Доэрти Мэгги

Равноправные. История искусства, женской дружбы и эмансипации в 1960-х

Мэгги Доэрти

Равноправные

История искусства, женской дружбы и эмансипации в 1960-х

Maggie Doherty

The Equivalents

A Story of Art, Female Friendship, and Liberation in the 1960s

На обложке: Women’s Strike for Peace. Bridgeman Images/FOTODOM

Предисловие

Летом 1962-го поэтесса Энн Секстон много плавала. За несколько месяцев до публикации второй книги, на пороге славы, она могла успокоиться только в воде. Когда было достаточно тепло для купания, Энн выходила из дома, раздевалась донага и соскальзывала в бассейн на заднем дворе. Она наслаждалась солнцем, гладкостью воды, тишиной утра. Со двора открывался вид на старую железную дорогу, а на периферии зрения, за старыми, покатыми холмами с площадками для гольфа, держа путь в бостонскую гавань через Ньютон-Лоуэр-Фолс, текла река Чарльз.

Джой и Линде — маленьким дочерям Секстон — не нравилось, что их мама купалась голышом. Но летом детей часто не было дома: они проводили время с няней или свекровью Секстон, которая нередко помогала за ними приглядывать. Чтобы работать, Энн нужно было время: хотя она серьезно занялась поэзией только пять с половиной лет назад, по собственной прихоти, ее первый сборник заслужил восторженные отзывы критиков. Собратья по перу уважали Секстон; некоторые из них верили в ее будущий успех. Секстон была прирожденным оратором: эта грациозная женщина с длинными стройными ногами и узкими бедрами неизменно имела успех у слушателей поэтических чтений. Но при этом Энн была лабильной и тревожной: она нуждалась в частом отдыхе от материнских обязанностей, в возможности расслабиться, чтобы избежать срывов. Так что в то лето по утрам Секстон спокойно плавала из одного конца восьмиметрового бассейна в другой.

За ритуальным поклонением солнцу обычно следовали занятия поэзией. Энн экспериментировала с новыми стихами, редактировала старые, писала письма. Одним из главных проектов того лета для нее стал разбор правок следующего авторского сборника стихов. Издание второй книги Секстон было запланировано Houghton Mifflin на октябрь; уважаемый поэт Роберт Лоуэлл, друг и в прошлом учитель Энн, уже дал согласие на то, чтобы она процитировала некоторые из его хвалебных отзывов. Будь у Секстон желание, она могла бы поехать на Гарвардскую площадь в Кембридже и заняться разбором правок в доме с остроконечным фасадом, где она и еще двадцать три женщины, у каждой из которых был свой небольшой офис, творили, учились и работали. Но Секстон предпочитала работать дома, особенно теперь, когда она могла, к радости мужа, заниматься не только за обеденным столом.

Домашний кабинет Энн построили прошлым летом. В письме другу она назвала это помещение деревянной башней, возведенной там, где прежде располагалось крыльцо. В «башне» было одно широкое окно, выходящее на задний двор. Сидя за столом, Секстон могла видеть сосны и голубые холмы, но, работая, она отворачивалась от окна: «Природа… становится мне врагом», — объяснила поэтесса. Иногда за работой Энн сидела в офисном кресле с прямой спинкой, но чаще, положив ноги на один из многочисленных книжных шкафов, располагалась на красном стуле с мягкой обивкойк Она могла часами сидеть в таком положении, черпая вдохновение из собранных на полках произведений великих писателей, со многими из которых — например, Кафкой, Рильке и Достоевским — познакомилась совсем недавно и многих из которых полюбила. Однажды Секстон призналась в одном из писем: «Я запасаюсь книгами. Они — люди, которые меня не покинут»2.

У работы из дома было еще одно преимущество. Секстон жила всего в нескольких минутах езды от своей лучшей подруги, поэтессы Максин Кумин. Высокая, стройная и темноволосая Кумин на первый взгляд могла показаться сестрой-близнецом Секстон, но затем наблюдатель замечал ее спортивное телосложение, глаза со слегка нависающими веками, угловатое лицо. Она тоже жила в пригороде, была матерью и издала сборник стихов. Кроме того, Кумин стала для Секстон главным источником эмоциональной и творческой поддержки.

В начале 1960-х жизни поэтесс были прочно переплетены: подруги каждый день говорили по телефону — иногда о своем писательском опыте, а иногда просто о жизни. Они по очереди присматривали за детьми и подносили коктейли мужьям. А когда Секстон установили бассейн, у подруг появилась отрадная привычка, которая позволила сочетать работу и игру. Кумин привозила детей поплавать, женщины садились на край бассейна с пишущими машинками на коленях и, болтая ногами в воде, вместе работали над детской книгой, с удовольствием ненадолго отвлекаясь от своих взрослых сочиненийЗ. И хотя обычно Секстон тяготили общественные мероприятия, зачастую она была рада компании Кумин, с которой чувствовала себя комфортно.

Но, как правило, по утрам Кумин занималась детьми у себя дома, и Секстон могла насладиться одиночеством. Тем летом в дообеденное время Энн была предоставлена сама себе, никто не требовал ее внимания — ни муж, ни дети, ни свекровь, ни даже подруга. Весь прекрасный, волшебный день принадлежал ей одной.

И в этих летних днях всё — бассейн, работа, одиночество, вторая книга, еще одно место, где Секстон могла писать, и даже дружба с Кумин — появилось в результате нового эксперимента в сфере высшего образования для женщин. Осенью 1960-го в престижном женском колледже Рэдклифф — школе, которая в то время являлась одной из «Семи сестер» Гарварда, — открылась не имеющая аналогов стипендиальная программа для членов чрезвычайно широкого, но при этом маргинализированного класса американцев: матерей. Микробиолог Мэри Полли Инграхам Бантинг, президент колледжа Рэдклифф, инициировавшая создание этой стипендии, говорила, что Рэдклиффский институт независимых исследований был основан для того, чтобы избавиться от существующего в середине XX века «климата заниженных ожиданий»! по отношению к американским женщинам. По мнению Бантинг, большинство блестящих студенток колледжей отказывались от мечты стать научными работниками или художниками лишь потому, что не представляли, как можно заниматься исследованиями или писать книгу, одновременно посвящая себя семье и хозяйству. Новая программа была призвана вернуть «интеллектуально сегрегированным женщинам» возможность заниматься любимым деломб.

Каждой женщине, принятой Институтом на должность «младшей научной сотрудницы», полагалась стипендия в размере до 3000 долларов (эквивалент 25 000 долларов в наши дни) на любые траты. Кроме того, каждая женщина получала доступ к библиотечным фондам Гарварда и отдельный кабинет — ту самую «свою комнату» — в небольшом желтом доме номер 78 на Маунт-Оберн-стрит, всего в нескольких кварталах от Гарвард-Ярд. Будучи матерью четырех детей, Бантинг полагала, что большинство женщин хочет найти способ сочетать профессиональные интересы и семейную жизнь: сама президент Рэдклиффа самые счастливые годы своей жизни провела, воспитывая детей на маленькой ферме в Коннектикуте, откуда дважды в неделю ездила на работу в лабораторию Йельского университета. Как ученый секретарь и реформатор системы образования, Бантинг признавала роль, которую институты играют в поддержке профессиональных амбиций женщин. Она понимала, что нельзя просто приказать женщинам, чтобы они усердно работали и продолжали учиться, не предоставляя им для этого инструменты и ресурсы.

Об основании Института объявили 19 ноября 1960 года. The New York Times разнесла новость по стране в статье «Новаторская стипендия Рэдклиффа для одаренных женщин». И телефон в офисе Бантинг стал разрываться от звонков. За десять дней на стол секретаря президента Института приземлилось более 160 писем с поздравлениями и вопросами 6. После того как процесс подачи документов был формализован, Институт получил почти 200 заявок от женщин со всей страны; остальным заинтересованным соискательницам отказали, поскольку они не обладали надлежащей квалификацией. В сентябре 1961-го Рэдклифф предложил первой группе из двадцати четырех выдающихся женщин, среди которых были Секстон и Кумин, доступ к ресурсам, которые были им необходимы для достижения поставленных целей: стипендию, рабочее пространство и, что особенно важно, членство в не имевшем аналогов за всю историю Америки профессиональном и творческом сообществе женщин.

Представьте себя среди «одаренных женщин», принятых в Институт на заре 1960-х. Быть может, вы закончили один из колледжей «Семи сестер» или нашли подработку в Нью-Йорке после получения диплома. Возможно, вы даже работали на антигитлеровскую коалицию, пока ваш муж служил за границей. Но вскоре после бомбежки Японии ваши перспективы трудоустройства растаяли. Солдаты вернулись домой, и им была нужна работа или места в магистратуре и аспирантуре, чтобы занять должность получше. В Советском Союзе конструировали ракеты, над миром нависла ядерная угроза, а вам сообщили, что больше всего пользы стране вы принесете, занимаясь устройством счастливого быта.

И теперь, по общему мнению, у вас жизнь как с картинки: обеспеченный муж, розовощекие детки и «Бьюик» у дома. Но что-то не так. Вас не занимают домашние дела; дети вызывают не восторженную улыбку, а вспышки раздражения. Вас беспокоит, что вы совсем не похожи на женщин со страниц глянцевых журналов: тех самых, что с упоением намывают кухню и пекут пироги (глядя на такую рекламу, домохозяйка и журналистка-фрилансер Бетти Фридан «думала, что с ней что-то не так, потому что не получала оргазма от натирания полов воском»)'. А все и вся только подтверждают, что, как вы и подозревали, проблема именно в вас. Вы сексуально озабочены, вы фригидны, вы чересчур образованны, вы невежественны. Вам нужно к психологу; вам нужно принимать побольше антидепрессантов. Вам стоит научиться лучше готовить (со всеми этими новомодными кухонными штучками!), а пока радуйтесь тому, что у вас есть, будьте за это благодарны. В 1950-х общественное давление на некоторых женщин было столь велико, что им приходилось уничтожать в себе любые несоответствия таким «нормам».

Но женщины вроде Секстон и Кумин не желали отказываться от того, чем жили и горели. Не хотела этого ни Тилли Олсен из Сан-Франциско, коммунистическая профсоюзная деятельница, планировавшая написать великий пролетарский роман, ни художница-портретистка Барбара Свон, выросшая в Ньютоне и учившаяся в одной из лучших художественных школ Бостона, ни Марианна Пинеда, родившаяся в Эванстоне (штат Иллинойс) и, перед тем как поселиться в Бруклине (штат Массачусетс), учившаяся во множестве американских и европейских мастерских. Каждая из этих пяти женщин выиграла конкурс на поступление в Институт в течение первого или второго года его существования. Финалистки собрались в Кембридже, где встретились с историками и психологами, композиторами и учеными, поэтами и художниками — и все они были женщинами.

Многие стипендиатки Института не были в подобном женском сообществе со времен учебы в Вассаре или колледже Сары Лоренс. Другие — включая Секстон, которая не имела высшего образования — испытывали подобное чувство сопричастности впервые. В Институте женщины могли не думать о домашних обязанностях и детях и просто быть мыслящими личностями среди других себе подобных — по крайней мере до ужина. Основательница Института часто называла его лабораторией. Он также был инкубатором, в котором женщины могли развиваться.

Результаты этого, как выразилась Бантинг, «хлопотного эксперимента» превзошли самые смелые ожидания. Институт действительно изменил жизни стипендиаток, одна из которых даже назвала его своим «спасением»8. Каждой из писательниц и художниц, о которых говорится в этой книге, Рэдклифф предоставил крайне важную возможность бывать наедине с собой, при этом оставаясь частью сообщества, — то есть создал идеальные условия для творческого роста.

Эти женщины впервые оказались среди единомышленниц. Они говорили обо всем, начиная от лучших издателей и заканчивая отвратительнейшими семейными ссорами. Они читали произведения друг друга и сотрудничали в разных проектах. И так многие женщины обнаружили, что проблемы, с которыми, как им казалось, сталкивались только они, — вечное отсутствие мужа, неубывающая куча работы по дому, снисходительность коллег-мужчин — на самом деле были распространенными и даже структурными. Другими словами, с женщинами все было в порядке, а вот с миром, похоже, оказалось что-то не так.

Институт стал местом развития феминистского искусства и мысли. Писательницы и художницы поддерживали друг в друге стремление выразить женский опыт во всей его сложности и многогранности. В лирической поэзии для стипендиаток не существовало табуированных тем; в своем творчестве они обращались ко всем аспектам женской природы. Научные сотрудницы обсуждали текущие вопросы феминистской полемики, Бантинг помогла Фридан с написанием «Загадки женственности», и книга была опубликована в течение второго академического года существования Института. Кроме того, резидентки Института выступали с первыми критическими замечаниями в адрес идеологии зарождающегося женского движения. Всегда ли материнство было формой угнетения? Все ли женщины, вне зависимости от расы или класса, страдают одинаково? Может ли женщина действительно иметь всё и сразу? Стипендиатки помогали друг другу в поиске возможных ответов на эти важные вопросы. Вместе эти женщины научились принимать самих себя всерьез; а после, уже за стенами Рэдклиффа, настояли на том, чтобы все в мире относились к ним так же. В 1969 году активистка феминистского движения Кэрол Ханиш придумала лозунг «Личное — это политическое», который стал ассоциироваться со второй волной феминизма9. Между тем сотрудницы Рэдклиффа открыли для себя эту истину еще в начале шестидесятых.

Эта книга повествует о небольшой группе писательниц и художниц, группе, которая стала связующим звеном между 1950-ми и 1960-ми — декадой изоляции женщин и декадой их освобождения. Опираясь на истории карьеры, дружбы и творчества, я расскажу, как и почему в 1960-х в Америке возродилось феминистское движение. Но помимо этого речь пойдет об особенностях, внутренней жизни и конфликтах моих героинь. О содержательных, своеобразных, построенных на любви и соперничестве отношениях, которые налаживаются между женщинами, — тех самых отношениях, что так часто остаются неизученными и даже незамеченными.

За два года в Институте, с осени 1961-го и до поздней весны 1963-го, Секстон и Кумин встретили многих «интеллектуально сегрегированных женщин», которые были в восторге от возможности немедленно приступить к занятиям. Они знакомились с историками, учились у психологов и внимали исследователям образования. Подруги тесно общались с тремя другими женщинами, которые получали стипендию Института первые два года: писательницей Тилли Олсен, художницей Барбарой Свон и скульптором Марианной Пинедой. Впятером эти женщины объединились в дружескую группу по интересам. Посмеиваясь над критериями отбора Института, согласно которым кандидаткам нужно было обладать докторской степенью или ее «эквивалентом» в творческих достижениях, они так и назвали свою группу: «Эквиваленты»10.

Члены этой группы разительно отличались друг от друга. Яркая и эмоционально нестабильная Секстон, БАСП (белая англосаксонская протестантка) из богатой семьи, не скрываясь писала о том, как переживает психическое заболевание и тяготы материнства, хотя и беспокоилась, что эти темы не позволят ей достичь успеха. Кумин сочиняла лаконичные, формалистские стихотворения о природе. Она была еврейкой из Филадельфии, везде ощущала себя лишней и мечтала уехать из пригорода Бостона куда-нибудь в Нью-Гэмпшир, но боялась оставить Секстон, ведь это могло привести к ужасным последствиям. Харизматичная и увлеченная активистка Олсен в 1930-х публиковала оригинальные репортажи и художественную прозу. Стипендию Рэдклиффа Олсен получила в пятьдесят лет и надеялась, что, будучи резиденткой Института, наконец напишет великий пролетарский роман, в котором расскажет о важности каждой человеческой жизни. Свон была художницей из пригорода Бостона, училась в Школе бостонского музея изящных искусств и получила трэвел-грант на занятия живописью в Европе. Художница создавала портреты и автопортреты, раскрывающие характер натурщиков. Пинеда начала карьеру скульптора еще подростком и зарабатывала на жизнь своим творчеством. Ее уникальные фигуративные скульптуры в натуральную величину запечатлевали беременность, роды и материнство.

Каждая из этих женщин поступила в Институт в ключевой момент своей творческой карьеры. До конца не верящая в успех своей первой книги Секстон хотела стать, как она сама выражалась, «долгосрочным» поэтом! 1. В Институте она написала свой лучший поэтический сборник и почувствовала уверенность в себе и своем предназначении. Кумин, которая тоже недавно вступила на творческий путь, вернулась в Институте к своим академическим интересам и стала экспериментировать с разными жанрами; вскоре после получения стипендии она написала первый из трех романов и стала известна не только как поэт, но и как писатель. Для Олсен, у которой было четверо детей, Институт стал спасением от обременительных рабочих и домашних обязанностей, местом, где она надеялась дописать свой масштабный роман. Именно в Рэдклиффе она создала нечто гораздо более важное: революционную теорию о том, как материальное угнетение повлияло на литературный канон. А Свон давно хотела поэкспериментировать с художественными материалами помимо карандаша и масляных красок, но до поступления в Институт у нее не было времени и ресурсов для занятий литографией. Пинеду же, по ее словам, увлекала «мифологическая» женственность, и в Институте художница создала серию статуй пифий.

Годы, проведенные в Рэдклиффе, стали переломным моментом в жизни каждой из художниц. Ни до, ни после неуравновешенная и продуктивная Секстон не имела возможности работать так же плодотворно и умиротворенно. Энн даже показалось, что, может быть, она больше не нуждается в лечении. Однако когда Секстон покинула Институт, у нее случилось обострение, она могла писать только урывками и была вынуждена вновь обратиться за помощью к врачу. А Кумин именно в Институте задумалась о том, как привнести в свою жизнь больше умиротворения. Во время стажировки она начала искать, куда бы сбежать из бостонского пригорода с его пагубными для творчества социальными обязательствами. Максин купила ферму в Нью-Гэмпшире, и это кардинально изменило ее жизнь и карьеру. Олсен сдержала обещание, данное несколько десятков лет назад: исследования и писательский труд, которым она посвятила время в Рэдклиффе, принесли ей литературную известность. За годы в Институте из наемной работницы она превратилась в знаменитую писательницу. Свон и Пинеде, двум компанейским женщинам, привыкшим работать в одиночестве, Институт дал возможность реализоваться в творческом союзе и вернул их в художественное сообщество. Свон, которая в дальнейшем называла годы в Рэдклиффе «настоящим поворотным пунктом»_13 своего творческого пути, начала сотрудничать с поэтами (позже она иллюстрировала книги своих друзей и оформляла для них обложки), а Пинеда, вдохновившись женщинами, с которыми познакомилась в Институте, приступила к созданию важной серии скульптур, одна из которых впоследствии займет место во дворе Рэдклиффа. Институт предоставил Эквивалентам убежище, а затем, на горе и на радость, вытолкнул обратно в мир.

Отношения Секстон и Кумин прошли проверку временем как самые крепкие и стабильные. Их история и легла в основу моей книги. Этот тесный творческий и дружеский союз возник еще до институтских времен — женщины договорились подать документы на стипендию одновременно, но скрывали знакомство друг с другом от администрации Рэдклиффа — и не прекратился после того, как Секстон и Кумин перестали быть резидентками Института. Их дружбу не сломили карьерные взлеты и падения, переезды, эмоциональные кризисы и развод. Конечно, эти отношения не всегда были радужными: иногда Кумин уставала от требовательности Секстон, а Энн, особенно в последние годы жизни, не могла предоставить своей надежной подруге столь желанной свободы. Именно из-за таких неоднозначностей и сложностей больше всего времени я трачу на изучение связи между этими двумя женщинами, опираясь на информацию, почерпнутую из их интервью, писем и хвалебных эссе, посвященных творчеству друг друга. Кумин и Секстон оставили нам богатый архив своей дружбы, взаимной любви и слов, выражающих эти чувства.

«Эквиваленты» — первая книга, рассказывающая историю появления Рэдклиффского института независимых исследований_14. Это одно из важнейших событий в истории американского феминизма, которое, тем не менее, часто упускают из виду. Принято считать, и не без основания, что вторая волна феминизма началась в 1963-м после публикации «Загадки женственности» Бетти Фридан. Оживленная полемика Фридан, в которой писательница называет пригородный дом, этот символ американского успеха, «уютным концентрационным лагерем», отозвалась в сердцах многих женщин, которые писали автору «Загадки» письма, полные восхищения и благодарности; согласно данным историка Стефани Кунц, «было продано около шестидесяти тысяч экземпляров книги в твердом переплете, что впечатляет и по нашим меркам, и около полутора миллионов экземпляров в мягкой обложке» 15. Через три года после публикации книги Фридан с группой единомышленниц организовала Национальную организацию женщин (NOW), и они стали агитировать за гражданские права женщин и отстаивать их. Так началось крушение барьеров: была легализована контрацепция, вводились реформы в отношении абортов, а женщины стали подавать в суд за дискриминацию по половому признаку. К тому времени, как в конце 1960-х появились радикальные феминистские группы, «освобождение женщин» уже шло полным ходом.

Однако в этой истории нет ни слова о том, как на рубеже 1950-1960-х — в годы, которые могут показаться мертвой зоной освободительной политики — женщинами-преобразовательницами, педагогами и художницами, порой неосознанно, были заложены основы феминистского протеста_16. За редким исключением, женщины Рэдклиффского института не считали себя революционерками. А некоторые — даже феминистками. Они не были бунтарками. Они пока не творили историю. Но их искреннее стремление к самовыражению позволило тем, кто пришел после них, вершить более масштабные, более смелые перемены. Поэзия Секстон, которую часто называли исповедальной, позже вдохновила разгневанных молодых женщин выйти на улицы. Лекции Олсен о проблемах материнства в рядах трудящихся ошеломили публику; ее занятия по литературе о бедности радикализировали факультеты английского языка в колледжах. Фридан, которая сначала пригласила Бантинг совместно работать над «Загадкой женственности», а потом столкнулась с трудностями в написании книги после ее ухода, вероятно была рада успехам бывшего соавтора.

История Института также связана с богатой историей феминистской мысли о творчестве и интеллектуальном труде. В 1929 году Вирджиния Вулф опубликовала эссе «Своя комната», написанное на основе двух лекций, прочитанных ею в октябре 1928-го в женских колледжах Кембриджского университета. Название книги — часть утверждения, которое Вулф приводит в начале эссе: «У каждой женщины, если она собирается писать, должны быть средства и своя комната». Остаток эссе Вулф посвящает описанию обескураживающего дня, который некая женщина проводит в «Оксбридже» (гибриде Оксфорда и Кембриджа): она пытается подготовиться к предстоящей лекции, но ей все время мешают. Женщину прогоняют с газона, не пускают в библиотеку, и ей приходится есть черт-те что на ужин, потому что в комнате подруги ей ужинать не позволяют. В эссе подчеркивается важность материальных ресурсов для писателей и интеллектуалов: Вулф пишет о «той атмосфере цивилизованности, радушия, достоинства, которая приходит только с комфортом, роскошью, привычкой к уединению», — и, возможно, именно благодаря этой идее эссе так широко известно. Кроме того, Вулф мечтает о женском содружестве и о поддержке, которую могли бы оказывать друг другу женщины разных поколений. Сидя рядом с подругой, рассказчица представляет себе альтернативную историю, в которой мать этой подруги зарабатывала бы деньги вместо того, чтобы рожать тринадцать детей:

Если бы только наши матери научились в свое время великому искусству делать деньги и завещали их потом своим дочерям на звания и стипендии, как это делали для своих сыновей отцы… будущее представлялось бы нам надежным и безоблачным благодаря какой-нибудь высокооплачиваемой профессии. Мы бы исследовали, писали, бродили бы по древним уголкам земли, сидели бы у подножия Парфенона или шли бы к десяти на службу, а в половине пятого спокойно возвращались бы домой, чтобы немного посочинять стихи 17.

Вулф мечтала, чтобы женщины жили как мужчины-писатели и мужчины-ученые, которые поддерживают интеллектуальный рост друг друга. Институт воплотил эту мечту в реальность.

Я узнала об Эквивалентах, когда мне еще не было и тридцати. Тогда я почти получила докторскую степень по английскому и размышляла о будущем. Карьера мужчины, с которым я встречалась, была в большем приоритете, чем моя собственная. Как ребенок girl power 1990-х, я была уверена, что могу реализоваться интеллектуально и посвятить себя карьере, имея при этом счастливую семью. Я могу это сделать, и я это сделаю! И все же я не могла избавиться от ощущения, что мне придется выбирать между профессиональными устремлениями и материнством. Моя мать, несмотря на поддержку супруга, с трудом совмещала карьеру и семью. Мысли о воспитании потомства наполняли меня ужасом.

Одиноко сидя в библиотеке Рэдклиффа, там же, где когда-то бродили Эквиваленты, я заглядывала в папки и просматривала документы прежних лет. Так я узнала о женщинах, которые не могли найти для своих детей приемлемое дошкольное учреждение. О женщинах, которые боялись социального осуждения за то, что оставляют детей одних, а сами эгоистично уходят на работу и учебу. О ревнивых мужьях, снисходительных учителях-мужчинах и ненаписанных книгах, положенных на алтарь семейного счастья. И я все приняла к сведению.

Позже я наткнулась на старые кассеты с записями семинаров, которые были сделаны в первые годы существования Института. Прошло пятьдесят пять лет, а я слышала звон бокалов и шелест оправляемых юбок. Я чувствовала себя так, словно открыла потерянный, но странно знакомый мир. Я слушала, как Кумин очаровывает зрителей историями о вечно недовольной дочери-подростке, которая мстит, насмехаясь над книгами матери. Я слушала, как Секстон читает свои стихи звонким, громким голосом, ничем не выдающим ее повышенной социальной тревожности. Я слушала Свон, которая с легким бостонским акцентом шутила об «изнурительном труде» литографов. Я слушала серьезные рассуждения Пинеды о важной роли скульптуры в истории. А еще я слушала, как Олсен описывает проблемы баланса между материнством, работой на полной ставке и писательской деятельностью. Она рассказывала, как мало времени проводила наедине с собой, как была вынуждена писать в общественном транспорте и поздней ночью. В тот момент я почувствовала: быть в библиотеке одной — невероятное везение, а еще большее везение заключается в том, что мой парень живет в другом городе.

Прошли годы. Я рассталась с бойфрендом, я получила степень. Я побывала в других библиотеках: в Остине (штат Техас), Нью-Хейвене (штат Коннектикут), Пало-Альто (штат Калифорния), Вашингтоне. Я продолжала читать: дневники, письма, рукописи, кулинарные книги и счета. Я узнавала о сложностях, связанных с поиском достойного детского дошкольного учреждения, о материнском чувстве вины, неоплаченных долгах и нереализованных мечтах. А еще я читала о том, как эти пять женщин дарили друг другу помощь, поддержку и понимание. Среди писем встречались и такие, в которых дошедшая до предела отчаяния женщина отвечала подруге словами, полными ревности или ярости. Я сама испытала и надежду, и ярость. Гендерная революция, начавшаяся десятилетия назад, пока еще не завершилась. Так много изменилось с тех пор, как Эквиваленты прошли через Рэдклифф-Ярд: официально принят Раздел IX Поправок об образовании 18, женщины-руководители встречаются в списке Fortune 500, а на страницах национальных журналов хвалят книги женщин-писательниц. Но исследование за исследованием сообщают, что в гетеросексуальных парах женщины все еще выполняют большую часть работы по дому. По данным на 2018 год, на каждый заработанный мужчиной доллар женщина получает чуть более восьмидесяти центов 19. До сих пор не существует доступных всем государственных детских дошкольных учреждений.

Мы все еще ищем решения, все еще боремся за них. И, как весной 2016-го сказала мне одна из первых стипендиаток Рэдклиффа, женщины все еще нуждаются в институциональной поддержке. Им нужны места, где они смогут найти единомышленниц и вдохновение, и материальная помощь, чтобы воплотить свои мечты. Эта история о том, чего более пятидесяти лет назад добились пять женщин. В каком-то смысле эта история о том, как они изменили мир. А еще она о том, сколько всего еще предстоит сделать.

Часть I. 1957-1961

ГЛАВА 1. Белые штакетные заборчики

Поздний вечер 1957 года. Зимнее солнце уже садится. По Коммонвелс-авеню, главной улице бостонского района Бэк-Бэй, сжимая дрожащими пальцами картонную папку, идет двадцатидевятилетняя Энн Секстон. Мимо викторианских домов из коричневого камня, мимо статуй местных светил, мимо высоких, величественных деревьев. И вот она на месте — у большого каменного здания на северной стороне бульвара.

Энн проходит под внушительным серым фасадом здания, идет через скрытый за ним роскошный бальный зал. Секстон впервые за долгое время выехала из дома в Ньютоне; чтобы решиться на это, ей понадобилось сопровождение отзывчивой соседки по имени Сэнди Робарт. Энн всегда была нервной женщиной, но в эти дни она — встревоженная, напуганная, истерзанная неуверенностью — просто не находила себе места. Любые общественные пространства вызывали у Секстон сильный дискомфорт, и она днями не выходила из дома. Совсем недавно Энн предприняла попытку самоубийства, а всего через несколько месяцев попытка повторится.

Энн шла по вестибюлю, размышляя о том, что же она здесь делает. Ее не смущал богатый антураж. Она никогда не нуждалась. Секстон пугало нечто скрытое в недрах здания: небольшой поэтический кружок Бостонского центра образования для взрослых. Энн всерьез занялась сочинением стихов всего несколько месяцев назад, она не получила высшего образования, и к тому же у нее был негативный опыт обучения в классах, так что, записавшись на этот курс, она совершила совершенно нехарактерный для себя поступок. До того зимнего вечера стихи Энн читали только двое: доктор Мартин Орн, ее психоаналитик, и ее мать, Мэри Грей Харви. Идея показать свои стихи другим людям — другим поэтам — приводила Секстон в ужас. И все же она здесь. Помада под цвет туфель, цветы, вплетенные в темные волосы… Сейчас, впервые за десять лет, она войдет в аудиторию20.

Энн заходит. Многие оборачиваются. Занятия идут уже несколько недель, и новички здесь редкость. Во главе длинного дубового стола сидит преподаватель семинара Джон Холмс. Поредевшие волосы, вытянутое унылое лицо — мрачная Новая Англия во плоти. Холмс был ярким представителем бостонской поэтической сцены: он преподавал в мастерских, рецензировал книги и занимал должность профессора в Университете Тафтса. Многие из его учеников публиковали стихи, в том числе и тридцатиоднолетняя мать троих детей, которая также присутствовала в классе в тот вечер. Ее звали Максин Кумин.

Секстон и Кумин смотрели друг на друга и видели много общего. Обе женщины были стройными, темноволосыми и привлекательными. Правда, в отличие от Секстон, Кумин родилась не в Новой Англии, хотя ко времени знакомства с Энн Бостон уже стал для нее домом. Кумин была ассимилированной еврейкой из Филадельфии, чей отец-ростовщик заработал достаточно денег, чтобы отправить дочь сначала в приходскую школу, а затем и в Рэдклифф. Для Кумин образование было способом состояться как личность — вопреки ожиданиям матери. Секстон, напротив, родилась в богатой новоанглийской семье. Родители предоставляли ей финансовую поддержку, а муж — эмоциональную. Секстон страдала от перепадов настроения, тревожности, депрессии и суицидальных наклонностей. Кумин помогала подруге справляться с эмоциональными порывами и неуравновешенностью. Она сразу же с опаской отнеслась к этой нервной и эффектной незнакомке, которая одновременно завораживала и отталкивала. Обеим женщинам предстояло совершить нечто, что казалось им сомнительным и даже предосудительным: реализоваться как поэтессам. Каждая из них должна была набраться храбрости, чтобы попытаться сделать это самостоятельно. К чему же привела их встреча в столь пугающем месте?

Однажды Секстон описала свою жизнь до 1957 года такими словами: Я изо всех сил пыталась вести нормальную жизнь, ведь для этого меня воспитали, и именно этого хотел от меня муж. Но белый штакетный заборчик не спасает от натиска кошмаров. Мне было около двадцати восьми, когда оболочка благопристойности разлетелась: у меня случился психотический срыв и я попыталась покончить с собой21.

Большую часть жизни Секстон считала себя глупой. Ведь многие ей на это указывали. Энн родилась в 1928 году в богатой семье в Ньютоне — уютном пригороде Бостона. Она была младшей из трех дочерей: худощавым и непоседливым ребенком в доме, где ценили изящество и благообразие. Девочка не могла усидеть на месте и часто отказывалась от еды. Она теребила и закручивала пряди волос, так что вечно ходила растрепанная. Как-то раз, будучи подростком, Секстон появилась за обеденным столом с лицом, усеянным прыщами; это вызвало отвращение у ее отца, и он отказался есть в ее присутствии. В отличие от сестер, которые посещали элитарные частные школы, Энн ходила в государственную (но сначала ее выгнали из вальдорфской за плохое поведение во время сончаса). К тому времени, как девушка поступила в среднюю школу-интернат Роджерс Холл, учителя, которые считали Секстон недалекой, «ужасной истеричкой» и «легковозбудимой», уже трижды оставляли ее на второй год22.

Ну что ж, положим, Энн была глупой, зато ее мать — умной. Мэри Грей Харви, родом из богатой семьи в штате Мэн, была хрупкой, привлекательной женщиной, настоящей леди. Заботливый отец, редактор и издатель газеты, воспитывал ее как принцессу, и она успешно справлялась с ролью «самой способной» в семье. Ее муж, Ральф Харви, бизнесмен, который любил заложить за воротник, высоко ценил Мэри Грей и постоянно говорил дочерям: «О, ваша мать умна, она исключительная женщина». «Она была „писательницей", была образованной, была исключительной», — сказала Секстон в одном из интервью начала 1960-х годов. «По-моему, иногда она как будто затмевала, ломала нас». На самом деле Мэри Грей не писала прозы или стихов, а только вела деловую переписку мужа, но Ральф Харви каждое письмо нарекал шедевром. Мэри Грей производила впечатление образованной дамы: она посещала колледж Уэллсли и читала по книге в день. И хотя диплома Мэри не получила, она не раз говорила, что среди студенток у нее был самый высокий IQ. Ей доставляло удовольствие просто быть умной, не предпринимая осознанных усилий для самообразования. Мэри Грэй полагала, что знания можно просто перехватить между делом, как канапе на фуршете.

Энн безуспешно пыталась впечатлить мать23. Подростком Секстон дала ей прочитать свое стихотворение, которое приняли к публикации в школьном ежегоднике. Мэри Грэй прочла стихотворение дочери, немного поразмыслила, а затем начала расследование. Совершенно очевидно, что это не оригинальное произведение Энн; совершенно очевидно, что она его откуда-то переписала. Мэри Грей переслала это стихотворение и другие работы дочери другу семьи, нью-йоркскому профессору, и попросила его найти источник «заимствования». В ответ профессор сообщил, что это подлинник, а у девочки есть потенциал.

Раздавленная недоверием матери Энн больше никогда не показывала ей своих стихов. А вскоре вообще перестала писать.

Путь к творчеству был отрезан, и Энн попыталась последовать примеру матери, ведущей размеренную семейную жизнь леди. И Секстон это удалось, но только при существенной поддержке самой Мэри Грей. В девятнадцать Энн встречалась с обеспеченным юношей из пригорода Бостона, Альфредом Мюллером Секстоном II, которого в кругу друзей и родни называли Кайо. Девушка опасалась, что забеременела. По совету Мэри Грей пара поехала на юг, в Северную Каролину, где законный возраст вступления в брак составлял восемнадцать лет как для мужчин, так и для женщин (в Массачусетсе цифры были иными: восемнадцать лет для женщин и двадцать один — для мужчин). Энн и Альфред поженились, и так Энн Харви стала Энн Секстон. Оказалось, что она не беременна — менструация возобновилась на обратном пути, — но брак было решено не расторгать. Секстоны жили то у родителей Кайо, то у родителей Энн, и наконец нашли квартиру в Кочайчуате, городе всего в десяти минутах езды от новой резиденции семьи Харви в Уэстоне (они переехали туда в 1941 году; в их свежепостроенном доме было семь ванных комнат и пять гаражей)24. Пока Кайо воевал в Корее, Мэри Грэй не позволяла дочери ни с кем флиртовать и настраивала ее на серьезное отношение к браку. Когда Секстон все-таки забеременела — она летала в Сан-Франциско, чтобы повидаться с мужем во время побывки, — Мэри Грей ухаживала за дочерью, покупала одежду для беременных, возила отдыхать во Флориду и позволила ей воссоединиться с семьей в Уэстоне. С финансовой помощью Мэри Грэй Секстоны купили дом в уютном пригороде Ньютона. Им хотелось чего-то вроде самостоятельной взрослой жизни, хотя Кайо бросил Колгейтский университет, где занимался медициной, и стал работать на тестя в шерстяном бизнесе.

Пока Мэри Грэй была жива, Секстон беспрестанно мечтала о похвале матери и страшилась ее критики. Резкое слово Мэри Грэй ранило сильнее, чем любое оскорбление, которыми Ральф награждал юную Энн, когда был пьян. Секстон думала, что если бы она смогла растить детей и вести хозяйство так, как это делала ее мать, то наконец получила бы одобрение от этой холодной, отстраненной женщины, которая, казалось, всегда знала, как и что лучше: вот лучшее платье, лучший напиток, лучшая книга — лучшие вещи, чтобы показать, какой ты просвещенный человек. Позже Секстон сказала: «Я должна была быть или совершенно отвратительной, или такой же хорошей, как моя мать»25.

К августу 1955 года с помощью Мэри Грэй Секстон обустроила свою жизнь завиднейшим образом: высокая, красивая и обеспеченная, она владела домом в пригороде и была матерью двух дочерей — двухлетней Линды и новорожденной Джой.

Но материнство тяготило Энн. Она ловила себя на том, что агрессивно реагирует на запросы своих детей. Однажды Секстон сорвалась и бросила старшую дочь через комнату. В конце концов у Энн диагностировали послеродовую депрессию. «Мое сердце бьется, и это все, что я слышу, — чувства к детям не затмевают моего желания быть свободной от их притязаний на мои эмоции»26, — писала Секстон своему психотерапевту. Шли месяцы, приближался первый день рождения Джой, а симптомы болезни Энн не проходили, а только усугублялись. Боясь навредить детям, Секстон задумалась о том, чтобы свести счеты с жизнью, приняв снотворное. Как-то раз темной ночью она не могла сомкнуть глаз, борясь с деструктивными порывами, а затем, по рекомендации психотерапевта, легла в Вествуд Лодж — то самое заведение, в которое отправлялся отец, когда ему нужно было пройти курс лечения от алкоголизма. Мэри Грэй ухаживала за Линдой, а мать Кайо, Билли, забрала к себе Джой. Через несколько недель Энн выписали из Вествуд Лодж, но ее психическое здоровье продолжало ухудшаться. В ноябре 1956 года, за день до своего двадцать восьмого дня рождения, Секстон намеренно приняла чрезмерную дозу барбитуратов. Новый психотерапевт Энн, доктор Мартин Орне, отправил девушку в Гленсайд — мрачное заведение на безопасном расстоянии от семьи. Позже доктор Орне говорил, что «семья Энн не слишком сопереживала ее проблемам»27. Орне диагностировал у Секстон «истерию» во фрейдистском понимании.

Через несколько недель Энн вышла из Гленсайда. Зима выдалась тяжелая. Линду вернули домой к матери, а Джой оставили с Билли. Секстон одолевали одиночество и апатия. «Я хожу из комнаты в комнату, пытаясь придумать, чем бы заняться28, — писала она доктору Орне. — Во мне есть какая-та ужасная энергия — и кажется, что ничего не помогает». Все знания о домашнем хозяйстве вылетели у нее из головы; она обнаружила, что не в состоянии даже картофелину запечь. Энн зависела от Кайо, как ребенок от родителя, и тяжело переносила его отсутствие. Обычно муж был с ней довольно терпелив, но иногда впадал в ярость. Он мог проявить и физическое насилие (все чаще в последние годы их брака). Секстон любила дочерей, но болезненно относилась к тому, как они ограничивали ее жизнь. «Кто бы захотел жить, чувствуя такое?»29 — писала Энн доктору Орне в феврале 1957 года. Этот вопрос все время пульсировал в ее сознании.

Секстон отчаянно искала причину жить дальше. И нашла ее там, где никак не ожидала: в лирической поэзии.

По рекомендации доктора Орне Секстон начала смотреть познавательные телепрограммы; психоаналитик полагал, что это простимулирует ум Энн и отвлечет ее от эмоциональных переживаний. Как-то под конец 1956 года, в четверг вечером, всего через месяц после попытки самоубийства, Секстон включила местный телевизионный канал WGBH и посмотрела программу под названием Sense of Poetry. На экране появился профессор английского языка Гарвардского университета; лысина, очки — он казался воплощением академичности. Его звали А. А. Ричардс, и он был одним из самых влиятельных исследователей английской литературы по обе стороны Атлантики. Преподавая в Кембридже в 1920-х годах, он развил практику вдумчивого чтения поэзии, без опоры на исторический и биографический контекст. Ричардс назвал этот подход «практической критикой»; к тому времени, как в 1940-х и 1950-х подход переняли в американских университетах, он получил название «Новая критика». В середине века это направление полюбилось университетским факультетам английского языка, потому что представляло изучение литературы более научным и профессиональным. Кроме того, это был доступный метод, идеально подходящий для обучения студентов и зрителей телевидения.

По правде говоря, программу Sense of Poetry30 нельзя было назвать развлекательной. Ричардс не отличался темпераментностью, хотя за свою карьеру он был ведущим нескольких образовательных программ (несмотря на то, что открыто выражал неприязнь к СМИ). Он читал вслух известные стихи, такие как «Ода на греческой вазе» Китса, скандируя так, чтобы зрители могли уловить метрику и ритм произведения. Иногда вниз по экрану прокручивали стихотворение, порой показывали какую-нибудь полезную диаграмму, но обычно камера была зафиксирована на этом суровом человеке, который, казалось, лучше подходил для радио, чем для телевидения.

Вроде бы такая скучная и чисто образовательная программа — но Секстон была от нее в восторге. Она смотрела, как Ричардс описывал структуру сонета — четырнадцать строк, три четверостишия и двустишие, АВ АВ CDCD EFEF GG, — и делала аккуратные заметки. «А ведь и я так могу»31, — подумала Энн. И вот программа закончилась, за окном темнеет ночь, а Секстон пишет свой собственный сонет. Как ищущая одобрения старшеклассница, она показывает его Мэри Грэй. На этот раз мать Секстон поверила в оригинальность произведения дочери; она даже предложила образ, который бы лучше передал его основную мысль. Энн была благодарна: она наконец заслужила одобрение матери и нашла новый способ справиться с тревогой. Секстон решила придать своему внутреннему хаосу стихотворную форму.

И вдруг стихи Секстон хлынули быстрее слез. С января по декабрь 1957 года Энн написала более шестидесяти стихотворений — впечатляющий результат. В большинстве из них идеи и нравоучения выстраивались ритмичными рядами, словно в стихотворениях из The Saturday Evening Post — журнала, популярного среди представителей среднего класса. Во многих находились отсылки к психотерапии и фрейдизму, а некоторые были адресованы самому доктору Орне: «Час приема», «Психосоматика желудка» и «Размытое уточнение»32. Энн тщательно перепечатала свои стихи и подарила доктору Орне, получив взамен столь желанную поддержку. Не обученная стихотворному ремеслу, не обремененная традиционным литературным образованием, Секстон действовала инстинктивно, училась «подсознательно»33 — этим словом она особенно часто описывала свой метод. Энн ставила себе небольшие задачи — написать силлабический стих, а теперь двойной акростих — просто чтобы посмотреть, получится ли. Когда она предприняла вторую попытку самоубийства в конце мая 1957 года, доктор Орне обратил внимание Секстон на то, что поэзия может стать смыслом ее жизни. «Ты не можешь убить себя, — сказал он. — Тебе есть чем поделиться с миром»34.

Энн не определяла своей поэтической программы; много лет она называла собственные поэтические приемы «трюкачеством»35. Она была неопубликованным любителем. Секстон отправила несколько стихотворений за подписью «Миссис Э. М. Секстон» в газеты, но ответа не получила. Энн раздумывала над тем, чтобы пойти на какие-нибудь курсы и научиться тому, чему никогда не училась. Доктор Орне порекомендовал ей поступить в Бостонский университет или в Ньютонский колледж. Возвращение к учебе для девушки, которую до этого уже оставляли на второй год, отчисляли и не слишком уважали ни в школе, ни в семье, было настоящей авантюрой. Учитывая, что психическое здоровье Секстон все еще находилось под угрозой, ей нужно было соотнести потенциальные риски этого мероприятия с его возможными выгодами. Энн придется выйти из дома и общаться с незнакомыми людьми; это ужасно. Но, возможно, кто-то из этих незнакомцев поймет ее лучше, чем когда-либо понимали родные. Может быть, если перебороть страх, ей удастся найти тех, кого она назовет «своими»36. Как только Секстон вошла в класс Холмса, Кумин, по ее воспоминаниям, сразу же залюбовалась незнакомкой и «оцепенела»37. Максин поразила внешность новенькой: Энн была «высокой, голубоглазой, необыкновенно стройной»38, женщиной, которая источала «обескураживающую изысканность, особенно по контрасту с царящей в классе школьной атмосферой в духе пальцы-в-мелу-колготки-со-стрелкой». Стиль Кумин был проще, она держалась, по ее же словам, «гораздо более закрытой, сдержанной»39. Она собирала волосы в пучок и иногда носила очки. Даже в свои тридцать лет Кумин легко могла вжиться в роль ученицы. Она чувствовала себя «замухрышкой»40, в то время как Секстон выглядела «действительно эффектно».

Но, несмотря на внешность, у этих женщин оказалось больше общего, чем они могли предполагать. Обе были многодетными матерями: у Секстон было двое детей, у Кумин — трое, и обе жили в Ньютоне. Хотя Секстон помогала свекровь, поэтессу тяготили домашние дела. «Все кажется бессмысленным!! — писала Энн доктору Орне в феврале 1957 года, примерно в то же время, когда начались занятия. — Я чувствую себя тигром в клетке». Кумин ощущала то же самое. «Я роптала, прикованная к домашнему очагу42, — напишет она позже. — У меня был счастливый брак, и наши дочурки приносили нам много радости. Но я явственно ощущала свою неудовлетворенность». Как и Секстон, Кумин записалась в мастерскую, испытывая «невероятный ужас и трепет»43.

Родители Кумин растили не поэтессу или интеллектуалку, а леди. Максин Винокур родилась в Филадельфии в 1925 году. Девушка предпочитала, чтобы ее называли Макс, и шла наперекор попыткам матери привить ей женственность. Мать Максин, Долл Винокур, была элегантной, утонченной женщиной, которая стремилась выглядеть полностью ассимилированной в американском обществе (она запрещала своим детям жестикулировать, так что многие годы Кумин полагала, что во время разговора жестикулируют только евреи). «В самых первых воспоминаниях мать предстает перед моим внутренним взором в вечернем платье, в облачке французских духов, готовая выпорхнуть на важное общественное мероприятие»44, — рассказывала Кумин. Долл родилась в Виргинии и была из тех женщин, которых неизменно одаривали заботой и лаской от рождения.

Отец Макс, Пит Винокур, владел самым большим ломбардом в Филадельфии. Долл, заботясь об общественном положении и престиже семьи, велела детям в школе говорить об отце просто как о «брокере». Она также пыталась превратить свою единственную дочь в идеальную леди, но неизменно встречала отпор молодой Макс. Из пухленькой девочки Максин превратилась в спортивного подростка и предпочитала свободу летнего лагеря и плавание наперегонки шитью и общению со своими культурными сверстниками.

Она отклонила приглашение присоединиться к школьному сообществу для девочек (что-то вроде студенческого женского объединения, но для девочек-старшеклассниц), чем привела в ужас мать, которая ратовала за перевод Макс в эту школу из государственной как раз для того, чтобы девушка имела доступ к перспективным социальным связям и более качественному образованию. «В отрочестве я была одинокой и замкнутой, — писала Кумин впоследствии. — По субботам я была вынуждена посещать уроки танцев вместе с теми же популярными девушками, которые проявляли абсолютное равнодушие к урокам французского и истории, так что я пряталась в дамской комнате до тех пор, пока этим мучениям не пришел конец»45. Учеба помогала Макс справиться с тревогой: «Я с головой погрузилась в учебу; меня утешало только то, что я — круглая отличница».

Благодаря упорной работе Кумин зачислили в один из престижных колледжей ассоциации «Семь сестер» — женского эквивалента Лиги плюща, в которой в то время обучались только мужчины. Осенью 1942 года Макс поступила в Рэдклифф, где и состоялось ее неудачное знакомство с поэзией. На волне свойственной первокурсникам самоуверенности она не пошла на базовый курс английского, а сразу записалась на продвинутый курс писательского мастерства, который вел Уоллес Стегнер: именно его Синклер Льюис назвал «одним из главных романистов Америки»46. В то время Стегнер писал свою пятую книгу — полуавтобиографический роман «Большая леденцовая гора». У него были четкие представления о том, что такое хорошая художественная литература. Стегнер считал, что писатель должен бережно раскрыть правду о некоем опыте, а затем добавить в повествование что-то глубокое или неожиданное. «Некий элемент неожиданности необходим, — объяснял Стегнер, — или, по крайней мере, некий элемент — как ее там — глубины»47. Но эта глубина ускользала от молодой Макс. И пока ее сокурсники писали довольно-таки «хорошие, добротные рассказы», которые нравились Стегнеру, Макс делала неудачные попытки обратиться и к прозе, и к поэзии. «Я как будто в болоте барахталась, — вспоминала Кумин позже. — Он [Стегнер] прямым текстом заявил, что я абсолютная бездарность. И что я совершаю огромную ошибку, полагая, будто смогу стать писательницей. Мне не стоит даже пытаться быть поэтом, потому что это совсем не мое»48. Отчаявшись, Макс решила отказаться от курса писательского мастерства и сосредоточиться на истории литературы; в конце концов она получила приз за лучшую дипломную работу. Следующие восемь лет Кумин не возвращалась к занятиям поэзией.

Итак, Макс пошла по проторенному ее поколением пути белой женщины среднего класса с Восточного побережья: брак, дети, дом под щипцовой крышей. Девушка окончила Рэдклифф с отличием и уже через двенадцать дней вышла замуж за Виктора Кумина, еврейского инженера, с которым познакомилась на свидании вслепую в Бостоне. Во время Второй мировой Вик занимался секретным проектом в Лос-Аламосе — в какой-то момент Макс поняла, что он работает над атомной бомбой, — и молодые люди писали друг другу в период разлуки, закрепив отношения еще до того, как родители Кумин смогли встретиться с будущим зятем в Филадельфии. Вик получал разные предложения о работе, так что пара сначала перебралась в Вудс-Хоул, затем в центр Бостона и, наконец, в Уотертаун.

Но Кумин не ощущала удовлетворения. Она по-прежнему стремилась к интеллектуальному развитию. Именно в школе Макс стала кем-то помимо «дочери брокера». Кумин вспоминала, как школьные учителя латыни вдохновляли ее, как они изменили ее жизнь. Она всегда находила утешение в учебе.

Так что после войны, заручившись поддержкой мужа, Кумин использовала свои сбережения, чтобы вернуться в Рэдклифф и получить магистерскую степень по сравнительному литературоведению. Пара жила довольно скромно, и летом Кумин подрабатывала, но это того стоило: в 1948 году она получила магистерскую степень. Вскоре Макс родила первого ребенка. Девочку назвали Джейн. Вторая дочь, Джудит, родилась в 1950-м. Однако Кумин не нравилось быть домохозяйкой. И пока другие женщины с радостью организовывали игры в бридж и руководили отрядами герлскаутов, Макс ходила на образовательные курсы для взрослых и брала подработку как научный сотрудник. Кумин продолжала работать на фрилансе, даже когда Вик взлетел по карьерной лестнице; его доход позволил семье переехать в Ньютон, невдалеке от Уотертауна, и купить дом по адресу Брэдфорд-роуд, 40.

В 1953 году, сидя в своем ньютонском доме, беременная третьим ребенком Кумин приняла судьбоносное решение. Она подписалась на Бостонский журнал The Writer и купила самоучитель Ричарда Армора «Как писать юмористические стихи». И хотя Макс дала себе обещание никогда больше не заниматься поэзией, она подумала, что, возможно, сумеет писать несерьезные стихотворения. Кумин развлекалась сочинением четверостиший вроде тех, что печатали на страницах Cosmopolitan и The Saturday Evening Post. «И я дала себе слово, — вспоминала Макс, — что если не продам ничего к моменту рождения ребенка, то распрощаюсь со своими нереализованными творческими порывами»49. Кумин восприняла жестокое пророчество Стегнера серьезно.

На восьмом месяце беременности Макс продала свое первое стихотворение в газету The Christian Science Monitor за 5 долларов — то есть за большую сумму, чем стоил самоучитель Армора. Ее вложение окупилось. Написанное четверостишие не шло в сравнение с поэзией эпохи Возрождения, которой Кумин так восхищалась в студенчестве:

Вновь мартовский ваш каталог

Мое внимание привлек

В нем розы красны, а томаты…

Такие, что пишу сонаты50.

Зато оно отлично сработало как жест легитимизации, как лицензия на занятие любимым делом. И так Макс сделала сочинительство своей профессией. «Моя работа оказалась удивительно мобильной, — писала Кумин позже. — Я могла складывать строки в голове, пока мыла посуду и развешивала белье — без посудомоечной машины, без сушилки, — везла ребенка на урок музыки или к стоматологу. Я научилась сочинять стихи в машине, ожидая, пока маленький музыкант или пациент закончат обучение или лечение»51. За два года Кумин опубликовали в The Wall Street Journal, Ladies ’ Home Journal и The Saturday Evening Post. Публикация в Post — одном из ведущих журналов того времени — была блестящим достижением. Но все омрачала одна деталь: оказалось, что Вик должен предоставить письмо, подтверждающее оригинальность стихотворения Кумин52.

К 1957 году поэзия приносила Кумин стабильный заработок. Гонорары поддерживали ее амбиции. Каждый раз, когда Макс видела свое имя в печати, у нее перехватывало дыхание. Возможно, где-то там, в Калифорнии, пролистывая Post, Стегнер удивленно замирал, заметив ее имя на странице.

Кумин публиковали, и это прибавило ей уверенности, но не излечило от одиночества. «Я писала в изоляции»53, — поделится Максин позже.

Чтобы набросать пару строк, ей приходилось выкраивать время среди домашних дел, а затем вновь возвращаться к семейным заботам. Как бы ни была Максин счастлива с Виком и тремя детьми, часть ее рвалась в интеллектуальное сообщество, хотя Кумин понимала, что это может ввергнуть ее жизнь в хаос. У Максин и так было предостаточно домашних обязанностей, о чем свидетельствует написанное примерно в то же время и адресованное матери письмо:

Встаю затемно; сушилка сломалась, младший бегает голышом. Сухие трусы кончились, мокрые висят рядком. Льет дождь. Десять минут отчаянных уговоров… Найти мешок, обернуть футляр для скрипки (льет еще сильнее). Выписать чек для преподавателя по скрипке. Превышен кредитный лимит? Рискнем… Найти леденцы от кашля для средней. Правда она все равно кашляет… На ужин придет коммерческий директор из фирмы мужа. Проверить, есть ли чистые рубашки. Виски забродил? Опять рожь кончилась. Ищу рецепт лапшевника. Нашла. Готовлю54.

В письме женщина продолжает в том же духе: домашние дела громоздятся, как кирпичи. Куда же впихнуть еще одно обязательство? Но как бы безрассудно это ни было, Кумин записалась на новый образовательный курс для взрослых, на этот раз с Джоном Холмсом.

Несколько первых занятий в мастерской Кумин присматривалась к Секстон. В Энн чувствовалось какое-то напряжение, и Макс не была уверена, что ей это по душе. Недавно подруга Кумин совершила самоубийство, и у нее было ощущение, что новенькая так же нестабильна. Более того, Секстон, казалось, не смущала эта нестабильность; многие стихотворения, которыми она делилась, повествовали о ее переживаниях в психиатрической лечебнице. По прошествии времени Секстон стала открыто говорить о своих попытках суицида. Поведение Энн приводило Макс в ужас, ведь она гордилась тем, что умеет себя подать, — по крайней мере в этом воплотив идеалы матери, — и хранила постыдные секреты в тайне. В Рэдклиффе Кумин научилась писать и говорить как утонченная интеллектуалка. Мысль о том, что можно с готовностью обнажить весь тот хаос, который скрывается под социальной маской, не только дезориентировала, но и оттолкнула ее. И она решила держаться от Секстон на расстоянии55.

Но ее план дал сбой. В сентябре, когда начался второй семестр семинара Холмса, Кумин и Секстон столкнулись в Ньютонской публичной библиотеке. Задушевно поболтав, они выяснили, что практически соседи: Секстон живет в Ньютон-Лоуэр-Фол с, а Кумин — в Ньютон-Хайлендс. Женщины решили, что ездить в Бостон вместе будет удобнее. С тех пор Секстон на своем стареньком «форде» подвозила Кумин на занятия и обратно домой. Часы, проведенные в совместных поездках по Девятому шоссе, развеяли подозрения Кумин. Вскоре Макс вызвалась возить Секстон на поэтические чтения в Большом Бостоне. В том году они вместе слушали известную семидесятилетнюю поэтессу Марианну Мур, которая на чтения надела плащ и какую-то невероятную шляпу. Слушали они и английского поэта Роберта Грейвса, который, по их общему мнению, был «ужасен»56. Чтения дали нечто вроде поэтического образования Секстон, которая, в отличие от Кумин, не прошла формального обучения в этой области.

А еще было преподавание в мастерской. У Холмса была необычная методика преподавания: он не раздавал студентам копии стихотворений одногруппников. Вместо этого он читал стихотворение вслух, и класс на слух определял его сильные и слабые стороны. Эта методика оттачивала поэтический слух. Вскоре Секстон и Кумин запустили собственную мини-мастерскую, используя тот же метод: одна женщина звонила другой по дисковому телефону, зачитывала пару строк, а потом слушала комментарии.

Поддерживать разговор было нелегко, ведь вокруг носились дети. Кумин, которая писала дома, чувствовала себя так, будто работает в «эпицентре бури»57. У Секстон тоже была своя буря. Дети карабкались по ней, а она старалась их утихомирить: «Шшш! Стихотворение! Максин!»58 Заткнув одно ухо пальцем, Секстон пыталась воспринять смысл всего стихотворения и предлагала заменить вот это слово или разбить строку вот здесь. Потом, когда Секстон и Кумин видели, как выглядят эти стихи на бумаге, они нередко удивлялись. И хотя каждая поэтесса сидела за своим столом, в своем доме, они чувствовали тесную связь. Иногда они часами висели на телефоне.

В одно снежное зимнее воскресенье 1958 года Секстон позвонила Кумин и спросила, можно ли к ней заехать и показать текст — Энн даже не была уверена, что его можно назвать стихотворением. В тот день Секстон на повторе слушала старую песню, которая напомнила ей о времени, проведенном в Гленсайде, и записала кое-какие воспоминания об этом месте59. Кумин сказала «приезжай», и Секстон завела свой «форд».

Всего через несколько минут Кумин впервые принимала Секстон у себя в гостях. Это был новый уровень близости. Женщины сели на диван, ощущая неловкость — они никогда не виделись вне класса, машины или лекционного зала, — и Секстон передала Кумин черновик стихотворения «Музыка плывет ко мне». «Это стихотворение?» — спросила Энн_60.

Судя по всему, действие стихотворения разворачивается в психиатрической клинике. Привязанная к стулу героиня слушает отрывки играющей по радио песни и спрашивает какого-то «Мистера», как ей найти дорогу домой. Она потеряна в месте, где «все… безумны»61. Краем глаза она замечает пожилых женщин в памперсах и какие-то угрожающие тени. Она слышит — или ей только чудится — песню, которую впервые услышала в первую ночь в этом странном месте. Стихотворение замыкается повторением припева «О, ла-ла-ла, / Эта музыка плывет ко мне» ближе к концу; так, будто разум сам загнал себя в порочный круг. В тексте нет четкого стихотворного размера, как нет и четкого пути домой. Стихотворение «Музыка плывет ко мне» с его необычным, нестройным ритмом кардинально отличалось от ранней поэзии Секстон: обычно Энн писала пятистопном ямбом, который Кумин считала инфантильным.

Макс потрясло новое стихотворение Секстон. «Музыка плывет ко мне» оказалось по-настоящему серьезным произведением. Занятия в мастерской шли своим чередом, и Энн продолжила эксперименты с более сложными рифмами. Той зимой она написала три особенно сильных стихотворения — «Неизвестная девушка в родильном отделении»62, «Двойной портрет» и «Вы, доктор Мартин». «Неизвестная девушка» — пронзительный монолог о материнстве: дитя «словно хрупкий сосуд», руки матери «подобны ткани, пеленающей ребенка»; мать, стыдясь отсутствия партнера, «сжимается, пытаясь не смотреть» в «ищущие глаза» младенца. Так Секстон открывала для себя мастерство создания образов.

Наблюдая за тем, как Энн обнажает свою душу, Максин вдохновилась больше писать о собственной жизни: о шумном отце и элегантной, инфантильной матери. Но Кумин не собиралась подобно Секстон рассказывать о том, что тревожит ее в настоящем. Она решила обратить взгляд в прошлое. В стихотворении «На полпути» Максин вспоминает свой дом в Филадельфии, который стоял на полпути к вершине холма в Джермантауне, «между монастырем и сумасшедшим домом». Странное место для ребенка. Хотя Кумин была еврейкой, она ходила в католическую школу, и эта незнакомая религия мгновенно заворожила и запутала девочку. Стихотворение передает юношеские впечатления: звуки мессы и крики «сумасшедших» смешиваются в воздухе, и рассказчица не может вспомнить, кто именно кричит. Где проходила месса: в монастыре или в лечебнице? И что это были за крики? Молитвы монахинь или стоны распятого Христа? С непредвзятой позиции стороннего наблюдателя героиня видит, как в католической традиции смешиваются боль и удовольствие, садизм и аскетизм. «Но я перепутала сады», — пишет Кумин.

Что это за стоны? Наверно, больные

Так криком своим нас грешить отучают.

Монашки, напротив, меня не стращают:

Я за пирогом шла к смиренной сестре.

Она так добра, рассказала потом,

Что молча святые горят на костре_6З.

Юная рассказчица слушает легенды о Христе; ей кажется, что она видит «их Христа», и девочка плачет. Стихотворение вносит некоторую ясность в призрачные воспоминания и заканчивается так же, как и начиналось, — в доме на холме.

В ходе занятий в мастерской Кумин написала еще несколько стихотворений о своем детстве. В некоторых из них, казалось бы, непримечательные события предстают на редкость пугающими. В «Сто ночей» отец Максин — «дух мщения»64, который прихлопывает летучих мышей, летающих по его дому; он хочет «оглушить» их, а не «убить». Юная героиня плачет и просит отца замуровать дымоход, чтобы «эти крылатые крысы» не пробирались в дом. В памяти Максин «жуткие ночи» занимают существенное место, хотя ее родители утверждали, что подобное случалось редко (на самом деле с летучими мышами сражались не «сто ночей» подряд, хотя заголовок намекает на это). «Когда-нибудь, перед тем как отец умрет, — решает рассказчица, — я спрошу у него, зачем он высвободил этих бестий у моего изголовья». Ей важно было засвидетельствовать пагубное влияние пережитой жестокости на неокрепшую детскую психику.

В стихотворении «Сто ночей» Кумин задалась целью запечатлеть образ отца — вспыльчивого мужчины, который во время ссор с женой бежал за ней вниз по лестнице, пока высокомерная и бесстрастная Долл не запиралась в музыкальной комнате, где часами играла на рояле Steinway. Максин также стала больше писать о своем материнском опыте. Стихотворение «Путешествие» посвящено тринадцатилетней Джейнбб. Героиня прощается с дочерью и вспоминает, что когда-то и ей самой исполнилось тринадцать и она «как и ты была ошеломлена собственным отражением». Кумин шлет прощальный привет своей юности.

Марианна Мур — поэтесса, о которой положительно отзывались Эзра Паунд и Томас Стернз Элиот, — писала сложные стихи об абстрактных понятиях: мире природы и сути самой поэзии. Возможно, самая знаменитая строчка Мур «Мне тоже это не нравится»66 могла бы с неменьшим успехом выразить чувства разочарованного читателя ее стихов, сбитого с толку разрывами строк и вконец запутавшегося в силлабике. Некоторые поэты, например Элизабет Бишоп, пошли по стопам Мур, хотя Бишоп и более прямолинейна. Однако Секстон и Кумин избрали другой подход. Их поэзия была мелодичной, а не разноголосой, искренней, а не энигматической. Они считали, что открытый разговор о сложном личном опыте столь же необходим, как и размышления о смысле искусства.

И хотя Секстон и Кумин писали, основываясь на личном опыте, их поэзия, звучащая столь несхоже, отражала различие их темпераментов. Секстон была энергичной женщиной, к которой поклонники слетались как пчелы к распустившемуся цветку, а Кумин излучала сдержанное очарование. Максин скептически относилась к чрезмерной эмоциональности, и лишние социальные взаимодействия были ей в тягость. Поселившись в Ньютоне, Кумин искала возможность уехать из пригорода и обосноваться за городом, в тихом и спокойном месте. А Секстон, заглушающая тревогу выпивкой, неизменно покидала вечеринку последней.

И все же Энн и Максин стали близкими подругами. Отчасти дело в расстоянии, ведь они были практически соседями, а отчасти в том, что Кумин и Секстон дополняли друг друга. Максин была уравновешенной, когда Энн выказывала непостоянство, ответственной, когда Энн проявляла взбалмошность. Кумин делилась с Секстон знаниями, которые получила в колледже, а Секстон показывала Кумин, как писать сердцем, а не рассудком. Общий интерес к ценности личного опыта в поэзии объединил их. Связь, возникшая случайно, была крепка до самой смерти одной из поэтесс.

ГЛАВА 2. Кто соперницы?

Секстон и Кумин достигли совершеннолетия в необычный для американских женщин период: после настоящей, кровопролитной войны и в самый разгар холодной. В конце 1940-х на волне всеобщего оптимизма женщины обрели новые возможности. Пришел конец нормированию и ужасам Второй мировой. В культурные и просветительские учреждения страны хлынул поток накопленных в официальных валютных резервах средств. Настало веселое время: время жить и учиться, время влюбляться, время целовать своего солдата.

К 1950-м атмосфера была уже не столь радужной, чувствовалась всеобщая настороженность. Казалось, надвигается еще одна война, и, возможно, гораздо более опустошительная. В 1950 году 61 % американцев считали, что в следующей войне США стоит использовать ядерную бомбу; к 1956-му две трети населения стали опасаться, что, случись еще одна война, бомбу сбросят уже на Америку67. Стараясь избежать открытых разногласий в ситуации крайне высокой вероятности вооруженного конфликта, Америка вела борьбу на культурном фронте. В надежде привлечь на свою сторону иностранные государства Соединенные Штаты представляли и пропагандировали свои убеждения, свои права и свободы и образ особого американского счастья. Так мирная и процветающая американская семья стала метафорой национальной безопасности.

Хотя дипломат Джордж Фрост Кеннан впервые использовал термин «сдерживание» для описания американской внешней политики в отношении коммунизма в 1947 году, это слово столь же успешно применялось в политике внутренней. Никакой девиантности и «мягкости»; положим конец «красной» и «лавандовой» угрозе: гомосексуалы, коммунисты и политические диссиденты столкнулись с общественным порицанием. Тем временем женщин попросили отказаться от свобод, которыми они так дорожили со дня победы над Японией, — от свободы передвижения, ассоциаций, выбора одежды. Женщины отложили книги и гаечные ключи и взяли в руки кухонные лопатки. Они массово уходили из колледжей.

И все же в узких кругах бостонских художников, где вращались Кумин и Секстон, было несколько женщин, которые наблюдали и слушали. Там процветало достаточно крупное и динамичное поэтическое сообщество. Лучшие поэты Америки приезжали в Бостон, вели занятия и проводили чтения. Их везли поезда из Нью-Йорка и самолеты из Айовы. На вечеринках алкоголь лился рекой и сквозь шум слышались звучные голоса Рэндалла Джаррелла, Роберта Лоуэлла, Уильяма де Снодграсса — поэтов, имена которых будут известны еще многие годы. В сигаретном дыму и море твида порой мелькали платья и стрижки паж нескольких женщин мира поэзии: Энн Секстон, Адриенны Сесиль Рич, Сильвии Плат. Они крепко, словно входные билеты, сжимали в руках бокалы и пытались перекричать мужчин.

Как и многие начинающие писатели до них, эти женщины собрались, чтобы отдать дань уважения великому учителю своего века — очаровательному, эксцентричному гению, снискавшему славу в литературном и художественном движении середины столетия. Красавчик Роберт Лоуэлл не первый заслужил такое отношение со стороны начинающих художников. Пабло Пикассо, которого позже называли «ужасно известным и ужасно неприветливым», был основоположником кубизма68. Сумасбродный, непоследовательный Эзра Паунд выступал в роли импресарио трансатлантического модернизма (памятуя о его колоссальном влиянии на эпоху, один критик окрестил Интербеллум «эрой Паунда»). Аллен Тейт, благородный литератор, способствовал популяризации творчества южных аграриев и открыл студентам и педагогам новое понимание поэзии. Однако с наступлением послевоенной эпохи фигура великого учителя приобрела новое значение. Наступил расцвет американского университета, высшее образование становилось более демократичным. Благодаря Закону о правах военнослужащих ветераны наводнили университетские залы; количество студентов увеличилось, и это привлекло дополнительное государственное финансирование. Университеты вкладывали средства в искусство и естественные науки, открывались лаборатории и программы изобразительных искусств. Также росло количество программ писательского мастерства, и благодаря этому формировались новые артистические круги, к 1975 году существовало уже пятьдесят две программы — наблюдался существенный рост с 1940-х, когда их было всего несколько69. Хотя писательское мастерство преподавали в Университете Монтаны с 1920 года, а в Университете Айовы с 1936-го, новые писатели не попадали в башню из слоновой кости до конца 1950-х и 1960-х годов. Теперь юноши и девушки могли официально учиться среди других выдающихся умов. Так аудитории превращались в храмы поклонения, а иногда и в поле битвы между поколениями.

Изучая бостонскую литературную сцену 1950-х годов, встречаешь истории женщин, которые — группами по двое и по трое — учатся у привлекательных, талантливых мужчин и пользуются доступными им возможностями. Они оценивают конкуренцию, они наблюдают за соперницами, время от времени находят конфиденток и очень редко заводят друзей.

Февральским вечером 1959 года, почти через два года после того, как Секстон впервые решилась пройти по Коммонвелс-авеню, юная поэтесса Сильвия Плат зашла в крошечный конференц-зал Бостонского университета. За окнами царила слякоть; всего в нескольких кварталах текла река Чарльз, отделяющая Бостон от Кембриджа. Светлые волосы Плат были длиннее, чем она носила обычно: она планировала сделать стрижку паж или что-то столь же модное, но пока не успела. Не снимая пальто из верблюжьей шерсти, Сильвия села на свободное место прямо напротив ожидающего начала занятия преподавателя. Еще не было двух часов дня.

Один за другим студенты заполняли аудиторию; хоть курс был открытым, в основном приходили магистранты Бостонского университета, по большей части мужчины. Избавившись от влажных пальто и заняв свои места, они разворачивали тонкие, полупрозрачные листы бумаги, на которых печатали свои стихи. Тишину аудитории нарушал только шелест.

Вскоре после двух в комнату вошел Роберт «Кэл» Лоуэлл. Он не изменился с неловкого ужина, на котором недавно побывал в квартире Плат на Уиллоу-стрит: высокий, с квадратной челюстью и необыкновенно красивый, несмотря на редеющие волосы и очки в толстой оправе. Поговаривали, что в последнее время Лоуэлл был нездоров, как физически, так и психически, но в тот день он выглядел вполне сносно. Не включая верхний свет, Роберт прошел сквозь зимний сумрак к своему месту во главе стола. Воздух, казалось, постепенно густел от нагнетаемого нервного напряжения. Поскольку весенний семестр только начинался, Лоуэлл открыл семинар, попросив студентов перечислить любимых поэтов. Плат, которая посещала занятия как вольнослушательница, предложила Уоллеса Стивенса, и Лоуэлл поддержал ее инициативу. Другие студенты перечисляли хрестоматийных авторов: Джона Китса, Сэмюэла Кольриджа, Джона Донна. А если кто-то из студенток втайне и симпатизировал, к примеру, знаменитой поэтессе Эдне Сент-Винсент Миллей или Мюриэль Рукейзер, она бы никогда об этом не сказала: все понимали, что «женской» поэзии в классе Лоуэлла не место. После того как все студенты высказались, Лоуэлл открыл антологию поэзии XIX века в кожаном переплете и, нависнув над книгой, начал читать так тихо, что всем пришлось придвинуться поближе, чтобы его слышать.

Занятие длилось уже несколько минут, когда в аудиторию влетела порывистая темноволосая женщина. Она выглядела немного старше большинства студентов, была одета в блузку с вырезом, достаточно броско накрашена и, бесспорно, красива, но какой-то неуловимо болезненной красотой. Опоздавшая прошествовала в дальний конец аудитории, позвякивая браслетами70. Один из студентов поднялся, чтобы уступить ей место, поскольку все стулья были уже заняты.

Женщина села, сняла туфлю на высоком каблуке, достала пачку сигарет и закурила, стряхивая пепел на каблук. Это была Энн Секстон.

Почти час Лоуэлл бубнил стихи себе под нос, а студенты слушали, едва сдерживая панику. Их преподавателю нравилось посвящать первую часть занятия чтению произведений своих любимых поэтов: Уильяма Вордсворта, Уильяма Эмпсона, своей близкой подруги Элизабет Бишоп. Он зачитывал стихотворение, а затем спрашивал слушателей: в чем смысл этого произведения? Чем хороша эта строка? Иногда какой-нибудь магистрант предпринимал попытку ответить. Женщины, как заметила Плат, всегда молчали. Но только не опоздавшая.

«Мне эта строка удачной совсем не кажется!» — ответила Секстон на один из вопросов Лоуэлла. Изумленный преподаватель дал ей слово. Похоже, эти двое нашли общий язык.

На второй час Лоуэлл перешел к студенческим стихам, что только усугубило панику71. По методу поэта стихотворение сначала зачитывали, а затем, после паузы, Роберт как будто невзначай бросал пару замечаний. «Вот здесь вышло лучше всего», — мог сказать он, указав на какую-нибудь строфу 72. Или «поменяйте начало и конец местами». Его комментарии походили на зловещие, внушающие трепет предсказания оракула. Мало кто из студентов был способен дать содержательную обратную связь своим одногруппникам. Тем же вечером уже в своей квартире в Бикон-Хилл Плат сделала запись в дневнике: «Вчерашнее занятие с Лоуэллом меня очень разочаровало». У Сильвии был небольшой педагогический опыт: она преподавала в колледже Смит и могла отличить хороший семинар от плохого. «Я высказала пару нейтральных мыслей, а несколько студентов Бостонского университета несли ерунду, своим первокурсникам из Смита я бы такого не позволила. Лоуэлл хорош, но мягок, женственен, неэффективен. Ощутила регресс. Важно слушать стихи других студентов и его реакцию на мои. Нужен взгляд со стороны»73.

Когда Плат писала эти строки, ей было двадцать шесть, она была полна литературных амбиций и мечтала стать идеальной женой. Вместе со своим мужем, английским поэтом Тедом Хьюзом, она планировала «выпустить в свет целую полку книг. И целый выводок исключительных, здоровых детей!»74 Но литературный успех ускользнул от Плат, которая опубликовала свое первое стихотворение в Harper’s, когда еще училась в колледже Смит. Она считала, что уже сделала бы себе имя, если бы не потеряла год на то, чтобы восстановиться после попытки самоубийства, что уже зарекомендовала бы себя. Но вместо этого она, стремясь наверстать упущенное, тащилась в Бостонский университет посреди зимы.

На следующей неделе Плат вернулась в темную аудиторию, полагая, что она — лучшая поэтесса в классе Лоуэлла. Сильвия вела учет соперниц, составляя списки в своих дневниках: «Высокомерная, я думаю, что написала строки, которые дают мне право быть Главной Поэтессой Америки… Кто соперницы? Ну, в исторической перспективе — Сапфо, Элизабет Баррет Браунинг, Кристина Россетти, Эми Лоуэлл, Эмили Дикинсон, Эдна Сент-Винсент Миллей, — и все они мертвы. Сейчас: Эдит Ситуэлл и Марианна Мур, стареющие великанши и поэтические крестные матери. Вернее: Мэй Свенсон, Изабелла Гарднер и, ближе всего, Адриенна Сесиль Рич — которые скоро окажутся в тени этих восьми моих стихотворений»75. Плат следила за соперницами как браконьер, выслеживающий дичь: действовала неутомимо и грамотно маскировалась. За благородной осанкой и скромным изяществом таилась неистовая жажда признания.

К собственному удивлению, Сильвия вскоре обнаружила, что Лоуэлл больше прочих ценил эту сумбурную Секстон. Казалось, он заворожен ею, но не так, как другими красивыми женщинами (у него было много романов на стороне, отношений, с которыми его жена, писательница Элизабет Хардвик, справлялась столь же умело, как и с прочими маниакальными эпизодами мужа). Но на этот раз Лоуэлл демонстрировал истинное уважение к голосу Секстон, мастерству владения которым она училась той зимой, к ее исповедальной поэзии. Энн начала писать не так давно, а к классу Лоуэлла присоединилась только в сентябре 1958 года, но у нее уже был дар к созданию образов. Она выражала сложные чувства просто и искренно. «У нее есть очень хорошие вещи, и она их успешно дорабатывает, хотя есть и много слабых»76, — подмечает Плат в своем дневнике.

Когда Лоуэлл начал зачитывать некоторые из своих еще недоработанных стихов в классе, Плат стало понятнее, почему он восхищается Секстон. Этот образованный, прославленный поэт писал о своих родителях, о своем супружестве и даже о своей душевной болезни. Студентов, изучавших творчество Элиота, поэта, который сделал ставку на ценность «безличности» в искусстве, шокировали и будоражили новые сочинения Лоуэлла. Похоже, камерная семейная жизнь стихотворца могла стать подходящей темой лирической поэзии.

Одобрение Лоуэлла много значило для студентов. В 1959-м он был самым уважаемым поэтом Америки. Он был консультантом по поэзии при Библиотеке Конгресса и лауреатом Пулитцеровской премии в 1947 году (а затем и в 1974). Как-то раз Дилан Томас возложил на голову Лоуэлла руки. А поскольку предки Роберта приплыли в Америку на «Мейфлауэр», некоторые бостонские снобы полагали, что родословная Лоуэлла столь же безупречна, как и его сонеты.

Вызов для кого-то вроде Плат — молодой поэтессы и ученицы Лоуэлла, жаждущей приобщиться к гению поэзии, — заключался в том, что Роберту не нравились женщины-писательницы. Он делил писателей на две категории: «главные» — Вордсворт, Томас, Стивенс — и «второстепенные». Практически все поэтессы-женщины, за несколькими исключениями, были «второстепенными» писательницами. Он хвалил свою подругу Бишоп — невозмутимая и наблюдательная, она внедрилась в мужской канон, — а также Марианну Мур, которую однажды на мероприятии представил как величайшую женщину-поэта (Лэнгстон Хьюз, который присутствовал в зале, вскочил на ноги и выкрикнул, что Мур — величайшая негритянская женщина-поэт. Не многие оценили иронию)77.

Особенно презрительно Лоуэлл отзывался о поэтессах, которые писали о жизни женщин, например Рукейзер и Дениз Левертов. Когда Секстон открыто выразила свое несогласие с позицией Лоуэлла, представив ему стихотворение поэтессы и редактора Кэролин Кизер, в котором автор обвиняла мужчин вообще и Роберта в частности в неуважении к женщинам-писательницам, Лоуэлл сказал только: «Каролин Кизер красивая девочка»78.

Мизогиния была обычным делом в писательских кругах. Кэтлин Спивак — поэтесса, учившаяся в Бостонском университете вместе с Плат и Секстон, — вспоминала, что «там все принадлежало мужчинам!»79 Женщины часто брали на себя роль преданных жен поэтов: они печатали рукописи и помогали мужьям справиться с неуверенностью. В книжных магазинах на Гарвардской площади мужчины отдыхали на диванах, общаясь только между собой, а женщины суетились вокруг них. А те женщины, которые все-таки писали сами, видели друг в друге конкуренток. Даже успешная, уважаемая поэтесса Адриенна Рич, обладательница престижной Йельской премии молодых поэтов 1950 года, беспокоилась о том, что ее превзойдет какая-нибудь молодая выскочка. «Мне конкуренция в литературных кругах казалась чрезвычайно дефеминизирующей»80, — вспоминала она позже.

Так было не только в Бостоне. По всей стране на пути у женщин с университетским образованием стоял заслон из самоуверенных мужчин. В то время женщины без диплома о высшем образовании работали машинистками, а те, что закончили университет, не могли устроиться и на такую работу (им отказывали из-за слишком высокой квалификации). Но для большинства чиновников проблемы трудоустройства женщин очевидны не были. Так, в 1955 году в колледже Смит Эдлай Стивенсон напомнил выпускному классу Плат, что «главной задачей» женщины является «хранить домашний очаг и производить на свет людей, которым можно будет привить рациональные ценности: свободу, терпимость, милосердие и стремление к познанию»8]_. Занимайтесь детьми, а не поэзией.

И они занимались. Но некоторые женщины не растеряли любопытства и поэтому научились слушать. Они слушали, как мужчины пытаются превзойти друг друга в полемике и стремились почерпнуть что-то новое из их реплик. По воспоминаниям писательницы Энн Ройф, женщины нью-йоркской литературной сцены находились «на периферии дискурса»82. «Мы, девушки, которых еще не называли женщинами, — вспоминала она, — были как греческий хор: после окончания битвы мы мыли пол, вытряхивали пепельницы, несли стаканы к раковине. А главное происходило с мужчинами, с писателями».

Секстон хотела быть писательницей, а не частью хора. Но оказалось, что быть женщиной-литератором очень сложно, и Энн одолевала тревога. «Быть „поэтом" в Бостоне было бы не так и сложно, да только нас тут целое скопище»83, — писала Секстон другу в феврале того же года. — Город кишит хорошими писателями, и это ужасно угнетает». Даже когда Энн завоевала расположение Лоуэлла, его похвалу в аудитории и за ее пределами — он часто звонил Секстон, чтобы выразить восхищение ее талантом, — поэтессу все равно беспокоила собственная неискоренимая женственность. В письме поэту У. Д. Снодграссу, с которым она познакомилась и подружилась на писательской конференции в Антиохском колледже, Энн делится переживаниями о том, что «пишет как женщина», и признается, что «втайне боится» оказаться «реинкарнацией Эдны Сент-Винсент»84. Хотя Лоуэлл не высказывал подобных сравнений, Секстон все равно переживала из-за своей женственности. «Я бы хотела быть мужчиной, лучше бы я писала как мужчина», — говорила Энн Снодграссу. Многие годы «она пишет как мужчина» было лучшей похвалой для Секстон.

В марте, тогда же, когда Энн рассказывала Снодграссу о своих страхах, Лоуэлл неожиданно попросил Секстон прочитать одно из ее стихотворений вслух перед всем классом. Она написала «Двойной портрет» прошлой осенью, и произведение уже приняли к публикации в The Hudson Review. Секстон сочинила его в первый семестр обучения у Лоуэлла, осенью 1958-го. Та осень принесла Энн много испытаний. Отец Секстон перенес инсульт, а Мэри Грей, у которой в феврале 1957 года диагностировали рак, обнаружила, что опухоль метастазировала. Когда мать Секстон узнала о диагнозе, она обвинила во всем Энн, полагая, что рак был вызван стрессом, обусловленным необходимостью ухаживать за душевнобольной дочерью. С тех пор болезнь матери вызывала у Секстон сложные чувства. Однажды Энн призналась доктору Орне: «Ее смерть освободила бы часть меня. Но это было бы ужасно — ведь тогда я бы растворилась»85.

К февралю 1959-го у Мэри Грей была четвертая стадия рака. И вот мать Секстон лежит при смерти, а сама Энн, сидя в тихой аудитории Бостонского университета, читает вслух свое стихотворение о потребностях разных поколений. В следующем месяце Мэри Грэй умерла. «Двойной портрет» обращен к дочери, в юном возрасте разлученной с матерью на столь долгий срок, что дочь, когда мать заговаривает с ней, не узнает ее голос. Мать, от лица которой написано стихотворение, размышляет о периоде отчуждения — «трех осенних годах, которые ты провела не здесь» — по собственной вине и терзаниях из-за того, что она не смогла быть хорошей матерью. «Уродливые ангелы говорили со мной», — вспоминает женщина86.

Они сказали —

Я виновна. В голове

Зеленых ведьм лишь шепот, их проклятья

Жгут и сочатся, будто сломан кран;

Наполнен мой живот и колыбель твоя.

И этот старый долг — мое распятье.

Страх и грехи передаются от матери к ребенку через кровь, одновременно даруя силы и обрекая на страдания. Героиня не понаслышке знает о материнских проклятьях, ведь она тоже дочь — женщина, унаследовавшая улыбку матери. Она вспоминает, как восстанавливалась в доме матери после приступа безумия, «наспех залатанная вещь, переросший ребенок», и как мать не могла простить ей попытку самоубийства или, может быть, ее печаль. Вместо этого мать героини заказала портрет дочери и повесила его в фамильном доме рядом со своим — это один из «двойных портретов» из названия стихотворения. Вскоре мать рассказчицы заболевает «как будто смерть заразна», словно наследуя недуг дочери («взглянула, говорит, / что я в нее болезнь вселила»), в то время как сама героиня медленно идет на поправку. В стихотворении, состоящем из семи разделов неравной длины, «двойной портрет» — портрет матери и дочери — удваивается: рассказчица чередует описания своих отношений с матерью и дочерью. Она словно связующее звено, точка пересечения двух ролей, женщина, которая заботится и нуждается в заботе, выполняет две функции одновременно.

«Двойной портрет» заканчивается размышлением героини о материнском эгоизме и о том, какие невыполнимые требования матери предъявляют к своим дочерям: Я не знала о том, каково это —

Быть собой, и нуждалась в еще одной

Жизни, портрете, чтобы понять.

Такова моя боль, и тебе ее не унять.

Я искала себя, получилось тебя создать.

Лоуэлл высоко оценил это стихотворение — оно соответствовало его идее о выражении простой, но горькой истины. «Мне кажется, это значит, что ему понравилось, как я прочла стихотворение, так что теперь и сам текст нравится ему больше87, — писала Энн Снодграссу, рассказывая о семинаре. — Тем лучше. В целом, у него хорошая драматическая структура — но, если разбираться, много недочетов, — правда Лоуэлл разбора не делал». А Плат это стихотворение заинтриговало. Поэзия Энн была откровеннее, чем всё, что в то время писала Сильвия. Вдохновившись, Плат вычеркнула одно стихотворение из черновика своей книги: «Сюда бы лист из книги Энн Секстон, — размышляла Сильвия. — Ей не хватает моей аргументации, легкости фраз и честности»88. В классе Лоуэлл часто объединял двух поэтесс в пару в надежде, что они помогут друг другу. «Энн была более искренна и знала меньше, — сказал он позже об этой паре. — Мне казалось, что они могли повлиять друг на друга. Сильвия училась у Энн»89.

Вскоре после того, как Секстон прочитала свое стихотворение о матери и дочери, Плат и Секстон создали свой собственный двойной портрет. После занятий они начали общаться друг с другом и с Джорджем Старбаком, поэтом и редактором Houghton Miffin. который подружился с Секстон в мастерской Холмса. Вечером по вторникам троица садилась в «форд» Энн и отправлялась в отель «Ритц-Карлтон», место, которое Хардвик однажды назвал «единственным общественным местом в Бостоне, которое можно считать первоклассным»90. Секстон часто парковалась в неположенном месте, в погрузочной зоне. «Ничего страшного, — шутила она, — мы ведь как раз собираемся нагрузиться!»91 Старбак шел между Энн и Сильвией, держа обеих женщин под руки, и вел кампанию в бар92.

Друзья заказывали выпивку на всех три-четыре раза за вечер. Женщины сравнивали свои попытки самоубийства и жевали картофельные чипсы. Старбак, который к тому моменту был совершенно без ума от Секстон, слушал их мрачный разговор (в то время у Старбака с Секстон был короткий роман). Потом троица отправлялась в Waldorf Cafeteria с его клетчатым плиточным полом и кофейными автоматами: ужин там стоил семьдесят центов. Друзья занимали один из маленьких квадратных столиков со стоящими в центре солонкой и перечницей и наблюдали за бостонскими улицами сквозь жалюзи. Секстон привлекала «глубоко чувствующая, образованная, проницательная, странная, очаровательная блондинка Сильвия»93, но Энн считала, что как поэтесса Плат стоит у нее на пути. «Я сказала мистеру Лоуэллу, что чувствую, что она уклоняется от темы и, возможно, это происходит из-за ее увлеченности формой94, — писала Секстон позже. — Все ее ранние стихи были как будто в клетке (и клетка даже не ее)».

В своем дневнике Плат писала, что планирует стать «Главной Поэтессой Америки», но слава ускользала от нее, сколько она ни перетасовывала свои списки поэтов. В то время как ко всем остальным, наоборот, приходил успех. Той весной Секстон продала свою первую книгу стихов Houghton Miffin. где Старбак работал редактором (он и посоветовал издать книгу Энн). Плат восприняла успех Секстон как личное оскорбление. На праздничном ужине Старбак, по словам Плат, выглядел «самодовольным, как кот, который налакался сливок»95, ведь, по мнению Сильвии, это было «в каком-то смысле камнем в мой огород». Не то чтобы у Старбака не было собственных достижений: в июне он получил Йельскую премию молодых поэтов. В день, когда Плат услышала о премии Старбака, она решила написать рассказ о своей попытке самоубийства (но сначала ей пришла идея написать об интрижке Секстон и Старбака). «На эти психиатрические штуки сейчас растет спрос, — отметила Сильвия. — Глупо не попытаться пережить, воссоздать свой опыт»96. Так в 1963 году увидел свет роман «Под стеклянным колпаком» — история о «самоубийстве студентки»97. Это была последняя работа Плат, опубликованная при ее жизни.

Пока Плат строила планы, Секстон заперлась в кабинете и остервенело редактировала рукопись своей книги. Лоуэлл предложил заменить пятнадцать стихотворений на новые. Энн сочиняла очень быстро, но она не вполне доверяла советам учителя. «Я просто не уверена насчет Лоуэлла98, — писала она Кизер, автору обвинительного стихотворения, а теперь подруге, и в том числе по переписке. — Возможно, ему нравятся мои стихи, потому что они все немного сумасшедшие или повествуют о сумасшествии и, может быть, ему близка я и моя „поэзия умалишенных"».

