Оксана Васякина

Ветер ярости

© Васякина О., текст

© Писарева Е., интервью, составление

© Панкевич С., фото на обложке

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Посвящаю эти стихи своей матери,

Васякиной Анжелле (17 августа 1970 г. – 18 февраля 2019 г.)

Почти всё о Еве

Когда я закончила читать эту книгу, то пошла гулять, потому что она требует прогулки, хочет, чтобы с нею погуляли. Как пишет ее автор, тексты и возникали во время ходьбы. (Внутри этого нарратива вообще есть некоторое количество инженерии внутреннего текстопроизводства, то есть то, что в советские годы называлось «секреты мастерства»; гулять и писать одновременно один из способов письма, это работа ритма, механики воображения.) Во время ходьбы стало понятно, с какой наррацией сопрягается в моем уме этот корпус текстов. Это рассказ одного грузинского сценариста, мы записывали с ним в Тбилиси программу через три года после русско-грузинского военного конфликта августа 2008-го. Он сказал, что во время русских бомбежек города хотел выбросить в окно собрания сочинений Пушкина и Толстого, но потом подумал: когда моя дочь подрастет, кто расскажет ей о первом бале Наташи Ростовой? Книги он выбрасывать не стал, в разговоре вспомнил известную позицию Милана Кундеры по поводу русских танков в Праге и ответственности русской культуры за Вторжение, а также полемику с ним Иосифа Бродского. Так вот, когда на сайте Радио Свобода появилась распечатка этой программы, никто не сомневался, что русские бомбили Тбилиси. Когда еще через пару лет я написала об этом разговоре в колонке на том же сайте, последовали комментарии пользователей: вы врете, вы что, с ума сошли? Как мы могли бомбить Тбилиси??? (Примечание: бомбили промышленные окраины, не центр и не жилые кварталы, но от этого жителям, в том числе русскоязычным, было не веселее.)

Очевидная вещь: Васякина достает из мира то содержание, о котором лучше не думать. Не то чтобы насилие как вертикаль власти и его конкретный антропологический конструкт, сексуальное насилие, было совсем уж закрытой зоной, это никакая не секретная лаборатория. То, что творится за закрытыми дверьми квартир и спален, обсуждается в мире и в России не только благодаря очередной волне феминизма, но и в результате усилий поп-культуры в ее голливудском варианте. Массовые изнасилования как инструмент военных действий и оружие массового поражения давно зафиксированы в исследованиях военных антропологов, конфликтологов, психологов на огромном материале ХХ и уже ХХI веков. Просто большинство народонаселения здесь, на описываемой Оксаной территории, вообще не готово обсуждать устройство насилия, реагируя в том духе, что «мы не могли бомбить Тбилиси, мы хорошие, плохие не мы, они сами виноваты, они нас провоцировали». Как показывают события последней пары лет, от флешмобов в соцсетях до вполне конкретных кейсов внутри литературного сообщества, нет ни языка разговора (все заканчивается трусливыми полупризнаниями с последующим развоплощением и нервными манифестами), ни юридического представления о процедурах, ни психологического прикрытия жертв, которые осмелились заговорить. Авторка по имени Оксана Васякина делает огромные сознательные усилия по созданию такого языка. Он может показаться простым, плакатным, вызывающим и педалирующим сторону обвинения. На самом деле это легкое, всего лишь легкое смещение фаллоцентрической и мизогинной оптики, к которой с младенчества приучают всех жителей этого падшего мира. Как заметила по поводу удивленных реакций мужчин-коллег на флешмоб #Янебоюсьсказать поэт Татьяна Зима, цитирую по памяти: да, именно это и происходит с вашими бабками, матерями, сестрами и дочерьми, именно это, и гораздо хуже.