И действительно, Лоуэллу, как и Секстон, было интересно писать о личных проблемах. В том же мае, когда Секстон продала свою рукопись, были опубликованы «Исследования жизни» Лоуэлла. В рецензии на книгу Лоуэлла «Нация» М. Л. Розенталь утверждал, что его поэзия — «терапия души». В рецензии «Поэзия как Исповедь» Розенталь говорит о том, как «Лоуэлл снимает маску. Его лирический герой несомненно он сам, и трудно не воспринять „Исследования жизни" как череду довольно постыдных личных признаний, разглашать которые чревато»99. В 1960-м книга получила Национальную книжную премию и ознаменовала зарождение нового революционного жанра в американской поэзии, названного «исповедальным» — так прижилось меткое замечание Розенталя. Изначально название было воспринято с долей иронии, но после успеха «Исследований жизни» этот жанр стал привлекать поэтов.

Многие годы всех писателей, которые когда-то сидели в той маленькой темной аудитории на Коммонвелс-авеню, — Сэкстон, Плат и самого Лоуэлла, — называли представителями «исповедального» жанра. Ярлыки всегда раздражали Секстон: она ненавидела, когда ее причисляли к какой-то категории. И особенно Энн возмущала мысль о том, что она переняла свой поэтический стиль у Лоуэлла. Иногда она полностью отрицала влияние Роберта, утверждая, что даже не читала его произведений. Секстон объясняла, что если чему и научилась у Лоуэлла, так это тому, о чем писать не нужно. Он привил ей образ мысли, подход к поэзии, но ее стихи принадлежали только ей. «Господи, я такое ершистое существо! 100 — писала Энн Снодграссу в июне 1959 года. — И в маниакальные моменты я говорю себе, что я лучше, чем Лоуэлл! Как вам такой поэтический образ!!!»

По окончании семинара Секстон посвятила лето доработке своей рукописи. К тому времени, как в августе ее книга поступила в типографию, Энн уже отнюдь не была «реинкарнацией Эдны Сент-Винсент», которой чувствовала себя в октябре. Она продала книгу и провела чтения в Кембриджском театре поэтов. На мероприятии ее поддерживали Кумин, которая сама работала над рукописью книги, и Старбак. Секстон не сломили тревоги и критика на семинаре Лоуэлла. Она одержала победу в сопернической, коварной литературной среде.

Дела остальных обстояли не столь радужно. Плат вскоре уехала из Бостона, страшась того, во что превратится ее жизнь наедине с Хьюзом. «У меня нет жизни отдельно от него, скорее всего, я стану его бесплатным приложением»_101, — писала Сильвия всего через несколько недель после того, как они с Хьюзом поселились в арт-резиденции Yaddo в Саратога-Спрингс (штат Нью-Йорк). Тем временем соперница Плат Адриенна Рич жила «в беспредельном унынии» 102; она не могла понять, как продолжать писать, одновременно ухаживая за тремя детьми. Казалось, ее жизнь кончена.

Кумин преподавала в Университете Тафтса; в 1958-м Максин стала первой женщиной-преподавательницей департамента английского языка за время существования этого учебного заведения; правда, ей доверяли учить только студентов кафедры физического воспитания и зубных техников. Даже непревзойденная Хардвик ощущала тревогу и злость, запертая в городе, который считала «балансирующим на тонких ножках… слегка сдвинутым в своей невротичности, провинциализме и серьезности, лишенной интеллектуальной значимости» 103. Вскоре они с Лоуэллом уехали в Нью-Йорк.

Даже когда женщинам-писательницам удавалось обрести друг друга в патриархальных литературных кругах Бостона середины XX века, дружеские отношения, которые они строили, часто не выдерживали испытания конкуренцией и завистью. На семинарах было так мало мест, и так много молодых писателей жаждали признания. Их связи были эфемерными: после вечеров, проведенных в баре, женщины возвращались домой к мужьям. Наутро, несмотря на все сложности (или, возможно, благодаря им), отношения супружеских пар оказывались стабильнее, чем женская дружба.

Разношерстная компания женщин-писательниц — Секстон, Рич, Плат, Кумин, — знаменитая концентрацией таланта и грядущей славы, так и не сплотилась в настоящее сообщество. С учетом того, как нелегко завязывались отношения между женщинами, тем более примечательна зародившаяся в аудитории курсов для взрослых и возобновившаяся в Ньютонской библиотеке дружба Секстон и Кумин. Но даже их дружба не раз оказывалась под угрозой, когда влиятельный мужчина решал, что его право и даже обязанность — вмешаться, чтобы помочь одной женщине освободиться от влияния другой.

Угроза возникла в 1961 году, всего через несколько лет после того, как Кумин и Секстон встретились и сдружились. Летом и осенью того же года Холмс и несколько членов его семинара участвовали в своеобразной неформальной мастерской: поэты собирались вместе, делились наработками и перебрасывались шутками и остротами. В состав группы вошли Старбак, Сэм Альберт, Тед Вайс и, конечно же, Холмс. Участники по очереди проводили эту вечернюю мастерскую, не забывая о напитках. Дети Кумин терпеть не могли, когда группа собиралась у них дома. «О, поэты! — жаловались они всякий раз перед мастерской. — Опять поспать не дадут». Дети дрались за спасительную возможность ночевать в комнате над гаражом — та часть дома находилась в наибольшем отдалении от шумных сборищ.

Позднее Кумин описала свое впечатление от мастерских: «В тот период все мы активно писали и редактировали, стремясь обойти друг друга, как будто за нами гнались все волки мира. Собралась ершистая, живая, нередко язвительная, но все же дружественная компания» 104. Поэты страстно спорили, возражая против непрошеных предложений и отстаивая необходимость внесения важных изменений. Больше всех выделялась Секстон. Она боролась за свои стихи, как яростная львица. Позже Энн писала: «Они будто забирали у меня моих детей» 105. И что же? Дома Секстон вносила в стихи те самые изменения, которые предлагали коллеги по перу! Она наполняла бокал из ближайшей бутылки, а потом танцевала и прыгала по комнате, восторгаясь блестящими советами друзей.

Холмс с трудом переносил эти спектакли Секстон. Он ненавидел «настойчивое яканье» 106 Энн, которое, по его мнению, отрицательно повлияло на ее творчество. Секстон всегда не нравилась Холмсу: ни в 1957-м, когда она только-только вступила в ряды поэтов, ни теперь, когда ее книги уже публиковали. Его беспокоило ее эмоциональная нестабильность и пристрастие к алкоголю — сам он был в завязке. Кумин и Секстон предполагали, что первая жена Холмса страдала от душевной болезни и покончила с собой, и Энн не нравилась Холмсу из-за ее сходства с покойной. В Секстон его коробило и уязвляло абсолютно все.

Конфликт Холмса и Секстон назревал многие годы. Впервые разлад произошел в 1959 году, когда Секстон, посещая семинар Лоуэлла, попросила Холмса прочитать первую рукопись ее книги. Холмс не скрывал, что не разделяет восторгов Лоуэлла по поводу слишком личных стихов Секстон, и пытался отговорить Энн от публикации книги в первоначальном виде. Секстон не удивила реакция учителя, но ранила его критика. Она написала письмо, в котором признавала, что обижена, и пыталась завоевать расположение Холмса. Несмотря на их разногласия, писала Энн, она так многому у него училась; он учил ее «с неизменным терпением и доброй улыбкой» 107. Как же мог он отвернуться от нее теперь? Но отправлять письмо Секстон не стала. Ей не хватило мужества напрямую бросить вызов такому влиятельному человеку.

Вместо письма Энн отправила Холмсу стихотворение. Она назвала его «Джону, который просит меня не углубляться в тему». Секстон хотела показать Холмсу, какую ценность видит в опыте безумия и почему полагает, что это подходящий для поэзии предмет. Лирическая героиня начинает стихотворение с утверждения о том, что видит «нечто стоящее» 108 в анализе своего внутреннего мира. Затем героиня описывает свой ум, выстраивая цепочку метафор: сначала дневник, затем лечебница и, наконец, самое загадочное — «стекло, перевернутая чаша», что-то, что она может изучать. Именно через самопознание героиня учится понимать других. Хотя ее жизнь когда-то казалась ей чем-то «личным», к концу стихотворения она понимает, что, делясь личным опытом, она налаживает межличностные связи. «И тогда оно стало чем-то вне меня», — рассуждает она, представляя, как ее внутренний мир перевоплощается в дом ее читателя или его кухню — личное, домашнее пространство. Лицо, которое она видит в зеркале, вполне может быть лицом ее читателя: «мое лицо, твое лицо». Стихотворение защищает исповедальную поэзию, показывая, как легко личное становится публичным.

Это стихотворение было оливковой ветвью, но Холмс не принял дара. Он считал, что поэзия должна быть формой самоопределения. Как и Джон, к которому обращено стихотворение, он предпочел «отвернуться» от надтреснутой, неловкой красоты исповедальной поэзии. Секстон хотела учиться у Холмса, но, по большому счету, ей не было интересно выходить за пределы своего «я»; в конце концов, ведь это именно оно было предметом ее поэзии. Холмс и Секстон никогда не разделяли взглядов друг друга.

Секстон решила опубликовать свою книгу без одобрения Холмса. Книга «В сумасшедший дом и на полпути назад» была издана Houghton Mifin в апреле 1960 года. Книга Энн заслужила положительную оценку The New York Times'. «Миссис Секстон пишет стремительно и ловко. Без надуманных метафор и вычурных сравнений. Она — мастер простого повествования… Паузы, акценты и рифмы так искусно переплетены, что абсолютно не ощущаешь напряжения» 109. Секстон осталась довольна рецензией и решила, что этот текст повлияет на впечатление Холмса о ее творчестве. Энн сказала своему психотерапевту: Холмс действительно «изменил мнение по поводу моей „сумасшедшей" поэзии… он ошибался» 110.

Но, как оказалось, ошиблась как раз Секстон: Холмс остался тверд в своих убеждениях. Летом 1961-го, примерно через год после публикации хвалебного отзыва в Times, Холмс попытался исключить Секстон из их неформальной мастерской. А действовать он решил через лучшую подругу Энн.

Кумин признавала авторитет Холмса, ведь он положительно отзывался о ее творчестве и помог ей получить первую преподавательскую должность. Возможно, Джон думал, что Максин повлияет на Энн в том, в чем не смог повлиять он, а может быть, Холмс хотел посеять вражду между подругами, чтобы Секстон, как более уязвимая, почувствовала, что ее общество уже не столь желанно. Так или иначе, Холмс написал Кумин письмо, в котором рассказал о своем недовольстве. Мысли о Секстон «беспрестанно роятся в моем сознании в промежутках между нашими мастерскими, — писал Джон. — Я не вынесу еще один вечер в ее присутствии. Она насквозь эгоистичная, хищная, зловредная, и я ни капельки не жалею ее, напротив, она мне уже до чертиков надоела» 111 (невольно задаешься вопросом, какое слово Холмс на самом деле хотел бы вписать вместо «надоела»). «Я думаю, что она — отрава не только для вас, — продолжает Холмс, — но и для всех остальных». Джон знал, что Максин и Энн были близки, и утверждал, что ему неловко делиться такими мыслями с Кумин, хотя до этого он уже несколько раз изливал ей свое недовольство. И Холмс был непреклонен в своем убеждении о том, что Секстон оказывает на всех дурное влияние. По его словам, другие разделяли его мнение. Джон также «возмущался ее зависимостью» от Кумин. Вот как он это объяснял: «Я думаю, ее общество пагубно на вас сказалось. Честно говоря, будь я Виком, я бы сделал все возможное, чтобы убедить вас с ней распрощаться. Хотел бы я знать, что он думает на этот счет».

Патерналистское письмо Холмса стало для Кумин проверкой на преданность. Она столкнулась с необходимостью принять решение, которое могло изменить ход ее перспективной поэтической карьеры. Выполнить просьбу уважаемого педагога, человека, устроившего ее преподавательскую карьеру, включившего ее стихи в экзаменационную программу своих студентов-бакалавров, человеку, в письмах называвшего ее «дорогая», писавшего, что видит между ними глубокое родство? Или поддержать подругу — женщину, которая когда-то пугала ее, которая многого от нее требовала, но и так много давала взамен?

«Крестный отец моей академической карьеры велел мне держаться от Энн подальше, говорил, что она плохо на меня влияет, — вспоминала Кумин позднее, — а ведь он был моим покровителем, он устроил меня в Тафтс» 112. Разлад с Холмсом мог иметь катастрофические последствия. Кумин обдумывала вежливое требование Джона несколько дней; он не получил ответа к выходным и написал еще одно письмо, в котором, извинившись, снова просил Максин порвать отношения с Секстон 113.

Наконец, Кумин ответила Холмсу. Максин писала, что чувствует себя будто между молотом и наковальней, словно она каким-то образом тоже вызвала «неодобрение и гнев» 114 учителя. Холмс успокоил ее, сказав, что это не так, и не стал распускать семинар и исключать Секстон. Но он по-прежнему настаивал на том, что Энн нужно подтолкнуть в иное творческое русло, и возлагал эту ответственность на плечи Кумин. «Вы не должны позволять ей заниматься этим, — предупреждал он. — Это останется на вашей совести, вас будут терзать те самые легендарные и страшные угрызения, если вы не сделаете то, что сделать необходимо».

Перед Кумин встал выбор, решение могло повлиять на перспективы ее карьеры и жизнь ее подруги. Она выбрала подругу.

Следующие тринадцать лет, то есть всю оставшуюся жизнь Секстон, Кумин помогала ей писать те самые исповедальные стихи, которые так раздражали Холмса. Она висела на телефоне, пока Секстон на другом конце провода сочиняла строку за строкой. Она приглядывала за дочерями Секстон. Она заезжала к мужу Секстон, пока та была в Европе, и помогла подруге вернуться домой, когда поездка слишком ее измотала. Она была другом и доверенным лицом Секстон, ее соавтором и коллегой. Она дарила поддержку и любовь, которые Секстон глубоко ценила, делая все, что в ее силах, чтобы ответить взаимностью. Независимо от того, что двигало Кумин, трудно представить человека, который сильнее поддерживал бы своего друга.

ГЛАВА 3. Писатель. Человек. Женщина

В каком-то смысле, бостонским писательницам повезло.

Провинциальный по сравнению с Нью-Йорком и Парижем, Бостон 1950-х все еще претендовал на роль культурного центра. Город мог похвастаться первоклассными художественными школами и университетами и широким кругом образованных элит — людей, которые покупали книги и посещали поэтические чтения, проходящие в просторных залах. Женщины-единомышленницы приезжали в город, и небольшие компании друзей складывались на несколько месяцев. Конечно, Бостон был холодным и неприветливым: женщины вроде Плат, Секстон и Кумин часто оказывались в заполненных мужчинами аудиториях, где им — взвинченным и нетерпеливым — охотно напоминали о недостижимости величия. Тем не менее, здесь молодые поэтессы своими глазами видели многих все-таки добившихся величия, и это способствовало их скоротечной, хрупкой дружбе.

В других городах было тяжелее. Вдали от Восточного побережья писатели, и особенно писательницы, были еще более одиноки и разобщены. Они отчаянно пытались добиться успеха, но в то же время понятия не имели, как это сделать. В отличие от Секстон и ей подобных, эти писатели не принадлежали ни к каким сообществам и не имели доступа ни в какие учреждения. Вместо этого им приходилось работать, чтобы выжить, а после находить время на творчество, которое дает волю к жизни. Они писали дома, пока дети спят; их черновики желтели в ящиках столов. Вместо того, чтобы читать стихи другим поэтам в мастерских, они перечитывали собственные слова в тишине.

А значит, познакомиться с единомышленницами женщины могли только благодаря силе письменного слова. Писательницы читали произведения друг друга, а когда им хватало смелости, то сами писали тем, кем восхищались. Так изолированные женщины завязывали, казалось бы, невозможные в их ситуации знакомства и начинали строить пока еще зыбкие планы на будущее.

В ноябре 1960-го, примерно через год после того, как Секстон закончила работу над «Двойным портретом», она получила долгожданную бандероль. В литературной антологии New World Writing под редакцией Стюарта Ричардсона и Корлиса М. Смита напечатали первое художественное произведение Энн: историю матери и дочери, еще одну попытку сразиться с тенью Мэри Грей. Рассказ «Танцуя джигу» написан от лица гостьи на провинциальной вечеринке. Женщина борется с собственными неистовыми импульсами: ей хочется вскочить и танцевать, хочется ускорить время, а не ждать, пока разразится конфликт и все погрузится в хаос. Подобно лежащей на кушетке психоаналитика пациентке, рассказчица вспоминает сцену, произошедшую в детстве за обеденным столом, сцену, которая, как она подозревает, спровоцировала ее нынешнее состояние. В воспоминании еще не достигшая подросткового возраста героиня взаимодействует с пьяным отцом, неприязненными сестрами и требовательной теткой — в образах легко читаются аватары членов семьи Секстон. Но центральное место в повествовании занимает фигура матери. Мать удерживает внимание дочери, направляя на нее непрерывный поток критики. Подкованная в искусстве самоанализа рассказчица видит связь своей детской тревоги и нынешнего беспокойства; женщина понимает, что ожидает катастрофы, и поэтому сама ее провоцирует. «Танцуя джигу» — один из любимых рассказов Секстон, выражающих ее уязвимость перед матерью, воплотивший психоаналитическую сессию в прозе.

Энн была очень довольна свеженаписанным текстом, — она полагала, что ей удалось выразить тонкий психологический инсайт — но сейчас, увидев рассказ среди работ более опытных писателей, Секстон была обескуражена. Другие авторы действовали более продуманно, были критичнее к себе. «В прозе нет границ» 115, — заметила Энн однажды, намекая, что поэтическая форма сдерживает переполняющие ее чувства. В прозе, как и в жизни, Секстон была ничем не ограничена и потому менее изящна, чем хотелось бы ей самой.

В антологию было включено произведение, в котором Секстон увидела идеальный портрет матери со сложным характером, — рассказ «Загадай мне загадку» Тилли Олсен, написанный от лица старой женщины, доживающей свои последние месяцы. Ева замужем вот уже сорок семь лет, она стремится найти уединение даже в браке. Ее муж Дэвид хочет переехать в пансионат для пожилых, но Ева отказывается: она наслаждается доступным только старикам уединением. «Умиротворение снизошло от того, что опустевший дом мне уже не враг — ведь больше не нужно наводить порядок, — размышляет она. — Не то что прежде, когда семья и вся жизнь в доме источали враждебность: они оставляли грязные следы и пятна, мусорили, пачкали, вовлекая ее в нескончаемую битву за чистоту, в которой она терпела неизменное поражение» 116. И Ева клянется, что никогда больше не «согласится плясать под чью-то дудку». Когда Еве диагностируют четвертую стадию рака, они с мужем едут в путешествие, чтобы повидаться со всеми своими детьми и внуками. Дэвид все-таки продает их дом, и они поселяются в Лос-Анджелесе. Муж Евы и ее внучка Джинни заботятся об умирающей, которая поет песни своего русского детства и делится воспоминаниями. Как понимает читатель, в конце истории дух Евы покидает этот мир, и Джинни умоляет охваченного горем Дэвида вернуться на смертное ложе жены и «помочь ее бедному телу умереть» 117. Эта новелла — виртуозное соединение разговорной речи («Затем, что привыкшая» 118, — говорит Ева, объясняя, почему не хочет уходить из дома) — и модернистского стиля. Олсен создала трогательный портрет пожилой пары, переплетая аллюзии, внутренние монологи и живые диалоги. В основу рассказа легли образы родителей автора, и в особенности ее матери Иды, которая умерла от рака в 1956-м.

Рассказ «Загадай мне загадку» задел Энн за живое. Как писательницу Секстон восхитило присущее Олсен мастерство образа: слабость делает Еву «невесомой, словно птица, — трепещущее тело, тонкие когтистые пальцы и крючковатый нос» 119. А как женщину и дочь Энн тронула изысканность передачи той многообразной, непростой любви, которую члены семьи испытывают к женщинам со сложным характером. Восхищаясь Олсен и немного завидуя ее мастерству, позже Секстон написала Нолану Миллеру: «Я прочитала рассказ Тилли Олсен и заплакала, и мне было стыдно за то, что мой рассказ напечатали… Она гениальна» 120. Секстон решила, что больше не будет писать прозу, пока не найдет другого писателя, который научит ее этому.

Примечательно, что неуверенность Секстон не мешала ей осыпать похвалой тех, кому она завидовала. Энн решила написать автору рассказа; она совсем не знала Олсен, но ей казалось, что прочитанные произведения сроднили их. Писать письма знаменитостям было ей не в новинку: будучи заядлой любительницей подобной корреспонденции, Секстон, не колеблясь, писала авторам, которыми восхищалась 121. Часто эти писатели были мужчинами: Энн регулярно писала Снодграссу, Лоуэллу и поэту Энтони Хекту. В такой переписке Секстон вела себя словно на вечеринке: обольщала и очаровывала, создавая образ одновременно привлекательной и уязвимой женщины.

Но с Олсен — незнакомой женщиной, с которой у них не было общих связей, — Энн избрала другой тон. «Я пишу эти строки со слезами на глазах: не могу передать словами, как меня тронул ваш рассказ» 122, — так начиналось письмо Секстон. Она восхищалась безупречным рассказом Олсен, написанным «в гуманистическом ключе», а затем признавалась, что ее рассказ напечатали в той же антологии. Энн честно писала о том, что испытала стыд, сравнив свой текст с произведением Олсен. Секстон объясняла, что совсем недавно начала писать прозу, и в сборнике был опубликован ее дебютный рассказ, но зато у нее есть неплохие стихи. Со свойственным ей желанием доказать собственную значимость Энн сообщала: о своем таланте она упоминает только для того, чтобы показать, что ее оценка чего-то да стоит. А рассказ Олсен Секстон оценила очень высоко: она считала, что его будут читать и перечитывать еще долгие годы (Энн всю жизнь восхищалась этим рассказом; много лет спустя она одиноко сидела на своем красном стуле и, рыдая, перечитывала «Загадай мне загадку»).

Письмо нашло адресата на Лэйдли-стрит в районе Мишен-Дистрикт (Сан-Франциско) — месте, далеком от Бостона как географически, так и духовно. Мишен был районом рабочего класса, заселенным, как однажды написала Олсен, «множеством семей латиноамериканцев, негров, самоанцев, ирландцев и итальянцев первого поколения» 123. Олсен обожала свой район. В его центре располагалась красивая церковь из самана — самое старое здание в городе, а парк Долорес раскинулся по всей западной границе территории. Во время автобусных поездок и прогулок с детьми Олсен урывками слышала разговоры на разных диалектах. Не отрываясь от рутинных дел, она записывала интересные фразы на листочках бумаги, комкала их и рассовывала по карманам брюк.

Сама Олсен отличалась от Секстон не меньше, чем богемный Сан-Франциско от консервативного пригорода Бостона. Секстон была гламурной женщиной с подобранными в тон макияжа украшениями. Олсен носила немнущиеся брюки и работала с восемнадцати лет. У Секстон были подработки только в первые годы брака, а потом, если они с Кайо нуждались в деньгах, им помогала Мэри Грей. Энн родилась в обеспеченной семье, не любила выходить из дома и всю жизнь провела в Бостоне и его окрестностях, а Олсен была американкой в первом поколении, принадлежала к рабочему классу, много переезжала и занималась агитацией.

А еще Тилли, как и Энн, была писательницей, хотя большую часть жизни писательский труд приносил ей одни расстройства. Олсен получила письмо Секстон как раз, когда только что вернулась к писательству после двадцатилетнего перерыва. В 1930-х она была своего рода литературной знаменитостью. В те годы миловидную и деятельную общественницу Олсен сравнивали с марксистским теоретиком и активисткой Розой Люксембург. За любовь Тилли боролись двое: Эйб Голдфарб, от которого она родила первую дочь (названную Карла в честь Карла Маркса), и Джек Олсен, который впоследствии стал мужем Тилли; у них родилось еще три девочки. На право напечатать первый рассказ Олсен претендовали два издательства — Random House и Macmillan. Тилли приятельствовала с литературными деятелями, которые придерживались левых взглядов: Джеком Конроем, Нельсоном Олгреном, Уильямом Сарояном и Санорой Бабб. Несколько лет Олсен, цитируя местную сан-францисскую газету, была «самым востребованным писателем Америки» 124.

Но к 1960-м Тилли казалось, что все это произошло с кем-то другим. 1940-е и 1950-е прошли для Олсен за воспитанием детей, помощью местным общественным организациям и ежедневной работой на благо семьи. Тилли писала в любую свободную минуту — в автобусе по дороге домой с работы, ночью, пока дети спали, — но ей не удавалось закончить свои произведения. Только в последние пять лет у нее получилось написать и опубликовать несколько рассказов. К моменту публикации «Загадай мне загадку» Олсен, которой было уже под пятьдесят, денно и нощно работала за мизерную зарплату. Она боялась, что упустила шанс стать великой пролетарской писательницей, что придется навсегда распрощаться с этой мечтой.

Всю свою сознательную жизнь Олсен хотела стать писательницей. Рожденная в 1912 году в Омахе (штат Небраска), Тилли Лернер была своего рода органической интеллектуалкой. В ее детской комнате на столе стоял портрет Вирджинии Вулф; свои юношеские тексты Тилли писала по образу и подобию произведений Вулф и Гертруды Стайн. Читала Джона Дос Пассоса и Уиллу Кэсер. В старшей школе Тилли писала колонку для школьной газеты под названием Squeaks, в ней юная Лернер высмеивала учителей и обязательность Шекспира в программе.

Тилли живо интересовалась не только литературой, но и политикой. Родители девушки были русскими евреями: они не скрывали своих социалистических взглядов — ее отец Сэм Лернер восхищался Юджином Дебсом, — но с недоверием относились к коммунистам. Однако в 1930-м коммунистическая партия была очень популярна у молодых, идеалистичных американцев, которые верили, что социальный порядок возможно радикально преобразовать. Организаторы коммунистической партии собирались по всей стране. В крупных городах открылись клубы Джона Рида — организации, объединявшие марксистских художников и интеллектуалов. Города большие и маленькие наполнились членами Коммунистического союза молодежи, которые отказывались от буржуазных представлений о сексуальной благопристойности, вдохновляясь романтическими революционными идеями. Тилли вступила в классовую борьбу: она бросила учебу и вместе с другими частично безработными, которых было много в 20-е и 30-е, путешествовала по стране, перебираясь из вагона в вагон и организуя рабочих.

В конце концов Тилли и Эйб, с которым она познакомилась, когда ей было восемнадцать, отправились на запад и поселились в Стоктоне, в Калифорнийской долине. Тилли нашла способ объединить свои литературные и политические интересы и стала писать для издания Коммунистической партии The Daily Worker и нового журнала Partisan Review, который публиковал нью-йоркский клуб Джона Рида. В 1934 году Partisan Review принял половину первой главы ее будущего романа о жизни на угольных шахтах Вайоминга.

Редактор журнала Филипп Рахв стремился дать голосу пролетариата возможность зазвучать в полную мощность; он сразу же принял фрагмент текста Тилли и назвал его «Железное горло». Опубликованное в том же году произведение оказалось действительно незаурядным. В нем метод потока сознания в духе Вулф и Джеймса Джойса сросся со столь важным для «левых» 1930-х соцреализмом.

Тилли стремилась жить теми же политическими идеалами, которые продвигала в своих произведениях. В 1934 году Тилли и Эйб переехали в Сан-Франциско, чтобы поддержать забастовку местных портовых грузчиков. Во время забастовки Тилли встретила профсоюзного лидера по имени Джек Олсен. Он был сильным, красивым, энергичным и свободно ораторствовал на митингах. Джек и Тилли вместе взялись за множество проектов — распространение листовок, организаторская работа, регистрация голосующих (в последние годы жизни Джек подружился со всеми работниками секс-индустрии в своем районе Сан-Франциско; он зарегистрировал каждого в качестве избирателя и обговорил с ними все вопросы, касающиеся заполнения бюллетеней) 125. Тилли ночевала в штаб-квартире коммунистической партии в центре Сан-Франциско. Она хотела быть ближе к очагу событий — и к Джеку. Олсен отвечал Тилли взаимностью, хотя пара и не оформляла отношений до 1936 года, когда девушка рассталась с Эйбом. У Тилли и Джека родились три дочери: Джули в 1938-м, Кэти в 1943-м и Лори в 1947-м. По словам биографа Олсен Пантеи Рид, коллеги Джека подтрунивали над тем, что у него «одни девчонки» 126127.

В 1930-х годах, занимаясь организаторской деятельностью, Олсен, к собственной радости, обнаружила, что ее литературная репутация растет. The New Republic дал «Железному горлу» высокую оценку, назвав Тилли «юным дарованием» 128. Издатели, желая показать женский взгляд на Америку времен Депрессии, осаждали Рахва, пытаясь выбить контакты Олсен. Беннетт Серф из Random House и известный писатель и редактор Малкольм Коули, работавший тогда в The New Republic, вышли с ней на связь и попросили показать им остальные тексты; интерес проявляли и другие редакторы. Олсен воодушевили эти предложения, но в тот момент у нее были связаны руки: она сидела в тюрьме за участие в забастовке. Адвокат организовал переписку Тилли с редакторами и издателями. А после того, как журналист-расследователь Линкольн Стеффенс помог Олсен внести залог в 1 000 долларов и выйти из тюрьмы, ее первоочередной задачей стало завершение репортажа о многочисленных летних забастовках. Репортаж под названием «Забастовка» — заглавная статья летнего номера Partisan Review 1934 года — начинался так: Не просите меня описывать ту забастовку, тот ужас. Я на поле боя: зловоние усиливается, дым разъедает глаза, так что обратить взгляд в прошлое становится непосильной задачей. Мне остается только эта ночь, мне нужно сбросить окровавленные одежды сегодняшнего дня, чтобы пробиться сквозь обрушившуюся лавину событий, пробиться к самому началу. Если бы я только могла ненадолго отойти от дел, если бы у меня было время и хотя бы глоток тишины, то, может быть, я смогла бы это сделать… Я смогла бы прокрасться в прошлое и стала бы медленно, старательно воздвигать эту исполинскую, великолепную махину, так, чтобы красота и героизм, ужас и знаковость тех дней пронзили бы ваши сердца, оставив в них неизгладимый след 129.

Олсен рассказывала не только о «героизме, ужасе и важной роли» портовых грузчиков, но и о собственном ужасе. Этот репортаж повествовал и о ее личной писательской борьбе, и о правах рабочих. В нем говорилось о ценности времени и тишины для работающего писателя — ресурсах, к которым у Тилли не будет доступа еще многие и многие годы.

К 1961 году бурные дни аукционных войн и литературных вечеринок для Олсен остались далеко в прошлом. Оптимизм Народного фронта и коалиции левых и либералов, объединившихся для борьбы с фашизмом, уступили место маккартистской паранойе. В 1950-х Олсены все время были на волоске от банкротства, на грани нищеты. Джек учился на типографа, а Тилли брала поденную работу и время от времени занимала деньги. Вместо того чтобы писать, Олсен работала общественницей, машинисткой, секретарем. «Она трудилась; как и у отца, у нее была работа, — вспоминала Джули, вторая дочь Олсен. — Но никакой карьерой там и не пахло» 130. В основном Олсен работала не для самореализации, а просто чтобы выжить. И ценностям Тилли соответствовала лишь малая часть ее работы — например, политическая организация. Писательница отгородила своих дочерей от худшего в антикоммунизме и конформизме; она откладывала деньги, чтобы на дни рождения дарить им как можно больше книг. Тилли с юмором и достоинством переносила внезапные проверки агентов ФБР, которые хранили досье на семью Олсен до 1970 годаІЗІ.

Тем не менее Олсен мучила неудовлетворенность. У нее было множество идей для историй, в том числе и о ее старшей дочери Карле, и так мало времени, чтобы писать. Джек все еще получал стажерскую зарплату, и это вынуждало Тилли заниматься макетированием рекламы и проявлять недюжинную смекалку, чтобы содержать семью из шести человек при жестко ограниченном бюджете. Она любила своих дочерей — в 1954 году им было двадцать два, шестнадцать, одиннадцать и семь, — но пробыла матерью уже слишком долго, и ей это изрядно опостылело.

Олсен раз за разом изливала свою неудовлетворенность в дневниковых записях тех лет. У Тилли под рукой редко оказывалась тетрадь; ее мысли дошли до нас в виде отрывочных, не датированных предложений, напечатанных на черновой бумаге. «Ни минуты, чтобы присесть и подумать 132, — гласит одна из таких записей. — Это конец творчества… меня уничтожают. Я даже не знаю, не разучилась ли писать… Жизнь (работа, которая отнимает так много меня, семья, которая отнимает так много меня) действует как анестезия! 33. Я так устала физически. Ночами я сплю крепко, без сновидений». А вот пронзительный отрывок, в котором Олсен пишет о том, как остро ей не хватает личного времени и пространства:

Влекомая самой примитивной силой — силой денег — все невозвратнее, все дальше и дальше от писательства… Ночью чувствую неистовое желание, животный импульс оттолкнуть Джули от пишущей машинки, голоса зовущих меня детей — как я хочу просто отсечь их, словно руки, хватающие спасательную шлюпку… Моя борьба — попытки увязать работу и жизнь… Все это время я терзаюсь перегружена перенести отсрочить и все равно накатывает это безумное желание, как сексуальное возбуждение… чувствую: творчество заперто во мне, рвется наружу… 1953–1954: я все еще разрываюсь между сотней дел, все еще мечусь. Бьюсь, словно запертая плотиной река, жаждущая обрести свое великое русло134.

То, о чем рассказывает Олсен, так похоже на ухищрения Кумин, о которых она писала своей матери. Это ее, словами Секстон, способ двигаться, как тигр в клетке. Но, в отличие от Кумин и Секстон, Олсен писала эти строки, когда, помимо прочих обязанностей, была вынуждена работать. Кумин тоже работала, но она никогда не сталкивалась с таким экономическим давлением, как Олсен. Тилли разрывалась между огромным количеством дел, которое ни Энн, ни Максин не могли себе даже представить.

За многие годы Олсен ни разу не смогла выкроить достаточно времени и пространства, чтобы работать так, как любила: медленно, скрупулезно, внося в текст многочисленные правки. Но в 1954 году благодаря неожиданному стечению обстоятельств у Тилли наконец появилось желанное свободное время: она попала в больницу с язвенным колитом и получила шесть недель оплачиваемого государственной страховкой отпуска по нетрудоспособности; все это время она провела за письмом. Олсен называла свой отпуск «стипендией доктора Раймунди»135. Тилли дописала историю, над которой работала уже почти год, — драматический монолог трудящейся женщины, «молодой матери… растерянной матери» 136, которая пытается заботиться о своих детях, одновременно работая на нескольких работах. Безымянная рассказчица винит себя в том, что не может обеспечить детям «легкий старт». Ее размышления о прошлом прерываются повседневной текучкой: нужно закончить глажку, нужно убрать за кричащим ребенком. История заканчивается подобием светской молитвы, призывом к кому-то — возможно, к учителю, к которому обращен монолог, а может быть, к читателю, который стал свидетелем этой личной драмы, — помочь старшей дочери героини поверить в то, что она «не просто мятое платье на гладильной доске, беспомощно раскинувшееся перед утюгом».

Когда Олсен закончила рассказ под названием «Помогите ей поверить», она отправила его копию Артуру Фофу — преподавателю своей старшей дочери Карлы по писательскому мастерству — в Сан-Франциско. Тилли также описала ему некоторые из тех трудностей, с которыми сталкивалась, стремясь достичь баланса между писательством и материнством. Например, она недавно возила Кэти, которая тогда училась в младшей школе, в клинику, где у девочки диагностировали серьезную отоларингологическую инфекцию, а затем несколько недель ухаживала за дочерью, пока та выздоравливала 137. В этот раз Фоф, который видел предыдущую версию «Помогите ей поверить» и уже согласился, чтобы Олсен ходила к нему вольнослушательницей, убедил Тилли подать документы на настоящую стипендию, чтобы Олсен получила возможность отдохнуть от работы и семейных обязанностей. Тилли отправила рассказ и рекомендательное письмо Фофа на адрес Стэнфордской программы писательского мастерства. Через несколько недель, в апреле 1955 года, раздался телефонный звонок. Тилли взяла трубку и услышала незнакомый мужской голос. Это был выдающийся романист Уоллес Стегнер, бывший учитель Кумин: он ушел из Гарварда и основал ту самую Стэнфордскую программу. Стегнер предлагал Тилли одну из трех стипендий Джонса (позднее переименованную в стипендию Стегнера) на предстоящий учебный год. Олсен лишилась дара речи.

С осени 1955-го и до конца весны 1956-го Тилли дважды в неделю ездила в Пало-Альто на автобусе. Просторный, роскошный, построенный в стиле испанского ранчо и обсаженный по периметру пальмовыми деревьями стэнфордский кампус как небо от земли отличался от многолюдного и суматошного района Мишен-Дистрикт, где жила семья Олсен. В здание с красной крышей, где проходили занятия, вели окаймленные бугенвиллией и кактусами дорожки. Осеннюю часть курса читал романист Ричард Скоукрофт, а весеннюю — давнишний друг Тилли по переписке Малколм Коули, в то время уже работавший редактором Viking. В Стэнфорде Олсен поддерживала одногруппников и работала над историей о моряке, которому изменила удача. Тилли переживала, что будет самой старой студенткой и что окажется недостаточно хороша, но она вписалась в коллектив лучше, чем ожидала. Другие студенты слышали об успехе Олсен в 1930-х годах и восхищались ее творчеством. К концу весеннего семестра Тилли написала три новых рассказа!38.

Последний раз Олсен публиковалась еще до Второй мировой войны; и вдруг за год ей удалось напечатать три рассказа в трех разных журналах. Рассказ «Помогите ей поверить», который дал Тилли возможность вернуться к писательской карьере, появился сначала в Stanford Short Stories, а затем в The Pacific Spectator. История о межрасовых отношениях под названием «Крещение» была опубликована в Prairie Schooner. «Эй, моряк» напечатали в New Campus Writing No. 2 Нолана Миллера. Сейчас рассказы Олсен принимали маленькие студенческие журналы, а не престижные издания, в которых она публиковалась в 1930-х годах, но тем не менее это был прогресс. Более того, у семьи наконец-то появились деньги на стиральную машину (до этого Тилли использовала устройство с рукояткой, которую нужно было поворачивать, чтобы прополоскать белье — очень трудоемкий процесс) 139. Олсен порхала как на крыльях.

И все же, чтобы писать, ей было нужно больше времени. Обязанности по дому и работа сводили на нет время, которое Тилли могла бы тратить на творчество. За несколько лет до получения Стэнфордской стипендии и в стипендиальный период она взяла на себя дополнительные обязанности: Тилли поддерживала свекровь после смерти свекра и в течение нескольких месяцев принимала у себя нового друга Джули, которая в то время училась в старшей школе Мишен, — Т. Майка Уолкера, молодого человека из неблагополучной семьи. Олсен удалось почерпнуть вдохновение для своей работы в этих семейных обязанностях. Она делала заметки о дружбе Кэти с одноклассником-афроамериканцем и использовала их для написания рассказа «Крещение». Еще один гость, Уайти Глисон, послужил прототипом персонажа для рассказа «Эй, моряк».

Но найти время на то, чтобы собрать рассказ из всех этих записочек и черновиков, было практически невозможно. Казалось, облегчение, момент, когда Тилли сможет спокойно писать, не думая о брошенных домашних делах, никогда не наступит. «Прошлой ночью — буду честна, — я думала о другой жизни, я нуждаюсь в ней» 140, — писала Олсен в своем дневнике. Она составила список характеристик этой «другой жизни». На первом месте было «одиночество».

Кроме того, всегда стоял вопрос о деньгах. В отличие от типичной (хотя и не везде) нуклеарной семьи середины века, Олсены не могли положиться только на доход мужа Тилли. И поэтому, когда Стэнфордская стипендия иссякла, Олсен вернулась к секретарской работе. Порой, когда в офисе никого не было, Тилли могла писать. Часто она возмущалась тем, как «деловой» и «юридический» язык отравляет ее прозу. Работа подавляла, а дома царил сумбур. Тилли выиграла еще один писательский грант, на этот раз от Фонда Форда, но у него, как и у Стэнфордской стипендии, была конечная дата. Наемный труд всегда маячил на горизонте.

Итак, когда весной 1961 года Секстон написала Олсен, женщины двигались в противоположных направлениях. Секстон была на подъеме. Она опубликовала свою первую книгу Bedlam и начала работу над следующим проектом. Часто Энн оставляла своих дочерей, которым на тот момент было восемь и шесть, у кого-нибудь на попечении. А Олсен, напротив, висела как альпинистка над пропастью: чтобы не упасть, ей требовались вся сила и концентрация без остатка. Хотя Тилли собиралась опубликовать книгу — сборник из четырех рассказов под названием «Загадай мне загадку» — в малотиражном издательстве Lippincott, она была гораздо менее оптимистична, чем Секстон. Тилли дольше прожила на этом свете. Теперь, седая в свои сорок девять, она все еще выглядела эффектно, но молодость уже ушла. Вот как Олсен сама описывала себя: «крупная… размер одежды XL; тяжелые, широкие мужские ботинки сорокового размера; загрубелые руки с короткими пальцами»141. Олсен уже много десятилетий жила с писательскими амбициями — у Секстон они появились всего несколько лет назад — и прекрасно знала, как легко завязнуть в работе и семейных делах и упустить время, необходимое, чтобы творить.

И хотя обе женщины стремились писать, они по-разному подходили к этому процессу. У Секстон была потрясающая трудовая дисциплина и талант пристраивать свои стихи в печать («Господи Иисусе! Да ты вообще везде публикуешься!»142 — однажды заметил ее наставник Снодграсс). Секстон могла отредактировать стихотворение шесть или семь раз, но в конце концов она отправляла его в печать, даже если не была полностью удовлетворена. Олсен работала медленнее. Она была перфекционисткой и редко позволяла кому-нибудь — будь то учитель, редактор или даже потенциальный агент — взглянуть на свой незаконченный текст. Просматривая корректуру будущего издания, она всегда вносила дополнительные правки. Более того, Тилли пересматривала материал, который уже был напечатан, делала заметки на авторских экземплярах, а иногда даже просила внести изменения уже после печати. Некоторые, включая Коули, считали перфекционизм Тилли дурной привычкой, с которой нужно бороться; другие, и Миллер среди них, вставали на сторону Олсен. «Полагаю, некоторые сочтут, что она слишком медленно творит, — написал Миллер однажды. — Все эти люди слишком нетерпеливы… они не делают различия между синтетическими алмазами и настоящими бриллиантами»143. Тем не менее Олсен действительно упустила множество возможностей из-за того, что засиживалась над черновиками и отказывалась показывать свои незаконченные тексты. Перфекционизм Тилли мешал ей не меньше, чем многочисленные домашние и рабочие обязанности; и было неясно, спасет ли ситуацию избавление от всех этих дел. Скоукрофт как-то раз обвинил Олсен в том, что чем тяжелее условия, тем продуктивнее она работает 144.

Но несмотря на все эти различия Олсен разглядела то, что сближало их с Секстон. В своем ответе на письмо Энн Тилли назвала поэтессу «родственной душой» и выразила желание продолжить общение. Тилли также написала Секстон, что вырезала из своего экземпляра книги Bedlam ее фото и разместила над письменным столом, рядом с портретами Льва Толстого, Томаса Харди и Уолта Уитмена — «писателей, которые помогают» 145, как называла их Олсен. В одном из последующих писем она упрекнула Секстон в излишней самокритичности: «Ведь это твой первый, замечательный рассказ, и им следует гордиться, а не ругать себя» 146. Олсен была щедра на похвалу, и ее скромность выдавала внутреннюю неуверенность. Она предложила Секстон продолжить разговор, и Энн ответила практически сразу же: так завязалась их живая переписка.

Эти письма поражают чуткостью и прямотой: обе женщины открыто делились своими страхами и ошибками, обе подчеркивали присущие адресатке таланты. Пожалуй, в 1961 году Секстон была более известна, чем Олсен, но ей не хватало спокойной уверенности Тилли. «Как писательница я завидую твоему таланту, — как-то раз написала ей Энн, — но как человек и женщина я очень за тебя рада» 147. Секстон не хотела соперничать с Олсен, и потому им удалось построить теснейшую дружескую связь. Каждая из женщин обладала чем-то недоступным другой. У Олсен была ее обретенная за годы писательства и работы, выстраданная потом и кровью мудрость. В письмах она поддерживала Секстон, рекомендовала ей книги для чтения и, описывая свои трудности, открывала Энн другую жизнь. А Секстон, в свою очередь, открыла Олсен то, что было ей так остро необходимо: доступ к литературному сообществу Восточного побережья.

Порой Тилли рассказывала, как сложно найти время, чтобы писать, учитывая все обязанности и необходимость работать вне дома. В письме, датированном маем 1961, незадолго до публикации «Загадай мне загадку», Олсен описывала, как ей приходится «отказываться от писательства (чтобы работать и зарабатывать деньги)» 148. Секстон, понимая, что находится в привилегированном положении, ответила сочувственным письмом. Она пыталась придумать, как извлечь пользу из ситуации Олсен, и говорила, что, возможно, трудности и работа могут нести вдохновение. Но Энн осознавала наивность такой позиции: «Нужно так много времени, чтобы складывать истории, а если времени нет… как же писать?» 149

Сама того не понимая, Секстон затронула одну из важнейших для Олсен проблем социальной справедливости. По мнению Тилли, одна из величайших трагедий социального и экономического неравенства заключалась в недоступности искусства для народа. Рабочие не могли себе позволить покупать книги или ходить в театр, и им не хватало времени, чтобы творить искусство самим (и очевидно, что зарплаты, которую они могли бы получить за работу в этой сфере, не хватило бы на содержание семьи). Множество историй так и остались нерассказанными. Тилли знала, что так быть не должно. В 1930-е годы перед взглядом Олсен мелькнул и затух другой мир — мир, в котором федеральное правительство во время экономического кризиса финансировало Управление общественных работ (WPA), поддерживая искусство: театр, музыку, драму, литературу, фотографию. Тилли мечтала о времени, когда у каждого будет доступ к искусству и культуре и шанс участвовать в их создании. Секстон ничего не знала об этой мечте; Энн страдала от избытка свободного времени, которое заполняли только ее мысли. Ей никогда не приходилось искать баланс между писательством и зарабатыванием на жизнь. Благодаря переписке женщины узнали, что и ад у каждого свой.

В Америке середины XX века дружба редко преодолевала классовые и политические барьеры, но отношения Секстон и Олсен стали исключением. В 1950-е годы, период расцвета антикоммунизма, активисты рабочего класса, и Олсен в том числе, не без причины жили в состоянии острой паранойи. Сенатор Джозеф Маккарти устроил настоящую охоту на ведьм, а Джон Эдгар Гувер создал картотеку всех радикально мыслящих граждан. О голливудской десятке — выдающихся сценаристах и режиссерах, которых подвергала гонениям Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности Конгресса США — говорили в национальных новостях. После Второй мировой войны треть американцев считала, что членов коммунистической партии нужно убивать или сажать в тюрьму; к 1950 году только 1 % американцев полагал, что коммунисты имеют право на свободу совести 150. 20 % американских рабочих были вынуждены пройти проверку на лояльность 151. И все же, как бы сильно ни отличались их жизни, Секстон не отгородилась от Олсен. А Тилли, которая страшилась допросов и ареста, не побоялась открыться незнакомой женщине с другого конца страны, хотя ничего не знала об убеждениях адресатки. Решение продолжить переписку было не просто выражением симпатии, но актом доверия.

Сообщество женщин-писательниц создавалось медленно: письмо за письмом, стихотворение за стихотворением. Оно раскинулось от Области залива Сан-Франциско до пригородов Бостона и протянулось через Атлантический океан до Лондона, где Плат ждала новостей от Секстон и других американских друзей. Женщины сближались очень осторожно, боязливо, не изменяя этикету; они ждали друг от друга знаков и далеко не сразу делились личным. Они задействовали проверенную временем стратегию: заметив в комнате другую женщину прощупывали почву, прикидывая, кем она может стать — другом или врагом.

Женщина может быть союзницей — «жилеткой», чтобы поплакаться, дружеским ухом, — но может оказаться и предателем, внешне доброжелательным двойным агентом, который в нужный момент сыграет на твоей неуверенности. В литературных кругах, где женщины жестоко соревновались как с мужчинами, так и с другими женщинами, отношения строились медленно, годами. Требовались месяцы, чтобы дружба окрепла по-настоящему. Секстон и Кумин, равные как по статусу, так и по возрасту, закрепили дружбу лично, в то время как Секстон и Олсен, чтобы стать друзьями, пришлось преодолевать расстояние и различия. Со временем они многому друг у друга научились — какие книги читать и какие тексты писать, — но сначала им было нужно научиться доверию. В конце 1950‐х это было нелегкой задачей, ведь в то время подозрения нагнетались. Писательница Джанет Малкольм называет эти годы эпохой «двуличия», когда все, и женщины в особенности, настолько привыкли лгать о своих желаниях и поступках, что обман стал неотъемлемой частью личности. «Мы были тревожным, трусливым поколением, — вспоминает Малкольм. — Мы лгали родителям, лгали друг другу, лгали сами себе. Мы пристрастились к обману» 152. Чтобы поделиться тем, что по-настоящему гнетет, и раскрыть свою истинную сущность, приходилось пренебрегать всеми существующими правилами и привычками.

Секстон и Олсен открылись друг другу и стали верными друзьями. Но их по-прежнему разделяло непреодолимое расстояние — по крайней мере, на тот момент. В начале 1960-х годов другая женщина продвигала свой план собрать вместе женщин, которые, как она подозревала, были заперты по своим пригородным домам: образованные, творческие, интеллектуальные женщины, поставившие свою карьеру на паузу, чтобы заняться воспитанием детей. Этим женщинам она собиралась предложить не просто дружбу, а нечто большее — место, где они смогут собраться и говорить друг с другом во весь голос, высказывая идеи, которыми сейчас не с кем поделиться. Она решила, что это будет великий эксперимент. Интеллектуальное женское сообщество прогрессивных ученых, писательниц и художниц. Только представьте, каким дискуссиям это положит начало.

ГЛАВА 4. Хлопотный эксперимент

20 ноября 1960 года Секстон читала воскресные газеты, где сообщалось о революционной программе — Рэдклиффском институте независимых исследований, месте для «интеллектуально сегрегированных женщин» 153. Как она поняла, речь шла о женщинах с высшим образованием, которые начинали работать как научные сотрудники и художники, но не смогли воплотить свои мечты. Как и многие выдающиеся женщины того времени, они всецело посвятили себя рождению и воспитанию нового поколения американцев, в то время как их исследовательские проекты пылились в долгих ящиках.

В статье описывалась типичная сегрегированная женщина: ей тридцать с небольшим, она училась в аспирантуре и получила перспективную стипендию, но не смогла продолжить свой научный труд. Другая версия: на этот раз женщина — живописец, она прошла обучение у лучших мастеров, но родила до того, как смогла организовать свою первую персональную выставку. Такие женщины, по словам репортера газеты The New York Times, «без стимула лишь с большим трудом могут вернуться к стабильной интеллектуальной и творческой деятельности, или же не возвращаются к ней никогда» 154. Секстон читала эти строки, испытывая чувство узнавания и благоговения. Ведь ей самой было около тридцати, и она обладала творческим потенциалом, но докторской степени и академических публикаций у нее не было. Неясно, подходит ли она под требования этой программы, да и подходит ли эта программа такой социофобке, как она. Энн продолжила чтение.

Она узнала, что Рэдклиффский институт предлагает «группе одаренных, но не обязательно известных женщин»!55 поддержку, которая им так нужна. В сентябре 1961 года двадцать женщин, имеющих докторскую степень или ее «эквивалент» в творческой сфере, получат должности младших научных сотрудниц. Им выделят рабочее место, доступ к огромным фондам Гарварда и ежегодную стипендию в размере 3000 долларов — этих денег недостаточно, чтобы уйти в свободное плавание, но, тем не менее это достойная сумма, которой хватит на то, чтобы покрыть текущие расходы стипендиаток. Программа открыта для всех женщин с высшим образованием, проживающих в Бостонской Агломерации, а не только для выпускниц Рэдклиффа. Чтобы выиграть одно из этих мест, необходимо было предоставить подтверждение прежних достижений и план будущей работы.

Секстон позвонила в Рэдклифф буквально в тот же день. Она хотела побольше узнать об этом необычном институте и выразить живой интерес к программе. И не она одна. С самого утра телефон в офисе президента Рэдклиффа неустанно звонил, так что пришлось нанять дополнительного сотрудника только для того, чтобы успевать отвечать на звонки. Многие звонившие, как и Секстон, были женщинами, которые запрашивали дополнительную информацию и узнавали, как подать заявку. Другие звонили просто чтобы выразить свою благодарность за идею и пожелать удачи. На фоне половины звонков слышался детский плач.

Дети Секстон уже прошли стадию истерик и памперсов: Линде было семь, а Джой — пять. Билли, свекровь Энн, часто ей помогала: она водила их на внеклассные занятия, готовила ужин, и по большей части выполняла материнские обязанности в те периоды, когда Секстон была к этому не способна. Как Линда писала в своих мемуарах 1994 года Searching for Mercy Street, «именно она [Билли] дарила свободу, которая позволила поэтессе делать то, что у нее так хорошо получалось» 156. Но тем не менее Институт обладал для Секстон особым очарованием. Несмотря на то, что Энн опубликовала книгу стихов и влилась в поэтические круги Бостона, она все еще чувствовала себя аутсайдером в городе, где ценился академический авторитет. В отличие от Кумин, Секстон не сделала научной карьеры (у Максин была и бакалаврская, и магистерская степень Рэдклиффа); она вообще не окончила вуз. Конечно, Институт не присуждал степеней, но он все же имел связь с одним из лучших университетов страны. Так что если Энн примут в Редклиффский институт, это, в некотором смысле, будет означать, что ее приняла бостонская интеллектуальная элита.

13 января, когда и двух недель не прошло с официального открытия приема заявок на стипендию, Секстон уже составила первое письмо, в котором запрашивала бланк официального заявления. Сидя за обеденным столом, она напечатала текст, в котором выражала радость по поводу открытия Института и упомянула о намерении подать заявку. «Мой опыт уникален в своей неуместности», — писала Энн. Понимая, что такое самоуничижение делу не поможет, Секстон перепечатала текст, на этот раз выразившись более нейтрально. «Думаю, моя заявка будет одной из самых необычных, ведь у меня есть только среднее образование, но зато я уже сделала себе имя в сфере писательского мастерства», — объяснила Энн, в своей типичной манере обходя зыбкие моменты собственной биографии и показывая, что она в своем праве. Секстон обещала, что к официальному заявлению приложит заявку получше. А пока она хотела бы высказать мнение о роли Института в возобновлении интеллектуальной или творческой карьеры одаренной женщины. В пресс-релизе представители Института старались не давать опрометчивых обещаний; подразумевалось, что стипендиатки смогут возобновить работу только «на время». Секстон не соглашалась с этим утверждением. Для тридцатидвухлетней Энн Институт был олицетворением вневременного авторитета. Секстон казалось, что программа поможет ей побороть неуверенность и даст постоянный статус на конкурентной поэтической сцене. А Кайо, который до сих пор недоволен тем, что жена поглощена какой-то игрой слов, наконец поймет: ее карьера заслуживает уважения. Стипендия может сделать ее частью сообщества, может помочь пережить периоды одиночества без постоянной поддержки Кумин. Она может спасти ее брак; и, может быть, даже спасти ее жизнь.

План создания этого спасительного института зародился в весьма неожиданном месте: в национальном командном пункте, где в большинстве своем работали мужчины. 6 декабря 1957 года — в день неудавшегося запуска спутника с мыса Канаверал во Флориде, — Национальный научный фонд (NSF) собрал комитет по изучению государственных школ. Члены комитета приступили к анализу исследований американского образования: помимо способов привлечения финансирования их интересовали методы стимулирования студентов к изучению естественных наук и инженерно-строительного искусства. Впервые комитет собрался в январе 1958 года. На заседании царила тревожная атмосфера; как вспоминал позднее один из членов комитета, «Мы были до смерти перепуганы» 157.

В октябре прошлого года Советский Союз успешно запустил спутник, а Соединенные Штаты и весь западный мир боялись оказаться не у дел. В течение нескольких месяцев после запуска спутника — переломного события, которое даже сравнивали с нападением на Перл-Харбор, — было сформировано Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства (NASA). Поток федеральных денег хлынул в научные исследования и разработки (с 1957 по 1967 год федеральные расходы на НИОКР возросли более чем вдвое). В 1958 году Конгресс принял Закон об образовании в интересах национальной обороны. В законе утверждалось, что «безопасность нации требует наиболее полного развития умственных ресурсов и технических навыков молодежи» 158. Америке было необходимо как можно скорее вырастить больше ученых. Задача комитета NSF состояла в том, чтобы понять, как это сделать.

Единственной женщиной в комнате оказалась Мэри Инграхам Бантинг, которую друзья и домочадцы называли Полли. Эта бесстрашная сорокасемилетняя любительница свитеров носила очки, коротко стригла седые волосы и была деканом женского колледжа Дуглас при Ратгерском университете. Микробиолог по образованию и овдовевшая мать четверых детей, она случайно попала в администрацию университета после внезапной смерти своего мужа Хенри от опухоли головного мозга в 1954 году. Под руководством Бантинг в Дугласе произошли важные изменения. Мэри упразднила отдававшие школьным этикетом официальные обеды и обязательное ношение шляп. Она организовывала выступления известных лекторов, в том числе Аллена Гинзберга, Джона Кейджа и Марты Грэм, в надежде, что их речи вдохновят студенток на мечты о великом. Но они были всецело поглощены поиском мужей, поглощены настолько, что, казалось, не замечали предоставляемых им интеллектуальных возможностей. Студенческая газета объявила о недавних «пинингах» (когда девушка получала университетский значок своего парня как доказательство серьезных намерений) и помолвках, как будто колледж был магазином, на полках которого женщины-товары располагались только «до востребования».

Бантинг предложила комитету NSF начать исследования с выявления самых умных детей среди тех, кто не пошел в колледж — а значит, столкнулся с какими-то препятствиями и не смог реализовать свой потенциал. Чтобы ответить на свой собственный вопрос, Мэри ознакомилась с изысканиями, которые провел исследователь в области образования Дональд Бриджман. Данные исследования были приведены с разбивкой по гендерному признаку. Бриджман изучал очень способных учеников, IQ которых вывел их в топ-10 процентов, и в этом процентиле идентифицировал студентов, которые не стали поступать в колледж. Согласно заключению исследователя, более 90 % не поступивших в колледж способных учеников составляли женщины.

Впоследствии Бантинг рассказала своему биографу Элейн Яффе, что по результатам исследования практически «все мужчины с такими интеллектуальными способностями продолжали получать образование, а практически все женщины прерывали этот процесс» 159. Эти данные ошеломили Бантинг.

И дело было не только в том, что Америка теряла столько способных школьниц — женщин, которые могли бы изучать строение атома или расшифровывать новый код, но и в том, что большинство коллег Бантинг по комитету не сочли эти данные достойными внимания. Мэри знала, что они «хорошие люди, а не сексисты», и тем не менее они не проявили особого интереса к тому, чтобы остановить утечку женских кадров. Казалось, эти данные немного смутили мужчин, так что они с удовольствием закрыли бы глаза на такие цифры или даже предпочли бы их утаить.

«Я была сильно озадачена, — вспоминала Мэри впоследствии. — Я чувствовала, что смотрю в бездонный темный провал, который всю мою жизнь был прямо у меня под ногами, а я об этом и не подозревала. Он простирался и под их ногами тоже» 160. Годы спустя Бантинг назвала опыт членства в комитете NSF «пробуждением» 161. В своей речи в 1957 году Мэри призналась, что «никогда не интересовалась женщинами как таковыми» 162, отчасти потому, что за всю жизнь практически не сталкивалась с сексизмом. Бантинг была необычной женщиной — ей удалось выстроить безупречный баланс между личной и профессиональной реализацией в исторический момент, когда женщин снова и снова вынуждали выбирать что-то одно.

Страстно интересуясь наукой со школьной скамьи, Мэри Ингрэм изучала бактериологию в колледже Вассар, одной из элитарных школ ассоциации «Семь сестер». После окончания колледжа в 1932 году она получила докторскую степень в Висконсинском университете, где познакомилась с Хенри, второкурсником медицинского факультета. Они поженились и провели двадцать счастливых лет, кочуя из одного города Восточного побережья в другой — от Балтимора (штат Мэриленд) до Бетани (штат Коннектикут): оба супруга строили карьеру и заботились о растущей семье. Бантинг преподавала в колледжах Беннингтон и Гоучер. Когда Хенри поступил в медицинскую ординатуру Йельского университета, Мэри подрабатывала в университетской лаборатории. Они вместе ремонтировали дома и разводили коз, кур и пчел. В теплые дни Бантинг работала в саду топлесс, заклеив соски пластырями. Она явно гордилась тем, как готовит и ведет хозяйство: «Ну, все эти фокусы с домоводством — плевое дело» 163, — писала Мэри матери, женщине, которая пересылала ей свои ненужные вечерние платья. Но Бантинг никогда не ощущала, что домашнее хозяйство характеризует ее больше, чем, скажем, исследования бактерий Serratia marcescens.

Бантинги занимались домашним хозяйством совместно, это был процесс, требующий усилий и терпения обоих супругов. Так же было и с карьерой: Мэри просматривала рентгеновские снимки Хенри, а он вскрывал мышей для ее занятий 164. И хотя их брак во многом был традиционным — Хенри обеспечивал семью, а Бантинг радовалась, что может заниматься наукой, не беспокоясь о деньгах, — в отношениях супругов было гораздо больше равноправия, чем у большинства семей в 1930-х и 1940-х годах. Ознакомившись с исследованием Бриджмана, Бантинг взглянула на свою счастливую жизнь иначе, словно на выцветшую фотографию. Ускоренное обучение в аспирантуре, работа на полставки в Иеле, гранты, которые нельзя было оформить без подписи коллег-мужчин, небольшая зарплата — все это оказалось проявлениями более масштабной проблемы. Власти лениво позволяли ей заниматься чем-то своим, не удостаивая ее внимания. Страна так мало ждала от женщин, пусть даже и самых способных. А ведь Мэри повезло: большинство ее сверстниц постигла гораздо худшая участь. Бантинг вспомнила соседку из Коннектикута, которая считала, что должна быть благодарна мужу за то, что он разрешил ей сесть за руль семейного автомобиля, и других женщин, которым, по ее мнению, не хватало понимания цели в жизни. «Мне не нужно было беспокоиться о том, выходить замуж или нет, — размышляла Мэри много лет спустя. — Я просто должна была решить, когда и за кого. Думаю, мои родственники ожидали, что я выйду замуж, заведу семью и буду заниматься чем-то кроме нее. А я принимала это как должное».

Глядя на данные о том, сколько умных девушек даже не попали в колледж, Бантинг осознала, каким сложным было сочетание факторов, не позволяющих американкам заниматься интеллектуальным трудом 165. Родители, которые не поощряли в своих дочерях склонность заниматься «чем-то кроме»; учителя, которые не могли порекомендовать подходящий колледж; студенческие газеты, в которых писали о помолвках, а списки отличников не печатали; и многие мужчины-специалисты, вроде ее коллег по комитету, которых абсолютно не волновало, что тысячи женщин бросают учебу и больше никогда не вернутся в строй. Все и вся твердили американкам — и женщинам поколения Бантинг, и тем, кто следовал за ней, — что их «настоящая жизнь» — дома, вне общественной сферы. Америка могла проиграть холодную войну стране, которая в области исследований и инноваций полагалась как на мужчин, так и на женщин. Женщины Советского Союза демонстрировали высокую научную компетентность: 30 % советских инженеров и 75 % врачей были женщинами. В то же время доля американок среди инженеров составляла всего 1 %, а среди врачей — всего 6 %. Соединенные Штаты впустую растрачивали драгоценный ресурс, который Бантинг впоследствии назовет «просвещенной женской рабочей силой» 166. Об этой проблеме задумывалась не только Бантинг. Многие чиновники и ученые в области образования соглашались, что с образованием женщин в США что-то не так, но они не могли прийти к согласию относительно того, в чем именно заключается проблема и как ее следует решать. В период с 1948 по 1963 год число женщин, поступивших в колледж, резко возросло — с 700 тысяч до почти 1,7 миллиона! 67. И все же, по словам историка Линды Айзенман, администрация университетов относилась к таким студенткам как к «случайно затесавшимся»168. Женщины не были желанными сотрудницами научно-исследовательских институтов (которые росли благодаря притоку федеральных денег), в профессиональной подготовке студенток не видели смысла, так как предполагалось, что при первых же признаках беременности они уйдут с работы. По мнению некоторых реформаторов образования, для женщин нужно было ввести больше занятий по брачному консультированию или домоводству, чтобы лучше подготовить их к роли домохозяек. Другие ратовали за ценность гуманитарного образования даже для неработающих матерей. К примеру, образованная женщина могла бы читать сонеты, чтобы не скучать, пока меняет подгузники.

Бантинг не принадлежала ни к одному из этих лагерей. Она полагала, что образование необходимо женщинам, чтобы они могли вносить свой вклад в исследования и инновации. Кроме того, она считала, что большинство женщин, если они заручатся поддержкой мужей и будут придерживаться жесткого графика, смогут иметь и семью, и карьеру. В Дугласе ее потрясло количество родителей, учителей, управленцев и выпускников, считавших, что женщины либо не могут преследовать интеллектуальных целей, либо могут делать это за счет своей личной жизни.

Атмосферу, в которой существовали американские женщины, Бантинг назвала «климатом заниженных ожиданий» 169. И ее целью стало изменить этот климат. По возвращении в Дуглас Бантинг была полна энергии. Она убедила школьный совет запустить образовательную инициативу для небольшой группы студенток вечернего отделения — замужних матерей, которые были старше других учащихся и могли приезжать в кампус только на час или два в день. В то время к вечернему обучению относились свысока: бытовало мнение, что знания вечерников очень поверхностны, но Бантинг была убеждена — эти студентки преуспеют в учебе. Была набрана группа из десяти женщин, и они оправдали ожидания Бантинг: практически все студентки попали в список отличников. Один из преподавателей назвал их «дугласской пехотой» 170. Эта программа помогла Бантинг сформировать понимание траектории женского образования: процесс длился всю жизнь, со множеством рывков и остановок. По сравнению с предыдущими поколениями женщины стали жить дольше, и большинство из них к тридцати годам уже проходили самые сложные этапы материнства. Их ждали десятилетия свободного времени. По словам Бантинг, эти женщины вливались в поток рабочей силы и выныривали из него, как водители, проезжающие по сети федеральных скоростных автомагистралей. Настало время сделать образование похожим на государственную систему автомагистралей со съездами и въездами, которые женщины могли бы использовать по своему усмотрению.

Несмотря на свою деятельность в поддержку женщин, Бантинг не причисляла себя к феминисткам. Как и многие женщины 1950-х, Мэри считала феминизм радикальным и даже вредным: от него несло коммунизмом, богемностью и радикализмом. Более того, представление Бантинг и ей подобных о социальных изменениях отличалось от идей самопровозглашенных феминисток. В то время как последние стремились изменить правила социальной жизни общества, Бантинг и ее единомышленники хотели помочь отдельным женщинам быстрее усвоить эти правила, чтобы они не вызывали дискомфорта. Как вспоминала Эстер Раушенбуш, бывший президент женского колледжа Сары Лоренс, «исследования тех лет были направлены на то, чтобы помочь женщинам приспособиться; практически никто не выказывал беспокойства по поводу ответственности общества за изменение этих социальных моделей»171. Идея о том, что должно измениться само общество, была слишком революционной, и ее время еще не пришло.

Эти различия проявились особенно ярко благодаря случайной встрече реформаторки и революционерки. Превращая колледж Дуглас в образовательный трамплин для замужних женщин, Бантинг познакомилась с другой женщиной, которую волновали схожие проблемы. Бетти Фридан была независимой журналисткой и выпускницей одного из колледжей ассоциации «Семь сестер» (она окончила Смит), а также, как потом вспоминала Бантинг, «неудержимой и категоричной» женщиной 172.

Женщины встретились, когда Фридан исследовала «процесс возвращения зрелых женщин на рынок труда» и живо интересовалась распространенным мифом о «счастливой домохозяйке» — женщине, которая для счастья не нуждалась ни в чем, кроме добротных прихваток и хорошего пылесоса. Бетти хотела написать об этом, и не просто журнальную статью, а, возможно, что-то подлиннее, например книгу. Фридан пригласила Бантинг к сотрудничеству в своем книжном проекте: Мэри могла бы поделиться своими идеями на тему образования, а Бетти — с присущей ей страстностью — написать о «том, как женщинам не дают жить собственной жизнью» 173.

Четыре или пять раз Фридан на пригородном поезде ездила из округа Рокленд (штат Нью-Йорк) в Нью-Брансуик (штат Нью-Джерси), где они с Бантинг обсуждали планы написания того, что Мэри окрестила их «маленькой книжкой» (она никогда не устраивала шумихи вокруг своих проектов) 174. Женщины встречались в офисе Бантинг и час или два просматривали черновики глав будущей книги. По мере того как они лучше узнавали друг друга как женщины и мыслители, Бантинг все острее ощущала беспокойство. Фридан была излишне прямолинейна, озлоблена. Она считала, что проблемы женщин — результат мужского вмешательства в их жизни; Бантинг казалось, что Фридан мыслит в «категориях „мужчины против женщин", что она демонизирует мужчин и то, что мужчины делают с женщинами» 175. Бантинг — гуманистке, счастливой жене и дочери квакера — пришелся не по вкусу полемический стиль и саркастический тон Фридан (БАСП нередко считали евреек слишком эмоциональными).

«Я скорее рассматривала эту проблему сквозь призму климата заниженных ожиданий, — объясняла Бантинг позднее, — из-за которого в ловушке оказались как мужчины, так и женщины. В книгу предполагалось включить много довольно-таки резких и не близких мне идей» 176. Мэри не делила общество на злодеев и жертв; она отказывалась обвинять мужчин в проблемах женщин или даже думать о том, что страдания женщин могут приносить мужчинам пользу. И поэтому Бантинг призвала Фридан посмотреть на проблемы под иным углом, признать, что к некоторым из них существуют альтернативные подходы, но Бетти отвергла ее предложение. В конце концов они не сошлись. И пока Фридан стремительно дописывала «Загадку женственности», Бантинг вернулась к управлению Институтом.

В марте 1960 года Бантинг наконец получила возможность протестировать некоторые из своих наиболее новаторских идей по созданию просвещенной женской рабочей силы. Ее назначили президентом Рэдклиффского колледжа, но официально к своим обязанностям Мэри еще не приступила (эту работу ей предложили после того, как один из попечителей Рэдклиффа услышал ее выступление в Смите). Бантинг предложила скептически настроенному совету попечителей создать Рэдклиффский институт независимых исследований. Она объяснила, что финансирование небольшого сообщества женщин-ученых поможет не только самим стипендиаткам Института, но и студенткам Рэдклиффа, которые, как студентки Дугласа, будут вдохновляться примером более зрелых соратниц. Если эксперимент пройдет успешно, колледжи по всей стране смогут перенять этот подход.

Бантинг предложила этот план, когда в стране еще не существовало аналогов института. Больше всего это было похоже на ее же «женскую пехоту» в Дугласе (через пару лет Миннесотский университет запустил подобную программу непрерывного образования). Но Бантинг не нуждалась в шаблоне: исследовать вопросы, на которые никто не знал ответа, она полюбила еще во время работы в Вассарской бактериологической лаборатории. Идея создания института зародилась, когда Мэри начала работать в Дугласе, а возможно, что и в те счастливые дни в Бетани, где Бантинг чередовала занятия фермерством с научными изысканиями.

В течение нескольких лет Мэри вынашивала свою гипотезу (у нее было много гипотез, наскоро записанных в блокнот рядом с ежедневным почасовым расписанием): Бантинг полагала, что образованные женщины могли бы возобновить интеллектуальную карьеру, если бы им предоставили на это время, финансирование и другие ресурсы университета. Мэри представляла женщину, похожую на себя в молодости: мать четверых детей и обладательницу докторской степени, воодушевленную и материнством, и свежими исследованиями в избранной ею области. Этой женщине было нужно место вроде Йельской лаборатории: место, до которого несложно добраться и где в свободное время можно заниматься своими исследованиями, не беспокоясь о зарабатывании денег на нужды семьи. Она вспоминала своих соседок в Бетани: «Думаю, в каждом аккуратном маленьком кирпичном домике запрятано по крайней мере по одной женщине, которой нечем себя занять, — писала Мэри своей матери, когда жила там. — Если бы они сами стирали и т. д., то были бы при деле, но нет. Эти женщины только и делают, что ходят по гостям или кричат на детей, просто от скуки… Они рассуждают — голоса доносятся сквозь смотровое окно — о том, как усердно им приходится работать, но в сущности просто бесцельно слоняются в поисках развлечений» 177. Пусть Мэри и не слишком справедлива к тем женщинам, которые не могли похвастаться ее неослабевающей энергией, тем не менее она сформулировала одну из ключевых проблем идеала семейной жизни американского обывателя: не все образованные женщины были всецело погружены в ведение домашнего хозяйства.

Что произойдет, если блестящая, скучающая женщина получит все те преимущества, которыми она, Полли Бантинг, пользовалась в молодости? А что, если женщины по всей стране поймут: они, все они без исключения, тоже могут продолжить учиться и получить работу? Как резко скакнет уровень образованности американок, и возрастет ли количество научных кадров среди женщин? Рэдклифф, как утверждала Бантинг в тот мартовский день, — лучшее место для проведения этого «хлопотного эксперимента».

Смелое предложение от женщины, которая еще даже официально не вступила в должность президента Рэдклиффа. Все потому, что Бантинг была храброй. Один гарвардский профессор однажды сказал о ней: «Хотел бы я, чтобы в Гарварде был такой же мужественный президент, как миссис Бантинг» 178. Речь Мэри обеспокоила членов совета попечителей. Раз это эксперимент, значит никто не гарантирует его успеха. Рэдклифф может потратить сотни тысяч долларов на каких-то посторонних женщин, — и ради чего? Есть ли способ узнать, что этот проект окажет положительное влияние на студентов Рэдклиффа? Более того, многие выпускницы Рэдклиффа казались вполне счастливыми домохозяйками; предположение о том, что они «сегрегированы» и никак не развиваются, могло их оскорбить. Совет попечителей сообщил Бантинг, что она должна будет провести кампанию по сбору средств для этого проекта самостоятельно и не обращаясь к постоянным спонсорам Рэдклиффа. Мэри с радостью приняла этот вызов.

Что бы ни стояло на пути Бантинг — финансовые проблемы, утомительные разъезды и даже смерть мужа, — она не сбавляла оборотов. Чтобы разработать бюджет и составить план, Мэри собрала женский экспертный совет. Ей удалось получить два гранта на пять лет: 150 000 долларов от корпорации Карнеги и 250 000 долларов от Фонда братьев Рокфеллер. Кроме того, Бантинг заручилась поддержкой преподавателей Гарварда, включая декана (и будущего советника по национальной безопасности) Макджорджа Банди, а также известных писательниц, в том числе Адриенны Рич, политического теоретика Ханны Арендт и драматурга Лилиан Хеллман, которая вошла в экспертную комиссию института. Мэри нашла и человека на должность директора: им стала Констанс Смит (Конни, как ее звали друзья), до этого занимавшая должность доцента политологии в Дугласе. У Смит были темные волосы, ярко-зеленые глаза и широкая улыбка. Она очень хотела поскорее вступить в должность и получила официальное назначение 9 января 1961-го. Ее зарплата составила 12 000 долларов.

Все считали Смит прирожденным директором. Она была доброжелательна и внимательна и, как «приветливый вертящийся дервиш» 179, интуитивно понимала потребности окружающих. Одна из стипендиаток института говорила, что Смит была «потрясающей» и что «лучше человека на эту должность было не сыскать». Смит расположила к себе ассистентку Бантинг Рене Брайант и написала Мэри, что они втроем отлично сработаются.

Все становилось на свои места. В ноябре 1960 года вышел пресс-релиз, в котором «выражалось сожаление по поводу отсутствия в нашей стране стимулов и возможностей для талантливых граждан» 180 и осуждался «анти-интеллектуальный климат» страны, который «особенно сильно ограничивал тех женщин, чьи основные обязанности в течение по меньшей мере десяти лет заключались в ведении домашнего хозяйства». Эта мысль получила развитие в опубликованном в том же месяце глянцевом буклете, где утверждалось, что женская интеллектуальная неудовлетворенность подвергает опасности семьи, а следовательно, и государства. «Это ощущение застоя может пагубно сказаться даже на самом счастливом браке, — предостерегал буклет, — когда одаренная женщина вынуждена тратить свое время на безуспешный или полу-успешный поиск способов интеллектуальной самореализации, это может обернуться против брака и привести к полному разочарованию»£81. Образованные женщины не должны быть мятущимися активистками. И если пионерки женского образования были «искательницами справедливости и реформаторками: страстными, бесстрашными, красноречивыми, но, порой, слишком шумными», сегодняшние женщины не обязаны соответствовать этому стереотипу. А напоследок в буклете сообщалось, что «ожесточенным битвам за права женщин пришел конец». Деятельность института, как и многие другие реформы в сфере женского образования той эпохи, представлялась как аккуратно корректирующая и так проложенный в нужном направлении курс жизни.

Институт должен был укреплять действующие нормы, а не угрожать им, и во многом именно из-за этого он не мог решить специфические проблемы женщин рабочего класса и цветных женщин, жизнь которых развивалась совсем по другому сценарию. Во-первых, программа, рассчитанная на неполный рабочий день, ничего не дала бы женщинам, работающим по найму и нуждающимся в полноценной зарплате. Проблема таких женщин заключалась не в том, что у них не было возможности работать, а в том, что они получали недостаточное вознаграждение за свой труд. В эпоху, когда подбирать сотрудников по половому признаку еще было законно, женщины обычно соглашались на более низкооплачиваемую работу (хотя в настоящее время дискриминация по половому признаку при приеме на работу является незаконной, эта тенденция сохраняется и сегодня). В 1960 году средняя заработная плата женщин, работающих полный день, составляла 24 590 долларов в год, в то время как мужчины получали 40 586 долларов (суммы пересчитаны с учетом инфляции на 2019 год) 182.

Между тем положение образованных чернокожих женщин разительно отличалось от ситуации их белых соратниц. По словам историка Паулы Гиддингс, в 1950-е годы, когда белые женщины массово бросали вузы, доля чернокожих женщин-выпускниц, напротив, росла. К 1952–1953 учебному году количество полученных чернокожими женщинами дипломов в исторически «черных» учебных заведениях составило 62,4 %; число выпускниц не уступало количеству выпускников-мужчин по все стране 183. В результате возросла и численность женщин-специалисток. Вскоре в процентном соотношении их число превзошло количество чернокожих мужчин в профессиональных и полупрофессиональных областях. Однако от домашних обязанностей женщин это не освободило: в 1950-х двигающиеся вверх по карьерной и социальной лестнице чернокожие женщины, многие из которых продолжали работать вне дома, не понимали, как занимаются хозяйством в новом статусе представительницы среднего класса! 84. Им не на кого было ориентироваться, поскольку их матери обладали гораздо более ограниченными ресурсами.

Чернокожие представительницы среднего класса и их белые соратницы столкнулись со множеством сходных трудностей и ожиданий, но их проблемы проявлялись по-разному и требовали непохожих решений. В общем, для многих чернокожих женщин, которые и так всю жизнь стремились улучшить свое экономическое положение, призывы распрощаться с инертностью и проявить инициативу прозвучали бы странно и неубедительно.

Ориентированные на нужды белого населения американские СМИ приветствовали основание Института. Событие получило широкое освещение от Торонто до Талсы. «Рэдклифф планирует вывести умных женщин из кухни», гласил заголовок News day из Гарден-Сити (штат Нью-Йорк). The World-Herald в Омахе опубликовал репортаж «Создано пространство для одаренных женщин». Бантинг свободно владела риторикой холодной войны. Она написала объемную статью для The New York Times Magazine об «утечке высококвалифицированной, образованной женской рабочей силы», связав свой эксперимент с американскими внешнеполитическими целями. В статье «Грандиозная утечка: образованные женщины» Мэри утверждала, что «образовательные учреждения должны поощрять способных студенток вечерних отделений — замужних женщин, — оказывая им материальную поддержку и предоставляя более гибкий учебный график». Бантинг заверила читателей, что «учеба в надлежащем количестве прекрасно сочетается с домашним хозяйством», и признала, что между мужчинами и женщинами могут быть «врожденные различия», но достоверно установить это невозможно без стандартизации условий их роста (Бантинг всегда оставалась ученым).

Затем Мэри описала Институт как решение поставленной проблемы. В нем будет «место для работы без необходимости отвлекаться на внезапно возникающие бытовые вопросы, без вынужденного погружения в рутину за счет отложенной в долгий ящик идеи или мечты, без чувства вины перед детьми и вопросов, оставшихся без ответа». Бантинг заканчивала статью обращенным к женщинам призывом вносить вклад в жизнь общества. Мэри взывала к типично женскому альтруизму: «Это нужно не столько для женщин, — писала она, — сколько для нашего наследия, наших устремлений: Америка должна вновь, вдумчиво и осмысленно, определить их место в нашем обществе». Поступайте в институт не для себя, — как бы говорила она, — но сделайте это для своей страны. По счастливой случайности личные интересы и патриотический долг вели к одной цели.

После объявления об открытии Рэдклифф наводнили письма со всей страны: из Статен-Айленда, из Сан-Франциско, с Пьерпонт-стрит в Бруклине и с фермы «Серый гусь» в Джаффри (штат Нью-Гэмпшир). Корреспонденция приходила и с соседних улиц Кембриджа, и из-за границы. Авторами большинства писем были замужние женщины — те, что подписывали письма и документы именем и фамилией мужа. В некоторые конверты были вложены чеки — на 5, 10 и даже 300 долларов (почти 2,5 тысячи долларов по текущему курсу). Джейн М. Чемберлен (миссис Дэвид Б.), выпускница Рэдклиффа 1950 года, прислала чек на 5 долларов и короткую записку, на которой чернилами ярко-красного цвета было написано: «Дорогой Рэдклифф, я люблю тебя!» 185

Остальные письма были гораздо длиннее. В офис президента Рэдклиффа писали женщины разного возраста, но практически у всех уже были дети. В своих письмах они рассказывали о типичных бытовых трудностях («дети болеют, техника ломается» 186), в том же абзаце делясь планами прошлых и будущих исследований. Должно быть, эти письма пробудили воспоминания Бантинг: читая истории о насыщенной семейными делами и событиями жизни в домах, где под ногами все время сновали дети, она, наверное, думала о своем доме в Бетани. Там, под теплым солнцем, Мэри занималась садом, пока дети играли во дворе. На самом деле, в те годы она была по-настоящему счастлива; ее вторая жизнь — жизнь вдовы и ректора университета, — так никогда и не затмила радостей первой. Однако сельский Коннектикут был единственной частью той жизни Бантинг; ведь у нее всегда была лаборатория, и был Хенри — вдумчивый собеседник и друг. Годы в Бетани запомнились Бантинг именно потому, что пролетели так быстро. Но для женщин, которые писали Мэри, семейная жизнь была не потерянным раем, а бесконечным кошмаром. А институт, как думали они, мог оказаться выходом из этого болота.

Бантинг полагала, что ее маленькое научное общество станет ступенькой на пути к реформированию системы женского высшего образования. Какое бы влияние Институт ни оказал на стипендиаток, оно, несомненно, будет временным. Но Секстон, которая узнала об этом проекте, сидя за обеденным столом в Ньютоне, смогла разглядеть то, что Бантинг не увидела из президентского дома на Браттл-стрит. В своей заявке — письме, которое она так и не отправила, — Энн проявила удивительную проницательность. Секстон предположила, что влияние Института будет долгосрочным: он изменит некоторые вещи — некоторых людей — на всю жизнь. Взволнованная и вдохновленная, Секстон сделала то же, что и всегда: взяла трубку и позвонила своей лучшей подруге.

ГЛАВА 5. Я прошла!

1960 год подходил к концу, а Конни Смит и ассистентка Бантинг Рене Брайант, которые разбирали растущую гору корреспонденции — все эти бумажные конверты и разноцветные бланки, — нашли достойных претенденток на стипендию. Прошел всего месяц после объявления об открытии Института, а 120 женщин уже отобрали как «возможных кандидаток». Эти женщины обладали необходимой квалификацией для подачи заявки; как только подготовят документы, они их получат. Некоторых Бантинг пригласила лично; она написала выдающимся ученым-женщинам письмо с призывом подавать заявки. По словам Брайант, «квалификация соискательниц была ошеломительно высокой». В списке потенциальных сотрудниц 41 женщина имела степень доктора философии, 3 — степень доктора наук и 19 — степень магистра в той или иной сфере (в те годы женщины получали 33 % всех магистерских степеней и только 10,4 % докторских) 187. Самой молодой из потенциальных претенденток было двадцать восемь, а самой старшей — пятьдесят шесть; среднестатистический возраст кандидатки составил тридцать с небольшим лет, как и ожидала Бантинг, указавшая эту информацию в пресс-релизе. Чуть более половины женщин были замужем и имели от одного до пяти детей (9 кандидаток были вдовами или разведены; 16 никогда не были замужем). Именно таким амбициозным женщинам с высшим образованием, матерям, готовым обрести вторую жизнь, и хотела помогать Бантинг. Иными словами, это были женщины, очень похожие на нее в молодости.

Среди этих воодушевленных женщин была и Секстон. В феврале она получила бланки заявок, а в начале марта подала свою. Заявка балансировала на грани между обворожительным самоуничижением и возмутительным высокомерием. Энн предоставила необходимые личные сведения: помимо возраста и адреса, заявителей попросили указать имена и фамилии мужей, род занятий, а также имена и возраст детей и других иждивенцев. Стипендия не была социальной, поэтому наличие мужа с высокой зарплатой не отсеивало кандидаток; как и выросшие дети, которые больше не нуждались в материнской заботе. Вероятно, институт запросил эту информацию, чтобы собрать данные, которые могли бы послужить контрольными примерами теории Бантинг о жизненном пути американской женщины. Секстон была одной из немногих соискательниц без высшего образования, так что в анкете она не заполнила разделы «образование» и «языки». Единственным талантом, который указала Энн, было умение проводить поэтические чтения. Она назвала свои академические достижения «невыразительными» 188, но подчеркнула, что сделала успешную карьеру, будучи писательницей-самоучкой. Чтобы проиллюстрировать свой успех, Энн привела в пример десять хвалебных рецензий на свои произведения, которые она готова отправить в приемную комиссию (Секстон также довольно робко упомянула «две отрицательные рецензии, которые я бы предпочла вам не показывать»). Но Энн хотела писать для грядущих поколений. Она утверждала, что ее не интересуют ни продажи, ни мимолетное одобрение современников. Секстон стремилась быть больше, чем просто женщиной-поэтом, и хотела превзойти то, что называла своей «женской ролью» (но при этом Энн не забыла выразить институту признательность за поддержку женской карьеры). Секстон подчеркивала свое желание занять место среди великих литераторов страны, словно гостья, которая, впервые попав на литературную вечеринку и, пытаясь справиться с неловкостью, слишком громко смеется и слишком много говорит о работе. «Я чувствую, что я уже состоявшийся поэт, — писала Энн. — И сейчас я прошу о возможности оставить след в истории». В своем стремлении к исключительности эта женщина не терпела полумер.

По совету Секстон Кумин также подала заявку в институт. В заявке она сделала упор на свои академические успехи: степень бакалавра и магистра Рэдклиффского колледжа, полученные в студенчестве награды, владение четырьмя языками. В заявке нужно было указать название докторской диссертации, но Кумин вместо этого вписала название своей дипломной работы с отличием: «Аморальность главных героев в романах Стендаля и Достоевского» 189. Несмотря на то, что Максин уже состоялась как поэт — она опубликовала около сорока стихотворений в Harper’s, The Atlantic и The New Yorker. — Кумин преуменьшила свои творческие достижения, словно боясь показаться выскочкой. Вместо этого Максин акцентировала внимание на своей педагогической деятельности: она работала в Тафтсе на полставки, была предана своему делу и верила, что год чтения и исследований в Институте поможет ей повысить педагогическое мастерство. «Мне интересно сравнить путешествия Джозефа Конрада и Сола Беллоу в бессознательное, — писала Кумин в исследовательском предложении. — Я бы хотела прочитать все произведения Сартра и Камю и изучить влияние экзистенциалистской философии на существующие фрейдистские концепции в американской литературной критике». Максин собиралась переводить французских и русских поэтов, читать эссе о творческом процессе и, возможно, разработать собственные теории о творческом мышлении. Одностраничное исследовательское предложение Кумин с трудом вмещало все интересовавшие ее направления интеллектуальной деятельности. Она с нетерпением ждала начала занятий.

По изначальному замыслу Бантинг, двери Института были открыты только для женщин-ученых. В первых беседах со специалистами по привлечению средств и попечителями Мэри предлагала принимать на программу только женщин, имеющих докторскую степень. Другим обязательным условием было географическое положение: в качестве стипендиаток должны были рассматривать только тех, кому несложно добираться до Рэдклифф-Ярд, или тех, кто готов на год переехать в Кембридж. Таким образом были созданы жесткие, но необходимые условия поступления: иначе Институт просто утонул бы в заявках. Но в 1960-м, к моменту выхода ноябрьского пресс-релиза, руководство института пришло к выводу, что художники, имеющие «эквивалент» докторской степени, также должны получить право на стипендию института. В результате комиссия приняла заявки писателей, композиторов и художников. Местная художница Барбара Свон Финк оказалась в их числе.

Новости об открытии Института дошли до Барбары Свон, когда она жила в людном пригороде к западу от Бостона по адресу Вебстер-плейс, 32, Бруклин (городок в Массачусетсе). Как и Секстон, Свон была уроженкой Новой Англии: она родилась в 1922 году в Ньютоне — том же городе, который стал домом для Секстон. Барбара начала рисовать еще ребенком, а затем стала посещать занятия в Массачусетском колледже искусств. Она могла передать образ человека несколькими карандашными штрихами: матери-янки, отца-шведа, а потом — коллег-художников и друзей. Много лет спустя, когда Свон попросили описать ее знакомство с искусством, она не упомянула имен наставников или названий книг. Барбара считала умение рисовать своим врожденным даром и утверждала, что ей было суждено стать художницей, и никем другим. Но в середине века молодой женщине было нелегко стать художником и работать по специальности (впрочем, этот путь всегда был и остается нелегким). И хотя Свон мечтала поступить в художественную школу сразу после окончания средней, строгий отец настоял, чтобы вместо этого она получила высшее гуманитарное образование. Он донимал дочь своим неизбывным беспокойством о том, как она планирует зарабатывать на жизнь и делать карьеру, а также комментариями вроде «еще ты, наверное, собираешься влиться в богемную компанию и вести неприглядный образ жизни» 190.

Чтобы успокоить отца, Свон стала посещать колледж Уэллсли, куда, в целях экономии, ездила из дома. Мастерские в Уэллсли разочаровали Барбару — она сочла их достойными «дилетантов» и поэтому сменила специализацию на историю искусств. Свон испробовала все занятия, предложенные колледжем ассоциации «Семь сестер», но ей было этого недостаточно. Она с легкостью запоминала тексты слайдов, а в перерывах между занятиями рисовала портреты своих одногруппниц. «У меня было что-то вроде бизнеса: в назначенное время люди приходили позировать в мою комнату в общежитии, — вспоминала Барбара позже, — и я рисовала пастели одну за одной, а багетный мастер из Ньютон Корнер… за 3,98 доллара подбирал им рамы… а потом их рассылали по адресатам, и… некоторые из моих работ даже отправились в Калифорнию» 191. Свон брала 15 долларов за портрет и впоследствии говорила, что «возможно, это было дороговато», тем не менее у нее был постоянный поток клиентов. К тому времени у Барбары хватило накоплений и смелости, чтобы съехать из отцовского дома.

Свон хотела быть настоящим художником, а в то время это означало, что ей нужно будет учиться вместе с мужчинами. В 1943 году Барбара закончила Уэллсли и поступила в лучшую художественную школу в городе — школу при Музее изобразительных искусств, известную как Музейная школа. Свон училась у Карла Цербе — портретиста и немецкого эмигранта 192. В 1934-м Цербе бежал из Берлина в Бостон после того, как национал-социалисты причислили его к «дегенеративным» художникам. С 1937 по 1955 год он был заведующим отделом живописи школы при Музее изобразительных искусств. Цербе требовал от своих студентов усердной работы, побуждая их выйти за рамки классицизма, учиться запечатлевать чувства и относиться к краске как к фундаментальному средству выразительности. Его ученики были фигуративными экспрессионистами, стремившимися порвать с традицией — и, следуя модернистскому диктату, «воссоздать ее» — но предпочитали работать с человеческими формами. Это делало их парадоксальными ренегатами. 1940-е и 1950-е годы были эпохой абстракции, временем, когда нью-йоркские авангардисты — такие, как Джексон Поллок, Виллем де Кунинг и Джаспер Джонс, экспериментировали с цветом, текстурой и формой. Их искусство не было предметным или фигуративным. Говоря словами арт-критика и теоретика авангарда Клемента Гринберга, под кистью этих художников содержание «должно быть растворено в форме настолько полно, чтобы их работу… нельзя было свести, в целом или по частям, к чему-то, что не было бы самой сущностью произведения искусства» 193. И пока все это происходило всего в четырех часах езды на юг, бостонские художники продолжали рисовать легко узнаваемых людей и места.

Свон, которую в 1947 году The Christian Science Monitor назвал одной из самых одаренных студенток Музейной школы 194, вошла в ближайшее окружение Цербе, а это было непросто, поскольку в Школе было очень мало женщин. В коридорах толпились получившие льготы на обучение резервисты, усталые и очень серьезные на вид (в год окончания войны в Музейную школу поступило 96 бывших фронтовиков). Женщины редко получали должность ассистента преподавателя и еще реже выигрывали трэвел-гранты, которые для перспективных художников были главной возможностью поучиться за границей. Как потом объяснила Свон, «они не сомневались, что в Париже женщина обязательно заведет интрижку с каким-нибудь французом» 195. А однокурсница Барбары Луис Тарлов полагала, что Цербе «считал, что все женщины без исключения не заслуживают серьезного внимания… у Цербе были любимчики, но женщин среди них не наблюдалось» 196. Но у Свон, как и у Секстон, которой удалось расположить к себе Лоуэлла, получилось заручиться одобрением мастера. Возможно, дело было в том, что Барбара превосходно владела чертежным искусством, которое, по собственному признанию, высоко ценил Цербе; возможно, его покорила тихая настойчивость Свон, ее твердое решение посвятить себя искусству во что бы то ни стало. «Я была очень решительно настроена стать художником, — пояснила она впоследствии. — Пусть и против воли родителей» 197. Так или иначе, учась в Школе на старших курсах, Барбара помогала Цербе вести занятия. А когда он собирал своих приближенных в подвальном кафетерии школы, Свон была единственной женщиной, сидящей со всеми за большим круглым столом.

Хоть это и было практически невозможно, Свон выиграла стипендию на поездку в Париж. Они с подругой сняли дешевый гостиничный номер на двоих, и Свон зимой рисовала в холодном, плохо обогреваемом помещении, пока руки не синели. В ресторане на Левом берегу Барбара познакомилась со своим будущим мужем Аланом Финком, бывшим бухгалтером, который тратил свои сбережения, путешествуя по Европе. Свон, как и опасался ее отец, влилась в богемную тусовку и отправилась с Финком и его друзьями в Прованс, где избавилась от того, что сама называла «мрачной тональностью» Бостона и начала писать яркими синими и красными цветами в духе Сезанна.

Свон и Финк вернулись в Бостон в 1952 году и поженились (против воли родителей Барбары, их не устраивали «экономические перспективы» Финка). Через год состоялась первая персональная выставка Свон — событие, которое ввело ее в круг бостонских художников. Выставка прошла в Галерее Бориса Мирски на Ньюбери-стрит (позже Алан станет директором этой галереи). Мирски был душой бостонской художественной тусовки, — он представлял интересы выпускников Музейной школы и других восходящих звезд, — и экспозиция Свон имела успех у критиков. Одна из самых уважаемых бостонских критиков Дороти Адлоу написала хвалебный отзыв о ее творчестве в The Christian Science Monitor. «В этих рисунках трепещет сама жизнь, в них есть внутренняя сила, неповторимая самобытность. Портреты Свон примечательны тем, что воссоздают цельный образ лишь несколькими линиями. Она обладает незаурядным даром запечатлевать характер»198.

Но вскоре в карьере Свон наметился перерыв. Барбара родила двоих детей — Аарона в 1955‐м и Джоанну в 1958‐м, — и хотя она была счастливой, не склонной к тревогам матерью, писать картины в присутствии детей оказалось для нее практически невыполнимой задачей. И поэтому Свон рисовала, и в основном — своих детей. Следующая выставка Барбары состоялась только через четыре года.

К осени 1960 года, когда было объявлено о создании Института, Свон удалось найти редкий и счастливый баланс между домашними хлопотами и занятиями искусством. Она обустроила домашнюю студию на втором этаже своего бруклинского дома и в основном стала писать своих детей. Это изменение было скорее вопросом удобства: дети, как правило, находились всего в нескольких шагах от мольберта Барбары. «Отношения матери и ребенка интересовали меня просто потому, что были автобиографическими», — размышляла она позже. Свон зарисовывала своих копошащихся на полу детей: Джоанна перевернулась на живот и смотрит с любопытством, маленький Аарон спокойно лежит на спине. Барбаре даже удалось написать несколько портретов своих детей (пока они еще не научились ползать и сидели спокойно). Она сочными красками изобразила Аарона, висящего на вытянутой вверх руке отца и зачарованно глядящего на простирающийся под ним мир. Этот портрет, как и вся живопись и рисунки Свон, демонстрирует ее блестящую технику, типичные для более ранних работ погрешности — безвольно висящие конечности, непропорционально большие глаза — исчезли. От семейных портретов веяло теплом и бережной заботой, а насыщенные цвета и необычная композиция спасали от сентиментальности. Когда в 1957 году Свон экспонировала некоторые из этих произведений, The Boston Globe назвала их «инъекцией гуманизма»199 — столь желанной вакциной от тревог холодной войны.

Эту работу Барбара поместила в портфолио и отправила в Рэдклифф. Она подала заявление по наводке подруги, которая знала, что Свон чувствует себя «погрязшей» в домашних делах 200. Детям было пять и два; и хотя Свон изыскивала пути «быть всеми»201 — матерью, художником, а иногда и учителем рисования, — она все-таки не отказалась бы «от небольшой помощи на этом пути». Барбара подала заявку на поступление в Институт в конце февраля 1961 года. Через несколько месяцев, в апреле, она прислала дополнительное портфолио: две картины в рамах, один рисунок под названием «Мать и дитя» в раме и под стеклом, папку с рисунками, а также конверт с фотографиями и информацией о других произведениях.

«Гнездо» — одна из двух картин в раме — демонстрирует, как Свон совмещала материнство и искусство. Картина изображает полулежащую в розоватом кресле женщину; ее голова размещена в нижнем левом углу полотна, а ноги вытянуты вверх, в темноту. Розовый халат, обволакивающий ее тело, как будто сливается с креслом, размывая границу между телом и мебелью. Широко раскрыв невидящие глаза, завернутый в голубую ткань младенец сосет обнаженную грудь женщины. Сцену можно счесть сентиментальной, но перед нами отнюдь не Мадонна с младенцем. Это смелая, производящая немного отталкивающее впечатление картина: яркий контраст розового и голубого, интенсивная игра света и тени, оголенная грудь и сияющий младенец, неестественно выделяющийся на темном фоне. Полотно представляет материнство чем-то неестественным, почти что неземным.

С помощью этой картины Свон показала (а в своей заявке на стипендию — прокомментировала) занимающую ее тему инаковости, сюрреалистичности материнства. В представлении Барбары материнство не было чем-то обыденным, банальным и заурядным; напротив, она считала его новаторским, духовным, пробуждающим опытом. «Я чувствую, что художница может черпать огромное вдохновение в роли жены и матери, — писала Свон в своей заявке. — Это глубокий, мистический опыт. Это прилив жизни во всех смыслах»202. Такой образ мышления идеально сочетался с воодушевляющим посылом Института о том, что материнство и творчество могут быть взаимостимулирующими.

Вскоре после подачи заявления Свон узнала, что прошла отбор и что ей предстоит собеседование на место в пилотном классе. Чтобы выиграть его, она должна отличаться от множества других кандидаток — бывших медиевисток, начинающих философов и временно не практикующих химиков, жаждущих служить своей стране, — и все они надеялись лишь на «небольшую помощь на этом пути».

Тем временем 29 апреля 1961 года в 10 утра Секстон прибыла на интервью в Фэй-Хаус в университетском городке Рэдклиффа. Она была одной из приблизительно сотни приглашенных на интервью женщин; количество официальных заявок превышало эту цифру почти в два раза. Еще сотни женщин прислали письма с вопросами, записки с поздравлениями, а также сдержанную критику программы, ведь она была ориентирована только для «незаурядных женщин» и обходила вниманием остальных: в институт пришло письмо от неработающей матери с высшим образованием, но без убедительных доказательств интеллектуального потенциала; от работающей матери, которой была необходима финансовая помощь или помощь в уходе за ребенком; от женщины, которую отговорили получать образование. И хотя институт Бантинг привлек внимание многих американок, работающих вне дома, на среднестатистическую представительницу среднего класса программа рассчитана не была. Она предназначалась для «особенной» женщины, которая получила высшее образование и многого добилась, несмотря на стоящие перед ней препятствия. Как правило, на таких женщин уже многое работало: деньги, расовые привилегии и в какой-то мере социальное обеспечение. Секстон была в восторге от того, что ее считают особенной. И хотя она и не могла поверить, что прошла предварительный отбор, но все-таки считала, что заслужила это место по праву.

Энн подошла к зданию, где должно было проходить интервью. Фэй-Хаус на Гарден-стрит, 10 больше похож на особняк, чем на административное здание. Все потому, что когда-то это был фамильный дом, а в 1885 году его выкупили, чтобы предоставить служебные помещения в бессрочное пользование Рэдклиффскому колледжу. На старых фотографиях начала XX века у парадного входа здания стоит группа женщин в широкополых каркасных шляпках и платьях со шлейфом и сборчатым корсажем. Над ними возвышается небольшая площадка с перильцами; легко представить себе, как по этой узкой платформе, поглядывая на реку Чарльз, прогуливалась какая-нибудь бостонская матрона. С тех пор, как были сделаны эти снимки, прошли годы. Дом отремонтировали и приспособили под административное помещение. И все это время женщины Рэдклиффа продолжали проходить сквозь дверной проем Фэй-Хаус. Для некоторых из них это был путь к новой жизни.

Куда бы Секстон ни направлялась, ее появление всегда было эффектным. И это интервью не стало исключением. Энн всегда тщательно подбирала одежду и наносила помаду в тон украшениям. Наверное, она блистала в свете утреннего солнца. Смит — директор, которая инициировала послабление в правилах института, решив рассмотреть заявку от кандидатки без высшего образования, начала интервью. И Энн, как вышколенная актриса по сигналу режиссера, начала выступление.

Секстон знала, как себя держать, будучи в центре внимания, хотя такое положение порой ее пугало. Энн была полна энергии, активна и разговорчива. Одинаково откровенная и в жизни, и в творчестве, Секстон охотно рассказала о том, как открыла для себя поэзию (из-за попыток покончить с собой) и о том, как сложно ей было научиться писать. Она не умолчала ни о своих суицидальных мыслях, ни о днях, проведенных в Гленсайде. По заявке на стипендию могло показаться, что Секстон смущает ее отсутствие высшего образования, но на интервью она с энтузиазмом отозвалась о предоставляемых Институтом образовательных возможностях 203. Энн собиралась посещать разные занятия и много читать. Понимая, что вложения в человека с таким темпераментом и прошлым представляются сомнительной инвестицией, Секстон заверила Смит, что сейчас ей удалось достичь баланса в жизни и что она собирается быть хорошей матерью вне зависимости от своих профессиональных обязанностей. Кстати говоря, она недавно отменила встречу с очень важным издателем, потому что обещала дочерям пойти посмотреть на цветущие вербы. «ВАУ! Да уж, ее нельзя не заметить, — написала Смит после интервью. — Вот так энергия, вот так пыл!» Она рекомендовала утвердить кандидатуру Секстон.

Кумин прибыла в Фэй-Хаус через несколько часов, к 14:00. Здесь ей было все знакомо. Впервые Максин увидела Рэдклифф осенью 1941-го, и тогда красота кампуса не оставила ее равнодушной. Университетский городок протянулся от Рэдклифф-Ярд, где стояли административные здания и Фэй-Хаус, и до Рэдклифф-Квадрангл, где находились общежития. Рэдклифф-Ярд располагался всего в нескольких минутах пешком от центра Гарвардской площади, вокруг которой раскинулся кампус Гарварда, а Квад — в семи минутах от Гарден-стрит, в отдалении от шумной суматохи площади. Примыкающие к нему обсаженные деревьями улицы считались одними самых красивых в городе.

Впоследствии Кумин описала трансформацию, которую ощутила, когда приехала в Рэдклифф: «Ярлыки, которые на меня навешивали, — заучка, зубрила, ботаник — превратились в почетные знаки… В Рэдклиффе у меня началась новая жизнь. Я избавилась от своего провинциального еврейства»204. В Рэдклиффе Максин была по-настоящему счастлива: она стала своей среди «клиффи» — находчивых, умных, интересующихся политикой и совсем не похожих на девочек из школьного сестринства. Кумин и не знала, что в мире есть женщины, похожие на нее, женщины со схожими «интересами, мнениями и ценностями»205. И Максин погрузилась в студенческую жизнь. Вместе с разделяющими ее взгляды одногруппниками Кумин вступила в Лигу труда (и шокировала отца своими ультралевыми политическими взглядами). В выпускном классе она стала капитаном команды пловцов, нарисовала сатирический комикс и активно посещала футбольные матчи и танцы. Кумин давно увлекалась плаванием, и сначала ее разочаровал подвальный бассейн в Рэдклиффе (когда Максин выбирала колледж для поступления, ей больше приглянулся бассейн в Уэллсли), но тем не менее в студенчестве она плавала с большим удовольствием и даже учила плавать других «клиффи», которым для получения диплома был нужен зачет по этому предмету. «Пожалуй, тогда неудовлетворение, которое я испытывала с восьмого по двенадцатый класс, сошло на нет, — говорила Кумин позднее. — Я начинала с чистого листа в другой стране». Впервые в жизни Максин ощущала себя «действительно невероятно счастливой»206.

Кумин, дети которой уже сами были подростками, подала заявление в Институт по многим причинам: она хотела отдохнуть от преподавания в Тафтсе, хотела обеспечить себе репутацию стипендиатки программы для «младших научных сотрудников», хотела двигаться в том же направлении, что и лучшая подруга, и, что немаловажно, хотела вновь пережить свои счастливые студенческие годы.

В каком-то смысле, тот факт, что Кумин не отсеяли до интервью, удивляет больше, чем то, что до этого этапа добралась Секстон. Не будучи ни настоящим ученым, ни блистательным литератором (ее первая книга была только-только опубликована в марте), Кумин мало чем отличалась от множества выпускниц Рэдклиффа, чьи заявки отправились в мусорную корзину. Максин была женщиной, которая, по ее собственным словам, «играла тройную роль: писательницы, учительницы и домохозяйки»207. Научный руководитель Кумин в Тафтсе назвал ее «прекрасным учителем» и «первоклассным» ученым и отметил, что редкий человек может освоить обе задачи и при этом «достичь таких успехов в творческой деятельности»208. Несомненно, Максин была надежной и здравомыслящей женщиной, и пусть и не гением, но, по крайней мере, убедительным примером основополагающей теории Института о том, что материнство и интеллектуальный труд могут органично сосуществовать.

Начав говорить, Кумин сразу показала, что совершенно не похожа на свою ньютонскую соратницу по перу. Секстон была жизнерадостной и пылкой, она горела своим творчеством и откровенно рассказывала о личном, а Кумин с первых минут казалась более непринужденной, но при этом серьезной. Она с энтузиазмом говорила о своей преподавательской деятельности в Тафтсе и о том, как после года учебы в Институте вернется туда с новыми знаниями. Максин бегло упомянула все свои многочисленные интересы — поэзия, творческий процесс, фрейдистская психология, экзистенциализм — Смит сочла такое обилие потрясающим и даже удивительным.

Кумин располагала к себе: она была образованна, она опубликовала сборник стихов и обещала извлечь максимум пользы из своего времени в институте. Кумин напомнила Смит нетерпеливую первокурсницу, суетливо перечисляющую одну специальность за другой. «У нее много интересов, это может оказаться проблемой: возможно, ей будет сложно сконцентрироваться на чем-то одном, — писала Смит в своих заметках. — Похоже, в ней больше упорства, чем реальных творческих способностей, но это только догадка»209. И все же Кумин была обаятельной, коммуникабельной, и в ее обществе было приятно находиться. Более того, Максин была педагогом, а значит, могла бы вести курс и показать студенткам хороший пример. В конце концов, Смит решила утвердить кандидатуру Кумин.

Констанс передала рекомендации преподавателям Гарвардского университета — выдающимся ученым в своих областях, — которые оценят абитуриенток и решат, есть ли у них потенциал. Эти эксперты, большинство которых, в соответствии с типичным гендерным балансом университетского преподавательского состава, представляли мужчины, определяли, какие из женщин получат шанс осуществить свою мечту.

Многие пылкие кандидатки так и не увидели Фэй-Хаус. Многие даже не получили пакет документов. Бантинг создавала Институт для исключительных женщин: умных, таких, которые в подростковом возрасте попали в 10 % лучших учеников старших классов, таких, которые привлекли ее внимание, когда она была в комитете NSF. Но ее проект нашел отклик и у самых обычных американок: офисных работниц, хозяек магазинов, женщин с высшим образованием и без. Их отговаривали от получения высшего образования. Они бросали колледж. Они рано выходили замуж. Они не выигрывали стипендий, их увольняли из лабораторий. Дискриминация по половому признаку все еще была узаконена, и в 1960 году до принятия VII раздела и установленных в нем мер охраны труда оставалось еще несколько лет. В отличие от штатных профессоров, с которыми Бантинг связалась лично, чтобы простимулировать их к подаче заявок, этим женщинам не удалось добиться невозможного и сделать впечатляющую карьеру. Теперь, спрашивая о соответствиях критериям отбора, они опасались, что независимо от того, какими бы многообещающими когда-то ни были их студенческие успехи, сейчас в глазах приемной комиссии они будут выглядеть примерно так же незаурядно, как столешница Formica.

В первые несколько недель после объявления об открытии института женщины с недостаточной квалификацией писали непосредственно Бантинг, не зная, что не подходят под критерии «талантливых» абитуриенток, которых ждут в институте. Барбара Л. Розен (миссис Джером Г.), женщина из Нью-Джерси, получившая высшее образование десятью годами ранее, хотела исследовать «малоизвестную семью пауков»210. Миссис Джером была разочарована, когда Бантинг сообщила, что ее бакалаврских достижений для поступления в институт недостаточно (на свою стипендию она надеялась нанять домработницу).

Из Нью-Йорка писала мать двоих детей Роуз Павоне: она не получила систематического образования, но тоже хотела подать заявку в институт, чтобы «в кои-то веке получить возможность удовлетворить свое стремление к знаниям»211. Неразборчивым почерком Павоне исписала четыре страницы, перечисляя свои многочисленные и разнообразные интересы, которые, не вдаваясь в подробности, можно назвать гуманистическими. Вероятно, Роуз писала это письмо, улучив минутку, когда можно было ненадолго оставить двух сыновей младшего школьного возраста и работу в универмаге, которым владела пополам с мужем. Каждое слово жило и дышало радостью предвкушения будущей учебы настоящего университетского образования. Но похоже, что Бантинг не тронуло положение Павоне, и в ответ она написала лаконичное письмо, в котором объяснила, что Институт — это не бакалавриат и не магистратура. И посоветовала Роуз подыскать колледж поближе к дому.

Многие другие женщины даже не стали подавать заявку. Мэри Т. Бланшард (миссис Джон А.) из Дэдхэма, Массачусетс, получила степень бакалавра в Рэдклиффе. В своем письме Бланшард объясняет, что давно хочет продолжить обучение, но так и не нашла на это ни времени, ни денег. В семье пятеро детей и горы неоплаченных счетов. Несмотря на то, что ее обрадовало открытие Института, Бланшард понимала, что она, образованная женщина, но в конечном счете домохозяйка, не сможет воспользоваться предложенной поддержкой. «Надеюсь, что когда-нибудь нынешняя программа будет расширена, и в ней смогут участвовать женщины в моем положении»212, — писала она.

И даже отнюдь не каждая успешная женщина соответствовала требованиям Института. Тридцатисемилетняя британская поэтесса Дениз Левертов отчаянно пыталась найти источник дохода, ради которого ей не пришлось бы бросать семью. Левертов добилась выдающихся успехов в своей области — она опубликовала пять книг и заслужила высокую репутацию на ниве американского литературного авангарда. Но литературная слава не принесла материального комфорта. По словам Левертов, ее занятия поэзией и журнальные статьи мужа приносили доход, которого хватало только на скромную жизнь в центре Манхэттена и оплату частной школы сына (Левертов запрашивала дополнительную информацию об институте, когда они с семьей только что переехали в чердачное помещение над фабрикой по консервированию ветчины на Гринвич-стрит, 277)213. Но когда Дениз узнала, что даже самые блестящие грантополучательницы — научные сотрудницы — должны будут жить в Кембридже, она решила не подавать заявку. Левертов не хотела перевозить своего маленького сына в другой город на такой короткий срок, вынуждая его менять школу. Пройдет еще два года, прежде чем Дениз решит, что готова уехать из Нью-Йорка ради Института.

По словам ассистентки Бантинг, приток писем и заявок наглядно показал, что «время института пришло»214. Коэффициент зачисления женщин в колледжи восстановился после серьезного падения в 1950 году; в 1957-м в вузы поступило 20 % женщин. К 1960 году женщины составляли 37 % всех студентов колледжей 215. По окончании вузов эти женщины с учеными степенями в руках вступали в мир на пороге перемен. 1950-е годы можно было бы назвать десятилетием семейного очага, но на протяжении этих лет все больше и больше женщин выходило на рынок труда, а женщины рабочего класса, конечно, никогда его и не покидали. Общество не просто примирилось с тем, что часть своей жизни женщина будет работать вне дома — либо до того, как у нее появятся дети, либо, что вероятнее, после того, как дети достигнут школьного возраста, — но и ожидало этого. «Целая армия женщин возвращается на работу», — писал Woman’s Ноте Companion в 1956 году 216. Почти три четверти работающих женщин были замужем, и половина из них имела детей школьного возраста. Некоторые из этих женщин получили бакалаврские дипломы и гуманитарное образование, а у других не было ничего, кроме желания вырваться из отчаянного безденежья. Они становились машинистками и продавщицами; они работали на фабриках и в розничной торговле. К тому времени, когда было объявлено о создании Института, почти 40 % американок — в общей сложности 22 миллиона — работали вне дома.

Обучение в Институте должно было привнести в жизнь стипендиаток интеллектуальный стимул, при этом освободив их от некоторых изнурительных обязанностей. Бантинг сознательно разработала очнозаочную программу, чтобы женщины могли проводить время с детьми, и предусмотрела стипендию, чтобы дать им возможность оплатить помощь в выполнении хлопотных домашних обязанностей. Бантинг также обещала создать сообщество, в котором стипендиатки смогут делиться своими проблемами и идеями. Институт предоставлял возможность посещать семинары и лекции, чтобы любознательные студентки могли освежить и углубить университетские знания. Наверняка многим работающим женщинам казалось, что этот новый Институт — престижный, обеспечивающий финансовую поддержку и признающий проблемы домохозяек, которым за тридцать, — создан будто по их заказу.

Однако среднестатистические работающие женщины, адресующие Бантинг письма с поздравлениями и просьбами, не осознавали, что заведение было создано для необычных женщин, которые каким-то образом уже получили доступ ко многим из этих вещей.

Поняв это, многие испытали разочарование; но некоторые полагали, что предоставляемые немногим избранным преимущества когда-нибудь распространятся и на них. «Новости об Институте для меня — как глоток свежего воздуха. И я уверена, ваши действия окажут огромное положительное влияние на страну и на всех студенток и преподавательниц», — писала одна выпускница Рэдклиффа 217. «То, что принесет пользу талантливым стипендиаткам, окажет благотворное влияние и на всех нас», — рассуждала другая. Одна женщина назвала Институт «даром богов», другая рассказала, что, узнав о его открытии, почувствовала «сильнейшее чувство гордости», которого «не испытывала с момента рождения первого ребенка».

Но не все были так довольны. Изрядное количество выпускниц Рэдклиффа написали весьма недоброжелательные письма, обвиняя президента Института в том, что она «спустила женщину-хранительницу очага с пьедестала»218. В одном из таких писем Бантинг напомнили обо всех моментах, которые упускает работающая мать: «видеть, как ее ребенок делает первые шаги, слышать его первые слова»219. В другом мать четверых детей резко критиковала Институт — она писала, что вместо того, чтобы поддерживать женщин, которые бросают своих детей, следует наконец рассмотреть возможность присвоения «степени доктора домашнего хозяйства тем, кто проделал выдающуюся работу в этой сфере» (письмо завершалось двадцатитрехстрочным лирическим стихотворением — хвалебным гимном быстротечным радостям материнства)220. Все эти выпускницы считали, что Бантинг хочет, чтобы женщины отказались от своей самой важной работы или свели ее к минимуму.

Критики на стипендию не подавали. Как и некоторые из претенденток, которые и хотели бы, но понимали, что не соответствуют предъявляемым требованиям. Цикл подачи продолжался без них, и представительницы обоих лагерей с завистью или презрением наблюдали за процессом, желая знать, кому же достанутся первые стипендии Института.

Однажды пятничным майским днем Кумин просматривала почту и там, среди счетов и личных писем, обнаружила письмо из Рэдклиффского колледжа. «Дорогая миссис Кумин, — прочла она. — Я рада сообщить о вашем назначении на должность младшей научной сотрудницы Рэдклиффского института независимых исследований»221. Смит — отправительница письма — свяжется с Максин, как только появится дополнительная информация, а пока шлет поздравления и добрые пожелания. Это было не первое ответственное вступительное испытание Кумин, даже в сам Рэдклифф она поступала уже дважды. Тем не менее учеба всегда успокаивала Максин, и она радовалась возможности отдохнуть от роли учителя, пересев за парту. Кумин была готова снова стать студенткой.

Радостная и довольная, Кумин сделала то, что и всегда, когда хотела поделиться новостями о своих карьерных успехах: позвонила Секстон, которая жила всего в нескольких милях от нее. Энн наверняка уже получила сегодняшнюю почту, а значит, и письмо о зачислении. Странно, что она еще не позвонила; возможно, слишком погрузилась в стихосложение или отвлеклась на кого-то из детей. Секстон взяла трубку и порадовалась приятному известию, которое получила Кумин. Затем, встревоженная и настороженная, Энн пошла проверить почту. Письма не было.

Секстон предполагала худшее и была раздавлена. Впоследствии она рассказывала, что отчаянно, больше, чем чего-либо в жизни, хотела поступить в Институт. В прошлом Энн была многого лишена — публикаций, внимания редакторов, материнской любви, — но именно этот мнимый отказ ощутимо ее задел. Звание научной сотрудницы обеспечило бы Секстон признание, которого она так жаждала. Грант Рэдклиффа доказал бы несостоятельность позиции всех тех учителей и членов семьи, которые не одобряли ее занятия и сомневались в ее интеллектуальных способностях. Но стипендия досталась человеку, действительно близкому к науке: начитанной, образованной, говорящей на нескольких языках Кумин, у которой есть магистерская степень. Предсказуемый исход для Секстон. И от этого еще более разочаровывающий. Но если Энн и ощутила укол зависти, если она хотя бы на секунду и позволила себе обидеться на свою близкую подругу, то тотчас же напомнила себе, как много Кумин помогала ей все эти годы: как часто Максин слушала строки ее стихов, как она говорила, что да, это многообещающее стихотворение, и да, у Энн действительно есть талант. Кумин была ее творческим партнером и по-настоящему близким другом. Думать о соперничестве с ней было бы слишком опасно.

И Секстон приняла решение радоваться за подругу, но сначала все-таки позволить себе погоревать. Она позвонила мужу, попросила, чтобы он сам забрал дочерей (они играли у соседей), и отправилась прямиком в постель. Лежа в спальне на втором этаже, Энн раз за разом прокручивала мысль о своей неудаче. Конечно, она многому научилась со времен школы-интерната в Роджерс-Холл, она много работала, но, возможно, ей просто недостает таланта, чтобы оставить след в истории (а вдруг те две отрицательные рецензии все-таки были правдивы?). Энн бы никогда не смогла стать такой студенткой, как Максин; летом 1960 года Секстон училась в Университете Брандейса, но она опасалась, что эти месяцы не могли компенсировать упущенное в годы молодости. Энн чувствовала себя обычной.

Правда, для Секстон обычная жизнь трагедией не была. Жить такой жизнью однозначно лучше, чем коротать дни в психиатрической клинике. Возможно, теперешняя жизнь Энн обычная и неинтересная, но у нее есть свои преимущества. Обе дочери теперь снова живут с Секстон. Она регулярно посещает сеансы доктора Орне. Она занимается поэзией. В 1961 году жизнь стала намного лучше, чем в 1956-м. Успокоившись и даже почти смирившись, Секстон спустилась вниз к Джой и Линде. И чтобы скорее забыть об огорчениях, семья Секстон отправилась ужинать в ресторан.

В следующий понедельник Энн, как обычно, разбирала почту в доме на Клиарвотер-роуд. К своему удивлению, среди прочей корреспонденции она обнаружила письмо из Рэдклиффа. Может быть, они разослали уведомления об отказе? С колотящимся сердцем Секстон перерезала конверт. И, ошеломленная, прочитала то же поздравление, что и Кумин за три дня до нее. Она получила стипендию, хоть и не оканчивала этих ваших колледжей.

В порыве восторга Секстон выбежала из дома и ураганом пронеслась по тихим улочкам Ньютона, стуча в двери соседей. «Получилось! — кричала она всем, кто открывал. — Получилось!» («Наверное, все думали, что я опять беременна», — позже шутила Энн)222. В тот вечер воодушевленная Энн написала своему терапевту, доктору Орне; к письму она присовокупила несколько строк, написанных специально для этого случая: «Слушайте, гуси и черти на грядке! / Все с IQ у меня в порядке!» 223

В пятницу 2 июня объявления о результатах отбора опубликовали в газетах. Семья Энн радовалась ее достижению: родители Кайо купили несколько местных газет с публикациями о награждении и вырезали объявления на память. Кайо тоже гордился женой (и радовался, что скоро у нее появится рабочее место не за обеденным столом). А соседям Секстон было приятно, что ее достижение принесло Ньютону известность 224. Энн получила стипендию самого престижного учебного заведения страны, а ведь даже ее мать, женщину с таким впечатляюще высоким IQ, туда не приняли.

И, к счастью для Секстон, ее лучшая подруга, ее главная опора тоже будет с ней. Поэтессам не придется расставаться, и учеба станет их совместным приключением. В декабре, «разгоряченные и важные»225, как потом выразилась Кумин, подруги наконец провели вторую телефонную линию. Мужья больше не будут отчитывать их за то, что телефон постоянно занят и что счета приходят огромные. В конце концов, теперь, когда у них есть стипендии, они, как заметила Секстон, «вносят свой вклад в семейный бюджет»226. Каждой научной сотруднице институт выплатил сумму в размере до 3000 долларов — почти 25 тысяч долларов по сегодняшнему курсу. Секстон и Кумин получили по 2000 долларов, и они могли тратить эти деньги по собственному усмотрению.

До конца мая в офисах Фэй-Хаус было сравнительно тихо. Телефон звонил всего несколько раз — гораздо реже, чем зимой 1960-го, в те волнующие недели, когда будущие сотрудницы института подтверждали участие в программе. Художница-портретистка Свон позвонила 31 мая и сообщила, что с готовностью станет одной из научных сотрудниц. Барбара очень радовалась годовой стипендии. Возможно, теперь ей удастся поэкспериментировать с литографией — техникой, которую она так давно хотела освоить. Секстон и Кумин подтвердили участие, отправив в Институт короткие записки. Они тоже с нетерпением ждали предстоящего года. Похоже, никто не отказался от шанса на такое интеллектуальное приключение.

Секстон, Кумин и Свон оказались в числе первых двадцати четырех стипендиаток Рэдклиффского института. Это было огромным достижением. У стипендиаток была удивительно похожая биография: белые, состоятельные женщины и — кроме Секстон — с высшим образованием. Но их интересовали разные области знаний, начиная от детской поэзии и заканчивая эндокринологией. В большинстве своем это были женщины с детьми в возрасте от десяти месяцев до двадцати шести лет 227. Девять из них были замужем за другими учеными, в том числе и за преподавателями Гарвардского университета. Почти всех приняли на должность научных сотрудниц. Только Урсула Нибур, теолог и жена теолога Райнхольда Нибура, была назначена старшей научной сотрудницей, поскольку обладала высоким научным авторитетом. Среди стипендиаток была юристка из Гринвича, Коннектикут, музыкант из Арлингтона, Массачусетс, три историка из Большого Бостона и три ученых из Кембриджа — политолог, специалистка по испанской литературе и теолог. Кроме Свон стипендию получила еще одна художница — Лоис Свирнофф. Она имела степень бакалавра и магистра Йельского университета и преподавала в Уэллсли, альма-матер Свон. В первой группе стипендиаток было пять женщин творческих профессий, достижения которых отборочная комиссия сочла «эквивалентом» академических.

Замужние женщины с нетерпением ждали возможности побывать в обществе других стипендиаток и познакомить своих мужей с коллегами, которые станут их новыми друзьями. Однако одна из стипендиаток весь учебный года будет посещать специальные мероприятия Института в одиночестве. Альма Виттлин, педагог-психолог из Альбукерке, была единственной незамужней женщиной в первой группе стипендиаток. В 1960-е годы только 8 % женщин старше двадцати пяти лет никогда не были замужем — и им было нелегко 228. Доступ незамужних американок к контрацепции был ограничен, а порой и запрещен. Банки могли отклонить заявление незамужней женщины на получение кредитной карты (в некоторых банках требовалась подпись мужа). А еще социальные сложности: «потерянные» приглашения, бестактные вопросы, шепот за спиной, который, как радиопомехи, нарастал, когда такая женщина переходила из одной комнаты в другую. Берил Пфайзер, пишущая в McCall's, призывала девушек вооружиться «шестью грубыми ответами на один грубый вопрос»229, то есть на вопрос «Почему вы не замужем?». По предложению Пфайзер, на вопрос замужней дамы, почему вы не замужем, следует ответить, что вы предпочитаете романы на стороне, а затем бросить призывный взгляд на мужа спросившей (были и другие стратегии: например, растягивание максимально нудного ответа на несколько часов или проливание кофе на не в меру любопытную собеседницу). В 1960 году быть «старой девой» означало бороться с социальными условностями при каждом выходе в свет.

И все же Виттлин настойчиво и успешно строила себе карьеру в педагогической психологии. Посоветовавшись с Конни Смит, Бантинг выделила Виттлин специальный грант на место в общежитии для студенток старших курсов на Эш-стрит, 6. В то время как многие из одногруппниц спешили обратно в пригород к ужину, Виттлин просто шла от библиотеки до столовой, а затем направлялась в свою комнату. Она жила в достаточно изолированных, но весьма комфортных условиях, отлично подходящих для незамужней женщины.

К июлю практически все планы на следующий учебный год были прописаны. Список стипендиаток Института направили в один из двух советов Университета — Управляющий совет Гарварда. Разрешение использовать необходимые административные помещения было получено. Бантинг надеялась, что Институту дадут доступ в Байерли-Холл, где располагались научные лаборатории, но идея не получила поддержки работников научного отдела; тогда она взяла во временное пользование помещение на Гарвардской площади, где когда-то располагался Гарвардский центр здоровья. В общей сложности первый год работы Института обошелся спонсорам примерно в 150 тысяч долларов (около 1,2 миллиона долларов по текущему курсу). По мнению Бантинг, это была выгодная инвестиция: то, что деканы и преподаватели узнают благодаря ее эксперименту, лежит вне сферы финансовых расчетов.

А предсказать, что узнают сами стипендиатки, было невозможно. Быть может, их ждут великие открытия? Может быть, они заведут верных друзей? Может ли женщина за год-два в институте сменить курс, или эти годы станут не более чем антрактом, кратким мигом свободы в жизни, состоящей из ограничений и обязательств?

Эти вопросы не всегда занимали Бантинг — ее больше интересовало создание масштабируемой модели для проведения аналогичных реформ образования, — но они волновали самих стипендиаток.

Тем летом двадцать четыре женщины из Большого Бостона и других американских городов готовились к совместному социальному и интеллектуальному путешествию. В сентябре они возьмут книги, поцелуют детей и поедут в Кембридж. Абсолютно новый мир ждет их совсем близко от дома.

Часть II. 1961-1963

ГЛАВА 6. Примы института

13 сентября 1961 года, незадолго до 18:00, Барбара Свонн, после дня, проведенного за рисованием, шла по узкой, засаженной деревьями улице Гарвардской площади в Кембридже. Летняя жара спала, и в воздухе ощущалась приятная прохлада. Барбара шагала, наблюдая, как молодые люди снуют вокруг общежитий Гарвардского университета у реки Чарльз; в основном они направлялись куда-то в сторону лодочной станции, столовой или библиотеки на северном берегу. Наступил новый учебный год — время первых встреч, время начинать с чистого листа.

Свон и ее муж Алан держали путь на Эш-стрит, 6, в Центр выпускников Рэдклиффа — новое здание, построенное в стиле старых кирпичных сооружений, которые во множестве украшали кампус. Строение располагалось в квартале от Рэдклифф-Ярд и всего в нескольких кварталах от Гарвардской площади, если идти по Браттл-стрит. Хозяйка торжества Конни Смит уже ждала их в доме. Смит организовала неофициальный обед для первых научных сотрудниц и их мужей. Она хотела, чтобы стипендиатки встретились в неформальной обстановке, прежде чем приступать к работе. В списке гостей было еще двадцать три женщины, и Свон никого из них не знала.

Поток пар устремился к парадному входу. Официального дресс-кода не было, но гости все равно выглядели очень стильно. Женщины на каблуках, одетые в платья с зажимами на талиях, осторожно шли по неровным тротуарам. Мелькнула по крайней мере одна нитка жемчуга. Ну а мужчины надели повседневные костюмы.

Свон однажды уже совершила такое паломничество. Тогда она была еще подростком, упорной и целеустремленной молодой художницей, ждущей возможности поступить в художественную школу своей мечты. По настоянию отца Барбара ежедневно ездила в колледж Уэллсли. Она познакомилась с другими женщинами — многие были на каблуках, а некоторые даже в жемчугах — и настроилась на то, что ближайшие девять месяцев будет учиться с ними плечом к плечу. По правде говоря, среди женщин Уэллсли дни Свон проходили очень буднично. В Музейной школе были более благоприятные условия обучения, а французские путешествия в компании ищущих приключений юношей стали подлинным вдохновением для ее творчества.

Осенью 1961-го, по прошествии более чем 20 лет, Свон не знала, чего ожидать от женского сообщества, но она была искательницей по натуре и собиралась это выяснить.

Барбара зашла в дом. Даже будучи общительной и обаятельной женщиной, Свон не любила многолюдные сборища; ей больше нравилось устраивать небольшие ужины на шесть-восемь человек, чтобы все могли спокойно пообщаться 230. Но Барбара смирилась с неизбежным, и, в лучах солнечного света, проникающего в многочисленные окна здания, ходила среди других гостей, поддерживая светскую беседу. В конце вечера Свон все еще не запомнила, кто есть кто: кто из поэтесс живет в Ньютоне? Сколько здесь историков? И даже не поняла, понравился ли ей самой кто-нибудь. Чтобы запомнить все лица и соотнести их с именами, ей нужна была еще одна более неформальная встреча.

Несколько недель спустя Свон вернулась в Центр выпускников, где на этот раз проходило именно такое мероприятие. Смит созвала первое официальное собрание членов Института во вторник, 3 октября, в 15:00. Она уже разослала всем первую часть стипендии (1000 долларов каждой стипендиатке, то есть 8165 долларов по текущему курсу)231. В тот вторник во второй половине дня женщины Института собрались вместе без сопровождающих мужского пола. Смит разъяснила им политику заведения, а также рассказала о материально-техническом обеспечении. Все оказалось очень просто: в распоряжении каждой научной сотрудницы было офисное пространство и доступ к фондам Библиотеки Уайденера, главной библиотеки Университета, которая располагалась на Гарвард-Ярд и вмещала умопомрачительное количество книг (сегодня в ее фондах 3,5 миллиона томов). Кроме того, они получали доступ к ресурсам Гарвардского университета — но не к Библиотеке Ламонт, которая предназначалась в основном для студентов бакалавриата и магистратуры и куда женщинам входить не разрешалось. Помимо этого, всем сотрудницам была назначена стипендия, которую они могли тратить по своему усмотрению.

Институт разместился в старом желтом доме на Маунт-Оберн-стрит, 78. Внутри обнаружился самый настоящий лабиринт офисов и большая, просторная гостиная на первом этаже. За домом был маленький, идеальный для перекуров садик. Сотрудницы могли работать на чердаке под стрельчатой крышей, далеко за пределами досягаемости для своих семей. Стипендиаткам все это было уже известно — Институт с самого начала сообщил об этих возможностях, — но появился один новый элемент, который нужно было обсудить: Смит хотела организовать семинары, чтобы стипендиатки рассказывали о проектах, над которыми работают. С февраля семинары будут проводиться каждый второй вторник, с 13:00 до 15:00, в гостиной на Маунт-Оберн-стрит, 78. Обед нужно приносить с собой, но на месте будет чай и кофе, а если у Смит найдутся время и силы, то и домашняя выпечка. Это будут теплые и дружеские встречи; главное — учиться друг у друга, а не критиковать труд соратниц.

После этой встречи Свон стала лучше понимать кто есть кто: женщина постарше с узкими глазами — австрийская исследовательница в области образования Альма Виттлин, а эффектная и эрудированная гречанка с глубоко посаженными глазами и полными губами — историк Лили Макракис. Но времени на беседы практически не осталось. Свон очень хотела заинтересовать этих женщин, ведь в предстоящие месяцы они станут ее слушательницами, а может быть, у них даже появятся совместные проекты. Другие стипендиатки чувствовали то же самое: на чаепитии, которое прошло на той же неделе, они, как позже выразилась Свон, «набросились друг на друга». В поисках родственных душ женщины обменялись самой важной информацией — телефонными номерами, областями исследований, именами и возрастом детей.

На чаепитии Свон некоторое время болтала с искусствоведом из Бруклина Лилиан Рэндалл. Она, как и Барбара, получила бакалаврскую степень в колледже ассоциации «Семь сестер» (Маунт-Холиок). Как и у Свон, у нее было двое детей. Они беседовали о ранних рукописях — Рэндалл много лет работала над каталогом готических орнаментальных бордюров XIII–XIV веков, а Свон, получившая искусствоведческое образование, знала достаточно, чтобы поддержать разговор. Спустя почти 20 лет после окончания учебы Свон охотно принимала участие в научных дискуссиях, которые в молодости наводили на нее тоску. И тут Свон подняла глаза и увидела, что к ней подходят две темноволосые женщины: Секстон и Кумин. Они были эффектной парой. Одна сотрудница вспоминала о них как об «экзотических птицах… обе одеты в красное, с черными волосами и сияющими глазами»232. Эти двое часто обменивались одеждой; и Секстон, и Кумин обожали одно красно-белое платье из полиэстера, которое прекрасно смотрелось на обеих, хотя у них и было немного разное телосложение 233. Возможно, просто одетая Свон, с прямыми, коротко стрижеными волосами, почувствовала себя неловко в компании таких элегантных незнакомок. Но вскоре выяснилось, что эти роскошные женщины намеренно искали ее и были очень рады встрече. Энн и Максин рассказали Барбаре, что они обе поэтессы, но тоже пишут красками и рисуют. Они заметили, что рисование помогает им расслабиться. В первые годы замужества Кумин брала уроки акварельной живописи, и теперь, когда есть грант, Максин решила больше времени уделять рисованию. Она планировала заниматься искусством утром по вторникам.

Когда приходится иметь дело с восторженными любителями, профессионалы часто чувствуют себя уязвленными, но Свон восприняла интерес поэтесс очень доброжелательно. Она хотела скорее прочитать их стихи, а они — увидеть ее картины. Они пообещали прийти в ее домашнюю студию, а она попросила их как-нибудь почитать ей стихи. Все три женщины решили, что в основном будут работать из дома, а не прятаться в «лабиринте» на Маунт-Оберн-стрит, 78234.

Через несколько дней после чаепития Свон рассказала о новом знакомстве Смит, которая наверняка была рада узнать, что стипендиатки уже налаживают связи. А Барбара почувствовала облегчение: судя по всему, вторая попытка получить образование в чисто женском коллективе может оказаться удачнее первой.

Свон было 10, когда она нарисовала портрет своей бабушки. «Получилось похоже, как две капли воды, и всех это поразило», — вспоминала Барбара впоследствии. Ребенок, который едва мог усидеть на уроках фортепиано, набрался терпения, чтобы нарисовать идеальный портрет. Отец Свон, который преподавал черчение в ньютонской старшей школе, был впечатлен: он знал, как трудно запечатлеть сходство.

Многие годы Свон в основном писала портреты, так она оплатила колледж. И теперь, пытаясь сориентироваться в незнакомой академической среде, Барбара вновь обратилась к портретам. Она начала рисовать своих коллег, меняя технику штриховки в попытке запечатлеть неповторимые движения ума каждой женщины, подлинный оттенок их душ (о Своем творчестве Свон всегда говорила в мистических терминах). Своими портретами Барбара показала, что каждая женщина уникальна, несмотря на возможные внешние сходства с другими.

Элизабет Баркер позировала Барбаре для портрета. Эта пятидесятилетняя аспирантка Бостонского университета изучала английский язык и была очень энергичной женщиной, любящей поговорить. И курила она не меньше, чем говорила, так что сигарета казалась ее шестым пальцем. На портрете зачесанные назад волосы Баркер еле сдерживает ободок; рука Элизабет сжимается, словно хватая воздух перед собой. Свон поймала мимолетный жест Баркер, запечатлела ее прямо посреди разговора 235. Нервными карандашными штрихами Барбара передала интеллектуальный динамизм своей натурщицы. Художница Лоис Свирнофф также позировала Свон. Свирнофф выпустилась из Уэллсли, и ее картины были элегантными и четкими (позже она получит международное признание за свои работы о цвете). Свон боялась, что портрет Лоис будет перегружен деталями в ущерб сути (а что тогда подумает натурщица, ведь она тоже художница!), и поэтому рисовала легкими, чистыми линиями. Урсула Нибур, присутствие которой в Институте вселяло во многих неуверенность, была превосходной натурщицей. Свон благоговела перед Нибур, отчасти из-за интеллекта теолога, а отчасти потому, что Урсула была женой такого знаменитого мужчины 236. Портрет, на котором Свон запечатлела миловидное и выразительное лицо англичанки, сохранил следы перекрестной штриховки — свидетельство страха и сомнений Свон. Как Барбара ни старалась, ей было не понять эту почтенную женщину.

Больше всего Свон нравилось рисовать Секстон и Кумин.

На первый взгляд эти привлекательные темноволосые женщины были очень похожи: чтобы их различить нужен был наметанный глаз. За платьями и прическами поэтесс Свон разглядела их темпераменты. Кумин уравновешенна, решила она, а Секстон раздирает внутреннее напряжение. Энн словно источает беспокойство: она возбуждена, наэлектризована. Так что Свон нарисовала Секстон резкими карандашными штрихами, сильно нажимая на карандаш, чтобы выделить складки ее платья. Барбара использовала косую штриховку, чтобы кожа Секстон приобрела более темный оттенок по контрасту с белым платьем. Хотя Секстон позировала для портрета в положении покоя — левая рука поддерживает голову, светлые глаза смотрят вдаль, — на рисунке она вся переполнена энергией и выглядит так, словно готова мгновенно прийти в движение. Портрет Кумин, напротив, представляет поэтессу хрупкой и нежной. Свон смягчила контуры; кажется, ее карандаш гладил бумагу, оставляя лишь легкий след. Лицо Кумин, запечатленное в три четверти, как будто возникает из облака дыма. Максин поигрывает сигаретой и кажется привычно погруженной в размышления. Она слишком расслаблена: похоже, Свон упустила из виду самодисциплину Кумин, сочтя спокойствие поэтессы ее естественным состоянием, а не результатом целенаправленной работы над собой. Но Свон поняла, что две женщины дополняют друг друга.

В Институте была еще одна резидентка, которую следовало нарисовать. Свон решила, что у Смит, этой волшебницы, всегда готовой прийти на помощь стипендиаткам, должен быть портрет, который она сможет повесить на стену своего офиса. Барбара планировала нарисовать портрет сама, но подарить его от лица первой группы стипендиаток, которых называла «примами Института».

Как-то вечером Свон пригласила Смит на ужин к себе на Вебстер-плейс, 32 — ужин вдвоем гораздо лучше соотносился с представлением Барбары об идеальном вечере, чем многолюдная коктейльная вечеринка, — и запланировала тогда же написать портрет Констанс. Но Смит была такой компанейской, такой чудесной собеседницей, что женщины отвлеклись: все же ирландский виски не способствует созданию портретов на память для грядущих поколений. Вскоре после этого они встретились снова, и на этот раз отказались от алкоголя, подчеркивая серьезность процесса позирования. Свон усадила Смит должным образом, особое внимание уделив складкам платья натурщицы 237. Как и всегда, целью Барбары было в совершенстве изобразить глаза модели; ей важно было поймать ту самую искорку — знаменитое чувство юмора Констанс за которое ее так любили. И все же Свон это не удалось: один глаз вышел хорошо, а другой не очень. Рот тоже был далеко не безупречен. Барбара на время оставила портрет у себя, думая, что вскоре улучшит его — добавит линию вот здесь, а вот тут еще немного подштрихует. Откуда Свон, воодушевленная событиями осени 1961 года, могла знать, что Смит проживет еще совсем недолго.

Не только Свон пристально изучала сотрудниц Института. Приступая к обучению, они знали — за ними будут наблюдать. Казалось, революционная программа, которую одна из газет назвала «Новым ребенком Рэдклиффа», навсегда приковала внимание СМИ 238. Все лето 1961 года вплоть до начала учебного года газеты и журналы писали об Институте, его основательнице и женщинах, которые воспользовались такой невероятной возможностью. Освещая новые тенденции в женском образовании, национальные журналы анализировали пример Рэдклиффского института. Местные газеты опубликовали портреты некоторых наиболее фотогеничных стипендиаток, предложив им воссоздать милые домашние сцены. На одной из фотографий Секстон в топе без рукавов и полосатой юбке запечатлена вместе со своими дочерями Джой и Линдой. На другой мы видим Кумин: она сидит с открытой книгой на коленях, приобняв одной рукой своего младшего сына Дэниела; Максин кажется ошарашенной, словно щелчок камеры заставил ее застыть на месте (Свон привлекла внимание местных СМИ позже: в 1963 году ее фотография появилась в газете под заголовком «Мыть посуду? Я лучше порисую»)239. «Мы были первопроходцами и подопытными кроликами, — размышляла после Кумин. — Нас допрашивали и фотографировали в естественной среде обитания до тех пор, пока мои дети не стали говорить „сыр“, когда кто-то просто смотрел в их сторону». В ноябре, когда внимание СМИ к Институту достигло апогея, на обложке журнала Time появилась Полли Бантинг. В сопутствующем кратком биографическом очерке — «Одна женщина, две жизни» — Бантинг хвалили за «разумную, конструктивную, умеренную и лишь слегка возмущенную позицию» по женским вопросам 240. Мягкая, скромная Бантинг, которая совсем недавно вела абсолютно непубличную жизнь в Дугласе, стала национальным символом светлого будущего для американских женщин.

Популярность идей Бантинг среди американцев указывала на разительно изменившееся отношение к женщинам и, в особенности, их роли в семье. В начале 1960-х годов по-прежнему господствовало разделение труда по половому признаку: мужчины были кормильцами, а женщины — хранительницами очага. Но ожидания менялись (в те годы только в 11 % семей женщина была основным или единственным кормильцем, тогда как в 2015 году число таких семей составило 42 %)241. После Второй мировой войны эксперты и рекламщики вновь стали подчеркивать важность материнства. Они призывали белых представительниц среднего класса тратить больше времени на воспитание детей и меньше на стирку (теперь для этого есть машины!) и мытье полов (спасибо влиятельному доктору Бенджамину Споку — в 1946 году вышла его книга «Ребенок и уход за ним», которая стала незаменимой в каждой семье). Даже представительницы среднего класса, которые не работали вне дома, нанимали помощниц по хозяйству на неполный день; теперь, забыв о пустых кладовках и грязных простынях, они могли больше времени уделять своим детям 242. К тому времени, как стипендиатки Института получили первые чеки от Смит, помощь по дому уже не считалась роскошью и не воспринималась как признак принадлежности к высшему классу. Напротив, о ней заговорили как о важной потребности: этого заслуживают представительницы среднего класса, и они должны заявить об этом.

Почти все сотрудницы института, вдохновленные этими масштабными культурными изменениями, тратили стипендии на улучшение бытовых условий. Некоторые покупали бытовую технику, которая помогала сэкономить время. Свон купила посудомоечную машину; подсчитав количество рабочих часов, которое это сэкономит, она сочла такое вложение средств разумным. Кумин пошла в несколько другом направлении, потратив свои деньги на файловый шкаф, кассетный диктофон и пишущую машинку с международной раскладкой — «для меня это гораздо более статусная вещь, чем Mercedes Benz», — говорила она. Две научные сотрудницы из своих стипендий оплатили внеклассные занятия детей и таким образом получили несколько дополнительных часов свободного времени 243. Другие нанимали домработниц или нянь, обычно из цветных женщин. В то время работу по дому в Америке в основном выполняли чернокожие женщины. В 1960 году треть всех трудоустроенных чернокожих женщин работали в сфере домашнего обслуживания 244. Хотя экономическая ситуация и положение на рынке труда с тех пор значительно изменились, огромное количество чернокожих женщин по-прежнему работает на низкооплачиваемых и непрестижных должностях. По данным Института исследований политики в отношении женщин, «чернокожие и испаноговорящие женщины более чем в два раза чаще белых женщин работают в сфере обслуживания; такая работа, как правило, низко оплачивается, предполагает непредсказуемый график и может быть небезопасной»245.

Тот факт, что сотрудницы Института потратили свои стипендии на наём домашней прислуги, говорил о том, кто, по мнению правления Рэдклиффа, такие «талантливые женщины»246, кем эти женщины являются и чего заслуживают. У талантливой женщины есть высшее образование; талантливая женщина может нанять другую женщину, чтобы она подметала пол и ухаживала за ее детьми. В Рэдклиффе еще не думали о том, что домашняя прислуга тоже может быть «талантливой женщиной» и обладать творческими способностями. Институт не анализировал жизни талантливых представительниц рабочего класса до тех пор, пока Олсен в своей речи на семинаре не выразила глубокое сожаление о том, как много блестящих карьер губит тяжкий физический труд. Институт не решал многолетнюю проблему расового неравенства в академической среде и за ее пределами, пока студенты Рэдклиффа не выступили за усовершенствование правил приема. В тот год о трудящихся женщинах забыли, а белые представительницы среднего класса и элиты получали пользу от работы, которую за них выполняли менее привилегированные социальные группы.

Жизнь белой и относительно богатой Секстон стала значительно лучше благодаря стипендии. Как и другие стипендиатки, она наняла прислугу. Ее свекровь уже оплачивала еженедельные визиты домработницы, а Энн настояла на двух визитах в неделю и, ради Кайо, оплатила ежемесячную генеральную уборку («Ему не нравится, когда дома грязно, — объяснила Секстон. — Он своего рода перфекционист»247). Но большая часть денег ушла на ремонт дома. Секстон превратила крыльцо дома в кабинет, а на заднем дворе установила бассейн. Это вызвало настоящий локальный скандал: десятилетиями литературный Бостон обсуждал ньютонскую поэтессу, которая на деньги Рэдклиффа построила частный бассейн. Новость о том, что одна из ее сотрудниц использовала стипендию таким образом, потрясла Бантинг. Это было легкомысленно; человек, живущий серьезной, умеренной жизнью, так не поступит.

Однако для Секстон плаванье стало бесценной, целительной частью дня и ежедневным ритуалом. Она плавала, медленно рассекая воду 248. С закрытыми глазами, слушая пение птиц, Энн могла представить, что вокруг не выхолощенный пригород, а своего рода пасторальная идиллия.

Благодаря Рэдклиффской стипендии дом 40 на Клиарвотер-роуд стал чем-то вроде святилища. Секстон ненавидела выходить наружу, в «пугающий», по ее выражению, мир 249; Энн могла преодолеть любые творческие препятствия, но из-за тревожности даже краткие поездки в Кембридж вселяли в нее страх. Но теперь у нее было настоящее, уютное рабочее место. Ей больше не нужно было работать за обеденным столом и сносить упреки мужа за учиненный беспорядок, когда все оказывалось завалено бумагами и книгами. Никогда больше ей не придется перелезать через Кайо, чтобы настроить проигрыватель, пытаясь выловить стихотворение из глубин разума. Если нужно, она сможет закрыться от Линды и Джой и провести время за пишущей машинкой или за телефонным разговором с Кумин. Теперь у нее — вместе с офисом на Маунт-Оберн-стрит — была не одна, а целых две собственных комнаты.

На фотографии, сделанной в ту самую первую осень, Секстон сидит в своем новом домашнем кабинете 250. Энн откинулась на стуле, ее длинные ноги в черных балетках упираются в стену, тонкие лодыжки скрещены, сигарета в руке. Секстон отвернулась от пишущей машинки и, непринужденная и сияющая, с широкой улыбкой смотрит на фотографа. Энн выглядит так, как будто ее подловили за учебой. Она счастлива. И фотоаппарат не лжет: Секстон действительно была необычайно счастлива той осенью, она вновь обрела уверенность в себе. Энн усердно и очень продуктивно работала над своей новой книгой стихов: уже к ноябрю было готово двадцать страниц. Она также начала преподавать литературное мастерство студентам Гарварда и Рэдклиффа. «Работы больше, чем я планировала, — писала Секстон другу, — но это даже приятно». Дома тоже все шло хорошо: Кайо, склонный к приступам гнева и физического насилия, муж Секстон, стал посещать сеансы психотерапии. Именно он и сфотографировал Энн в ее домашнем офисе в октябре 1961 года.

Безумные страсти семьи Секстон немного поутихли. Пара меньше ссорилась и больше времени проводила с дочерями. Поступление Энн в Институт смягчило конфликт между семьей и работой. Как сказала Секстон в интервью Элис Райерсон, исследовательнице в области образования, которая проводила подробные беседы с каждой из «прим Института», Рэдклифф был «символом статуса»251. «Ощущение такое, как будто я только что выпустилась из университета». Энн считала, что поступление в Институт доказало ее ценность не только для мира поэзии, но и для ее семьи. «С тех пор, как я начала зарабатывать деньги и обрела статус… я не чувствую себя такой виноватой, потому что вношу свой вклад… И есть люди, которые поддерживают меня и одобряют мои действия». Секстон подняла гонорары за свои выступления до 250 долларов — в то время очень немногие поэты запрашивали больше — и подписала с The New Yorker контракт на «первое прочтение»252 (другими словами, у журнала появилось преимущественное право публикации ее стихов), и это обеспечило Энн готовый рынок для новой работы. Она стремительно неслась к следующему этапу своей карьеры.

Как-то раз той же осенью Секстон прилегла, чтобы подремать вместе с Линдой, которой тогда было 8253. Дочь часто побуждала Энн задуматься о жизни. За окном желтели листья. Мать и дочь предавались воспоминаниям, иногда соскальзывая в сон (был ранний вечер, но за ужином подавали вино). Секстон, как это часто делают матери, нежно поправляла дочь: нет, это было не вчера, это было давно. На улице осенний ветер раскачивал деревья, птицы скакали в траве. Что-то в этом моменте размышлений и покоя вдохновило Секстон. Она попросила Линду принести карандаш и бумагу и начала писать стихотворение прямо в постели, перемежая фразы дочери со своими ответами. За два дня Энн собрала эти заметки и отрывки в стихотворение, которое в конце концов назвала «Крепость».

«Крепость» во многом напоминает «Двойной портрет» — стихотворение о зеркальных портретах матери и дочери, которое Секстон написала, когда участвовала в семинарах Лоуэлла. Как и «Портрет», «Крепость» — стихотворение о преемственности поколений и о том, что матери передают своим дочерям. В стихотворении мать и дочь лежат на квадратной кровати под розовым стеганым одеялом; снаружи на деревьях дрожат последние не облетевшие листья. Мать — рассказчица повествует о смене времен года и явлениях природы. Ее слова слегка шутливы: «листья тайно напитывали / соком красной свеклы» 254, — рассказывает она. Лирическая героиня, «и шутя, и ужасаясь» дотрагивается до коричневой родинки на лице дочери. Эта отметка «унаследована / с моей правой щеки: знак опасности». А унаследует ли дочь неуравновешенность матери вместе с ее красотой? Связаны ли они друг с другом? Быть может, дочь тоже станет писательницей, и будет ли она из-за этого страдать? Мать, которая так уверенно исправляет заблуждения дочери о внешнем мире, не способна истолковать будущее, и тем более защитить от него дочь.

Уже очень скоро, — рассказывает мать, — дочь и сама будет дарить утешение и заботу — «твоему собственному ребенку / у твоей груди» — и трудности — пусть и полученные по наследству, станут ее собственными. «Крепость» завершают слова героини, которая уверена во вневременности и постоянстве любви, как бы ни менялись сезоны. Это стихотворение — обещание, пророчество и попытка найти баланс со своей женской сущностью.

Секстон всегда открыто писала о своей женской идентичности. Не стоит забывать, что в ее первом сборнике были стихи о матерях и родильных отделениях. Но стихи из второго сборника, который Энн готовила той осенью, описывали женский опыт еще более откровенно. «С милосердием к жадным» предлагает обращение к поэзии как способ исцелиться после аборта (в 1960 году Секстон решилась на нелегальный аборт, отчасти потому, что не была уверена, что отец — ее муж). «Женщина в корсете» — своего рода символ; стихотворение описывает женщину с обвисшим животом и толстыми бедрами, которая снимает с себя нижнее белье и оказывается одновременно мягкой и сильной, несовершенной и красивой. Стихотворение в трех частях под названием «Операция»255 отсылает к болезни Мэри Грэй и хирургическому испытанию, которая перенесла сама Секстон — удалению овариальной кисты; «смерть женщины / приходит в свой черед», рассуждает рассказчица. Таким образом, «Крепость» Секстон стала концентрированным средоточием ее великих поэтических сюжетов: материнства, женской телесности и любви — романтической и не только. Подобно Свон, которая рисовала своих детей, и Кумин, которая хотела писать детские стихи, чтобы читать их маленькому сыну, Секстон пыталась облегчить конфликт между своей жизнью художника и жизнью матери, позволяя последней вдохновлять первую.

Более того, Секстон стала чаще задумываться о том, что значит быть женщиной-писателем. На семинаре Лоуэлла она волновалась о своей женской идентичности, беспокоясь, что всегда будет казаться хуже серьезных поэтов-мужчин. Однако в Рэдклиффе ее взгляды на женщин и искусство начали меняться. Возможно, дело было в откровенно политической миссии института, миссии, которая подчеркивалась в рекламных брошюрах и пресс-релизах. А может быть, в поднятой СМИ шумихе, наводнивших прессу биографических очерках и одобрении американской общественности. Или причина в том, что она просто была окружена женщинами: по большей части Секстон работала из дома, но когда она все же ездила в Кембридж, то оказывалась вовлеченной в чисто женское сообщество. В доме 78 по Маунт-Оберн-стрит не было ни снисходительного Джона Холмса, ни загадочного Роберта Лоуэлла. Там были только женщины. Такие же, как она. Царившая на семинарах обстановка постоянного сексуального напряжения уступила место поддерживающей атмосфере женского сообщества.

Какими бы ни были причины, Секстон заняла более жесткую позицию по отношению к сексизму на литературной сцене. В интервью с Райерсон Энн заявила, что находилась в невыгодном положении в своей профессии не из-за отсутствия высшего образования или каких-то других недостатков, а просто потому, что была женщиной. Она полагала, что ее коллеги-мужчины презирают «поэтесс», и чувствовала, что в своем творчестве должна быть особенно настойчивой и сдержанной, то есть, другими словами, быть вдвое лучше. «Нужно быть жесткой, — объясняла она. — Нужно быть беспощадной к языку»256. Секстон рассказала, что муж и свекровь не воспринимали ее стихи всерьез; они хотели, чтобы она не углублялась в поэзию, а только баловалась ею, как будто это просто хобби. И только теперь, когда Энн получила грант, она почувствовала, что родственники ее уважают. Секстон считала, что худшая проблема в ее жизни — «быть женщиной, которая занимается чем-то вроде поэзии»257.

В то же время Секстон стала понимать, что реализация ее творческих начинаний может улучшить ее жизнь и жизнь ее детей. На вопрос, считает ли она, что стала лучшей матерью с тех пор, как начала писать стихи, она ответила: «Да. Я стала намного лучше. Потому что больше не вынуждаю детей быть моей жизнью и целью». И хотя Энн все еще жаждала услышать похвалу «она пишет, как мужчина», она также начала видеть преимущества «бытия женщиной, которая занимается чем-то вроде поэзии»258. Возможно, писательство было для Секстон единственным способом быть хорошей матерью и сохранить брак. Может быть, как упорно настаивала Бантинг, женщине нужно было сочетать семейную и профессиональную жизнь, или, по крайней мере, научиться лавировать между ними.

К концу 1961 года Секстон, как и другие сотрудницы университета, убедилась в достоинствах такого подхода. Осталось убедить в этом весь остальной мир. «Не думаю, что многие из нас… в Институте были революционерками»259, — десятилетие спустя вспоминала Лили Макракис, греческий историк из первого выпуска Рэдклиффа. Институт был основан исходя из следующей политической предпосылки: американские женщины находятся в невыгодном интеллектуальном и профессиональном положении, а образовательные и социальные учреждения нуждаются в реформировании. При этом атмосфера института не была ни воинственной, ни политизированной. По воспоминаниям Макракис, женщины просто радовались, что попали в Рэдклифф. Они не уставали выражать свою благодарность: «какая же здорово, — говорили друг другу стипендиатки, — как же нам повезло». Только позже Макракис и ее соратницы начали задаваться вопросом, почему такие учреждения, как их институт, можно пересчитать по пальцам. Но уже в те годы они стали обсуждать и другие вопросы. Почему женщинам так сложно заниматься интеллектуальной работой? Почему женщины-ученые с таким трудом устраиваются на государственные должности? Почему нечто подобное создали только сейчас? «И потихоньку мы начали думать: а почему бы нам не потребовать большего?»

Женщины, с которыми Макракис познакомилась в Рэдклиффе в тот год, не были ни политическими агитаторами, ни диссидентками от культуры. Они не принадлежали к контркультуре 1950-х годов, предтече культуры хиппи 1960-х. Они не подводили глаза сурьмой и не носили джинсы. Они не учились в колледже Сары Лоуренс — прибежище бунтарок. Они не вторили писательнице Энн Ройф, которая заявляла, что «выступает против загородных клубов как таковых»260.

Женщины, собравшиеся в Рэдклиффе в сентябре 1961 года, в большинстве своем приняли все то, что отвергала Ройф. Ройф, считавшая себя «врагом всех Смитов»261, «противницей лужаек у дома, золотых браслетов, студенческих братств, фашистов и биржевых маклеров», идеально с ними контрастировала. Типичная сотрудница института была замужем за биржевым брокером (читай: продавцом, инженером, банкиром). Она владела уютным домом в пригороде. Она подала заявку на членство в загородном клубе, и ее приняли. Многие стипендиатки Института провели молодость, следуя по давно проторенному пути: до того, как приехать в Рэдклифф, они проводили дни, ухаживая за детьми, и коротали вечера, ожидая, пока мужья закончат работать. И эти женщины часто задавались вопросом, который отлично сформулировала одна из них: «Неужели такой будет вся моя жизнь?»

Макракис была одной из тех женщин, которых волновал именно этот вопрос. Осенью 1960 года она с мужем Майклом и тремя маленькими детьми жила в Бельмонте, симпатичном пригороде к западу от Кембриджа, и беспокоилась, что превратится в «бельмонтскую матрону». Печальная судьба для столь незаурядной женщины, которая всю жизнь демонстрировала действительно выдающиеся способности. Макракис родилась в Афинах в 1928 году. Она была умной, независимой девушкой и поступила в колледж, чтобы изучать историю и археологию, во времена, когда большинство ее соотечественниц выходили замуж сразу после окончания средней школы. Она снова пошла против системы, последовав за своим будущим мужем в Америку еще до того, как они зарегистрировали брак. Так осенью 1953 года Макракис оказалась в Нью-Йорке.

В Америке чета реализовывала свои академические интересы. Майкл Макракис стал изучать математику в докторантуре Массачусетского технологического института (МТИ), а в итоге перевелся в Гарвард и закончил его. Тем временем Лили приняли в магистратуру в Рэдклиффе. Будучи робкой девушкой, она все же произвела впечатление на профессоров, поскольку владела множеством языков — французским, немецким, итальянским, а также современным и древнегреческим — и прекрасно умела держать себя. На первой неделе занятий она сообщила очень грозному профессору византийской истории, что пропустит первое занятие его семинара. Причиной послужила предварительная договоренность: Макракис выходила замуж.

Лили получила степень магистра истории в 1955 году. Во время учебы она была беременна своим первенцем — сыном. Еще через несколько лет у Лили родились дочери-близнецы. Семья Макракис жила в достатке, и Лили могла позволить себе прислугу. Чего ей недоставало, так это интеллектуальных занятий. Макракис играла в теннис, читала детективные романы. Смотрела, как муж до поздней ночи работает над своим проектом. Лили понимала, что Майкл серьезно относится к своей работе, ведь он мужчина. Скучающая и апатичная, она думала о своей матери-афинянке с ее красивыми платьями и идеальной укладкой, и пыталась ей подражать. «Тогда я приняла определенные вещи, которые я делала, — говорила Макракис потом, вспоминая годы, которые практически безвылазно провела дома. — Ведь это и была моя жизнь».

В ноябре 1960 года ее жизнь изменилась. «Знаешь, сегодня я прочитал очень интересную штуку», — сказал как-то раз Майкл. Он был заядлым читателем The New York Times и увидел объявление об открытии новой программы для женщин-ученых. Он рассказал жене о программе: стипендия, офис, время и пространство для размышлений. «Ну и что? — ответила Макракис. — У меня ведь нет докторской степени. И у меня трое детей, которым не исполнилось и пяти лет»262. Но Майкл настаивал на том, чтобы Лили подала заявку. Муж всегда ее стимулировал; когда она дописывала магистерскую диссертацию, он усаживал ее за работу, а сам мыл посуду после ужина («я никогда не встречала человека, который поддерживал бы женщин больше, чем мой муж», — призналась Лили впоследствии). Макракис уступила, хотя была уверена, что ее не примут. Когда ей позвонила Конни Смит и сообщила, что она попала в число ста интервьюируемых, Лили расслабилась, укрепившись в убеждении, что точно не выиграет одно из 20 предлагаемых мест. Ведь у нее даже нет научных публикаций. Зато, как позже сообщила Смит, приемная комиссия никогда не видела таких отличных рекомендательных писем. Так Макракис оказалась среди первых 24 сотрудниц (взяли больше женщин, чем планировалось) вместе с Секстон, Кумин и Свон. Спустя годы Лили назвала Институт «своим спасением».

Когда Макракис подавала заявку на поступление, у нее, в отличие от некоторых сотрудниц института и сотен тысяч других американок, уже была прислуга. Так что Рэдклифф подарил Лили нечто другое — чувство цели и возможность вернуться к научной работе. Каждое утро дети прощались с Макракис: «Ты идешь в большую школу; мы — в маленькую», — говорили они, — и Лили ехала в Кембридж, где могла наконец затеряться среди стеллажей библиотеки Уайденера. Полутемные стеллажи извивались, словно лабиринт, и манили бесчисленными рядами книг. Библиотека была пыльной и слегка зловещей, но Макракис любила там работать. Она сидела в одной из выстроившихся по периметру этажа кабинок и четыре часа без перерыва работала над своим исследованием о греческом политике Элефтериосе Венизелосе. Макракис ни на минуту не хотела оставлять с таким трудом завоеванное рабочее место, даже чтобы положить 5 центов в паркомат. Лили потратила часть стипендии Института на то, чтобы оплатить штрафы за парковку, которые накопила, пока ее машина простаивала на улицах Кембриджа. Многим это казалось экстравагантной демонстрацией богатства 263.

В первом семестре Макракис подружилась с Секстон и Кумин, которых называла «поэтами». Макракис превосходно готовила и регулярно приглашала Кумин и Секстон к себе в Бельмонт. Они наслаждались греческой кухней и болтали о работе. И вот наступал вечер, а вино все текло, и женщины начинали делиться своими личными разочарованиями и страхами. Все трое пытались жить сообразно ожиданиям общества. Макракис гордилась, что отлично справляется со «своим долгом»264: готовить завтраки, любить мужа и детей. Кумин заставляла себя участвовать во всех ритуалах и событиях пригородной жизни, от карпулинга до званых ужинов. Как будто в конце концов Максин уступила тем девушкам из школьного женского общества, которые досаждали ей, когда она училась в выпускном классе. Секстон пылко стремилась осуществить свою мечту о семейном счастье. «До того, как у меня появились дети, я думала, что ответ в том, чтобы иметь дом и детей, — сказала она однажды. — Я всегда, всю жизнь стремилась к тому, чего хотела. Просто я никогда не знала, чего именно хочу»265. В тринадцать лет Энн решила, что хочет выйти замуж. Она так радовалась, когда встретила подходящего мужчину, и верила, что рождение детей решит все ее проблемы: «Тогда это чувство разочарования или чего-то в этом роде наконец исчезнет».

А теперь, наедине друг с другом, каждая из подруг призналась, что собственные дети их раздражают, а интерес к мужьям порой совсем пропадает. Оказалось, что игра в бридж и подобные социальные мероприятия вгоняют в тоску всех троих. «Так вы чувствовали то же самое, что и я?»266 — спрашивали они друг друга, размышляя о своей жизни до Рэдклиффа. «Потому что я чувствовала себя пленницей».

Подруги поклялись, что у их дочерей все будет иначе. Подобно тому, как рассказчица «Крепости» беспокоится, что жизнь ее дочери станет отражением ее собственной жизни, подруги опасались, что их дочери столкнутся с теми же гнетущими ожиданиями и с тем же давлением, вынуждающим к ним приспосабливаться. Неужели их дочери тоже окажутся запертыми в клетках, и будут ходить туда-сюда по крошечным, специально отведенным для них участкам? Кумин беспокоилась о средней дочери, Джудит: тогда ей было девять, и она казалась вылитой Максин 267. В отличие от собственной матери, Кумин не хотела, чтобы Джудит была как все, и надеялась помочь ей избежать давления социальных норм. Она задумалась о том, чтобы сбежать из пригорода, возможно, на какую-нибудь ферму. У Секстон были схожие опасения. «Я бы не хотела, чтобы они тоже были писательницами, — сказала она однажды о своих дочерях. — Не хочу, чтобы они пытались стать мной»268.

Институт не избавил стипендиаток от знакомого каждой женщине конфликта между уходом за детьми и оттачиванием своего ремесла. Секстон переживала этот конфликт наиболее остро. По вторникам и четвергам днем она сидела дома со своими дочерями, и они надоедали ей типичными детскими вопросами: «А можно поиграть?», «Мам, можно к нам еще пятеро друзей придут?», «Можешь дать им что-нибудь поесть?», «Мне сюда можно?»269 По-прежнему чувствуя себя виноватой за то, что ее не было с ними в первые годы их жизни, Секстон делала все, чтобы удовлетворить потребности своих девочек. Иногда она отрывалась от работы, чтобы поиграть с ними, или читала им сказку, или слушала об их успехах в игре на скрипке. Она позволяла им приглашать друзей в гости, лишь бы остановить непрекращающийся звон телефона. Задний двор семьи Секстон стал местом сбора соседских ребятишек — ведь теперь там был бассейн.

Но иногда на Энн накатывало раздражение. «Бывает, я на них срываюсь»270, — призналась Секстон. «Прочь отсюда. Я работаю. Да не буду я с тобой разговаривать. Нет. Мама занята». Конечно, она могла укрыться в своем кабинете, но только чтобы услышать, как дочери барабанят своими маленькими кулачками по закрытой двери. К ноябрю тревога вновь захлестнула Секстон, а с ней вернулись и мысли о самоубийстве. Однажды вечером она наглоталась снотворного — это был скорее шаг навстречу самоубийству, чем умышленное действие, — и сделала заметки о своей предстоящей поэтической рукописи для тех, кто опубликует ее посмертно. Энн выжила, хотя радости ей это не прибавило. «Ба, моя писанина сейчас просто ужасна»271, — написала она Олсен примерно в это время. «Ба, я посредственность, а если нет, то почему смысл моей жизни и гроша ломаного не стоит?»

Пусть Секстон и выкроила пространство для себя, но ее все еще окружали объекты из прошлой жизни: дипломат мужа, стеклянная посуда, грязные детские носки и ботинки. Даже ее книжная крепость не была неприступной.

Состоятельные женщины не должны жаловаться. До Института стипендиатки, многие из которых были сдержанными американками, никогда бы не выступили против ограничений, которые культура накладывала на их жизнь; возможно, они бы даже не признали, что их что-то ограничивает. Считалось, что американские женщины — самые счастливые в мире, что им нравится следовать традициям. В номере Harper’s за 1962 год американок одобрительно описывают как женщин, которые «не слишком отличаются от своих матерей или бабушек 272. Им близки классические женские ценности — быть сексуально привлекательной, дарить материнскую любовь и воспитывать детей. Они не стремятся к успеху в общественной или профессиональной жизни. И, как и большинству мужчин, им отвратительны идеи старомодного феминизма». Но достаточно скоро, испытав на себе то, что Кумин назвала «мгновенной симпатией» Института, они стали смелее говорить обо всем, чего у них пока не было.

Но не все хотели слушать их жалобы. Образованные женщины, и особенно выпускницы Рэдклиффа, оказались удивительно враждебной аудиторией. Однажды на первом году существования Института Смит попросила Макракис составить ей компанию на обеде в местной Junior League, Констанс надеялась привлечь финансирование, и ей нужна была сотрудница Института, кто-то, кто мог бы стать лицом программы. Когда женщины уже ехали на мероприятие в такси, Смит, обычно чуткая к страхам и потребностям стипендиаток, внезапно сообщила Макракис, что ей, Лили, нужно будет рассказать о своем опыте работы в Институте. Макракис запаниковала. Она ненавидела публичные выступления и уже заранее содрогалась, предчувствуя свой доклад на весеннем семинаре, но Констанс успокоила ее. «Вам только и нужно, — заметила Смит, — что рассказать свою историю: кто вы и как вы попали сюда». Макракис нервно согласилась.

Уже через несколько минут дрожащая Лили стояла перед толпой из пятидесяти состоятельных женщин. Она не была знакома ни с кем из них, но знала, что чтобы попасть в Junior League, нужно иметь «хорошую репутацию». Должно быть, их семьи входили в число самых влиятельных семей Бостона. Прерывающимся голосом Макракис начала рассказывать об Институте, о своей работе, о прислуге и о поддержке мужа. Она едва закончила, как на нее обрушилась враждебная критика.

«Вы бросаете детей?» — недоверчиво спрашивали из толпы. «Вам не кажется, что вы жертвуете благополучием своих детей ради собственных амбиций?» И неважно, что Майкл поддерживал Макракис, а ее дети с радостью провожали мать по утрам и днем возвращались к ней домой. Женщины из Junior League весьма скептически отнеслись к идее, что есть что-то более важное, чем домашние обязанности женщины, и что программа неполного дня в Институте предлагает приемлемое для всех участников решение. Шквал критических, жестоких вопросов не утихал. Макракис чувствовала, что проигрывает эту битву возражений, хотя пару раз ей удалось отстоять свою позицию. «Это война», — думала Лили. Она почувствовала облегчение, когда, наконец, смогла уйти с линии огня. Макракис навсегда запомнила ту встречу и не смогла простить женщин, которые так грубо ставили под сомнение ее преданность семье и детям. Вспоминая тот обед много десятилетий спустя, Лили выразила не угасшую со временем антипатию: «Они были отвратительны… Я их ненавижу. Ненавижу их»273.

Женщины из Junior League вторили ранее высказанной критике, которая обрушилась на Бантинг со стороны выпускниц Рэдклиффа и других женщин в ответ на объявление об открытии программы Рэдклифф. Эти дамы расценили проект Бантинг как личное оскорбление. Они думали, что все делают правильно: выполняют миссию по ведению домашнего хозяйства, которую на них возложила культура. И тут появляется эта женщина — странная, чересчур образованная и, в их глазах, недостаточно женственная, — и говорит о том, что, посвятив жизнь своим детям, они почему-то оказались худшими матерями, чем если бы делали карьеру. И это абсурдное сравнение вызвало нешуточный гнев. Несмотря на неоднократные и настойчивые утверждения Бантинг о том, что домашнее хозяйство значимо — она и сама с любовью вспоминала проведенные дома годы, — некоторые женщины так никогда и не смягчили свою позицию по отношению к Институту. Подобно коммунизму и гомосексуализму, он был еще одной угрозой для американской семьи.

Весь первый год обучения за стипендиатками наблюдали. Они ощущали взгляды соседей, когда выходили из дома с книгами под мышкой и упакованными обедами. Кумин уже имела дело с подобным неодобрением; некоторые соседки открыто осуждали Максин за то, что она работала в первые годы после замужества (работала вынужденно, — размышляла Кумин потом. — Ведь нам нужны были деньги)274. Теперь Максин чувствовала себя виноватой за то, что ее приняли в Институт, и беспокоилась, что не сможет написать достаточно, чтобы оправдать получение гранта. «Были друзья и соседи, которые искренне радовались за меня, — вспоминала Кумин много лет спустя. — Но были и знакомые, которые довольно язвительно говорили о том, как мне повезло, что у меня такой терпеливый, многострадальный муж-мученик, и как хорошо, должно быть, детям, которые, возможно, по-прежнему не будут видеть своей и так работающей неполный день матери, хотя я на целый год беру отпуск в колледже». Соседи Кумин гораздо больше беспокоились об отсутствии Максин, чем ее дети: они подросли, и их самих часто не было дома. Как и Макракис, Кумин обвиняли в преступлениях против американской семьи.

Макракис знала, как ей повезло, что муж ее поддерживает, и понимала, что ее жизнь сложилась бы совсем иначе, если бы она вышла замуж неудачно или слишком рано. Спустя год после окончания Института, впервые работая преподавателем, Макракис шокировала студенток тем, что отказывалась любоваться их обручальными кольцами. «Слишком рано, — говорила она. — Тебе всего 22!» Она говорила выпускницам, что сначала нужно повидать мир и только потом обзаводиться домом и детьми. «Никогда не знаешь, позволит ли тебе муж делать то, что ты хочешь, — предупреждала их Лили, — так что лучше быть свободной». Макракис до конца жизни получала письма от своих бывших учениц: они благодарили ее за то, что она отговорила их от ранних браков и показала, как можно жить полноценной жизнью. «Вы спасли меня», — писали они. Рэдклифф стал спасением Макракис, а она — спасительницей своих студенток.

Г оды спустя, вспоминая вечера 1961 года, Макракис не могла точно сформулировать, чем же они с поэтессами занимались, когда делились чувствами, сопереживали друг другу и представляли иную жизнь. Лили не хотела приписывать себе в прошлом лишнюю политическую сознательность. В конце концов, когда она работала в Институте, до начала очередной волны женского движения оставалось еще несколько лет. Только в декабре 1961 года Кеннеди приказал проанализировать положение женщин; созданная комиссия была «уполномочена оценивать и давать рекомендации по улучшению правового, социального, гражданского и экономического положения американских женщин». Элеонора Рузвельт была председателем комиссии до самой смерти в 1962 году, после чего ее место заняла Эстер Петерсон, заместительница министра труда. Ее доклад, осуждающий неравенство, с которым сталкиваются женщины в якобы «свободном» американском обществе, будет опубликован только в октябре 1963 года, после того как Макракис начнет свою преподавательскую карьеру. В тот год многое действительно изменилось: Бетти Фридан перечислила проблемы, с которыми столкнулись Макракис и ее друзья, и всколыхнула волну обсуждений по всей стране. Женщины начали объединяться; уже через несколько лет феминистские организации заявили о своих целях и начали лоббировать свои интересы в Конгрессе.

С появлением этого резонансного женского движения возникли вопросы о том, кого можно к нему причислить и чьи интересы оно представляет. Равноправие женщин — это только для домохозяек из пригородов? Или женское движение может освободить экономок и другую прислугу? А чернокожих женщин тоже освободит, или только белых? В 1961 году в Институте такие вопросы еще не поднимались. Как сказала одна из «прим Института» Брита Стендаль, «Тогда мы понятия не имели, что того и гляди наступит эмансипация женщин, а феминистская оптика вот-вот станет важным аналитическим инструментом»275.

И все же, по признанию Макракис, на тех неформальных ужинах они были близки к чему-то, чего пока не могли выразить словами. «Ну, это был феминизм без, знаете, без слова», — сказала Лили. Слово появится позже, после того как Макракис покинет институт, чтобы стать преподавателем, а в Рэдклифф придет новая группа научных сотрудниц. А пока женщины института продолжали вести беседы, даря друг другу, по словам Кумин, «готовность слушать и давать, и слышать, и брать».

ГЛАВА 7. Мы просто разговариваем

Вечером 13 февраля 1962 года — за день до того, как безупречная хозяйка Джеки Кеннеди провела прессе экскурсию по Белому дому — женщины-ученые и художницы института собрались на первом этаже дома 78 по Маунт-Оберн-стрит, чтобы поучаствовать в первом семинаре весеннего семестра. Они расселись на сдвинутых вместе стульях с твердыми спинками и заняли места на скамейке. Шуршали пакеты с обедами, кофейные чашки передавались из рук в руки.

Поскольку Бантинг и Смит не хотели отвлекать сотрудниц от их исследований, посещение семинаров не было обязательным, но большинство стипендиаток все равно пришли 276. Они чувствовали, что встреча поможет им преодолеть страхи и мотивирует серьезнее относиться к собственным исследованиям. В гостиной присутствовала Ширли Летвин, политолог из Чикагского университета с докторской степенью. Она была элегантной космополиткой, отдавала предпочтение голубым костюмам и носила серый каракулевый ток. Невдалеке устроилась Вилма Хант — дантистка из Австралии (она переехала в Бостон в 1952-м), которая обычно бегала по кампусу из лектория в лабораторию и обратно в белом лабораторном халате. А еще там была Смит, которая, по словам одной из стипендиаток, выглядела как «курица-наседка»277, с гордостью наблюдающая за своим выводком.

Сотрудницы собрались, чтобы послушать выступления Кумин и Секстон на их совместном семинаре, посвященном поэзии. Это был первый семинар в семестре, и самый первый семинар, который когда-либо проводился Институтом. Поэтессы обещали рассказать о техниках стихосложения и почитать свои произведения.

Кумин была спокойна. Она хорошо подготовилась: изложила всю свою речь на бумаге, а затем сделала некоторые добавления синей ручкой. Кроме того, Максин снабдила примечаниями все стихотворения, которые планировала прочитать, отметив на полях различные поэтические термины — какэкотоба, хорей и тому подобное — о которых хотела рассказать зрителям. Она сделала копии стихов, которые собиралась прочесть в тот день, — «Утренний заплыв», «Практика стыда», «Закатный блюз» и еще несколько. Каждое стихотворение иллюстрировало определенный поэтический прием.

А Секстон, наоборот, вся извелась. На поэтических чтениях Энн чувствовала себя как рыба в воде, ведь она всегда играла — и в жизни, и в стихах. И все же чтения были для нее испытанием, проверкой на прочность. Когда Секстон проводила публичные чтения, она сознательно приходила позже, чтобы дать зрителям время для предвкушения и отложить неизбежный момент появления на сцене. Обычно Энн заранее выпивала пару бокалов. Во вторник она встретилась с Макс перед семинаром, чтобы успокоить нервы. У нее не было готовых заметок; она не собиралась давать никаких уроков. Секстон могла только прочесть свои стихи и попытаться пролить свет на ту странную магию, с помощью которой превратила личную жизнь в искусство.

«Думаю, мы можем начинать», — сказала Смит примерно в час дня, и голоса стихли 278. Констанс указала на диктофон и объяснила, что семинар будет записан, потому что «мы уверены, что пишем историю». Веками ученые собирались в залах по всему Кембриджу, чтобы представить и обсудить свои открытия и заявить о вкладе в работу друг друга. Но этот семинар был относительно редким явлением: научный симпозиум, на котором присутствовали исключительно женщины.