Так получается, что всё нужно делать впервые, потому что никто больше за тебя не поделает, а ты почему-то видишь то, чего не могут видеть другие. Этим знанием честный человек обязан поделиться. Для этого «первого поступка» постепенно складывается, конструируется собственный язык, то, что называется «план выражения». Это связанные вещи: совместное психическое, умственное и мышечное усилие. То, что делает эту работу Оксаны очень ценной, это ее полная сознательность и осмысленность. Несколько раз в интервью, которое сопровождает корпус стихов, она говорит о том, что хотела найти смысл в том бедном существовании, которое вела ее семья, в этом несчастном быту, в униженном бытии. «Я пыталась понять… где в истории и искусстве место для моей бабушки и ее еды, за которую она так беспокоится, я не находила себя и бабушку в литературе, а мне хотелось, чтобы во всем, что происходит со мной, даже в самом паршивом и неприглядном, был смысл». Тут Оксане Васякиной передает привет не Моника Виттиг и не Сьюзан Зонтаг, а самый что ни на есть базовый и популярный психоаналитик ХХ века, но не Фрейд, другой мужчина, который учил находить смысл жизни в наитяжелейших обстоятельствах. Собственно, это доктор Виктор Франкл, который утверждал, что человек каждое утро должен сам определять для себя смысл своего сегодняшнего дня, даже в концлагере. Вспоминается тут и замечание отца Брауна, то есть Честертона, что каждый человек для Бога очень важен, и важен одинаково, но для людей это одна из главных теологических проблем. Васякина своим собранием сочинений и высказываний дает развернутый ответ, в чем смысл ее жизни и в чем ее важность. Описать этот смысл для любого человека способен только язык воображения, а создать – острое чувство бытия здесь-и-сейчас, усердное вопрошание к существованию. Поэтому предъявление в книге такого сюжета, как ежедневный труд молодой интеллектуальной гастарбайтерки периода полураспада советской империи – это жест политический, разумеется, но и вполне религиозный, и естественно-антропологический.

То, как именно Оксана это сделала, заставляет меня снова вспомнить Наташу Ростову, ее первый бал, ее характер. То есть люди, которых не существует, не существует больше, и вряд ли они существовали бы для меня вообще, существуют теперь благодаря этому тексту. Как живого вижу ее отца, водителя-дальнобойщика, который постоянно молчал, читал газеты и умер молодым от СПИДа. Вижу ее мать, которая умирала от рака, пока создавались циклы этой книги, и умерла, когда рукопись находилась в работе. Я даже представляю себе читателя-читательницу, которые позавидуют этой романтической биографии, позавидуют тому, как круто путешествовать автостопом, жить в Кузьминках, быть лесбиянкой и таскать пачки книг в Электротеатре, круто иметь таких родителей и жить в молодости в такой жопе мира, как Усть-Илимск. (Нет, друзья, сделайте это самостоятельно, пожалуйста.)

Это женский мир, выстроенный с первооснов женского ребенка. Оксана выстраивает его, как в первый раз, поэтому так видны его нелепости, магическая структура и антиразумные противоречия. Мать, бабки, тетки, подруги и возлюбленные, их повадки и стереотипное поведение хорошо изучены и рассказаны. Ева создана не из ребра, а из принуждения. Ее дурное поведение приписано ей позднейшим образом. Она хочет быть собой и быть счастливой. Это очень простые желания. Это почти всё о Еве.

Елена Фанайлова

Мы познакомились, когда я делала материал о современных молодых поэтах для Афиши Daily. Оксану я видела и ранее – мы учились в Литинституте и кратко пересекались на пространстве тесного институтского двора, но как-то никогда не разговаривали. Я знала, что она была на пару курсов младше и училась на семинаре у Евгения Сидорова[1], что тусила в кругу молодых поэтов, что делала какие-то социально важные акции. Через несколько лет после (моего) выпуска, ко мне попала в руки книга «ветер ярости» – и я не могла думать ни о чем, кроме женщины, написавшей эти тексты. Это не было похоже на литинститутскую лирику: она разламывала сознание и стереотипы. Напечатанная на принтере брошюрка, тоненькая и беззащитная, совершенно поразила меня: свободой, радикальностью, бесстрашием, отчаянием. Не предназначенная для мужских рук, она выглядела манифестом женского освобождения, способом преодоления травматичного опыта угнетения. Было понятно, что каждое слово здесь выстрадано и – при всей простоте – обладает какой-то заклинательной мощью. Я пообщалась с Оксаной о том, как травмы и время влияют на формирование поэтической речи, и поняла, что это разговор, который хочется продолжать. Потому что это тоже – поэзия.