Кумин и Секстон проводили семинар вместе, потому что они все делали вместе, но об этом мало кому было известно. В течение многих лет они держали свой давний творческий союз в секрете, хотя всем, кто их знал, было ясно, что эти женщины близки. Для осторожности было несколько причин 279. Во-первых, недоброжелателям их близость могла показаться неестественной. Секстон и Кумин беспокоились, что их дружба оскорбит мужей. Приоритетом женщин должны были быть мужья и дети, а не подруги, у которых есть свои семьи.

Во-вторых, в начале карьеры каждая из женщин боролась за то, чтобы утвердиться в качестве признанного поэта. Секстон и Кумин беспокоились, что если критики узнают об их творческом союзе, то все станут говорить о схожести их поэзии, или, напротив, сделают из них прямых конкуренток. Конечно, и другие поэты поддерживали творчество друг друга. Эзра Паунд преобразил «Бесплодную Землю» Элиота; Элизабет Бишоп и Роберт Лоуэлл обменивались стихами по авиапочте. Впоследствии Энн и Максин связывали свое смущение с тем, что были женщинами: в Бостоне середины века не было места интеллектуальной женской дружбе. Поэтическая сцена принадлежала мужчинам: именно их печатали в литературных журналах и именно они получали большинство наград. К примеру, в номере журнала Poetry за 1960 год были опубликованы тексты девяти мужчин и только двух женщин (это гендерное соотношение было не многим лучше, чем в других сферах: в то время женщины составляли только 6 % американских врачей, 3 % юристов и менее 1 % инженеров)280. В том же году поэты-мужчины получили Пулитцеровскую премию, Lamont Poetry Prize и Национальную книжную премию в области поэзии; национальным консультантом по поэзии тоже назначили мужчину. Мир поэзии был миром мужчин, а женщин вынуждали бороться — и с мужчинами, и друг с другом, — просто для того, чтобы в нем закрепиться. Позднее обе поэтессы утверждали, что если бы их отношения завязались в момент расцвета движения за освобождение женщин, то они так не стыдились бы своей близости.

У поэтесс были и личные причины скрывать свой творческий союз. Умолчав о совместной работе, они не стали разглашать и некоторые более каверзные аспекты своей дружбы. К моменту поступления в институт Секстон, которая до конца 1950-х была начинающим поэтом, превзошла в мастерстве более опытную и образованную Кумин. Когда в 1957 году она только начала работать в мастерской Холмса, Секстон считала себя кем-то вроде ученицы Кумин. Энн училась у более опытной поэтессы, а значит, воспроизводила и ее недочеты. Теперь, когда Секстон выработала свой собственный поэтический стиль и определилась с тематикой, она хотела сохранить свою независимость — и, возможно, свое превосходство. Между тем Кумин все больше раздражали Холмс и ему подобные — все те, кто считал ее ответственной за подругу. Максин хотела, чтобы ее воспринимали как независимого художника, а не как надсмотрщицу Секстон. Даже когда обе поэтессы уже состоялись в профессии, Кумин терпеть не могла, чтобы их с Секстон сборники издавали одновременно.

И поэтому они годами скрывали свой творческий союз. Энн и Максин набирали стихи, разговаривая друг с другом по телефону и нередко занимая линию на долгие часы. Так поэтессы организовали своеобразный семинар для мам: они могли присматривать за детьми и одновременно обмениваться правками, не выходя из дома. Эта сочинительская стратегия требовала от слушательницы очень развитой эмпатии: ей нужно было представить себя кем-то другим — другим поэтом, пишущим в другом стиле. Однажды Секстон сравнила эту стратегию с проникновением в чужое сознание: «Ты погружаешься в голос поэта, — объяснила она, — и думаешь, как сделать его лучше, не делая похожим на свой»281.

Той первой институтской осенью Кумин и Секстон вошли в стабильный режим: пробуждение, завтрак с детьми (к тому времени уже школьниками) и, наконец, работа в домашнем офисе. Обе поэтессы предпочитали писать дома: Кумин работала, по ее собственным словам, «в эпицентре урагана», окруженная книгами и бумагами. Примерно так же Секстон чувствовала себя в своем заставленном книжными полками кабинете. «Мои книги делают меня счастливой 282, — объяснила она однажды. — Они стоят там и как будто говорят: „Ну, нас ведь написали, и ты свою напишешь'4». Одна поэтесса звонила другой. Сначала они делились последними новостями обо всем, что произошло с тех пор, как они говорили в последний раз. В конце концов, одна из них говорила: «Мы просто разговариваем. Почему, черт возьми, мы не пишем!»283 Затем кто-то из них предлагал реплику или идею. А потом одна из подруг либо вешала трубку, обещая перезвонить через двадцать минут, либо висела на линии, а после, когда была готова поделиться парой строк, громко свистела в трубку.

Секстон нравился такой диктат двадцати минут. «Это очень стимулирует. Настоящий вызов, — сказала она однажды. — У нас ровно столько времени, и, черт возьми, я что-то да напишу»284. И когда поэты продолжали разговор, они действительно неизменно делились написанными строками. Подруги работали, пока дети не приходили домой обедать, а потом, если у младших детей был неполный день и погода позволяла, собирались у бассейна Секстон. Дети в возрасте от шести до тринадцати лет носились по двору, а Максин и Энн сидели, опустив ноги в воду, и работали над детской книгой, передавая пишущую машинку Секстон из рук в руки. Примерно в 17:00 или 18:00, когда мужья возвращались с работы, женщины расходились по домам, чтобы приготовить коктейли и поужинать. Как и предполагала Бантинг, учеба и домоводство прекрасно сочетались.

Той осенью Кумин наслаждалась новым ритмом жизни. Ей не нужно было преподавать и ездить на работу. Теперь она могла приступить к написанию романа; Максин хотела снова попробовать свои силы в беллетристике (она не писала художественных произведений для взрослых с тех пор, как училась у Стегнера). А еще Кумин могла вернуться к своей первой любви: поэзии. В 1961 году ее первый сборник «На полпути» опубликовали в Холт, Райнхарт и Уинстон. В этих текстах проявилась чуткая наблюдательность Максин. Она строила стихи вокруг специфических, чувственных деталей: «сердито мигали» запертые в стеклянной банке из-под молока светляки, соблазнительное лицо Хамфри Богарта появлялось на серебристом экране, пловчиха рассекала воду, шел первый весенний дождь. И если Секстон называла свой творческий процесс «формированием образа» — созданием правильного образа, который мог бы передать определенное эмоциональное состояние, то Кумин могла бы назвать свой «добычей образа», ведь она выискивала совершенные стихотворные образы в реальном мире.

Несмотря на то, что из тысячи экземпляров «На полпути» было продано всего триста, критики дали высокую оценку многообразию лирики Кумин, а также ее способности соединять авангардное и традиционное 285. В обзоре новой поэзии для Commentary уважаемый критик Гарольд Розенберг написал, что из всех поэтов, прошедших рецензирование, — а в их число входил Аллен Гинзберг, — Кумин «несомненно, обладает самым ярким талантом»286. Пока Максин преподавала и работала над своими детскими книгами, она не писала «взрослые» стихи. В 1961 году Кумин опубликовала четыре детские книги сезонной тематики, и еще одну — в 1962 (Всего Максин написала двадцать пять детских книг, четыре из них совместно с Энн).

Теперь у Кумин появилось больше времени, и она могла вернуться к обстоятельным, наполненным любовью описаниям окружающего мира.

Именно в этот чувственный и загадочный мир Кумин пригласила слушательниц во время своего семинара в Рэдклиффе. В «Утреннем заплыве» она описала, каково это — «отправиться, маслянистой и обнаженной / сквозь дымку в прохладном одиночестве», чтобы искупаться в зеленом озере. В этом стихотворении Кумин соединила бытовые и природные образы: например, «ворсистый пляж», через который пловчиха срезает путь ранним утром, покрыт «ночным туманом, густым, как махровое полотно». Единение пловчихи и озера эротично: она впускает озеро «между ног» и рвется сквозь воду. Слушая, можно подумать, что плавание — это половой акт, а озеро — кровать. Кумин наполнила природный ландшафт присущим человеку вожделением.

Вскоре Максин перешла к другому стихотворению о воде, устанавливая прямую связь между любовью и природным ландшафтом («мы с водой давно нашли общий язык»287, — загадочно заметила Кумин; не все зрители знали о ее занятиях плаванием в средней школе и колледже). Вдохновленное пляжным отдыхом стихотворение «В той стране» — гимн влечению и изобилию. Оно начинается словами: «Возжелав устриц с джином / мы идем на закате в отлив». Рассказчица и ее спутник переступают через камни на мелководье и обнаруживают там устриц, «выращенных друг на друге / с сомкнутыми губами, в скользких водорослях, покрывающих / глазное яблоко, что мы едим». В желании пары съесть устриц, мертвых или живых, есть что-то грубое и жестокое. «Мы — убийцы устриц», — говорит рассказчица. Позже той же ночью, лежа в кровати, она смотрит на своего возлюбленного, восхищаясь его телом, и ждет, когда он вернется на пахнущее солью ложе и их тела сплетутся в один кокон. «Сейчас для нас есть только этот мир», — говорит лирическая героиня, завершая стихотворение: есть только мир морской соли и летних устриц, сезон жизни, которой тоже придет конец.

Кумин практически не говорила о жизни за кулисами своей поэзии, хотя и признала, что это они с мужем были любителями джина «В той стране». На семинаре Максин учила, а не исповедовалась. В начале своей презентации Кумин сказала, что она приносит «извинения за… [этот экскурс в] шизоидные миры Максин Кумин»288, но на деле провела исчерпывающий урок о структуре поэзии. Она читала одно стихотворение и объяснила, что такое ямб, читала другое и говорила о диссонирующей рифме, использовала третье для обсуждения аллитерации и ассонанса. Подача Кумин была академической и даже слегка педантичной; она читала, отчетливо произнося строки уверенным голосом и подчеркивая конкретные слова, на которые хотела обратить внимание аудитории. «Как поэт я придаю форме огромное значение», — объясняла Максин, словно оправдывая скрупулезность своей презентации. Хотя в год работы в Институте Кумин экспериментировала с вольными стихами, она вновь возвращалась к замысловатым, сложным формальным размерам всякий раз, когда ей было нужно «сказать о чем-то действительно важном и действительно наболевшем». Форма помогала Кумин контролировать свои чувства.

Через 45 минут Секстон заняла место подруги. Даже на столь раннем этапе своей карьеры Энн была талантливой чтицей. Ее глубокий, выразительный голос приводил слушателей в восторг.

Но ее декламаторское мастерство шло вразрез с сильнейшей тревожностью, которая особенно обострилась в день выступления. Секстон знала, что не может провести институтский семинар так же, как обычные чтения, когда между ней и ее аудиторией есть известное расстояние, и ее работа заключается в том, чтобы попеременно отталкивать и восхищать зрителей. Эта встреча была менее официальной: перед Секстон сидели женщины, которым знакомы ее основные сюжеты и которых может шокировать ее драматический стиль. Энн боялась обнажать душу перед этими женщинами, но она не была ученой, а значит, не могла спрятаться за дискуссиями о лирической традиции. Ей придется сделать то же, что и всегда: создать себе личину, быть другой, при этом оставаясь собой.

«Сегодня я не очень-то хорошо подготовилась»?89, — со свойственной ей самокритичностью начала Секстон. Энн объяснила, что, в отличие от Кумин, не собирается проводить занятие, потому что не очень сильна во всех этих «технических штуках»; она считала поэтические приемы «лукавыми фокусами», которые сами прокрадываются в стихотворение. Вместо урока Секстон пообещала развлечь зрителей. Она будет рассказывать истории и попытается погрузить аудиторию в мир стихотворения. По крайней мере будет интересно. «Одно из моих тайных указаний самой себе как поэту гласит: что бы ты ни делала, не будь занудой», — сказала Энн. Секстон открыла чтения стихотворением «Юность», в котором действие происходит «тысячу дверей назад», в доме ее детства. Затем Энн резко перенеслась в будущее: из родительского дома на похороны отца. «Правда мертвых» была элегией родителей Секстон. В ней отразились сюжеты, о которых Энн писала во втором сборнике, — то, что она назвала своими «мрачными ощущениями»290. Секстон сдала рукопись в ноябре, а опубликовали книгу в мае. Сборник получил название «Все, кто мне мил»291, с отсылкой к плачу Макдуфа из шекспировского «Макбета». Смерть поглощала внимание Энн.

И вот в притихшем зале Секстон начала читать посвященные родителям стихи. Стихотворение начинается с описания идущей к могиле «строгой процессии». Рассказчица, «устав быть храброй», пропускает похороны и решает поехать на Кейп-Код, где начинает «взращивать себя». Ее работа над собой носит сенсорный — визуальный и тактильный — характер: героиня наблюдает за светом солнца и раскинувшимся перед ней холодным океаном, ощущая прикосновения другого человека. Ритм стихотворения тяжелый и нерегулярный, с несколькими спондеями всего на четыре строфы, — они подчеркивают ощущение утраты, которое владеет героиней. Но стихотворение не назвать традиционной элегией: вместо духовного утешения рассказчица облегчает горечь своих переживаний, обращаясь к плотским утехам. Она находит утешение в человеческих прикосновениях, возможно, прикосновениях любовника — такое утешение, которое мертвым, ныне запертым «в их каменных лодках», больше не доступно. Рассказчица называет прикосновение благословением, которое не дарит полного отпущения грехов, но может помочь выдержать испытание. Спустя годы Секстон скажет, что это стихотворение — одно из двух ее стихов, несущих наибольший смысл.

За каждым лирическим «я» этого стихотворения безошибочно прочитывался образ Энн, но так было не всегда. «В Огромном Музее» — стихотворение, написанное от лица Христа, показало, как глубоко Секстон может погрузиться в иной образ. Читая этот текст группе, поэтесса подчеркнула, что каким бы личным ни было содержание стихотворения, его ни в коем случае не назвать чисто исповедальным. Каждое сочинение существовало отдельно от нее: занимаясь поэзией, она училась контролировать чувства.

В тот февральский день, в тусклом свете зимнего солнца Энн провела свой особый урок поэзии. Если она и могла что-то показать этим эрудированным женщинам, так это то, что лирическое «я» было не таким простым и незамысловатым, как могло показаться на первый взгляд. Да, Секстон писала о сокровенном и черпала образы из собственной жизни, но часто говорила от лица других героев: «кого-то еще, кем я не была, не могла быть, или хотела бы стать»292.

На самом деле Секстон удивительно глубоко понимала поэзию, но ей не хватало аналитичности Кумин. Энн не всегда могла объяснить, почему приняла то или иное решение, и поэтому говорила, что сработало ведь хорошо, или что образ просто всплыл в ее воображении. Возможно, Секстон стеснялась довольно-таки антиинтеллектуального тона своего выступления, и поэтому оправдывалась и защищалась на протяжении всей речи. «Боюсь, что все стихи, которые я сегодня прочту, довольно мрачные, — говорила Энн. — Мне жаль, что мои стихи такие мрачные»293 (в какой-то момент она извинилась за то, что извиняется). В заключение поэтесса прочла «Крепость» — стихотворение, посвященное Линде; она впервые читала его на публике. Секстон рассказала, что во время написания стихотворения у нее «жутко болела спина», потому что она провела несколько дней сидя за столом, непрерывно работая с 8 утра до 11 вечера. «Я работала над этим стихотворением, а мои дети бегали вокруг, уборщица сновала туда-сюда, ужин еще не был готов, а муж уже вернулся домой. Конечно, хорошие жены так не поступают», — снова извинилась Секстон (на следующий же день Кайо принес домой офисный стул из своего кабинета; он понял, что Энн нужно сосредоточиться). Возможно, Секстон не вела себя как правильная жена, но она поступала как художник или ученый, и этот опыт был близок многим сотрудницам Института.

«Это стихотворение — для нас, — сказала Секстон, закончив читать, — для нас, матерей, матерей с дипломами».

«Крепость» было последнее, что Энн прочла в тот день. Ее выступление заняло 30 минут. И так стало ясно, что поэтессы Рэдклиффа — совершенно разные люди.

Кто-то крикнул: «Выключите запись!» 294 Но запись продолжилась. Сначала был чай, а через некоторое время разлили вино. Секстон налила себе сама. «Не думаю, что наличие винного погреба обязательно сделает человека алкоголиком», — сказала она в пространство. И, словно по мановению волшебной палочки, публика ожила. Одни задавали вопросы поэтессам, другие болтали между собой. Кто-то пожаловался на прочитанную в местной газете статью об Институте: мы не «замшелые матери»! Секстон и Кумин расходились во мнениях: у обеих бывали периоды застоя. «Мы действительно слегка подзамшели», — призналась Секстон. Но теперь они снова были в строю. Иногда дети обижались на поэтесс, но от контакта с искусством была и польза. Например, маленькие дети Секстон уже знали, что такое стихотворение: «Это то, что мамочка печатает весь день»295.

Иногда Секстон чувствовала, что заданный вопрос для нее слишком сложен, и просила Кумин помочь с ответом. В какой-то момент во время обсуждения кто-то спросил Секстон о том, как она выстраивает процесс самоанализа. Как узнать, что стихотворение закончено? «О, это очень сложный процесс, — ответила Секстон и сделала паузу. А потом добавила: — Я звоню Максин и спрашиваю ее».

Зрители улюлюкали и смеялись. Потом Секстон описала их с Кумин рабочий распорядок с ежедневными телефонными мастер-классами. Кумин подхватила разговор: «Это началось уже много лет как, задолго до Рэдклиффа»296. «Когда мы подавали заявки в Институт, то не стали сообщать, что знакомы, — продолжила Максин. — Мы подумали, нас не возьмут, если об этом узнают». Максин и Энн, эти сверх-я и критики друг друга, подали заявки «исключительно порознь». Теперь их секрет был раскрыт. Они впервые публично признали центральную роль, которую играли в творческой жизни друг друга. Но поэтессы зря беспокоились о том, как воспримут их тайну. Слушательницы были очарованы. После семестра, проведенного в Институте, все женщины поняли, как значима поддержка подруги, которая может и прокомментировать твою работу, и дать совет насчет младшего ребенка. Секстон и Кумин оказали друг другу такую взаимную поддержку, которую оценили бы все резидентки. Открыв свой секрет, женщины продолжили говорить, но вскоре их речь заглушил дружеский смех зрителей.

В какой-то момент Кумин вспомнила ссору со средней дочерью — Джудит. Ссора закончилась после того, как Джудит подсунула под дверь Максин записку: «Дорогая миссис Кумин, я полагаю, что Ваши книги плохие. Сюжеты ужасны, а рифмы и того хуже. С уважением, Доброжелательница»297. Матери в зале понимающе хохотали.

Как однажды заметила литературовед Элейн Шоуолтер, женщины «должны уничтожать друг друга»298. Экономика дефицита на рынке гетеросексуальной любви диктует женщинам, что они должны превзойти других женщин, чтобы заработать любовь мужчины и безопасность, которую он обеспечивает. В профессиональной среде, где доминируют мужчины, — будь то корпоративная юридическая фирма или технологический стартап, — конкуренция между женщинами поощряется, поскольку создается впечатление, что для «второго пола» доступно только определенное количество рабочих мест. Зачастую такие женщины, встревоженные и подавленные, более агрессивны и ожесточены, чем мужчины их круга. Капитализм и патриархат поощряют конкуренцию среди женщин. Женщин приучают быть соперницами.

И в то же время американская культура давно превозносила специфические формы женской близости, среди которых на первый план выходят отношения матери и дочери. Мать призвана научить свою дочь искусству женственности, показать ей, как ориентироваться в этом коварном мире. Но и эти отношения несут в себе опасность. Часто мать хочет вылепить дочь по собственному образу и негодует, если дочь, скептически относясь к ее решениям, разрывает связь и выбирает собственный путь. Секстон и Кумин каждая по-своему восставали против предписаний своих авторитарных, холодных матерей. Каждая из них хотела создать отдельную личность, не переставая искать одобрения матери. И обе видели, как женская близость ставит под угрозу человеческую индивидуальность.

И перед Секстон и Кумин встала задача найти способ построить близость, основанную на взаимоподдержке. Они встали на этот путь на семинаре Холмса, а в Институте, где женщины поощряли интеллектуальную и творческую деятельность друг друга, им удалось укрепить свои отношения. Близость поэтов больше не казалась неестественной или опасной. В Рэдклиффе они нашли аудиторию, принимающую и их дружбу, и их стихи. А еще они нашли и правильные слова, чтобы описать свои отношения. «Мы с Максин очень похожи, — сказала Секстон той весной. — Во-первых мы хорошие друзья, во-вторых, мы обе беспрестанно курим, обе выпиваем коктейль перед ужином, используем одни и те же рифмы; у нас одинаковые амбиции и одинаковые чувства, но мы пишем с разным умыслом. И мы действительно очень разные поэты». Через 12 лет после Рэдклиффа Шоуолтер спросила их, не боятся ли они, что станут писать очень похоже:

Макс: Нет-нет, мы разные.

Энн: Вы же видите, что мы абсолютно разные.

Шоуолтер: Да, но, может быть, достичь этого было непросто? Энн: Нет, ничего такого. Это естественно, это совсем не сложно. Макс: По-моему все нормально. Это никогда не было проблемой. Энн: Да, никогда.

Этот танец подобия и автономности противится легкой категоризации. Можно сказать, что Энн и Максин были как сестры, что их отношения предвосхитили характерные для второй волны американского феминизма призывы к сестринству: фемактивистка Кэти Сарачайлд придумала фразу «сестринство — это сила» только в 1968 году. Но тогда мы упустим принципиальные различия поэтов, то, как их дружба зависела от их непохожести. «Пожалуй, мы никогда не навязывались, — написала однажды Кумин, объясняя их с Секстон практику сотрудничества. — Не знаю точно, как объяснить, что это значит, могу лишь подчеркнуть, что мы озвучивали разные мнения, знали, что мы разные, и уважали эти различия». Ни одна из поэтесс никогда не занимала позицию авторитета по отношению к другой. Но они и не объединялись, не становились представительницами какого-то типа, как это иногда делают члены общественных движений. Вместо этого они и говорили, и слушали, просили совета и советовали — их голоса звучали по-разному, сливаясь в единую песню.

ГЛАВА 8. Стипендиатки

В январе 1962 года, всего за несколько недель до того, как они с Кумин раскрыли всем тайну своего творческого союза, Секстон села, чтобы написать запоздалый ответ на письмо другой писательницы. Еще осенью Олсен написала ей письмо, в котором спрашивала о Рэдклиффском институте. Письмо было напечатано на фирменном бланке, а значит, Тилли снова работала секретарем. Секстон знала, как ее подруга ненавидит такую работу. Олсен утверждала, что бесконечное печатание писем и записок уничтожает ее чувство языка.

Олсен переживала тяжелые времена, когда писала Секстон. И эти времена затянулись. В 1959 году она получила двухлетний грант от Фонда Форда, который ежегодно выделял ей 3600 долларов (немногим более 30 тысяч долларов по сегодняшнему курсу). Список победителей походил на Энциклопедию «Кто есть кто» в американской литературе середины века: Джеймс Болдуин, Сол Беллоу, Э. Э. Каммингс, Роберт Фицджеральд, Стэнли Кьюниц, Бернард Маламуд, Фланнери О’Коннор, Кэтрин Энн Портер, Теодор Рётке и Никколо Туччи. Но с грантом или без, Олсен все еще была матерью со всеми материнскими делами и обязательствами. Она описала свое типичное расписание времен гранта в письме к Секстон: «Подъем в шесть, завтракаем по очереди, пакую обеды, а потом, если никто не заболел, если не праздник или еще какое-нибудь если, то работа до четырех, иногда дольше, или вечером, — в зависимости от количества работы по дому, покупок, поручений, людей и текущих семейных или дружеских обстоятельств»299. Работа шла медленно. Тилли постоянно прерывали. «В этом доме слишком много жизни», — призналась Олсен.

Теперь, когда ее грант истек, Тилли вернулась на поденную работу в Многопрофильный госпиталь Сан-Франциско, и у нее до сих пор нет рукописи романа, которую она уже несколько лет как обещала Малкольму Коули из Viking. Хотя Коули был доволен тем, как критики оценили сборник рассказов Олсен «Загадай мне загадку», он твердил, что его компания выдаст Тилли аванс только за роман; сборники рассказов покупали плохо. «Роман нужно закончить»300, — написал Коули, когда Тилли начала публиковать рассказы. «Только если какой-нибудь несчастный случай (не дай Бог такое произойдет) не даст вам работать над романом, тогда уж займитесь рассказами».

Олсен написала Секстон краткое, отчаянное письмо. Тилли объясняла, что пытается спланировать следующий год, и ей нужно найти какую-то стипендию, которая дала бы ей передышку от работы, чтобы она могла писать. Нолан Миллер, общий друг Секстон и Олсен, рассказал ей про Институт. «Как много времени все это занимает? — спрашивала Тилли Секстон. — Можно ли работать над чем-то своим, и в какой сфере? И как это все организовано? Пожалуйста, когда сможешь, напиши мне поподробнее» 301.

Секстон хотела ответить раньше, но наступил ноябрь, а вместе с ним и ее день рождения — неизменно сложный для Энн период — и годовщины попыток самоубийства. Секстон впала в депрессию: она ссорилась с Кайо и снова пыталась покончить с собой. Только в новом году ей стало лучше. Секстон села за пишущую машинку в своем кабинете и написала Олсен подробный, полный энтузиазма ответ.

«Напиши им»302, — советовала Энн подруге. Она дала Олсен адрес Рэдклиффа и предупредила о ситуации с проживанием. Секстон предположила, что Тилли может подать заявку на более высокую должность старшей научной сотрудницы, но кандидатуры на эти должности, как правило, выдвигались внешними наблюдателями, и обычно места доставались женщинам, которые уже и так были знамениты. В конце письма Секстон снова хвалебно отозвалась о рассказе «Загадай мне загадку» и поделилась впечатлениями об институтских буднях. А затем приписала от руки: «Ответь, как сможешь… Что-то мне одиноко». Олсен последовала совету подруги. Она заполнила заявку на поступление в Институт, сидя в своем многолюдном доме 116 по Свисс-авеню в районе Мишен-Дистрикт (Сан-Франциско). И хотя Олсен не нравился процесс подачи заявок на гранты и стипендии — Тилли считала, что подобные возможности должны быть доступны всем, а не распределяться среди избранных счастливчиков — она все же поработала над тем, чтобы ее заявка выделялась на общем фоне.

И преуспела в этом. Заявка Олсен бросала вызов представлению о таланте в рэдклиффском понимании. В разделе «образование» Тилли перечислила все свои писательские гранты, не извиняясь за отсутствие более традиционных документов об образовании. В остальных разделах Олсен представила свою офисную и домашнюю работу как профподготовку к писательству: по словам Тилли, эта работа научила ее продуктивности и исполнительности, развила компетентность. Олсен не делала различия между оплачиваемым трудом и работой по дому; в отличие от женщин среднего класса и его верхушки, она делала и то, и другое, и считала труд в обеих сферах равноценным. Заполнив требуемую информацию — замужем, четверо детей, внучка на частичном иждивении, — Тилли перечислила всю «неквалифицированную работу», которой занималась в период с 1928 года:

Armour's, Mannings, Carpenter Paper Co., Best Foods, Cal Pak, жиловщица свинины на разных складах… специалист по приемке на складе Baker & Hamilton. 1,55 доллара в час… секретарша в Calif. Society of Internal Medicine — полтора года; секретарша в адвокатской конторе Graziani & Appleton, временная офисная работа. От 2 долларов в час до 375 долларов в год (тогдашние 2 доллара в час по сегодняшнему курсу — это 16 долларов — Прим. автора).

Олсен оставила разделы «образование», «языки» и «научные труды» без внимания и вместо этого перечислила свои практические навыки: Писательская насмотренность, внимание к деталям и умение погрузиться в мир персонажей.

Опыт офисной работы. Быстрая скорость печати без опечаток, транскрибирование; работа с разнокалиберной офисной техникой; работа в разных сферах — от юридической до производственной.

Многозадачность: умения комбинировать обязанности матери и жены с работой на полный день, ведением хозяйства и писательством (или желанием им заняться).

Вот такие сведения о своей профессиональной квалификации предоставила Олсен. Она считала, что трудовой и материнский опыт делают ее более чутким прозаиком. Возможно, Тилли действительно была лучше подготовлена к тому, чтобы написать роман, чем женщина, которая всю жизнь провела в университетской среде. Олсен жила в разных сообществах, среди разных людей, и с ней, как с организатором и активистом, делились мечтами, надеждами и страхами.

На последней странице заявки Олсен в общих чертах описала свою будущую работу. Тилли по-прежнему планировала написать великий пролетарский роман, книгу, которая расскажет о жизни и борьбе трудящихся. Олсен не собиралась вызывать у читателей жалость. Ее целью было ускорить социальные преобразования. «Это социальный роман, и я хочу подвести читателя к осмыслению этого феномена», — писала Тилли. Она хотела показать, как «человеческие жизни растрачиваются впустую, как людей лишают возможности полноценно развиваться» и «что большинству закрыт доступ в общество, которому они могут принести пользу». Получился проект прямиком из 1930-х годов — что-то в духе произведений Джеймса Фаррелла, Теодора Драйзера или Джона Дос Пассоса — но, как надеялась Тилли, над такими идеями время не властно. Книга «способствовала бы уважению к жизни, — писала Олсен, — потому что в противном случае настоящее просто невыносимо».

В заключение Тилли перечислила преимущества Института для себя и писателей в сходном положении:

Экономическая свобода писать полный рабочий день, зная, что в этот промежуток времени никто и ничто не отвлечет от дела.

Дистанция (личная): 3000 миль от происшествий и потребностей дорогих мне людей, которые, если они рядом, могут отвлекать от письма, а иногда вынуждают прерывать работу.

Дистанция (в целом, сродни отшельничеству): жить вдали от повседневных событий. Чтобы достичь баланса.

Литературная атмосфера. Доступ к тому, что неподвластно времени. Возможность пользоваться огромной библиотекой, читать рукописи умерших писателей, без которых я бы не стала той, кто я есть; иногда ходить на лекции и чтения, может быть, беседовать с теми, для кого литература — это жизнь. Возможность быть частью сообщества экспертов в сфере образования.

Последнее из преимуществ — литературная и интеллектуальная атмосфера — привлекало Тилли больше прочих. В семье Олсен была развита культура чтения и интеллектуальной беседы. За ужином Олсены разговаривали о политике, а по праздникам дарили друг другу книги 303. «Пожалуй, что это была первая настоящая „семья", которую я видел в реальной жизни» 304, — сказал однажды Т. Майк Уолкер, друг Джули. «Они разговаривали, смеялись, шутили, подкалывали друг друга, делились тем, как прошел день, и их слушали с уважением, им отвечали с любовью. Они обсуждали литературу, музыку, кино и политику. Им было важно знать, что я думаю, во что верю, каких авторов читаю». Когда юная Джули открыто высказала несогласие с мнением школьного учителя, который назвал рабство во многом положительным явлением, вся семья отправилась в ресторан на праздничный ужин. Возможность жить в Бостоне, городе культурной элиты, и учиться в Гарварде, самом престижном высшем учебном заведении Америки, не могла не привлекать Олсен.

Конечно, в анкете Тилли перечислила и все свои публикации: репортажи для Partisan Review, отдельные рассказы и сборник «Загадай мне загадку» (она прислала три экземпляра, назвав их «неотъемлемой частью заявки»). Олсен упомянула, что сборник вошел в список девяти лучших книг года; кроме того, она включила «ответ на более чем сто писем» читателей в список своих «профессиональных достижений».

Когда Тилли заполняла заявку на поступление в институт, мир высшего образования во многом оставался для нее загадкой; в Стэнфорде Олсен занималась только писательским мастерством, и поэтому она не совсем понимала, что от абитуриентов нужно сообществу «ученых». Но Тилли знала, что в Институте точно будет один человек, с которым она сможет поговорить, человек, жизнь которого тоже спасла литература, — Энн Секстон.

И Олсен поделилась с Секстон новостями о поданной заявке: «Топорная, слабая заявка. Не умею говорить о себе. И все эти пустые строчки — ученая степень, должность, образование. ЗМЗ [„Загадай мне загадку"] полон слишком уж искренней мольбы»305. В отчаянии Тилли написала, что готова оставить свою семью и жить в Кембридже. Как бы Олсен ни была предана своим детям, она решила, что одиночество может пойти ей на пользу. И учась в Стэнфорде на программе писательского мастерства, и до этого Олсен находила людей, которые были готовы за нее поручиться: учителя знакомили ее с редакторами, а редакторы — с агентами. И все они убеждали друг друга в том, что Олсен, при всей ее переменчивости и ненадежности, талантлива и в ее творчество стоит инвестировать. Тилли умела завоевать расположение и, как писал один ее друг, была «привлекательной женщиной, излучающей теплое, душевное обаяние»306. В Стэнфорде Олсен пользовалась всеобщей любовью, она с легкостью могла заручиться поддержкой в любой компании. Так что, возможно, Тилли рассказала Секстон о своей ситуации, ожидая, что Энн сделает именно то, что она и сделала: будет ратовать за принятие Олсен в Институт. Секстон тоже хотела поговорить с кем-то, чьей жизнью была литература. И, как и Олсен, она осознавала потребность побыть на расстоянии от своей семьи.

После года, проведенного в кругу Рэдклиффской образованной элиты, Секстон, вероятнее всего, поняла, что случай ее подруги станет испытанием для Института. Ни одну из «прим Института» нельзя было причислить к рабочему классу, и ни одна из них не нуждалась в полной финансовой поддержке, которая была необходима женщине в положении Олсен. Кандидатура Тилли была идеальна, но при этом вскрывала множество проблем.

Олсен казалась живым примером того, как, по выражению одного из ее рекомендателей, женщина может «одновременно быть преданной мужу, детям и творчеству»307. Судя по описанию, она была как раз из тех творческих личностей, которым стремился помочь Институт. Но при этом Тилли жила в другом штате, она очень мало написала за всю свою жизнь, и у нее не было формального образования. Вероятно, И нститут не стал бы прилагать столько усилий — отправлять в Сан-Франциско представителя, чтобы взять у Олсен интервью просто из допущения, что она может подойти на позицию старшей научной сотрудницы, — если бы не вмешательство одной из более знаменитых стипендиаток. Даже после собеседования Олсен не была уверена, что получит одну из нескольких стипендий, которые собирались распределить среди новичков. Поздней зимой 1962 года Тилли понимала только одно: она все еще хочет написать этот роман. И надеялась, что найдет на это время.

Что писатель за работник? Олсен билась над этим вопросом на протяжении всей своей карьеры, начиная с самого первого репортажа (вспомните описание писательского труда в «Забастовке») и заканчивая более поздними художественными и документальными произведениями. Писатели и художники серьезно задумались над этим вопросом в 1930-е годы, когда, благодаря WPA президента Рузвельта, многие из них стали госслужащими.

Писательница за работой может показаться несобранной: вот она записывает несколько слов в блокнот; вот смотрит в никуда остановившимся взглядом. Не нужно много сил, чтобы нажимать на клавиши пишущей машинки. В то время как работа художника — физический, кропотливый труд. Живописец натягивает холсты на рамы, литограф делает оттиски на камнях. Работа в буквальном смысле тяжелая.

А еще есть скульптура.

Создание скульптуры, скульптуры в натуральную величину — это длительный, утомительный, трудоемкий процесс. Все начинается с куска плотной глины. Скульптор режет и разминает его, протаскивая острые петли сквозь твердую массу. Во время прокладки часть веса глины на себе несет каркас, остальное — человеческие руки. После того как прокладка завершена, необходимо загладить поверхность глины (так в процессе формовки проявятся все неровности), а затем на протяжении нескольких дней покрыть ее несколькими слоями резины, сделать плотный внешний «кожух» из гипса или смолы, а после снять этот кожух и резину, чтобы создать «материнскую форму», в которую затем влить горячий воск. На следующем этапе этот так называемый восковой позитив застывает, принимая форму глиняного оригинала. Над восковым позитивом тоже нужно поработать — исправить недочеты и высверлить литник для заливки металла, который застывает и укрепляет конструкцию, а после сделать керамическую разъемную форму. И все это необходимо проделать до того, как скульптуру можно будет отлить в бронзе. При изготовлении крупной скульптуры художник должен сделать отдельные формы и повторить вышеописанный процесс несколько раз, прежде чем скульптура будет собрана.

Именно этим каждый день занималась темноволосая и хрупкая мать троих детей Марианна Пинеда в своей бруклинской домашней студии в доме 164 по Роусон-роуд.

Пинеда казалась настоящей любимицей фортуны: в 1977 году ее описывают как «счастливую», «чудесную», «невероятную». Но за благодушием и харизмой скрывалась буря чувств. Скульптура исцеляла: «Ваяние — отличный способ избавиться от всех тех чувств, которые хочется вывалить на других. Ну, знаете, все расколотить!» Она поднимала глину на станок и резала, ваяла и лепила. Когда кусок был слишком тяжелый, Пинеда просила своего мужа Гарольда «Красного» Товиша, который занимался скульптурой в гараже, помочь ей. Такое случалось редко: Пинеда и Товиш не давали друг другу смотреть на свои незаконченные работы, но когда скульптуры были готовы, они доверяли их «критике» супруга. Если Пинеда звала, Товиш приходил и помогал ей, а затем возвращался в свой гараж — гораздо менее удобное рабочее пространство, — оставляя жену в двухэтажной, залитой солнцем домашней студии. Супруги распределили пространство таким образом по общему согласию: хотя критики благосклоннее воспринимали работы Товиша, он сам всегда считал Пинеду более талантливым скульптором. И творил для нее одной.

Они познакомились в 1942 году в Нью-Йорке. Пинеда, которой тогда было 17, взяла академический отпуск в колледже Беннингтон, где изучала скульптуру, и работала в детской игровой комнате Музея современного искусства. Она родилась в богатой семье в Иллинойсе в 1925 году и с раннего возраста занималась искусством. В выходные девушка на метро ездила из Эванстона, города к северу от Чикаго, в центр, где любовалась фондами Чикагского института искусств. Она брала уроки живописи в Мичигане, когда в 1938 году ее семья переехала на постоянное место жительства в Южную Калифорнию. Именно в те годы Пинеду заинтересовали человеческие формы. Когда будущие супруги познакомились, Товиш — выходец из рабочего класса, еврейский сирота со своеобразным чувством юмора — уже работал скульптором; его увлечение искусством началось с тех пор, как он подростком посещал художественный кружок, организованный Управлением общественных работ. Пинеда побывала в его студии, и Товиша, который был старше девушки на три года, сразила ее красота: темные глаза, широкая улыбка и весь облик — мальчишеский, но такой невероятно женственный. Он решил, что у Марианны много поклонников, но, наконец набравшись смелости пригласить ее на свидание, обнаружил, что большинство из предполагаемых воздыхателей сбегали, смущенные красотой девушки; так что Пинеда проводила почти все субботние вечера за мытьем головы.

Товиша уже призвали на военную службу; у них с Марианной был всего месяц, чтобы получше узнать друг друга перед его отъездом за границу. Они оба покинули Нью-Йорк в 1943-м — Товиш отправился на войну с немцами, а Пинеда — в Калифорнийский университет в Беркли, на вторую из четырех стажировок в мастерских профессиональных скульпторов. Именно в Беркли Марианна сменила фамилию Пакард на Пинеда, чтобы ее не путали с известной художницей Эмми Лу Пакард. Ее вдохновила пьеса Федерико Гарсиа Лорки «Мариана Пинеда», в которой рассказывается история жизни Марианы де Пинеды-и-Муньос, испанской героини-либералистки XIX века. За те три года, пока Товиш был на войне, он успел один раз разорвать отношения с Пинедой. «Я чувствовал, что у нас слишком разное прошлое, — сказал он позже. — Она из верхней прослойки среднего класса, квакерского происхождения, и я просто подумал, что у нас ничего не выйдет»308. Но вскоре после расставания они снова начали писать друг другу, и Товиш решил: «Будь что будет». Вернувшись в Штаты, он сразу же позвонил Марианне и сделал ей предложение.

Первые годы после свадьбы Пинеда и Товиш прожили в Нью-Йорке. Сначала они жили в квартире Пинеды, затем переехали в дом в бруклинском районе Гованус и поселились там вместе с друзьями. В Гованусе у скульпторов также была общая студия, где они все время отвлекались друг на друга вместо того, чтобы заниматься искусством. С тех пор они зареклись работать в одном помещении. Первая дочь Пинеды Марго родилась в 1946 году, когда Марианне был всего двадцать один год, затем появился и второй ребенок — Аарон. Учителя-мужчины предупреждали Пинеду, что материнство положит конец ее карьере скульптора. «Да, все, что вы делаете сейчас, просто чудесно, — вспоминала Марианна их слова, — но скоро вы будете делать детей и забудете об искусстве»309. Беременность была незапланированной, но желанной. «Они просто появились, — рассказывала Пинеда о своих детях, — и мы были счастливы. И я перестала работать, совсем перестала, примерно на полтора года. И мне было так тяжело! И тогда я поняла, что из меня не выйдет ничего хорошего, если я не вернусь к работе».

Рискуя финансовой стабильностью, но стремясь продвинуться по карьерной лестнице, в 1949 году Товиши уехали во Францию, чтобы работать в мастерской русско-французского скульптора Осипа Цадкина. По словам Пинеды, Париж стал ее «великим освобождением», точно так же как и для Барбары Свон примерно в то же время (судя по всему, во Франции их пути не пересеклись). Старшая дочь Товишей пошла в детский сад, они наняли няню для Аарона и взяли домработницу. «Я могла не думать о покупках или готовке», — вспоминала Пинеда. Работая в студии Цадкина, она начала превращать беременность — опыт, который ее профессора-мужчины считали препятствием на пути художника, — в источник вдохновения. Статуэтка «Сомнамбула», созданная Марианной в первый год работы во Франции, одновременно внушает тревогу и излучает храбрость. Запечатленная женщина явно беременна. Она стоит прямо, несмотря на раздувшийся живот; для баланса ноги расставлены на ширину плеч. Лицо направлено вверх, а руки хватают пространство над головой. Эта женщина словно бы собирается шагнуть в неизвестность. Как и Пинеда, которая в то время была молодой матерью, «она ощупью двигалась в новую жизнь»310.

Женские тела — чувственные, мистические, сильные — стали главным предметом творчества Пинеды. Несмотря на то, что Товиш высказывал резкие суждения (прозвище «Красный» — отсылка к его политическим взглядам), в каком-то смысле искусство Пинеды было более политическим. В 1950-е годы изображение испытывающего сексуальное удовольствие женского тела само по себе представлялось контркультурным — но именно это Пинеда запечатлела в свинцовой скульптуре «Влюбленные» и в резном деревянном «Надгробии юных влюбленных». «Надгробие» появилась в 1953 году, в то же время, что и «Сексуальное поведение самки человека» Альфреда К. Кинси — отчет, который взбудоражил нацию, раскрыв обывателям глаза на то, что у женщин, оказывается, бывают оргазмы и внебрачный секс.

К тому времени, как Товиши перебрались в Бруклин в 1957-м — в том же году, когда Кумин и Секстон познакомились в мастерской Холмса, — они уже успели пожить в Париже, Миннеаполисе и в северной части Нью-Йорка, где Товиш работал преподавателем. До переезда в Бостон семья также жила во Флоренции: они переехали туда на три года — с 1954-го по 1957-й, когда Товиш захотел отдохнуть от преподавательской деятельности. В 1957-м чету пригласили преподавать в Бостонской музейной школе, но Пинеда никогда не хотела быть педагогом (она всю жизнь пыталась этого избежать, а когда все-таки попробовала, то столкнулась с критикой студентов, которые считали ее слишком строгой перфекционисткой). Товиш принял приглашение, и семья переехала в Бруклин, на Таппан-стрит.

По сравнению со Средним Западом и Европой, в центре Бостона жить было дорого, но потом, благодаря усилиям галериста Хумана «Ху» Швецова, скульптуры Товишей начали продаваться. В апреле 1957 года Ху продал «Мать и дитя» — одну из многочисленных работ Пинеды на эту тему — частным коллекционерам за 300 долларов (около 2600 долларов по текущему курсу). Бронзовая версия «Сомнамбулы» — одной из важнейших скульптур Пинеды — была куплена в 1960 году за 2000 долларов (16 600 долларов по текущему курсу). Швецов забирал треть каждой суммы, стандартную комиссию по тем временам, а остаток отдавал Марианне. В последующие годы она получила награды в области скульптуры от Чикагского института искусств, Бостонского института современного искусства и Мэнского музея в Портленде. Так Пинеда стала активно работающим художником и, как писали в газетах, «бруклинской матерью троих детей». Ее младшая дочь Нина родилась в 1958-м.

«Прелюдия», одна из удостоенных наград скульптур Марианны, вобрала в себя изысканность и революционность стиля художницы. Скульптура изображает женщину, у которой вот-вот начнутся роды. Роженица полулежит, откинувшись назад и опираясь на ладони согнутых рук, раздутый живот вздымается под обтягивающей бедра тканью. От скульптуры исходит напряжение: руки женщины словно впиваются в пол за спиной, а тело извивается будто от боли. Но глядящее вверх лицо выражает восторг. Это выразительная, живая и величественная скульптура. Более земная, чем Мадонна, «Прелюдия» представляет беременность как телесное и при этом космически значимое явление.

Пинеде удавалось делать то, что, по словам ее учителей, не представлялось возможным: одновременно воспитывать детей и заниматься искусством. Отчасти благодаря трудолюбию — Марианна была продуктивна всю свою карьеру — и отчасти потому, что она пользовалась различными формами материальной и эмоциональной поддержки. Ее мать, богатая квакерша и прогрессивистка (была активисткой движения за гражданские права задолго до того, как оно стало массовым), с самого детства поддерживала творческие начинания дочери и посылала столь необходимые деньги, когда семья Пинеды оказывалась в стесненных обстоятельствах. Товиш, восхищаясь талантом жены и отдавая себе отчет в том, что мы теперь называем его мужской привилегией, обеспечивал Марианну всем необходимым для работы. Кроме того, семья наняла прислугу. Они жили в безопасном районе, так что дети бегали, где им вздумается, но Пинеде было спокойнее знать, что за ними кто-то присматривает, пока она работает.

И все же в Бруклине с его особняками, парками и тихими улочками чувствовалась какая-то разобщенность. Это был не многонациональный Париж, но и не какой-нибудь университетский городок на Среднем Западе. Пинеда и Товиш высоко ценили принадлежность к творческому сообществу, пусть в основном они и полагались только друг на друга. Оба художника держали высокую планку и не доверяли слишком щедрой похвале. Они стремились не к славе Поллока или Пикассо, но к признанию в своем художественном сообществе. Пинеда ощущала особое одиночество. «Быть домохозяйкой — дело одинокое»311, — вспоминала она впоследствии. — Я помню, что чувствовала себя абсолютно изолированной на своей кухне… Не было возможности собраться с другими женщинами, и, знаете, вместе, по очереди, заботиться о детях друг друга, ничего такого. И это… все это я должна была делать сама. И мне было тяжело». Марианна тосковала по подругам, которые тоже были художницами. Ей не нужны были кухонные посиделки со сплетнями о соседях, она хотела говорить о работе.

Пинеда знала одну бруклинскую художницу, у которой была дочь того же возраста, что и ее младший ребенок. Ее подругой стала Барбара Свон Финк. Неудивительно, что художницы знали друг друга: бостонская арт-сцена была настолько небольшой, что даже художники, у которых было мало общего, регулярно встречались на лекциях, открытиях галерей и вечеринках. И все же поразительно, что жизни двух женщин с такими схожими эстетическими потребностями были настолько похожи. Они обе нашли способ продолжить работать в самые сложные периоды в воспитании детей, сделав материнство предметом своего творчества. И они обе были бунтарками, хотя их стили отличались. Картины и наброски Свон были экспрессионистскими, сюрреалистичными, текстурными и чувственными. Лица выражали яркую индивидуальность. А Пинеда предпочитала плавные, чистые линии и обезличенные фигуры, позы которых воплощали любовь и покой. Ее работы были цельными, реалистичными, немного прозаическими. В то время как Свон отошла от традиционных, окруженных таинственностью образов материнства, став проводницей неизведанного и странного, Пинеда изображала материнство возвышенным и естественным.

Интересно, говорили ли они о произведениях, над которыми работают, когда забирали дочерей из детского сада или чокались бокалами шампанского на открытии какой-нибудь галереи? А еще интересно, рассказала ли Свон Пинеде о том, что принимает участие в небольшом эксперименте в Кембридже, на том берегу реки. Свон, конечно, рассказала бы о стипендии, а может быть, и о нескольких колоритных персонажах: раздражительных литературоведах, застенчивых историках, темноволосых поэтах, которые влетали в комнату будто с порывом ветра. Долгое время Пинеда полагалась только на одного собрата-художника: человека, с которым путешествовала, воспитывала детей и распределяла домашний бюджет. Вероятно, ее привлекла идея увидеть и обсудить работы других художников и в равной мере заинтересовало то, как другие похожие на нее женщины одновременно занимаются взаимоисключающими вещами — детьми и творчеством.

Пинеда решила подать заявку. Она ценила любое признание своего профессионального мастерства и хотела получить деньги и статус, а еще ей было любопытно познакомиться с другими женщинами, которые занимаются интересной работой. Кроме того, Марианне нравилась идея стать частью сообщества, которое включает как ученых, так и художников. Товиши были начитанны и политически активны — Пинеда благодаря своей матери, а Товиш потому, что состоял в WPA. Оказавшись в Бостоне, они вышли на интеллектуальную сцену Кембриджа и подружились и с Ноамом Хомским, и с Говардом Зинном. Пинеда не разделяла радикальных идей, но с удовольствием участвовала в интеллектуальных и политических дебатах. Она хотела вращаться в среде высококлассных женщин-ученых, на которых Институт был готов тратить время и деньги.

В октябре 1961 года Пинеда запросила бланки заявки и заполнила первую страницу. Она указала свой возраст (36 лет), перечислила детей (трое: 14, 12 лет и 3 года соответственно), академии, в которых училась, и выигранные призы. Дойдя до строки «предлагаемый проект», Марианна задумалась. У Пинеды всегда было плохо с саморекламой. И она, и муж считали, что хорошая работа говорит сама за себя; они не любили петь себе дифирамбы и с подозрением относились к тем, кому это давалось легко. Товиши неохотно показывали незаконченные, не доведенные до совершенства произведения. Однажды их пригласили в Нью-Йоркский музей современного искусства на «выставку молодых талантов», но они отказались, считая, что не готовы. «Возможно, это была ошибка»312, — размышляла Пинеда впоследствии.

Но чтобы быть работающим художником, нужно время от времени превращаться в трофейную безделушку, в нечто такое, что сможет купить богатый человек. Так что при необходимости Пинеда умела себя подать. «Трудно описать мое предложение, не погружаясь в технические детали, — начала она. — Надеюсь, достаточно сказать, что я планирую завершить несколько крупных скульптур»313. Препятствия на пути к достижению своей цели Марианна описала в столь же расплывчатой манере: с тех пор, как ее семья вернулась из-за границы, где нанять прислугу было дешевле, «работоспособность значительно снизилась». Пинеда находилась в гораздо более привилегированном положении, чем кто-то вроде Олсен, — она не работала на поденной работе, у нее была прислуга и ей периодически помогала мать, — и тем не менее она все же нуждалась в поддержке. Пинеда объясняла, что создавать скульптуры в натуральную величину очень тяжело: лишь немногие художественные школы преподают это ремесло, а упадок «архитектурного патронажа» привел к тому, что на необходимые материалы выделялось все меньше денег. На одни только материалы у Пинеды могло уйти 500 долларов (более 4 тысяч по текущему курсу). Помимо этой исторической справки Пинеда не делала никаких запросов на получение стипендии и никак не обосновывала свою в ней потребность. Она завершила описание проекта такими словами: «Я надеюсь, что когда-нибудь создам произведения, которые будут установлены под открытым небом или в общественных местах, и скромным практическим шагом к этой грандиозной цели, на мой взгляд, является овладение техникой создания скульптур в натуральную величину. Я планирую работать с глиной для последующей отливки скульптур в бронзе, а также высекать скульптуры из дерева и камня».

Из Пинеды вышел бы отвратительный продавец: устраивай Марианна вечеринки Tupperware или будь она представительницей Магу Кау, ее начинания обернулась бы полным провалом. Зато они с мужем умели найти общий язык с коллегами-скульпторами — ведь с ними можно было общаться с помощью технической терминологии. В конечном счете именно коллеги и выступили в поддержку этой скромной художницы: Рэймонд Пуччинелли, ее преподаватель в Беркли, в своих рекомендациях назвал Пинеду «одной из самых замечательных личностей» из тех, что он «когда-либо встречал» и похвалил ее за то, что она продолжала работу, одновременно воспитывая детей, без «ощутимых перерывов и ослабления внутренней энергии». X. Гарвард Арнасон, вице-президент по арт-менеджменту в Фонде Гуггенхайма, назвал Марианну «одним из самых выдающихся молодых скульпторов современности», а Ху Швецов, галерист Пинеды, как и Пуччинелли, утверждал, что изысканные скульптуры Марианны говорят сами за себя.

Конни Смит и остальным членам приемной комиссии было ясно, что Пинеда — талантливый скульптор и непревзойденный профессионал, заслуживший уважение коллег. В этом была и ее сила, и ее слабость как кандидата: преподаватель кафедры истории искусств, который рассматривал заявку Марианны, охарактеризовал скульптора как «очень сильного кандидата, но уже не молодой талант»314, а член приемной комиссии отметил, что она «уже и так достаточно известна». Предоставив Пинеде грант, Институт наградил бы женщину, которая начала свой профессиональный путь с выигрышной позиции: Марианна родилась в богатой семье, и ее мать регулярно помогает ей деньгами. Пинеда не в отчаянии, и для нее это не последний шанс на творческую жизнь и не возвращение к брошенной карьере. Скорее это была бы награда за ее достижения, за успех в том, в чем так много женщин-художниц потерпели поражение. Пинеде пришлось дожидаться весны, чтобы узнать, получила ли она стипендию.

Весной 1962-го Секстон светилась от радости. Ее настроение поднялось вслед за температурой на улице. Вторую книгу Энн «Все, кто мне мил» в апреле опубликовали Houghton Mifflin. Заглавное стихотворение книги «Правда Мертвых» — то самое, что Секстон прочитала на семинаре, — стало еще одной эпитафией ее родителям. Завершая стихотворение «Все, кто мне мил», рассказчица, которая внимательно просматривала альбомы и дневники своих родителей, наконец-то закрывает книги и возвращает их на полки. «Милы вы были или нет, но я пережила вас, — заключает она, — и все прощаю, над могилою склоняясь». Секстон отправила Олсен черновик «Правды Мертвых» в ноябре 1961 года, когда ее не покидали мысли о смерти родителей. Теперь стихотворение было заключено в книге, словно тело в гробу.

Третьего мая, еще до того, как официально объявили имена принятых на следующий учебный год стипендиаток, Смит сообщила Секстон, что писательница, которую Энн надеялась увидеть в списке победительниц и чью заявку рекомендовала к рассмотрению, та, с которой она так хотела встретиться лично, вошла в число будущих научных сотрудниц Института. Секстон бросилась к пишущей машинке, чтобы скорее отправить хорошую новость через всю страну. «Моя дорогая СТИПЕНДИАТКА Тилли! — написала Энн. — Получилось! Получилось! Получилось!» 315 (Не прошло и года с тех пор, как в Институт приняли саму Секстон, и она радовалась, выкрикивая те же самые слова.) Энн была в восторге от перспективы личной встречи со своей подругой по переписке. Секстон верила, что застенчивость не станет помехой для литературных и интеллектуальных бесед, которые до этого они столько лет вели в письмах. Энн по-дружески радовалась за Тилли, которая, будучи такой талантливой писательницей и трудолюбивой женщиной, наконец получит творческую свободу.

Так вышло, что радостные вести дошли до Олсен еще до того, как она получила письмо Секстон. Институт предлагал Тилли стипендию в 7000 долларов (почти 56,6 тысячи по текущему курсу) — в два раза выше, чем у остальных научных сотрудниц. Олсен получила возможность работать старшей научной сотрудницей на полную ставку. Достойный оклад для профессионального писателя. Как отметил преподаватель Гарвардского университета, рассматривавший ее заявку, Олсен была «кандидатом с бесспорным отличием» и «уже перешагнула рубеж подающих надежды, вступив на путь успеха».

Для Тилли это был шанс — быть может, последний, — выполнить задуманное когда-то. У нее наконец появится своя комната, полная книг библиотека и настоящий письменный стол — все то, чего не было, пока она жила и работала вместе с еще пятью членами семьи. В Рэдклиффе ее никто не будет отвлекать, и вот теперь-то она сможет закончить свой великий пролетарский роман. Она смоет клеймо несостоявшегося романиста. Она перестанет уклоняться от социальной ответственности и напишет историю классовой борьбы. Так Олсен решила закончить проект, который уже давно должна была завершить.

Но хотя Тилли и решила сосредоточиться на своем романе, идея учиться в лучшем университете страны казалась невероятно заманчивой. Олсен решила, что будет ходить на некоторые курсы вольнослушательницей. Тилли представила, как часами бродит среди стеллажей Библиотеки Уайденера. Она собиралась посетить все концерты, лекции и чтения, которые спонсирует Гарвард. Эта женщина с большими амбициями и многочисленными потребностями хотела успеть все: и поучиться, и заняться исследовательской деятельностью, и написать роман, для которого была рождена. Оставалось решить еще несколько проблем, в основном связанных с родительскими обязанностями.

Кто позаботиться о ее младшей дочери Лори? Поедет ли Джек в Рэдклифф вместе ней? Как искать жилье? За несколько лет до этого Олсен столкнулась с теми же проблемами, когда выиграла грант Форда. Тогда Тилли получила место в Фонде Хантингтона Хартфорда, небольшой колонии художников в Пасифик-Палисейдс — прибрежном районе Лос-Анджелеса к югу от гор Санта-Моника; Олсен понимала, что для продуктивной работы ей нужно пожить вдали от семьи. Но дорога туда-обратно занимала много времени. Джек скучал по ней и звонил каждый вечер, а дети регулярно ее навещали. Как-то после такого визита старшая дочь Олсен Кэти записала свои впечатления о поездке: «ВОТ БЫ МЫ ВСЕ ТУТ ЖИЛИ… Ма счастлива. Мы все счастливы. Мама очень хорошо выглядит»316. Может быть, решением проблемы, которая проявилась из-за Института, стало бы предложение Кэти: всей семьей переехать туда, где «Ма счастлива». На первой неделе мая Олсен телеграфировала свое согласие принять участие в программе института: «С РАДОСТЬЮ ПРИНИМАЮ ПРИГЛАШЕНИЕ И СОЧТУ ЗА ЧЕСТЬ РАБОТАТЬ В СТОЛЬ ДОСТОЙНОМ ЗАВЕДЕНИИ»317.

***

Остальные уведомления о зачислении, в которых еще семнадцати женщинам предоставляли возможность работать, по выражению Олсен, в «столь достойном заведении», разослали по почте. В число стипендиаток вошли художница-гравер из Кембриджа, музыковед из Ньютона, математик из Принстона и исследовательница средневековой европейской литературы из Вест-Пойнта. Скульптор Пинеда стала одной из немногих принятых художников. Ей присудили стипендию в размере 1900 долларов (около 15,3 тысячи по текущему курсу) — деньги, которые Марианна могла потратить на оплату услуг домработницы и няни; ей также присудили отдельный грант на закупку материалов. Пинеда и ее группа должны были присоединиться к пятнадцати «примам Института» — включая Свон, Секстон и Кумин, — которым стипендию продлили еще на год. В январе Секстон и Кумин вместе подали в институт вторую заявку: на этот раз они предложили составить антологию современных американских поэтов для средних школ (они действительно делали все вместе). Каждой поэтессе выделили 2000 долларов на предстоящий год. Тем летом новые стипендиатки делали все возможное, чтобы подготовиться к грядущим переменам.

Олсен тревожилась больше всех. Она жила далеко от национального исторического центра высшего образования, у нее не было бакалаврской степени, и она, в отличие от многих других, не была женой профессора. Тилли был по-настоящему нужен статус, который давала учеба в Рэдклиффе, но перспектива переезда из Области залива, места, где она провела почти всю свою взрослую жизнь, вселяла в нее тревогу. В девятнадцать лет Олсен покинула Небраску с записной книжкой в кармане и чувством праведного негодования в сердце. Она ездила из штата в штат, перебираясь из одного товарняка в другой. А теперь, будучи седовласым матриархом, Тилли обнаружила, что опасается переезда; она очень бы хотела пожить одна, но не могла себе вообразить такую жизнь. Сначала Олсен решила оставить Джека. Она написала своему учителю Дику Скоукрофту, что скажет Джеку: «Я люблю тебя (и это правда), и я вернусь, я больше никогда тебя не оставлю — и уж постарайся поверить моей лжи». Олсены обсуждали ситуацию несколько недель, и наконец Тилли согласилась, чтобы муж поехал в Кембридж вместе с ней. И теперь, несмотря на то что Олсен готовилась к краткому периоду радикальной интеллектуальной независимости, ей все равно нужно было учитывать интересы семьи.

Она завалила Смит письмами с вопросами: можно ли получить рабочее место в библиотеке? Нужно ли отдельно согласовывать вольнослушательство? Предоставляет ли Центр выпускников подходящее для семьи жилье? Где сможет учиться ее младшая дочь? Смит, как и всегда, не пожалела времени на помощь и использовала свои связи, чтобы облегчить Олсенам переезд: Констанс нашла им жилье всего в нескольких минутах пешком от штаб-квартиры Института и устроила Лори, которой тогда было четырнадцать, в вермонтскую школу-интернат Путни. Восемнадцати летняя Кэти, сама недавно закончившая среднюю школу, беспокоилась о младшей сестре: школа-интернат представлялась очень необычным местом. Не будет ли Лори, окруженная таким богатством, чувствовать себя изгоем? Она решила бросить работу стенографистки и ближе к зиме поехать к родителям в Кембридж 318. Старшие дочери Тилли Джули и Карла на этот момент уже сами обзавелись детьми и в Кембридж не поехали. Джули привыкла, что мать всегда рядом, и остро почувствовала ее отсутствие. «Я была в ярости. Я негодовала: «Как ты можешь уехать на другой конец страны, ведь у меня только родился ребенок?» — вспоминала Джули через много лет. — С другой стороны, я невероятно гордилась ею. Раньше я носила с собой… антологию лучших американских рассказов, в которой были произведения матери, и всем ее показывала. И я была в восторге от того, что она — писательница»319. Позже, когда Джули и сама столкнулась с похожими проблемами как мать и ученая, она поняла, насколько важна была работа Тилли.

Тем летом, когда выпускники Лиги плюща по всему северо-востоку Америки вышли через кованые железные ворота в реальный мир, семья Олсен подготовилась к переезду через всю страну. Это важное решение далось им нелегко. Они продали дом на Свисс-авеню, выплатили долги и потратили 500 долларов — подарок Коули — на аренду прицепа U-Haul, который под завязку забили вещами. Джек, истинный эгалитарист, следовал за женой, куда бы ни завела ее карьера, — не многие мужья были способны на такое в эпоху мужчин-кормильцев и мужского доминирования (поддерживающие мужья играли большую роль в жизни стипендиаток: «Поколение Марианны… всё еще рассуждало в духе „куда ты пойдешь, туда и я пойду“ 320, — размышлял Товиш в 1974 году. — Очень удобно для мужчины. И не ахти что для женщины»).

Олсен собиралась сделать шаг в неизвестность, и Джек последовал за ней. Олсен, Джек и Лори отправились в Бостон, решив по пути заехать к братьям и сестрам Олсен в Небраску и Пенсильванию. Они втроем планировали жить в квартире недалеко от Института. Джек найдет работу в типографии, а когда начнется учебный год, они отвезут Лори в Вермонт. Олсены немного нервничали: их жизнь вот-вот должна была кардинально измениться. Тилли привносила радость и игру в семейную поездку, придумывая всякие активные занятия, чтобы снизить общую тревогу: во время путешествия по пересеченной местности Олсены разбивали лагерь на открытом воздухе, а для родственников, которых они навещали, Лори и Тилли устраивали импровизированные концерты. Лори играла на скрипке, а Тилли пела народные песни высоким, молодым голосом, совсем не похожим на голос пятидесятилетней женщины.

Приподнятое настроение Тилли одновременно выдавало ее радостное возбуждение и помогало скрыть беспокойство. Семья Олсен вместе с громыхающим прицепом U-Haul направлялась на восток, а мечтательница Тилли задавалась вопросом о том, кто и что будет ждать ее на другом побережье Америки 321.

ГЛАВА 9. Эквиваленты

В пятницу, 21 сентября 1962 года, Олсен пришла на первое официальное чаепитие Института и нервно ждала своей очереди представиться. Тилли казалось, что она совсем не вписывается в коллектив. Во-первых, все эти женщины, похоже, были из Бостона или, по крайней мере, с восточного побережья, а она переехала с другого конца страны. Они с Джеком только что поселились в Кембридже, на третьем этаже дома 187 на Маунт-Оберн-стрит. А еще у остальных женщин были такие впечатляющие достижения! Докторские степени, публикации, известные мужья. Некоторые из сотрудниц Института — те, что участвовали в программе уже второй год, — держали себя так уверенно и свободно, как будто родились со стипендией. Подошла ее очередь представиться, и Олсен стала заикаться, как часто бывало, когда она нервничала. Тилли рассказала о своих, как она считала, скудных достижениях: четыре дочери, множество мест работы, четыре рассказа. Ни впечатляющей степени, ни знаменитого мужа. И Олсен задумалась о том, удастся ли ей когда-нибудь почувствовать себя в Институте как дома 322.

Позже Тилли перебралась в свой офис на Маунт-Оберн-стрит, 78. Секстон зашла, когда Олсен разбирала вещи. Оглядывая комнату, Энн заметила портреты, которые Тилли наклеила на стену, — те самые портреты, которые Олсен всегда вешала над своим рабочим столом, и вырезанная с обложки книги фотография Секстон среди них. Энн была рада видеть себя в такой впечатляющей компании. Женщины прогулялись вдоль реки Чарльз — Секстон босиком, Олсен в ботинках — и поговорили о поэзии 323.

Тем же утром Энн написала Олсен письмо. Так же, как много месяцев назад. Шел дождь, и Секстон, сидя в своем кабинете, воображала, что живет в одинокой лесной хижине. Наверное, Энн чувствовала себя немного глупо, ведь она писала женщине, которая сейчас живет рядом с желтым зданием Института и которой теперь можно звонить так же, как она звонит Кумин, не платя за межгород. Хотя Секстон и проводила публичные чтения, она часто стеснялась незнакомцев, и особенно незнакомых компаний, но и Секстон, и Олсен проще было общаться в переписке. Энн упрекала себя за то, что переврала несколько цитат в разговоре с Тилли. Письмо дало Секстон возможность представиться еще раз, теперь уже без огрехов, и напомнить подруге о существующей между ними связи.

«Мы встретились, мы были вместе!»3 24 — писала воодушевленная Энн. Олсен подарила подруге книгу Кафки, и Секстон писала, что уже с огромным удовольствием прочла ее. Затем Энн исправила цитату, которой поделилась ранее. Фраза была из «Герцога» Сола Беллоу, романа о дважды женатом и дважды разведенном еврейском интеллектуале, который, желая выпустить пар, взялся писать гневные письма самым разным адресатам, включая президента, своего психиатра и The New York Times. Роман опубликовали только осенью 1964 года, но каким-то образом Секстон уже раздобыла копию рукописи или по крайней мере ту часть, которую цитировала. В ней речь идет о том, как Герцог собирается на неделю уехать из своей нью-йоркской квартиры, чтобы отдохнуть в загородном доме. «Он вышел, изо всех сил стараясь не печалиться об одинокой своей жизни. Распрямился, глубоко вдохнул, задерживая дыхание. — Ради Бога, не плачь, идиот! Живи или умри, только не отравляй ничего»325 326. Секстон совсем не походила на стареющего мизантропа Герцога, но тем не менее сочла этот жесткий внутренний диалог вдохновляющим. Она прикрепила цитату дома над своим рабочим столом (Герцог был для нее более строгим судьей, чем Толстой для Олсен). Теперь она дословно переписала цитату для подруги. «Живи или умри» — фраза вновь и вновь звучала в голове Секстон, напоминая Энн, что у нее всегда есть выбор.

И — пока — Секстон выбрала жизнь. Проведя время с Олсен, она вновь ощутила прилив вдохновения. «После встречи с тобой сегодня я снова чувствую себя писателем, — делилась она. — Творцом, пусть и одиночкой, но не отравой, а создателем»327. Писательница постарше, женщина, которая одновременно обладала детским оптимизмом и житейской мудростью, почувствовала что-то в своей подруге; Тилли поддержала Энн, просто беседуя с ней о литературе прошлого и настоящего, о писателях живых и мертвых. Словно укоряющий сам себя Герцог, Олсен напомнила Секстон о том, кто она такая и кем может стать. Ощутив признание и вновь обретя надежду, Секстон приписала «с любовью» в конце письма.

Как и все ученые и писатели, связанные с Институтом независимых исследований, Олсен пришла в Рэдклифф в поисках уединения. Она была в восторге от возможности проводить время в тихом, заставленной книгами кабинете; ей не терпелось занять свою собственную комнату. И все же в Кембридже Тилли обрела не покой, а сообщество. Недавно Олсен прочла «Свою комнату» и приехала в Институт в надежде уподобиться Вирджинии Вулф, но вместо этого оказалась в Блумсберийском кружке.

Когда Кэти впервые пришла в офис матери в старом, скрипучем доме 78 по Маунт-Оберн-стрит, она могла поклясться, что почувствовала пульсацию тока между комнатами. В конференц-зале девушка слышала обрывки разговоров. «Над чем вы работаете?»328 — спрашивали друг друга стипендиатки. «Встретилось ли вам что-то неожиданное?» Все это были версии вопроса «Чем я могу вам помочь?» Кэти слышала, как женщины рекомендовали друг другу разные ресурсы: возьмите вот эту книгу в Уайденере, отправьте предложение этому редактору в это издание. Она смотрела, как стипендиатки разливают чай и рассаживаются, чтобы побеседовать об экономике издательского дела. Будучи молодой, только начинающей свой профессиональный путь девушкой, Кэти поражалась тому, как эти женщины заинтересованы в работе друг друга и насколько серьезно они относятся к интеллектуальным амбициям коллег, какими бы специфичными или непривычными они ни были. Их энергия и сосредоточенность сосуществовали с общим чувством восторга и усиливали его. «В Институте царила атмосфера ликования, — говорила Кэти впоследствии. — Я ощущала абсолютную серьезность и ликование одновременно».

Возможно, все это казалось каким-то чудом. В те годы женские сообщества не отличались многочисленностью и разнообразием: существовало недолговечное содружество студенток ассоциации колледжей «Семь сестер», и порой между работницами смен на некоторых заводах возникала солидарность. Иногда на коктейльных вечеринках или рождественских корпоративах женщин возраста стипендиаток просили не говорить на серьезные темы и даже помолчать. В Институте все было иначе. Среди свидетельств о раннем периоде существования Института ничтожно мало воспоминаний о скуке или обиде — тех самых чувствах, которые часто будоражат кампусы колледжей или компании соседей. Вначале, поддерживая личное общение, эти женщины хорошо работали вместе. Они обменивались советами по воспитанию детей и сплетничали о мужчинах. Они по-настоящему сблизились, потому что уважали друг друга как серьезных ученых и художников. Кэти прекрасно понимала разницу между светской жизнью жительниц пригородов и интеллектуальной привязанностью, которая формировалась среди стипендиаток Рэдклиффа: «Они приходили не для того, чтобы вступить в загородный клуб. Они шли туда работать»329.

Кэти перебралась в Кембридж по нескольким причинам: чтобы быть ближе к сестре, чтобы посмотреть страну, чтобы найти интересную работу и, отчасти, чтобы поддержать мать. Весной 1963-го, когда Кэти приехала в Кембридж, ей еще не исполнилось и двадцати. Она ничего не знала об Области залива и не ожидала увидеть столько исторических зданий, кленовых деревьев и магазинов старой книги, ютящихся в разбегающихся от Гарвардской площади переулках. Когда выпал первый снег, Кэти была удивлена и восхищена не меньше, чем мать. Олсен, которая не видела снега с самого детства в Небраске, носилась по преображенным улицам с энтузиазмом двадцатипятилетней. Она лепила снеговиков, закидывала домочадцев снежками и таскала всю ватагу за собой по зимней Новой Англии. «Ей нравилось смотреть на новый наряд природы», — вспоминала Кэти. Она знала, что у матери еще есть энергия, потенциал, которому суждено раскрыться.

В период с осени 1962-го до весны 1963 года у Олсен завязались доверительные отношения с четырьмя творческими женщинами, которые вошли в число ее самых близких друзей, — Секстон, Кумин, Свон и Пинедой. Пинеда и Олсен провели много вечеров за веселой беседой в компании мужей. Кумин и Олсен делились друг с другом идеями о гендере и истории литературы, и их дискуссии напоминали Максин дебаты студенческих времен, когда они с одногруппниками по ночам курили и разговаривали о политике. Но самое главное, Олсен проводила много времени с Секстон — своей давней подругой по переписке.

В том же году Свон создала портрет Олсен: литографию, а не рисунок. Она сделала портрет Тилли, одновременно работая над портретом Эмили Дикинсон — кумира Олсен и писательницы, которую любила сама. Барбара решила сделать акцент на лице Тилли, оставив тело писательницы едва различимым среди выцветших линий. Лицо прописано четко: мягкий взгляд, нежная, не обнажающая зубов улыбка. Создавая контур, Свон использовала тени и оттенки, а не линии; в результате получилось лицо юной девушки без морщин. Барбаре удалось запечатлеть юношеский энтузиазм Тилли — дух женщины, которая в два счета разобьет лагерь на природе и даже в поздний час с удовольствием танцует в квартире. Свон включила эстамп с изображением пятидесяти летней писательницы в свой пантеон институтских портретов. Эти портреты женщин, которые «поддерживали и ценили» друг друга, выполняли ту же функцию, что и галерея над рабочим столом Олсен.

В течение первого года эти пять женщин объединились в группу друзей, создав что-то вроде института в Институте. Они сотрудничали, обсуждали творчество и радовались успехам друг друга. Прежде всего они видели друг в друге художников, и этим отличались от более академичных коллег. У них не было докторских степеней, но, согласно требованиям заведения, они имели «эквивалентную» творческую подготовку. Подшучивая над тем, как начальство сравнивает художников с учеными, они назвали себя «Эквивалентами». Это было свободное объединение без обязательных собраний и устава. Пять подруг вместе с семьями время от времени встречались по выходным, а сами женщины регулярно виделись в желтом доме на Маунт-Оберн-стрит. Но термин «Эквиваленты» был нужен скорее для того, чтобы обозначить родство их душ, чем в качестве официального названия закрытой группы.

Когда Олсен только пришла в Институт, она чувствовала особую близость с Секстон. Однажды днем поздней осенью 1962 года Олсен уговорила подругу прогуляться вдоль реки Чарльз. Царила на редкость теплая для Новой Англии осень — в 60-70-х годах такая погода радовала местных жителей каждый октябрь, — и Тилли с удовольствием гуляла на открытом воздухе. Она шла с Гарвардской площади по улицам Маунт-Оберн и Браттл-стрит, любуясь домами XVIII века и копируя надписи с надгробных плит кладбища Маунт-Оберн. Приезжая, а не местная, как Секстон, она восхищалась богатой историей региона 330.

Если бы кто-то наблюдал за подругами со стороны, его поразило бы то, какой разной была их красота: одна стройная и черноволосая, с лицом фотомодели, а другая — с серебристыми кудряшками, обрамляющими удивительно моложавое лицо. Они обе великолепно выглядели. Секстон предпочитала приталенные блузки и по-прежнему любила украшения, а Олсен стала носить одежду финского бренда Marimekko, которую покупала в Design Research store на Гарвардской площади (компания платила женщинам за то, чтобы они ходили по площади в одежде из новых коллекций)331. Иногда Тилли покупала в этом магазине ткань с ярким принтом и заказывала в ателье блузки и платья по своим меркам: Олсен очень удивило, что, оказывается, можно заплатить кому-то, чтобы тебе сшили одежду 332. Радуясь окружающей красоте, Тилли прочла вслух несколько строк из стихотворения Сары Тисдейл. Тисдейл писала короткие, музыкальные стихи о красоте, любви и смерти; хотя при жизни она получала разные награды, включая Колумбийскую поэтическую премию 1918 года (позже ее переименовали в Пулитцеровскую), мужчины-критики считали творчество Тисдейл безыскусным. В 1933-м поэтесса покончила жизнь самоубийством — и такой конец наводит на мысли о последних строках ее стихотворения «Ответ»: «Я больше радости нашла в страданье, / Чем смог ты в радости сыскать»333.

Секстон знала это и другие стихотворения Тисдейл и необычайно взволновалась, когда Олсен процитировала эти строки. «О, и ты тоже любишь ее стихи!» — воскликнула Энн. «Но только никогда-никогда об этом никому не говори», — предостерегла она подругу.

Олсен, которая не знала, что мужчины-литераторы Восточного побережья так любят задавать собственные стандарты, озадачили слова Секстон. «Почему нет?» — спросила она.

Секстон призналась, что однажды рассказала о своей любви к Тисдейл в мастерской Холмса, а тот ответил, что Тисдейл — посредственная, слабо владеющая техникой и излишне сентиментальная поэтесса. Секстон слепо согласилась с предложенной Холсом иерархией поэтов. По его мнению, Тисдейл была «худшей из худших»334. Но Олсен рассуждала не с точки зрения канонов и критики. В писателях она ценила искренность, личность и остроту ума. Тилли было важно то, на какую жизнь они ее вдохновляют, и вдохновляют ли вообще. Позже, когда Олсен заручилась общественной поддержкой, она публично высоко отзывалась о самых разных писателях — мужчинах и женщинах, белых и чернокожих, рабочих и аристократах — которые, по ее мнению, занимались тяжелой, важной работой, «поддерживая жизнь»335 остальных. Так что тогда, гуляя с Секстон, Тилли настояла на том, чтобы без смущения говорить о писателях, творчество которых их трогало и поддерживало. Одной из таких поэтесс была Тисдейл, а другой — Эдна Сент-Винсент Миллей. Секстон призналась, что ей тоже нравятся обе эти писательницы.

Когда-то Энн боялась превратиться во вторую Миллей и писала поэтам-мужчинам, ища подтверждения того, что будет не просто женщиной-поэтом, что не станет второстепенным писателем. Но в Рэдклиффе, где женщины разделяли и поддерживали не только ее вкусы, но и увлечения, опыт и страхи, все опасения прошли. Как выразилась Олсен, «когда мы были вместе, нас не смущала наша любовь к Саре Тисдейл или Эдне Сент-Винсент Миллей»336.

Для Эквивалентов «быть вместе» значило больше, чем просто находится в обществе друг друга; это значило поддерживать подруг как творческих и мыслящих личностей, эмоционально и практически. Муж Свон Алан помог Кэти Олсен устроиться секретарем в научнообразовательную организацию (Джек, предъявив профсоюзный билет, устроился в типографию Cambridge Chronicle, где работал с 16:00 до полуночи)337. Некоторые подруги давали Олсен в долг; Кумин одолжила ей не меньше 1100 долларов. Кумин и Секстон приглядывали за детьми и помогали дочерям друг друга в учебе. Каждая из Эквивалентов приглашала на ужин остальных женщин вместе с их семьями; как объяснила Кэти, поводом таких встреч обычно служило, что «всем ведь нужно когда-то ужинать»338. Общались за едой, потому что все остальное время женщины работали. Это были праздничные, но неформальные встречи: например, 4 июля, в День независимости США, Эквиваленты организовали пикник. Каждый раз, когда одна из Эквивалентов брала на себя ответственность за кормление остальных вместе с их детьми, она облегчала домашний труд подруг.

Олсен и Пинеда стали близкими подругами в тот же период. Сложно сказать, чем именно эта талантливая космополитка привлекла Олсен. Может быть, своей серьезностью, может быть, щедростью, а быть может, своим увлечением телесной женственностью. Джулия, дочь Тилли, считала, что определить причины расцвета дружбы между Олсен и Пинедой невозможно. По ее словам, на этот вопрос ответить не проще, чем на тот, почему люди влюбляются З39. Через несколько недель после первой встречи Тилли и Марианна стали дружить семьями. Вечерами Олсен кормили Товишей ужином в своей квартире на третьем этаже или сами отправлялись в бруклинский дом друзей. Они слушали музыку, которую все четверо обожали, и вкусно ели. Пары обсуждали текущую политическую повестку. Олсены придерживались более левых взглядов, чем Товиши, но все четверо выступали против американского военного империализма и за гражданские права афроамериканцев. А еще они делились друг с другом своей работой. Олсен дала Товишам почитать «Загадай мне загадку». Однажды вечером, вернувшись в свой бруклинский дом, Товиши не спали допоздна и, рыдая, читали вслух первый рассказ сборника 340. Пинеда и Товиш единогласно решили, что их новая подруга — настоящий талант.

Эквиваленты часто обменивались книгами и даже создали свой собственный канон. В него вошли олсеновский томик Кафки, сборники женщин-поэтов, включая Тисдейл и Дикинсон, и «Своя комната» Вирджинии Вулф. Можно сказать, что этот текст, подчеркивающий важность уединения и ресурсов для писателя, был теорией, а Институт — ее сумбурным воплощением.

Как-то раз Секстон решила взять эту книгу Вулф в Ньютонской публичной библиотеке. Энн нашла экземпляр, подаренный библиотеке в 1929 году. Секстон отнесла книгу на абонементный стол, где выяснила, что ее еще ни разу не брали почитать. Она пролежала на полке более тридцати лет, и за это время множество женщин Ньютона отучилось в колледже, уволилось с работы, внесло свой вклад в военную экономику и вернулось обратно на кухню. «Просто в голове не укладывается! — писала Секстон впоследствии. — Большинство женщин даже не в курсе, что все это существует… знаете, что-то не так с нашим городом, с нашей чудесной школьной системой и всем остальным, если эту книгу ни разу не взяли почитать… а ведь она о жизни женщин! Она обо всем!»341 Доводы Вулф о необходимости иметь личное пространство нашли горячий отклик у Секстон. Энн пришла к выводу, что кабинет не только помог ей писать, но и сделал ее семью счастливее. Благодаря собственной комнате она лучше узнала саму себя. Секстон называла книгу Вулф «целебной»342.

Секстон не только радовалась тому, что у нее есть своя комната, но и восхищалась женщинами, которые занимали комнаты вокруг. В Институте они с Кумин продолжили совместную работу над некоторыми стихотворениями и проектами. В 1963 году их детскую книгу «Икринки» напечатали в Putnam’s. Книга с очаровательными иллюстрациями Леонарда Шортолла повествует о приключениях четырех друзей: Базза, Скиппи, его младшей сестры по прозвищу Язвочка и их собаки Ковбоя. Что же они задумали? Спасти окрестный огород от засилья гусениц. Дети решают вывести несколько жаб («А вы знали, что две жабы сотню червей могут на завтрак съесть?»), но сначала нужно собрать икру из близлежащего пруда; к этим икринкам и отсылает название книги. Жабы действительно спасают огород, но сначала доставляют немало хлопот бедному Ковбою, который случайно запрыгивает в ванну, где из головастиков вырастали лягушки. В книге ощущается отзвук натурализма Кумин: любовь Максин к временам года и земле как таковой, ее внимание к невидимым богатствам вокруг. Вторая книга, названная «Еще больше икринок»343, вышла в 1964‐м. Эти книги издали в счастливый для семей Секстон и Кумин период, когда дети и их матери были открыты новому.

Ничто не олицетворяет этот дух открытий, дух Института, лучше, чем «Облики оракула» — серия скульптур, которую Пинеда создала, будучи стипендиаткой Рэдклиффа. Вдохновленная Дельфийским оракулом — самым известным оракулом Древней Греции, — Пинеда создала серию скульптур пифий, каждая из которых выражала разное состояние: экстаз, восторг, ликование, обличение, провидение и переутомление.

Позы скульптур Пинеды обладают особой выразительностью, а их закрытые, запавшие глаза подобны глазам ясновидящих. В агонии и экстазе они приобщают зрителя к таинствам, доступным лишь женщинам. «Экстатичная» пифия взирает в небо, словно ожидая благословения. «Восторженная» тоже смотрит вверх, но, в отличие от первой, она свернулась клубком, согнув колени и обняв себя за плечи, словно защищаясь. «Ликующая» пифия поднимает руки ввысь, торжествуя или воздавая хвалу. «Обличающая» указывает прямо перед собой, сидя в сходной со своей «Пророчащей» сестрой позе. «Переутомленная» сидит, наклонившись вперед — ноги безвольно болтаются, голова опущена. Последняя скульптура точнее прочих передает состояние реальных пифий — прорицательниц, которые, предварительно введя себя в транс, говорили от имени оракула и весь день пророчествовали путникам.

Скульптуры антропоморфны и даже исторически точны (бронзовый треножник, бесформенное платье), но при этом они суть репрезентации эмоций и идей. Пинеда однажды сказала, что эта серия «связана с творческим процессом и попытками добиться чего-то, сказать что-то, донести нечто до кого-то еще»344.

Женщина — фигура и идея, символ и человек. Марианна говорила, что ее интересует, как женщины добивались власти в мифах и истории, «считается, что женщины могли занимать высокое положение в допатриархальных обществах»345. Пинеда видела в женщине источник земных сил. Своей серией скульптур Марианна подводит к мысли о том, что женское тело и те эмоции, которые оно вызывает и вмещает, могут стать сосудом познания особой мудрости, недоступной даже мудрейшим из ученых мужей. Ее пифия обладает сверхъестественной силой, но не является ведьмой — персонажем, к которому Секстон обращалась в своей поэзии и который иногда воплощала на сцене. Пифия могущественна, но не опасна. Она не мучает и не наводит страх. Напротив, она предлагает помощь тем, кто хочет узнать больше о тайнах мира.

ГЛАВА 10. Я, я тоже

Есть множество мест для общения. Бывают церкви, а бывают библиотеки. Некоторые организуют спиритические сеансы и вызывают духов. Другие читают старые книги, надеясь соприкоснуться с теми, кто покинул этот мир. Связи, которые им удается установить, могут быть внеязыковыми: человек чувствует присутствие другого, даже если последний не говорит вслух.

Пинеда считала, что женщины особенно чувствительны к духам. Она создавала скульптуры жриц и прорицательниц, а позже, в 1980 году, сделала бронзовую статую под названием «Дух Лилиуокалани» — посвящение последней королеве Гавайских островов, поскольку считала, что все эти фигуры запечатлевают духовные силы женщин. Но есть и другие способы, которыми женщины-художницы творят волшебство. В 1962 году Свон и Секстон вместе отправились в путешествие в подземный мир. Они взаимодействовали в пространстве за пределами речи.

Свой первый год в Институте Свон училась у Джорджа Локвуда, мастера литографии, который основал в Бостоне The Impressions Workshop — школу печатной графики 346. Барбара радовалась, что научится новой технике, сможет новым языком «говорить то, что хочет сказать», и шутила со своей подругой, рассказывая, как благодарна Локвуду за то, что для выполнения тяжелой работы он нанял несколько дюжих, усатых парней. Она смеялась всякий раз, когда эти парни называли женщин «цыпочками»347.

Первого мая 1962 года Свон рассказала о литографии на институтском семинаре. Она назвала свой доклад «маленьким визуальным эссе»348. Барбара разместила свои бликующие в дневном свете работы. Размер произведений наглядно показывал, что литография — это и вправду «каторжный труд». Свон рассказала зрителям об элементах и разновидностях избранной ею техники. Сначала рисуем на камне, — объясняла она, — потом протравливаем поверхность кислотой, так что части, где не было рисунка, не примутся, а окрашенные примутся благодаря воздействию пресса. Особенность литографии заключается в том, что художник может вносить изменения в работу: в отличие от живописцев, которые просто закрашивают предыдущие версии дополнительными слоями краски, литографы не скрывают свой творческий процесс: ошибки, исправления, переделки. Свон остановилась перед литографией под названием «Музыканты». На эту работу Барбару вдохновили строки Китса: «Напевы слушать сладко; а мечтать / О них милей»349. Это было одно из первых произведений Свон в новой технике. Две играющие на духовых инструментах фигуры сидят на темном фоне — удачный способ изобразить музыку, искусство, которое не поддается репрезентации. Зрительницы с восхищением смотрели на литографию. Больше всех впечатлилась Секстон.

Энн была одержима «Музыкантами». Она купила у Свон одну из ранних версий литографии и сначала повесила в гостиной, а затем перевесила в свой кабинет. Взгляд Секстон неизменно обращался к литографии, как только она отрывалась от написания очередного письма или стихотворения. Энн ощущала, что от них исходит магия, а может быть, и нечто недоброе. Многие ранние работы Свон были экспрессионистскими, но при этом фигуративными, однако эта литография изображала лишь подобие фигур. Секстон не видела ничего подобного среди других произведений Свон, хотя ей нравились многие работы Барбары, и она купила бы еще что-нибудь, если бы могла себе это позволить. Порой Энн вставала со стула и подходила к литографии как можно ближе, гораздо ближе, чем следует подходить к произведению искусства (вспомните, как импрессионистское полотно теряет четкость, если на него смотреть вблизи). Секстон искала что-то, хотя и сама не знала, что именно, — что-то внутри литографии, что-то, как она думала, чего там могло и не быть.

И Энн стала писать. Как всегда, она начала с образов: «старые дворцы»; волынщик-акушерка с «незабываемым женским лицом»; флейта, которая «растет из стены, словно человеческий орган» и «погружается в стену, как труба»350. Секстон не совсем понимала, что именно описывает. Быть может, это была скорее не музыка, а магия? А образы все громоздились и громоздились, до тех пор, пока Энн не затерялась среди них. Как всегда, когда чувствовала себя потерянной, Секстон взяла трубку, но вместо того, чтобы набрать номер Кумин, подруги, которой звонила чаще других, Энн позвонила Свон. Секстон начала читать вслух то, что написала. Заинтересованная и, вероятно, удивленная Свон ответила, что не очень понимает, к чему ведет Секстон, но сама тоже чувствует вдохновение и, возможно, нарисует что-нибудь в ответ на строки Энн.

Секстон продолжила работать над образами. Она периодически звонила Свон и просила ее оценить написанное. Постепенно складывалось стихотворение. Путник, повествование о котором ведется от второго лица, движется сквозь время и пространство и прибывает в подземный грот, «огромную дыру в земле»351. Флейтист неопределенного пола играет волшебную мелодию под названием «Быть Внутри»: «Это музыка, которую ты мечтал / услышать в огромных концертных залах / сезон за сезоном, / но так и не услышал», — повествует рассказчик. На концерт прибывают другие путники, привлеченные игрой дудочника, который, как и флейтист, одновременно является и мужчиной, и женщиной. Приходят и мертвые, которые «отросшими ногтями» процарапали гробы, чтобы спуститься вниз, в самые недра земли. Мрачный выходит концерт: ты — так рассказчик все время обращается к поэту — узнаешь, что навеки останешься в этой пещере. Слышны другие голоса, кричащие, чтобы их впустили; возможно, когда-нибудь и им тоже разрешат войти. Рассказчик обещает: «Боли не будет».

Через несколько недель, майским утром Секстон сидела в кухонном уголке Кумин, умоляя более начитанную подругу найти стержневой миф для ее стихотворения. Наверняка ведь есть что-то… про великий поиск… чего-то там? В центре земли? Кумин была из тех поэтов, которые начинают писать стихотворение с мифа, а Секстон могла написать стихотворение, а потом искать подходящий миф. Максин не смогла ничего придумать. Энн признала, что не очень-то понимает, что именно ищет — и, если честно, о чем вообще пишет. Стихотворение оказалось нескончаемым поиском.

Секстон опубликовала это стихотворение только в 1966 году в своем сборнике «Живи или умри» — заголовок, позаимствованный у Беллоу. К тому времени у стихотворения появилось новое название — «Потерять Землю». Но до того, как избавиться от названия «Музыканты», Энн прочитала это стихотворение вслух на институтском семинаре в мае 1963-го. Перед началом семинара Секстон повесила «Музыкантов» Свон на стену за собой, чтобы зрители могли видеть литографию, пока она читает свое произведение. Как и всегда, Энн начала с извинений — в данном случае за длину стихотворения, а также за то, что «это не лучшее стихотворение для чтения вслух»352. Стипендиатки терпеливо слушали, сверяясь с копиями стихотворения и замечая, что Секстон, по-видимому, внесла правки за ночь до семинара.

Женщины в зале ощущали себя так, будто своим «ты» стихотворение обращается лично к ним. Они тоже направлялись в недра земли. Они перемещались из «разрушенной Европы» и «общего рынка» в пещеру, «которую фараон построил у моря» и где музыкант играет на своей флейте. Там, под землей, из стен вылезают мертвые. Те, кто оказался в этом подземном мире, должны решить, хотят ли и могут ли они уйти. Ведь музыка так заманчива, а музыкант так загадочен. В пещере может надолго хватить развлечений.

Закончив читать, Секстон обратилась к Свон, которая слушала, сидя в первом ряду: «Ну что, Барбара? Мы можем продолжать вечно?» 353

И, как будто вопрос Секстон касался их сотрудничества, а не конкретного стихотворения, Свон ответила, показав картину и рисунок, которые создала, основываясь на услышанных по телефону фрагментах стихотворения. Одна из работ называлась «Колдуны». Казалось, фигуры «Музыкантов» изменили форму под действием музыки дудочника Секстон.

«Мои картина и рисунок — это продолжение, — объяснила Свон. — В твоем стихотворении есть образы, которые мне еще только предстоит помыслить»354. Она сама разговаривала как колдунья. Свон поместила свои новые работы рядом со старыми. Ее рисунок казался продолжением стихотворения Секстон, дальнейшим перевоплощением вдохновившей его фигуры сумрачного музыканта. Описанный в стихотворении Энн многоликий музыкант-гермафродит снова преобразился. Свон и Секстон занимались странным творческим обменом, передавая фигуру музыканта друг другу и изменяя его в процессе. «Похоже на инцест»355, — прошептал кто-то.

По аудитории пробежала волна одобрительно-скептического шепота. Свон и Секстон не обратили на это внимания. Они начали обсуждать «правдивость» представленных образов так, словно были одни в домашней студии Свон. «Ведь это ложный образ!»356 — закричала Секстон. «Это поэтическая ложь», — пыталась разубедить подругу Свон, настаивая на том, что Секстон удалось верно запечатлеть подземный антураж и чарующую природу музыки. «Они абсолютно верны себе», — объясняла Барбара. Секстон — дезориентированная и к тому моменту, вероятно, выпившая лишнего, стала развивать идею внеземного, ненайденного пространства. «Конечно, мы все хотим летать», — сказала она как будто про себя. Ее реплика казалось неуместной. Но Свон это было не важно: их сотрудничество строилось скорее на звуке, чем на смысле.

Энн продолжила: «Для меня величайшим искусством является музыка. Она говорит… она бьет на поражение, она проникает в самую душу… литература так не может»357. И живопись тоже. И литература, и живопись проецируют человеческое сознательное и бессознательное вовне. В то время как музыка часто рождается во взаимодействии. Представьте композитора, который пишет партитуру: для воплощения композиции в жизнь понадобятся музыканты и, вероятно, дирижер. Недаром на картине Свон изображен не один музыкант, а двое. Даже когда Секстон поразилась, что ни писатель, ни художник не смогли запечатлеть музыку, она, как и музыканты, вовлеклась во взаимодействие.

В конечном счете это не походило на инцест. Секстон и Свон вышли из двух разных традиций. Их любовь была экзогамной. Они всегда оставались немного чужими друг для друга — и в институтские годы, и в годы их многочисленных грядущих коллабораций. Дружба этих женщин прошла через взаимное непонимание и даже зависела от него. «Отношения Барбары и Энн — одни из самых прекрасных отношений между женщинами, которые мне довелось повидать, — сказала Олсен однажды. — С Барбарой Энн вела себя очень естественно, как, наверное, могла вести себя только со своими детьми»358.

Общим для Секстон и Свон был не способ выражения, а восприятие. Они знали, как вдохновить друг друга. «Энн ворвалась в мой мир подобно торнадо, — писала Свон впоследствии. — И он содрогнулся, пошатнулся, перевернулся с ног на голову»359. Свон знала, что если откроет книгу об Эдварде Мунке и покажет Секстон «Крик», Энн не останется равнодушной. Барбара оценила то, как подруга выткала смысл из «сумрачных текстур» ее литографии. «Творческий разум работает в мире воображения», — однажды объяснила Свон. Художник и поэт носят этот мир в своих головах 360. Они населяют его. Ученый с докторской степенью может изучать этот мир, анализировать его, критиковать и даже пытаться воссоздать его в биографии, но этот ученый никогда по-настоящему не поймет сумасшедший, интуитивный вздор, который вихрится в голове у художника. Именно в этом мире сосуществовали Секстон и Свон.

Для Эквивалентов «быть вместе» могло означать телефонный разговор, обмен личными письмами, совместное посещение семинара или вечернюю прогулку вдоль реки. Иногда дружба существовала в разных форматах: телефонные беседы Кумин и Секстон дополняли их личные встречи. Переписка Секстон и Олсен также превратилась в личную дружбу, когда Тилли приняли в Институт.

Между тем дружба Секстон и Сильвии Плат, которая когда-то была личной, превратилась в трансатлантическую переписку.

Пожив в Яддо, Плат и Хьюз покинули Америку и переехали в Лондон, где у них родилась дочь Фрида. В письме, датированном февралем 1961-го, Плат называет дочь «дивной голубоглазой актрисой»361, которая убедила пару, что им стоит «основать династию» (в 1962 году у Плат и Хьюза родился второй ребенок — Николас). «В Лондоне мы процветаем», — утверждала Плат в своем письме. Она похвалила «Бедлам» Секстон, который как раз перечитывала, и попросила Энн передать Кумин поздравления с публикацией «Фройляйн» в The New Yorker. Когда Плат писала эти строки, она уже опубликовала сборник стихов «Колосс и другие стихотворения» в Англии и надеялась найти американского издателя. Сильвия все еще собиралась стать великой поэтессой, хотя при этом, как писала в одном из дневников, стремилась быть «земной матерью в самом сокровенном смысле»362.

И чтобы этого добиться, Плат и Хьюз с детьми переехали в Девон, город на юго-западе Англии. Зимой 1959-го Сильвия мечтала о «доме для наших детей, маленьких животных, цветов, овощей и фруктов»363. А в 1962 году в Девоне Плат осуществила свою мечту: «Я укоренилась в деревне, — писала она Секстон в августе, — развожу пчел, сажаю картофель и периодически вещаю для ВВС»364. Кроме того, она работала над автобиографическим романом «Под стеклянным колпаком», который опубликует в 1963 году под псевдонимом Виктория Лукас. В обращенных к Секстон письмах Плат казалась радостной и словоохотливой, хотя их содержание также свидетельствовало об изоляции, которую ощущала Сильвия. «Как дела с Рэдклиффским грантом? Он и вправду помог тебе избавиться от тягомотных домашних обязанностей? — спрашивала она. — Расскажи, как дела у тебя, Максин и Джорджа. С кем ты сейчас общаешься?… Я бы прикрепила письмо со всеми твоими новостями на стену».

Прекрасная жизнь Плат разлетелась на куски, когда Хьюз ушел от нее к другой женщине. Они расстались, и Сильвия задумала отомстить Теду. Она писала пылко, лихорадочно. Последние месяцы жизни были самыми насыщенными и продуктивными в ее поэтической карьере. Именно тогда Плат написала стихотворение, которое Хьюз, как и многие другие, назовет по-настоящему гениальным. «Папуля» — противоречивый текст, опубликованный в 1965 году в посмертном сборнике «Ариэль». В нем поэтесса использует образ фашиста, показывая, что женское страдание может стать возмездием. Лирическая героиня, которую «Сапогом ударив в лицо покорил / Сердцем изверга такой же изверг, как ты»365366 также видит себя убивающей мучителя: «Я убила бы сразу двух, убив одного», — предупреждает она. Написанное в тот же период стихотворение «Леди Лазарь» затрагивает тему суицида. «И опять получилось», — гласят первые строки. Затем героиня упоминает «второй раз», когда она «…упрямая / совсем не хотела оживать»367368. Последние строки складываются в предостережение мужчинам-читателям: героиня представляет свою призрачную месть тем, кто причинял ей зло. «Осторожней, смотри же / Снова встаю из пепла/ И глотаю, как воздух, мужиков — / Я, отчаянная, я, рыжая!»

Предсказание Леди Лазаря сбылось: призрак Плат совершил свое возмездие. Сильвия покончила с собой 11 февраля 1963 года. Когда новости о кончине Плат достигли бостонских поэтических кругов, никто не поверил первоначальному сообщению о том, что Сильвия умерла от пневмонии. Писатели предполагали, что Плат совершила самоубийство, и не удивились, когда их подозрения подтвердились. Плат засунула голову во включенную газовую духовку на кухне — в месте феминизированного домашнего труда — и умерла от асфиксии. По словам биографа и критика Дианы Миддлбрук, многие бостонские поэты «сочли это самоубийство чисто женской местью в духе греческой трагедии — патетической и устрашающей»3 69. Через два года Хьюз опубликовал то, что его жена написала в последние, безумные месяцы перед смертью. В посмертном сборнике «Ариэль» Плат изливает вызванные предательством Хьюза ярость и боль — чувства, которые скрывала даже от своих американских друзей.

Смерть Плат потрясла Секстон. Она всколыхнула в Энн утихшие было мысли о самоубийстве и завершила затянувшийся сезон потерь: смерть отца Кумин прошлой осенью напомнила Секстон о кончине ее собственных родителей. По бодрым, радостным письмам Сильвии невозможно было догадаться о ее состоянии. Плат писала «из Девоншира / о том, как выращивать картофель / и разводить пчел», и ее письмо Секстон увековечила в стихотворении «Смерть Сильвии» — элегии, которую написала в период, когда узнала о трагедии. В этом произведении Энн практически сразу же заводит речь о собственных травмах, связанных с суицидом, и выражает что-то похожее на зависть. «Воровка! / Как ты проскользнула / Одна, без меня / В логово смерти, смерти, которую я так хотела первой принять». Плат захватила место Секстон на троне поэтессы-самоубийцы XX века. Стихотворение «Смерть Сильвии» стало попыткой Секстон воссоединиться со своей умершей подругой и одновременно вернуть свое положение в культуре. «И я, / Я тоже», — настаивает героиня произведения. Она знает, что такое самоубийство.

Секстон осталась довольна написанным. Энн считала, что ей удалось выразить некую сущность общего для них с Сильвией тайного знания. Как она сказала в другом, написанном через год, стихотворении «Жажда смерти», люди, замышляющие самоубийство, похожи на «плотников»: «Им интересно лишь орудье / Не спросят никогда зачем строгать»370. Примечателен сам язык стихотворения: поразительно, что для женщины, склонной к саморазрушению, суицид может стать областью профессионального мастерства, особым достижением. И хотя Секстон обычно учитывала замечания критиков, в этом случае мнение читателей ее не волновало: о стихотворении отозвались негативно и не стали печатать в The New Yorker, но в письмах Роберту Лоуэллу и Джорджу Старбаку Энн называла свой текст вполне достойным. «Ты можешь повесить его на стену»371, — писала Секстон Джорджу, своему бывшему любовнику, который много вечеров провел в «Ритц-Карлтон», выпивая и слушая разговоры Плат и Секстон о самоубийстве. Отличная рекомендация: ведь Старбаку в элегии отведена роль «мальчика», сидящего в такси между двух женщин, которые знают о смерти гораздо больше, чем доступно ему.

Секстон и Плат обе желали смерти. Это желание коренилось в их специфическом, нелегком прошлом. И какие бы психические расстройства у них ни диагностировали, вероятно, нельзя считать совпадением тот факт, что обе поэтессы выросли в пуританских пригородах, местах, где женщин вынуждали приспосабливаться к традиционным семейным ценностям. Несомненно, их «увлечение смертью», как его называла Секстон, приумножила ограничивающая, замкнутая культура Америки пятидесятых. Мир, который снова и снова твердил им, что брак и воспитание детей — лучшее и единственное предназначение женщины. Из каждого утюга скандировали мысль о том, что в браке несчастны только сумасшедшие женщины. Секстон и Плат приняли этот диагноз и вели себя по сценарию.

«Не важно, когда я рожу ребенка, важно — первостепенно важно — то, что у меня будет ребенок, и не один»372, — писала Плат в своем дневнике в июне 1959-го. «Быть лишенной великого опыта, для которого создано женское тело, не выкормить дитя — великая, расточительная смерть». Некоторых, включая Пинеду, вдохновляла репродуктивная функция женского тела. Другие считали ее обременительной и ужасающей. Они хотели реализоваться иначе.

ГЛАВА 11. В восторге от идеи

Девятнадцатого февраля 1963 года, всего через восемь дней после смерти Плат, в Norton опубликовали «Загадку женственности» Бетти Фридан. В своей книге Фридан утверждала, что женщинам нужно работать. Женщинам нужно работать вне дома, и им нужно получать зарплату. Если этого не происходит, они погружаются в депрессию. Их собственное психическое здоровье, счастье их семей и здоровье нации зависят от их «серьезной профессиональной цели» 373.

Книга Фридан анализировала идеологию «счастливых домохозяек», которая зародилась в послевоенные годы.

Процент женщин, закончивших вузы, снизился, а процент браков вырос. Все больше и больше участниц переписи в графе «род занятий» писали «домохозяйка». Женщины, дающие такой ответ, — в основном белые представительницы среднего класса, получившие высшее образование, — согласно господствующей идеологии должны быть на седьмом небе от счастья. И все же многие утверждали, что страдают от смутного недомогания, которое не излечить ни деньгами, ни лекарствами, ни психоанализом. Недомогание окрестили «проблемой, у которой нет названия».

Фридан дала проблеме название — «неопределенное желание чего-то большего, чем мыть посуду, гладить, ругать и хвалить детей» — и описала ее опасности. Женщины попали под колпак «загадки женственности» — представления о том, что «наивысшей ценностью и единственным долгом женщины провозглашается реализация женских качеств»374. Сторонники «загадки» утверждали, что западная культура обесценила женственность. Женщины не должны больше пытаться походить на мужчин, вместо этого им нужно принять свои недвусмысленно-женские черты, среди которых «сексуальная пассивность, доминирование мужчин и материнская любовь»375. Это мнение отличалось от исторического сексизма, согласно которому женщины были низшими существами и недолюдьми. Теперь женщину стали рассматривать как собственность, которую нужно защищать и можно на что-то обменять. Загадка женственности даже допускала женское сексуальное наслаждение: вагинальный оргазм (но не клиторальный) во время проникающего секса был не просто уместен, но даже считался признаком женственности. Но, как отметила Фридан, это новообретенное отношение ко «второму полу» идеально соответствовало старым предрассудкам и гендерным условностям. Женщинам недостаточно отказаться от образования и карьеры, сведя свой мир к «стенам уютного дома». Согласно загадке женственности, женщины должны были добровольно заставить себя полюбить такую участь.

Как же этот миф укоренился в нашем создании? Фридан утверждала, что распространиться по стране «загадке женственности» помогли женские журналы, реклама и некоторые влиятельные теоретики, среди которых Зигмунд Фрейд и Маргарет Мид. Обозреватели и писатели идеализировали «счастливую героиню-домохозяйку», образ которой вытеснил «энергичных карьеристок 1930-40-х» еще до того, как закрепился этот миф. Тем временем реклама по телевидению и в печати апеллировала к творческому началу домохозяек, предлагая им «выразить себя», покупая товары для дома. Рекламщики подсовывали домохозяйкам продукцию, которая требовала от них какого-то личного вклада (так женщина могла побыть креативной!), но при этом экономила их труд.

Эти товары позволяли домохозяйке больше времени проводить с детьми (но на то, чтобы сделать карьеру вне дома, этого времени было недостаточно). Типичный пример — смесь для выпечки, в которую нужно добавить яйца, молоко и масло: домашний пирог не приносит компании прибыли, а если покупать его в магазине, то у женщины останется время на другие занятия. Фридан, которая назвала эту тактику «выгодной покупкой», проницательно замечает, что «основной ролью женщин как домохозяек является приобретение ими новых вещей для дома»376. Иными словами, в страданиях женщин следует винить капитализм. Фридан много лет проработала профсоюзной журналисткой, так что в этой критике прослеживаются ее радикальные идеи.

Критике подверглись еще несколько теоретиков и мыслителей. Антрополог Маргарет Мид продвигала теорию различия полов. Фрейд и его приспешники приняли желание женщины получить экономическую и политическую свободу за «зависть к пенису». А школьные и университетские учителя, которых Фридан назвала «педагогами, ориентированными на пол»37^7„подгоняли свои методы преподавания под половую принадлежность студента и учили женщин быть матерями и женами, а не учеными и профессионалами. Фридан не боялась гипербол: она несколько раз вспоминала нацистов, сочтя концлагерь удачной метафорой пригородного дома.

Разговор о том, что американки среднего класса столкнулись со странной психологической проблемой, начала не Фридан. Не стоит забывать, что эта идея стала предпосылкой, а не выводом ее исследования. Как писала Бетти в первой главе своей книги, проблема, которую она хотела изучать, «словно бурный поток вырвалась наружу» в 1960-м — в том же году, когда был основан Рэдклиффский институт независимых исследований. В журналах печатали статьи с заголовками вроде «Домохозяйка в ловушке»378. В предшествующие выходу книги месяцы женщины писали Фридан, рассказывая, как мечтали бы написать книгу на эту же тему. Вице-президент Norton, пытаясь перед публикацией заполучить аннотацию Перл Бак, заметил: «Сейчас очень много пишут об участи (или как там это называют) образованных американок; так что этой книге придется продираться сквозь настоящие дебри»379.

Книга Фридан имела успех благодаря взрывному содержанию и убедительному слогу. Чтобы описать опасную эпидемию, которую нужно немедленно нейтрализовать, Фридан объединила научные исследования, культурную критику и личные истории. Кроме того, она дала дерзкий ответ на вечное «Что делать?» революционеров. В годы, когда мало кто мог представить мужа, который может помочь в уходе за ребенком или работе по дому, Фридан призывала женщин бежать из пригородных домов и устраиваться на вдохновляющую, оплачиваемую работу, где они смогут применить свой интеллект и профессиональные навыки (но Фридан не высказывала никаких предложений о том, кто тогда займется домашним трудом, и это было вопиющим упущением для бывшего профсоюзного журналиста). Репортер газеты The New York Times по вопросам образования, тот самый автор передовицы об Институте Бантинг, кратко сформулировал свое мнение о ценности «Загадки женственности»:

Обвинения бескомпромиссны, а порой гипертрофированы. Однако, хотя проблема может быть несколько преувеличена, симптомы опасной тенденции переданы удивительно точно. Фактически, книга подтверждает и с редакторским энтузиазмом убедительно иллюстрирует многие опасности, о которых и сами педагоги нередко предостерегают в частном порядке 380.

Многим читателям полюбилась непримиримость Фридан — то, что она взяла и «хорошенько отхлестала самых священных коров»381, но не все согласились с ее тезисом. Один обозреватель из The Los Angeles Times назвал книгу «невероятнейшими бреднями из всех, что когда-либо читал», и сослался на увеличение числа степеней, присуждаемых женщинам (180 650, рекордное число для 1962 года), в доказательство того, что женщины не «в ловушке» (и действительно, к тому времени процент выпускниц вузов вырос по сравнению с минимальным значением 1950-х, но все еще не достиг показателей 1920-х и 1940-х). Chicago Tribune захлестнул поток гневных писем 382.

«На мой взгляд, это просто вздор», — писала миссис Кеннет Карпентер. «Меня тошнит от этого чтива про несчастных, сексуально озабоченных провинциальных домохозяек, — жаловалась миссис Гарольд А. Ньюман. — На каждую из них приходится сотня счастливых, уравновешенных жен и матерей, в совершенно нормальной жизни которых нет ни одной, даже микроскопической, супружеской измены». «Что пытается сделать эта женщина, — спрашивала другая адресантка, — если не посеять семена сомнений и недовольства в сознание счастливых, уравновешенных жен и матерей?»

Но проблема заключалась в том, что семена недовольства во многих женщинах были посеяны уже очень давно. Как писала историк Стефани Кунц, «Загадка женственности» завоевала такую популярность не из-за оригинальных, провидческих идей, а благодаря тому, что обнажила давно назревшие, но невысказанные мысли большинства. И поскольку аргументы книги перекликались с уже существовавшими идеями и подкрепляли их, она нашла свою преданную читательскую аудиторию. В 1964 году «Загадка женственности» стала одной из самых продаваемых нехудожественных книг в истории — в тот год было продано более миллиона экземпляров этого произведения З83.

К тому времени, как Кумин достала «Загадку женственности», прошло уже несколько месяцев с момента ее издания. Максин была «в восторге от идеи»384. «Да, да, да, подпишусь под каждым словом», — делилась она с Секстон. «Оглядываясь на те три года, что я учила первокурсников, я понимаю, насколько все это правдиво, — продолжала Кумин, — Апатия, безразличие к любым абстрактным идеям и однобокая, непоколебимая цель каждой девушки — подцепить мужчину и нарожать детей». (Лили Макракис, историк, которая подружилась с поэтессами в их первый год в Институте, сталкивалась с той же проблемой среди своих студенток, и потому приняла решение высмеивать их помолвочные кольца.) Кумин, которая когда-то увлеклась психоанализом, теперь протестовала против некоторых центральных, сексистских идей этой теории.

Решив отвергнуть устаревшие доктрины и восстать против обязательной женственности, Кумин оказалась в хорошей компании. Книга Фридан потрясла множество женщин по всей стране: «Казалось, будто Бетти Фридан заглянула мне в сердце, в голову, в душу, и… наконец выразила словами ту необъяснимую муку, которая меня терзала»385, — писала одна из читательниц. Другая, после того, как прочла книгу, сказала: «Я наконец поняла, что не чокнутая»386. А еще одна осознала, что проблема была не в ней. Это с миром было что-то не так. «Словами не передать, какую свободу я ощутила, когда поняла, что мое положение — не только моя вина»3, — сказала она.

Неизвестно, кто из стипендиаток Института достал первый экземпляр «Загадки», но вскоре после этого книгу передали следующей женщине. И томик переходил из рук в руки, как самиздат. В своих мемуарах Линда Секстон вспоминает, как к ней попала эта книга, снабженная комментариями матери. По этим заметкам было ясно, что «описанные Фридан проблемы ей близки»388. Идеи «Загадки женственности» нашли отклик у сотрудниц Института, который, отчасти, был создан на основании убеждений Фридан. В заключительной главе «Новая жизненная программа для женщин» Фридан объяснила, как женщина может вырваться из плена идеологии «счастливых домохозяек»: Однако, хотим мы этого или нет, именно деятельность, несовместимая с загадкой женственности, может помочь женщине полностью реализовать свои способности и занять свое место в обществе, оставаясь женой и матерью: это неизменная преданность искусству, науке, политике или какой-либо другой профессии, ставшей делом жизни. Такая деятельность не связана с конкретной должностью или местом. Формы ее могут варьироваться от года к году — это может быть и полная ставка, и полставки, применение своих профессиональных навыков в серьезной общественной работе и учеба в целях дальнейшего совершенствования в период беременности и кормления ребенка, когда работа на полную ставку невозможна. Но это должна быть непрерывающаяся нить, силу и упругость которой обеспечивают работа, учеба и контакты в данной области, не зависящие от вашего места жительства З89.

Идеи Фридан настолько созвучны кредо Института, что она вполне могла бы написать по просьбе Рэдклиффа текст для привлечения финансирования (быть может, какие-то из заметок, сделанных Полли Бантинг в конце 1950-х, попали в окончательную версию «Загадки женственности»).

В книге Фридан были и советы для женщин творческих профессий, которые тоже могли прийтись по душе Эквивалентам. Опираясь на работу Симоны де Бовуар, которая в своей книге 1949 года «Второй пол» утверждала, что женщины-художницы часто бывают дилетантками, Фридан настаивала на том, что женщинам следует заниматься искусством профессионально. «Любитель или дилетант, чью работу никто не стремится увидеть, услышать, прочитать или купить, никогда не займет настоящее положение в обществе, никогда не станет полноценной личностью»390, — предупреждает писательница. Непрофессионализм особенно опасен в искусстве — гораздо больше, чем в политике или науке. «На первый взгляд искусство кажется идеальным занятием для женщины, — объясняет Фридан. — Ведь им можно заниматься дома. Оно не засушивает женщину, уживается с понятием женственности и открывает бесконечные возможности для роста и развития, как будто бы не требуя от женщины соревнования с коллегами по профессии»391. А не идет ли здесь речь о Секстон, которая, склонившись над обеденным столом, экспериментирует с рифмами, чтобы обуздать свой беспокойный ум, или о Кумин, которая читает самоучитель о том, «как писать стихи», даже не надеясь, что вложение когда-нибудь окупится? И Фридан продолжает: «Но я заметила, что если женщины, занимающиеся живописью или керамикой, не стремятся стать профессионалами — а это значит получать деньги за работу, обучать других, быть признанными коллегами по профессии, — рано или поздно они бросают это занятие»392. Однажды Секстон высказала практически идентичную идею о «поэтессах», сравнений с которыми терпеть не могла: «Женщины не стремятся сделать что-то стоящее в [поэзии]. Они просто балуются ею»393.

В этом Бантинг и Фридан тоже сходились. Институт настоял на том, чтобы платить сотрудницам, хотя на стипендию нельзя было обеспечить семью или даже одинокую женщину, если никто не оплачивал ее жилье и питание. Некоторым сторонним наблюдателям казалось, что деньги здесь излишни, но сотрудницы Рэдклиффа воспринимали стипендию как показатель того, что их работу воспринимают всерьез. Когда Элис Райерсон брала те самые интервью у «прим Института», она спросила — Секстон, в чем разница между любителем и профессионалом, и Энн ответила: «Тут помогают деньги. В обществе, котором я живу, только это имеет значение»394.

В определенном смысле Эквиваленты уже прошли часть пути, который надеялась проложить Фридан. Все стипендиатки писали о женском разочаровании и бремени домашней работы. А институтские писатели создавали значимые произведения на эту тему еще до того, как книга Фридан увидела свет. В 1962 году Секстон опубликовала стихотворение «Домохозяйка» — короткий текст из десяти нерифмованных строк. Энн одушевляет дом: в первой строке он отождествлен с супругом женщины. В следующих двух строках говорится о том, что у дома есть кожа, рот и внутренние органы. Домохозяйка из заголовка стихотворения встает на колени внутри этой живой, колышущейся тюрьмы, «чтобы лучше усвоиться»395, и ждет, когда мужчина «ворвется силой». Стихотворение уподобляет мужей домам, указывая, что и те, и другие вынуждают женщин стоять на коленях.

«Домохозяйка» отличается от большинства текстов Секстон: в этом стихотворении отсутствует лирическое «я», нет никаких личных подробностей. Героиня безымянна, это собирательный образ, оболочка, которую может примерить любая читательница. Домохозяйка неотличима от других неназванных женщин, которых цитирует Фридан в «Загадке женственности», но она кажется навечно замурованной в доме-западне.

Кумин тоже показывала наиболее разочаровывающие аспекты брака в своем творчестве. Стихотворение «Чистилище» Максин написала, досадуя на членов своей семьи. На втором году работы Кумин в Институте семья писательницы отправилась в театр на «Ромео и Джульетту». В конце спектакля Максин расплакалась, тронутая трагическим пафосом последнего акта и безупречным финалом пьесы. Вик и дети сначала бросали на нее косые взгляды, а потом и вовсе отошли. Как будто из возмездия, Максин написала стихотворение, в котором вообразила «счастливый» конец для несчастных влюбленных.

«Ну, допустим, они добрались до Мантуи»396, — начинается стихотворение. Ромео «небрит», с «яичным желтком на подбородке». Он болен, одет как попало и совсем не похож на прекрасного романтика, которым был когда-то. Джульетте живется не лучше: «готовка затуманила ей взор», и «еще один Монтекки в ее утробе / хотя у первого мокры штаны». Вся романтика первых четырех актов угасла: «И пятый акт терпеть уже нет сил». Семейная жизнь, как ее рисует Кумин, — грязная, скучная и бесконечная. Выбор между безысходностью нескончаемой беременности и глотком яда не столь очевиден, а перспектива оказаться в склепе не так и безрадостна.

К осени 1962-го поэты Института уже по-своему описали отвратительную или трагическую жизнь домохозяек — женщин, которых Фри дан будет опрашивать, чтобы выступить от их имени и попытаться их спасти. В октябре того же года Кумин написала в редакцию Ladies’ Ноте Journal письмо, выражающее недовольство статьей поэта и писателя Филлис Макгинли, которая представила Рэдклиффский институт в негативном свете, заключив, что его существование косвенно указывает на то, что «профессия домохозяйки отнюдь не благородное, полезное и благодарное дело». Кумин заметила, что «статьи, раздающие американкам советы о том, как найти свое предназначение, занимаясь домашним хозяйством, написаны теми… кто сам делает все точно наоборот» (у Макгинли было две дочери и «Пулитцер»), и добавила, что подобные статьи «вызывают заслуженное подозрение». Кумин продолжила разъяснять необходимость других видов поощрения: «Когда младший ребенок начинает ходить в детский сад, ведение хозяйства и воспитание детей перестают быть полноценной работой для толковой современной женщины… Одно дело сводить детей к ортодонту, поставить желе в холодильник и быть внимательной к мужу. Совсем другое — маниакально надраивать пресловутый домашний очаг». В книге Фридан такое письмо пришлось бы как нельзя кстати.

Кумин, Секстон и другие сотрудницы обнаружили, что Институт — программа, предоставляющая время и пространство вдали от дома, а также стипендию, которая подчеркивает серьезность их работы, — помогла им понять, что они стосковались по «чему-то большему», помогла, не вынуждая их отказываться от дорогих сердцу аспектов домашней жизни. Эти женщины были живым доказательством концепции Фридан.

Но были и женщины, которые не восторгались идеями Фридан, и Олсен оказалась среди них. Поначалу некоторые части «Загадки женственности» показались убедительными и ей. В течение нескольких недель, пока в Институте оживленно обсуждали полемику Фридан, Тильда, которая как раз готовила презентацию к семинару, думала, что расскажет именно о «женщинах». Она размышляла о разделении труда в собственном доме. Пожалуй, домохозяйство Олсен можно было бы назвать радикальным, но все же оно во многом отражало реалии своего времени. Джек действительно оказывал Тилли поддержку во всем. Он помогал жене по дому и относился к ней с глубочайшим уважением. Джек считал Олсен своим товарищем. Но, тем не менее, Олсен была ответственна за основную массу домашних дел. «Если дети заболевали, с этим разбиралась мама, — вспоминала Джули, вторая дочь Олсен. — Готовкой занималась мама, стиркой занималась мама, а нас ведь было четверо»397. Как и Фридан, Олсен ценила творчество. Тилли презирала любые препятствия — социальные, политические, экономические — на пути творческого самовыражения. Возможно, во всей этой трескотне о жизнях и потерях женщин есть что-то, что она сможет использовать.

Но в итоге Олсен поняла, что не может согласиться с идеями Фридан. Для Тилли и Джека истинной борьбой была классовая борьба.

Перечитывая «Загадку женственности», Олсен пришла к выводу, что эта книга написана не о ней. Кто все эти женщины, которые день за днем только и делают, что пылесосят свой дом? В семье Тилли «женщины работают, и точка, а иначе нечем будет платить за квартиру»398, — объяснила Джули. Как и героиня «Пока я стою и глажу», рассказа, который удостоился награды в 1957 году, Олсен мечтала иметь больше свободного времени, чтобы проводить его дома с дочерями, и больше сил — чтобы по-настоящему наслаждаться этим временем. «Я была молодой матерью, я была сбитой с толку матерью», — рассказывает героиня истории, вспоминая время, когда ее старшая дочь была еще малышкой. «Мы были бедны и не смогли обеспечить ей легкий старт». «Пока я стою и глажу» — это и явка с повинной, и попытка оправдаться. Рассказ с невероятной пронзительностью передает отчаянное положение трудящейся матери: она не в ловушке «загадки женственности», она — пленница наемного труда, который писатели вроде Фридан бездумно представляли исключительно как освободительный.

Своим примером Олсен предвосхитила критику книги со стороны женщин рабочего класса и цветных женщин (а также тех, кто принадлежал к обоим сообществам), с которой позднее столкнулась Фридан. По мнению этих женщин, автор «Загадки женственности» закрыла глаза на то, каким изнурительным может быть наемный труд. Для многих женщин работа была проблемой, а не решением. Цветные женщины, которые в 1960-х годах составляли основную часть домашнего обслуживающего персонала, тратили время на воспитание чужих, а не своих собственных детей. Они мечтали вернуться домой и приготовить ужин своим детям. Эти женщины не понимали, чем недовольна Фридан.

Но в то же время некоторые трудящиеся женщины все-таки были солидарны с тезисами Фридан о связи работы и самореализации. В 1960-х социолог Мирра Маркс Ферри в рамках диссертационного исследования провела сравнительный анализ на основе опросов работающих и не работающих вне дома представительниц рабочего класса. Ферри пришла к выводу, что женщины, работающие вне дома, в целом более счастливы и довольны, чем неработающие участницы исследования. Позже Ферри вспоминала интервью с рабочей массачусетской фабрики в Сомервилле, которая поразила социолога своим желанием работать: «Конечно, ЭТУ работу я бы бросила, — сказала женщина, — но чтоб совсем не работать, тут уж ни за что»399.

Но подобные мнения обычно ускользали от внимания общественности, а у Фридан было время, ресурсы и образование, чтобы написать книгу, и поэтому именно ее феминистская идея привлекла внимание массовой аудитории в 1960-х. У домашнего обслуживающего персонала и рабочих фабрик могли быть свои важные идеи, но не было времени их записывать и связей, чтобы пристроить их в печать. Олсен была одной из немногих вхожих в литературные и интеллектуальные круги представительниц рабочего класса. Институт предоставил ей читательский билет, офис, связи и свободное время. Тилли достигла текущего положения в Кембридже, будучи представительницей рабочего класса, и видела сквозь дымку новой интеллектуальной моды, так захватившей ее друзей и коллег — женщин, которые как-никак были гораздо богаче ее. Олсен знала, что в большинстве случаев работа — это тяжелый, монотонный труд. Она понимала, что далеко не каждая специальность помогает женщине самореализоваться. Институт действительно был необычным местом, где за творческое самовыражение платили деньги. У большинства людей к такому не будет доступа никогда.

Привилегированное положение Олсен накладывало на нее особую ответственность. Тилли могла говорить от имени тех, кто еще не имел права голоса.

ГЛАВА 12. Гении своего рода

В 1962–1963 академическом году в семье Олсен появилась новая проблема — каждый вечер они не могли дозваться Тилли к ужину. В свой первый год в Институте Олсен работала допоздна. Книги, заметки и пишущую машинку она держала в своем кабинете на Маунт-Оберн-стрит — Тилли было важно разделять работу и семейную жизнь. Когда Олсен не было в кабинете, ее можно было найти бродящей между стеллажей Библиотеки Уайденера, где она подбирала материалы для своего исследования, или встретить в магазине поэзии Гролье на Гарвардской площади — там Тилли разглядывала и покупала книги. Олсен читала много и жадно. В ее распоряжении были произведения великих писателей: сестер Бронте, Мелвилла, Рильке. Она увлеченно читала и переписывала впечатляющие ее отрывки. Олсен делала это всю жизнь и часто рассылала любимые цитаты в письмах своим друзьям. «Ей как будто дали ключ от кондитерского магазина, — рассказывала Кэти о часах, проведенных матерью в библиотеке. — Она поверить не могла своему счастью. Нам было ее оттуда не вытащить»400.

Олсен наверстывала упущенное. У нее никогда не было доступа к такой огромной библиотеке, и, тем более, столько свободного времени на чтение и размышления. Тилли часами бродила между стеллажей и делала чудесные случайные открытия. С неменьшим удовольствием Олсен проводила время со своими творческими коллегами. Она часто заходила к ним в кабинеты, чтобы полюбоваться их работой.

Джек, который восторгался талантом жены и поддерживал ее творчество, казалось, был разочарован тем, что она не делает свою «собственную работу»401, пока у нее есть стипендия Института. И он был прав: Олсен действительно не писала свой долгожданный роман. Она изучала исторический контекст, делала заметки, читала для вдохновения. Но обещанных Коули и Институту подвижек не происходило. К концу осеннего семестра у Тилли было целая гора заметок и практически никакого прогресса в написании романа.

В занятиях Олсен была своя логика. Осенью или зимой, избегая возвращения к систематизации своих заметок, Тилли наткнулась на «старые тома, которые годами никто не листал»402 авторства Ребекки Хардинг Дэвис — писательницы, которой давно восхищалась. Рожденную в 1831 году Дэвис когда-то воспевали как основоположницу американского реализма. Ее повесть «Жизнь на литейных заводах», которую Дэвис на протяжении 1861 года публиковала анонимно и частями в The Atlantic Monthly, стала одним из первых описаний жизни рабочих индустриальной Америки (в 1861 году читатели, пораженные суровостью произведения, были уверены, что его написал мужчина). Повесть произвела фурор. Спустя годы некоторые сравнивали творчество Дэвис с произведениями Золя, который был младше ее на девять лет. Но Дэвис так и не покорила литературный Олимп. Закончив роман «Маргарет Хаус», она вышла замуж, родила троих детей и стала писать новеллы о своей новой жизни. Несмотря на то, что Дэвис продолжила занятия литературой, к моменту ее смерти в 1910 году о ней практически забыли.

Впервые пятнадцатилетняя Олсен наткнулась на книгу «Жизнь на литейных заводах» в омахской лавке старьевщика. За 30 центов Тилли купила три старых, засаленных номера The Atlantic Monthly. Олсен потрясла эта история о людях, так похожих на нее саму. Она чувствовала, как эти старые, потрепанные страницы придают ей сил, чтобы бороться, желать, а возможно, даже писать. «Литература может состоять из жизней всеми отвергаемых людей, — размышляла Олсен впоследствии, формулируя идею, которая пришла к ней во время чтения. — И ты, ты тоже должна писать» 403. Олсен узнала, кто автор этого романа, только в 1958 году, когда сама писала рассказ, который позже превратится в «Загадай мне загадку». Случайная сноска в письмах Эмили Дикинсон указала Тилли на Дэвис 404. Олсен не нашла упоминания об этом авторе в картотеке Публичной библиотеки Сан-Франциско. Дэвис, как и многие другие женщины-писательницы, канула в Лету.

Теперь, в Кембридже, спустя тридцать пять лет после знакомства с творчеством Дэвис, Олсен сняла ее книги с полок и вновь прочла первые страницы новеллы. Рассказчица бросает взгляд на устремляющийся к заводам «поток человеческой жизни»:

Масса людей с унылыми, озлобленными лицами, искаженными болью или плутовством, бредут, понуря головы; в их кожу, мускулы и плоть въелись дым и пепел; ночами они сутулятся над полными кипящего металла котлами, а днем, пьяные и опозоренные, корчатся в трущобах; с колыбели и до гроба они вдыхают этот отравленный жиром и копотью, разъедающий душу и тело воздух 405.

Слова Дэвис устремились вперед словно многолюдная, кишащая телами толпа. И все же, как заметила Олсен, Ребекка не лишала рабочих индивидуальности, и именно это отличало ее произведения от других. Ее достижение, думала Тилли, в том, что она показала мир рабочих так реалистично. Их жизни и их многообразную сущность. И Олсен хотела сделать то же самое в своем будущем романе, который, по ее представлениям, должен изменить мир.

Воодушевленная прочитанным, Тилли почувствовала, что ее просто разрывает пополам. Часть ее хотела с головой уйти в работу и писать так, как Дэвис когда-то. Но другую ее часть — ту, что отвечала за исследования, — заинтересовал вопрос о том, почему Дэвис, такая талантливая писательница, оказалась стерта из истории литературы. Почему одним писателям сопутствует успех, а другим нет? Какие писатели оставляли после себя наследие, а каким так и не удалось толком приступить к работе? Были ли и другие Ребекки Дэвис, погребенные в анналах истории литературы? Для Олсен эти вопросы были не просто интеллектуальными, но личными: как мать четверых детей, которая так долго, с трудом выискивала время, чтобы писать, Тилли не могла не заметить, что материнство поставило крест на многообещающей карьере Дэвис. Олсен задумалась: сколько же матерей были писательницами, и сколько писательниц — матерями? И что произошло с другими талантливыми женщинами?

Олсен неделями безвылазно сидела в Уайденер, исследуя литературную деятельность и то, что ей способствовало и мешало. Тилли поняла, что отсутствие свободного времени — проблема не только женская. У многих знаменитых писателей бывали творческие кризисы: у них появлялись проблемы с цензурой и самоцензурой, они замолкали, когда их жизнь становилась слишком тяжелой или нестабильной для творческой деятельности. Теодор Драйзер одиннадцать лет писал «Дженни Герхардт» — роман, опубликованный после «Сестры Керри». Исаак Бабель и Оскар Уайльд не могли писать в тюрьме. В поздние годы Томас Харди отошел от беллетристики и обратился к поэзии. Мелвилл имел привычку сжигать свои труды. Рембо вообще перестал писать. Олсен стала рассматривать все эти периоды простоя и бездействия как «затишья». То были не естественные и нужные большинству писателей периоды залуження, а неурожай, который возникает, выражаясь метафорически, из-за плохой почвы или ранних морозов. Подобные «срывы», как их называла Олсен, были одновременно и печальными, и, как ни странно, обнадеживающими — ведь все-таки она со своими писательскими кризисами оказалась в почетной компании.

Конечно, у Тилли были и невероятно продуктивные коллеги по перу: Бальзак, который писал с удивительной самодисциплиной и называл свою литературную деятельность «упорным трудом»; Рильке, который отказался искать работу и содержать семью и проповедовал ценность «неизбывного одиночества»406. Читая их произведения о писательстве, Тилли отслеживала рецепты творчества этих авторов: никаких лишних обязательств, никаких внешних контактов, свободное время, личное пространство, предсказуемый график — то, что Конрад называл «равномерным течением обыденности». Вероятно, Олсен заметила, что многие условия, которые так превозносили эти писатели, нашли отражение в структуре института.

Сравнивая тех, кто писал систематически, и тех, кому это не удавалось, Олсен начала замечать некоторые закономерности. Продуктивные писатели, в большинстве своем, были мужчинами. Кроме того, большинство из них были женаты: жены заботились о них, не пускали к ним шумных детей и готовили еду, которую работящие писатели-мужчины заглатывали без размышлений. Конечно, попадались и плодовитые женщины-авторы, но Олсен была поражена тем, что лишь немногие из них имели детей. Детей не было ни у великой английской писательницы девятнадцатого века Джордж Элиот, ни у современницы Олсен Кэтрин Энн Портер. Зато у многих из них были слуги, которые выполняли ежедневные домашние обязанности. Тилли изумила фраза Кэтрин Мэнсфилд, которая мечтала стать великим писателем, как и ее муж: «Дом занимает так много времени… Когда мне нужно дважды убираться или мыть какие-то лишние вещи, я очень раздражаюсь, ведь я хочу работать»407, — то есть писать. И это слова женщины, у которой не было детей!

Начался весенний семестр, а с ним и еженедельные семинары. Пинеда провела свою презентацию еще в предыдущем семестре, в декабре 1962-го. Она рассказала о монументальном искусстве, которое, по ее словам, было практически невозможно создавать в Америке 1950-х, и высказала мысль, что фигуративную скульптуру можно по достоинству оценить, сравнив с монументальной. Это было сильное и весьма своеобразное рассуждение об истории искусства, и хотя иные ученые не согласились с некоторыми из утверждений Пинеды, в целом семинар прошел гладко. Таким образом, к весне из Эквивалентов свою работу группе не представила только Олсен 408.

Дата презентации приближалась, и Тилли начала паниковать. Еще осенью, когда Олсен попросили дать название предстоящей речи, она, вслед за поэтессами, которые говорили «о поэзии», пообещала провести семинар «о писательстве». Для Эквивалентов и их коллег-художниц это было в порядке вещей: на семинаре они знакомили ученых с практикой своего ремесла, обсуждая произведения, находящиеся в работе. В январе Свон назвала свой второй институтский доклад «Некоторые аспекты живописи от практикующего художника». А в феврале Пинеда выступила с речью на тему «Некоторые аспекты скульптуры». Олсен планировала поступить так же.

Однако к тому времени Тилли практически забросила роман, увлекшись планом научного исследования, которое сочетало в себе элементы истории литературы и самопомощи. Она, как трудолюбивая сорока, целыми днями собирала в кучу цитаты и наблюдения англо-американских авторов разных веков. Может быть, ей разрешат представить это исследование вместо своего романа? Рассматривая такую возможность, Олсен размышляла, как воспримет ее неформальное и ассоциативное исследование аудитория, состоящая из опытных ученых — женщин, которые готовили обзоры литературы, составляли аннотации и ссылались на правильные источники.

Олсен приняли в Институт как творческую личность, «эквивалент», а не как ученого или интеллектуала. Тилли была в замешательстве. Название доклада менялось каждую неделю. Олсен решила было написать о «женской проблеме» Фридан, но, поразмыслив, снова передумала. Исследования Тилли указывали на то, что сексизм не является главным источником проблемы творческого неравенства. Анализируя списки успешных авторов, Олсен зафиксировала в каноне дефицит писателей из рабочего класса, а также десятилетие — 1950-е годы, — когда на литературную сцену вышли чернокожие писатели. Тилли решила, что не может говорить только о женщинах, ведь тогда ей придется умолчать о бедных, чернокожих писателях и, конечно, женщинах, которые были и бедными, и чернокожими. Будучи не из тех, кто сужает критерии, Олсен приняла решение говорить сразу обо всем: о политической цензуре, неграмотности, бедности, отсутствующих матерях, Ребекке Хардинг Дэвис, а также о собственном ненаписанном романе и упущенной карьере. И Тилли передала Смит финальный заголовок своего доклада. Институт анонсировал семинар под названием «Смерть творческого процесса».

Пятнадцатого марта, около часа дня, сотрудницы института собрались на первом этаже, чтобы послушать доклад Олсен. К этому времени многие стипендиатки уже представили свои работы, и самые стеснительные были рады, что теперь могут присутствовать на семинаре исключительно в роли слушательниц. Был солнечный, холодный день: все еще держалась минусовая температура. Женщины надели теплые твидовые и шерстяные пиджаки поверх блузок. Секстон села так, чтобы лучше видеть Олсен. Энн хотела оказать ощутимую поддержку подруге, которая, конечно, будет нервничать, ведь это ее первая публичная речь с тех времен, как она занималась организаторской деятельностью.

Смит, как обычно, начала с объявлений и представлений, но у нее не получилось объяснить, о чем будет говорить Олсен. «Конни не уверена в теме потому, что она все время менялась, — вмешалась Тилли. — Когда был весь этот сыр-бор по поводу „Загадки женственности", я собиралась говорить о женщинах»409.

Вероятно, женщины в аудитории обратили внимание на некоторую пренебрежительность выражения «сыр-бор», и задумались, что же за доклад их ждет. На первый взгляд, речь шла о творчестве: об идеальных условиях для этого процесса, о том, что его стимулирует, что тормозит, а что — уничтожает. Этот доклад положил начало интеллектуальному проекту, которому Олсен посвятит всю оставшуюся жизнь. Это был совершенно новый взгляд на проблемы творческих женщин. И еще это было тонкое, критическое взаимодействие работающей женщины со своим институциональным покровителем.

По мнению Олсен, Бантинг значительно преуменьшила конфликт между воспитанием детей и интеллектуальной деятельностью, заявив, что они сочетаются идеально, словно кусочки мозаики. А Фридан, напротив, раздула этот конфликт, слишком упростив уравнение. «Загадка женственности» представила карьеру как цель существования каждой женщины, призывая бывших домохозяек выйти из пригородных домов и направиться прямиком в офисы — не оглядываясь и не жалея об оставленных дома детях.

Стипендиатки, привыкшие к дружелюбным обсуждениям конкретных проектов, над которыми работали в текущий момент, не были готовы к обширному, страстному и политически ориентированному двухчасовому докладу, который Олсен прочла с листа, в ассоциативной манере. Склонив седую голову над грудой бумаг, Тилли говорила тихо и нерешительно, порой заикаясь, сбиваясь, возвращаясь к идеям, которые упомянула уже некоторое время назад. Она зачитывала длинные цитаты, а потом говорила экспромтом, импровизируя и повторяя ключевые фразы. У слушателей создалось ощущение, что некоторые мысли Олсен формулирует впервые.

Спонтанность доклада не скрыла силы убеждений Тилли. Олсен была марксисткой и организатором; ей было привычно говорить о классовой политике с представителями буржуазии. Начало доклада прозвучало драматично: «Поскольку мой голос мог так и не зазвучать и, возможно, я так никогда и не овладею тем, что во мне заложено; поскольку вся моя писательская история — это история сбоев, смерти и начала с чистого листа, меня особенно увлекает происходящее в других»410.

Тилли говорила об актуальной, но малоизученной проблеме: если мы признаем, что креативны все дети, но лишь немногие взрослые, значит, мы наверняка задумываемся о том, что же происходит со взрослыми, что лишает их творческого потенциала. Олсен предполагала, что мало кто обращался к этому «революционному вопросу» потому, что он и вправду революционный: то есть, чтобы его решить, потребуется «реорганизация всего общества»411. И Тилли, давняя революционерка, решила взяться за эту задачу.

Когда-то Олсен прикрепила над своим рабочим столом портреты литераторов XIX века — и теперь, следуя той же логике, обратилась к писателям прошлого, чтобы понять, как решить проблему в настоящем. Тилли выписала длинные цитаты из воспоминаний и дневников писателей и, продолжая испытывать терпение публики, зачитывала эти пассажи целиком. Она хотела описать смерть творческого процесса словами тех, кто испытал ее на себе. Томас Харди, Герман Мелвилл, Артур Рембо, Жерар Мэнли Хопкинс: все они были великими писателями, и всем им было что сказать о том, как и почему умирает творчество. Хемингуэй полагал, что «сам уничтожил свой талант», а Фрэнсис Скотт Фицджеральд обвинял себя в том, что он «всего лишь посредственный смотритель собственного таланта». Других, например Исаака Бабеля, подвергали цензуре и превращали в эмблемы «политического молчания»412. А третьи оставались безымянными: цитируя поэта XVIII века Томаса Грея, Олсен задавалась вопросом о «немых бесславных Мильтонах»413, которые так и не заняли достаточно высокого положения, чтобы писать или говорить и быть услышанными.

Тилли противопоставляла слова писателей, которых заставили замолчать, и размышления художников, нашедших способ отстоять свое творчество. Опираясь на примеры их саморефлексии, Олсен продемонстрировала, что истинное мастерство требует состояния тотальной сосредоточенности, которое для большинства людей просто недостижимо. Генри Джеймс, Бальзак, Рильке: все они утверждали ценность погружения в работу. Роден говорил, что «живет в своей работе, как в лесу», и предупреждал начинающего художника: «Ты должен терпеливо работать. Ты должен пожертвовать всем остальным». Таковы условия творческого процесса, условия, недостижимые для очень и очень многих: для представителей рабочего класса, для людей без образования, для небелокожих, для женщин. «Узнав, что питает творчество, мы понимаем, что его убивает»414, — объяснила Олсен.

Слушательницы наверняка заметили, что большинство писателей, которых цитировала Тилли, были мужчинами. И не без причины: ведь лишь немногие женщины имели доступ к необходимым для плодотворной творческой деятельности ресурсам. А эти немногие, вероятно, принадлежали к высшим слоям общества. С исторической точки зрения они были в сходном положении с сотрудницами Рэдклиффского института, которые могли рассчитывать на материальное обеспечение и помощь по дому (на протяжении всего доклада Олсен использовала слово «прислуга»). «И все же гении своего рода, вероятно, были и среди женщин, и среди трудящихся», — рассуждала Олсен, несомненно имея в виду собственный потускневший талант. Изредка появляется Эмили Бронте или Роберт Бернс и доказывает, что такие таланты есть. Но лишь немногим удается выразить себя. Однако, я думаю, что, когда мы читаем о девушке, одержимой духами, о мудрой женщине, которая продает травы и занимается врачеванием, или о знаменитом человеке, у которого была мать, мы идем по следу несостоявшегося писателя, усмиренного поэта, очередной немой и бесславной Джейн Остин, еще одной Эмили Бронте, которая вышибла себе мозги на болоте… обезумев от терзаний по заброшенному дару 415. Пуля в висок, утопление, голова в духовке — количество самоубийц среди женщин превосходило число признанных талантов женского пола. И даже те, кому удалось преуспеть, претерпевали испытания, которых мужчины прочувствовать не могли. Быть может, именно поэтому Олсен сначала думала назвать свой доклад «Женщины».

В коротком списке творческих женщин практически не встречались такие, которые бы хорошо писали и при этом еще и рожали детей. Если творческая работа действительно требует одиночества и концентрации, тогда, утверждала Олсен, неудивительно, что «ни одна мать не написала великих трудов». Возможно, кого-то из слушательниц возмутила безжалостность этого утверждения. Но Тилли была поглощена своим конспектом и наверняка не заметила удивленно вскинутых бровей и скептических взглядов. Олсен продолжала предоставлять доказательства своего тезиса. По ее наблюдениям, знаменитые писательницы прошлого века в основном были старыми девами, только несколько состояли в браке, и лишь у некоторых из них были дети. При этом практически у всех этих женщин имелась прислуга. Тилли утверждала, что в XX веке мало что изменилось: большинство женщин-писательниц также не были замужем или же состояли в браке, но не имели детей. Цитируя Вирджинию Вулф, Олсен заявляла, что женщина, которая действительно увлечена своим делом, откажется от деторождения, опасаясь, что дети отвлекут ее от истинного предназначения. От таких слов стипендиаток, которые в большинстве своем были замужем и имели детей, наверняка передернуло.

Конечно, сама Олсен тоже была матерью: когда-то молодая и рассеянная, подобно безымянной героине собственного рассказа, теперь она превратилась в сереброволосого матриарха и переживала, что шанс стать писателем пришел к ней слишком поздно. Тилли зачитала выдержки из собственных дневников, чтобы показать, как материнство угрожало ее творческой деятельности, как драгоценное время невозвратно просачивалось сквозь пальцы. Она рассказывала, как писала «урывками в автобусе», а ночами «гладила белье и наспех строчила, пока дети спали»416. Олсен вспомнила и о «животном импульсе» оттолкнуть дочь от своей пишущей машинки. Она поделилась тем, как чувствовала, что «разрывается» между материнской и творческой сущностями: «Я бьюсь, словно запертая плотиной река, жаждущая обрести свое великое русло». Примечательно, что Тилли говорила и о своей любви к детям, о радости, которую ей приносила забота о них, при этом не обесценивая переживания из-за упущенных возможностей.

Олсен предположила, что забота о детях может быть несовместима с творческой жизнью. «Условия материнства и творческой работы совпадают, — заметила Тилли. — Интенсивность, вовлеченность, погружение, поиск, необходимость и обращение к бесконечному разнообразию ресурсов». И все же «дети нуждаются в вас прямо сейчас, а муж часто отвлекает». Олсен полагала, что в первые годы материнства практически невозможно выкроить достаточно времени, чтобы погрузиться в творческий проект. Но также Тилли признала, что забота о детях приносила ей удовольствие, что она любила всех тех, кто «в ней нуждался». Это был непростой выбор: очень часто Олсен «разрывалась», потому что могла реализовать себя и в материнстве, и в писательстве. Она стремилась в невозможному, к жизни, в которой могла бы посвятить достаточно времени и тому, и другому.

Рассказ Олсен о том, как она справлялась с разрывающими ее надвое обязанностями, подтверждал ущербность простых решений традиционных женских проблем: как дать им адекватное образование, как способствовать поддержанию женственности, не загоняя их в ловушку, как помочь им «вернуться в строй», когда дети уже выросли. Тилли опасалась, что в строй уже не вернуться. Возможно, тот самый момент, в который ты могла написать тот самый рассказ, уже упущен, словно первые шаги ребенка. Удобный момент может больше никогда не наступить. Воспоминания стираются. Работа, начатая много лет назад, кажется странной или неудачной, не стоящей того, чтобы ее закончить. Вдохновение мимолетно, как и детство: просто отвернись на секунду, и ты уже все упустила.

Но Олсен не была пессимисткой. Марксистский гуманизм, пропитывающий доклад Тилли, требовал от нее проработки видения лучшего мира. Она предложила покончить со странной системой финансирования фондами и грантами, которую сравнила с «очередью за бесплатным питанием», приводящей к сбоям в другой работе и приносящей пользу лишь немногим счастливчикам (в институтской аудитории эти слова однозначно не вызвали восторга)417. Олсен учла и то, что женщин приучают к жертвенности, их учат ставить чужие потребности выше собственных. А это можно изменить. Тилли пропагандировала «уважение к жизни» любых людей всех рас, гендеров и классов, которые в надлежащих условиях могут создавать чудесное искусство. Олсен мечтала о мире, в котором ей не придется выбирать между работой, временем с детьми и писательством. Она хотела воплотить мир, в котором все люди смогут развивать свои творческие способности и реализовывать устремления, не боясь остаться в нищете. В своем воображении Тилли слышала отголоски знаменитого высказывания Маркса о том, как коммунистическое общество «позволяет мне делать сегодня одно, а завтра — другое, охотиться по утрам, рыбачить днем, разводить скот вечером и заниматься критикой после ужина». К этому списку Олсен добавила воспитание детей.

Тилли завершила свой доклад страстной серией обещаний: «Моя борьба… это попытки увязать работу и жизнь»418, — сказала она, цитируя свою же дневниковую запись. «Когда я творю, я становлюсь собой… Я не ищу реализации ни в чем, кроме работы… Я пройду по каждой из заросших тропок к самому началу… Я отстраняюсь от всего, что отвлекает меня, отпугивая мое легкокрылое мастерство. Я верну и взращу то, что принадлежит мне по праву». Олсен говорила, что запрется в комнате — «своей тюрьме и крепости» — и прислушается к голосам прошлого. Тилли все еще переживала, что возвращаться к писательству слишком поздно, но все-таки собиралась попробовать. Еще в начале презентации Тилли сказала, что презирает не провал, а бездеятельность. И она отгородит свою работу от остальной жизни.

Несомненно, речь Олсен была выпадом против программной идеи Бантинг о том «что учеба… прекрасно сочетается с домашним хозяйством», как Полли писала в своей статье для The New York Times Magazine. Бантинг много лет отстаивала мнение о том, что материнство и творческий или интеллектуальный труд подкрепляют друг друга и что женщина может расписать свой день по часам и добиться прогресса на всех фронтах. По крайней мере, у Бантинг это получалось: благодаря спискам дел и почасовому расписанию она успевала и вести исследования, и заниматься домашним хозяйством. Но у большинства так не получалось. Бантинг родилась в богатой семье, а на старте карьеры жила за счет профессионального дохода мужа. До смерти супруга материальные вопросы никак не влияли на ее интеллектуальную жизнь. Кроме того, Бантинг был ученым, а не художником. Она ценила организованность и рассудочность, а не коротала дни за придумыванием воображаемых миров. Олсен противопоставила «здравый смысл» Бантинг своему собственному жизненному опыту. Тилли высказала предположение о том, что существует фундаментальная несовместимость между материнством и художественным творчеством, особенно яркая для тех, кто на протяжении всей жизни обладал гораздо меньшими ресурсами, чем Бантинг. Олсен утверждала, что жизнь не похожа на календарь: ее не так-то легко расписать и распланировать. Материнство со всеми его радостями лишало времени на занятия творчеством; невозможно одновременно жить в мире романа, который пишешь, и со своими детьми. Даже выражая благодарность Рэдклиффу, Олсен восставала против основополагающей идеи Института.

Олсен зачитала последние предложения своего доклада. Речь заняла почти два часа, то есть в два раза больше условленного. Женщины в аудитории раздраженно ерзали на своих местах. Некоторые сочли, что Олсен просто пыталась оправдать собственную непродуктивность: столько пустой болтовни — и никакого результата за шесть месяцев стипендии. Сбивчивая манера речи Тилли явно сыграла против нее. Будучи представительницами среднего класса, слушательницы, вероятно, не впечатлились историей Олсен о сложностях с работой. Но Секстон проняла речь подруги.

Все два часа Энн внимательно слушала, не сводя глаз с умудренной опытом подруги. «Если бы ее кто-то остановил, я бы ему голову снесла»419, — сказала Секстон впоследствии. Последние несколько месяцев, с тех пор как ее пьеса о религии и психиатрии «Лекарство» не произвела того впечатления, на которое она рассчитывала, Энн переживала из-за провала. Сюжет пьесы строился на истории склонной к суициду женщины Дейзи, которую терзает детская травма (героиня убежала из дома в ночь, когда при пожаре сгорел ее дом и погибла вся семья). Дейзи просит помощи у психиатра и у самого Христа. Пьеса была написана на основе дневниковых записей, которые Энн делала в период прохождения терапии в 1961 году. В первый год работы в Институте Секстон организовала чтение пьесы в бостонском театре «Чарльз Плейхаус», но публика не оценила выступление, и Энн бросила сценарий пьесы в бардачок своей машины. Позже она утверждала, что пьеса пролежала там три года.

А тут появляется Олсен и рассказывает о теории неудачи, предлагает способ понять, как и почему творческий процесс затормаживается и увядает. Доклад указал на причину провала пьесы, объяснил сложные периоды перед днем рождения и трудности с написанием стихов. До этого Секстон считала, что ее вдохновение не поддается контролю: «Муза упорхнула», — писала она Джорджу Старбаку, бывшему однокласснику и любовнику, в период творческого затишья в 1962 году. А Тилли указала, что все эти процессы далеко не так таинственны, как когда-то думала Энн. Особенно Секстон впечатлило то, как ее подруга описала творческое саморазрушение. Цитата о провалах Хемингуэя очень отозвалась Энн: как рассказала Тилли, он уничтожал свой талант тем, что «забрасывал его, предавал себя и свои идеалы, напивался до потери сознания, ленился, был снобом, растрачивал свою жизненную силу, разменивая ее на безопасность и комфорт. Короче говоря, делал для саморазрушения все, что только мог». Секстон тоже разрывалась между комфортом — спасением от своих внутренних демонов — и творчеством, которое, как она понимала, зависело от умения не заглушать те переживания, которые так мучили ее, а управлять ими. «Что же убивает вдохновение, отчего тупится перо?»420 — гадала Секстон впоследствии, мысленно возвращаясь к докладу Олсен. Она задумалась о том, чтобы перестать пить алкоголь и принимать таблетки: «Может быть, мне придется отбросить мои костыли». Поменять то, что помогает выжить, на работу.

После доклада, когда слушательницы ужа расходились, Секстон скромно подошла к Олсен и попросила почитать ее рукопись. Тем летом Энн наняла секретаршу и вместе с ней много часов расшифровывала «Смерть творческого процесса». Странный, сбивчивый документ, который получился в итоге, больше походил на дневниковые записи, чем на текст формального доклада: он весь состоял из заметок, аббревиатур и цитат. Поэтому вполне уместно, что Секстон разместила его среди более личных документов — писем, тетрадей и черновиков стихотворений. Там доклад пролежит еще много десятилетий, свидетельствуя о значимости идеи Тилли для Энн и близкой дружбе двух писательниц. «Тилли помогает вновь обрести смысл», — как-то сказала Секстон. Может быть, в моменты, когда вдохновение покидало ее, Энн обращалась к рукописи, читала несколько строк и вновь обретала желание творить.

В последний раз Эквиваленты все вместе собрались летом 1963 года. Двое — Олсен и Пинеда — оставались в Институте еще на год. А для Свон, Секстон и Кумин наступали новые времена. Они планировали для себя другие занятия: путешествия и возврат к преподаванию. Теперь они возродят старые порядки или, быть может, откроют для себя новые горизонты. Так или иначе, осенью эти трое не вернутся в дом на Маунт-Оберн-стрит.

И они сделали все, чтобы время, проведенное вместе, запомнилось надолго. В то лето они по крайней мере один раз все вместе отправились плавать в Рокпорт, город на северном побережье Массачусетса, примерно в полутора часах езды от Кембриджа. В XIX веке шведские предки Свон причалили к берегу именно в Рокпорте. Целое поколение они трудись на местных каменоломнях. Когда Барбара училась в Бостонской музейной школе, они с друзьями-живописцами часто ездили в карьер Пиджен-Ков на пикники. На черно-белых фотографиях из личного архива легко узнать двадцати-с-чем-то-летнюю Свон в цветастой юбке и свитере поверх рубашки с воротничком. У нее короткие, кудрявые волосы. Смеющаяся Барбара сидит между двумя мужчинами — живописцами Ральфом Коберном и Эльсуортом Келли. Фото сделано уже после пикника: в кадр попали обрывки бумажной упаковки, какая-то еда и напитки в стеклянных бутылках. Барбара выглядит очень молодо.

А теперь, почти через двадцать лет, Свон вернулась в Рокпорт с новыми друзьями. С той встречи не осталось фотографий — по крайней мере в архивах самих Эквивалентов. Более того, в архивах вообще нет фотографий, где все Эквиваленты были бы в одном кадре. Все пикники и шутки того лета потеряны для истории. Может быть, подруги были уверены, что скоро встретятся снова, и не подумали запечатлеть те моменты на память. Или они в глубине души понимали, что время не остановить что этот проведенный вместе год был идеальным, скоротечным и неповторимым.

Итак, 4 июля 1963 года Эквиваленты устроили пикник. Неизвестно, кто именно его организовал и сколько времени друзья провели вместе. И все же мы можем представить, как прошел тот день: радостные дети, клубничный пирог, салют. Может быть, мужчины обсуждали игру Уилли Мейса, ведь всего за пару дней до этого он сделал хоум-ран для Джайентс. А женщины, наверное, болтали о рецептах выпечки или, возможно, о своих текущих проектах. Пикник стал одним из немногих чисто светских мероприятий, временем, когда работа отступила на второй план после семьи и развлечений. Наверное, это был чудесный день.

Нам не вернуть радость того летнего пикника. Эти женщины оставили на бумаге не так уж и много следов, и их совместное время тоже было ограничено: скоротечный период сестринства и автономии в обществе, не созданном для подобных вещей. Однако, в каком-то смысле, история дружбы Эквивалентов бесконечна, ведь ее сберегли эссе, стихи, скульптуры и картины членов этой группы. Даже после того, как Эквиваленты покинули институт, они продолжали творить и сотрудничать друг с другом. Они радовались публикациям друг друга и ходили друг к другу на выставки. Они слушали друг друга, проводили публичные чтения; порой сидели в аудитории лекционного зала, а иногда подключались к радиопередачам.

Но уже не все в их отношениях было так гладко, как в Кембридже. Легче вспыхивали и дольше угасали конфликты. Кто-то поддался зависти, кто-то нанес непростительное оскорбление. Разногласия — тоже часть истории Эквивалентов. Как и истории движения за освобождение женщин, которое разрослось, раскололось и рассеялось в десятилетия после исчезновения Эквивалентов. Не бывает дружбы без сложностей и социальных движений без разногласий.

Стоя на пороге будущего, эти пять женщин думали о том, чего они смогут достичь и чего это будет им стоить.

Часть III. 1964-1974

ГЛАВА 13. Во что бы то ни стало

Ранним летним вечером 1963 года, примерно через шесть лет после того, как Секстон, преодолев себя, дошла по Коммонвелс-авеню на семинар Джона Холмса, Энн шла по улицам совсем другого города, чтобы присоединиться к другой группе поэтов.

Она шагала по манхэттенскому Верхнему Вест-Сайду, в тихой части города, недалеко от Центрального парка, между Tavern on the Green и Линкольн-центром. По пути Энн любовалась красивыми историческими зданиями разных архитектурных стилей: нео-ренессанс, ар-деко, бозар, стиль королевы Анны. И на этот раз Секстон была не одна: ее муж Кайо, смирившись с литературным успехом жены, решил отправиться с ней в это особое путешествие. И вот они вместе идут на встречу литературной элиты.

Наконец Секстоны добрались до места: 67-я Западная улица, 15, дом Роберта Лоуэлла и Элизабет Хардвик. С обретенной за прошедшие шесть лет уверенностью Энн провела мужа в двухкомнатную квартиру, которая значительно отличалась от аудитории курсов для взрослых, где Секстон впервые публично заявила о себе как о поэте. Было очевидно, что в этом небольшом элегантном пространстве живут писатели. Книги заполнили встроенные полки, а к стенам были прислонены лестницы, чтобы облегчить поиск томов, положенных ближе к потолку. Из огромных окон открывался вид на городские улицы. Известные писатели прохаживались по гостиной.

Среди гостей присутствовал Стэнли Кьюниц, который в 1959-м (год, когда Секстон пришла в мастерскую Лоуэлла) удостоился «Пулитцера» за «Избранные стихотворения». Была там и Марианна Мур, «великая поэтесса», на чтениях которой не так давно побывали Энн и Максин. Тогда Секстон была всего лишь одной из безымянных слушательниц, а сейчас могла общаться с Мур на равных. Когда все расселись за обеденным столом, Кайо оказался рядом с грозным драматургом Лилиан Хеллман, которая косвенно была причастна к присуждению Секстон двухлетней стипендии Рэдклиффского института, поскольку в те годы была членом президиума. Кайо, единственный бизнесмен среди художников, не был знаком с соседкой по столу.

Но Секстон знала Хеллман, знала Кьюница и Мур, Лоуэлла и Хардвик: лауреатов премий и поэтов, бывших наставников и нынешних представителей нью-йоркской интеллигенции. И вот Энн была среди них, уже не студентка и не любитель, а изданный, прославленный поэт. Если бы Секстон вдруг почувствовала укол неуверенности в таком почетном обществе, ей только и нужно было, что вспомнить новообретенные достижения: хорошо принятый критиками второй сборник («Все, кто мне мил»), двухлетняя стажировка в Рэдклиффе и, из недавнего, премия Американской академии искусств и литературы, первая в своем роде.

Секстон получила награду в мае, в последний месяц работы в Институте. Благодаря успеху двух поэтических сборников Энн академия предоставила ей тревел-грант в размере 6500 долларов (более 50 тысяч по текущему курсу); и Секстон даже не пришлось подавать заявку. «Американская академия предложила мне бабла, и я просто не могла отказаться»421, — написала Энн своему давнему наставнику Снодграссу. Грант финансировал годовой евротур: с лета 1963-го по лето 1964 года. Благодаря стипендии Секстон могла путешествовать по всей Европе — Франция, Италия, Швейцария, Греция, Испания, Португалия — и побывать везде, где когда-то бывала ее любимая бабушка. Там Секстон сможет сочинять стихи, вдохновляясь творчеством давно умерших европейских писателей. Это была мечта, пусть она и вселяла страх в Энн, которая предпочитала дружеское общение и домашний уют одиноким приключениям в незнакомых странах. Но Кайо настоял на том, чтобы Секстон воспользовалась этой возможностью. «Жизнь дает тебе шанс, — сказал он жене. — Так хватай его!» 422

Триумф Секстон стал победой всего Института. Авторитетная научная организация высоко оценила талант одной из первых стипендиаток Рэдклиффа, тем самым легитимировав выбор приемной комиссии и подтвердив гипотезу Бантинг. Президент Рэдклиффа утверждала, что подобная программа может стать «въездом» на территорию престижных и значимых профессиональных возможностей, и для Секстон все оказалось именно так. История Энн стала первой историей успеха Института. О стипендии Секстон написали в The New York Times, а после того, как академия анонсировала имена стипендиатов, The Boston Globe посвятили ей отдельную статью. В мае 1963-го, на заключительном семинаре Института, Секстон и Кумин представили совместный доклад о поэзии, после которого Конни Смит объявила о награждении Секстон. Поэтессе аплодировала вся группа.

Для других Эквивалентов Институт тоже стал стартовой площадкой новых возможностей. Когда Кумин поступила в Рэдклифф осенью 1961-го, она поставила перед собой две цели: найти способ избежать тягот пригородной социальной жизни и стать успешным прозаиком. Тем летом по выходным Кумины ездили «за город» на ферму, которую, после года поисков, купили за 11 500 долларов ранней осенью 1962-го. Максин мечтала сбежать в деревню по меньшей мере с 1961 года. Она хотела вырваться из пригорода с его «ежедневными рисками»: «Потерянные носки, белая блузка окрасилась в розовый из-за соседства с новой красной толстовкой. Куда-то делся поводок, а с ним — бродячая собака. И эти бесконечные субботние званые обеды, на которых соседки стараются перещеголять друг друга, готовя какие-то невероятные закуски и коктейли с гранатовым сиропом и ананасовым соком»423. Кумин была полна решимости избавиться от всех этих мелких обязательств и найти время и пространство, чтобы стать «серьезной поэтессой». Вик не слишком хотел жить за городом, но без особых возражений последовал за женой. Он даже планировал снова начать кататься на лыжах — этому спорту Кумин научился, когда служил в Нью-Мексико. Так что когда Кумины унаследовали примерно по 5 тысяч долларов каждый — Максин от бабушки, а Вик от матери, — они начали подыскивать дом подальше от бостонского пригорода.

И весной 1963-го они нашли то, что искали: фермерский дом 1800 года постройки, полмили вверх по грунтовой дороге, на участке, поросшем кустами ежевики. Еще у дома был большой амбар, а вокруг — много земли, на которой, вероятно, раньше разводили скот. Кумин поразила уединенность этого места: когда она впервые увидела дом и прилегающую территорию, то «поняла, что на этой безымянной дороге нет других домов 424. Здесь вообще не слышно проезжающих машин. Никаких голосов. Только тишина, наполненная пением птиц». Этот дом, известный в округе как «Дом старого Гарримана»425, Кумины назвали своим «Алмазом Хоупа». Родители Кумин не одобрили идею дочери: отец убеждал Максин не покупать место на холме, предположительно потому, что зимой к дому будет трудно подъехать, а далекая от желаний дочери мать пребывала в замешательстве, не понимая, почему Кумин хочет лишить себя всех бостонских благ. Но Максин уже приняла решение. Кумины вымели из дома мертвых полевок, подлатали крышу и начали по выходным вывозить на ферму детей, которым на тот момент было девять, одиннадцать и четырнадцать. Поездки начались зимой 1962–1963 годов и продолжились летом. Дэнни, младший из детей, полагал, что дом в Нью-Гэмпшире — это проект, нужный только матери, но в свои годы с удовольствием носился по округе.

Каждую пятницу вечером Кумины собирали вещи и в наступающих сумерках ехали на север. Приезжали затемно. Максин рассказывала, что «было очень боязно подниматься вверх по раскатанной дороге в 21:30, когда слева грозно вздымается большой амбар, а справа — огромный темный дом»426, но они быстро включали свет и телевизор, и становилось «очень здорово». Семейство проводило дни за сбором земляники, в поисках «заветных красных ягодок, запрятанных в густой зеленой траве», и гуляя по сосновым лесам. «Заходим, — писала Кумин, — как будто медленно погружаемся в чащу. Внутри — подземный, перевернутый мир: только солнечный свет над вершинами сосен, и ничего под ногами, кроме скользкого и мягкого столетнего ковра из коричневых иголок». Это место разжигало в Максин огонь поэзии, так что даже проклинаемые ежевичные кусты вдохновляли на написание стихов. Кумин много времени проводила на природе, выкорчевывая эти самые кусты, и, пожалуй, не была так счастлива с тех пор, как подростком ездила в летний лагерь.

А еще Кумин усердно работала над своим первым романом. Для нее возвращение к прозе означало возвращение в ту рэдклиффскую аудиторию, где Уоллес Стегнер отвратил ее, тогда семнадцатилетнюю девушку, от художественной литературы. Теперь, когда у нее была магистерская степень, опубликованный сборник стихов и поддержка Рэдклиффского института независимых исследований, Кумин решила доказать, что Штегнер ошибался. «Я СДЕЛАЮ ЭТО ВО ЧТО БЫ ТО НИ СТАЛО»427, — написала она Секстон.

Максин начала работу над полуавтобиографическим романом о владельце ломбарда из Нью-Джерси и его дочери — «Рэдклиффской большевичке». Она часами набрасывала сюжет, постоянно сокращая и сужая его, чтобы он стал похож на тоненькую «золотую жилку»428. Когда в сентябре Секстон отправилась за границу, Кумин выслала ей подробно расписанные сюжетные линии и разбивку глав, надеясь на правдивый комментарий подруги. Секстон серьезно отнеслась к роли первого читателя Максин, ведь не зря же она однажды сказала Кумин: «Наши хорошие критические инстинкты связывают нас, как брачные обеты»429.

Прочитав первую часть романа подруги, Секстон разрыдалась. «Она сделала это словами, выдранными из моего горла!»430 — писала Секстон из Флоренции. Энн чувствовала некую материнскую гордость — «как будто это сделала я, но не совсем другая я, а лучшее продолжение меня». В этом и в последующих письмах Секстон советовала Кумин сосредоточиться на эмоциональной жизни героев. В одной из описанных в черновике сцен отец ударил дочь, и Секстон указала на не в меру рациональную реакцию героини. По мнению Секстон, девушка почувствовала бы «ненависть к себе, не пытаясь взвесить плюсы и минусы ситуации»431. Кумин взяла за основу персонажа дочери саму себя — рациональную и сдержанную, привыкшую искать и находить решения своих проблем. Секстон, которая так часто получала рациональные советы подруги, теперь сама помогала Максин познать непокорную эмоциональную реальность.

Роман Кумин был опубликован в 1965 году под названием «Сквозь муки любви». Он получил противоречивые отзывы 432. The Boston Globe назвал его «трогательной историей», а в The Los Angeles Times писали, что «первый роман [Кумин] не оправдал ожиданий». Обозреватель Times отметил, что такая «многоречивая проза… вопиет о сокращении… и бросает тень на поэтическое прошлое миссис Кумин, так что на данном этапе ее нельзя поставить в один ряд с [Джин] Стаффорд и [Юдорой] Уэлти». Максин еще предстояло потрудиться, чтобы стать беллетристом: оттачивать прозу, развивать персонажей. Но Кумин никогда не увиливала от тяжелой работы, не важно, мотыгой или ручкой. И Максин решила написать второй роман. Кумин достигла поставленной цели: она организовала свой побег, сделала все, что планировала сделать, и не умерла.

Достижения Кумин были давно расписаны и являли результат ее предусмотрительности, упорного труда и настойчивости. А к Олсен успех, напротив, пришел неожиданно. Всего через несколько недель после мартовского доклада Олсен получила письмо от издателя по имени Сеймур Лоуренс. Лоурэнс, которого друзья называли просто Сэм, жил в Бостоне и собирался открывать издательство. Он слышал, что Олсен приняли в Институт, и пригласил ее на обед. Лоуренс работал в стиле Беннетта Серфа (будущего издателя Олсен в Random House) и умел разглядеть в писателях талант и коммерческий потенциал (в 1969-м именно Лоуренс опубликует «Бойню номер пять» Воннегута). На момент обращения к Олсен Сэм только что опубликовал «Корабль дураков» Кэтрин Энн Портер — книгу, на написание которой ушло более двадцати лет. Олсен восхищалась трудом Портер, отчасти потому, что ее дотошный, кропотливый подход к работе был очень близок Тилли. Взаимодействуя с Портер, Лоуренс понял, что некоторые писатели работают урывками, и на создание великих произведений могут уходить годы. Олсен льстило внимание Лоуренса, но она все еще была связана договоренностью с Коули из Viking, которому обещала написать книгу к концу пребывания в Рэдклиффе. Тилли отказалась от встречи с Лоуренсом, но они договорились оставаться на связи.

Тем временем недовольство Коули усиливалось. Он много лет поддерживал Олсен интеллектуально, морально и даже финансово, и начал беспокоиться, что его вложения так никогда и не окупятся. В своих письмах к Олсен Коули аккуратно зондировал почву, интересуясь судьбой давно обещанного романа. «Я с теплотой вспоминаю о тебе и рад слышать, что и на далекой колониальной Браттл-стрит тебе удается работать»433, — писал он в январе 1963-го. Через несколько месяцев, в апреле, Коули прислал следующее письмо, в котором спрашивал о том, как дела у мужа Олсен, интересовался состоянием ее здоровья и тем, как продвигается работа над книгой. «Я должен спросить тебя и о романе, — писал он, напоминая, что по-прежнему является ее редактором, — я интересуюсь по-дружески, а не только как издатель»434. А в сентябре того же года Коули уже настаивал: «Тебе нужно делать то, что пытаюсь сделать я: написать роман и опубликовать его. Я часто слышу хвалебные отзывы о твоей работе. Нам нужно еще больше твоих произведений»435.

Олсен уже слышала подобное и от Коули, и от Серфа. Но, несмотря на их уверенность и поддержку, Тилли чувствовала, что необходимость завершить книгу в срок давит на нее. В марте Олсен сообщила Коули, что в работе над романом наметился прогресс. Тилли вложила в конверт несколько пушистых вербных почек — символ прихода весны и, быть может, нового творческого цикла 436. Но в иные моменты Олсен думала, что так никогда и не воскресит свою книгу из мертвых.

Харриет Вассерман, младший помощник агента Тилли, предложил ей опубликовать что-нибудь: эссе, рассказ, что угодно, что помогло бы наконец разорвать замкнутый круг переписывания и редактирования. Олсен предложила к публикации свой семинарский доклад «Смерть творческого процесса». Вассерман отправил копию в престижный нью-йоркский журнал Harper’s. В августе издание согласилось опубликовать доклад, но только если Олсен готова внести некоторые серьезные изменения.

Новости застали Олсен в Бостоне: волшебница Конни Смит нашла 2500 долларов на то, чтобы оказать Тилли финансовую поддержку тем летом 437. Олсены переехали в граничащий с Кембриджем рабочий городок Арлингтон в конце первого стипендиального года Тилли. Они хотели жить поближе к прудам и паркам, а еще им была нужна квартира дешевле. Несмотря на финансовую поддержку Института и зарплату Джека, Олсены все равно брали деньги в долг. Тилли все еще работала над черновиками романа, но теперь больше внимания уделяла статье для Harper’s, которую из набора заметок нужно было превратить в полноценный текст. Во второй половине сентября, вскоре после того как Олсен получила ответ от журнала, Тилли и Джек прилетели в Сан-Франциско и въехали в новую квартиру на Альпин Террас. Пинеда, которая в институтские годы тоже часто давала Олсен деньги взаймы, предложила оплатить впечатляющий книжный долг Тилли в магазине поэзии Гролье на Гарвардской площади, добавив, что «возвращать ничего не нужно»438.

Но Олсен скучала по Восточному побережью и вернулась уже через несколько месяцев после отъезда, в апреле 1965-го. По рекомендации друга она подала заявку на двухмесячное пребывание в знаменитой резиденции Макдауэлл в Питерборо (штат Нью-Гэмпшир). В начале XX века программу резиденций учредила Мэриан Макдауэлл в честь своего мужа, композитора, которому для вдохновения были нужны тишина, одиночество и обед, оставленный в корзине на крыльце мастерской. К 1960-м Макдауэлл стал полноценным культурным учреждением под руководством Аарона Копленда. Торнтон Уайлдер, Уилла Кэсер, Джеймс Болдуин и Элис Уолкер — лишь немногие из писателей, которые гуляли по местным лесам и работали (или томились в раздумьях) в тихих домиках резиденции. И на крыльце каждого из них в обед появлялась корзинка с едой.

В Макдауэлл у Олсен была не просто своя комната, но и целый дом; вместо семинаров она посещала ежедневные завтраки и ужины. В резиденции жили и мужчины, и женщины, но в остальном она напоминала Институт с его возможностями и для уединения, и для общения. Рэдклифф не только подготовил Олсен к такой рабочей обстановке, но и помог получить к ней доступ. Заслуги имеют свойство множиться. Литературный мир всегда полагался на знаки престижа, чтобы определить, кого публиковать и награждать, и Олсен, которая к тому моменту была обладательницей многочисленных стипендий, получила грант на дополнительное писательское время.

Весной к Олсен прибыл неожиданный гость — Сэм Лоуренс 439. С их прошлой встречи Лоуренс успел переехать в Нью-Йорк и установил партнерские отношения между своим издательством и Delacorte Press. А сейчас он приехал в Питерборо, чтобы убедить Олсен разорвать контракт с Viking и вместо этого подписать договор с ним. Лоуренс предложил Тилли аванс в 3500 долларов (и еще столько же после получения рукописи), чтобы она наконец написала свой великий социальный роман, а также финансовую поддержку в оплате высшего образования Лори. Олсен скрепя сердце согласилась. Она разорвала контракт с Viking и, воодушевившись, пообещала закончить роман. Для Тилли стало чем-то вроде перезагрузки или третьей жизни.

В октябре 1965-го Harper’s опубликовали первую из двух частей приложения под названием «Жизнь писателя», в которое вошел текст Олсен о творческом процессе. В приложение, в котором издали доклад, также включили эссе главного редактора журнала Commentary Нормана Подгорец в защиту редактирования, рассуждения писателя Исаака Башевис-Зингера и размышления Гора Видала, который, с присущим ему эгоизмом, взял интервью у самого себя. Олсен была единственной женщиной среди авторов. Ее эссе, теперь названное «Затишья: когда писатели не пишут», было отредактированной версией семинарского доклада: из текста убрали часть расширенных цитат, исправили грамматические ошибки и дописали все незаконченные предложения. Олсен сопротивлялась редактуре — она не могла смириться с тем, что вырезают важный материал, — но в конце концов сдалась (однако, не в силах сдержать свои редакторские порывы, все равно внесла правки в корректуру). Несмотря на сокращения, статья заняла семь журнальных страниц. В заключение Олсен поделилась пронзительными личными размышлениями о своей новой писательской жизни, о том, как прошла путь от «чуть не утонувшей, истощенной жертвы, дрожащей на берегу» до публикуемого автора. «Самому опасному затишью положен конец, — писала Тилли, подразумевая период, предшествовавший ее поступлению в Рэдклифф, — но я еще не восстановилась, и, может быть, в моей внутренней тишине родится новая книга»440.

Как и «Загадай мне загадку», новое эссе Тилли было талантливым и безрадостным, и скорее художественным, чем полемическим. Среди добросовестно-прозаических материалов о литературной жизни это сочинение казалось немного неуместным. Но для писателя, который печатался в университетских сборниках и литературных журналах чаще, чем в крупнотиражных изданиях, эта публикация была прорывом. Олсен получила поздравления от Секстон — подруги, которая с таким энтузиазмом восприняла идеи доклада еще до того, как он перевоплотился в эссе.

Институт выполнил свою задачу: он помог стипендиаткам раскрыть внутренний потенциал, наделил их новыми возможностями, обеспечил каждой стимул, в котором она нуждалась и которого заслуживала. И сотрудницы отплатили Рэдклиффу сторицей: они публиковались, они процветали, они демонстрировали, что Институт сделал мудрое вложение. Свон, у которой в 1963 году успешно прошла персональная выставка, писала Конни Смит именно об этом симбиозе: «Моя выставка уже принесла мне сумму, эквивалентную новому рэдклиффскому гранту. Я искренне желаю, чтобы все выпускницы Института смогли опубликовать свои книги, статьи, стихи и таким образом сами обеспечить себе такой же»441.

Но Институт не мог решить все проблемы. Олсен по-прежнему работала мучительно медленно и скрупулезно. К окончанию рэдклиффского гранта она так и не дописала роман. А Кумин все еще пыталась обрести баланс, при этом распыляясь на множество дел. Вместо того чтобы полностью погрузиться в жизнь на ферме, она ездила в Бостон и обратно, чередовала ремонт и писательство — и при этом старалась поддержать свою эмоционально зависимую подругу, не забывая уделять внимание подрастающим детям. Максин всегда заканчивала все свои писательские проекты, но ей еще только предстояло создать по-настоящему безупречное произведение.

А Секстон со всеми своими успехами и достижениями и, вероятно, будучи на пике славы, тем не менее находилась на грани нервного срыва. Выиграв свой трэвел-грант, она почти сразу же забеспокоилась о том, выдержит ли целый год без семьи, психотерапевта и Кумин. И в конце концов она взяла Сэнди Робарт — ту самую соседку, которая в 1957 году возила ее в Бостонский центр образования для взрослых, — себе в попутчицы. «Одна я даже в Бостоне не могу перейти дорогу… а уж в Альпах и подавно!»442 — писала Секстон Нолану Миллеру в начале августа. Она открыто рассказывала о своих страхах ему и многим другим. «Я до смерти напугана, — рассказала Энн The Boston Globe в интервью по случаю получения гранта. — Размеренная семейная жизнь, мой муж и мои дочери очень много значат для меня, с ними я чувствую себя в безопасности, и уезжать от них мне совсем нелегко»443.

В мае, размышляя над предстоящими жизненными переменами, Секстон написала своему прошлому наставнику У. Д. Снодграссу. Их переписка, непрерывная и важная для Энн на первых этапах ее карьеры, сошла на нет, и место Снодграсса заняли другие адресаты. Обычно Энн ближе всего общалась с теми из партнеров по переписке, кто был к ней наиболее внимателен и отвечал чаще других. Она рассылала письма так же, как потерявшийся в людном месте ребенок обращается ко всем проходящим мимо взрослым, — в надежде, что кто-то остановится и прислушается к ее страхам. Тем летом встревоженная Секстон писала больше, чем обычно, адресуя письма и старым, и новым друзьям. «Хотела бы я вернуться в те времена, когда сидела, сгорбившись над пишущей машинкой, погрузившись в отчаянную, одинокую и даже утомительную работу — пыталась писать и переписывать „Двойной портрет", — рассказывала Энн Снодграссу. — Тогда я была настоящей» 444. Секстон высказала мысль о том, что публиковать стихи нужно анонимно, ведь тогда такие поэты, как она, могли бы избежать давления славы.