Екатерина Писарева

– Оксана, все твои тексты основываются на жизненном опыте, насколько я понимаю. Но начнем издалека. Ты знаешь историю своего рода?

– У меня мало информации о моей семье, но кое-что я знаю. По материнской линии – это те крестьяне, которые переселились на Камчатку при Петре, потом часть семьи переехала на станцию Зима. Со стороны отца – тоже крестьяне, жили в Астраханской области; я помню своих прадеда и прабабку, когда я была маленькой, они уже были на пенсии. Мой прадед был рыбак, а прабабушка стряпала бесконечные пироги из рыбы и садовых яблок. Она знала старые молитвы, она пронесла их сквозь всю жизнь в засаленной тетрадке, рассказывала мне, что во время войны в селе остались одни женщины, и они собирались в ее доме, переписывали эти молитвы, потому что верили, что тогда мужчины придут живыми. Когда я говорю людям, что родилась в Сибири, все думают, что я внучка декабристов или тех, кто пострадали от сталинских репрессий, но это не так. Мне кажется, что мои предки были очень похожи на героев фильма Кончаловского «Сибириада», они жили себе на протяжении всего двадцатого века в своих лесах и только слышали о революции, коллективизации, голоде, войне; история бьет их, но только по касательной, в остальном они хранят свой уклад. Может быть, все было совершенно по-другому, но мне хочется верить в такой порядок вещей.

– Насколько твои тексты зависят от твоей биографии?

– Максимально. Конечно, в них есть художественная составляющая, но она присутствует в моих текстах только в качестве метафоры. Я не понимаю, как можно писать литературу, оторванную от жизни, – это невозможно. У меня есть моя жизнь, я ее пишу вместе с текстами.

– То есть если жизнь скучная, обыденная – тексты не родятся?

– Мне кажется, моя жизнь очень скучная, думаю, я пишу, чтобы эту скуку наделить ценностью. Мои тексты состоят из скучных невзрачных вещей – магазина «Пятерочка» и парка Кузьминки. Иногда из ужасных – насилия и боли. Я помню, когда я была маленькая, я смотрела на бабушку, которая пила чай из граненого стакана, и пыталась понять, где в истории и искусстве место для моей бабушки и ее еды, за которую она так беспокоится, я не находила себя и бабушку в литературе, а мне хотелось, чтобы во всем, что происходит со мной, даже в самом паршивом и неприглядном, был смысл.

– Всего в книге шесть циклов. Расскажи, хронологически что за чем появлялось?

– «ветер ярости» я писала вместе с циклом про книжный магазин – «Эти люди не знали моего отца». А потом уже появились «Кузьминки» и текст «Что я знаю о насилии», который вышел на Кольте, потом «Сибирь» и «Проспект мира».

– Расскажи мне о них, в каком состоянии ты была, когда появлялся каждый? Что повлияло на появление этих текстов?

– Давай по порядку…

Кузьминки

Москва – удивительное место, она включает в себя много разных городов, я особенно люблю спальные районы, потому что когда ты в них оказываешься, ты попадаешь в любой маленький российский город. И вся зелень и хрущевки, особенный темп времени внутри этих районов напоминают мне Усть-Илимск. В Кузьминках мы жили в крохотной квартире-хрущевке, в такой квартире я росла и прожила 17 лет, во дворе этого дома я сушила белье и выходила покурить к подъезду. Там много бездомных котов и особенный провинциальный шум, который невозможно найти в центре Москвы. Мы прожили в Кузьминках два года, почти каждый день я ходила в парк, парк там потрясающий, и потрясающее время в этом парке – оно очень медленное, как будто сгущающее все вокруг. И Кузьминки заставили меня вспомнить то, чего мне до переселения туда помнить не хотелось – свое детство и чувство дикого одиночества, а еще щемящей любви. Я приходила из парка после прогулки и писала про Кузьминки.