Говоря о «себе настоящей», Энн имела в виду, что тогда она еще не придумала себе сценический образ, который демонстрировала на чтениях. Но, помимо этого, Секстон говорила о профессионализме в целом: о том, как он превращает целительные, интроспективные, поддерживающие практики в обязанности, в работу. И хотя в том интервью в Институте Секстон рассказала исследовательнице Элис Райерсон, что для того, чтобы быть признанным профессиональным поэтом, важно получать за свою работу деньги, Энн болезненно воспринимала требования, которые выдвигала профессионализация. Для Секстон поэзия перестала быть только лишь самоанализом или катарсисом, хотя и эти аспекты не потеряли актуальности. Но теперь Энн содержала семью. И это было публичное представление, которым восхищались и которое осуждали.

Время анонимности прошло. Секстон получила известность, и она должна была играть. Она должна была ходить на званые обеды в гости к знаменитым поэтам, приятельствовать с видными писателями и решать, где ее место среди них. Именно этим Секстон и занималась перед отъездом в Европу. Тем вечером у Лоуэллов, пока все еще ели, обеденный стол под локтями писателей внезапно необъяснимым образом треснул. Кайо, привыкший сам приводить все в порядок, кинулся спасать положение. Перед внутренним взором Секстон навсегда застыла картина: ее муж сидит на полу и безуспешно пытается не дать столу развалиться.

В начале июня Энн написала Лоуэллу не слишком доброжелательное письмо: «Я никогда не забуду тот треснувший стол и Кайо, который пытается его удержать, очевидно, делая только хуже. Надеюсь, стол удалось починить, и вы целы и невредимы» 445. Сама Энн была собрана как никогда. Ей наконец удалось достичь стабильности, она готовилась получить свою награду. Награду, которая окажется испытанием.

ГЛАВА 14. У нас все получится

Свобода, сколь бы желанной она ни была, несет в себе опасность. Рука об руку с ней часто следуют сомнения и разлад. И Секстон, быть может, даже больше прочих, опасалась возможностей, которые перед ней открывались. Энн зависела от налагаемых жизнью ограничений — своих навязчивых и шумных детей и упрямого, но надежного мужа, ведь именно они помогали ей обрести эмоциональную стабильность и чувствовать себя в безопасности. Человек в смирительной рубашке подобен запеленатому младенцу: в ограничениях и запретах есть свои удобства. И хотя 1950-е не принесли женщинам равноправия, возможностей или автономии, зато в те годы они имели четкое представление о том, как именно следует жить. Не было интеллектуальной и творческой самореализации, но была стабильность — моральная, политическая и экзистенциальная. А в начале 1960-х Эквивалентам и их ровесницам пришлось решать проблемы, которые, как им казалось, находились вне их компетенции.

22 августа 1963 года, в день, который Секстон иногда называла «днем казни»446, между Энн и ее системой жизнеобеспечения разверзся океан. Энн и Робарт стояли на палубе океанского лайнера и пускали мыльные пузыри в сторону берега, откуда им вслед смотрели дочери Секстон. Энн очень сильно переживала перед отъездом: она нервничала настолько, что один раз даже потеряла сознание в кабинете доктора Орне. Но для собственного спокойствия Секстон взяла с собой впечатляющий «спасательный круг» из вещей — пишущую машинку, больше 20 килограммов книг (и 30 килограммов одежды), а также переплетенный том писем бабушки, с которой была очень близка. Еще она попросила Кумин регулярно навещать Кайо и девочек. Секстон не могла звонить Кумин каждый день, ведь трансатлантические звонки были очень дорогими, но подруги обещали писать друг другу. За день до отъезда Секстон последний раз позвонила своей лучшей подруге, а затем, видимо не удовлетворившись таким прощанием, села за пишущую машинку.

Записка была краткой. «Я только хочу сказать, что я люблю тебя, и буду писать, и не умру, и вернусь домой такой же»447, — написала Секстон. Она подписала письмо «Энн (я)», как бы напоминая Кумин — и самой себе, — кто она такая. Кумин, получив письмо, была «тронута до глубины души»448.

Секстон поехала на год за границу, ожидая, что сочинит новые стихи, которых хватит на целый сборник 449. Где еще заниматься поэзией, как не на земле Рильке и Рембо? Энн и Робарт гуляли по узким улочкам Парижа — Секстон повязала платок поверх растрепанных волос, — останавливаясь в кафе, когда уставали ноги. Особенно им нравилось ходить на блошиные рынки. Вторым пунктом в поездке компаньонок стала Бельгия. Там у них украли багаж, так что женщины пополнили свои гардеробы блузками в европейском стиле. В новой одежде и с новообретенной любовью к частым посиделкам в кафе Секстон начала ассимилироваться в Европе.

Но оказалось, что писать она практически не может. Энн не удавалось нормально побыть в одиночестве. Кто-нибудь, обычно Робарт, все время был с Секстон в одной комнате. «Мне до чертиков одиноко, но при этом ужасно тесно»450, — писала она Кумин из Италии в октябре. Каждое новое стихотворение получалось хуже предыдущего. Энн написала стихотворение о пересечении Атлантики, но позже сочла его неудачным.

Затем Секстон набросала стихотворение о Венеции, но вскоре почувствовала, что оно «не звучит». Европейская история неотступно преследовала Энн: над ней тяготели бесчисленные литературные образы, душа творческие порывы и разрушая уверенность в себе. «Знаешь, что не так с моим стихотворением о Венеции? — писала она Кумин. — Оно слишком похоже на то, что написала о Венеции Мэри Маккарти»451 (в 1956 году Маккарти опубликовала книгу «Изучая Венецию», в которой поделилась множеством оригинальных идей о «самом прекрасном городе в мире»). Слишком многие американские писатели уже высказали свои впечатления о европейском континенте. Что нового могла предложить Энн?

Кроме того, тридцатичетырехлетняя Секстон, которая никогда не увлекалась силовыми упражнениями, устала морально и физически. За первые несколько недель поездки они с Сэнди много километров прошли пешком, посещая достопримечательности и выискивая рестораны и кафе. Энн даже попробовала сама укладывать волосы, но осталась недовольна результатом 452. Такая активность была ей в новинку: «ты можешь представить, как я иду в Бостон пешком?»453 — писала она Кумин. Но зато ходьба унимала ее беспокойные мысли и помогала обуздать вызванную поездкой тревожность.

Но главной проблемой странствующей поэтессы было отсутствие лучшей подруги. «Господи, как ужасно, что я не могу тебе позвонить и приходится писать, — жаловалась Секстон подруге в октябре из Венеции. — Знаешь, теперь я по-настоящему понимаю, сколько радости наша дружба привносит в наши писательские жизни»454. Без креативного сообщества — Института, мастерских или творческого союза двух поэтов — Секстон практически не могла писать. Вместо того чтобы сочинять стихи, Энн провела большую часть своего путешествия по Европе, размышляя об условиях, необходимых для написания поэзии. Эта тема перекликалась с семинарским докладом Олсен, который Секстон закончила расшифровывать прошедшим летом. В начале сентября в одном из писем Энн рассказывает, что «истинная природа поэта» в том, чтобы «изолироваться и всегда быть наблюдателем своей собственной жизни»455. Конечно, это все прекрасно, рассуждала она, но «что хорошего в изоляции, если ее не с кем обсудить». По авиапочте беседы выходили очень долгими. Секстон нуждалась в мгновенном вознаграждении, которое возможно только в телефонном звонке или при личной встрече.

Разлука с Кумин серьезно повлияла на Секстон. Во-первых, она разрушила распорядок Энн. «О, Макс, как я скучаю по нашим утренним беседам, — размышляла Секстон в конце августа, вскоре после прибытия во Францию. — Я чувствую себя такой же несчастной, как если бы потеряла руку, но все еще пыталась ею что-то делать»456. Рука Энн привычно, рефлекторно тянулась к телефону, но теперь ей приходилось сдерживать свои порывы. А еще с Кумин Секстон могла быть по-настоящему честной. С Кумин, и только (беседы с доктором Орне пробуждали в ней честность другого рода: более детскую и непоследовательную). И хотя Энн вела нежную и задушевную переписку с Кайо, правдивые, тревожные письма она отправляла Кумин. В своих письмах Кайо «умоляет меня… быть его принцессой», рассказывала она Максин в октябре. «Кайо всегда обнимет… Но поймет ли? Редко. Познает ли? Никогда»457. А с Кумин Энн могла говорить о своей тревоге, о творческом кризисе и о том, как боится, что она действительно, на самом деле психически больна, что ей нужен постоянный уход специалистов-медиков. По предположению Секстон, Кайо настоял на ее путешествии еще и потому, что надеялся доказать — она уже «исцелилась». Но Энн переживала, что это не так и что исцеления не произойдет никогда.

Но важнее всего было то, что Кумин обеспечивала Секстон стабильность и помогала с самоопределением. «О, Максин, все эти разговоры — одно большое „привет, я здесь, я существую"» 458, — пишет Энн из Флоренции. Как будто беседы с Кумин помогали Секстон убедиться в том, что она настоящая и что завтра и послезавтра она все еще будет здесь и никуда не исчезнет. А теперь, вдалеке от подруги, Энн ощущала приближение маниакального, нестабильного периода. Она «чувствовала себя… на грани выживания». Энн заваливала Кумин письмами, где пыталась подкрепить свою стойкость каждым новым «я». Максин пыталась успокоить Секстон, напоминая, что «ничего не меняется, кроме ленты в печатной машинке»459. С характерной уверенностью Кумин говорила подруге: «У нас все получится». Эта фраза стала чем-то вроде мантры для Секстон, которая в каждом письме повторяла, что выживет, что вернется домой и что у нее «все получится».

Тихой венецианской ночью в конце сентября Энн вдруг вспомнила тот год, когда они с Максин только познакомились. Джон Холмс свел их вместе в той странной, маленькой аудитории в Бэк-Бэй, но вскоре попытался положить конец их зарождающейся дружбе. Секстон поразилась, как близок он был к тому, чтобы действительно разлучить их с Максин. С тех пор были и другие проверки — включая те 72 часа, когда Секстон думала, что рэдклиффский грант получила только Кумин, — и Секстон пришла к выводу, что именно ранние годы были для них с Кумин настоящим испытательным полигоном. Энн отправила Максин письмо, делясь размышлениями обо всех их злоключениях: «Если нас не разлучил Джон, нас не разлучит никто. Максин, нас испытывали, и мы прошли испытания. Видишь. Наша дружба по-прежнему крепка»460.

В эпоху, когда мужчины господствовали в семьях, в учебных заведениях и в психоанализе, Секстон и Кумин лелеяли свою чисто женскую привязанность. Им удалось взрастить свою любовь, несмотря на давление мужчин.

Если Кумин и была раздосадована тем, что ей приходилось ухаживать за Энн на расстоянии, если она и надеялась отдохнуть от подруги, пока та будет за границей, в письмах Максин этого не показывала. Но она призналась, что завидует Энн. «Я не осознавала, что завидую тебе, — писала Максин в августе, — но это именно так»461. Пока Секстон ездила из Брюсселя в Амстердам, а из Амстердама в Цюрих, Кумин готовила, принимала у себя нескольких придирчивых членов семьи и пыталась вылечить боль в спине. «Пока одни попадают в приключения с зонтами в метро, — с неким раздражением писала она Секстон, — другие остаются дома и готовят гребаное желе»462. Энн распивала негрони и каталась на гондолах, а Кумин «глотала какао-ликер», перечитывала письма Секстон и «хотела бы быть на ее месте».

И хотя Максин отлично справлялась с обязанностями критика и поверенной, она порой задавалась вопросом, как так вышло, что она и подруга, и нянька, и критик, и опекун. Той осенью, пока Секстон была за границей, Кумин прочитала дневники Кэтрин Мэнсфилд. Олсен очень любила Мэнсфилд, и, возможно, Кумин решила ознакомиться с ее произведениями по рекомендации подруги. Мэнсфилд большую часть жизни проболела туберкулезом и умерла в 1923 году. Ее муж, критик и писатель Джон Миддлтон Мерри, никогда не мог толком о ней позаботиться, и поэтому Мэнсфилд полагалась на помощь подруги Иды Бейкер, которую называла Л. М. (она переименовала подругу в Лесли Моррис). Бейкер была невероятно преданной подругой: как писала Кэти Ройфе, Ида «периодически все бросала и исполняла все прихоти Кэтрин — была ее уборщицей, швеей, поверенной, компаньонкой, поварихой и медсестрой»463. И хотя Мэнсфилд часто выражала благодарность подруге («союз друзей столь же священен и вечен, как и брак»464, — написала Кэтрин однажды), впоследствии она отказалась от помощи Бейкер и резко порвала с ней отношения.

Кумин была обескуражена тем, как эта «трогательная, глубокая дружба… за годы товарищества, ухода и нежных домашних забот превратилась в пренебрежительную язвительность, так что Мэнсфилд в какой-то момент начала презирать Иду и стала отвечать ей резкостями, срывами и издевками». И хотя Кумин сочла историю Мэнсфилд поводом поразмыслить над тем, как сложно бывает пронести прежнюю дружбу в новую жизнь («Был бы еще пункт обмена, где можно оставить надоевшую дружбу и примерить другую», — писала она), мораль этой истории вполне очевидна. Слишком постоянного, слишком надежного человека могут принимать как данность, не ценить. Тот, кто полностью принимает на себя роль опекуна, не может при этом быть настоящим другом.

А Кумин хотела быть больше чем опекуном. Максин хотела быть подругой, а не нянькой, и у нее тоже были свои потребности. Она нуждалась в интеллектуальной дружбе и понимании. Секстон могла задать Кумин встряску и вырвать ее из кокона сдержанной пристойности — помочь ей сбросить маску послушной дочери «прекрасной леди». Энн была мятежным, непостоянным двойником стабильной и приземленной Максин 465.

Как-то Секстон пошутила, что она — первая настоящая подруга Кумин. И в своих письмах Максин это признает. «Я приняла тебя с твоим прошлым, твоими радостями и горестями», — писала она Секстон холодным и мокрым сентябрьским днем. Кумин «осмелилась впустить эти драгоценные чувства и удержать их». Она превратила некоторые из них в стихотворение, прощальную речь, в которой одной подруге запрещалось оплакивать другую. Одна строчка начиналась со слов «У нас есть свои константы»:

Океан между нами

и горбатые спины холмов

между нами

говорить мы не сможем так долго

провод речь обрезает, и толком

ничего, механическим щелком

отзывается тишина.

Шелестя сквозь Атлантику словно

папиросная бумага.

Возможно, «папиросная бумага» напомнила Секстон о семинаре Лоуэлла: его аудиторию всегда наполнял звук сворачиваемых самокруток. Именно там Энн подружилась с Сильвией, которой ко времени поездки уже не было на свете. А теперь и сама Энн пыталась удержаться, чтобы не последовать за подругой.

В октябре Секстон прислала Кумин из Рима отчаянное письмо, намекая на кризис, о котором сможет рассказать только лично (речь шла о кратком романе, который завязался у Энн в Италии: эту связь она скрывала от мужа). Секстон попросила Кумин намекнуть Кайо, что, вероятно, скоро вернется и что это, возможно, к лучшему. Энн призналась подруге, что неизлечимо больна и что ей нужна терапия, что бы ни говорил Кайо. «Макс, я вся как оголенный нерв, — писала Секстон. — Если я не вернусь домой, я умру. Некоторые вина плохо переносят транспортировку. И вот я — как раз такое вино»466. В воскресенье 27 октября Секстон и Робарт вернулись в Бостон. В поездке, которая должна была занять год, Энн продержалась всего около двух месяцев. Через девять дней она снова легла в Вествуд Лодж — психиатрическую клинику, где лечилась в 1956-м. После того как корабль Секстон причалил в Бостоне, к Энн вернулись суицидальные мысли, и доктор Орне пришел к выводу, что отдых и стабилизация нужны ей больше, чем глубокая психотерапия.

Когда Энн закончила Рэдклиффский институт, она решила, что завоевала свободу — от терапии, от семьи, от консерваторов, — но оказалось, что столько свободы ей не вынести. И теперь Секстон, словно арестантку, вопреки ее воле и к разочарованию мужа, держали в учреждении, которое ей не слишком нравилось (Энн предпочла бы больницу Маклина, в которую на время срывов регулярно ездил Лоуэлл).

И все же Секстон была рада, что ей удалось попутешествовать, пусть и всего два месяца. Она побывала в новых местах и собрала материал для пары-тройки стихотворений. Одно из них — «Менструация в сорок» — Энн написала сразу после возвращения. Стихотворение отсылает к европейской интрижке Секстон. Но гораздо важнее, что Энн заново прочувствовала ценность своей дружбы с Кумин. Письма подруг заставили их иначе взглянуть на то, как много они друг для друга значат. Возможно, у Секстон лучше всего получилось это сформулировать в письме из Рима, которое она написала прямо перед тем, как окончательно утратила самообладание. «О, Максин, — писала Энн, — друг, который любит тебя такой, какая ты есть… это невероятная ценность и поддержка»467.

Именно таких друзей Олсен нашла в Институте, и без этой дружбы она не могла жить в Сан-Франциско, куда вернулась в сентябре 1964-го. В месяцы перед отъездом Тилли не могла сконцентрироваться и писать. Восьмого мая 1964 года она снова участвовала в институтском семинаре, с докладом, который назвала просто «Два года». В тот день было очень душно, и пока стипендиатки собирались на первом этаже, Смит извинялась за неудобства. Доклад Олсен был полон повторов, сбивчив и тяжел для понимания. Она постоянно мычала и говорила извиняющимся тоном, как будто знала, что должна бы рассказывать о своем романе, а не о том, почему писать не может. Тилли сделала косвенные отсылки к классу и расе и добавила, что подвижная классовая принадлежность — причина того, почему она и многие другие безымянные писатели переживают творческие кризисы. Даже радуясь, что теперь может «проживать в возможности», как когда-то писала ее кумир Эмили Дикинсон, сейчас Тилли ощущала тревогу из-за того, что очень немногие люди получат подобный шанс, и, хотя этого Олсен не сказала, она нервничала, стыдясь, что так плохо воспользовалась обретенной возможностью. Быть может, в некотором смысле она ощущала, что предала тех, кто был не так удачлив, как она, тех, кому сама хотела служить.

В конце лета Олсен покинула Бостон с черновиками книги и долгами, которые нужно было выплачивать. В Сан-Франциско Тилли сразу же накрыла волна одиночества. Джек продолжал работать, а Лори вернулась в школу-интернат в Вермонте. Прошлым летом, когда Джек и Лори уехали в Калифорнию, Олсен наслаждалась временем наедине с собой, — «впервые за всю свою жизнь я одна»468, сказала она другу, но на Западном побережье, вдали от бостонских книжных магазинов с потрясающим выбором книг, в которых ей разрешали копаться часами, Тилли совсем не нравилось. Все ее друзья общались без нее — об их похождениях Олсен узнавала только постфактум. Как-то вечером Эквиваленты собрались на ужин с мужьями. Не хватало только Олсен, которая вернулась в Калифорнию, в свою прежнюю жизнь. Позднее Секстон написала Тилли, что за ужином они собирались ей позвонить, но совсем забыли, «в любом случае, мы много о тебе думаем»469.

Расстроенная и одинокая, Олсен часто звонила и писала подругам. Тилли много лет подряд отправляла им красочные винтажные открытки и длинные отпечатанные на машинке письма. «Иногда мне становится очень одиноко, и я так остро, так сильно хочу поговорить, что от недельной поездки к вам меня удерживает только незавершенная работа», — писала она Кумин. В другой раз она написала: «Может быть, ты [Макс] + Энн — поэты — выберетесь меня навестить? Или я как-нибудь приеду в Кембридж. (Может быть.)»470. Олсен часто прикладывала к письму что-нибудь небольшое на память: лепестки роз, цветы рододендрона, побеги весенних трав. Большинство адресатов были благодарны, но некоторые, как Секстон, просто «озадачены»471 чудными подарками и странным тоном писем Тилли. Олсен была одновременно драматична и уклончива, а адресат, получивший ее золоченые открытки и сухие цветы в не слишком удачный момент, мог счесть их безвкусными или даже слащавыми.

Отчаянно нуждаясь и в одиночестве, и в сообществе, Олсен стала искать единомышленников в других местах. Тилли подружилась с некоторыми из писателей, которых встретила в резиденции Макдауэлл. И все же она никак не могла добиться подвижек с романом. В резиденции, как и в Институте, Олсен выторговала себе дополнительное время, но вдохновение так и не пришло. Возраст, тревожность и усталость от переездов брали свое: работать не получалось. Многие годы Тилли утверждала, что обязанности перед начальником и перед детьми не дают ей писать. А теперь от этих хлопот, по крайней мере на время, не осталось и следа, и все равно писать не удавалось. И новый грант уже скоро должен был закончиться. Олсен боялась, что «иссякла»472.

Когда Тилли писала, что «иссякла», она имела в виду конец своей писательской карьеры. А Секстон тем временем представляла, как покончит с жизнью. В конце 1964-го, через месяц после того, как Олсен уехала из Бостона, Секстон и Кайо купили дом по адресу Блэк-Оук-роуд, 14 в Вестоне, городе, где прошло детство Энн. Они искали дом побольше, школьную систему получше и, в идеале, домработницу на полный день. «Что мне действительно нужно, так это мать 473, — написала Секстон подруге. — РАЗЫСКИВАЕТСЯ… МАТЬ В АРЕНДУ!!! США… Вот какое объявление я бы хотела дать». Энн не нравился дом в колониальном стиле, в который они переехали. Дом был слишком большой, а комната, в которой она работала, недостаточно уединенной 474. И что хуже всего, там не было бассейна. Позже Секстоны построят бассейн и у этого дома.

Брак Энн разрушался вместе с ее психическим здоровьем 475. Доктор Орне, психотерапевт, у которого Секстон довольно успешно лечилась много лет, переехал в Филадельфию в 1946 году. Летом 1965-го Энн совершила попытку самоубийства и была госпитализирована, а затем ей прописали торазин — сильный антипсихотик с выраженными побочными эффектами, включая прибавку массы тела. Из-за препарата Энн не могла писать и находиться на солнце. Вялая и апатичная Секстон набирала вес и беспокоилась, что променяла свой легкий слог на так называемую вменяемость. «Транквилизаторы, которые я начала принимать этим летом в клинике, глушат все мои замыслы»476, — писала она Олсен. Энн жила как затворница. Все, что когда-то подарил ей Институт, — первый домашний офис, рабочее пространство в доме на Маунт-Оберн-стрит — кануло в Лету.

Творческий кризис не закончился и в начале 1966 года. Брак Секстонов был «хрупким, как треснувшее яйцо»477, и Энн боялась, что, перестав играть роль больной, разобьет это яйцо окончательно. В октябре 1965-го Секстон написала Олсен после попытки суицида и вложила в письмо стихотворение «Я в 1958-м», признавшись, что сейчас для нее этот текст так же актуален, как был в момент написания. «Я гипсовая кукла. Я позирую», — утверждает лирическая героиня в самом начале стихотворения. Пустая и безжизненная, Энн вернулась в свое темное прошлое.

Но хотя эмоциональное состояние Секстон ухудшалось, ее популярность как поэта продолжала расти. После того, как Oxford University Press опубликовало сборник избранных стихотворений Секстон, в который вошли произведения из первых двух книг поэтессы, Энн столкнулась с критикой британских обозревателей, посчитавших ее творчество слишком откровенным. Это напомнило ей о некоторых худших отзывах, которые Секстон получала на заре карьеры. В 1963-м поэт Джеймс Дикки использовал публикацию «Все, кто мне мил» как повод для выпада против популярной среди молодых поэтов «исповедальности», которую назвал «новым догматизмом». Несмотря на то что Дикки придрался также к Лоуэллу и Снодграссу, он выделил Секстон как худшую из всех. «Сложно найти писателя, который бы так же настойчиво обращался к жалким и отвратительным аспектам телесного опыта, в надежде, что это сделает письмо более реалистичным»478, — писал Джеймс в своей рецензии для The New York Times. Пройдет много лет, прежде чем Секстон простит своего товарища по перу. И все это время Энн носила копию рецензии в записной книжке, как шип, которым могла уколоться всякий раз, когда жаждала наказания 479.

Между депрессией Секстон и ее поэзией была очень непростая связь. Обычно, когда Энн переживала острые фазы заболевания, она не писала вообще. В такие периоды она не могла встать с кровати или ложилась в больницу 480. А когда эти фазы завершались, Секстон начинала творить. Но значительное количество поэтического материала она действительно черпала из чувств и опыта, который связывала со своими припадками. Важно и то, что для Секстон писательство обладало преобразующей (если не целительной) силой. Болезнь Энн действительно в каком-то смысле вдохновляла ее, ведь Секстон занялась поэзией именно потому, что была больна, хотя сосуществование болезни и творчества нельзя назвать легким.

Поэтому, когда Энн отошла от своего последнего суицидального порыва, она вновь вернулась к поэзии. И так же, как и в 1957-м, использовала свой опыт депрессии и страданий как творческий материал. В короткие передышки, когда Энн отпускала нагнанная таблетками сонливость, она писала то, что позже назовет своими стихотворениями «смерти». «Уезжай на своем осле» — лучшее в серии. Оно описывает возвращение в психиатрическую лечебницу. Усталой лирической героине все опостылело: «Все те же люди / та же разруха»481, — рассказывает она. «Бессменные постояльцы» ничего не меняли. Тем временем доктора предлагают «непосвященным» шокотерапию. Героиня более опытна, чем эти неофиты, она не так потрясена. «Я вернулась», — рассказывает она:

готовая к продолжению.

и свисаю со стены как вантуз.

я была арестанткой,

скверной арестанткой,

что полюбила свою тюрьму.

Исчез лиризм ранних стихотворений о безумии. Тот, что слышался в «Музыка плывет ко мне», первом шедевре Секстон. На смену ему пришли отталкивающие метафоры — пациентка как «вантуз», бессменный аксессуар в замызганной ванной — и блеклый, плоский тон. Трагедия, описанная в стихотворении, — не само безумие, а скорее неспособность лирической героини отринуть это безумие через смерть или исцеление. В конце стихотворения приказ «уезжай на осле, / уезжай из этой печальной гостиницы», «хоть раз прими осознанное решение» легко может быть воспринят как призыв к самоубийству — выходу из лечебницы «любым проверенным способом, на ваше усмотрение!» Героине не важно, как именно она уйдет, ведь ее судьба предрешена: каждый в ее семье нашел свой собственный способ умереть от «болезни дураков».

Возвращение к поэзии указывало на то, что Энн счастлива, и поддерживало ее в приподнятом настроении. «Впервые на моей памяти Я ХОЧУ ЖИТЬ, и я живу 482», — делилась она с Олсен. Так Секстон начала писать стихи о жизни. Некоторые она посвятила своим подрастающим дочерям: «Маленькая девочка, моя фасолинка, моя милая» для Линды и «Маленький незатейливый гимн» для Джой. Были и стихи о любви. «Твое лицо на собачьей шее» посвящено «невысокой, веселой и чертовски умной»483 подруге Олсен, психиатру из Сан-Франциско по имени Энни Уилдер. Она приехала в Кембридж незадолго до того, как Секстон отплыла во Францию. Связь двух Энн была глубокой и внезапной, как удар молнии. «Я уже влюблена»484, — шепнула Секстон на ухо Уилдер в день их знакомства. Уилдер ответила взаимностью: она называла Секстон Икаром, а себя — ее ловцом. Подруги начали остервенело переписываться. А позже путешествовали вместе и, по сведениям биографа Секстон Дианы Миддлбрук, вступили в сексуальную связь. Секстон нашла еще один источник обожания и эмоциональной поддержки.

***

Секстон опубликовала эти стихи в «Живи или умри», сборнике, изданном Houghton Mifflin в 1966 году. Эпиграфом «Живи» — заключительного стихотворения цикла — Энн сделала цитату из «Герцога» Белл оу «Живи или умри, только не отравляй ничего», ту самую строчку, которую процитировала в письме Олсен после их первой встречи в Институте. Это неприятное стихотворение с уродливыми образами и грубыми формулировками: рассказчица описывает «младенца на блюде, / запеченного, но человека / запеченного с маленькими личинками, / пришитыми к нему, наверное, чьей-то матерью, / этой проклятой сукой!» 485 Но стихотворение призывает читателя быть стойким. Вторая строфа начинается словами: «И все равно / Я продолжаю свой путь / Это моя живая позиция». Позже Энн описывает жизнь, которая «раскрылась во мне как яйцо» — по-видимому, это отсылка к ее детям. Стихотворение заканчивается ликующими строками: «Я говорю живи, живи ради Солнца / мечты, волнительного подарка».

Заключение с повторениями недвусмысленно доносит до читателя послание автора. Это однозначная концовка, которая делает стихотворение слабее. Отсылки к Холокосту, возможно, вдохновленные стихами Плат, кажутся банальными, если не безвкусными. Но Секстон ощущала в себе силу, и уверенность заключительной строфы отражает это вновь обретенное чувство. На смену лечебнице из «Уезжай на своем осле» пришел мир природы, а вместо пациентов появилось солнце.

Секстон осталась довольна сборником и суждениями в нем. «Мне кажется, эти стихи великолепны, — написала она своему агенту Синди Дегенер. — И ведь очень важно именно так оценивать свою работу, вне зависимости от того, где ее печатают и кому она нравится»486. Энн расположила стихотворения в хронологическом порядке («приношу все надлежащие извинения за то, что он похож на блок-схему тяжелого случая меланхолии»487), надеясь, что сюжетная арка сборника наглядно зафиксирует ее собственное путешествие от отчаяния к радости.

Но дизайн обложки сборника понравился Секстон намного меньше. Houghton Mifflin предложили ей вариант с розовыми и голубыми цветами и зелеными лягушками. Энн считала, что такой дизайн подойдет разве что для детской книги. Расстроившись, она позвонила Свон — своей подруге и художнице, с которой они раньше работали вместе. «Мне прислали ужасную обложку сборника, — объяснила Энн. — Может быть, у тебя есть что-то получше?» К тому времени Свон перестала писать портреты, и в особенности портреты детей и их родителей, которые так увлекали ее в 1950-х. Ей стало интереснее изображать другие вещи: бутылки, стекло, натюрморты. Свон раздражали поклонники, которые хотели, чтобы она продолжала писать портреты матерей и их детей: «Понимаете, я это переросла, чего не скажешь обо всех в моей аудитории».

Кроме того, Свон лечилась от волчанки. У Барбары и раньше были проблемы со здоровьем. Она родилась с односторонней косолапостью, но это не слишком повлияло на ее жизнь. Еще в раннем детстве Свон сделали корректирующую операцию, и единственная проблема, с которой она сталкивалась после этого, — необходимость покупать обувь разного размера, поскольку длина ее стоп после операции была разной. Но волчанка оказалась гораздо более существенной проблемой. Свон поставили диагноз вскоре после того, как она закончила рэдклиффскую стипендиальную программу. Волчанка — аутоиммунное заболевание, которое вызывает воспаление тканей, а также боль в суставах, усталость, сыпь и лезии. Барбару положили в больницу на несколько недель, и Олсен, которая была на втором году обучения в Институте, регулярно навещала подругу.

К марту 1965-го Свон выписали из больницы, и она переехала в другой дом в Бруклине. Барбара продолжала обследоваться у врачей, отдыхать и принимать таблетки 488.

Но тем не менее Свон по-прежнему была влюбленной в свою работу художницей и хорошим другом. Она просмотрела свои рисунки и нашла один, который назвала «Готические головы». Этот изящный рисунок довольно сильно отличался от насыщенных, экспрессионистских портретов, которые художница рисовала раньше. На рисунке изображены два обращенных друг к другу лица: возможно, это мужчина и женщина, но точно сказать нельзя. Глаза на одном лице закрыты, на другом — широко открыты от страха или изумления. Глаза, нос, рот и подбородок на каждом лице изображены точно, но челюсть и линия волос, постепенно размываясь, сливаются с белым фоном. Как будто головы прошли сквозь какую-то невидимую плоскость, оставив по половине лиц на другой ее стороне. Изображение отражало двойственность сборника — неоднозначные, противоречивые желания, которые он стремится выразить.

Секстон убедила Houghton Mifflin использовать эту картину для обложки. По словам Свон, команда дизайнеров издательства испортила рисунок, разместив лица вертикально и перекрыв крупной надписью, но все-таки получилось гораздо лучше, чем с той цветастой, вычурной картинкой, которую изначально предложил издатель. С тех пор Свон рисовала обложки практически для все оставшихся книг Секстон: «Трансформации» (1971), «Книга безумия» (1972), «Записные книжки смерти» (1973) и опубликованная посмертно «Ужасная гребля к Богу» (1975).

Увлеченнее всего подруги взаимодействовали, работая над «Трансформациями» — книгой стихов, вдохновленной сказками братьев Гримм. На написание этих стихов Энн сподвигла Линда, которая в подростковом возрасте читала и перечитывала сказки братьев Гримм за кухонным столом 489. Сборник «Трансформации», опубликованный в 1971 году, стал одной из самых популярных книг Секстон. По мнению критика Хелен Вендлер, стихотворения этого сборника наиболее удачны с точки зрения формы.

Как писала Вендлер в статье для The New Republic в 1981 году, лучше всего у Секстон получается «воплощать именно злорадный и дерзкий тон»490. «Беспощадный сказочный принцип око за око» и характерная для этого жанра «четкая траектория», увлекли Секстон и подарили ей возможность побыть в шкуре сатирика. Словами «Неважно, что за жизнь живешь / но девственность всего прелестней» начинается стихотворение «Белоснежка и семь гномов» 491:

щеки нежней сигаретной бумаги,

руки и ноги — лиможский фарфор,

губы, как Vin Du Rhone,

синие-синие глазки куклы,

редко моргая, смотрят в упор.

Прекрасная девственница — всего лишь собранный по частям товар, набор из предметов, обладание которыми доставляет удовольствие: вино и фарфор. Она — вещь, которую можно купить и продать, испортить или сохранить.

В сборнике Секстон высмеивала оптимизм и других сказок, например «Золушки». Стихотворение о принцессе из той сказки начинается так: «Да кто об этом не читал: / водопроводчик с двенадцатью детьми / выигрывает в лотерею. / От унитазов к золотым горам. / Та самая история» 492. Затем следуют другие версии «этой истории»: «от подгузников к Dior», «от сухого молока до мартини за обедом», «от швабры до Bonwit Teller». В этом перечне историй успеха есть что-то упадочное; они кажутся не романтичными или волшебными, а скорее банальными, даже немного пошлыми. Секстон предвосхитила работу английской писательницы Анджелы Картер, которая в 1979 году опубликовала книгу феминистских сказок; оба автора использовали этот жанр, чтобы разрушить мифы о добродетельных женщинах и о правилах поведения, которые им навязывают.

Свон снабдила каждое из колдовских стихотворений подруги иллюстрацией. Энн отправляла стихотворение по почте, Барбара предлагала образ, а затем они некоторое время обсуждали и корректировали дизайн. И хотя Свон утверждала, что ничего не смыслит в поэзии, она всегда видела в стихотворениях Секстон то, чего не замечала сама поэтесса, — так же было и в совместной работе над «Музыкантами», когда подруги разглядели в работах друг друга нечто новое. Стихотворение, вдохновленное сказкой «Железный Ганс», казалось Секстон предупреждением об опасностях и хаосе мира, а Свон считала, что это история о заботе и заступничестве 493. На иллюстрации к стихотворению она изобразила мальчика, который чувствует себя в безопасности на спине кроткого гиганта.

В 1973-м Секстон в письме призналась, что доверяла Свон «больше, чем себе самой»494. По мнению Секстон, Свон была «очень восприимчива к поэтическому слову». Впоследствии Барбара работала совместно и с Кумин: в 1972 году она нарисовала обложку и семнадцать иллюстраций для сборника стихов «В глуши». Свон помогала друзьям несмотря на сложности, с которыми сталкивалась она сама и ее семья: проблемы со здоровьем, решение мужа открыть собственную галерею, подростковые кризисы детей. Барбара прожила насыщенную и стремительную жизнь. Она замедлилась только после шестидесяти, когда упала на лестнице и повредила ногу, что ограничило ее мобильность. Все это время Барбара продолжала рисовать, и даже в поздние годы. В 2013 году, через десять лет после смерти художницы, в Дэнфортском художественном музее в Фреймингеме (штат Массачусетс) состоялась ее последняя выставка-ретроспектива.

«Я помогала обеим поэтессам по дружбе»495, — рассказывала Свон о работе над дизайном обложек. «У меня не было агента, и я не бегала за издателями, умоляя дать мне какую-нибудь книгу на иллюстрацию… я просто делала это по дружбе».

Весной 1967-го Секстон присудили «Пулитцера» за «Живи или умри». Награда — 1000 долларов (в наши дни награда составляет 15 000 долларов) и почет в литературных кругах — возвысила все творчество Секстон, включая те самые стихотворения о «жалких и отвратительных аспектах телесного опыта», которые критиковал Дикки. Кумин примчалась на Уэстон-стрит, чтобы лично поздравить подругу. Кайо купил цветы. Даже сестра Секстон, с которой она очень давно не общалась, прислала телеграмму: «Искренние поздравления от нас обоих здорово быть в родстве со знаменитостью»496.

Секстон приняла статус «знаменитости», которым ее наградила сестра, и подняла стоимость своих поэтических чтений до 700 долларов. До конца дней она будет сравнивать свои гонорары с гонорарами Дикки, одного из самых высокооплачиваемых чтецов, и изо всех сил стремиться его превзойти 497. Кроме того, Энн удалось справиться с суицидальными порывами, по крайней мере на время. Ее поэзия одновременно озвучивала и притупляла эти желания. «Язык» — термин, которым Секстон предпочитала называть поэзию и который всегда писала с большой буквы, — был источником ее жизненной силы. Именно это Энн предлагала читателям, многие из которых были похожи на нее саму в конце 1950-х: молодые женщины в тяжелой психологической ситуации. В отличие от многих писателей ее масштаба, Секстон отвечала на письма читателей и читала их стихи, предлагая вдумчивую и честную критику их творчества. Одной женщине, чье стихотворение сначала довольно резко раскритиковала, Энн написала еще одно письмо с важными словами поддержки: «Ваши стихи очень чуткие. Они показывают большую внутреннюю силу, глубокое знание вещей. Продолжайте в том же духе!» 498

Так Секстон исполняла задачу, с которой ей было так сложно справляться, когда она была молодой матерью, — проявляла заботу о будущем поколении. И пусть она не умела печь печенье или запекать картофель, но зато могла оценить строчку стихотворения, поделиться своими черновиками и честно обсудить свои сложности. Именно такую поддержку Энн оказала своей дочери Линде, когда девушка тоже решила стать писательницей. «Мать щедро учила меня всему, что знала о писательстве, — вспоминает Линда в мемуарах. — А еще она начала спрашивать мое мнение о своих новых стихотворениях и вдумчиво прислушивалась к моим комментариям… Она ни разу не посмеялась над моей наивностью, моими клише и мелодраматичными подростковыми стремлениями»499. Секстон воспринимала своих собеседников всерьез, и это было ценнейшим даром, который она им преподносила. С помощью сотрудничества и критики она стремилась «сделать не таким одиноким это одинокое искусство»500.

ГЛАВА 15. Уязвленная нетерпеливая растерянная злая

В ноябре 1966-го, спустя два месяца после публикации «Живи или умри», Бетти Фридан провела пресс-конференцию в своей квартире на Централ-Парк Вест. Фридан, когда-то желавшая работать плечом к плечу с Полли Бантинг, сейчас стала кассовым писателем и автором цикла лекций. На Бетти был приталенный черный костюм с меховым воротником, а ораторствовала она из сиреневого бархатного кресла. Изящная и женственная, она напоминала зрителям «скорее элегантную деловую женщину, чем искательницу справедливости вроде Сьюзен Энтони»501. К удивлению публики, несмотря на миниатюрность Фридан, ее голос оказался низким и глубоким.

Бэтти начала свою речь уверенно и хладнокровно. Подлинного равенства женщин не существует, объяснила она прессе. Женщины сталкиваются с харассментом на рабочем месте. Найти доступные по цене детские сады и ясли практически невозможно. И женщинам систематически недоплачивают. Президент Джонсон пообещал, что его Великое Общество поможет искоренить бедность, но, по мнению Фридан, было сделано недостаточно, чтобы вовлечь женщин в жизнь страны как отдельный класс и утвердить их права. Настало время положить конец этой апатии. Женщины требуют немедленных действий правительства. Взмахивая кулаком после каждого утверждения, словно боксер перед боем, Фридан провозгласила: «На следующих выборах мы предпримем решительные шаги для того, чтобы кандидаты, которые не принимают вопрос о равных правах женщин всерьез, потерпели поражение»502.

Через три недели Фридан и сотни других женщин собрались в Вашингтоне, чтобы поучаствовать в конференции Национальной организации женщин, известной под аббревиатурой NOW. Это сокращение Фридан придумала в прошлом июне. Она наспех написала его на салфетке, когда была на третьей национальной конференции комиссий по статусу женщин, которая также проходила в Вашингтоне. Недовольная бездействием правительства и тем, что сама не имеет достаточного влияния, Фридан обратилась к активистке Паули Мюррей, которая также присутствовала на конференции, и спросила ее совета о том, как побудить правительство к действию (Мюррей была первым афроамериканцем, получившим степень доктора юридических наук Йельской школы права).

Фридан и до этого обращалась к Мюррей за помощью. Впервые Бетти позвонила в Нью-Хейвен в 1965 году после того, как прочитала в The New York Times интервью, в котором Паули говорила, что женщинам следует промаршировать по Вашингтону так же, как это сделали активисты движения за гражданские права. Женщины начали переписываться. У активисток были схожие цели: они обе хотели, чтобы Комиссия равных возможностей при найме, федеральный орган, основанный в 1965 году, предприняла дальнейшие действия против гендерной дискриминации и обеспечила введение Раздела VII, части Закона о гражданских правах от 1964 года, который препятствовал любой дискриминации на рабочем месте.

Именно Мюррей — чернокожая квир-женщина, которая, как однажды сказала Фридан, столкнулась с двумя видами дискриминации [расизмом и сексизмом] и была важна для организации», первой предложила что-то вроде женского марша за гражданские права. Фридан заинтересовалась этой идеей и собрала больше дюжины женщин в своем номере, чтобы разработать стратегию действий. К концу конференции группа решила сформировать новую организацию, своего рода NAACP [Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения] для женщин.

Изначально NOW насчитывала тридцать членов. К тому времени, как Фридан провела ту ноябрьскую пресс-конференцию в своем кабинете, организация разрослась до пятисот человек, включая горстку мужчин. Филиалы возникали в городах по всей Америке. У NOW была воинственная риторика и четкие цели: оплачиваемый декрет, налоговые льготы на оплату яслей и детского сада, исполнение прописанного в Разделе VII и отмена запрета на аборты. Кроме того, группа выступала против дискриминации по половому признаку в действиях правительства в области образования, а также за искоренение бедности и социальное обеспечение. Все эти цели были важны для Фридан лично: Бетти утверждала, что, когда она забеременела, ее уволили из информационного агентства. NOW заявили, что планируют организовывать сидячие забастовки, демонстрации и использовать «новые оригинальные методы протеста»503, чтобы добиться того, что называли «настоящим равноправием» женщин.

Женщины NOW были в хорошей компании. К 1966 году акции протеста и сопротивления стали характерными чертами американской общественной жизни. В 1963-м Марш на Вашингтон за рабочие места и свободу собрал в столице от 200 до 300 тысяч участников. В декабре 1964 года лидер движения «Свободное слово» Марио Савио призвал толпу студентов Калифорнийского университета в Беркли «положить свои тела на шестерни и на колеса, на рычаги, на весь аппарат, и… остановить его!»504 Ав 1965-м произошло по меньшей мере три акта самосожжения в знак протеста против военной операции США во Вьетнаме. Антивоенные протесты продолжались много лет. Люди разных слоев общества объединялись, чтобы потребовать перемен, чтобы принудить к ним правительство. А теперь и женщины, которым так долго затыкали рот, подали неожиданно звонкий и сильный голос. Новое социальное движение приступило к активным действиям.

И пока женщины всей Америки объединялись, Эквиваленты обнаружили, что их группа постепенно распадается. Все начиналось с безобидных ситуаций: расписания не совпадали, не получалось зайти в гости, перерыв между письмами затягивался на две недели и больше. Телефон звонил реже, чем хотелось бы. Потом наметились маленькие размолвки: Олсен выразила недовольство молчанием друзей, Секстон раздражала неорганизованность Тилли, а Энн и Кумин с трудом поддерживали близкие отношения, потому что Максин все больше времени проводила на ферме. Художницы не вовлекались в эти маленькие размолвки — в 1960-х Свон по-прежнему была близка с обеими поэтессами, а Пинеда поддерживала связь с Олсен и ее дочерями, — но между писательницами появилось напряжение.

Вдобавок новые идеи, овладевшие умами американских женщин, оказались не слишком близки Эквивалентам. Хотя Олсен и Пинеда считали себя феминистками, остальные члены группы не обязательно разделяли эти идеи, хотя некоторые читатели и зрители были иного мнения на этот счет. По мнению сына Кумин Дэниэла (в детстве к нему обращались Дэнни), Максин не использовала феминистский лексикон, пока женское движение не развернулось в полную силу 505. По словам дочери Свон Джоанны, ее мать считала себя «само-освобожденной и заранее-освобожденной»506. Она «вроде как делала свое собственное дело», и это дело, как она его понимала, было художественно значимым и радикальным с точки зрения формы, но, с ее точки зрения, не обязательно политическим. То же можно сказать и о Секстон. Согласно мемуарам ее дочери Линды, Энн «никогда не называла себя феминисткой»507, хотя Линда также вспоминает об интересе, который Секстон проявляла к встречам местных феминисток. Так Энн воспринимала себя до конца 1960-х и в начале 1970-х. В 1974 году она призналась: «Меня раздражает то, как поступают с моими стихами в антологиях феминисткой поэзии… Они отбирают только мужененавистнические стихи и больше ничего не оставляют. Демонстрируя только эту сторону медали, феминистки оказывают себе медвежью услугу»508.

Но их читатели считали по-другому. В конце 1960-х — начале 1970-х студентки, критики и учителя использовали стихи Плат и Секстон, чтобы воздать женщинам должное. «Женщина в корсете» — стихотворение из сборника Секстон «Все, кто мне мил» — представляет читателям реалистичное изображение женского тела, за которое боролись многие активисты. Стихотворение заканчивается торжеством женщины, которая «входит в свою искупленную кожу»509. Идея этого текста согласуется с нелестными автопортретами Секстон, такими как «Менструация в сорок» и «Баллада одинокой мастурбаторши». В этих стихотворениях Энн писала о женском опыте, о котором еще не говорили вслух: писала до того, как в конце 1960-х стали открыто обсуждать аборты, до книги «О вас и вашем теле» и до индивидуального подхода в гинекологии. Великая поэтическая интервенция Секстон — представление телесного женского опыта как искусства — также была и политической. Энн вдохновляла читателей и опережала свое время, ведь она писала на все эти темы до того, как о них заговорили открыто.

Грустная ирония Эквивалентов заключается в том, что они не могли полноценно участвовать в деятельности движения, появлению которого они способствовали. Институт стал предтечей гораздо более радикального переустройства американского общества. Как структура Рэдклифф заложил основы для чего-то большего, но для первых выпускниц он был промежуточным этапом карьеры, последним пропуском в научное сообщество, временным подспорьем, пока не поступило больше заказов. Эквиваленты были женщинами, которые родились слишком рано. К тому времени, как женское движение вошло в силу, каждая из них уже наладила свою жизнь и утвердилась в принципах.

Из пяти подруг только Олсен всегда считала себя феминисткой и мыслила свою творческую карьеру именно в политическом ключе. Но даже ее удивляли некоторые из способов, которыми женское движение проникало в мир искусства и литературы. Как-то одним из вечеров 1965-го Олсен включила радиопрограмму о «новой тенденции в поэзии: поэтессах-домохозяйках». Критик, в которой Тилли узнала Реллу Лосси, назвала таких авторов «женщинами, серьезно погруженными в свое бытие, в заботу о детях и в домоводство, поскольку таким образом они заглушают то, что Йейтс называл ненасыщенной жаждой повседневности». По мнению Лосси, Луиза Боган, Кэролин Кизер и Сильвия Плат также принадлежали к этой категории поэтов. Как и Энн Секстон: Лосси утверждала, что она, как писала Олсен, была «нашей самой перспективной и выдающейся поэтессой-домохозяйкой». «Хотела бы я сейчас видеть твое лицо», — подкалывала Тилли подругу. Критик на радио полагала, что венцом творения Секстон является стихотворение «Неизвестная девушка в родильном отделении» — не основанный на личном опыте Энн текст из сборника «Бедлам». Это не лучшее стихотворение Секстон — оно довольно театральное и скорее надуманное, чем прожитое: Энн никогда не была матерью внебрачного ребенка, лежащей в больнице, где доктора «строят догадки о мужчине, который бросил меня, / о мужчине-маятнике, ушедшем туда, куда все они уходят, / оставляя тебя наполненной ребенком»510. Олсен утверждала, что если бы ее попросили назвать лучшее стихотворение Секстон, она бы предложила семнадцать других, прежде чем остановиться на этом. В письме подруге Тилли рассказала о прослушанной радиопередаче с сарказмом.

Немного странно, что Олсен не одобрила такого чествования женской поэзии. Это особенно удивительно потому, что радиопередачу Тилли послушала как раз тогда, когда редактировала «Затишья» — эссе, которое, среди прочего, рассказывает о том, как женщин-писательниц издавна угнетали. Но, с другой стороны, Олсен никогда особенно не интересовала критика или академические исследования литературы. На первый план в преподавании литературы для Тилли выходила непосредственная эмоциональная реакция читателя. К тому же Олсен видела много общих черт у писателей разных рас и полов; именно поэтому на своем первом докладе в Институте она процитировала Кафку и Хемингуэя в одном ряду с Вулф и Мэнсфилд. Следовательно, Тилли не была склонна обсуждать женщин-писательниц в отрыве от их современников. Сама Олсен любила очень многих писателей — Рильке и Тисдейл, Мелвилла и Вулф, — и ее единственным критерием было то, насколько хорошо они запечатлели человеческий опыт.

Именно глубокая приверженность художественному мастерству помешала Тилли поддержать Кумин и Секстон, ее подруг и товарищей по перу, так, как им бы того хотелось. Она восхищалась мастерством друзей и подталкивала их к новым победам. Однажды в письме Кумин Тилли призвала ее не бросать погоню за наградами и признанием публики: «Тебе нужно то, чего ты заслуживаешь, но пока не получила — признание, да, и почет»511. Когда через некоторое время после Института Олсен подала документы на стипендию Гуггенхайма, она описала свои действия вот так: «Конечно, я все сделала в последнюю минуту — зажала нос и покончила со всеми мерзкими бумажками в один присест (до сих пор подташнивает)»512. Вся эта система казалась Тилли грязной. Она ясно дала понять всем своим друзьям, включая Кумин и Секстон, что никогда не будет писать аннотации.

Проблемы начались в феврале 1968-го, когда Harper & Row, издатели второго романа Кумин, обратились к Олсен за аннотацией. Роман Кумин «Страсти Укспорта» должны были опубликовать в апреле 1968 года. В этом произведении Максин хотела запечатлеть «великие страсти, волнующие всех нас», рассказывая историю двух женщин и их семей. Действие происходит в Укспорте, пригороде в 18 милях от Бостона, который очень сильно напоминает Ньютон: «Укспорт кипел от множества друзей, фуршетов, сидячих забастовок, благотворительных фестивалей народной музыки и политических дискуссий»513. Роман повествует о Халли Пикс — вдумчивой, напряженной и сдержанной учительнице и писательнице, которая ходит на сеансы психоанализа, и Сайки Дэвис — переменчивой и страстной художницы с болезненным ребенком и преданным мужем. Главным событием романа является смерть дочери Сайки от лейкемии. К второстепенным персонажам можно отнести Эрни — психически больного мужчину, зацикленного на захоронении сбитых насмерть животных, доктора Осипа Земцова — психоаналитика-фрейдиста старой школы, к которому ходит Халли, и Тиджоя — ненадежного коллегу Халли, с которым у нее завязывается краткая интрижка. Действие этой, скажем прямо, провинциальной мелодрамы разворачивается на фоне первых лет войны во Вьетнаме (роман начинается в 1965-м). Один обозреватель, ссылаясь на популярное телешоу, назвал книгу Кумин «бостонским Пэйтон-Плейс». «Укспорт» бывает забавным, но никаких озарений о человеческой природе читатель из его описания не вынесет.

Будучи человеком принципа, Олсен отказалась писать аннотацию, пусть и для подруги. Даже для подруги, роман которой не вызвал ажиотажа у читателей и которая, по словам самой же Олсен, заслуживала «признания» и «почета». «Я не собираюсь поддерживать обесценивающую практику написания аннотаций и рекламных цитат, — писала Тилли в Harper & Row, — а тем немногим, кто действительно ценит мое мнение, я лично расскажу об этих двух разных книгах». Под второй книгой подразумевалась «Снизу в Рамзи» — книга Джеймса Ли, которую также прислали от издательства. Тилли верила, что роман Кумин «и сам найдет свое почетное место в литературе»514, и не собиралась оказывать ему публичной помощи. Вместо этого Олсен намеревалась рассказать о книге друзьям, полагая, что «определенное признание ее достижений… может быть полезным для автора». Иными словами, Тилли планировала организовать что-то вроде инициативы снизу. Хотя неясно, последовала ли Олсен своему плану, ведь ей никогда особенно не нравился «Укспорт».

Это был любезный отказ, но когда через несколько недель его прочла Кумин, она испугалась, что Тилли на нее злится. Поэтому Максин написала Олсен примирительное и — для нее — эмоциональное письмо. Она объясняла, что лежала в больнице из-за осложнений, связанных с инфекцией мочевого пузыря, и утверждала, что намеренно не включала имя Тилли в список тех, кому должны были отправить сигнальные экземпляры, зная, что Олсен категорически против написания аннотаций. И хотя Кумин сожалела об ошибке издателя, поступок Олсен ее задел: Тилли видела результат ее многолетней работы и ничего не сказала. «Пожалуй, мне очень грустно, — написала Максин, а для нее это было очень ярким проявлением эмоций. — Я не знаю, понравилась ли тебе книга… Меня пугает твое молчание»515. Письмо заканчивалось словами «с добрыми пожеланиями, несмотря на мой острый, но краткий приступ паранойи».

Получив письмо Кумин, Олсен тут же ответила телеграммой. В межличностных конфликтах Тилли была склонна к драматизму и самобичеванию, и на этот раз не изменила своей привычке: ТОЛЬКО ЗАШЛА ТВОЕ ПИСЬМО ДОРОГАЯ МАКС НЕПРОСТИТЕЛЬНОЕ МОЛЧАНИЕ МУЧИТЕЛЬНО СТЫДНО МНЕ ТВОЯ КНИГА ЧУДЕСНАЯ НО НЕ МОГУ ПОПРОБУЮ ЕЩЕ ЗАГЛАДИТЬ ВИНУ НАДЕЮСЬ ТЫ ЧУВСТВУЕШЬ СЕБЯ ЛУЧШЕ ГОРЖУСЬ ТВОИМИ ДОСТИЖЕНИЯМИ ДАЖЕ ЕСЛИ ТЫ МЕНЯ НЕ ПРОСТИШЬ 516.

Вскоре вслед за телеграммой пришло письмо, в котором Тилли снова извинялась и подчеркивала: «Когда я думаю о том, какой уязвленной нетерпеливой растерянной злой я бы себя ощущала, если бы отправила тебе свои сигнальные экземпляры, в которые вложила столько труда, а потом неделями, месяцами не получала ответа… Макс, это хорошая книга»517. Обычно Тилли выражала своим друзьям привязанность и любовь, осыпая их комплиментами, а негативными впечатлениями об их работе делилась с посторонними. Она предпочитала уклоняться от открытого конфликта.

Кумин ответила сдержанным письмом, и могло показаться, что конфликт исчерпан. Но встревоженная Олсен, желая искупить вину перед подругой, перегнула палку, написав еще одно письмо. «До меня дошли чьи-то слова о том, что „Тилли не понравилась книга Макс, поэтому она ей не пишет". НЕТ, Макс. Если бы все так и было (Макс, ты же меня знаешь), я бы спокойно написала тебе и сказала, и объяснила почему»518. Далее последовала несколько двусмысленная похвала: «Даже то, что „Страсти" вообще были написаны — уже огромное достижение. Все эти месяцы тебя мучила боль, тебе было сложно двигаться… и ты, ты все равно нашла силы работать». При этом Олсен восхитилась и талантливыми описаниями Кумин, процитировав некоторые из самых чудесных моментов книги, включая те, в которых оживает мир природы: «снежные пчелы влетали в лучи фар».

Но потом Тилли взяла менторский тон, как будто ее возраст и относительный писательский успех давали ей право учить Кумин. «Кажется, я знаю, в чем дело. Тебе нужно бороться не только со своей слабостью: слишком трепещущая слишком скромная слишком вежливая слишком неуверенная, не реализующая свой потенциал»519. Олсен думала, что Кумин в своей прозе все время «отворачивалась от самого глубокого», довольствуясь тем, что полегче: вместо того, чтобы изобразить смерть, она тратила время на проработку второстепенных персонажей. В «Укспорте» Кумин избегала более глубокого погружения в «брак дружбу человеческую близость».

И Олсен, проницательная читательница художественной литературы, была права. «Страсти Укспорта» — действительно скорее легкое чтение, несмотря на растущий интерес Кумин к политике. «Никогда еще меня так долго не терзали апокалиптические предчувствия», — писала Максин Тилли примерно в то же время, когда вышла книга. «Очень сложно не погружаться с головой в идеи моих студентов: разгневанных, убедительных, страстно увлеченных милитаризмом и пацифизмом». Кумин попыталась отдать должное политике и в «Укспорте», заставив своих персонажей размышлять о потрясениях времени: «А сейчас Black Power отвергает поддержку белых либералов», — в какой-то момент думает Халли.

Сейчас Америка бомбит склады снабжения в Хайфоне. Не город, пригород. Потери среди гражданского населения неизбежны, но их будет немного. Ребенок лучшей подруги умирает от рака. И, несмотря на это (а может быть, как раз и из-за этого) она думает, что с радостью переспит с Мартином Дэвисом. Пятьдесят солдат окружены во вьетнамских джунглях, и их капитан запрашивает атаку с воздуха. Он прекрасно знает, что большинство бойцов погибнет 520.

Однако политика редко влияет на поведение персонажей. Семьи Пикс и Дэвис ни разу не сталкиваются с опасностью лицом к лицу. В основном в книге затрагиваются семейные проблемы: незапланированная беременность, неудачная интрижка. И это отличные темы для художественного романа — Толстой, один из кумиров Олсен, воздал им должное в «Анне Карениной», — но Кумин не удалось проявить характерный для великих писателей тонкий психологизм.

Что у Максин получилось или почти получилось, так это дружба двух главных героинь — ее с Секстон аватаров. Халли была «нервной до обгрызенных ногтей, аутсайдером с непримечательной фигурой», а Сайки «была оторвой, пышнотелой художницей с красной помадой на губах, такой голосистой, что напоминала еврейку» 521. И пока Халли добросовестно ездит со своей «дальней» фермы на курсы, которые ведет в колледже Руфус (отсылка к Тафтсу), Сайки уничтожает свои неудачные картины «холодной кроваво-красной краской» и отправляется в Брэйсленд — местную психиатрическую лечебницу. «Нервный срыв. Обычное дело для художников»522, — объясняет Эрни, один из второстепенных персонажей романа. Халли жалеет мужа Сайки, Мартина, который большую часть времени заботится о ребенке и даже не может убедить жену поваляться с ним в постели воскресным утром. Халли помогает Сайки пережить тяжелые времена, навещает ее в Брэйсленде и утешает ее и Мартина после смерти их дочери. Потом Халли проводит ночь с коллегой Тиджоем, но быстро осознает бессмысленность этой интрижки. Халли неизменно принимает на себя роль ответственного покровителя: она организует нелегальный аборт для племянницы (в последний момент договоренность сорвалась из-за выкидыша), а злость на мужа-изменщика сублимирует, выполняя разные обязанности по дому. «Халли, вставай, лицо умывай!»523 — взывает героиня сама к себе. «Иди, сделай подливку для курицы. Иди, взбей сливки. Утешься, хватит увещевать Линду (так зовут ее дочь. — М. Д.) сидящую «по щиколотку в опилках и навозе, вся в укусах слепней, а колени покрыты ссадинами и потертостями, словно кротовыми норами». Как и в поэзии Кумин, мир живой природы с его чувственными удовольствиями часто спасает ситуацию. Чтобы уважать себя, Халли важно отличаться от своей непостоянной подруги, быть ответственной и контролировать ситуацию, хотя при этом она завидует эмоциональной свободе Сайки и легкости, которую эта свобода ей дарует (в то время как Халли мучается неврозом желудка, что также является проявлением ее внутреннего психического конфликта). Но Халли никогда не стать бесшабашной Сайки: героиня сожалеет о своем романе и решает супружеские проблемы. К собственной досаде она из тех женщин, что ремонтируют мосты, а не сжигают их.

Хотя большинство основных сюжетных линий книги никак не соотносятся с реальной жизнью поэтов (и Кумин внесла некоторые изменения в общую историю), характер их дружбы передан очень убедительно. На протяжении всего романа Кумин пытается довести описание связи подруг до совершенства. Сначала, рассказывая о непрекращающихся телефонных звонках, Максин говорит, что подруги были «неразлучнее, чем сестры. Когда у одной болела голова, другая принимала аспирин»524. Позже Кумин уточняет это описание. «Все, что они делали вместе, получалось сделать хорошо и полноценно, — размышляет Халли, вспоминая, как они с Сайки слушали публичное выступление доктора Кинга. — Они поддерживали друг друга, их интересы перекликались, и долгий путь превращался в беззаботный визит… Они ничем не походили на сестер, кроме идеальной сестринской близости. Они злословили, хвалили, кормили, отнимали.

Они зависели»525, Чудесный образ и, вероятно, идеализированный: проницательный читатель романа может задаться вопросом о том, кто же именно от кого зависел.

И Олсен совершила непростительную ошибку, раскритиковав эту дружбу. В том же письме, где Тилли указала на недостаточную глубину романа, она также вывалила на Максин странную и убийственную критику описанной ею дружбы. Полагая, что Секстон тоже прочитает письмо, которое она отправила Кумин, Олсен обращалась непосредственно к Энн. «Я люблю тебя, — писала она, — и твою дружбу с Максин, но при этом ты все испортила (а ты, Макс, разрешила), вместо того чтобы помочь Максин раскрыться, уважая то, что она сама, действительно сама хотела сказать, направляя ее в этом, но нет, тебе нужно было влезть со своими мыслями, с тем, что, как тебе казалось, должно быть в романе, в небольшом объеме, но да, ты обмелила его, перенесла внимание на поверхностное, на ненужную ерунду»526.

Довольно странно было предъявлять претензии Секстон за придуманное Кумин литературное альтер эго, но все же Тилли была близка к истине: Секстон действительно активно участвовала в создании персонажа Сайки. В 1967-м Энн лежала дома со сломанным бедром и ежедневно звонила Кумин, чтобы узнать, как идут дела с романом, и предложить реплики для Сайки. Патронажная медсестра, слушая эти разговоры о супружеских изменах и незапланированных беременностях, думала, что ее пациентка пересказывает подруге свежие сплетни. Сама Энн осталась довольна этой выдуманной дружбой. Как женщина, которая кое-что да знала о портретах (вспомните «Двойной портрет»), она полагала, что «Страсти Укспорта» вышли неплохо.

К концу письма рассуждения Олсен о дружбе Халли и Сайки из критики результата превратились в критику процесса, того, как Секстон иногда подавляла Кумин, а Максин ей это позволяла.

Более того, Олсен критиковала близкую дружбу, которую считала закрытой для себя. Читая «Укспорт», она хотела «поговорить вместе с Халли и Сайки»527. Тилли призналась Кумин, что ей одиноко. Секстон и Кумин всегда были друг у друга, а Олсен иногда чувствовала себя так, будто у нее никого нет. Максин, не склонная реагировать быстро, замолчала. Шокированная Секстон тоже перестала писать. И только через много лет Секстон открыто обсудила с Олсен ее неологизм «обмелила». Когда Энн наконец на это решилась, она рассказала о своей боли без обиняков, в недоступной для Кумин манере.

«Я была глубоко потрясена, когда много лет назад ты сказала, что я обмелила книгу Максин, — писала Секстон в июле 1970 года. — Нет, Тилли, я так и не поняла, что ты имела в виду… Это было бы не так важно, если бы я не любила и не уважала тебя, но я люблю и уважаю, и это имеет значение до сих пор»528. Энн задалась вопросом, а не Джон ли Чивер, любимый писатель Кумин, виноват во всей той поверхностности, которую разглядела Олсен в романе. Она предположила, что Олсен больше понравится следующая книга Кумин (опубликованный в 1971 году роман «Похищение критики» назвали «самым слабым из романов миссис Кумин»529). Завершая письмо, Секстон пожелала Олсен всего наилучшего, и добавила, что останется ее «преданным читателем»530. По сравнению с предыдущими письмами, в которых Энн называла Тилли «гением и кумушкой»531, эти добрые пожелания Секстон прозвучали холодно. Теперь она была просто преданным «читателем», но уже не преданным другом.

Как и в ситуации с Кумин, Олсен попыталась написать письмо, которое бы все исправило. «Энн, драгоценная и отчужденная»532, — начала она. Тилли поблагодарила Секстон за то, что она прислала ей свой новый, не внесенный в телефонную книгу номер «в подозрительно официальной записке без подписи», которую Секстон отправила до или после письма, продолжившего давний конфликт. У Олсен не хватало слов, чтобы выразить чувства, и она позаимствовала несколько у Торо. В заключение Тилли приписала для Секстон свои собственные добрые пожелания, более искренние, чем те, что высказала Энн: «Отчужденная или нет, я лелею твои надежды, ценю твои мечты, вижу тебя: ты, как и я, взращиваешь свой сад. Хоть мы и в разлуке (твои книги, твоя фотография, воспоминания — всегда часть меня) — Живи и работай хорошо. — В добрый час (не прощай), моя дорогая Энн».

***

Конфликт вокруг «Страстей Укспорта» случился в неудачное для всех время. Секстон, оправившись от перелома бедра, столкнулась с негативной реакцией зарубежных критиков на свое творчество. Ее британский редактор из Oxford University Press Джон Сталлуорти хотел внести изменения в новую книгу Секстон «Стихотворения о любви». Он счел эти новые стихи слишком несвязными и хотел видеть что-то столь же лаконичное и формальное, как в ранних сборниках Энн. Кумин все еще пыталась справиться с болезненной инфекцией мочевого пузыря. «Это был скверный год, — писала Максин в апреле, сразу после публикации «Укспорта». — Ни дня без боли, но ужасно не хочется возвращаться в больницу, опять сдавать анализы и пытаться доискаться до причины»533. Не удивительно, что центральной трагедией в жизни Халли Пикс становится таинственная боль в животе — ведь боль управляла жизнью автора «Страстей Укспорта». Олсен тоже была удручающе больна и уныла. В феврале 1968-го, примерно в то же время, когда она получила от Harper & Row запрос на аннотацию, Тилли написала Секстон мрачное письмо, в подробностях описывая свои страдания:

У меня спущены штаны

после похода сама понимаешь куда, чертов кишечник.

я старая женщина

ноги ноют

ноют так, как описывают это в рекламе аспирина

я уже говорю на языке этой рекламы

возвращаюсь в рабочий кабинет

но не работаю

больной Толстой (1904) пристально смотрит на меня

сжимая руками шерстяной плед

Эмили Харди Чехов Энн отвернитесъ 534.

Но Олсен не хотела, чтобы подруга отворачивалась: Тилли хотела, чтобы Секстон видела, насколько она сломлена. Ее предложения тоже ломались пополам, как высушенные веточки. Читая это зимнее письмо с его строфами и переносами, Секстон могла подумать, что писательница Олсен сочинила стихотворение.

Конечно, эти обстоятельства повлияли на то, как каждая из женщин отреагировала на связанные с «Укспортом» разногласия. Возможно, не будь этих проблем со здоровьем, критику Олсен восприняли бы спокойнее. Но в каком-то смысле разлада следовало ожидать, и не только потому, что у Олсен уже несколько раз были размолвки с подругами-писательницами. С самого начала связь этих женщин казалась неожиданной: Секстон, женщина из богатой семьи, понятия не имела о том, как живет работающая мать вроде Олсен. На краткий период этих женщин объединили общие цели, но теперь их политические и профессиональные пути разошлись.

Олсен и Секстон не удалось восстановить прежнюю задушевную и близкую дружбу. Энн, которая нуждалась в заботе и поддержке друзей, не понимала, как Олсен могла так походя оскорбить ее и Кумин. Тилли, которая верила в высокие стандарты для всех художников, не исключая себя, отказалась класть свою честную критическую позицию на алтарь дружбы. Хотя три подруги и пообедали вместе в Бостоне в один из приездов Олсен, они не смогли вернуть легкости институтского общения, времени, когда у них были общие литературные вкусы и они заканчивали друг за друга предложения. Ближе всего к примирению подруги подошли в переписке. В конце концов, они, в первую очередь, были писательницами.

Когда их подвели слова, на помощь пришла природа. Олсен часто обращалась к природе в поисках утешения. Так же поступала и Кумин: ее описания сельской местности в поэзии и прозе наполнены чувственностью. Порой засушенный цветок или листок говорит лучше всяких слов. Однажды, через некоторое время после ситуации с «Уэкспортом», Олсен шла на чтения или урок и обнаружила, что несет три листочка, вложенные между страницами стихотворений Харди и Дикинсон. Кумин прислала ей эти листья как знаки наступления осени на Восточном побережье. «Я истолковала их как прощение за ту боль, что тебе причинила, — написала Олсен. — Спасибо, Макс. Боль утихает».

ГЛАВА 16. Нет ничего плохого в привилегиях, да только не всем они доступны

«Правительство ничего не контролировало», — так начинается эссе Джоан Дидион «И побрели в Вифлеем», впервые опубликованное в The Saturday Evening Post в 1967 году. Дидион описывает «холодную позднюю весну 1967-го в Америке», страну в беде:

Это была страна объявлений о банкротстве и публичных торгах, страна дежурных сообщений о бытовых убийствах и пропавших детях, страна брошенных домов и вандалов, которые делали ошибки даже в наспех нацарапанных словах из трех букв. В этой стране регулярно исчезали семьи, оставляя шлейф из фальшивых чеков и бумаг на изъятие недвижимости. Подростки кочевали из одного истерзанного города в другой, отторгая и прошлое, и будущее, как змеи, которые сбрасывают кожу. Дети, которых так и не научили и которые теперь никогда не научатся играм, удерживающим общество от распада. Люди пропадали. Дети пропадали. Родители пропадали. А те, кто оставался, подавали бессвязные заявления о пропаже, а потом уходили и сами 535.

Все, как в стихотворении Йейтса, распадалось, и Дидион отправилась в Сан-Франциско, где «проявлялись социальные потери», — чтобы взять интервью у хиппи и дезертиров и описать их искалеченные жизни. Джоан повествует о своих беседах с хиппи и наблюдениях за контркультурой. Эссе заканчивается описанием небольшого пожара, который начался в доме по вине трехлетнего ребенка, и пары хиппи, отчаянно пытающихся достать «какой-то очень хороший марокканский гашиш, провалившийся сквозь поврежденную при пожаре доску пола». Очевидно, что система нездорова.

Мир, который описала Дидион, совсем не походил на мир 1950-х, когда Эквиваленты начинали взрослую жизнь (Джоан родилась примерно через десять лет после Секстон и Кумин, но в отношении к жизни и манерах она была ближе к их поколению, чем к более молодому). За десять лет, с 1957 по 1967 год, государство, основанное на столпах согласия и сдерживания — или по крайней мере их иллюзии, — превратилось в страну разлада и дестабилизации. Бэби-бумеры, рожденные у «молчаливого поколения» — гордых ветеранов Второй мировой и благообразных домохозяек с нитками жемчуга на шеях, — отвергли стиль, привычки и традиции своих родителей. Они требовали гражданских прав и сексуальной свободы. Летом 1967-го праздновали «Лето любви», и молодежь массово стекалась в Сан-Франциско. Юбки все укорачивались. Волосы белых становились все длиннее и прямее, а прически чернокожих — все объемнее и рельефнее. Музыка делалась громче и страннее: в июне прошел Международный фестиваль в Монтерее, первый рок-фестиваль в Америке. Там можно было услышать Jefferson Airplane, The Grateful Dead и Experience Джимми Хендрикса. Следуя совету Тимоти Лири, исследователя и сторонника использования психоделиков, молодежь включалась, настраивалась и улетала. Не прошло и десяти лет с тех пор, как Секстон и Плат попивали мартини в «Ритц-Карлтон», как для многих молодых людей кислота стала желаннее алкоголя.

К этому времени женское движение, как и сама страна, распалось. Можно сказать, что перелом произошел в мае 1968 года. За год до этого, в 1967 году, феминистка по имени Валери Соланас — драматург и открытая лесбиянка — самостоятельно опубликовала SCUM Manifesto. Эта аббревиатура, похоже, означала «Общество уничтожения мужчин». Соланас относила себя к радикальным феминисткам — группе, которая отличалась от либеральных, таких как Фридан, тем, что они отвергали веру в то, что формальное равенство, на работе или по закону, имеет какую-то силу в мире, которым управляют мужчины. Радикальные феминистки хотели революции. В SCUM Manifesto Соланас выступала за полное уничтожение мужчин, а также свержение правительства и ликвидацию денежной системы. Через год после публикации этого документа и всего через два месяца после убийства доктора Мартина Лютера Кинга-младшего Соланас стреляла в художника Энди Уорхола, который выжил после покушения (девушка хотела, чтобы Уорхол помог ей поставить одну из ее пьес). Видная представительница созданной Фридан организации NOW — блондинка и бывшая республиканка Ти-Грейс Аткинсон — посетила Соланас в тюрьме. Для защиты Соланас Аткинсон наняла остроумную чернокожую юристку Флорине Кеннеди, но как только Фридан об этом узнала, она отправила гневную телеграмму:

НЕМЕДЛЕННО ВОЗДЕРЖИСЬ ОТ ЛЮБЫХ СВЯЗЕЙ С СОЛАНАС 536. Вскоре Аткинсон и Кеннеди ушли из NOW и основали собственную группу радикальных феминисток под названием The Feminists.

Но этот разрыв отражал давние разногласия в отношении стратегии и тактики. Должны ли сторонницы феминистского движения обращаться в суд и настаивать на законодательных реформах или им следует выйти на улицы? Нужно ли NOW выразить официальную позицию в отношении брака, абортов и нуклеарной семьи или же не высказываться по этим культурным вопросам, таким образом избегая отчуждения потенциальных соратников? Лесбиянки — тоже часть движения за освобождение женщин? Как феминисткам относиться к мужчинам? К неудовольствию Аткинсон, Кеннеди и ей подобных, NOW не отвечала на эти вопросы. Особенно спорным для организации был вопрос женской гомосексуальности: Фридан однажды назвала лесбиянок «лавандовой угрозой» и запретила им участвовать в Первом конгрессе по объединению женщин, спонсируемом NOW, который состоялся в Нью-Йорке в 1969 году. Радикальные феминистки — Шуламит Файрстоун, Эллен Уиллис, Кэти Сарачайлд, Робин Морган, Патрисия Майнарди и другие — преследовали далеко идущие цели; они планировали работать против правительства и правовой системы, а не сотрудничать с ними.

Вскоре в Нью-Йорке энергичная, только что освобожденная женщина могла выбрать одну из конкурирующих радикальных феминистских ячеек: Редстокинг, The Feminists, Радикальные феминистки Нью-Йорка и Ячейка 16. Многие из этих групп практиковали «пробуждение самосознания» — термин, придуманный Сарачайлд в 1968 году. Историк Рут Розен определяет его как «процесс, посредством которого женщины в малых группах могли исследовать политические аспекты личной жизни 537» и отмечает, что эту технику позаимствовали у активистов движения за гражданские права, которые называли ее «говорить правду власти» (Сарачайлд работала организатором по гражданским правам в Миссисипи, где и узнала о такой организующей тактике). Идея состояла в том, что, рассказывая о своей повседневной жизни — «говори на основе собственного опыта, сестра», — женщины приходят к осознанию того, как были угнетены. Они испытывали то, что впоследствии стали называть «щелчком» узнавания.

Радикальные феминистки отличались не только от либеральных феминисток, но и от ортодоксальных социалистических феминисток, таких как Олсен, которая считала, что пролетарская революция и перераспределение ресурсов уничтожат сексизм. Радикальные феминистки полагали, что гендерное угнетение существовало до капитализма и отдельно от него, но могло действовать и в связке с капитализмом. И хотя все радикальные феминистки согласились с первичностью гендера для социальной идентичности и необходимостью создания женского движения, они расходились во мнениях по ряду других важных вопросов. Одни верили в ценность пробуждения самосознания, другие считали, что эта практика мешает движению. Некоторые считали, что институт брака следует сохранить — по крайней мере, до завершения революции. Другие призывали к его немедленной ликвидации. Были и те, кто полагал, что женская гомосексуальность является единственной политически последовательной сексуальной практикой для феминисток. Эти разногласия — о структуре руководства, о ценности прямых действий и о том, является ли ведущее звено более эффективным, чем группа, принимающая множество членов из разных слоев общества, раскололо организующие ячейки и привело к появлению и распространению новых групп. Между 1970 и 1973 годами, как пишет историк Элис Экхольс, «движение было опустошено чрезмерным фракционизмом по вопросам элитарности, класса и женской гомосексуальности»538.

Конфликт по последнему пункту оказался особенно острым. Первого мая 1970 года группа протестующих, надеясь поднять вопрос о правах лесбиянок, прервала работу Второго конгресса по объединению женщин, организованного NOW в Нью-Йорке. Некоторые из них были одеты в футболки, украшенные той самой презрительной фразой, которую Фридан однажды бросила в адрес состоявших в движении лесбиянок: «Лавандовая угроза». И хотя акцию планировала небольшая группа женщин, многие присоединились к протестующим, как только те вышли на сцену. В декабре того же года группа известных феминисток, и Глория Стайнем в их числе, провели пресс-конференцию, на которой заявили, что и движение за освобождение женщин, и движение за освобождение людей гомосексуальной ориентации «борются за общую цель»539, но для многих это заявление было и неприемлемым, и слишком запоздалым. К этому моменту многие лесбиянки покинули движение, а Фридан, упорно проявляя гомофобию, продолжила очищать нью-йоркское отделение NOW от гомосексуальных женщин. В своей книге историк Экхольс назвала главу о расколе «Выплеск различий».

Выплеск различий может нарушить равновесие, что нередко бывает к лучшему. Иногда взрыв может снести старые здания с фундамента: уничтожить отжившее и расчистить путь для нового.

Несмотря на либеральный образ, академические круги во многом консервативны. Форма одежды официальная, иерархия — неписаный закон. Учебная программа меняется медленно, а каноны модифицируются и расширяются только под давлением. Отчасти этот консерватизм — функция профессиональной структуры, которая наделяет полномочиями тех, кто старше, и делает уязвимыми молодых. Аспиранты должны угождать научным руководителям, которые могут противодействовать проведению нетрадиционных или радикальных исследований. Все эти факторы замедляют любые изменения в академическом мире. Однако в конце 1960-х годов университеты вынуждали меняться. Чернокожие студенты объединились, чтобы изучать афроамериканистику; в апреле 1969-го группа активистов провела сидячую забастовку в Корнеллском университете.

Студенты и преподаватели также выступали за расширение представительства женщин, как в преподавательском составе, так и в университетской программе. В 1971-м в отчете преподавателя английского указывалось, что женщины составляют от 10 до 11 % преподавательского состава кафедры современных языков и литературы. В 1968-м на вошедшем в историю как «политически нестабильный» съезде Ассоциации по изучению современного языка (MLA), профессионального объединения аспирантов, преподавателей и филологов (в том числе изучающих английский язык) утвердили резолюцию о создании Комиссии по вопросу о месте женщин в профессии. Принятие резолюции проиллюстрировало тезис о том, что в академических кругах все происходит с некоторым запаздыванием, комиссия появилась только через восемь лет после того, как Кеннеди создал общенациональную комиссию по положению женщин. Год спустя комиссия начала свою работу. В состав комиссии, переименованной в Комиссию по положению женщин, президент MLA Генри Нэш Смит назначил семь женщин, включая Флоренс Хоу, которую иногда называют «Элизабет Кэди Стэнтон феминологии». Выпускница колледжа Смит, Хоу заинтересовалась политикой под влиянием своих студентов в колледже Гоучер, где в начале 1960-х годов занимала должность доцента. В то время не всех доцентов, занимавших преподавательские должности, обязывали защищать докторские диссертации, и она бросила докторантуру, чтобы подстроиться под своего тогдашнего мужа. Хоу участвовала в движении за гражданские права, а затем и в женском движении. Этот опыт радикализировал Хоу, и она «наконец-то освободилась от брака и даже начала писать диссертацию»540.

Хоу полагала, что существует две причины, из-за которых в академических гуманитарных науках так мало женщин: во-первых, учебные программы по литературе последовательно представляли это искусство как мужское призвание, и во-вторых, чем выше мы поднимаемся по академической лестнице, тем меньше встречаем женщин. По подсчетам Хоу, в конце 1960-х годов женщины составляли 80 % студенток колледжа, изучающих английский и современные языки, но только 20 из них поступили в докторантуру. Те, кто все-таки решался строить академическую карьеру, вступали на тернистый путь. Хотя большинство женщин, получивших докторскую степень, планировали писать научные труды (согласно одному исследованию, спустя восемь или девять лет после получения докторской степени 75 % женщин удалось опубликовать хотя бы одну статью, а большинству — три или четыре), однако по-прежнему бытовало мнение, что «остепененные» женщины не намерены вовлекаться в профессиональную деятельность. В результате многим предоставляли преподавательские должности без последующего заключения бессрочного контракта: женщины с докторской степенью гораздо чаще преподавали в двух- и четырехгодичных или муниципальных колледжах, чем в исследовательских университетах. В результате докторантки имели лишь один из девяти или десяти шансов, что их профессором будет женщина 541. Согласно этой статистике, очевидно, что женщины заинтересованы в изучении литературы и языков и, возможно, даже готовы сделать это своей профессией, но им противодействуют, их перенаправляют и в итоге увольняют. У будущего поколения женщин-ученых мало примеров для подражания как в литературе, так и в жизни.

Хоу так и не закончила докторантуру, но продолжала продвигаться по карьерной лестнице — отчасти благодаря своей дальновидности (она преподавала women ’s studies еще до того, как этот предмет вообще появился). Рано попавшая под влияние радикальных идей, она приняла решение способствовать увеличению доли женщин-писательниц, ученых и редакторов в академических кругах. Хоу хотела изменить отношение к аспиранткам и писательницам. Тилли Олсен, всегда открыто выражавшая свое мнение и вновь привлекшая внимание общественности, стала частью этих изменений.

В не по сезону теплый декабрьский день в конце 1971 года, яростно ухватившись за свой второй шанс на литературную жизнь, Олсен приехала в Чикаго на ежегодный съезд Ассоциации по изучению современного языка. С конца XIX века это профессиональное объединение ежегодно собиралось на несколько дней для проведения встреч экспертных групп, публичных дискуссий и собеседований (ежегодные конференции MLA проходят по сей день). Конференция длилась три дня в период между рождественскими каникулами и первым днем нового года — в это время большинство университетов на каникулах, и профессорско-преподавательский состав может беспрепятственно покинуть кампус. Как же Олсен, писательница, не расположенная к критическому анализу литературы, которым занималось большинство ученых, оказалась на этом академическом съезде?

В 1968 году, когда политические идеи новых левых (гражданские права, феминизм, антикапитализм) начали проникать в академические круги, Олсен получила предложение преподавать в Амхерстском колледже (Западный Массачусетс) — небольшом учебном заведении, где изучали свободные искусства. Там учились только белые мужчины, лишь в 1975 году было введено совместное обучение. Лояльный к левым настроениям заведующий кафедрой английского языка Лео Маркс, выпускник Гарвардского университета и доктор философии, был обеспокоен гомогенностью преподавательского состава в Амхерсте (сам Маркс был одним из немногих евреев среди профессуры). Он думал, что Олсен, как женщина левых взглядов, поможет модернизировать колледж и подготовить выпускников к вступлению в меняющийся мир.

Приглашение Амхерста застало Олсен в резиденции Макдауэлл, где она работала уже второй раз. Из Нью-Гэмпшира Тилли добралась на собеседование на нескольких автобусах. Во время интервью Олсен не изменила своей беззастенчивости и провокационности: она пристыдила профессорско-преподавательский состав за то, что они полагаются на типичный канон, уверяя, что студенты могут — и должны — узнать о неравенстве в Америке через изучение американской литературы. Обличительная речь Тилли оттолкнула часть профессорско-преподавательского состава, но Олсен расположила к себе Маркса, который выступил за назначение ей солидной зарплаты, равной ставке работающих в колледже мужчин 542, и нашел шофера, который отвез Олсен обратно в Нью-Гэмпшир. Осенью 1969 года Тилли получила годичный контракт преподавателя, это ознаменовало начало ее второй, неожиданной карьеры 543.

Тем летом Олсен и Джек поселились в большом доме на Снелл-стрит, в двух кварталах от Амхерстского департамента английского языка.

Аренда этого просторного дома обходилась им в 220 долларов в месяц (около 1535 долларов по текущему курсу), больше, чем они обычно платили в Сан-Франциско. Вместо того чтобы болтать с секс-работниками на площади Святого Франциска, Джек пристрастился к пробежкам по улицам Амхерста с его ветвистыми деревьями и просто очаровательными домами 544. Кроме того, он устроился на работу в The Wall Street Journal, в то время базировавшийся в Чикопи, городке в десяти милях от Саут-Хэдли, где расположен колледж Маунт-Холиок. А Олсен прикрепила на стену нового кабинета привычные портреты Толстого, Вулф и Секстон, присовокупив к ним литографию с изображением Эмили Дикинсон, которую создала Свон в годы учебы в институте. Так Тилли сделала еще одну комнату своей.

На фотографии тех лет Олсен, вся в черном, стоит перед портретом Дикинсон, спиной к книжной полке, на которую поставила локти. Поэтесса на литографии складывает руки в похожем жесте. Тилли улыбается плутовской улыбкой, как будто ей сошло с рук что-то недозволенное. Живя в том же городе, где Дикинсон — ее кумир — когда-то вела свою затворническую жизнь, Олсен чувствовала себя наполненной какой-то неведомой магией. Позднее в том же году Тилли взяла свой класс на экскурсию в дом-музей Дикинсон и расплакалась, ощутив ее призрачное присутствие. Но еще до того, как Олсен переступила порог дома Дикинсон, она чувствовала, что этот город и его история трогают какие-то особые струны ее души. Быть может, в Амхерсте она сможет достичь чего-то нового.

В Амхерстском колледже Олсен вела два курса по литературе: один был посвящен тому, что она называла литературой бедности (писатели, которые писали о бедности, поскольку либо видели ее со стороны, либо пережили ее сами), и еще один, «Стремление писать» — курс, основанный на ее эссе для Harper 545. Среди авторов было несколько из тех, что цитировались в статье: Джеймс, Харди, Конрад. Студенты особенно живо интересовались ее курсом о бедности, хотя Олсен казалось странным преподавать литературу о неравенстве некоторым студентам — выходцам из экономически привилегированных слоев. По воспоминаниям дочери Олсен Джули, первый опыт работы Тилли в академических кругах выявил ее радикализм: преподавание в Амхерсте «действительно позволило ей глубже осознать классовые различия. Я помню, что маму ужаснула разница между адъюнктами и штатными преподавателями, а также мужчинами и теми немногими женщинами, которые работали в колледже»546. И дело не в том, что Олсен завидовала студентам и преподавателям Амхерста с их модными куртками и милыми домиками. Напротив, у нее сложились теплые отношения со студентами, которые прощали Тилли ее рассеянность за ее страстную веру в то, что чтение и письмо действительно важны. «Нет ничего плохого в привилегиях, — говорила Олсен, — да только не всем они доступны»547.

Курсы Тилли были революционными в своем эклектизме и в том, как они представляли женщин, писателей рабочего класса и цветных. Так сложились определяющие черты преподавательского стиля Олсен. Программа одного из курсов под названием «Литература бедности, угнетения, революции и борьбы за свободу» включала «Души черного народа» Уильяма Эдуарда Беркхардта Дюбуа, «Черного мальчика» Ричарда Райта, «Давайте воздадим почести знаменитым мужам» Джеймса Эйджи и «Дочь Земли» Агнес Смедли 548. Студентам нравился курс Олсен отчасти потому, что он резонировал с тогдашними неспокойными временами — выбравшие курс перечисляли расстрел в Кентском университете в мае 1970 года и военные протесты как причины для его прохождения — и отчасти потому, что он знакомил их с новыми писателями вне текущих тенденций. Курс разнообразил их круг чтения.

Представители преподавательского состава и научные сотрудники также восхищались работой Олсен. Пол Лаутер, ученый-активист, вспоминал, как преподаватели передавали друг другу программу «авторитетного» курса Олсен по борьбе с бедностью, как будто это была тайная концепция создания лучшего университета. Лаутер и его жена (не кто иная, как Флоренс Хоу) стали новыми поклонниками Олсен: они познакомились с ней в вестибюле многоквартирного дома в Нью-Йорке, как раз перед тем, как Тилли начала преподавать в Амхерсте. Она приехала в Нью-Йорк, чтобы решить некоторые проблемы со здоровьем, и общий знакомый организовал им встречу. Олсен передала паре фотокопию книги Ребекки Хардинг Дэвис «Жизнь на литейных заводах» и предложила им прочитать повесть днем, чтобы ночью не возникло проблем со сном. Супруги сочли работу Дэвис довольно трогательной и были удивлены, узнав, что ее больше не переиздавали. Случай «Жизни на литейных заводах» доказал, что подозрения Олсен были верны: литературное прошлое скрывало множество впечатляющих, важных произведений женщин-писательниц.

Включавшая женщин и цветных в учебный план Олсен в какой-то степени могла бы изменить канон — и в результате список программных произведений. По мнению Хоу, мало кто из женщин, изучавших английский в бакалавриате, шел в докторантуру, в частности потому, что в кругу их чтения не было женских персонажей, на которых они могли бы равняться: женских персонажей, о которых они читали, либо презирали, либо сексуализировали. Ей вторила исследовательница и критик Элейн Шоуолтер, в то время занимавшая должность профессора в колледже Дуглас (где деканом была Бантинг). На прошедшей в 1970 году в Нью-Йорке конференции Ассоциации по изучению современного языка Шоуолтер прочла доклад «Женщины и учебная программа», позже опубликованный College English. Рассуждая о годах учебы в колледже Брин-Мар, Шоуолтер заметила, что на двадцать одном курсе, который могли пройти студенты со второго по четвертый год обучения, они имели возможность познакомиться с творчеством 313 мужчин и только 17 женщин 549. Такие писатели, как Эдит Уортон и Кристина Россетти, в программе отсутствовали. По мнению Шоуолтер, эта ситуация губительно сказывалась на будущих женщинах-ученых. «Таким образом студентки приходят к выводу, что литература… подтверждает то, что твердит им общество: что мужская точка зрения нормативна, а женская — дивергентна». Женщины — зависимы, мужчины — полноценны. Аудитория являет собой мужское пространство, наполненное писателями-мужчинами и профессорами-мужчинами. Таким образом, студентки вынуждены отождествлять себя с мужчинами, не доверяя собственному жизненному опыту и представлениям. «Так почему же мы удивляемся, — поинтересовалась Шоуолтер, — что студентки так часто робки, осторожны и неуверенны, когда мы просим их „думать самостоятельно“?»550. Шоуолтер предложила простое решение: преподавать произведения женщин-писателей и пригласить для этой цели больше женщин-профессоров.

В Дугласе Шоуолтер вела для первокурсников курс под названием «Образованная женщина в литературе». Ее дугласские студенты не только читали произведения женщин, но и соотносили прочитанное с собственным психологическим и социальным опытом. Шоуолтер полагала, что ее курс в каком-то смысле пробуждает самосознание учащихся. Хоу делала то же самое в колледже Гоучер: она просила студенток отождествлять себя с женщинами в романах и реагировать на литературные дилеммы так, как будто они сами столкнулись с нежелательной беременностью или закомплексованным мужем. О курсе Хоу рассказали на первой полосе газеты The Chronicle of Higher Education, где утверждалось, что она учит не литературе, а осознанности 551.

Такая система обучения действительно была радикальной. И дело было не только в ее явной политизированности, но и в том, что она попирала некоторые из центральных принципов «Новой критики» — практики чтения и преподавания, которой с 1950‐х годов руководствовались на университетских факультетах английского языка. Этот подход внедрил еще И. А. Ричардс, тот самый профессор, который вел образовательное телевизионное шоу, обучившее Секстон мастерству сложения сонетов. Согласно «Новой критике», текст является целостным, отрезанным от мира произведением искусства. Студент или ученый должен анализировать текст, не обращаясь к истории или биографии автора. Сторонники этого подхода выступали категорически против главенства эмоциональной реакции на текст над рациональным анализом его ценности. Это был научный метод, идеально подходящий для университета времен холодной войны. Но Хоу и Шоуолтер побуждали студентов реагировать эмоционально и серьезно относиться к подобным реакциям, таким образом разрушая барьер между произведением искусства и миром в целом. Они считали, что жизненный опыт столь же хорош для оценки литературной ценности, как и тонкое понимание метафоры и метонимии. Другими словами, они полагали, что литература влияет на жизнь. И Олсен была с ними солидарна.

В тот теплый декабрьский день Тилли выступила на конференции MLA с докладом под названием «Женщины-писатели современности: одна из двенадцати». Позднее текст доклада опубликовали в College English. Олсен объединила центральные темы своей презентации с Рэдклиффского семинара 1963 года — финансовое неравенство, забытые тексты, личная и профессиональная борьба — с современной политикой. «Именно женское движение, — начала Тилли тем декабрьским утром, — претворило этот форум в жизнь; оно вновь пробудило… интерес к писателям нашего пола и их произведениям»552. Как и Хоу с Шоуолтер, Олсен сделала свой собственный (стоит заметить, что ненаучный) подсчет женщин в учебных программах курсов английского языка в колледжах и обнаружила, что на каждые двенадцать писателей-мужчин приходится примерно одна женщина-писательница.

Откуда же взялась такая существенная разница в достижениях и признании? Верная себе, Олсен утверждала, что исторически сложившиеся неблагоприятные условия для женщин, и особенно бремя заботы о детях, либо не позволяли женщинам писать, либо ставили их в положение, исключающее возможность добиться успеха на литературном поприще. Бросая вызов некоторым выдающимся современным писательницам, таким как критик Диана Триллинг, которая считала, что разрыв в достижениях между мужчинами и женщинами отражает их биологические различия, и Элизабет Хардвик, которая отвергала идею о том, что женщины-художницы сталкивались с большими (или иными) трудностями, чем мужчины, Олсен говорила о несправедливости и угнетении, о том, как обстоятельства, в которых человек рождается, определяют его судьбу. Отсылая к Вулф, Тилли рассказывала о том, как «ангел в доме» — идеал женщины-матери и хозяйки — разрушает творческие стремления женщин. Не каждая женщина способна убить этого ангела. Для некоторых выход был только в самоубийстве.

Иными словами, угнетение царило повсюду: и в мире, и в головах. Олсен отметила, что даже женщины высшего сословия боролись против сексизма: «Изолированные. В каюте, клетке, комнате; частная сфера. Забинтованные ноги. Корсеты. Мамки и няньки. Украшенные и разряженные; их тело им не принадлежит. Бесправие. Угрозы изнасилования. Мужчина сильнее. Заткнись, ты всего лишь девчонка… Роли, разрывы… ни себе, ни другим»553. «Только в контексте этой разницы в обстоятельствах, в истории», утверждала Тилли, мы поймем, почему только «одна из двенадцати» женщин добилась литературного признания. Олсен повторяла эти цифры — одна из двенадцати — на протяжении всей речи, как будто совершая ритуальные причитания на поминальной службе.

Предложенные Олсен решения были одновременно простыми и революционными. «Преподаватели, читайте произведения женщин-писательниц!»554 — бросила Тилли вызов своей аудитории. Она поощряла биографическую критику: «Рассказывайте о жизнях женщин на примерах реальных женщин, которые писали книги, и через их книги; обращайтесь к автобиографиям, биографиям, журналам, письмам». А еще Олсен призвала зрителей читать и слушать «живых женщин-писательниц» — и себя в том числе.

И ее послушали. Эта речь сделала Олсен академическую репутацию — не совсем потому, что доклад был беспрецедентным (Шоуолтер пришла к аналогичным выводам в своем выступлении на конференции в 1970 году), но потому, что он пришелся ко времени и был страстным и ярким. И что особенно важно, сама Олсен была живой представительницей меньшинства — женщиной-писательницей из рабочего класса. Личное все еще считалось политическим, и, в отличие от некоторых других ученых, Олсен могла говорить о борьбе, которой жила. В тот вечер, после завершения дискуссии, ее участники собрались в конференц-зале гостиницы Тилли, чтобы обсудить, как разнообразить учебные программы и профессорско-преподавательский состав. Они тянулись к Олсен, как мучимые жаждой путешественники тянутся к воде; неутомимая, страстная, Тилли давала им мужество и энергию, столь нужные, чтобы продолжить самостоятельное путешествие, ведь им предстояло преподавать в вузах по всей Америке.

В последующие годы Олсен тоже стала путешествовать. В августе 1970-го, через несколько месяцев после окончания преподавательского контракта Тилли, они с Джеком отправились в Вермонт и поднялись на вершину горы Патни. Лори, которая в те годы занималась изучением образования, провела свою свадебную церемонию в тех же горах. Олсен дорожила любовью, но ненавидела обычай тратить кучу денег на слишком формальную свадебную церемонию; она с удовольствием отправила в институт газетную вырезку с заметкой о недорогой, богемной свадьбе Лори. В последующие месяцы и годы Олсен принимала участие в выступлениях и лекциях, получила еще несколько стипендий резиденции Макдауэлл и работала по временному контракту в Массачусетском университете в Амхерсте и в Массачусетском технологическом институте. Тилли читала лекции и проводила чтения своих произведений по всей стране: в Нью-Йорке, Небраске, Нью-Гэмпшире и Мэриленде. В поздние годы жизни Олсен побывала за границей: в Китае, Англии, Италии и других странах.

Где бы Тилли ни находилась и какой бы текст ни читала, так или иначе она всегда говорила об идее, о которой так эффектно заявила на конференции MLA в 1971-м: «Величие литературы заключается не только в великих и просто хороших писателях, но и в почве, которая формирует великих писателей — она объясняет многое»555. Олсен посадила семена феминологии по всей стране, и поклонники стали называть ее «Тилли яблочное семечко»556.

В 1978 году Олсен опубликовала книгу под названием «Затишья». В нее вошло эссе «Одна из двенадцати» — переработанный доклад, представленный в 1971 году на MLA, статья «Затишья», прежде опубликованная в Harper’s. рекомендательные списки литературы с курсов, которые вела Тилли, и другие тексты и «наброски». Это своего рода неряшливый памятный альбом: эссе связаны между собой по теме и тональности, но у них нет ни реальной структуры, ни центрального аргумента. В некотором смысле, в этом и была цель: Олсен хотела показать, как выглядит писательская жизнь, когда писать приходится урывками — в автобусе и перед глажкой. Большая часть текстов из «Затиший» издавалась раньше, но Олсен в очередной раз нужно было что-то опубликовать, и поэтому она обратилась к прошлой работе для создания новой публикации.

«Затишья» принесли Тилли внезапный успех. В конце 1970-х, когда марксистская и феминистская критика уже проникала в академические круги, наступил нужный момент для довода Олсен, довода, который иллюстрировал, как неравенство формирует литературный канон. Писательница Маргарет Этвуд высоко оценила книгу Тилли в The New York Times Book Review. «Возможно, мысль о том, что чердаки гениям на пользу, что художников создают на небесах и что о них позаботится Бог, для кого-то утешительна, — писала она. — Но если вы, как Тилли Олсен, верите, что писатели рождаются на Земле, и не факт, что о них кто-то заботится, то мы — общество — не можем откреститься от ответственности за то, что порождаем или не в состоянии породить в литературе»557. Молодая писательница Сандра Сиснерос назвала «Затишья» Библией. Текст добавили в программу и читали в колледжах много десятилетий (сейчас его проходят реже).

Как написала профессор Шелли Фишер Фишкин во введении к двадцать пятому юбилейному изданию «Затишья» изменили круг чтения, письма и ценностей научного сообщества; вдобавок эта книга подарила нам важные инструменты для понимания и решения многих литературных, социальных, экономических и политических ситуаций прошлого и настоящего, в которых голоса меньшинств заглушали или попытаются заглушить 558. Олсен не мечтала о такой жизни и карьере ни в тот момент, когда была пылкой молодой писательницей, освещавшей забастовки в Сан-Франциско, ни когда женщиной среднего возраста с одной опубликованной книгой впервые отправилась в Рэдклифф. Тилли хотела писать романы и на протяжении всей своей преподавательской карьеры подавала заявки на писательские гранты. Она также отредактировала некоторые старые тексты, включая рукопись 1930-х годов о бедственном положении рабочих из шахтерского городка в Вайоминге. В 1974 году эта рукопись была издана под названием «Йоннондио тридцатых годов».

Затем Олсен опубликовала повесть Requa, впоследствии переизданную как Requa I, чтобы подчеркнуть, что повествование еще не закончено. Но большую часть времени Тилли проводила в разговорах и преподавании, а не за письмом. Олсен стала почитаемой феминистской-исследовательницей и критиком в то самое время, когда феминистская критика захлестнула научное сообщество. Ее семье, как и самой Олсен, которая плохо переносила поездки, пришлось нелегко. «Ее часто не было рядом, — вспоминала Джули. — Она не проводила время с моими детьми… Ее просто не было»559. Джек тоже скучал по жене в периоды ее отсутствия. Но, как и Джули, он «чертовски гордился» Олсен, которая стала известной интеллектуалкой и наконец получила заслуженное признание.

ГЛАВА 17. Источники творчества

Олсен была самой политически сознательной — и политически активной — из пяти Эквивалентов. Тилли не была ни самой успешной, ни самой доброй, ни, пожалуй, самой талантливой, зато обладала отличным от остальных четырех женщин видением мира. Она видела, что творчество рождается благодаря хорошим материальным условиям, что власть используют против тех, кто уязвим, и — самое важное — что социальная, гендерная и расовая принадлежности пересекаются друг с другом. Остальные четверо тоже были не чужды политике, и в особенности Пинеда, которая вместе с мужем из своей бруклинской гостиной участвовала в подготовке «антивоенного моратория» — массовой акции протеста против войны во Вьетнаме, — но ни одна не могла сравниться с Тилли по глубине понимания политической ситуации 560.

Олсен явно беспокоила «белизна» Рэдклиффского института 561. Возможно, что она не единственная из Эквивалентов видела расовую проблему: Пинеда сочувствовала движению за гражданские права чернокожих, а Кумин в последующие годы поддерживала цветных писателей — как публично, так и в частной жизни. Но Олсен наиболее отчетливо описала свои наблюдения. Среди научных сотрудниц, первыми отобранных институтом, не было ни одной цветной женщины. Отборочная комиссия не обращала внимания на расу, как и на материальные условия соискательниц, а в торжественных репортажах об институте в СМИ о его расовом составе не было сказано ни слова. Никто не отмечал и того, что гранты, которые были призваны сыграть ключевую роль в раскрытии творческого потенциала женщин и которыми Рэдклиффский институт великодушно одаривал белых стипендиаток, те зачастую отдавали цветным няням и домработницам, чтобы иметь возможность заниматься наукой.

Олсен попыталась заговорить о расизме во второй семинарской лекции в Рэдклиффском институте, но сути проблемы не коснулась. Она сказала, что в противовес годам, проведенным в Сан-Франциско, теперь живет в «полностью белой среде, и почти все, кого она знает, занимаются хотя бы в некоторой степени респектабельным трудом». Институт она назвала «гетто» и высказала мысль, что стипендиатам пошло бы на пользу выйти за пределы своего мирка. Но ее оценка прозвучала расплывчато и неуверенно. Вероятно, Тилли боялась показаться грубой или неблагодарной: Институт столько ей дал — большинство стипендиаток получало меньше, — что ей, вероятно, нелегко было решиться выступить с критикой. Другая возможная причина кроется в характерных для Олсен застенчивости и недостаточной подготовке.

К счастью, другие голоса раздавались громче. Десятого декабря 1968 года 28 чернокожих студенток Рэдклиффа заняли Фэй-Хаус, где располагался кабинет Бантинг и где восемью годами ранее Секстон, Кумин и Свон проходили собеседование в Рэдклиффский институт независимых исследований. Студентки выступали за реформу приема обучающихся. В период с 1955 по 1964 годы на каждый курс численностью в триста человек приходилась в лучшем случае одна чернокожая девушка. Студентки Рэдклиффа требовали увеличения доли расовых меньшинств, включения в приемную комиссию чернокожих сотрудников и принятия скоординированных мер для набора чернокожих студентов. На плакате был написан лозунг «Рэдклифф, пора меняться ПРЯМО СЕЙЧАС». Институт пошел демонстрантам навстречу: в следующем году на первый курс зачислили тридцать чернокожих студенток — рекордно высокое число.

После набора первокурсников в 1971 году доля чернокожих студентов выросла до 8,68 % (в 1968 году она составляла 4,24 %)562. Часть активистов праздновала победу, но другие — из числа тогдашних студентов — продолжали требовать перемен. В апреле 1969 года студенты Гарварда и Рэдклиффа заняли актовый зал университета и выступили с требованием, чтобы Университет при участии студентов нанял штат преподавателей для нового факультета афроамериканистики. Главной целью, которой они добивались, был пропорциональный набор чернокожих студентов в Рэдклифф и Гарвард.

Рэдклиффский институт, не отставая от Университета, внес разнообразие в группу научных сотрудниц. Хотя формального запрета на прием чернокожих женщин не существовало, усилий для их набора в институт не предпринималось. Такой подход изменился во второй половине 1960-х. В 1966 году одной из стипендиаток стала чернокожая писательница Элис Чайлдресс, драматург и романист, адаптировавшая для сцены пьесы Лэнгстона Хьюза. За два года, проведенные в Рэдклиффе, она написала пьесу «Обручальное кольцо: история любви и ненависти в черно-белых тонах» о запретной межрасовой любовной связи, действие которой разворачивалось в Чарльстоне (штат Южная Каролина) времен конца Первой мировой войны. В 1970 году в Институт приняли по крайней мере одну чернокожую женщину — Флоренс Лэдд, специалиста по психологии среды. На следующий год стипендию получила двадцатисемилетняя писательница и педагог по имени Элис Уолкер, которая пробудет в Институте с осени 1971 года до весны 1973-го.

У Элис Уолкер было много причин выбрать Рэдклиффский институт, но особенно важную роль в этом решении сыграло ее желание уехать из Джексона (штат Миссисипи), где она жила с мужем Мелом Левенталем, специалистом по гражданскому праву, и маленькой дочерью. Уолкер сложно было писать в этом городе. Писательская карьера Элис пошла в гору в 1967 году, когда ее эссе о движении за гражданские права чернокожих было опубликовано в осеннем номере журнала The American Scholar. В том же году Уолкер получила свою первую из двух стипендий от резиденции Макдауэлл. Вскоре (в 1968 году) вышла в свет первая книга Элис под названием «Однажды». Многие стихотворения из этого сборника она написала, еще будучи студенткой колледжа Сары Лоуренс, в который перевелась из колледжа Спельман, где ее однокурсником был Говард Зинн. В романе «Третья жизнь Грэйндж Коупленд», начатом в Нью-Йорке, где Уолкер жила после окончания университета, и оконченном в штате Миссисипи, описывается, как угнетение со стороны белых порождает домашнее насилие в среде чернокожих. Рецензии на эту книгу, опубликованную в 1970 году, были смешанными, а некоторые показались Уолкер расистскими.

После переезда в Миссисипи она оказалась в творческом тупике. Уолкер была чернокожей, а Левенталь белым, и хотя оба поддерживали движение за гражданские права чернокожих, Уолкер больше страдала от запугивания и угроз, мишенью которых они становились в Миссисипи. Во время интервью, взятого у Уолкер по случаю публикации ее первого романа «Третья жизнь Грэйндж Коупленд», она призналась: «В Джексоне я ощущаю себя запуганной 563. Когда живешь во враждебной среде, источники творчества могут иссякнуть». Осенью 1970 года, вскоре после выхода этой книги, она подала заявку в Рэдклиффский институт. В заявке излагался план будущего романа о молодой чернокожей студентке «черного» университета, очень напоминающего колледж Спельман, которая совершает поездку в Восточную Африку (Уолкер в студенческие годы побывала в Кении) и там влюбляется. Элис охарактеризовала роман как «любовную историю, в роли возлюбленного в которой выступают мужчина и континент»564. В марте следующего года Уолкер узнала, что ей выделили грант в размере 5000 долларов, большая часть из которого пойдет на оплату жилья (она с дочерью Ребеккой, которой не исполнилось и двух лет, переехала в квартиру на Линнеан-стрит неподалеку от Рэдклифф-Квадрангл) и услуг няни 565. Рэдклиффский грант не дал Уолкер полного освобождения от материнских забот, но сулил ей атмосферу, в которой она сможет спокойно писать. В Кембридже ей не придется с опаской посматривать на окна — как бы не бросили кирпич. Взамен Элис будет сражаться со словесностью и историей литературы. Однако по приезде в Рэдклифф оказалось, что в Кембридже Уолкер пишется тяжело. Первый год был омрачен болезнью — они с Ребеккой обе переболели гриппом — и творческим бессилием. Уолкер обратилась с просьбой предоставить ей грант еще на год, чтобы окончить второй роман: «…продление стипендии даст мне необходимое чувство свободы и открытых возможностей»566. Тем временем Уолкер читала в колледже Уэллсли курс лекций о чернокожих писательницах. «Без семьи мне часто бывает одиноко, но я многое могу сделать, имея время для интенсивной работы», — сказала Элис в одном из интервью 567.

Появление Уолкер в Институте ознаменовало собой новую эпоху, когда чернокожие феминистки проявили силу и стойкость и обратили на себя внимание. Черный феминизм появился задолго до 1970-х: у объединений чернокожих женщин долгая история, на протяжении которой они привлекали к себе особое внимание в период аболиционизма и во время долгой борьбы за гражданские права. Тот факт, что в 1970-е годы чернокожие женщины оказались в поле зрения широких масс, не означает, что именно на эти годы пришлось зарождение или рассвет черного феминизма.

Однако вопрос равноправного участия расовых меньшинств в общественной жизни все больше привлекал внимание государственных и образовательных учреждений, равно как и феминистских организаций. Примерно в то время, когда Уолкер приняли в институт, в женском движении наметился раскол по расовым линиям. «С точки зрения многих чернокожих, зарождение движения за права женщин было как нельзя более несвоевременным и бесполезным»568, — пишет историк Паула Гиддингс в книге «Где и когда появляюсь я», которая прослеживает историю активизма чернокожих женщин в Америке. В начале 1960-х годов, когда дискриминация на почве пола и неравная оплата труда стали впервые обсуждаться на национальном уровне, чернокожие женщины — которые, в отличие от героинь «Загадки женственности», давно уже имели работу вне дома — зарабатывали чуть больше половины того, что получали белые женщины (по крайней мере если учитывать заработок тех, кто был устроен на полную ставку).

Когда Фридан опубликовала свою полемику против пригородной семейственности, многие чернокожие женщины остались к ней безразличны, ведь у них подобных проблем не возникало (книгу Фридан «как будто прислали с другой планеты», — пишет Гиддингс), к тому же они не успевали беспокоиться об отсутствии личной самореализации, поскольку их материальные проблемы были гораздо более насущными. Нельзя сказать, что цветные женщины совсем не принимали участия в зарождающемся женском движении: подруга Фридан Паули Мюррей, профсоюзная активистка Эйлин Эрнандес и политик Ширли Чисхолм входили в число учредителей NOW, но многие из них относились к своим белым «сестрам» скептически и даже с подозрением. «Как чернокожие женщины относятся к движению за равноправие женщин? С недоверием, — заключила писательница Тони Моррисон в 1971 году. — Чернокожие женщины не уверены, что движение служит их интересам и способно разрешить типичные только для них проблемы»569. Когда в мае 1971 года поэтесса Никки Джованни спросила бывшего главного редактора журнала Essence Иду Льюис о том, что она думает о движении за равноправие женщин, Льюис охарактеризовала его как «семейную ссору между белыми женщинами и белыми мужчинами. А мы все знаем, что участвовать в семейных спорах — не лучшая идея»570.

Тем не менее в 1960-х и 1970-х чернокожие женщины мобилизовались наравне с белыми женщинами. Конфликта было не избежать. Одна показательная стычка случилась 26 августа 1970 года, в День освобождения женщин, когда Альянс женщин третьего мира (TWWA) — социалистическая феминистская организация для цветных женщин — прибыл в Нью-Йорк на марш, приуроченный к пятидесятой годовщине получения женщинами избирательного права. На марше группа хотела выразить протест против судебного преследования радикальной чернокожей активистки Анжелы Дэвис, которая ушла в подполье, чтобы избежать ареста за якобы имевшую место помощь в вооруженном захвате зала суда; члены TWWA держали в руках транспарант с надписью «Руки прочь от Анжелы Дэвис». По словам Фрэнсис Бил, лидера TWWA, разгневанная представительница NOW сказала им: «Анжела Дэвис не имеет никакого отношения к освобождению женщин». Бил ответила на это: «Она не имеет никакого отношения к освобождению в вашем понимании, но к освобождению в нашем понимании она имеет самое непосредственное отношение» 570.

Чернокожие женщины не только активно участвовали в женском движении, но и продолжали выступать за гражданские права, а в конце 1960-х и 1970-х годах — участвовать в движении за самоопределение чернокожих «Черные пантеры». Их протесты в указанный период — в первую очередь за право пользоваться государственными программами социального обеспечения без обременительных условий — представляют собой лишь одну главу в долгой истории активизма чернокожих женщин. Эта история восходит к Иде Белл Уэллс, активистке, выступавшей против линчевания (в 1890-х годах она документировала эти убийства), и включает таких женщин, как организатор борьбы за гражданские права Элла Бейкер и глава Национальной ассоциации цветных женщин Мэри Маклеод Бетьюн. Обе вели активную деятельность в 1940-х и 1950-х годах. Как активистка, Уолкер следовала по стопам многих других чернокожих женщин-организаторок.

Однако на рубеже 1970-х годов гендерная политика загнала чернокожих женщин в ловушку. В то время как белые женщины уходили из движения за гражданские права, чтобы начать работать на освобождение женщин, чернокожие женщины разрывались между преданностью делу освобождения чернокожих и стремлением к гендерному равенству, как в движении, так и во всем мире. В отличие от некоторых белых женщин, которые демонизировали белых мужчин, считая их угнетателями, чернокожие женщины не испытывали неприязни к мужчинам своей расы, а, напротив, надеялись на то, что им будут созданы условия для полноправного участия в жизни общества. Кроме того, их позиция в отношении абортов отличалась от воззрений белых женщин, учитывая, что движение за контроль над рождаемостью исторически перекликалось с евгеникой. Маргарет Сэнгер, основавшая первую клинику по контролю над рождаемостью, была сторонницей отрицательной евгеники. Чернокожих женщин подвергали принудительной стерилизации и заставляли делать аборты вне зависимости от того, в каком статусе — рабынь или свободных гражданок — они находились. И в то же время чернокожих женщин злили некоторые указания выдающихся чернокожих мужчин, например Амири Барака, который наставлял их, утверждая, что они должны быть покорными, женственными и плодовитыми; по словам Гиддингс, если бы определенные лидеры Black Power добились своего, чернокожие женщины были бы «политически разутыми и в буквальном смысле беременными»572. Чернокожим женщинам были нужны собственные институты и манифесты, которые выразили бы их позицию.

В 1970 году чернокожая писательница Тони Кейд (Тони Кейд Бамбара) опубликовала антологию под названием «Черная женщина». Этот сборник стихов, рассказов и эссе, написанный чернокожими женщинами, демонстрировал и объяснял те роли, которые они могут взять на себя в освободительном движении эпохи. В эссе «О проблеме ролей» Кейд утверждала, что обычное «разделение ролей по половому признаку является преградой для политической сознательности» и что революционная личность должна обладать «абсолютной автономией»573. В своем эссе для сборника Фрэнсис Бил сформулировала понятие для обозначения уникального, замкнутого вида угнетения, с которым сталкиваются чернокожие женщины, — «двойная угроза» (теория интерсекцинальности avant la lettre 573). А Уолкер опубликовала в сборнике рассказ «Дневник африканской монахини», в котором критиковались религия и поощряемое ею угнетение. «Если вы вчитаетесь в эту книгу, то зададитесь вопросом, почему черные националисты не сбросили на Тони атомную бомбу»575, — размышляла поэтесса Хэтти Госсетт, подруга Бамбары. Книга наглядно показала, что чернокожие женщины больше не останутся на вторых ролях в революционных движениях. Они слишком долго служили другим. Их момент настал.

Эта антология стала первой в серии революционных трудов для чернокожих феминисток. В 1970-х и 1980-х такие теоретики, как Одри Лорд (которая содействовала изданию «Черной женщины»), белл хуке и Барбара Смит выступили как ведущие деятельницы феминистского движения чернокожих женщин. В 1974 году Тони Моррисон совместно с редакторами и коллекционерами создала «Черную книгу» — сборник фотографий, статей, зарисовок и других образцов материальной культуры афроамериканцев. В эти десятилетия свет увидели и более радикальные антологии, такие как «Все женщины — белые, все черные — мужчины, но некоторые из нас смелые» (1982), и была основана издательская организация «Кухонный стол: издательство цветных женщин», созданная цветными женщинами для цветных женщин. В начале 1980-х годов в издательстве «Кухонный стол» будут опубликованы две важные антологии: «Этот мост — моя спина: тексты радикальных цветных женщин» Черри Морага и Глории Анзальдуа и «Домашние девочки: антология чернокожих феминисток» Барбары Смит. Для многих чернокожих активисток печатная культура была политикой: писать о жизни афроамериканок, представлять этот опыт, создавать пространство для этих историй уже было политической работой.

Как и все остальные, Уолкер руководствовалась этой этикой. Годы работы в Институте она активно способствовала продвижению феминистской политики чернокожих тремя разными способами. Во-первых, через свое литературное творчество. Помимо сочинения нескольких рассказов и стихотворений, опубликованных в более поздних сборниках «В Любви и тревоге» и «Петунии революции», свое время в Рэдклиффе Уолкер посвятила работе над романом. Большую часть романа, который вышел в 1976 году под названием «Меридиана», Элис написала на втором курсе Института. В «Меридиане» действие происходит в кругу активистов движения за гражданские права и, в частности, описывает любовный треугольник между чернокожей женщиной, белой женщиной и белым мужчиной. Меридиана — «чернокожая женщина, которая не может лгать: для нее идеи реальны, и она действует сообразно этим идеям, даже рискуя жизнью»576. Как и Уолкер, Меридиана связывает жизнь с движением за гражданские права, и — так же, как и автор, — внезапно беременеет и с трудом балансирует между своей преданностью семье и преданностью делу (а впоследствии решается на перевязку труб). В конечном счете роман утверждает первенство политики над материнством и женственностью, хотя и предупреждает, что жертвовать собой ради активизма — безрассудный и роковой шаг. Роман «Меридиана» получил высокую оценку критиков и заслужил положительный отзыв писательницы Мардж Пирси, которая в статье для The New York Times назвала его «прекрасным, напряженным романом, который затрагивает множество важнейших тем». Благодаря этому роману Уолкер прочно закрепилась на американской литературной сцене, тем самым преобразив ее.

Еще одной площадкой литературного активизма Уолкер был ее курс в колледже Уэллсли — первый в своем роде, посвященный чернокожим писательницам. Уэллсли, как и Рэдклифф, вступил на путь диверсификации, перестав быть прежней консервативной школой только для белых, где в начале 1940-х Свон получила степень бакалавра. Но, как могла бы заметить Олсен, наличие более разнообразного студенческого контингента не обязательно предполагает разнообразие состава преподавателей английского или программных авторов. Именно поэтому курс Уолкер, которая настаивала, что книги чернокожих женщин заслуживают такого же внимания, как и «Беовульф» или поэты-романтики, был так важен. В программе курса была и поэзия, и проза, а среди авторов фигурировали Филлис Уитли, Гвендолин Брукс и Нелла Ларсен, а также подруги и современницы Уолкер Джун Джордан и Тони Моррисон. Так же, как Хоу и Олсен, Уолкер разработала задания, которые помогали студенткам откровенно писать о своем личном опыте столкновения с расизмом 577. Читая тексты, написанные такими же женщинами, как они сами, о жизнях, подобных их жизням, студентки чувствовали, что Уолкер «пролила свет на прежде запретную и скрытую часть нашей истории»578.

Удивительно меткое замечание, ведь в то же самое время Уолкер действительно находилась в поиске скрытой истории — и это было еще одной модификацией ее активизма. Работая в Институте, Элис заинтересовалась судьбой и творчеством афроамериканской писательницы и антрополога Зоры Ниэл Хёрстон. Выпускница Говардского университета и колледжа Барнард, студентка именитого антрополога Франца Боаса, Хёрстон была одной из ключевых фигур Гарлемского Ренессанса. Она ошеломляла мужчин своей красотой и злила тем, что не собиралась подстраиваться под их литературные и социальные ожидания. Хёрстон умерла в шестьдесят девять, успев опубликовать семь книг. Наибольшую известность получили две из них — изданный в 1935 году сборник народных сказок «Мулы и люди» и «Их глаза видели Бога» — роман, стремительно завершенный во время научной экспедиции на Ямайку и опубликованный в 1937-м. Написанный на афроамериканском английском роман рассказывает историю Джени Кроуфорд, чернокожей женщины, которая добивается признания только когда переживает два брака, домашнее насилие, ураган, а также сплетни и месть друзей и знакомых. Этот роман — долгий взгляд в прошлое, и его инновационная форма — лингвистическая и темпоральная — указывают на модернистские пристрастия Хёрстон, а также на ее осведомленность в области этнографии. И хотя белые критики в массе своей отзывались о романе с восхищением, среди чернокожих читателей и критиков книга вызвала неоднозначную реакцию из-за того, как в нем представлялось афроамериканское сообщество. Хёрстон умерла в 1960 году. Ее похоронили в безымянной могиле на пожертвованные деньги.

Уолкер узнала о Хёрстон только после поступления в Институт. Вдохновившись одной из рассказанных матерью историй, Элис работала над коротким текстом с элементами вуду (рассказ получит название «Месть Ханны Кемхафф» и будет опубликован в 1973 году). Собирая материалы, в работе одного из белых авторов Уолкер наткнулась на сноску, которая помогла ей найти антропологические труды Хёрстон. «Эта Зора собрала столько афроамериканского фольклора, что мне на всю жизнь хватит, — впоследствии писала она о своем открытии. — Найдя Зору… я оказалась на крючке»579. Хёрстон стала вдохновительницей, образцом для подражания и, по мнению Уолкер, преступно недооцененным писателем. «Их глаза видели Бога» — шедевр; позже Элис утверждала, что для нее нет книги важнее. Как Олсен вдохновилась Ребеккой Хардинг Дэвис и решила спасти от забвения «Жизнь на литейных заводах», так и Уолкер поставила себе цель воскресить память о Зоре Ниэл Хёрстон.

Пятнадцатого августа 1973 года, всего через несколько недель после истечения двухгодичной стипендии Института, Уолкер полетела из Бостона в Центральную Флориду. С воздуха поверхность штата казалась плоской и однообразной — расстояние сглаживало особенности рельефа. На земле влажный воздух сбивал жаркой волной, но рожденной в семье джорджианских издольщиков Уолкер было не привыкать к американском южному лету. Элис заехала за Шарлоттой Хант, белой аспиранткой и своей попутчицей, и они — исследовательницы, детективы, искательницы приключений — отправились в Итонвилл, родной город Хёрстон во Флориде (писательница родилась в Алабаме, но ее семья переехала в исторически афроамериканский город Итонвилл, когда Хёрстон была еще девочкой). Там они опросили городских чиновников и старых друзей Хёрстон в надежде узнать о том, как жила писательница и где она похоронена. На протяжении всей поездки Уолкер представлялась рожденной вне брака племянницей Хёрстон. Конечно, это была, хоть и безобидная, но ложь. Однако эта невинная легенда отражала то, как Уолкер понимала свою творческую генеалогию, согласно которой чернокожие писательницы прошлого дали жизнь чернокожим писательницам настоящего.

Расследование привело девушек на Семнадцатую улицу в Форт-Пирсе (штат Флорида), где и в наши дни находится кладбище Garden of Heavenly Rest. В поисках безымянной могилы Хёрстон Уолкер, с задранной до пояса юбкой и голыми ногами, в которые впивались насекомые и колючки, продиралась сквозь разросшиеся кусты, крепко держа самодельную карту. В одном переложении этой истории Элис рассказывала, что некий дух предков привел ее к провалу в земле 580. В другой версии сообщала, что это место ей помогла найти местная жительница по имени Розали. Обнаружив могилу, Элис отправилась к ближайшему изготовителю надгробий, чтобы отметить место упокоения Хёрстон для будущих посетителей. Надгробие, которое Элис выбрала сначала, оказалось слишком дорогим, так что она купила другое, подешевле. И попросила выгравировать на камне вот эти слова:

ЗОРА НИЭЛ ХЁРСТОН

Гений юга

Писатель, фольклорист

антрополог

1901–1960

И хотя Уолкер неверно указала год рождения Хёрстон (писательница родилась в 1891-м), Элис сделала все, чтобы имя Хёрстон не кануло в Лету. Надгробие и по сей день стоит на могиле Зоры.

На втором году работы в Институте, изучая жизнь Хёрстон и занимаясь преподаванием курса по таким малоизученным чернокожим писателям, как Уитли, Уолкер задумалась о том, каких еще чернокожих писательниц не включили в литературный канон. Она вспомнила свою мать, которая в семнадцать лет убежала из дома, вышла замуж и воспитала восьмерых детей. Творческие порывы матери и ее подавленный артистический талант проявились в ритме ее историй и в том, как она составляла букеты. Частичку своей творческой энергии эта чернокожая женщина передала своей дочери Элис, которая получила не выпавшее на долю матери признание.

В том мае, за несколько недель до окончания работы в Институте, Уолкер выступила с докладом на Рэдклиффском симпозиуме под названием «Чернокожая женщина: мифы и реальность». Элис пригласила Дорис Митчелл, декана Рэдклиффа и первую афроамериканку, занявшую в Гарварде руководящий пост. Официально Митчелл отвечала только за привлечение чернокожих студентов в Университет, но у нее было много других обязанностей: наставничество, оказание психологической помощи в случаях, когда чернокожие студенты нуждались в таковой, выступление в качестве ролевой модели и — вместе с недавно назначенной заведующей по финансовой помощи Сильвией Симмонс, тоже чернокожей женщиной, — роль «dea ex machina на все руки»581. Тогда в Гарварде стало больше чернокожих студентов, чем в конце 1960-х: в 1976-м в выпускном классе было сорок пять чернокожих студентов из ста пятидесяти, но они все еще чувствовали себя отчужденными. Чернокожие учащиеся понимали, что их культуру, интеллектуальные наклонности и интересы не ценят. Например, жалобы поступали на громкую музыку в жанре соул, но никогда не на громкую кантри или классическую музыку. Чернокожие студенты хотели жить и обедать вместе, а белые студенты возмущались таким поведением, считая его сепаратистским. Помимо этого перед Университетом стояла проблема в большинстве своем белого преподавательского состава. В 1973 году из 760 профессоров Университета только тринадцать были чернокожими — с весны 1969-го их число увеличилось до двадцати трех. Иногда работа с белыми преподавателями имела негативные последствия для чернокожих студентов: Митчелл рассказала репортеру The Radcliffe Quarterly историю о преподавательнице, которая написала плохое рекомендательное письмо для мечтавшей поступить в медицинский колледж чернокожей студентки. «Судя по белым стандартам, возможно, она была недостаточно агрессивной и уверенной в себе, — пояснила Митчелл. — Но если бы научная руководительница учла, через какие академические, социальные, экономические и эмоциональные трудности прошла эта студентка, чтобы вообще быть здесь и получить диплом доврачебной программы, она бы поняла, что эта девушка гораздо более зрелая, чем большинство белых студентов»582. Многие чернокожие студенты описывали свой гарвардский опыт начала 1970-х как «нереальный».

Симпозиум «Чернокожая женщина» познакомит этих афроамериканских студентов с известными чернокожими женщинами, серия докладов которых помогла студентам осмыслить свой опыт и вдохновила их на реализацию важных замыслов. В выходные 4 и 5 мая 1973 года двести человек собрались в Агассис-Хаус, на Рэдклифф-Ярд, невдалеке от Фэй-Хаус, чтобы послушать, как развеивают мифы пятьдесят два достойных подражания оратора.

Уолкер выступала с программной речью. Она начала с цитаты из лирической, практически не поддающейся категоризации книги «Кейн» Джина Тумера, написанной в 1923 году. Уолкер восхищалась языком Тумера и его любовью к южным пейзажам; именно из его произведения Элис взяла эпитафию «гений юга» для надгробия Хёрстон. Но при этом Уолкер была обеспокоена тем, что представлялось ей неспособностью Тумера увидеть в чернокожей женщине человека. В эпиграфе лирический герой «Кейна» рассказывает осоловевшей проститутке о «ее природе и характере» и объясняет ей, как она должна понимать собственные эмоции и конструировать свой внутренний мир. Во время разговора проститутка засыпает, что указывает как на его неуместную высокопарность, так и на ее безразличие ко всему, что имеет отношение к искусству.

Но Уолкер стремилась опровергнуть представление о том, что такие женщины — чернокожие, необразованные, сексуализированные южанки — чужды творчества. «Ведь наши бабушки и матери были не святыми, но художницами, — настаивала Элис, — их сводили с ума, доводили до исступления намертво перегороженные источники творчества, котором было не найти отдушины. Они были Творцами, проживающими жизни в духовном расточительстве, потому что их духовное начало — основа искусства — было настолько богатым, что бремя заброшенного и никому не нужного таланта сводило их с ума»583. Уолкер вспомнила о стеганых одеялах, о религиозных гимнах, о букетах своей матери. А еще она процитировала тексты таких чернокожих женщин, как Филлис Уитли, которая большую часть жизни не имела не только денег и собственной комнаты, но даже юридического права на владение самой собой. «И дело даже не в том, что вы воспевали, — сказала Уолкер, обращаясь к Уитли напрямую, — а в том, что вы сквозь поколения сохранили сущность песни»584. Уолкер создавала литературную традицию, генеалогию авторства и влияния, которой раньше просто не существовало.

Ближе к концу речи Элис вернулась к «Своей комнате» Вулф, важнейшему тексту феминисткой критики. Уолкер задалась вопросом о том, что талант, который, в представлении Вулф, встречался в кругу женщин рабочего класса, должен был существовать и среди рабов, а также среди жен и дочерей издольщиков. Элис рассказывала, что историческое угнетение чернокожих женщин одновременно похоже и коренным образом отличается от угнетения, которому подвергались бедняки со стороны богатых. Черным женщинам не просто не хватало ресурсов: им не хватало автономии, признания их человечности. Их борьба была борьбой рабочих и борьбой женщин. Но не только.

Речь, с которой Уолкер выступила перед парой сотен людей — в основном чернокожих женщин, — вскоре стала достоянием более широкой аудитории. Ее опубликовали в сравнительно новом учрежденном Глорией Стайнем и Дороти Питман Хьюз в 1974 году журнале Ms. Magazine под заголовком «В поисках садов наших матерей: творчество чернокожих женщин Юга» (в декабре 1974-го Уолкер начала работать в Ms. пишущим редактором). Затем эссе стало первым в одноименном сборнике документальной прозы Уолкер, опубликованном в 1983 году. В ключевых моментах эссе «В поисках садов…» напоминало «Затишья» Олсен: эта работа четко формулировала отношение автора к литературному канону и, что чрезвычайно важно, была направлена на изменение этого канона таким образом, чтобы ее литературные предшественницы могли в него войти. Уолкер и Олсен не только делали все, чтобы вновь зазвучали голоса тех, кого когда-то заставили замолчать, но и объясняли, почему тем литераторам затыкали рот. Оба эссе завоевали авторитет и сформировали круг чтения и практику преподавания на годы вперед.

Уолкер и Олсен встретились в 1974-м, когда Элис была в Сан-Франциско проездом, и Тилли пригласила ее на вечеринку. Писательницы сразу подружились. У них были схожие взгляды на литературу и жизнь: обе воспевали равноправие и справедливость, обе интегрировали активизм и искусство. «Вуманизм» — теория, разработанная Уолкер для обозначения феминизма чернокожих женщин, талантливых и сильных, — в чем-то напоминала коммунистический гуманизм Олсен (однажды Уолкер сказала, что «вуманизм так же близок к феминизму, как пурпурный к лавандовому»585). Между Тилли и Элис завязалась переписка. Олсен, в своей манере, то присылала новой подруге сентиментальные подарки, то делилась пугающими историями о «чем-то вроде срыва»586 и других своих тревогах. Уолкер ласково утешала Олсен, реагируя на ее перепады настроения с редким терпением. «Я ценю все аспекты нашей дружбы, — однажды написала Элис. — Она такая живая. Как сама жизнь»587.

Помимо писем, которыми они обменивались, и вдохновения, которое дарили друг другу, писательницы также совместно приняли участие в издательском проекте, целью которого было вернуть утраченные произведения женщин-писательниц. В 1972 году The Feminist Press, издательство, основанное в 1970-м Флоренс Хоу и Полой Лаутер, поклонницами Олсен со времен Амхерста, переиздало «Жизнь на литейных заводах» Дэвис, вместе с «биографической интерпретацией» Олсен. Это была вторая опубликованная книга издательства. The New York Times призвала читателей: «Прочитайте эту книгу, и пусть ваше сердце будет разбито»588.

Издательство опубликует еще множество других важных книг («Дочь Земли» Агнес Смедли, «Желтые обои» Шарлотты Перкинс Гилман), и в том числе сборник под редакцией Уолкер. Книга рассказов Зоры Ниэл Хёрстон «Я люблю себя, когда смеюсь… И люблю себя, когда злюсь» была издана в 1979-м. Уолкер неустанно боролась за то, чтобы Хёрстон вошла в историю литературы. И наконец — при поддержке других политически сознательных женщин — она добилась своего.

ГЛАВА 18. Новая экзотика

Позднее признание литературных талантов — не редкость для 70-х годов XX века. Тогда ко многим женщинам слава пришла посмертно: Ребекка Хардинг Дэвис, Зора Ниэл Хёрстон, Шарлотта Перкинс Гилман. Вышло даже посмертное издание второго тома стихотворений Сильвии Плат «Зимние деревья», его напечатали в 1971 году. Благодаря действиям феминисток в академических кругах и за их пределами женская литература стала популярной. Из этого извлекли пользу как молодые, так и сформировавшиеся писательницы, те, кто только надеялся обрести первых читателей, и те, кому давно были положены награды за литературные труды. «В последнее время женщины — новая экзотика», — рассказывала Кумин группе студентов колледжа в 1973 году. «Теперь им легче, ведь белые мужчины из среднего класса почувствовали вину за то, как с ними обращались. У женщин есть огромный потенциал развиваться в сфере искусства»589.

Седьмого мая 1973 года, когда прошло десять лет с тех пор, как Кумин и Секстон сидели бок о бок в залитой солнцем аудитории и читали стихи другим стипендиаткам института, Кумин наконец получила заслуженную Пулитцеровскую премию за четвертый сборник стихотворений «В глуши», опубликованный в 1972 году. В 1973-м Секстон, состоявшая на тот момент в комитете Пулитцеровской премии, с жаром отстаивала сборник «В глуши», убеждая других судей, Уильяма Альфреда и Луиса Симпсона, присудить престижную, способную изменить жизнь награду именно Кумин. Шестью годами ранее Кумин со всех ног неслась в Вестон к Секстон в дом, чтобы поздравить подругу с премией. Теперь же, в 48 лет, Кумин сама стала лауреаткой. «Меня будто током ударило — сказала она одному журналисту сразу после того, как узнала новости. — Поверить не могу!»

Ее жизнь изменилась. «Я вдруг попала в бизнес, — писала она позднее, — литературный бизнес»590. Кумин числилась лектором в Ньютонском колледже Святого Сердца, но во время вручения премии она была в отпуске. Когда Максин окончила Институт, она вплотную занялась преподаванием, работала в Университете Тафтса и в Массачусетском университете в Амхерсте. Кумин продолжала много писать, но ее рецензировали не так часто, как многих других. Теперь же, после того как она получила Пулитцеровскую премию, ее звали везде. Максин пригласили выступить в колледже Стивенс в Миссури, а затем в Техасском университете в Остине, в Тринити-колледже в городе Хартфорд (штат Коннектикут). Ее позвали вести семинар в Колумбийском университете — новая ступень после преподавания в колледже, — и так Максин стала ездить из Ньютона в Нью-Йорк каждый вторник. Ее биографию печатали в газетах, ее цитировали в новостных сводках («Женщины в филологии», «Поэты и вино»), у нее брали большие интервью 591. Она не давала предприимчивым журналистам фотографировать ее быт: все эти стопки старых выпусков The New York Times в закромах, эскизы Свон на стене. «Мне действительно неприятна вся эта шумиха вокруг моего статуса „поэта“»592, — объясняла она.

В отличие от Секстон, Кумин никогда не искала славы — она хотела уважения, новых возможностей, но совсем не внимания прессы. У нее не было цели стать «поэтом на века», как у Секстон, которая так про себя и написала в заявке на поступление. Максин была вполне довольна своей жизнью и до «Пулитцера», и была бы рада продолжить в таком духе еще добрых лет двадцать, а то и тридцать. Но вскоре Кумин поняла, что жить как раньше уже не получится: теперь она часть профессионального сообщества поэтов, которое в шутку называла «ПоБизом». Она начала зарабатывать на лекциях, поэтических чтениях, в резиденциях и получать за это весьма приличные деньги. Кумин смогла более придирчиво выбирать, на какие лекции ездить, что дало ей возможность проводить больше времени на ферме. Максин переименовала свою ферму в «ПоБиз Ферму» и поставила знак с новым названием на дороге по пути к участку. Все это не без иронии и в дань уважения той книге, которая позволила Кумин сбежать подальше от литературной тусовки. И оставить Секстон.

«Получить Пулитцеровскую премию за четвертую книгу было приятно, но я стала больше тревожиться», — отметила Кумин впоследствии.

Меня пугала необходимость находиться в центре внимания. Я знала, что слава ведет к писательскому ступору, и стала бояться творческого кризиса. Я была уверена, что его не избежать. Напишу ли я еще хоть что-нибудь? Я сбежала на ферму при первой же возможности. Последовав совету Кандида, там я начала возделывать свой сад, высадила сезонные растения: морозостойкий мангольд, салат латук и шпинат. Я удобряла землю, разрыхляла почву, собирала груды камней и снова рыхлила. Как только у меня под ногтями собралось немало грязи, я вновь обрела равновесие 593.

Те переживания, которыми Кумин делится здесь в прозе — обращение к сезонному, погружение в мир природы, — идентичны тем, что она описывала в сборнике «В глуши». В книге, изданной Harper & Row, можно найти иллюстрации Свон. Она написала вполне реалистичные эскизы обыкновенных для Нью-Гэмпшира видов природы: сосны, следы зверей, длинноклювые птицы. В сборник вошла пара ранних стихотворений Максин: «Утреннее купание» и «Сотня ночей», стихотворение об отце Кумин из первого сборника «Полпути». Но большая часть текстов была издана впервые. Вдохновение Кумин брала из жизни за городом и из поэзии Генри Дэвида Торо, строфы из его «Уолдена» даже послужили эпиграфом к нескольким стихотворениям Кумин. Максин, как и Торо, верила, что, непрерывно и внимательно изучая природу, можно многое узнать о себе и своем окружении.

Сила этого сборника в удивительной образности — свидетельстве невероятной наблюдательности Кумин. В одном из стихотворений Максин сравнивает груду камней с устрицами, грибами и зверями: они «неуклюжие как медведи»594. В другом стихотворении Кумин говорит, что живот кобылы — это «руки, сложенные в форме церкви»595. Еще в одном Максин сравнивает крик совы с «криком сжигаемых младенцев»596, и эта страшная метафора на удивление созвучна настроению последнего стихотворения. Не все сопоставления хороши: например, сравнение лошадиной шеи с викторианской мебелью кажется не самым удачным, — но в целом мир природы во всей его красоте и жестокости запечатлен Кумин чувственно и необычно. Как и многие писатели, Максин хотела через метафору и сравнение отстраниться от объекта, представить его чужеродным, даже вызывающим ужас. Ей особенно важно было показать непривлекательные эпизоды сельской жизни. Через разрушение и жестокость природы она стремилась обнаружить уродство человеческого мира. «Когда люди слышат про стихотворения о природе, они обычно представляют себе Бога и бабочек, — сказала она однажды. — Но не всё в природе прекрасно, меня не обмануть. Пусть природа и красива, еноты всё равно убивают гусаков, на лошадиных мордах есть нарывы, а в экскрементах ползают червяки»597.

Сборник «В глуши» поделен на четыре части, в начале идет цикл стихотворений про отшельничество: «Отшельник просыпается при пении птиц», «Отшельник молится», «К отшельнику приходит гость», затем — серия стихотворений о жизни за городом и на ферме. Среди них есть стихи о грязи, о бобах и изумительная элегия о племенной кобыле. Сборник заканчивается циклом «Дневник Джоппа», в нем все стихотворения названы по датам («5 июня», «9 августа»). Ферма Кумин находилась в районе Джоппа города Уорнер в Нью-Гэмпшире, и дневник, без сомнения, связан с событиями из жизни Максин в этом месте, однако в последнем стихотворении есть еще и аллюзия на библейский город Яффа в Израиле. Аллюзия наряду с другими приемами помогает Кумин вывести простые эпизоды из жизни — собирание ягод, рождение жеребят, охоту на сурков — на новый эмоциональный и духовный уровень.

Образ человеческой души проникает в эти стихотворения, даже когда фокус внимания направлен на растения или животных. Стихотворение «Бобы», оммаж Торо, посвящено сексуальному влечению: в последней строфе лирическая героиня пробуждается словно «побеги растений»598 от прикосновения возлюбленного, такого «садовника», как трудолюбивый Торо, который высадил «семимильный сюжет» из бобов у себя в работе. Концовка стихотворения «Сурки» поражает: лирический герой, отстреливающий мелких вредителей из винтовки 22 LR, хотел бы, чтобы все эти твари «согласились умереть тихо, задушенные газами по-нацистски». Несмотря на прямое упоминание Второй мировой войны, сложно не увидеть в этом стихотворении и отсылку к войне во Вьетнаме, в которой часто использовали напалм и убийства не были ни тихими, ни незаметными. Финал стихотворения «Жалобный козодой» тоже трагичен. Лирическая героиня, послушав эту «бесстыдную птицу»599, понимает, что она тоже «брошена / и ты», старая возлюбленная, «ты стоишь ему поперек горла». Стихотворения написаны тонко, Кумин говорит о любви, потере и возвращении к жизни лишь косвенно. Как сказал один критик, этот сборник — «сосредоточение сдержанной страсти и сострадания при блестящем подборе слов; автор не резко толкает читателя в глубины, но завлекает его туда издалека, так, что тот сам радостно следует за ним»600. Глубина через окольное — вполне лестный комментарий для сдержанной поэтессы среднего возраста, которая, в отличие от близкой подруги, предпочла спокойствие свету софитов.

Критики не могли молчать — слишком хороша была поэзия Кумин. Когда писательница Джойс Кэрол Оутс хвалила сборник в The New York Times, она сравнивала его с книгой Сильвии Плат «Зимние деревья» (Плат и Кумин, а не Плат и Секстон, впервые читали вместе). Оутс воспевала смелость Максин, многообразие ее взглядов и аутентичность. Она утверждала, что, пусть Кумин и вдохновилась идеями Торо, трансцендентальное у нее получилось передать лучше. «В ее работах есть острая, бесстрашная и местами пугающая субъективность, которой так отчаянно недостает в стихотворениях Торо»601. Оутс также сравнила Кумин с Секстон и нашла общее там, где большинство критиков видели различия; обе поэтессы усилили собирательный образ «женщины», хотя каждая сделала это по-своему. В своей рецензии Оутс подчеркнула уникальность каждой из подруг и при этом поставила их на одну полку, что мало кто из критиков делал раньше. Оутс заключила: «Сборник „В глуши" прекрасно демонстрирует, что трансцендентальный взгляд на самом деле есть не что иное, как подключение воображения к повседневной жизни, доступное любому, кто его ищет». Кумин так тронул этот отзыв, что она отправила Оутс письмо с благодарностью: «Как приятно, когда тебя так внимательно читают», — писала она.

Можно предположить, что это теплое чувство Кумин сохранила даже после «Пулитцера». Для женщины, которая большую часть времени заботилась о других, должно быть, было в радость получить внимание, даже если (или, возможно, как раз вследствие этого) это изменило ее жизнь.

В 1972 году, когда был напечатан сборник «В глуши», Кумин все больше и больше времени стала проводить на ферме, где следила за постоянными переменами в природе. Максин вывозила семью за город в любое время года: зимой они катались на лыжах, а летом купались и ездили на лошадях среди сосен. У семейства Кумин на ферме было полно домашних животных, и за всеми надо было присматривать: у них были овечки Гертруда Стайн и Алиса Б. Токлас, далматин по кличке Цезарь, две лошади — Джунипер и Таша и несносный козел по имени Оливер. Кумин любила ферму за покой и красоту. В Нью-Гэмпшире она могла отдохнуть от всего невротического, присущего писателям и интеллектуалам (и ей в том числе), а еще здесь по-другому строилось общение, без всех этих ньютонских «отполированных серебряных подсвечников, отутюженных скатертей и модных десертов»602. Когда одна из соседок просто позвала их на ужин без всяких формальностей и помпы, принятых в пригородах Бостона, Кумин почувствовала облегчение. Она восхитилась тем, как «легко и изящно Лиз их пригласила». Вот как Максин хотела жить: свободно, естественно, без социальных церемоний, которым мать так усердно пыталась обучить ее в детстве.

Если бы Вик не работал, а Кумин не преподавала, они бы переехали на ферму уже тогда. Но их жизнь была привязана к Ньютону, а Максин оставалась рядом с Секстон, которая после ремиссии 1971–1972 года снова боролась со своими демонами. Ее брак с Кайо превратился в войну. Энн много пила и принимала таблетки. У нее не было ни доктора Орне, ни другого терапевта, который бы помог ей прийти в себя. Секстон опиралась на маленькую Линду и требовала заботы, будто ребенком в семье была она, а не ее дочь. Хуже всего было то, что ее способность творить, кажется, атрофировалась: хоть Секстон могла прекрасно читать свои ранние стихотворения, ее новые работы не шли ни в какое сравнение с предыдущими.

Поэзия помогала Энн сохранять рассудок: в стихотворении «С милосердием к жадным» Секстон пишет, что поэзия заменила ей веру в Бога. Без поэзии, заставляющей язык шевелиться, а разум — успокаиваться, смерть снова начинала ее тревожить. Прежнее желание умереть вернулось. Энн стала задавать себе давно знакомый вопрос об «орудии», который уже прозвучал в стихотворении «Жажда смерти».

Кумин понимала, что не может уехать далеко от города, пока Секстон нуждается в ней. Энн гораздо меньше нравился свежий воздух, она редко приезжала на ферму и обычно бывала там, когда ее дочь ночевала в лагере неподалеку. Сохранилась фотография, где Секстон сидит на одной из лошадей Кумин. Кажется, Энн не слишком удобно — на фотографиях за рабочим столом, ее алтарем, она выглядела куда спокойнее.

В Ньютоне Кумин постоянно общалась со своей эмоционально неустойчивой подругой; обычно Максин первая замечала перемены настроения Энн или намеки на желание причинить себе вред. Казалось, будто в далеком 1957 году Кумин подписалась на то, что будет рядом с Секстон, пока потребность в ней не исчезнет. И Секстон все еще в ней нуждалась. «Энн была любимым ребенком нашей мамы»603, — однажды обронила Джейн, старшая дочь Кумин. Максин волновалась, что если оставит Секстон надолго одну, то упустит шанс ее спасти — не ответит на звонок или не услышит стук в дверь — и будет уже поздно. «Ответственность была ужасной, — рассуждала Кумин впоследствии. — И я чувствовала весь накал этой ответственности, но принимала ее».

«В глуши» завершается стихотворением об ужасной ответственности — о невозможности знать или контролировать то, что на уме у другого человека. Это стихотворение было написано еще в 1963 году; Кумин сочинила его, когда Секстон должна была уехать во Францию. Максин отправила Энн черновик стихотворения, которое назвала «Моей подруге в открытом море». В этом стихотворении есть строчка «У нас свои константы» — Кумин говорит о папиросной бумаге, которая напоминала обеим о поэтических семинарах. Секстон понравилось стихотворение, позже названное «Первое сентября»: «Отлично», — написала Энн на полях. Секстон особенно пришлись по душе строки, в которых Кумин описывает «горбатые спины холмов», имея в виду холмы недалеко от фермы Кумин в Нью-Гэмпшире.

Опубликованное стихотворение «22 сентября» — это отредактированная версия прощального письма от 1963 года. Оно читается так, будто посвящено любимому: обращение «дорогой» вместо «дорогая подруга» и посвящение таинственному К., который был в открытом море. Лирическая героиня по-прежнему находится в «стране не-видения», прислушивается к крику сов, представляет себе морские пейзажи и пытается услышать звуки моря. «Дорогой, как шумит там у тебя? — спрашивает она. — Танцуешь ли ты, играешь в шаффлборд или делаешь ставки в пул?» Лирическая героиня интересуется, выбрал ли путешественник себе спасательную шлюпку, — вопрос был важен в 1963 году, Секстон тогда открыто сообщала, что не знает, вернется ли из Европы живой. В более поздней версии, казалось, этот вопрос выбивается из контекста; героиня волнуется о судьбе подруги (любимого) на расстоянии. Она слишком далеко, чтобы самой затащить кого-то в спасательную шлюпку. К концу стихотворения лирическая героиня сердится и на себя, и на адресата. «Я устала терять!» — заявляет она.

В какой барабан мне бить, чтобы до тебя достучаться?

Разумно было бы

выключить свет.

Разумно было бы отпустить.

Глаз у луны такой мягкий,

как масло. Другого нет,

не помахать и не подмигнуть.

Пусть самым громким звуком, что я шлю тебе,

будет звук созревших орехов,

падающих сегодня в Джоппа, как

желтые овальные слезы какого-нибудь редкого динозавра,

падающие, чтобы выстрелить

в позднюю сентябрьскую твердь.

Если читать эти строки как плач влюбленной, то остается сладостногорький привкус. Героиня знает, что «разумно» было бы пойти спать, принять расстояние между собой и адресатом, но она не может не сообщать о звуках вокруг, как будто любимый человек, синхронизируясь с ее барабанным боем, мог бы их услышать. Но если мы читаем стихотворение как посвящение Секстон, то трактовка меняется. Строка «В какой барабан мне бить, чтобы до тебя достучаться?» считывается как страдание и одновременно самобичевание, кажется, автор испробовала много разных способов, чтобы утешить подругу, но так и не нашла подходящего. Повторение слова «разумно» напоминает об импульсивности Секстон. А еще говорит о возможном пути для Кумин, о том пути, которого она последовательно избегала. «Разумно было бы отпустить» Секстон, которую однажды она назвала «очень требовательной подругой», и вслушаться в мягкие звуки в глуши района Джоппа. Но Максин, как и ее лирическая героиня, отказывается слушать голос разума или, по крайней мере, отказывается идти этим путем.

Когда Секстон прочитала черновик стихотворения, она предложила изменить порядок строф — хотя по ее заметкам кажется, что ей больше хотелось изменить порядок строк. Она написала на полях что-то о том, что ей хотелось бы, чтобы стихотворение завершалось строками о потере, а не о «влажной сентябрьской тверди», как в первом черновике. Кумин настояла на своей версии, однако вместо «влажной» она написала «поздней». Она завершила стихотворение не словами о потере или измотанности, но попыткой найти контакт: звук, посланный через море, из глуши в Бостон, где на тот момент все еще жила Секстон.

ГЛАВА 19. Где же мой дом?

Одиннадцатого октября 1973 года выпускницы Института независимых исследований вернулись в Рэдклифф-Квадрангл. Послеполуденный час ясного осеннего дня, трава еще зеленая, а листья уже начинают желтеть. Некоторые из пришедших женщин жили недалеко от Квадрангл; другие добрались до места поездом, самолетом или на автомобиле. Кое-кто из них не был в Рэдклиффе уже десять лет.

Все они собрались здесь почтить память любимого директора Конни Смит, умершей от рака в ноябре 1970 года. Ей было всего сорок восемь. Эта потеря стала глубоким потрясением для любящих друзей и коллег. Кумин произнесла надгробную речь во время мессы в Мемориал Черч на Гарвард-Ярд. Через десятилетия после кончины Смит бывшие стипендиатки Института не забыли о ее теплоте и удивительной работоспособности. Они считали, что все причастные к Рэдклиффу, его миссии и работе, должны засвидетельствовать почтение дорогой их сердцу Конни.

Пинеда, неизменно щедрая на деньги и труд, хотела отдать Смит дань уважения, посвятив ей одну из своих скульптур Оракулов. Ей хотелось, чтобы ее работы находились на Рэдклифф-Ярд, рядом с Фэй-Хаус, где Смит проводила собеседования с первыми сотрудницами Института. Нынешнего директора Алису Кимбалл-Смит очень обрадовало предложение Пинеды, но она отметила, что учреждение не могло позволить себе ни приобрести столь объемную скульптуру такого успешного автора, ни оплатить ее установку. На помощь, как уже не раз случалось прежде, пришла мать Пинеды: она предложила взять на себя все расходы.

День открытия скульптуры настал. Пинеда выбрала скульптуру «Облики оракула: провидение», элегантную фигуру в сидящей позе с поднятой левой рукой. Статую установили в углу Рэдклифф-Ярд, между Библиотекой Шлезингера (получившей это название в 1965 году) и маленькой калиткой, открывающейся на Браттл-стрит. Посетители окружили статую. Фотографу удалось запечатлеть человек двадцать — все стоят спиной к камере и лицом к оракулу. Фигуры собравшихся и сама статуя купаются в потоках света. На церемонии посвящения звучала флейта; играла юная кудрявая девушка в цветастом платье; когда она находилась рядом со статуей, размер скульптуры особенно бросался в глаза, и это действительно был памятник впечатляющего размера. На фотографии Пинеды с церемонии видно, как коротко у нее пострижены волосы — короче, чем когда Марианна училась в Институте. На ней рубашка с широким воротником, на лице играет улыбка. Она стоит вполоборота к флейтистке, ее лицо освещено. Она кажется необычайно счастливой.

Пинеда продолжала создавать новые скульптуры. Пожалуй, ее самым важным достижением была сделанная на заказ в 1980 году статуя королевы Лилиуокалани, установленная на южной стороне Капитолия штата Гавайи. Марианна особенно гордилась этой работой и сняла документальный фильм «Поиски королевы» об исследованиях и создании этого произведения искусства. Они с Товишем нашли студию — разумеется, отдельные студии — в районе Портер-сквер в Кембридже. Пара продолжала работать там до конца своей карьеры. Марианна, как и Смит, умерла от рака в 1996 году. Ей был семьдесят один год. Муж Пинеды был убит горем. В письме, которое Гарольд написал жене после ее смерти, он размышлял об их общем деле: «Мне страшно подумать, каково было бы мне, если бы у меня не было работы. В мастерской, когда я смешиваю штукатурку, ремонтирую слепки… все закулисные хлопоты нашего ремесла позволяют мне на мгновение забыть о тебе. Но ты возвращаешься вновь, мне на радость». Товиш дожил до 2008 года.

Скульптура, которую Пинеда посвятила Смит, до сих пор стоит на Рэдклифф-Ярд. Пифия сидит на маленькой скамейке, ее ноги свисают над небольшим садом камней. Одной рукой она удерживает равновесие, другую руку выгибает, словно что-то выхватывая в воздухе. Лицо пифии почти лишено черт, но, тем не менее, ясно, что это женщина: груди набухают под тканью, покрывающей тело. Статуя выдержала дождь и снег; ее поверхность окислилась и стала зеленой, так что цвет сливается с кустами вокруг. В позе пифии созерцательность и напряжение, торс изгибается, а рука тянется к небу. Она собрана и ждет, готовясь к тому, что будет дальше.

В один из мартовских дней 1974 года у Кумин зазвонил телефон. Было около пяти вечера, в Новой Англии еще не темнело в это почти весеннее время. На Блэк-Оук-роуд что-то произошло. Секстон рассказала Кумин, что сидела у себя на кухне со стаканом молока и горстью таблеток. Она принимала таблетки одну за другой, пока все не закончилось. Максин рванулась на Уэстон-стрит, посадила Энн в машину и увезла прямиком в больницу; это была уже четвертая госпитализация Секстон за последний год. Энн не почувствовала облегчения, а только разозлилась, что ей помешали. «У тебя не будет другого шанса спасти меня»604, — сказала она подруге. Кумин, узнав об угрозе Секстон, ответила: «Энни, когда ты сообщаешь о своих намерениях, ты не оставляешь мне выбора: я должна спасать тебя». Даже в том лихорадочном, болезненном состоянии Секстон поняла: если она и правда захочет себя убить, ей нужно будет скрыть свои планы. Она должна вести себя как здоровый и жизнерадостный человек. Иначе говоря, придется притворяться.

А играть Секстон умела. В том же месяце, когда она попыталась покончить с собой, у нее состоялось платное выступление в Гарвардском театре Сандерса, который вмещает тысячу человек. Одетая в чернобелую юбку с разрезом до колена, Секстон читала то, что называла «посмертной работой»: только что вышедший сборник «Записные книжки смерти» и стихи, которые позже опубликуют в «Ужасной гребле к Богу» (последнее действительно будет издано посмертно). Свон, разработавшую обложку для «Записных книжек смерти», впечатлил ДУХ коллекции, как она выразилась в письме 605. «Я чувствовала, что ты имеешь дело с ИЗНАНКОЙ нашей жизни. Ты не боишься описывать места, о которых мы никогда не упоминаем, наше ДЕРЬМО, наш мусор», — писала она Секстон. В тот вечер в Сандерсе Энн прочитала эти новые стихи и несколько старых, в том числе «Музыка плывет ко мне», первое стихотворение, которое она показала Кумин в тот зимний день шестнадцать лет назад. Когда Энн закончила, ей аплодировали стоя.

За кулисами у Секстон случился припадок. Кумин, обычно невозмутимая, на сей раз была потрясена. Она писала обеспокоенной подруге Энн: «За 17 лет мне немало пришлось с ней повидать, но такого ужаса раньше не бывало»606.

Спад в жизни Секстон начался в 1973 году, когда они с Кайо развелись. Много десятилетий их брак был довольно напряженным и бурным: Секстон знала, как довести Кайо до взрыва ярости. Он бил ее, и не один раз. Мемуары Линды Грей Секстон содержат пугающую сцену, в которой Кайо бьет Секстон головой о стену 607. Но также обе стороны там описываются как активные инициаторы насилия. Еще больше усложняло ситуацию то, что Кайо был главным опекуном Секстон: человеком, который готовил ей ужин и следил за тем, чтобы она принимала нужное количество снотворного — таблеток, без которых не могла обойтись много лет. В браке Энн вела себя как несчастный ребенок; она делала это и для того, чтобы предотвратить ярость Кайо (боясь, что он рассердится, если она выскажет свои истинные чувства), и для того, чтобы получить необходимую ей заботу. «Мы неплохо ладим… если я сюсюкаю 608, — однажды объяснила Секстон Кумин. — Не могу говорить, черт побери. Пытаюсь. Но не могу». Брак был основан на детской слабости Секстон и мудрости, терпении и выносливости Кайо. Только со своими любовниками Энн чувствовала, что может быть вполне взрослой.

Танец созависимости Кайо и Секстон продолжался, пока в феврале 1973 года Секстон не решила, что хочет развестись. Работа у нее шла хорошо; она преподавала в Бостонском университете, писала стихи и зарабатывала декламацией достаточно, чтобы содержать себя и своих детей. Энн чувствовала себя полной сил и независимой, готовой принять жизнь одинокой женщины. И она была не одна: вдохновленные женским движением и тем, как оно развеяло мечту об идеальной нуклеарной семье, женщины по всей стране разрушали браки, окунаясь в новую, волнующую, ужасающую жизнь. Развод без вины, впервые введенный в Калифорнии в 1969 году, облегчил расторжение брака без последствий для репутации одной из сторон. Другие штаты подхватили эту практику (Массачусетс принял развод без вины в 1976-м). Число разводов быстро росло, удвоившись между 1962-м (год выхода книги Секстон «Все, кто мне мил») и 1973 годом. В 1975 году их количество впервые в истории США превысило миллион 609.

Когда они с Кайо впервые расстались, Секстон переезжала от подруги к подруге, живя с Кумин в первые дни разлуки. Но Секстон не могла бродяжничать вечно; уже к марту она вернулась на Блэк-Оук-роуд в Уэстон и стала жить одна в большом доме без бассейна. Кайо нашел себе отдельную квартиру, Линда училась в колледже, а Джой — в школе-интернате штата Мэн. Секстон пригласила к себе жить семейную пару; они помогали по хозяйству и готовили еду. Для друзей и соседей Секстон была сильной и независимой женщиной, готовой к новому старту. Но мало-помалу ее оптимизм сошел на нет. К лету Секстон уже спала до десяти утра, выпивала по три-четыре рюмки водки за обедом, в полудреме проводила полдня и за ужином снова пила, а после принимала до восьми таблеток снотворного. «Это время для меня — крестная мука, период тяжелого развода, замуж выйти не за кого»610, — писала она в начале сентября поэтессе Адриенне Рич, которая ушла от мужа в 1970 году (он покончил с собой вскоре после их расставания). Секстон не была одна с девятнадцати лет.

Брак был окончательно расторгнут в ноябре, как раз когда Секстон пожалела о том, что вообще подала на развод. И снова она переоценила свои внутренние ресурсы. Энн совершила подобную ошибку десять лет назад, когда считала себя достаточно сильной, чтобы отказаться от терапии и отправиться за границу. На этот раз, однако, она не могла просто вернуться домой, потому что такого места больше не существовало. Как героиня стихотворения «Музыка плывет ко мне», Секстон поймала себя на том, что задается вопросом: «Где же мой дом?»

Пока Секстон пыталась устроить себе новую жизнь, ей начали сниться дурные сны и слышаться голоса. Она занималась самолечением с помощью алкоголя и таблеток, ее тянуло бродяжничать — подобное состояние она впервые испытала еще при докторе Орне в конце 1950-х. Энн все время была пьяна и требовала внимания, так что друзьям стало сложно с ней ладить, и они все больше отдалялись.

Линда, к тому времени уже третьекурсница в Гарварде, пыталась обрести собственную, отдельную личность, не бросая мать. «Чем напряженнее становилась ситуация, тем больше я злилась на мать, — писала она в мемуарах, — на лето я смогла переехать в квартиру в районе Инман-сквер, чтобы отгородиться от ее выходок, но Джой все еще училась в средней школе»611. Джой приехала домой на лето. Она более настороженно относилась к матери и была с ней не столь близка, как Линда, и уже в середине лета съехала, перебравшись к Кайо. В июле, незадолго до своего двадцать первого дня рождения, Линда отправилась к матери на ужин и получила странный подарок: чек на 1000 долларов и копию завещания Секстон, в котором назначалась литературным душеприказчиком.

Секстон могла бы справиться с отсутствием Кайо, если бы ей удалось удержать рядом свою лучшую подругу. Но именно в 1973 году Кумин выиграла Пулитцеровскую премию и начала ездить по мастерским и резиденциям. Подруги по-прежнему разговаривали каждый день, и ни одна из них не опубликовала ни одного стихотворения, не посоветовавшись сначала с другой, однако они больше разговаривали по телефону, чем лично, и их разговоры порой были напряженными. «У меня была собственная слава, с которой нужно было справляться самой, — объяснила позже Кумин. — Я выиграла Пулитцер; меня приглашали на чтения; я была намного более востребована; больше путешествовала, я просто физически не могла бывать с ней так много, как раньше. И я думаю, что хотя Энн не восприняла это как предательство с моей стороны, некоторое отчуждение она, конечно, почувствовала»612.

Кумин сама пыталась совладать с ощущением, что ее предали. Она злилась, когда ее просили изображать няньку. Несколькими годами ранее Максин намекнула Энн, что не хочет, чтобы их дружба превратилась в «обычную язвительность», как это было у Кэтрин Мэнсфилд и Иды Бейкер. Но по мере того, как состояние Секстон ухудшалось, Кумин все чаще брала на себя заботу о ней, хотя ее собственная карьера только-только пошла на взлет. Кумин никогда не думала, что Секстон ею манипулирует, — страдания Энн были непритворными, и она никогда не угрожала подруге, что порвет с ней насовсем. Но все же она не всегда меняла свои планы, чтобы подстроиться под подругу. Максин согласилась пожить неделю в художественной резиденции в Данвилле (штат Кентукки) — они с Секстон заранее договорились разделить телефонный счет. Кумин ездила на природу почти каждые выходные. В 1974 году она запланировала трехнедельную поездку за границу — в Европу, Израиль и Иран — как раз в день рождения Секстон, когда та так нуждалась во внимании. Кумин начала остро чувствовать «контраст между городской и сельской жизнью»613. Единственное, что держало ее в Ньютоне, как она, наконец, поняла, была Секстон.

У Кумин и Секстон были разные карьерные пути: одна начинала с неизвестности и восходила к славе, а другая ворвалась на сцену и завоевала внимание и почести, а затем, как падающая звезда, спустилась во тьму. И все же, несмотря на то что подруги следовали по противоположным траекториям, они оставались глубоко вовлеченными в работу друг друга. Ведь Кумин оказала непосредственное влияние на провокационный выход Секстон на поэтическую сцену: именно Максин одобрила первое настоящее стихотворение Энн, и это она сопровождала Секстон на те ранние чтения уважаемых поэтов, где начинающая поэтесса осваивала тонкости ремесла.

Секстон в свою очередь продолжала поддерживать Кумин и поручаться за работу своей подруги. «Благодаря ей я увидела, что рацио нуждается в поддержке интуиции»614, — сказала однажды Кумин о своей подруге. По мере того как Максин стала писать больше и лучше, Секстон опасалась, что ее подруга превзойдет ее и оставит далеко позади. Ей как-то приснилось, что она приехала к Кумин в школу английского языка Bread Loaf в Миддлбери, где обе поэтессы преподавали в разные периоды своей карьеры. Во сне Кумин ушла от Секстон на урок, хотя Секстон умоляла ее остаться. «Пожалуйста, — сказала она во сне, — я проделала весь этот путь, чтобы увидеть тебя»615. Но Кумин не остановилась, оставив беспомощную подругу одну.

Ни страх, ни ревность никогда не влияли на суждения Секстон о работе подруги. Когда у нее была возможность поспособствовать тому, чтобы Кумин вручили «Пулитцер», она изо всех сил боролась за это. Это был акт самопожертвования, так как Секстон знала: если Кумин станет лауреатом, она потеряет еебіб.

Секстон никогда полностью не теряла Кумин, но их скрытая ревность, обиды и страхи — давно похороненные под покровом любви и взаимного почитания — в конце концов обнаружились в апреле 1974 года. Обе поэтессы выступали в Дугласском колледже, всего через месяц после попытки самоубийства Секстон, и хотя ее суицидальные склонности не были очевидны, она была не в лучшей форме. Они согласились дать интервью ученым Элейн Шоуолтер и Кэрол Смит, и хотя разговор начинался хорошо, Секстон вскоре завладела беседой, начав бессвязно болтать, как будто лежа на кушетке психоаналитика. Секстон заговорила о своих проблемных отношениях с матерью и бабушкой, намекая на непристойные действия последних. «Мне кажется, я доминирую в этом разговоре», — признала она. «Так и есть, Энн»617, — с раздражением согласилась Кумин. В ответ Секстон пожаловалась, что переживает сложные времена 618.

Обычно Кумин терпела эгоцентризм Секстон, но на этот раз вышла из себя. После того интервью она обвинила Энн в себялюбии и вечном желании привлечь внимание — как во время разговора, так и в последние несколько месяцев. Эти слова — «эгоистичная», «требуешь внимания» — не выходили у Секстон из головы. Десять дней она мучительно размышляла над ними, задаваясь вопросом, что именно она сделала не так, опасаясь, что на самом деле она и была тем самым суккубом, на которого намекала Кумин. Вернувшись в Уэстон после выступления и неприятного интервью, Секстон села за пишущую машинку, чтобы попытался объясниться с подругой.

Письмо началось как служебная записка: «Тема: эгоистичная. Требую внимания»619. Энн признала, что все эгоисты, и она не исключение, но отметила, что Кумин лишь недавно начала раздражаться по этому поводу. Поначалу Секстон думала, что на ее отношения с Максин повлиял развод, но в письме предположила, что, возможно, именно Пулитцеровская премия Кумин стала причиной перемены. Секстон напомнила Кумин о том, как всячески помогала ей и старалась быть чуткой к ее нуждам; за каждым примером следовал вопрос в скобках — «(Эгоистичная?)», — как бы подталкивая Кумин к пересмотру этой точки зрения. «Да, мне нужно внимание, — признавала Секстон. — Но ведь и ты, Макс, такая, и меня это никогда не обижало». После операции на диске Секстон разговаривала с Кумин, пока та не засыпала. Энн выслушала жалобы Максин на результаты анализов. Она не обиделась, когда Кумин, торопясь уехать в деревню, забыла ей перезвонить, чтобы поговорить о важном стихотворении. Сейчас Секстон призналась, что их расставание ее опечалило, хотя она и понимала, что ферма в Нью-Гэмпшире — настоящий источник вдохновения для Кумин. «Полагаю, в каком-то смысле мне еще больше было необходимо твое присутствие, чем тебе — мое, но, по крайней мере, я это поняла, — написала она в конце. — Может, хотя бы попробуешь понять меня…?»

На самом деле Кумин действительно понимала Секстон, как никто другой. Максин признала талант подруги, называя ее поистине «неординарной личностью»620, подобных которой в ближайшее время свет не увидит. Вместе с тем она понимала, что по-своему требовательная Секстон была вдумчивым и щедрым человеком. «Энни старалась изо всех сил, — сказала однажды Кумин, — она была невероятно щедрой, любящей, готовой отдавать»621. Секстон любила легко (возможно, даже слишком) и охотно. Ее письма были изрисованы цветами и наполнены признаниями в любви. Она отвечала на письма поклонников, даже подростков и заключенных. Она преподавала поэзию дочери Кумин (Кумин преподавала то же самое для Линды); она разрешала своей дочери принимать многочисленных друзей в своем доме в Уэстоне.

Но ее щедрость не была бескорыстной: дело в том, что Секстон постоянно нуждалась в контакте с людьми. Подобно колибри, перелетающей от цветка к цветку, она впитывала любовь и заботу, пока не начинала замечать, что хозяин дома — друг, ученик — полностью измотан. Секстон была по-своему глубоко чувствительным человеком, когда дело касалось нужд и границ других людей. И хотя это осознание иногда не мешало ей требовать большего, чем люди могли дать (она определенно просила слишком много от своих детей), но это помогало оценить ее поведение. Вот почему после расставания с Кайо она покинула дом Кумин всего через пять дней; она понимала, что чувствуют Максин и ее муж: «Мое присутствие здесь никому не в радость. Поэтому я уехала, не желая причинять неудобства тебе и твоим близким»622, — объяснила она позже.

Таков был удел Секстон: терпеть сильную боль, не причиняя ее другим, просить о помощи, в которой она нуждалась, но не прося ни у кого слишком многого. К 1974 году — в тот момент Энн была особенно одинока и, как следствие, очень много пила — она больше не могла балансировать между этими противоречивыми мыслями. Единственной возможностью держать себя в руках, не надоедая друзьям и семье, было возвращение в психиатрическую больницу, ту самую, где родился ее первый сборник стихов, — в то место, от которого ее спасало искусство. Секстон, писавшая об «уровне жизни в психбольнице»623 в то время, когда «психическое расстройство считалось лишь жеманным эпитетом», слишком хорошо знала, какой будет жизнь в застенках лечебницы: «пропахшие антисептиком коридоры», «живые мертвецы»624, мокасины ручной работы — типичный продукт рукоделия в психбольницах — и обеды без ножей. Дневные прогулки по территории заведения, звон колоколов, «мир… полный врагов» и «нет безопасного места»625. Секстон не вынесла бы этого снова.

В пятницу, 4 октября 1974 года, Секстон поехала со своего терапевтического сеанса в дом Кумин в Ньютоне. Как сложилось за последние десятилетия, поэтессы обедали вместе, обсуждая текущую работу. Секстон выпила четыре рюмки водки и съела бутерброд с тунцом. В 13:30 они разошлись; Кумин нужно было заехать за паспортом перед трехнедельной поездкой. Секстон заверила подругу: «Не волнуйся. Я еще не Берримен», — имея в виду поэта, который покончил жизнь самоубийством в 1972-м. Кумин особо не волновалась; с момента мартовской попытки самоубийства Секстон казалась «исцеленной — по крайней мере, на тот момент избавленной от своей ужасной одержимости»626, как позже выразилась Кумин в письме. Секстон напомнила Кумин, чтобы она вернула одолженное платье, затем поехала домой и вытащила из шкафа шубу своей матери. Закутавшись в шубу, со стаканом водки в руке, она направилась в гараж и села в машину. Запершись в гараже в Уэстоне, совершенно одна, она завела двигатель 627.

К ужасу друзей и семьи, смерть Секстон стала крупным событием. Associated Press опубликовало длинную статью. Поминальные службы прошли в классах по всей стране. Поэты страны, как те, кто знал Секстон, так и те, кто не знал, выступили публично. Поэт и критик Дж. Д. МакКлатчи постарался превратить свои критические эссе о Секстон в серию посмертных воспоминаний. Поэты понимали, что от них ждут ответа. Дениз Левертов категорически отрицала связь между поэзией и самоубийством. «Склонность смешивать эти два понятия собрала слишком большую жатву, — сетовала она. — И сама Энн Секстон очень сильно пострадала от этого заблуждения». Лоуэлл, который развелся с Хардвик и повторно женился на Кэролайн Блэквуд, сделал странный комментарий, назвав Секстон «дилетанткой» и оплакивая ее путь по наклонной. «С парой книг Энн разогналась, — размышлял он. — А потом ей стало слишком легко или слишком сложно писать. Идеи иссякли, проскальзывали то какие-то бессодержательные моменты, то преувеличения. Многие из ее слабых стихов были бы восхитительны, если бы поместить их в кавычки, вложив в уста героя, а не автора».

Кумин — одна из немногих — осталась на удивление сдержанной в отношении наследия Секстон. Сделав несколько коротких замечаний для Associated Press. Кумин замолчала. Ее отталкивало то, что она называла «культом некрофилов»628, которые хотели знать подробности смерти Секстон. Дав интервью Associated Press сразу после самоубийства Секстон, Кумин решила отклонить все будущие запросы. Для нее смерть Секстон была «открытой раной, с которой приходится жить изо дня в день», как она писала другу. Вместе с Виком Кумин уехала из страны на три недели. Днем она осматривала достопримечательности, а ночью ей снилась Секстон. «Я носила в кармане смерть Энн»629, — писала она Свон.

Все знали, какую роль Кумин сыграла в жизни Секстон. В течение нескольких месяцев после ее смерти Максин засыпали сообщениями: писали фанаты, друзья и бывшие любовники Энн, а также ее собственные друзья и знакомые. Максин старательно отвечала тем, кто, по ее мнению, ответа заслуживал; Кумин было сложно быть сострадательной в такой момент, и она была возмущена тем, что ей не дают спокойно погоревать в одиночку. Максин особенно задела странная, пронизанная горем записка от Олсен, которая, среди прочего, призывала ее быть «более активным заклятым врагом»630 суицидальных мыслей. Кумин ответила мягко, но дала понять, что не хочет больше укоризненных записок, которые «не может читать»631. Три года спустя, получив еще несколько «укоризненных записок», Максин написала более прямолинейное письмо. Она устала от того, что Тилли берет на себя роль жертвы, и расстроена тем, что Олсен так и не выплатила долги, даже после получения грантов и стипендий. Кумин раздражало то, как Олсен демонстрировала боль, настаивая, что она «одна истекает кровью»632. Такое представление было вполне в духе Секстон, но Кумин не подписывалась на роль компаньонки Тилли и не чувствовала, что Олсен, как Секстон когда-то, «могла бы отплатить той же монетой». «Строка из стихотворения Энн отлично описывает то, что ты говоришь, — с разочарованием писала Кумин. — „Моя боль более значима". Ты можешь сделать из нее представление для других, но, пожалуйста, прекрати тыкать мне ею в лицо»633. Судя по всему, это было последнее письмо Максин к Тилли.

В конце концов Кумин публично рассказала о своей дружбе с Секстон. Она написала вступление к стихотворению Энн «Ужасная гребля к Богу». Перед смертью Секстон попросила, чтобы на обложке книги была статуя Пинеды. Статуя была одной из наиболее абстрактных работ Пинеды — изогнутая скульптура в натуральную величину, которая казалась Секстон женщиной, гребущей веслом (существует несколько работ Пинеды, которые подходят под это описание: «Фигура, склоняющаяся над другой фигурой» и «Женщина, наклоняющаяся, чтобы обнять лежащую фигуру»). Это могло бы стать первой совместной работой Секстон и Пинеды, еще одним примером того, как Эквиваленты вдохновляют друг друга, преодолевая границы искусств. Но после смерти Секстон команда дизайнеров Houghton Mifflin отказалась выполнить ее пожелания. Они отметили, что на обложке книги скульптура будет выглядеть как непонятная глыба. Они предложили поместить на обложке только текст, что разительно отличалось от остальных книг Секстон. Линда, будучи литературным душеприказчиком матери, отвечала за принятие решений о публикации посмертных работ; она убедила дизайнеров использовать карандашный портрет Секстон работы Свон. Это был последний подарок Свон подруге.

Спустя несколько лет Кумин написала трогательное воспоминание о Секстон под названием «Как это было» в предисловие к полному собранию стихов Энн Секстон, опубликованному в 1981 году. В этом очерке Максин вспоминала о своей первой встрече с Энн, рассуждала об эволюции поэзии Секстон, а также коснулась личных проблем подруги в конце жизни. В заключение Кумин включила Секстон в список выдающихся поэтесс, проложивших путь к коренным писательским и организационным изменениям в 1970-х годах. «Еще до того, как возникло движение за права женщин, подземная река уже текла, неся в своих водах стихи Боган, Левертов, Рукейзер, Свенсон, Плат, Рич и Секстон»634.

В начале 1976 года, почти через два года после смерти Секстон, Кумин и Вик навсегда покинули пригород Бостона. В своих более поздних мемуарах Кумин писала: «Комфортное центральное отопление сменилось для нас дровяными печами, стабильное электроснабжение — периодическим отключением света во время бурь, а жалюзи и шторы на нижнем этаже — возможностью наконец дышать полной грудью»635. Теперь они стали постоянными обитателями штата Нью-Гэмпшир. Кумин почувствовала себя свободной, покончив с социальными условностями, со зваными обедами, бесконечным списком гостей и сплетнями. Она также покончила с жизнью, в которой нужно было быть постоянно начеку, терпя суицидальные порывы Секстон и чуть что бросаться к ней на помощь. В стихотворении, написанном в марте 1973 года после попытки Секстон наложить на себя руки, Кумин описала ту ужасную ответственность, которую она несла, чтобы сохранить жизнь подруги: «Я останавливала тебя дюжину раз, я была / полузащитником, вытаскивающим таблетки из твоих рук / невозмутимо вызывала скорую помощь / читала тебе лекции / сдерживалась и злилась / в ярости от того, что ты хотела меня покинуть». Максин всегда знала, что Секстон «снова расклеится». Кумин сильно скучала по Секстон: «молниеносная критика… и непрерывный поток одобрения в адрес любого моего начинания» 636, — но понимала, что с потерей подруги началась новая глава ее жизни.