Кузьминки

темные предновогодние дни

талый снег над нами

в черных проталинах льда утки стараются

жить едят принесенный хлеб

мальчик швыряет мякиш и селезни

боками расталкивают коричневых уток

натыкаются клювами на грязноватый хлеб

в черных проталинах отражаются складки неба

деревья не отражаются они на морозе черны

деревья плывут на меня когда я иду по тропе

в запахе потеплевшей коры

влажного серого снега

деревья дрожат в звуке церковного колокола

тропа дрожит и ведет на гору

колокол нажимает

тянет людей

к субботней службе бегут

женщины и мужчины

мальчиков оставляют играть на дворе

мальчики смотрят на пылающий храм

мальчикам неинтересно

они скучают по играм еде

так идет рождество

многие женщины в пёстрых платках кланяются

каждому слову

каждому пропетому звуку

накладывают кресты

я вхожу в храм

я рассматриваю его как музей

богородица и иисус в золоте в бирюзе

складки золотые на шее матери богородицы

золотые кольца каменные бусы серьги

на золотых цепях как грибы

за стеклом у задумчивых лиц святых

золото как виноград как ягоды спелые

в храме всегда осень

увядают старухи среди золотых облачений

ясно-голубой купол бесконечным утренним небом

на меня засмотрелся

и кто-то позвал

старуха потянула меня за рукав

чтобы я обернулась как многие здесь

дать дорогу священнику

его ухоженной бороде

дыму кадила

и я увернулась от дыма

я хотела разглядеть его лицо

и выражение взгляда

он шёл золотой механической куклой

и другие кланялись ему тысячу раз

как колоски

II

1

ходим как беспризорные дети

я в вязаной шапочке ты в коротких штанах

заворожённые душными пятиэтажками

снегом водой собаками стариками

густонаселённые красивые

провинциальной красотой кузьминки

такие тихие и зрелые

такие громкие оглушительные

как тогда

в твоём детстве

вы сбежали от войны

и поселились на первом этаже хрущевки

жили впроголодь

ты любила шоколадки

даже сейчас когда у тебя есть деньги

я вижу как ты подходишь

в магазине к полке с печеньем

и шоколадками

и в твоих глазах занимается свет сожаления

и ты уменьшаешься

а ещё мы собираем монетки

десятирублевые и пятирублевые

ходим к стеклянному автомату

с мягкими игрушками

он со стальными щупальцами

я достаю монетки из кошелька подаю тебе

одну за другой

и ты управляешь этой блестящей лапой

с помощью рычага

я показываю что хочу вон того бегемота

вон ту свинку пеппу вон того зайца

эти игрушки конечно же очень большие

и никто не сможет их достать

потому что щупальца скользкие

и на самом деле выгоднее всего подцеплять

маленькие игрушки

но ты все равно меня слушаешь

и охотишься на бегемота

свинку или полосатого зайца

мы кладём монетку за монеткой

и ты выуживаешь из автомата

маленького красного цыплёнка

ты очень гордишься своей добычей и я тоже

горжусь тобой

когда ты смотришь

на гору цветных китайских игрушек

ты вся становишься отдельная

и я могу наблюдать твою красоту

твоё светлое радостное лицо

ты такая сложная

в этой охоте на плюшевого бегемота

2

мы ходим здесь

и кузьминки сжимают нас

своей низкой плотной духотой

они сближают нас и мы плечо к плечу

и грудь к груди прирастаем друг к другу

превращаясь в одну

четвероногую грустную женщину

наши губы смотрят друг на друга

и шелестят имена

имена умерших или далеких родственниц

которые питали нас когда-то

молоком своего сиротливого тепла

ты повторяешь Галина Галина Галина

и я чувствую её присутствие здесь

в нашей полуразрушенной съемной квартире

Галина кажется мне

медленной грустной женщиной

она живет здесь

вместе с нами

и мне кажется