После того как осенью Кумин переехала на север, она написала подруге: «Было бы лукавством не признать, что смерть Энн наконец освободила меня, дав возможность перебраться в деревню. И похоже, новый образ жизни пришелся нам как раз кстати: мы оба сразу же скинули по пять килограммов, загорели и окрепли благодаря работе на открытом воздухе — наши лошади пышут здоровьем, и мы отдыхаем от людей»637. И Кумин до самой смерти в 2014 году оставалась на ферме Побиз, с удовольствием собирая ягоды и разводя лошадей.

В 1974 году в панегирике в память о Секстон Адриенна Рич писала: «У нас было много поэтесс-самоубийц, достаточно женщин-самоубийц, достаточно саморазрушения как единственной формы насилия, разрешенной женщинам»638. Когда Рич узнала о кончине Энн Секстон, она жила в Нью-Йорке и преподавала в Городском колледже. Некоторые из учеников Рич и ее друзей хотели провести траурную церемонию в честь Секстон. Рич решила «попытаться затронуть вопрос отождествления, который всегда тесно связан с темой самоубийства»; другими словами, она хотела поговорить с женщинами, которые могли симпатизировать саморазрушительным побуждениям Секстон.

Хотя Секстон и Рич появлялись на одной и той же бостонской поэтической сцене, они не были близки. Они пару раз встречались; поздравляли друг друга с публикациями и наградами. Адриенна однажды попросила Энн помочь ей перевести несколько стихов южноафриканского поэта (они были написаны на африкаансе), а Секстон попросила Рич о рекомендации для Музея Гуггенхайма 6З9. Пока Кумин и Свон, близкие друзья Энн, делились личными воспоминаниями, Рич написала свое, в котором рассматривала Секстон как представительницу феминистского движения, которым, как бы вопреки самой себе, она действительно стала. «Энн писала стихи, затрагивающие вопросы абортов, мастурбации, менопаузы и болезненной любви обессилевшей матери к своим дочерям, задолго до того, как такие темы вошли в коллективное сознание женщин; причем писала и публиковала их под пристальным вниманием мужского литературного истеблишмента»640, — писала Адриенна, которая отлично помнила этих «старых мастеров» от литературы. «Порой Энн Секстон мыслила в патриархальной парадигме, но в ее крови бурлила свобода».

Теперь Секстон, как и Плат, уже не было в живых. Но Рич утверждала, что самоубийство — не единственный способ самоуничтожения женщин. «Еще один — самоуничижение. Вера в ложь о том, что женщины не способны на большие творения»641. «Внутренняя мизогиния» еще один способ самоуничтожения, который Рич понимала как «страх и недоверие к другим женщинам, потому что другие женщины — это мы сами». Список продолжался: «неуместное сострадание» и пристрастие к жертвенной любви, сексу, наркотикам и депрессии, которые Рич назвала «наиболее приемлемым способом жить в женском мире». Рич перечислила эти самоубийственные побуждения, чтобы воодушевить других женщин очистить себя от «этого учетверенного яда», чтобы «у них были умы и тела, более подготовленные к акту выживания и восстановления». Поэзия Секстон, писала Рич, «говорит нам, с чем мы должны бороться в самих себе и в образах, навязанных нам патриархатом. Ее стихи — это путеводитель по руинам того, чем жили женщины и от чего мы должны отказаться в будущем»642.

Воспоминания Рич указывали на то, что некое подобие воинствующего феминизма уже проникло и в теорию, и в практику литературы.

Секстон, некогда освистанная за стихи о рождении и частях тела (вспомните критику Дикки касательно «жалких и отвратительных аспектов телесного опыта»), теперь прославилась благодаря предвидению и умению вести за собой. Как объяснила Кумин в своем письме, Секстон писала правду о жизни женщин задолго до того, как появилось движение в защиту женских прав. Из диалога Кумин с подругой можно понять, что такие стихи, как «Менструация в сорок» и «Аборт», появились не из-за того, что Энн чувствовала себя иконоборцем, первопроходцем и эксгибиционистом, а из прямой потребности рассказать обо всем этом. «Она была самым честным человеком, которого я когда-либо знала»643, — говорила Кумин. С 1974 года сочинение стихов, основанных на личном опыте, было не только позволительно, но и необходимо, даже политически необходимо. Один из способов, которым женщины могли подавить свои саморазрушительные порывы, заключался в чтении работ, подобных работам Секстон, которые представляли «образы патриархата» во всем их неизменном совершенстве, а затем, строка за строкой, уничтожали их. Для женщин писательство было больше чем самовыражением, больше чем терапией. Это был вопрос жизни и смерти. Как однажды сказала Олсен, «Каждая пишущая женщина смогла пережить катастрофу»644.

Рич использовала работы Секстон, чтобы обосновать свои рассуждения о поэзии как феминистской практике, но с таким же успехом она могла бы использовать и свои собственные. Как и многие женщины в Америке, Рич провела 1960-е годы, переживая личную и политическую трансформацию. Она начинала как истинная бостонская поэтесса, формалист, чье творчество хвалили за его спокойствие и скромность. В 1963 году — через год после того, как Секстон опубликовала сборник стихов под названием «Все кто мне мил», который в значительной степени касался ее отношений с родителями, — Рич опубликовала цикл «Снимки невестки», гораздо более личное, чем ее ранние работы. Большая часть «Снимков» написана белыми стихами. «Мыслящая женщина спит с чудовищами», — провозгласила Адриенна в заглавном стихотворении, крестовом походе против рыцарства, а также мужских стандартов искусства и мысли. Идя в ногу с другими женщинами своего поколения и, возможно, опережая их, Рич становилась феминисткой. Адриенна стала проявлять политическую активность, когда переехала в Нью-Йорк со своей семьей, преподавала, участвовала в антирасистских и антивоенных организациях в городе и вскоре стала делиться с близким друзьям феминистскими идеями 645.

Она разошлась с мужем в 1970 году. Сразу после расставания, в 1971–1972 годах, Рич сочинила стихи, которые укрепили ее репутацию феминистской поэтессы. Позже они были собраны в книге «Погружение в затонувший корабль: Стихи 1971–1972 годов». Эти стихотворения, и особенно заглавное, что-то вскрыли во многих читательницах: когда писательница Маргарет Этвуд впервые услышала, как Рич читает стихи вслух, она «чувствовала, как будто по голове бьют ледорубом, иногда более тупым инструментом: топором, ножом или даже молотком»646. Рич получила Национальную книжную премию за свой сборник стихов. Она настояла, чтобы Элис Уолкер и Одри Лорд сопровождали ее на церемонию и помогли принять приз от имени всех женщин. Это было резонансное действие, которое символизировало, среди прочего, смену караула.

В феврале 1977 года Рич написала Тилли Олсен письмо об одной из их общих любимых писательниц, Вирджинии Вулф. Элейн Шоуолтер, феминистка и литературовед, недавно опубликовала новую работу «Своя литература: британские романистки от Бронте до Лессинг», после того как взяла интервью у Максин Кумин и Энн Секстон за несколько месяцев до смерти последней и выступления на конференции Ассоциации современных языков. Рич подумала, что Шоуолтер могла написать книгу немного иначе, если бы ее не преследовала академическая версия стихотворения «Ангел в доме», где главная героиня представляет собой идеал самоотверженной женственности девятнадцатого века. В эссе «Своя комната» Вульф предлагает писательнице убить этого ангела, чтобы писать свободно. В перифразе Рич заключение выглядит так: нашей собственной комнаты недостаточно, мы должны найти сообщество, коллектив. Рич соглашалась с этой идеей:

Я глубоко убеждена в том, что женщина-художник, даже если она может найти пространство и обрести в нем поддержку, не должна поддаваться искушению работать в одиночку. И даже Вулф намекает… на то, что должно появиться женское сообщество 647.

В 1960-х Олсен на несколько лет оказалась в таком женском коллективе. Хотя в течение своей жизни она присоединялась к разным сообществам — резиденциям в Макдауэлле и Сан-Франциско, на научных конференциях по всей стране, — ни одно из них не было похоже на Рэдклиффский институт. Более того, Олсен вновь получила стипендию Института в середине 1980-х годов, но не нашла ни работы, ни дружбы, на которые ее когда-то вдохновило первое институтское сообщество. Не многие отношения в жизни Олсен когда-либо могли сравниться с теми, что были у нее с Эквивалентами.

В течение тридцати девяти лет, с 1960 по 1999 год, в Институте процветало женское объединение. В 1978 году институт независимых исследований Рэдклиффа был переименован в Институт Бантинг в честь его основательницы. Сама Бантинг к тому моменту покинула Рэдклифф; она занимала пост президента до 1972 года, затем несколько лет проработала специальным помощником президента Принстона Уильяма Боуэна, который, как и Бантинг, был заинтересован в организации совместного обучения. Полли надеялась объединить Рэдклифф и Гарвард во время своего президентства, и хотя президент Гарварда Натан Пьюзи сопутствовал этому делу, выпускники обоих колледжей сопротивлялись изменениям. Результатом стало так называемое «неполное объединение»648, принятое в июне 1971 года. Оно объединило многие аспекты этих двух организаций, сохранив при этом контроль Рэдклиффа над институтской собственностью и фондами. Гарвард взял на себя управление процессом получения высшего образования всех студентов Рэдклиффа, питанием, жильем и совместным обучением студентов разных полов, даже несмотря на то, что те же самые девушки поступали в Рэдклифф и выпускались из него. Это решение не было столь рациональным, но оно удовлетворило многих нынешних и будущих студентов как в Рэдклиффе, так и в Гарварде, которые хотели получить опыт совместного обучения. Такое недо-объединение, как и Институт, стало частью наследия Бантинг.

Всегда энергичная, Бантинг продолжила обогащать свой жизненный опыт. В 1979 году она вышла замуж за доктора Клемента А. Смита, педиатра, который был ее другом последние восемнадцать лет. В шестьдесят восемь лет, когда Бантинг вышла замуж во второй раз, ее жизнь с Клемом стала «очень даже замечательной». Поначалу их время занимала работа в Кембридже и Вермонте, но по мере того, как они старели, садоводство и орнитология вытеснили торжественные ужины и академические мероприятия. Бантинг умерла 21 января 1998 года. Она была не только свидетельницей изменений, но и сама привнесла в жизнь многие перемены.

В начале 1980-х годов, когда Бантинг покинула научные круги, американское высшее образование стало совсем другим — по сравнению с тем, когда Полли начала свою карьеру с должности декана в Дугласе. Большинство колледжей Лиги плюща были с совместным обучением, и в результате принятия Раздела IX престиж колледжей «Семи сестер» снизился. Вскоре уже не существовало ни отдельных школ для женщин, ни каких-то отдельных сфер; они пробивались в колледжи Пеля и Принстона, в эти готические здания и коридоры власти.

Но Институт всегда оставался тем местом, где женщины могли думать и работать вместе. На Рэдклифф-Ярд женщины отринули изоляцию, чтобы сотрудничать, выражать недовольство, обмениваться опытом и выражать симпатию друг к другу. За время своего существования в качестве учебного заведения только для женщин, Институт принимал многих важных ученых и художников, в том числе драматурга Анну Девер Смит, активистку Кэтлин Кливер, писательницу Джейн Энн Филлипс, философа Марту Нуссбаум и психолога Кэрол Гиллиган, которая написала свою новаторскую теорию гендерного различия «Другим голосом» именно в Рэдклиффе. Институт зарождался как «хлопотный эксперимент» с двадцатью четырьмя местными женщинами, но со временем обрел престиж и национальную известность.

В октябре 1976 года, через два года после смерти Секстон, Кумин написала письмо Рич, чья новаторская книга «Рожденная женщиной: материнство как личный опыт и социальный институт» была только что издана. В этой работе Рич отделила патриархальное видение материнства — его изображение как своего рода священного призвания — от реальной заботы о детях. «Институт материнства не тождественен вынашиванию детей и заботе о них, — объяснила Рич, — как институт гетеросексуальности не тождественен близости и сексуальной любви. Оба создают предписания и условия, при которых выбор делается или блокируется; что не есть „реальность". Но именно они сформировали обстоятельства нашей жизни»649. Рич стремилась разрушить идеологию материнства, чтобы женщины могли иметь возможность любить и жить более свободно.

Книга «Рожденная женщиной» была новаторской, но путь для нее проложили те, кто писал о материнстве раньше Рич: Секстон и Олсен, а также сама Кумин. Хотя Кумин была менее открытой из всех, кто входил в сообщество Эквивалентов, она была наименее склонна использовать свой личный опыт в качестве материала для стихов, но она тоже нарушала табу и была частью женского сообщества, которое позволяло писателям и художникам делать то же самое. Слова Рич нашли отклик у Кумин, и Максин написала Адриенне восторженное письмо, что, судя по содержанию ее архива, было для поэтессы достаточно нетипичным жестом: «Это так прозрачно, точно и честно!»650 Максин ни словом не обмолвилась о воспоминаниях Адриенны о вечно недовольной матери, но сказала, что понимает, почему Рич взялась за этот проект, и что она ценит и книгу, и написавшую ее женщину.

Ее письмо показало, что многое изменилось в Бостоне со времен Лоуэлла и Холмса. Мужчины больше не доминировали на поэтической сцене, а женщины больше не чувствовали себя лишенными женственности из-за того, что им приходилось соревноваться друг с другом в попытках пробиться к литературному успеху, как это было несколько десятилетий назад. Женская солидарность постепенно вытесняла женскую тревогу. Теперь существовало сообщество творческих женщин, которые объединились, разошлись, а затем воссоединились благодаря письмам и любви. Кумин завершила письмо словами благодарности, которую Эквиваленты и другие женщины из Рэдклиффского института чувствовали друг к другу и которую мы, в свою очередь, тоже можем к ним испытывать: «Я просто хотела сказать „ура" вашему творчеству».

Эпилог

В первую минуту после полуночи 1 октября 1999 года Гарвард и Рэдклифф официально объединились. В газете Harvard Crimson писали: «Произошли исторические изменения, общество стало больше ценить женщин с высшим образованием, так что колледжу Рэдклифф пришлось неоднократно переопределять свой статус»651. Когда произошло «слияние без слияния», рэдклиффские студентки стали пользоваться преимуществами «двойного гражданства»: они подавали документы в Рэдклифф, но учились вместе со студентами Гарварда, занимались в аудиториях Гарварда и слушали гарвардских лекторов. Они поселились в смешанных студенческих общежитиях, тогда как до этого жили отдельном здании. Когда девушки выпускались, им вручали два диплома, по одному из каждого колледжа. Но как только объединение произошло, более трех тысяч студенток Рэдклиффа стали студентками Гарварда 652. Рэдклифф перестал существовать как отдельное образовательное учреждение. В The Washington Post отметили, что «поскольку Рэдклифф давно перестал вводить существенные изменения в жизнь студентов, эмоциональные последствия от расставания с „клиффиз“, вероятно, будут более драматичными, чем любые реальные изменения в этом кампусе Лиги плюща».

Однако произошло одно ключевое изменение: Рэдклиффский колледж превратился в Рэдклиффский институт перспективных исследований, учреждение, открытое как для женщин, так и для мужчин. Оно заменило Институт имени Бантинг, в котором учились только женщины. После того как Рэдклифф слился с Гарвардом, он больше не мог, в соответствии с Разделом IX, поддерживать институты, где учились лица лишь одного пола; в противном случае ему отказали бы в федеральном финансировании. Интересно, что в результате слияния Гарвард затопило деньгами: Рэдклифф передал все свои активы на 200 миллионов долларов в Гарвард, но затем получил 150 миллионов долларов обратно — фонд Гарварда выделил средства для финансирования Института перспективных исследований со смешанным обучением 653. Линда С. Уилсон, седьмой президент Рэдклиффа, подтвердила, что все это было «поводом для радости». Пробыв десять лет в роли президента Рэдклиффа, Уилсон ушла со своей должности после слияния. Она была последним президентом Рэдклиффа; институт, как и профессиональные школы Гарвардского университета, стал возглавлять декан.

Историк Лили Макракис, которая подружилась с Секстон и Кумин в течение первого года обучения в институте, не согласилась с заявлением Уилсон. Она написала гневную записку, сокрушаясь о произошедших переменах. Зачем им нужно было приводить мужчин в это пространство? О какой еще помощи мужчинам может идти речь? Все двери для них уже и так открыты, а вот женщинам, как она утверждала, по-прежнему нужно было пробивать себе дорогу — даже в преддверии XXI века. Макракис присоединилась к хору недовольных бывших студенток, которые связались с Crimson до принятия решения о переходе. «Это будет совсем другая среда», — сказала одна из выпускниц, имея в виду систему совместного обучения. «С тем же успехом можно было бы поступить в какой-нибудь местный вуз и быть там одной из немногих женщин среди мужчин», — добавила другая. Даже Уилсон, которая в целом одобрила переход, признавала его минусы. «В ней было какое-то волшебство, — комментировала она систему раздельного обучения. — В Институте формировалось комфортное сообщество».

На сегодняшний день Институт перспективных исследований Рэдклиффа занимается поддержкой «творческой работы во всех дисциплинах — гуманитарных, естественных, социальных, художественных»654, и в нем работают люди разного гендера.

Макракис не переставала злиться на то, что институт потерял свою идентичность даже через семнадцать лет после объединения. «У мужчин есть все», — негодовала она. Весна 2016 года. Мы с Лили сидим у нее в гостиной в Кембридже, в паре кварталов от Гарвардской площади. Макракис, как и раньше, душевно принимает гостей — купила греческие пирожные в любимой местной булочной и приготовила крепкий кофе. Стоило мне сделать глоток, как она тут же предлагала налить еще.

Макракис была небезразлична судьба института, ведь своей счастливой жизнью она во многом была обязана ему. Через год работы в Рэдклиффе Лили устроилась в католический женский колледж Регис в Уэстоне. Временная работа перетекла в постоянную. Макракис поняла, что ей нравится преподавать, и проработала в Регисе сорок лет. Затем она стала деканом Греческого колледжа Святого Креста, небольшого православного учебного заведения с семинарией в Бруклине. Когда мы с ней познакомилась, она уже была заслуженным профессором, а еще бабушкой.

За наш разговор она несколько раз повторила, что Институт был чрезвычайно важен для таких девушек, как она: для тех, кто скорее промолчит, чем попросит. Она удивлялась тому, какой застенчивой была раньше и как много всего терпела. «Не сказать, что я была бойцом, — призналась Макракис. — Институт помог мне начать требовать от жизни большего, благодаря ему я не побоялась сложной работы и повысила ставку на 40 %, когда меня пригласили работать деканом в Греческий колледж»655. Институт изменил Лили.

Однако она сомневалась в том, что мир сильно изменился. «Думаю, нам стоит больше говорить о мужчинах, — сказала Макракис, рассуждая на тему гендерного равенства. — Иными словами, как найти хороших мужчин, которые примут тебя такой, какая ты есть?»

«Отличный вопрос!» — ответила я, вспомнив о личных проблемах в этой сфере.

«Дело в том, что я не знаю, — продолжила она. — Мужчины пока сами не уверены в том, стоит ли им нас принимать. Это уж точно».

Да и я не уверена.

Я начала работать над книгой весной 2016 года, в последние нервные дни президентской кампании. Приступила к написанию поздней осенью того же года и в процессе следила за выборами Трампа — мужчины, которого неоднократно обвиняли в посягательствах сексуального характера. Я была в Вашингтоне во время инаугурации: воспользовалась зимними каникулами и поехала изучать архивы по американскому искусству в Смитсоновский институт. Там я с головой ушла в изучение историй Марианны Пинеда и Барбары Свон. Путь к архивам занимал минут двадцать, и по дороге я видела и скопления патриотически настроенных граждан, и протестные плакаты. На улице я слышала много споров.

Через день после инаугурации я закончила исследовать архивы и присоединилась к шествию в Вашингтоне вместе с еще 200 тысячами людей, которые участвовали в первом Женском марше. Было одновременно и странно, и волнующе. С одной стороны, казалось очевидным, что из-за расы, класса и сексуальной ориентации идея всеобщего сестринства утопична. С другой, я никогда не видела столько людей, которых волновали, пусть и поверхностно, права женщин. Я не могла не думать о женских маршах, я читала о них, пока занималась исследованием: в Нью-Йорке, в Сан-Франциско и здесь, в Вашингтоне. Казалось, время схлопывается.

Три года меня не покидало это ощущение. По работе я изучала сексизм в прошлом и видела сексизм в настоящем, и мне все казалось, что я смотрю на одно и то же. Я писала о том, как Эквиваленты проводили поэтические мастер-классы и организовывали школы творчества в мире мужчин, и параллельно читала твиты о харассменте на работе по тэгу #МеТоо. Я читала о том, что замужние женщины и матери подвергались домашнему насилию и страдали от депрессии, и одновременно слушала, как такие «признанные интеллектуалы», как Джордан Петерсон, защищали идею «принудительной моногамии», а самопровозглашенные инцелы (от involuntary celibates, то есть невольно воздерживающиеся от секса) активно выступали против женской сексуальной свободы. Я редактировала главу о радикальном феминизме в те дни, когда в некоторых штатах ограничили доступ к абортам, а законность абортов, признанную в 1970-х решением по делу «Роу против Уэйда», поставили под сомнение.

Когда я вижу сходство между событиями, происходящими сейчас и семьдесят лет назад, я задаю себе вопро: а так ли многое изменилось со времен основания Института? Без сомнения, сейчас меньше дискриминации на работе и меньше домашнего насилия в сравнении с 1950-ми и 1960-ми годами — по крайней мере, если мы говорим о белых женщинах из среднего и высшего класса. Формальное равенство, прописанное в Конституции, играют роль: например, если женщина теряет работу из-за беременности, она может подать на компанию в суд (когда Фридан осталась без работы, юридических оснований, чтобы подать иск, не было). Но судебные тяжбы стоят дорого и нередко проигрываются. Иногда кажется, что риски слишком велики и не стоят того.

Я читала истории женщин про абьюз и харассмент по тэгу #МеТоо и размышляла о том, как много страданий из-за Разделов VII и IX прошли незамеченными. Были ли такие индустрии, как Голливуд, научное сообщество, федеральное правительство и Нью-Йорк, действительно открыты для женщин? Конечно, сейчас нам не нужно просить разрешения у мужа, чтобы опубликовать свою книгу, как это когда-то делала Кумин, но, возможно, нам все еще нужны покровители или защитники, которые смогут поручиться в серьезности наших намерений и не позволят хищникам на нас напасть? Я листала Твиттер и думала о женщинах, которые боролись как безумные за то, чтобы наша страна была лучше, чем сейчас.

Не все сходства между современностью и 1960-1970-ми меня пугали; было и то, что воодушевляло. Когда я писала книгу, произошел подъем активистских движений: протесты Black Lives Matter, забастовки и шествия в вузах и среди представителей медиаиндустрии, Женские марши в столице и по стране. Как человеку, привыкшему к относительному спокойствию при Клинтоне, мне было удивительно видеть, как люди регулярно выходят на улицу. Живая протестная культура 60-х больше не казалась мне чем-то нереальным, как раньше.

Кроме того, за последние несколько лет я видела много писательниц, вдохновившихся текстами Секстон, Кумин и Олсен. Исповедальная проза была повсюду. Я читала мемуары, эссе, опубликованные на женских сайтах, и автофишн, жанр, который намеренно размывает границы между вымыслом и биографией. По правде говоря, исповедальный жанр стал настолько популярным (а еще выгодным для сайтов), что, когда я закончила книгу, начался откат (в 2017 году два разных критика заявили, что жанр личных эссе себя исчерпал). Я также заметила, что в XXI веке появился новый виток в развитии литературы о жизни матерей: женщины описывали хаотичность материнства — как физическую, так и эмоциональную. Писали искренне, показывая всю многогранность своих переживаний. Элена Ферранте, Ривка Галчен, Шейла Хети, Меган О’Коннелл, Мэгги Нельсон описывали беременность, роды и воспитание детей в захватывающих художественных и научно-популярных произведениях. Их истории были неконсервативны: книга Галчен состояла из эпиграмм и была инновационна по своей форме, Нельсон же исследовала вопросы о гендере, гетеросексуальности и семье. Они не первые заговорили о материнстве через искусство, но, в отличие от Эквивалентов, их хорошо приняли критики, они стали успешными, их редко ругали за то, что они говорили о чем-то чересчур «личном», как это было с Секстон. Я думаю, Эквиваленты способствовали возникновению новой личной женской литературы — той литературы, которая пользуется сейчас популярностью у критиков.

Как историк, я старалась проникнуть в самую суть 60‐х и 70‐х годов, времени инноваций в литературе, времени гражданского активизма. Я читала книги, листала архивы, смотрела документальные фильмы. Я познакомилась с дочерью Свон, Джоанной Финк, побывала в галерее «Альфа», основанной Аланом Финком. Раньше она находилась по Ньюбери-стрит в Бэк-Бэй, в Бостоне, недалеко от здания, в котором Секстон брала первые уроки поэзии. Я прибыла на новое место в Саут-Энде Бостона холодным январским днем и до вечера проговорила с Джоанной о карьере ее матери, параллельно разглядывая картины Свон и ее друзей по Музейной школе.

Зимой 2017 года мы с другом навестили дочь Олсен, Джули, и ее мужа Роберта в Соквеле (штат Калифорния). Они живут в том же маленьком доме, где в последние годы жила и работала Олсен. Мой друг изучает историю прав трудящихся и организовывает профсоюзы. У нас с ним завязался непринужденный разговор с пожилой парой об истории трудящихся и о левых течениях в политике. Мы пили травяной чай и пытались разглядеть океан из окна на западе. Я чувствовала родство с Джули, которая также преподавала в вузе. Я надеялась, что по-своему смогу сделать свой небольшой вклад — как учительница, писательница и организаторка профсоюзов — и стану частью давней традиции фем-движения в этой стране.

Я знала, что женщины до меня — Полли Бантинг, Элис Уолкер и каждая из пяти Эквивалентов — в непростых условиях боролись за то, чтобы изменить свою жизнь и жизнь женщин, которых они знали и любили. Я думаю, их главное открытие в том, что творческая и интеллектуальная жизнь женщины определяется материальным, и материальное должно измениться, если женщины хотят быть художницами, писательницами, матерями, кем бы им ни заблагорассудилось. Женщины, посвятившие себя феминизму, как Олсен, отказались сдаваться, даже когда фракционность и негативная реакция критики вытеснили феминистское движение из мейнстрима.

Работа ведется и сегодня. Каждый исторический этап требует своих стратегий и тактик. В XXI веке такое закрытое пространство для женщин, как институт, возможно, не лучший вариант, ведь сейчас остро стоит вопрос о бинарности гендера. И, как заметила теоретик Кимберли Креншоу, женщины разных рас и социальных классов переживают сексизм по-разному; в связи с этим сложно представить, как какое-то одно изменение в политике могло бы быть одинаково рабочим для всех женщин (хотя оплачиваемый государством уход за ребенком максимально близко подходит на роль такого решения). Но это не повод отвергать опыт таких учреждений, как институт; есть смысл разобраться в их функционировании и адаптировать идеи и подходы под современные реалии. Как учреждения — образовательные и другие — могут лучше поддерживать женщин? Как университеты могут работать над устранением сохраняющегося гендерного неравенства? Как мы, писатели и мыслители, можем быть смелыми, творческими — даже революционными?

Когда Полли Бантинг впоследствии спросили, почему так много женщин откликнулись на ее «хлопотный эксперимент» — почему они звонили в офис без перерыва, отправляли письмо за письмом, подавали заявки из года в год, — она скромно ответила: «Мы ответили на их запросы»656. Сегодня женщины живут в новых условиях. Пришло время для еще одного «хлопотного эксперимента», и пора новым женщинам сказать свое слово.

Благодарности

Концепция Рэдклиффского института основывалась на том, что художники, писатели и исследователи благодаря организационной поддержке и интеллектуальному сообществу добьются лучших результатов, чем при автономной работе. И я сама удостоверилась в правомерности этой идеи. Все четыре года, которые я посвятила работе над Эквивалентами, меня поддерживало множество людей и организаций. С их помощью книга стала во много раз лучше, а любые ошибки — на моей совести.

В первую очередь я бы хотела поблагодарить Лу Энн Уолтер — ее вдумчивая редактура сделала книгу искреннее, логичнее и увлекательнее. Спасибо Кэтрин Тунг за замечательную, тщательную редактуру и терпеливое сопровождение на всех этапах работы над книгой. Спасибо Анне Кауфман и Элли Притчетт за поддержку в завершении этой книги. Словами не передать ту благодарность, которую я испытываю к Элиасу Альтману за то, что он с самого начала верил в меня и мой проект. Элиас направлял меня в сложные периоды, и я очень ему за это благодарна.

Спасибо Рене Коэн, прекрасному стажеру-исследователю, которая помогла мне в работе над самыми разными частями этой книги. Джени Рейс внимательно проверила информацию в рукописи на достоверность и уберегла меня от ошибок. Дэн Новак оказал неоценимую юридическую поддержку.

Эта книга не увидела бы свет, если бы не сотрудники библиотек и архивов, которые каталогизируют архивные источники и помогают исследователям в них сориентироваться. Я благодарна библиотекарям и архивистам, которые работают в Центре Гарри Рэнсома, Библиотеке Шлезингера, Библиотеке редких книг и рукописей Бейнеке, архиве Специальных коллекций и Университетских архивах Стэнфорда, а также Архивах американского искусства. Я особенно благодарна за помощь Диане Кэри, Тиму Ноаксу и Эллен Ши. Для меня было честью узнать об Институте как от тех, кто там работал и учился, так и от тех, кто связан с Рэдклиффом опосредованно. Я особенно благодарна родственникам Эквивалентов, которые поговорили со мной. Спасибо Джули Олсен Эдвардс, Джоанне Финк, Дэниэлу Кумину, Лили Макракис, Кэти Олсен, Линде Грэй Секстон и Нине Товиш. Я особенно благодарна Джули за то, что она разрешила мне процитировать длинные фрагменты из неопубликованных трудов Олсен.

Мои дорогие друзья Анастатиа Керли, Мерв Эмре, Эндрю Мартин Чарльз Петерсен, Габриэль Винант и Стивен Сквибб читали кусочки моей рукописи. Их предложения сделали эту книгу гораздо лучше.

Эта книга основана на трудах многих ученых, критиков и историков. Все они отмечены в примечаниях, но некоторые заслуживают отдельного упоминания: Стефани Кунц, Элис Экхольс, Пола Гиддингс, Элейн Тайлер Мэй, Пантея Рид, Джоан Мейеровиц и Рут Розен. Творчество Дианы Миддлбрук вдохновило меня на этот проект. Есть также некоторые феминистские мыслители и писатели, которые оказали на меня большое влияние, хотя в книге о них не говорится подробно. Среди этих писателей Кимберли Креншоу, Нэнси Фрейзер, Сильвия Федеричи и Арли Хохшильд.

Я благодарна очень многим сотрудникам Гарвардского университета. С 2014 года я преподаю по Гарвардской программе писательского мастерства; все это время она во многом поддерживала мою работу. Спасибо Карен Хит, Тому Джену и Ребекке Скольник. Мой проект был обеспечен грантом Фюрбрингера на профессиональное развитие, а также грантом на подготовку рукописей.

Спасибо программе «История и литература» Гарварда. Для молодого исследователя это идеальное место для работы и преподавания. Хочу отдельно поблагодарить Кевина Бирмингема, Джордана Брауэра, Дженни Брэди, Кейтлин Кейси, Алекса Кори, Томаса Дихтера, Лорен Камински, Линн Фили, Тима Маккарти, Кристен Рупенян и Дункана Уайта. Спасибо моим ученикам и подопечным за их проницательные наблюдения о прошлом и будущем феминизма. Я многому у них научилась, особенно у Меган Джонс, которая в своей незаурядной дипломной работе познакомила меня с издательством цветных женщин Kitchen Table.

Спасибо преподавателям и аспирантам кафедры английского языка Гарвардского университета — там я приобрела многие навыки, нужные для исследований и написания этой книги. Отдельное спасибо Лоуренсу Буэллу, Гленде Карпио, Филипу Фишеру, а также Люку Менанду, ведь именно он объяснил мне, как сторителлинг может стать особой формой научной аргументации. Спасибо также и членам Американского коллоквиума, особенно Нику Донофрио, и участникам секции американистов Новой Англии, особенно Дэвиду Холлингсхэду и Дженнифер Шнепф. Элисон Чепмен и Кэтрин Робертс оказывают мне бесконечную поддержку с первых дней нашего совместного обучения в аспирантуре.

В Кембридже повезло жить среди множества вдумчивых, талантливых, увлеченных людей. Тим Баркер, Катрина Форрестер, Лаура Кольбе, Джейми Мартин, Рейчел Нолан, Бен Тарнофф, Кирстен Уэлд и Мойра Вейгель — источники моего интеллектуального вдохновения. Спасибо еще одной из моих чудесных соседок Ане Каплан-Сим, которая организовала для меня импровизированный писательский выезд на ферму в северной части штата Нью-Йорк.

Минг-Ки Чу, Джессика Лоудис, Рейчел Маннхаймер, Ханна Роузфилд и Энни Уайман стали моим женским сообществом — тем, что искали и находили женщины, о которых написана эта книга. Мне повезло иметь таких друзей.

Мои родители, Диана и Джей, поощряли мою любовь к книгам и с детства рассказывали мне о равенстве полов. Сестра Ана и брат Джек наполнили мою жизнь юмором, заботой и радостью.

Макс Ларкин, блестящий мыслитель и талантливый писатель, прочитал эту книгу от корки до корки — а многое и перечитал по нескольку раз — и рассказал мне, что и где можно улучшить. Его увлеченность проектом и искусством сторителлинга помогали мне держаться на плаву в самые сложные моменты. С ним я мыслила более критически, говорила более страстно и смеялась более радостно, чем могла себе представить. Я счастлива, что мы вместе.

Комментарии

1

Middlebrook D. Anne Sexton: A Biography. Boston, 1992. P. 128.

2

Секстон Э. Письмо Д. Фарреллу от 16 июля 1962 года // Sexton A. A SelfPortrait in Letters / Ed. L. Ames, L. Gray Sexton. Boston, 2004. P. 143.

3

Middlebrook D. Ibid. P. 157.

4

One Woman, Two Lives // Time. 1961, November 3. P. 68.

5

Hechinger F M. Radcliffe Pioneers in Plan for Gifted Women’s Studies // The New York Times. 1960, November 20.

6

Yaffe E. Mary Ingraham Bunting: Her Two Lives. Savannah, 2005. P. 176.

7

Friedan B. Up from the Kitchen Floor // The New York Times. 1973. 4 March.

8

Лили Макракис, из интервью автору. Май 2016 года.

9

Rosen R. The World Split Open: How the Modern Women’s Movement Changed America. New York, 2007. P. 196.

10

Думаю, самое время поблагодарить Миддлбрук, написавшую единственную биографию Энн Секстон, за то, что вдохновила меня на создание этой работы. Насколько я знаю, Миддлбрук — единственная писательница и исследовательница, которая обратила внимание на взаимодействия этих пяти женщин в Институте. Ее эссе Circle of Women Artists: Tillie Olsen and Anne Sexton at the Radcliffe Institute, основанное на биографии Секстон, очень повлияло на меня.

11

Заявка Энн Секстон на поступление в Рэдклиффский институт независимых исследований. 7 марта 1961 года. Архив Института.

12

Интервью Марианны Пинеды Oral history. 26 мая — 14 июня 1977 года. Архивы американского искусства. Смитсоновский институт.

13

Свон Б. Письмо Констанс Смит от 27 сентября 1963 года. Архив Института.

14

Некоторые исследователи обсуждали Институт, обычно в трудах о женщинах, которые были с ним связаны. Например, такие биографы, как Миддлбрук, Пантея Рид (автор биографии Тилли Олсен), Элейн Яффе (автор биографии о Мэри Инграхам Бантинг) и Эвелин Эфан (автор биографии Элис Уолкер), описывают Институт и его значимость для их героинь. Сам Институт опубликовал несколько историй, например: Smith А. С. Radcliffe Institute, 1960 to 1971. Cambridge, 1972; Fanger I, Pappas M. Voices and Visions: Arts at the Mary Ingraham Bunting Institute, 1962–1967. Cambridge, 1997. Все эти истории очень полезны для исследователей, но в большинстве своем воспевают и продвигают Институт, и их нельзя назвать объективными. В своей книге об Институте я постаралась объективно взглянуть на сильные и слабые стороны Рэдклиффа и при этом попытаться увидеть его глазами стипендиаток и сотрудников.

15

Coontz S. A Strange Stirring: The Feminine Mystique and American Women at the Dawn of the 1960s. New York, 2012. P. 148.

16

Историки труда и историки феминизма продуктивно опровергали такое понимание ситуации послевоенных лет. Книга Дороти Сью Коббл Other Women’s Movement: Workplace Justice and Social Rights in Modern America (Princeton, 2004) показывает, как женские трудовые организации функционировали в середине века. Эссе, собранные в Not June Cleaver: Women and Gender in Postwar America, 1945–1960, под редакцией Джоан Мейеровиц (Philadelphia, 1994), также демонстрируют, как медсестры, сторонницы легализации абортов, битники, иммигранты и активисты меняли гендерные нормы в те времена. Стефани Кунц занималась вспомогательным проектом The Way We Never Were: American Families and the Nostalgia Trap (New York, 1992); она развеивает многие мифы о жизни в середине XX века. Я перечислила лишь некоторые книги в этой области.

17

Вулф В. Своя комната // Эти загадочные англичанки / Сост. Е. Гениева. М., 1992. С. 92.

18

Согласно этому разделу 1972 года, дискриминация по признаку пола в государственных школах и колледжах объявлена вне закона. — Примеч. пер.

19

Hegewisch A., Hartmann Н. The Gender Wage Gap: 2018 Earnings Differences by Race and Ethnicity. New York, 2019.

20

Информация для этого раздела взята из: Middlebrook D. Anne Sexton: А Biography. Boston, 1992; воспоминаний о Кумин и Секстон (A Nurturing Relationship: A Conversation with Anne Sexton and Maxine Kumin, April 15, 1974 / Cond. E. Showalter, C. Smith // Women’s Studies. 1976. Vol. 4. № 1. P. 115–135), а также воспоминаний Кумин в эссе How It Was.

21

Интервью Энн Секстон Барбаре Кевлес. Опубликовано в: Sexton А. No Evil Star: Selected Essays, Interviews, and Prose / Ed. Colburn S. E. Ann Arbor, 1985. P. 84.

22

Интервью Энн Секстон Элис Райерсон и Марте Уайт. Январь 1962 года. Архив Рэдклиффского института. Детали о жизни семьи Харви из Middlebrook D. Op. cit.

23

Секстон рассказывает менее подробную историю в интервью, хранящемся в Архиве Рэдклиффского института, а Миддлбрук добавляет некоторые подробности (Middlebrook D. Anne Sexton: A Biography. Boston, 1992. P. 20–21).

24

MiddlebrookD. Op. cit. P. 13.

25

Интервью с Энн Секстон. Архив Рэдклиффского института.

26

Middlebrook D. Op. Cit. P. 36

27

Ibid. P. 34.

28

Ibid. P. 36.

29

Ibid. P. 37.

30

Mark Garrett Cooper and John Marx. New Critical Television. Openvault. WGBH. www.openvault.wgbh.org.

31

Интервью с Энн Секстон. Архив Рэдклиффского института.

32

Middlebrook D. Op. Cit. P. 52.

33

Интервью с Энн Секстон. Архив Рэдклиффского института.

34

Там же.

35

В 1958 году она даже сочинила на эту тему стихотворение «Навязчивая комбинация онтологического окружения, обмана и любви».

36

Интервью Энн Секстон Барбаре Кевлес. Р. 87

37

A Nurturing Relationship: A Conversation with Anne Sexton and Maxine Kumin, April 15, 1974 / Cond. E. Showalter, C. Smith // Women’s Studies. 1976. Vol. 4. № l.P. 116.

38

Kumin M. How It Was // Sexton A. The Complete Poems. Boston, 1981. P. xix.

39

A Nurturing Relationship. Р. 117.

40

Ibid. P. 116.

41

Middlebrook D. Op. cit. P. 36.

42

Kumin M. The Pawnbroker's Daughter: A Memoir. New York, 2015. P. 72.

43

A Nurturing Relationship. Р. 121

44

Kumin M. The Pawnbroker's Daughter: A Memoir. New York, 2015. P. 21

45

Ibid. P. 28.

46

Цит. по: Hepworth J. R. Wallace Stegner, the Art of Fiction // Paris Review. 1990. № 115.

47

Ibid.

48

Интервью Максин Кумин Элис Райерсон и Марте Уайт. Январь 1962 года. Архив Рэдклиффского института.

49

A Nurturing Relationship. Р. 120.

50

Kumin M. The Pawnbroker's Daughter: A Memoir. New York, 2015. P. 73

51

Ibid.

52

Ibid. P. 75.

53

Ibid.

54

Ibid. P. 77–78

55

A Nurturing Relationship. Р. 121

56

Ibid. P. 118.

57

Newton P. Years of Study, Writing Cheers Newton Lady Poets // Boston

Traveler. 1961, June 7.

58

A Nurturing Relationship. Р. 123.

59

Ibid. P. 121.

60

Ibid. P. 122

61

Sexton A. The Complete Poems. Boston, 1981. Р. 6.

62

Ibid. P. 24.

63

Kumin M. Halfway // Harper's Magazine. 1959, January 1. P. 37.

64

Ibid. P. 73.

65

Ibid. P. 49.

66

Moore M. Poetry // Others for 1919: An Anthology of the New Verse / Ed. A.

Kreymborg. New York, 1920.

67

May E. T. Homeward Bound. New York, 1988. P. 23.

Riding А. Grandpa Picasso: Terribly Famous, Not Terribly Nice // The New York Times. 2001, November 24.

69

McGurl М. The Program Era: Postwar Fiction and the Rise of Creative Writing. Cambridge, 2009. Р. 24.

70

Так помнит первое появление Секстон в классе Кэтлин Спивак. Секстон рассуждает о курении в аудитории в своем эссе «Класс в Бостонском университете».

71

Чтобы описать семинары Лоуэлла, я обратилась к нескольким источникам. Во-первых, воспоминания Секстон «Класс в Бостонском университете». Кроме того, дневники Плат — там я почерпнула подробную информацию о занятиях, а также физическом и эмоциональном состоянии Плат в то время. Кроме того, я учла комментарии из мемуаров Спивак «Роберт Лоуэлл и его круг».

72

Spivack K. With Robert Lowell and His Circle: Sylvia Plath, Anne Sexton, Elizabeth Bishop, Stanley Kunitz, and Others. Boston, 2012. P. 48.

73

Plath S. The Unabridged Journals of Sylvia Plath / Ed. K. V. Kukil. New York, 2000. P. 471.

74

Ibid. P. 270.

75

Ibid. P. 360.

76

Ibid. P. 475.

77

Kumin M. The Pawnbroker's Daughter: A Memoir. New York, 2015. P. 79.

78

Sexton A.A Self-Portrait in Letters / Ed. L. Ames, L. Gray Sexton. Boston, 2004. P. 68

Middlebrook D. Op. cit. P. 111.

81

Stevenson A. E. A Purpose for Modern Woman // Women's Home Companion. 1955, September. P. 30–31.

82

Roiphe А. Art and Madness: A Memoir of Lust Without Reason. New York, 2011. Р. 141.

83

Sexton A.A Self-Portrait in Letters / Ed. L. Ames, L. Gray Sexton. Boston, 2004. P. 56.

84

Ibid. P. 40.

85

Middlebrook D. Op. cit. P. 47.

86

Sexton A. The Double Image // The Complete Poems. Boston, 1981. Р. 35–42.

87 Sexton A.A Self-Portrait in Letters / Ed. L. Ames, L. Gray Sexton. Boston, 2004. P. 65.

88

Plath S.Op. cit. P. 477.

89

Hamilton I. A Conversation with Robert Lowell // Robert Lowell: Interviews and Memoirs / Ed. J. Meyers. Ann Arbor, 1988. P. 170.

90

Hardwick E. Boston // The Collected Essays. New York, 2017. P. 74.

91

Sexton A. The Bar Fly Ought to Sing // Sexton A. No Evil Star: Selected

Essays, Interviews, and Prose / Ed. Colburn S. E. Ann Arbor, 1985. P. 7.

92

Подробности об этих вечерах взяты из эссе Секстон.

Ibid. P. 9.

95

Plath S. Op. cit. P. 484.

96

Ibid. P. 495.

97

Ibid.

98

Sexton A. A Self-Portrait in Letters / Ed. L. Ames, L. Gray Sexton. Boston, 2004. P. 70.

99

Rosenthal M. L. Poetry as Confession // Nation. 1959, September 19. P. 154.

100

Sexton A. A Self-Portrait in Letters / Ed. L. Ames, L. Gray Sexton. Boston, 2004. P. 79.

101

Plath S. Op. cit. P. 524.

102

Middlebrook D.Op. cit. P. 111.

103

Hardwick E. Op. cit. P. 70.

104

Kumin M. How It Was // Sexton A. The Complete Poems. Boston, 1981. P. xxiv.

105

A Nurturing Relationship. Р. 128

106 Кумин М. Письмо Д. Холмсу от 6 августа 1961 года. Личный фонд Кумин. Beinecke Library.

107

Письмо, которое, вероятно, адресовано Холмсу, перепечатано в: Salvio P. Anne Sexton: Teacher of Weird Abundance. Albany, 2007. Р. 67.

Sexton A. For John, Who Begs Me Not to Enquire Further // The Complete Poems. Boston, 1981. Р. 34.

109

Lask T. Books of the Times // The New York Times. 1960, July 18.

110

Middlebrook D.Op. cit. P. 125.

111

Кумин М. Письмо Д. Холмсу от 6 августа 1961 года. Личный фонд Кумин. Beinecke Library.

112

A Nurturing Relationship. Р. 122.

113

Холмс Д. Письмо М. Кумин от 13 августа 1961 года. Личный фонд Кумин. Beinecke Library.

114

Холмс Д. Письмо М. Кумин от 16 августа 1961 года. Личный фонд Кумин. Beinecke Library.

115

Middlebrook D. Op. cit. P. 146.

116

Olsen T. Tell Me a Riddle // Tell Me a Riddle, Requa I, and Other Works. Lincoln, 2013. Р. 60–61.

117

Ibid. P. 98.

118

Olsen T. Tell Me a Riddle. P. 58.

119

Ibid. P. 92.

120

Sexton A. A Self-Portrait in Letters / Ed. L. Ames, L. Gray Sexton. Boston, 2004. P. 116.

121

Секстон Э. Письмо Т. Олсен от 1 марта 1964 года. Личный фонд Э.Секстон. Harry Ransom Center. University of Texas at Austin.

122

Секстон Э. Письмо T. Олсен от 5 апреля 1960 года. Личный фонд Э.

Секстон. Harry Ransom Center. University of Texas at Austin.

Олсен T. Письмо Э. Секстон от 26 января [предположительно 1961 год]. Личный фонд Э. Секстон. Harry Ransom Center. University of Texas at Austin.

124

ReidP. Tillie Olsen: One Woman, Many Riddles, 2010. P. 88.

125

Интервью Джули Эдвард Олсен автору. 30 января 2016 года.

126

Reid Р. Op. cit. Р. 174

127

Детали ранних лет жизни Олсен взяты из разных источников: биография Рид, интервью с дочерьми Тилли Джули и Кэти, мои собственные впечатления от прочтения различных архивных материалов 1930-х и репортажи самой Олсен за этот период.

128

Cantwell R. Literary Life in California // New Republic. 1934, August 22.

129

Lerner T. The Strike // Partisan Review. 1934. Vol. 1. № 4. P. 3–9.

130

Интервью Джули Эдвард Олсен автору. 30 января 2016 года.

131

Reid Р. Op. cit. Р. 250.

132

Листок бумаги без даты (возможно, дневниковая запись). Архив Т. Олсен. Special Collections & University Archives, Stanford University.

133

Там же.

Reid P. Op. cit. P. 190.

Reid P. Op. cit. P. 191.

136

Olsen T. I Stand Here Ironing // Requa I, and Other Works. Lincoln, 2013. P. 5–14.

137

Reid P. Op. cit. P. 195.

138

Ibid. P. 197–203.

139

Интервью Джули Эдвард Олсен автору. 30 января 2016 года.

140

Записка без даты (вероятно, дневниковая запись). Архив Т. Олсен. Special Collections & University Archives, Stanford University.

141

Олсен T. Письмо Э. Секстон от 26 января [предположительно 1961 год]. Личный фонд Э. Секстон. Harry Ransom Center. University of Texas at Austin.

142

Middlebrook D. Op. cit. P. 94.

143

Миллер H. Рекомендательное письмо к заявке Тилли Олсен. 10 января 1962 года. Архив Рэдклиффского института.

144

Скоукрофт Д. Рекомендательное письмо к заявке Тилли Олсен. 12 января 1962 года. Архив Рэдклиффского института.

145

Олсен Т. Письмо Э. Секстон. Без даты [предположительно 1960 год]. Личный фонд Э. Секстон. Harry Ransom Center. University of Texas at Austin.

146

Олсен T. Письмо Э. Секстон от 26 января [предположительно 1961 год]. Личный фонд Э. Секстон. Harry Ransom Center. University of Texas at Austin.

147

Секстон Э. Письмо Т. Олсен. Без даты [1961 год]. Личный фонд Э.Секстон. Harry Ransom Center. University of Texas at Austin.

148

Олсен Т. Письмо Э. Секстон от 20 мая [предположительно 1961 год]. Личный фонд Э. Секстон. Harry Ransom Center. University of Texas at Austin.

149

Секстон Э. Письмо Т. Олсен. Без даты. [предположительно 1961 год]. Личный фонд Э. Секстон. Harry Ransom Center. University of Texas at Austin.

150

May E. T. Op. cit. P. 12.

151

Brown R. Loyalty and Security: Employment Tests in the United States. New Haven, 1958.

152

Malcolm J. The Silent Woman: Sylvia Plath and Ted Hughes. New York, 1993. P. 41.

153

Hechinger F. M. Op. cit.

154

Ibid.

155

Ibid.

156

Gray Sexton L. Searching for Mercy Street: My Journey Back to My Mother, Anne Sexton. Boston, 1994. P. 36.

157

Yaffe Е.Op. cit. P. 59

158

National Defense Education Act of 1958. Title 1: General Provisions, sec. 101.

159

Yaffe E. Op. cit.

160

Ibid.

161

Bunting-Smith M. I. Oral History. Bunting Personal Papers. Schlesinger Library. Radcliffe College. P. 87.

162

Bunting M. New Patterns in the Education of Women. Speech at Old Guard Summit. 1956, October 22. Рабочие документы Бантинг. Schlesinger Library, Radcliffe College.

163

Yaffe E. Op. cit.

164

Для реконструкции биографии и карьеры Бантинг я использовала несколько источников. Среди них — изустные истории, взятые из бумаг Мэри Инграхам Бантинг-Смит в Библиотеке Шлезингер. Кроме того, я обращалась к статье о Бантинг в Time и к биографии Яффе.

165

One Woman, Two Lives // Time. 1961, November 3. P. 68.

166

Bunting M. I. A Huge Waste: Educated Womanpower // The New York Times. 1961, May 7.

167

Eisenmann L. Higher Education for Women in Postwar America, 1945–1965. Baltimore, 2006. P. 44.

168

Ibid. P. 5

169

Согласно изустным историям из бумаг Бантинг-Смит, Бантинг впервые использовала эту фразу на заседании Американского совета в 1957-м.

Она часто использовала ее и после: например, в речи AWA 17 февраля 1960 года.

170

Yaffe Е. Op. cit.

171

Raushenbush Е. Occasional Papers on Education. Bronxville, 1979.

Bunting-Smith M. I. Oral History. Bunting Personal Papers. Schlesinger Library. Radcliffe College. P. 87.

173

Ibid.

174

Ibid.

175

Ibid. Р. 88.

176

Ibid.

177

Yaffe E. Op. cit.

178

Down-to-Earth College President: Mary Ingraham Bunting // The New York Times. 1969, April 29. P. 28.

179

Олсен К. Интервью автору. 16 июня 2016 года.

180

Radcliffe Institute for Research or Radcliffe Center for Continuing Scholarship. Пресс-релиз. Ноябрь 1960 года. Архив Рэдклиффского института.

181

The Radcliffe Institute for Independent Study. Буклет. Ноябрь 1960 года.

182

U. S. Census Bureau, Current Population Survey, 1961 to 2009 Annual Social and Economic Supplements.

183

Giddings P. When and Where I Enter: The Impact of Black Women on Race and Sex in America. New York, 2006. P. 245–246.

184

Ibid. P. 251.

185

Чемберлен Д. M. Письмо M. Бантинг от 21 января 1961 года. Рабочие документы Бантинг. Архив Рэдклиффского института.

Хэйнер Л. Письмо М. Бантинг от 22 ноября 1960 года. Архив Рэдклиффского института.

187

Eisenmann L. Op. cit. P. 44.

188

Секстон Э. Заявка на поступление в Рэдклиффский институт независимых исследований. 7 марта 1961 года. Архив Рэдклиффского института.

189

Кумин М. Заявка на поступление в Рэдклиффский институт независимых исследований. 29 февраля 1961 года. Архив Рэдклиффского института.

190

Интервью с Барбарой Свон. 13 июня 1973 года — 12 июня 1974 года. Архив американского искусства. Смитсоновский институт.

191

Там же.

192

Для описания Цербе, Музейной школы и фигуративного модернизма как движения я обратилась к: Bookbinder J. Boston Modern: Figurative Expressionism as Alternative Modernism. Durham, 2005.

193

Greenberg C. Avant-Garde and Kitsch // The New York Intellectuals Readers / Ed. N. Jumonville. New York: Routledge, 2007. P. 146.

194

Adlow D. Barbara Swan Shows Group Show of Portraits // Christian Science Monitor. 1947, November 6. P. 4.

195

Bookbinder J. Boston Modern: Figurative Expressionism as Alternative Modernism. Durham, 2005. P. 221.

196

Ibid. P. 219–220.

Ibid. P. 221.

Adlow D. Artist's First Solo Display at the Boris Mirski Gallery // Christian Science Monitor. 1953, March 23. P. 7.

199

Driscoll E. J. This Week in the Art World: Barbara Swan's Exhibit Humanistic Shot in the Arm // Boston Globe. 1957, November 10.

200

Swan B.The Premier Cru // Radcliffe Quarterly. 1986, June. P. 17.

201

Свон Б. Письмо Мэри Бантинг от 22 ноября 1960 года. Архив Рэдклиффского института.

202

Свон Б. Заявка на поступление в Рэдклиффский институт независимых исследований. 24 февраля 1961 года. Архив Рэдклиффского института.

203

Там же.

204

Kumin M. The Pawnbroker's Daughter: A Memoir. New York, 2015. P. 39.

205

Кумин М. Интервью Э. Райерсон и М. Уайт. 30 января 1962 года. Архив Рэдклиффского института.

206

Там же.

207

Кумин М. Заявка на поступление в Рэдклиффский институт независимых исследований. Февраль 1961 года. Архив Рэдклиффского института.

208

Рединник Ф. А. Рекомендательное письмо, приложенное к заявке Кумин. Архив Рэдклиффского института.

209

Смит К. Записки к собеседованию М. Кумин. 29 апреля 1961 года. Архив Рэдклиффского института.

210

Розен Б. Л. Письмо М. Бантинг от 18 мая 1961 года. Рабочие документы Бантинг. Архив Рэдклиффского института.

211

Павоне Р. Письмо М. Бантинг от 23 июля 1961 года. Рабочие документы Бантинг. Архив Рэдклиффского института.

212

Бланшард М. Т. Письмо М. Бантинг от 23 июля 1960 года. Рабочие документы Бантинг. Архив Рэдклиффского института.

213

Hollenberg D. A Poet’s Revolution: The Life of Denise Levertov. Berkeley, 2013. P. 173.

214

Брайант P. Письмо M. Бантинг от 30 декабря 1960 года. Архив Рэдклиффского института.

215

Eisenmann L. Op. cit. Р. 44.

216

The Married Woman Goes Back to Work // Women’s Magazines, 1940–1960: Gender Roles and the Popular Press / Ed. N. A. Walker. Boston, 1998. P. 87.

217

Высказывания этих выпускниц приведены в служебной записке от Р. Брайант к М. Бантинг анонимно. 2 декабря 1960 года. Архив Рэдклиффского института.

218

Гамильтон Б. М. Письмо М. Бантинг от 23 марта 1961 года. Архив Рэдклиффского института.

219

Линн Гайне Л. Письмо М. Бантинг от 13 января 1961 года. Архив Рэдклиффского института.

220

Гамильтон Б. М. Указ. соч.

221

Смит К. Письмо М. Кумин от 27 мая 1961 года. Архив Рэдклиффского института.

222

В интервью, хранящемся в Архиве Рэдклиффского института, Секстон довольно откровенно говорила о своем разочаровании и энтузиазме, поэтому я использовала его, чтобы описать ее чувства по поводу того, что она не получила, а затем все-таки получила грант.

Middlebrook D. Op. cit. P. 145.

224

Интервью Э. Секстон. Январь 1962 года. Архив Рэдклиффского института.

225

Nurturing Relationship. Op. cit.

226

Интервью Э. Секстон. Январь 1962 года. Архив Рэдклиффского института.

227

Ages of Children of Affiliate and Associate Scholars, 1961–1962. Архив Рэдклиффского института.

228

Wang W., Parker K. Record Share of Americans Have Never Married. Pew Research Center’s Social & Demographic Trends Project. 2015, January 14.

229

Pfizer B. Six Rude Answers to One Rude Question // Women’s Magazines, 1940–1960: Gender Roles and the Popular Press / Ed. N. A. Walker. Boston, 1998. P. 142.

230

Lawlor M. «Do Dishes? No, Rather Paint» // Boston Traveler. 1963, May 13.

231

Смит К. Письмо Б. Свон от 26 августа 1961 года. Архив Рэдклиффского института.

232

Stendahl В. On the Edge of Women’s Liberation // Radcliffe Quarterly. 1986, June. P. 16.

233

Miller N. K. Remembering Anne Sexton: Maxine Kumin in Conversation with Diane Middlebrook // Publications of the Modern Language Association. 2012. Vol. 127. № 2. P. 292–300.

234

Portrait accompanied Elizabeth Barker. «Typically Atypical» Radcliffe Quar-

terly // 1986, June. № 6.

236

Swan В. Op. cit. 17–18.

237

Ibid.

238

Forman I. Motherhood End Career? Not with Radcliffe’s New Baby // Boston Morning Globe. 1961, June [2?].

239

Lawlor M. Op. cit.

240

One Woman. Op. cit. P. 68.

241

Wang W. Breadwinner Moms. Pew Research Center. 2013. May 29; Glynn S. J. Breadwinning Mothers Are Increasingly the US Norm. Center for American Progress. 2016. December 19; Black Women and the Wage Gap. National Partnership for Women and Their Families. April 2019.

242

Nadasen P. Household Workers Unite. Boston, 2016. P. 65.

243

Эти и другие детали взяты из Women of Talent //Newsweek. 1961. 23 Oct.

244

Ibid. P. 2.

245

The Gender Wage Gap by Occupation 2017 and by Race and Ethnicity. Report. Institute for Women’s Policy Research. 2018, April.

246

Women of Talent // Newsweek. 1961, October 23.

247

Интервью с Э. Секстон. Январь 1962 года. Архив Рэдклиффского института.

248

Middlebrook D.Op. cit. P. 150–151.

249

Ibid. P. 51.

250

Women of Talent. Op. cit.

251

Линда, старшая дочь Секстон, предлагает другую точку зрения на то, как Кайо и его мать (свекровь Энн) относились к поэзии Секстон. По воспоминаниям Линды, и ее отец, и бабушка поддерживали работу Энн, даже если они ее и не понимали. Линда не помнит, чтобы Рэдклиффский грант сильно повлиял на их мнение. См.: Middlebrook D. Anne Sexton: A Biography. Boston, 1992. Р. 152.

252

Middlebrook D. Op. cit. P. 152, 161.

253

Kumin M., Sexton A.On Poetry. Seminar for Radclife Institute. 1962, February 13, Radclife College Sound Recordings

254

Sexton A. The Complete Poems. Boston, 1981. P. 66–67.

255

Ibid. P. 57.

256

Интервью Э. Секстон. Январь 1962 года. Архив Рэдклиффского института.

257

Там же.

258

Там же.

259

Макракис Л. Интервью автору. Май 2016 года.

Roiphe A. Op. cit. P. 73.

Ibid.

Макракис Л. Интервью автору. Май 2016 года.

263

Women of Talent. Op. cit.

264

Макракис Л. Интервью автору. Май 2016 года.

265 Интервью Э. Секстон. Январь 1962 года. Архив Рэдклиффского института.

266

Макракис Л. Интервью автору. Май 2016 года.

267 Кумин М. Интервью Э. Райерсон и М. Уайт. 30 января 1962 года. Архив Рэдклиффского института.

268 Интервью Э. Секстон. Январь 1962 года. Архив Рэдклиффского института.

269

Там же.

270

Там же.

271

Секстон Э. Письмо Т. Олсен. Ноябрь 1961 года. Личный фонд Секстон.

272

The American Female: A Special Supplement // Harper's. 1962, October.

273

Макракис Л. Интервью автору. Май 2016 года.

274

A Literary Woman ‘at Home' in Newton // Newton Times. 1972, November 15. P. 12–14.

275

Stendahl B. Op. cit. P. 16.

Ibid.

278

Kumin M., Sexton A.Op. cit.

279

Nurturing Relationship. Op. cit. P. 129–131.

280

Prose F. Women's Progress: Gail Collins's ‘When Everything Changed // The New York Times. 2009, October 20.

281

Nurturing Relationship. Op. cit. P. 125.

282

Middlebrook D. Op. cit. P. 151.

283

Nurturing Relationship. Op. cit. P. 127.

284

Ibid.

285

Kumin, M. Always Beginning: Essays on a Life in Poetry. Port Townsend, 2000. P. 98.

286

Rosenberg H. Six American Poets. Commentary. 1961, October.

287

Kumin M., Sexton A.Op. cit.

288

Ibid.

289

Ibid.

290

Ibid.

291

Цитата отсылает к пьесе «Макбет» В. Шекспира. — Примеч. пер.

Ibid.

293

Ibid.

294

Ibid.

295

Ibid.

296

Ibid.

297

Ibid.

298

Nurturing Relationship. Op. cit. P. 129.

299

Олсен Т. Письмо Э. Секстон от 26 января [год не указан]. Личный фонд Секстон.

300

Коули М. Письмо Т. Олсен от 2 февраля 1960 года. Личный фонд Олсен.

301

Олсен Т. Письмо Э. Секстон. Без даты. Личный фонд Секстон.

302

Секстон Э. Письмо Т. Олсен от 5 января 1962 года. Личный фонд Олсен.

303

Олсен К., Олсен Д. Интервью автору. Июнь 2016 года.

304

Reid P. Op. cit. P. 194.

305

Олсен Т. Письмо Э. Секстон. Без даты. Архив Рэдклиффского института.

306

Грин Х. Рекомендательное письмо, приложенное к заявке Олсен. 15 января 1962 года. Архив Рэдклиффского института.

Уилдер Э. Рекомендательное письмо, приложенное к заявке Олсен. 12 января 1962 года. Архив Рэдклиффского института.

308

Интервью с Гарольдом Товишем. 24 июня 1974 года; 17 марта 1977 года. Архив американского искусства. Смитсоновский институт.

309

Пинеда М. Интервью автору.

310

Hills P. Marianna Pineda's Sculpture // Marianna Pineda: Sculpture, 1949 to 1996. Boston, 1996. P. 2.

311

Пинеда М. Интервью автору.

312

Там же.

313

Заявка Марианны Пинеды на поступление в Рэдклиффский институт независимых исследований. 15 октября 1961 года. Архив Рэдклиффского института.

314

Там же.

315

Секстон Э. Письмо Т. Олсен от 3 мая 1962 года. Личный фонд Секстон.

316

Reid P. Op. cit. P. 215.

317

Олсен Т. Телеграмма. 2 мая 1962 года. Архив Рэдклиффского института.

318

Олсен К. Интервью автору. 16 июня 2016 года.

319

Олсен Д. Интервью автору. 3 июня 2016 года.

320

Руфь 1:16.

Reid P.Op. cit. P. 225.

322

Reid P.Op. cit. P. 226.

323

Ibid.

324

Секстон Э. Письмо Т. Олсен. Без даты. Личный фонд Олсен.

325

Перевод с английского В. Харитонова. — Примеч. пер.

326

Плат С. Леди Лазарь / Пер. В. Бетаки. URL: http://lit.lib.ru/b/betaki_w_p/text_0020.shtml (дата обращения: 25.07.2021).

327

Там же.

328

Олсен К. Интервью автору. 16 июня 2016 года.

329

Там же.

330

Reid P.Op. cit. P 225; Олсен К. Интервью автору. 16 июня 2016 года.

331

Thompson J., Lange A. Design Research: The Store That Brought Modern

Living to American Homes. San Francisco, 2010). P. 76.

332

Олсен К. Интервью автору. 16 июня 2016 года.

333

Teasdale S. Morning // Poetry Magazine. 1915, October.

334

Middlebrook D. Op. cit. P. 196.

335

Olsen T. Silences. New York, 2014. P. 34.

336

Middlebrook D. Op. cit. P. 196.

337

Reid P. Op. cit. P 227; Олсен К. Интервью автору. 16 июня 2016 года.

338

Олсен К. Интервью автору. 16 июня 2016 года.

339

Олсен Д. Интервью автору. 3 июня 2016 года.

340

Reid Р. Op. cit. Р 227.

341

KuminM., Sexton A. Op. cit.

342

Middlebrook D. Op. cit. P. 197.

343

Popova M. Eggs of Things: Anne Sexton and Maxine Kumin’s Science- Inspired 1963 Children’s Book // Brain Pickings. 2015, September 18.

344

Пинеда M. Интервью автору.

345

Там же.

346

Art of George Lockwood at the Library // Duxbury Clipper. 1971, March 4.

347

Swan B., SwirnoffL. On the Fine Arts. Institute seminar. 1962, May 1. Radcliffe College Archives Sound Recordings.

348

Ibid.

349

Перевод В. А. Комаровского. — Примеч. nep.

350

KuminM., Sexton A. Op. cit.

351

Ibid.

352

Ibid.

353

Ibid.

354

Ibid.

355

Ibid.

356

Ibid.

357

Ibid.

358

Middlebrook D. Op. cit. P. 197.

359

Swan B. A Reminiscence // Sexton A. The Artist and Her Critics / Ed. J. D. McClatchy. Bloomington, 1978. P. 82.

360

Ibid. P. 81.

361

Плат C. Письмо Э. Секстон от 5 февраля 1961 года. Личный фонд Э.

Секстон.

362

Plath S. Op. cit. P. 500.

363

Ibid.

364

Плат C. Письмо Э. Секстон от 21 августа 1962 года. Личный фонд

Секстон.

365

Цит. в пер. Яна Пробштейна. — Примеч. пер.

Плат С. Папуля // Сетевая словесность / Пер. Я. Пробштейна. URL: https://www.netslova.ru/plath/stihi.html (дата обращения: 25.07.2021).

367

Цит. в пер. Василия Бетаки. — Примеч. пер.

368

Плат С. Леди Лазарь / Пер. В. Бетаки. URL: http://lit.lib.ru/b/betaki_w_p/text_0020.shtml (дата обращения: 25.07.2021).

369

Middlebrook D. Op. cit. P. 198.

370

Sexton A. The Bar Fly Ought to Sing // Sexton A. No Evil Star: Selected

Essays, Interviews, and Prose / Ed. Colburn S. E. Ann Arbor, 1985. P. 8, 11.

371

Middlebrook D. Op. cit. P. 200.

372

Plath S. Op. cit. P. 495.

373

Фридан Б. Загадка женственности. М., 1994.

374

Там же. С. 18.

375

Там же.

376

Там же. С. 98.

377

Там же. С. 66.

378

Litman Block J. Who Says American Women Are ‘Trapped'? // The Los Angeles Times. 1963, October 6. P. 10.

Coontz S. Op. cit. P. 144.

Hechinger F. M. Women ‘Educated' Out of Careers // The New York Times. 1963, March 6. P. 7.

381

Armstrong C. The Feminine Mystique Explored // The Los Angeles Times. 1963, June 2. P. 17.

382

Letters from readers. In Defense of Today's Woman // Chicago Tribune. 1963, June 9. P. 40.

383

Coontz S. Op. cit. P. 145–149.

384

Кумин М. Письмо Э. Секстон от 23 августа 1963 года. Личный фонд Кумин.

385

Coontz S. Op. cit. P. 81.

386

Ibid.

387

Ibid. P. 83.

388

Gray Sexton L. Op. cit. P. 98.

389

Фридан Б. Указ. соч. С. 198.

390

Там же. С. 180.

391

Там же.

392

Там же.

393

Интервью Э. Секстон. Январь 1962 года. Архив Рэдклиффского института.

Там же.

Sexton A. Housewife // Collected Poems. P. 77.

396

Kumin M. Purgatory // Selected Poems 1960–1990. New York. P. 43.

397

Олсен Д. Интервью автору. 3 июня 2016 года.

398

Там же.

399

Coontz S. Op. cit. P. 132.

400

Олсен К. Интервью автору. 16 июня 2016 года.

401

Там же.

402

Olsen T. Silences. New York, 2014.

403

Ibid.

404

Ibid.

405

Harding Davis R. Life in the Iron Mills; or, The Korl Woman // Life in the

Iron Mills, and Other Stories / Ed. Tillie Olsen. New York, 1985. P. 12.

406

Olsen T. Silences. New York, 2014. P. 12.

407

Ibid. P. 8.

408 Pineda M. Some Aspects of Sculpture. 1963, February 1, Institute seminar, Radcliffe College Archives Sound Recordings.

409

Death of the Creative Process. Transcript of a seminar talk given by Tillie Olsen. Radcliffe Institute for Independent Study. 15 марта 1963 года.

Личный фонд Секстон.

410

Death of the Creative Process. Transcript of a seminar talk given by Tillie Olsen. Radcliffe Institute for Independent Study. 15 марта 1963 года.

Личный фонд Секстон.

411

Ibid. P. 2.

412

Ibid. P. 3.

413

Ibid. P. 7.

414

Ibid.

415

Ibid.

416

Ibid. P. 31.

417

Ibid. P. 9.

418

Ibid.

419

Middlebrook D. Op. cit. P. 168.

420

Ibid. P. 198.

421

Sexton A. Self-Portrait in Letters / Ed. L. Ames, L. Gray Sexton. Boston, 2004.P. 163–164.

422

Ibid.

423

Kumin M. The Pawnbroker's Daughter: A Memoir. New York, 2015. P. 97.

424

Ibid.

425

Ibid. P. 91, 101.

426

Кумин М. Письмо Э. Секстон от 24 июня 1963 года. Личный фонд Кумин.

427

Кумин М. Письмо Э. Секстон от 9 сентября 1963 года. Личный фонд Секстон.

428

Там же.

429

Секстон Э. Письмо М. Кумин от 29 сентября 1963 года. Личный фонд Кумин.

430

Секстон Э. Письмо М. Кумин от 4 октября 1963 года. Личный фонд Кумин.

431

Секстон Э. Письмо М. Кумин от 6 октября 1963 года. Личный фонд Кумин.

432

Bell M. Newton Poet's Novel Offers Moving Story // The Boston Globe. 1965, April 12. P. 12; Gold I. First Novel Falls Short // The Los Angeles Times. 1965, April 4. P. 15.

433

Коули М. Письмо Т. Олсен от 22 января 1963 года. Личный фонд Олсен.

434

Коули М. Письмо Т. Олсен от 15 апреля 1963 года. Личный фонд Олсен.

435

Коули М. Письмо Т. Олсен от 4 сентября 1963 года. Личный фонд Олсен.

436

Коули М. Письмо Т. Олсен от 21 мая 1963 года. Личный фонд Олсен.

437

Reid P. Op. cit. P. 231.

438

Ibid. P. 233.

439

Ibid. P. 234–235.

440

Olsen T. Silences: When Writers Don’t Write // Harper’s. 1965, October. P. 161.

441

Сеон Б. Письмо Э. Смит от 4 ноября 1963. Архив Рэдклиффского института.

442

Sexton A. Self-Portrait in Letters / Ed. L. Ames, L. Gray Sexton. Boston, 2004. P. 172.

443

Kenny H. A. Commitment Necessary to Be a Poet // Boston Globe. 1963, May 19. P. 16.

444

Sexton A. Self-Portrait in Letters / Ed. L. Ames, L. Gray Sexton. Boston, 2004. P. 164.

445

Ibid. P. 170.

446

Sexton A. Self-Portrait in Letters / Ed. L. Ames, L. Gray Sexton. Boston, 2004. P. 170.

447

Секстон Э. Письмо M. Кумин от 21 августа 1963 года. Личный фонд Кумин.

448

Кумин М. Письмо Э. Секстон от 23 августа 1963 года. Личный фонд Секстон.

449

Секстон Э. Письмо М. Кумин. Без даты. Личный фонд Кумин.

450

Секстон Э. Письмо М. Кумин от 6 октября 1963 года. Личный фонд Кумин.

451 Секстон Э. Письмо М. Кумин от 9 октября 1963 года, Личный фонд Секстон.

452

Там же.

453

Секстон Э. Письмо М. Кумин от 30 августа 1963 года. Личный фонд Кумин.

454 Секстон Э. Письмо М. Кумин от 3 октября 1963 года. Личный фонд Кумин.

455

Секстон Э. Письмо М. Кумин от 13 сентября 1963 года. Личный фонд Кумин.

456

Секстон Э. Письмо М. Кумин от 30 августа 1963 года. Личный фонд Кумин.

457

Секстон Э. Письмо М. Кумин от 17 октября 1963 года. Личный фонд Кумин.

458

Секстон Э. Письмо М. Кумин от 9 октября 1963. Личный фонд Кумин.

459

Кумин М. Письмо Э. Секстон от 23 августа и 4 сентября 1963 года. Личный фонд Секстон.

460

Секстон Э. Письмо М. Кумин от 29 августа 1963 года. Личный фонд Кумин.

461

Кумин М. Письмо Э. Секстон от 23 августа 1963 года. Личный фонд Секстон.

462

Кумин М. Письмо Э. Секстон от 4 сентября 1963 года. Личный фонд Секстон.

463

Roiphe K. Uncommon Arrangements: Seven Marriages in Literary London, 1910–1939. London, 2009. P. 75.

464

Ibid.

465

Мой анализ отношений двух поэтесс частично основывается на интервью с Линдой Грэй Секстон (12.02.2019).

466

Секстон Э. Письмо М. Кумин. Октябрь. 1963 года. Личный фонд Кумин.

467

Секстон Э. Письмо М. Кумин от 12 сентября 1963 года. Личный фонд Кумин.

468

Reid P. Op. cit. P. 232.

469

Секстон Э. Письмо Т. Олсен от 2 октября 1965 года. Личный фонд Секстон.

470

Олсен Т. Письмо М. Кумин от 15 мая [год не указан]. Личный фонд Кумин.

471

Секстон Э. Письмо Т. Олсен от 2 октября 1965 года. Личный фонд Секстон.

472

Reid P. Op. cit. P. 233.

473

Sexton A. Self-Portrait in Letters / Ed. L. Ames, L. Gray Sexton. Boston, 2004. P. 255.

474

Секстон Э. Письмо Т. Олсен. Без даты. Личный фонд Секстон.

475

Секстон Э. Письмо Т. Олсен от 2 октября 1965 года. Личный фонд Секстон.

476

Секстон Э. Письмо Т. Олсен. 1965 год. Личный фонд Секстон.

477

Секстон Э. Письмо Т. Олсен. Предположительно начало января 1966 года. Личный фонд Секстон.

478

Dickey J Review of All My Pretty Ones, by Anne Sexton // The New York Times Book Review. 1963, April 28.

479

Gray Sexton L. Op. cit. P. 102.

480

Грей Секстон Л. Интервью автору. 12 февраля 2019 года.

481

Sexton A. Flee on Your Donkey // Collected Poems. P. 97–105.

482

Секстон Э. Письмо T. Олсен от 17 (18) мая 1965 года. Личный фонд Олсен.

483

Олсен К. Электронное письмо автору. 20 января 2018 года.

484

MiddlebrookD. Op. cit. Р. 213.

485

Sexton A. Live // Complete Poems. Boston. P. 167.

486

Sexton A. Self-Portrait in Letters / Ed. L. Ames, L. Gray Sexton. Boston, 2004. P. 287.

487

Sexton A. Author’s Note // Complete Poems. Boston. P. 94.

488

Свон Б. Письмо К. Смит от 11 марта 1965 года. Архив Рэдклиффского института.

489

Грей Секстон Л. Указ. соч.

490

Vendler Н. Malevolent Flippancy//New Republic. 1981, November 11.

491

Sexton A. Transformations. Boston, 1971. P. 3.

492

Ibid. P. 53–54.

493

ФинкД. Интервью автору. 9 февраля 2019 года.

494

Swan В. Reminiscence // Sexton A. The Artist and Her Critics / Ed. J. D. McClatchy. Bloomington, 1978. P. 85.

495

Сеон Б. Интервью автору.

496

Middlebrook D. Op. cit. P. 272.

497

Ibid.

498

Sexton A. Self-Portrait in Letters / Ed. L. Ames, L. Gray Sexton. Boston, 2004. P. 263.

499

Gray Sexton L. Op. cit. P. 96–97.

500

Секстон Э. Письмо T. Олсен от 2 октября 1965 года. Личный фонд Секстон.

501

Alexander D. NOW May Use Sit-Ins, Pickets to Get Equality // Newsday. 1966, November 25. 2B.

502

Hammel L. They Meet in Victorian Parlor to Demand ‘True Equality’ NOW // The New York Times. 1966, November 22. P. 44.

503

Alexander D. Op. cit. 2B.

504

Savio M. Sit-in Address on the Steps of Sproul Hall. Speech, Free Speech Rally, University of California, Berkeley, 2 Dec. 1964.

505

Кумин Д. Интервью автору. 15 января 2019 года.

506

Финк Д. Указ. соч.

507

Gray Sexton L. Op. cit. P. 98.

508

Nurturing Relationship. Op. cit. P. 129.

509

Sexton A. Complete Poems. Boston, 1981. P. 70–71.

510

Ibid. P. 24.

511

Олсен Т. Письмо М. Кумин. Без даты. Личный фонд Кумин.

512

Олсен Т. Письмо Э. Секстон. Без даты. Личный фонд Секстон.

513

Kumin M. The Passions of Uxport. Westport, 1975. P. 19.

514

Олсен Т. Письмо М. С. Уайету от 25 февраля 1968 года. Личный фонд Кумин.

515

Кумин М. Письмо Т. Олсен от 12 марта 1968 года. Личный фонд Кумин.

516

Олсен Т. Телеграмма М. Кумин. Без даты. Личный фонд Кумин.

517

Олсен Т. Письмо М. Кумин. Без даты. Личный фонд Кумин.

518

Олсен Т. Письмо М. Кумин. Без даты. Личный фонд Кумин.

Там же.

520

Kumin M. The Passions of Uxport. Westport, 1975. P. 175.

521

Ibid. P. 8.

522

Ibid. P. 9.

523

Ibid. P. 60.

524

Ibid. P. 45.

525

Ibid. P. 70–71.

526

Олсен Т. Письмо М. Кумин. Без даты. Личный фонд Кумин.

527

Там же.

528 Секстон Э. Письмо Т. Олсен от 21 июля 1970 года. Личный фонд Секстон.

529

Review of The Abduction // Kirkus Reviews. 1971, September 22.

53 °Cекстон Э. Письмо Т. Олсен от 21 июля 1970 года. Личный фонд Секстон.

531

Секстон Э. Письмо Т. Олсен. Ноябрь 1961 года. Личный фонд Секстон.

532

Олсен Т. Письмо Э. Секстон от 7 октября [год не указан]. Личный фонд Секстон.

533

Кумин М. Письмо Т. Олсен от 30 апреля 1968 года. Личный фонд Кумин.

534

Олсен Т. Письмо Э. Секстон. Февраль 1968 года. Личный фонд Секстон.

535

Didion J. Slouching Towards Bethlehem // Saturday Evening Post. 1967, September 23.

536

Long ChuA. On Liking Women // Motherland. 2018. № 30.

537

Rosen R. Op. cit. P. 197.

538

Echols A. Daring to Be Bad: Radical Feminism in America, 1967–1975. Minneapolis, 2019. P. 202.

539

Ibid. P. 217.

540

Howe F. A Report on Women and the Profession // College English. 1971.Vol. 32. № 8. P. 849.

541

Ibid. P. 848.

542

В 1975–1976 учебном году среднестатистический преподаватель- мужчина за девять месяцев работы получил 17 414 доллара, а среднестатистическая преподавательница-женщина за то же время заработала 14 308 долларов (National Center for Education Statistics. https://nces.ed.gov/programs/digest/dl0/tables/dtl0_267.asp).

543

Reid P. Op. cit. P. 241–242.

544

Ibid. P. 245.

545

Ibid. P. 246

546

The Tillie Olsen Project. Amherst College, www.amherst.edu.

547

Ibid.

548

Olsen T. Syllabus for «Literature of Poverty, Oppression, Revolution, and the Struggle for Freedom», 1969. Личный фонд Олсен.

549

Showalter E. Women and the Literary Curriculum // College English. 1971 Vol. 32. № 8. P. 856.

550

Ibid. P. 857.

551

VFA Honors the Founder of the Feminist Press. Florence Howe.

552

Olsen T. Women Who Are Writers College English. 1971. Vol. 34. № in Our Century: One out of Twelve // l.P. 6.

553

Ibid. P. 7–8.

554

Ibid. P. 16.

555

Ibid. P. 17.

556

Reid P. Op. cit. P. 263.

557

AtwoodM. Obstacle Course // The New York Times. 1978, July ЗО. P. 27.

558

Fisher Fishkin Sh. Reading, Writing, and Arithmetic: The Lessons Silences Has Taught Us // Olsen T. Silences. New York, 2014. P. xii.

559

Олсен Эдвардс Д. Интервью автору.

560

Товиш Н. Интервью автору. 23 июня 2016 года.

561

Olsen Т. Two Years. Institute seminar. 1964, May 8. Radcliffe College Archives Sound Recordings.

562

Synnott M. G. The Changing «Harvard Student: Ethnicity», Race, and Gender // Yards and Gates: Gender in Harvard and Radcliffe History / Ed. L. Thatcher Ulrich. New York, 2004. P. 203.

563

White E. C. Alice Walker: A Life. New York. P. 284.

564

Ibid. P. 208.

565

Ibid. P. 217–218.

566

Ibid. P. 286.

567

Sanborn S. Л Woman’s Place // Harvard Bulletin. 1972. № 29.

568

Giddings P. Op. cit. P. 299.

569

Morrison T. What the Black Woman Thinks About Women’s Lib //The New York Times. 1971, August 22.

570

Ibid.

571

Peniel E. J. The Black Power Movement: Rethinking the Civil Rights — Black Power Era. New York, 2006. P. 141.

572

Giddings P. Op. cit. P. 318.

573

Cade T. On the Issue of Roles // The Black Woman / Ed. Toni Cade. New York, 1970. P. 101.

574

Beale F. Double Jeopardy: To Be Black and Female // Cade, Black Woman.

575

White E. C. Op. cit. P. 217.

576

Marge Piercy. Review of Meridian by Alice Walker // The New York Times. 1976, May 23.

577

White E. C. Op. cit. P. 224.

578

Ibid. P. 222.

579

Walker A. Saving the Life That Is Your Own // In Search of Our Mothers’

Gardens: Womanist Prose. San Diego, 1983. P. 12.

580

Walker A. Looking for Zora // // In Search of Our Mothers’ Gardens: Womanist Prose. San Diego, 1983. P. 105.

581

Kabatznick Press A. The Black Experience at Harvard // Radcliffe Quarterly. 1973, June. P. 7.

582

Ibid. P. 8.

583

Walker A. Op. cit. P. 233.

584

Ibid. P. 237.

585

Ibid. P. xii.

586

Уолкер Э. Письмо T. Олсен от 3 мая 1978 года. Личный фонд Олсен.

587

Уолкер Э. Письмо Т. Олсен от 23 января 1979 года. Личный фонд Олсен.

588

Rosen N. The Ordeal of Rebecca Harding // The New York Times. 1973, April 15.

589

Murphy P. Poems Bring Instant Fame // St. Louis Tribune. Личный фонд Кумин.

590

Kumin M. The Pawnbroker's Daughter: A Memoir. New York, 2015. P. 131.

591

Smith H. C. Women of Letters: Female Writers Discuss the New Literature // Atlanta Constitution. 1976, June 12.

592

Chabier Y. From the Hermit to Amanda: A Conversation with Maxine Kumin. Личный фонд Кумин.

593

Kumin M. The Pawnbroker's Daughter: A Memoir. New York, 2015. P. 127.

594

Kumin M. Up Country: Poems of New England, New and Selected. New York, 1972. P. 21.

595

Ibid. P. 40.

596

Ibid. P. 80.

597

Karagianis M. Maxine Kumin: A Poet Awakens // Boston Globe. 1974,August 19. P. 10.

598

Kumin M. Up Country: Poems of New England, New and Selected. New York, 1972. P. 26.

599

Ibid. P. 39.

600

Kenny H. A. A Gifted Poet in Top Form // Boston Globe. Личный фонд Кумин.

601

Carol Oates J. One for Life, One for Death // The New York Times. 1972, November 19.

602

Kumin M. The Pawnbroker's Daughter: A Memoir. New York, 2015. P. 126.

603

MiddlebrookD. Op. cit. P. 185.

604

Middlebrook D. Op. cit. P. 392.

605

Свон Б. Письмо Э. Сектой. Июль 1973 года. Личный фонд Секстон.

606

Кумин М. Письмо Ф. Лежеру от 18 октября 1973 года. Личный фонд Кумин.

607

Gray Sexton L. Op. cit. P. 44–45.

608

Секстон Э. Письмо M. Кумин от 26 мая 1964 года. Личный фонд Кумин.

609

Plateris A. A. Divorce and Divorce Rates, United States // United States, National Center for Health Statistics. 1980, April.

610

Секстон Э. Письмо А. Рич от 19 сентября 1973 года. Личный фонд Секстон.

611

Gray Sexton L. Op. cit. P. 178.

612

Miller N. K. Op. cit. P. 298.

613

Ibid. P. 296.

614

Ibid. P. 294.

615

Секстон Э. Письмо M. Кумин от 22 августа 1969 года. Личный фонд Кумин.

616

Middlebrook D. Op. cit. Р. 368. A Nurturing Relationship. Op. cit. P. 134.

617

Ibid. P. 126.

619

Секстон Э. Письмо М. Кумин от 25 апреля 1974 года. Личный фонд Кумин.

620

Miller N. K. Op. cit. P. 293.

621

Ibid. P. 296.

622

Секстон Э. Письмо М. Кумин от 25 апреля 1974 года. Личный фонд Кумин.

623

Кумин М. Письмо И. Уинманну от 13 января 1975 года. Личный фонд Кумин.

624

Sexton A. Complete Poems. P. 3.

625

Ibid. P. 28.

626

Кумин М. Письмо Б. Свон от 20 октября 1974 года. Личный фонд Кумин.

627

Middlebrook D. Op. cit. P. 396–397.

628

Кумин М. Письмо И. Уинманну от 13 января 1975 года. Личный фонд Кумин.

629

Кумин М. Письмо Б. Свон от 20 ноября 1974 года. Личный фонд Кумин.

630

Олсен Т. Письмо М. Кумин. Без даты. Личный фонд Кумин.

631

Кумин М. Письмо Э. Уилдер от 16 января 1975 года. Личный фонд Кумин.

632

Кумин М. Письмо Т. Олсен от 15 августа 1978 года. Личный фонд Кумин.

633

Miller N. K. Op. cit. P. 296.

634

Kumin M. How It Was // Sexton A. The Complete Poems. Boston, 1981. P. xxxiii.

635

Kumin M. The Pawnbroker's Daughter: A Memoir. New York, 2015. 133.

636

Miller N. K. Op. cit. P. 293.

637

Кумин М. Письмо Л. Эймс от 2 сентября 1976 года. Личный фонд Кумин.

638

Rich А. On Lies, Secrets, and Silence: Selected Prose, 1966–1978. New York, 1995. Р. 121.

639

Секстон Э. Письмо А. Рич от 28 июня 1967 года. Личный фонд Секстон.

640

Rich А. Op. cit. Р. 121.

641

Ibid. P. 122.

642

Ibid. P. 123.

643

Кумин М. Письмо И. Уинманну от 13 января 1975 года. Личный фонд Кумин.

644

Rich А. Op. cit. Р. 123.

645

Dean M. The Wreck // New Republic. 03. 04. 2016.

646

AtwoodM. Diving into the Wreck // The New York Times. 1973, December 30.

647

Рич А. Письмо T. Олсен от 5 февраля 1977 года. Личный фонд Олсен.

648

Freedberg R. Merger Yielded to Non-merger Merger // Harvard Crimson. 1973, September 17.

649

Rich A. Of Woman Born: Motherhood as Experience and Institution. London, 1979. P. 32.

650

Кумин M. Письмо А. Рич от 20 сентября 1976 года. Личный фонд Кумин.

651

Sofen A. Radcliffe Enters Historic Merger with Harvard // Harvard Crimson. 1999, April 21.

652

Ferdin P. Radcliffe to Merge with Harvard, to Become a Center for Advanced Study // Washington Post. 199, April 21.

653

Mangan K. S. Radcliffe College Will Merge into Harvard // Chronicle of Higher Education. 1999, April 30.

654

About Us. Radcliffe Institute for Advanced Study. Harvard University. www.radcliffe.harvard.edu.

655

Макракис Л. Указ. соч.

656

Yaffe E. Op. cit.

Content

Доэрти Мэгги Равноправные. История искусства, женской дружбы и эмансипации в 1960-х

Мэгги Доэрти Равноправные История искусства, женской дружбы и эмансипации в 1960-х

Предисловие

Часть I. 1957-1961

ГЛАВА 1. Белые штакетные заборчики

ГЛАВА 2. Кто соперницы?

ГЛАВА 3. Писатель. Человек. Женщина

ГЛАВА 4. Хлопотный эксперимент

ГЛАВА 5. Я прошла!

Часть II. 1961-1963

ГЛАВА 6. Примы института

ГЛАВА 7. Мы просто разговариваем

ГЛАВА 8. Стипендиатки

ГЛАВА 9. Эквиваленты

ГЛАВА 10. Я, я тоже

ГЛАВА 11. В восторге от идеи

ГЛАВА 12. Гении своего рода

Часть III. 1964-1974

ГЛАВА 13. Во что бы то ни стало

ГЛАВА 14. У нас все получится

ГЛАВА 15. Уязвленная нетерпеливая растерянная злая

ГЛАВА 16. Нет ничего плохого в привилегиях, да только не всем они доступны

ГЛАВА 17. Источники творчества

ГЛАВА 18. Новая экзотика

ГЛАВА 19. Где же мой дом?

Эпилог

Благодарности

Комментарии