куда ни глянь

притаились маленькие и большие

бесплотные слабые женщины

они приходят к нам

как дикие животные приходят в города за едой

они приходят к нам

чтобы немного согреться и успокоиться

они смотрят на нас

они спят вместе с нами

они тихие

и столько скорби они вместили

столько косноязычия

3

этот опыт сращения действует истощающе

наша любовь

в ней нет воздуха нет дыхания

а боль и нежность

и немного гордости

немного просвечивает она на солнце

трещинками красными

и пульсирует

бьется бьется бьется бьется бьется

я жду то время и место

когда мы станем белые камни

тяжёлые и неприступные

страшные в своём покое

как лысые молчаливые головы

египетских захоронений

молчаливые и белые и тяжёлые

и равные друг другу

и равные самим себе

III

глаз не хватает

на мертвый ковёр

из палых коричневых листьев

он выступает наружу из снега

и снег тонет в земле

ты заворачиваешь хрустящий пакетик

с крошками от сухарей и кладёшь в карман

чтобы потом крошки вытряхивать на ладонь

или вот так из пакетика прямо в рот ссыпáть

соленые жирные

без сладкой воды она кончится

ты говоришь этот вкус – он такой особенный

а мне он кажется грустным

мы идём между деревьев

и ты за мной не поспеваешь

ты внимательно ешь свои сухарики

запиваешь их газировкой

я говорю а зачем

ведь мы только что ели дома

и ты отвечаешь не знаю я не могла удержаться

уже появились на ветках бархатистые почки

они еле видны

подношу их близко к глазам

почки белые немного мокренькие и беззащитные

как твоя спина

я думаю что многие вещи здесь в этом парке

очень похожи на тебя

например бляхи льда на зеленой воде

напоминают мне цвет твоих глаз

а все собаки которых мы встречаем

я так жалостливо и щемяще смотрю на них

мне хочется всех их целовать

в потную душную шерсть

познакомиться с ними со всеми

они кажутся мне такими несчастными

когда смотрят на своих хозяев

такими одинокими

и ты кажешься мне одинокой

в лесу видно какие мы маленькие на самом деле

с берега смотрим как люди на другом берегу

разными стайками передвигаются

и они хрупкие на коричневой земле среди построек

и плоских безлистых деревьев

я слышу их веселые крики и смех

вода приносит звук как из далекого сна

и мы часто думаем

что наверное когда-нибудь

мы станем такими беззаботными фигурками

быстро двигаться смеяться болтать

и видимыми издалека

но сейчас мы очень тяжёлые

как эта листва под ногами

мы влажные и сырые

как будто запревшие

и очень медленные и слепые

IV

хожу по льду

заглядываю в серые влажные лунки

оставшиеся от рыбаков

смотрю в мир подлёдный и представляю

там в крошеве льдинок спит рыба

спит лягушка трава под хлопьями ила

а здесь надо льдом

брейгелев душный свет

и тело хлебушек золотой

с коричневыми шелушинками

теплое мягкое под пуховиком

здесь в толще воздуха спит черный парк

и лыжники лыжники скользят по тропинкам

тихо глотает снег голоса

и в немоте его кажется что иду крошечная

и в немоте его иду как будто бы совсем старая

легкая и пустая

V

здесь в Кузьминках нет богачей

только растравленные шашлычным

духом мужланы с пивными баклажками

серые мигранты

уставшие лесбиянки

коты и собаки бездомные

только земля напивается тяжестью от дождей

я смотрю на тебя

ты стоишь на стволе

дерева сверженного ураганом

ты крепко держишься

и улыбаешься как бы маша мне своей улыбкой

как ладонью издалека

здесь в Кузьминках простор

простор нашей памяти

здесь в Кузьминках я по-детски стыжусь

за наш убогий быт и слабость

мы бежали от пьяного изверга

подгоняемые его хлопками

и криком Пиздуйте отсюда!

мне было стыдно за слабость

за наши скупые силы

и мы бежали и слышали

как он дышит нам в спину

пьяными своими ноздрями

как скребет по асфальту

пластиковая бутылка

которую он пинками

подгонял нам вслед

мы спрятались в черных деревьях

а потом шагали с бравурной отдышкой

и я говорила если бы у меня был пистолет

мы бы его победили

здесь в Кузьминках нет богачей

здесь в Кузьминках мы все

живем в убогих жилищах

здесь языки кошек и птиц

перемежаются с языками

мигрантов плачем детей

скрипом дворницкого велосипеда

мы здесь в одном теле

здесь мне по-детски стыдно

за свой неказистый быт

под прозрачным куполом

политики и нищеты

одним существом мы живем

делим на всех

воздух и магазины

одну воду пьем

Кузьминки многоголовые

голодные в злом стыде

за себя за свою нищенскую

тучность многоглазую

здесь мне по-детски стыдно

как будто бы каждый миг

мать меня заводит за картонную

перегородку на рынке

и просит примерить

джинсы и пуховик

и все в этом торговом ряду

смотрят на мои колготки

на мои набухающие соски

мать мусолит тонкую сигарету

торгуется а потом мы идем

покупать мясо яблоки соль и водку

мы в Кузьминках живем

целую долгую вечность

мы никогда сюда не приезжали

здесь усть-илимск здесь грозный

здесь подольск здесь волгоград

любой российский город

с сладким далеким названием

в тревожных метаньях листвы

в мокрых стенах хрущевок

каждый день мы здесь проживаем

как скудное целое детство

вот ты проснулась

на крошечной простыне

вот засыпаешь в нашей большой колыбели

и все ведут тебя и меня

в некрасивый сад на горе

в заминированную школу

в белую поликлинику

на бесстыжий сибирский рынок

Эти люди не знали моего отца

Я люблю длинные названия, в них можно сразу многое рассказать, поэтому меня всегда забавляли романы эпохи возрождения, например. На самом деле у цикла «Эти люди не знали моего отца» изначально было название вот такое: «Я работаю управляющей независимого книжного магазина «Порядок слов в Электротеатре[2]», а «Эти люди не знали моего отца» – строчка, которую мы взяли в качестве названия для публикации текстов на сайте «Сноб», потому что формат интернет-публикации требует короткого броского названия. Короче, этот большой цикл про работу в книжном магазине. Я писала этот цикл осенью и зимой 2016 года, я только начинала работать в «Порядке слов», маме сделали операцию по удалению груди, и я очень много думала о болезни и смерти. И этот цикл о столкновении стерильного мира, который для меня представляет из себя модное фойе Электротеатра, и мира смерти, а еще тяжелого труда работницы книжного магазина. У меня в голове не укладывалось, как можно одному миру показать другой, они так близко, и я – граница между ними, но при этом каждый из них находится в слепой зоне для других. Так красивая девушка в белоснежной блузке смеется над стихами Лиды Юсуповой[3], а я не могу взорвать театр, потому что мой тратил – он из мира болезней и борьбы за жизнь, мой тратил здесь не работает, он просто игрушечка, бутафория. Я писала этот цикл, когда ездила из дома на работу и обратно, или когда сидела в столовой «Грабли» на обеде, мне кажется, если внимательно читать, можно услышать ритм шагов. Основная часть текстов была написана по дороге от метро Тверская к Электротеатру в заметках на смартфоне.

Эти люди не знали моего отца

это стихотворение

поймут только те, кто имеет отношение к актуальной поэзии,

сказать вернее, к тому её сегменту,

который представляет поэтесса Лида Юсупова

и ещё около пятидесяти поэтов и поэтесс,

чьи книжки продаются в

независимом книжном магазине

Порядок Слов в фойе Электротеатра.

теперь я работаю в книжном магазине

каждое утро приходя на работу я поднимаю черную шторку

вытаскиваю и выставляю книги на прилавок

каждый день я выставляю их по-новому я знаю

вечером я буду возвращать книги под черную штору

я думаю о том что это похоже на буддийские мандалы

а я кропотливая гномиха погружаюсь в тишину

и расставляю книги

новый день – новый порядок

чтобы вечером его разрушить

а в течение дня покупатели и гости театра забирают

или меняют местами книги

и тогда я думаю что когда монахи строят мандалу

ветер и влага делают своё дело

узоры подтаивают и песок смешивается

я хочу сказать что та мандала

которую монахи только только закончили

через мгновенье другая

а через час совсем не та мандала которую они строили

вот и люди приходят

берут книги переставляют с места на место

иногда наверное воруют и портят

но я не хочу думать об этом

я думаю о том что люди это как дождь или ветер

когда моя мандала готова

на самое видное место я кладу маленькую страшную

книжку поэтессы Лиды Юсуповой

в надежде что кто-нибудь кто не знает меня и Лиду

подойдёт и купит

и тогда я посмотрю этому человеку в глаза

посмотрю этому человеку в глаза со всей нежностью

и скажу вы знаете это моя любимая поэтесса

и человек все поймёт

и пойдёт и прочитает эту книжку

когда доберётся до Приговоров вспомнит меня

и кивнёт или просто что-нибудь сделает такое

что я на другом конце Москвы пойму

человек добрался до Приговоров

особенно перед спектаклем очень много людей

и все берут подержать маленькую

страшную книжечку Лиды

берут её с самого видного места

открывают и сразу закрывают и кладут обратно

а потом оглядываются украдкой по сторонам,

не видел ли кто,

что они взяли в руки голубую книжечку с телом отца Рона Мьюека

я знаю эта скульптура на самом деле очень маленькая

как и все мертвые люди

Рон Мьюек говорил

что когда увидел своего отца мертвым

этого сильного большого человека

он удивился какой же он стал маленький

и сухой когда

умер

когда я видела мертвым своего отца

я вспомнила что нужно подержаться

за ноги

чтобы не бояться

так говорила покойная тётка

за её ноги я не подержалась

она умерла в Сибири от туберкулёза

несколько лет назад

всем кто говорит что сегодня лечат от туберкулёза

и от него уже давно никто не умирает

отвечаю нет

моя тётка умерла от туберкулёза

про себя думаю

что умерла она от себя

а поводом был тубик

так она его называла

она говорила если боишься подойди и возьми за ноги

и я подошла и взяла его за носки ботинок

я почувствовала своими пальцами пустоту под твёрдым кожзамом

и подумала наверное они купили ему самые дешёвые ботинки

из всех что были в ритуальном агентстве

и прикинула

стоили они рублей триста

теперь на его ногах весят примерно как воздух

я посмотрела на него

когда поняла что не страшно

а на самом деле было

с самого начала не страшно

но нужно было выдержать ритуал

я посмотрела на него

подумала какой странный

похожий на папье-маше

но не маленький

а

пустой

люди отбрасывают эту книжечку серо-голубую

как если бы это был чей-то носовой платок

или порнокартинка в конверте

но это поэзия

а они её стесняются думаю я

сегодня опять был спектакль

было много людей по-разному одетых

даже пришёл как мне показалось чей-то телохранитель и взял книжку

одного известного антрополога и сказал что очень

хороший этот антрополог

но про кино он у него ничего не читал поэтому стоит купить а потом пришёл другой

телохранитель и попросил его заменить себя потому что он купил в буфете пирожки

и хочет поужинать тогда тот мужчина быстро рассчитался и ушёл за напарником.

люди ходили и смотрели брали укладывали на место

переставляли книги

покупали их

делали все как обычные люди

которые между первым и вторым звонком

не едят пирожок и не пьют шампанское

делают что-то другое

и тогда подошёл взрослый мужчина

он взял книжечку Лиды и начал её читать с середины

потом полистал и ещё читал её

я давала сдачу телохранителю

а потом другим людям

мужчина положил книжечку и ушёл

а потом вернулся

с ухоженной девушкой

он снова взял книгу Лиды

и передал девушке

я смотрела на неё

и она в белой белой белой

блузке

с прозрачной татуировкой

на красивой красивой красивой коже

прыснула смехом

она читала и смеялась и перелистывала страницы

и смеялась

красивая красивая красивая женщина

в самом центре столицы

в модном современном театре

прыскала смехом над маленькой страшной книжечкой в руках

и мужчина спрашивал у неё

хочет ли она такую поэзию себе

и она отвечала нет

и смеялась

она закрыла книжку

торопливо положила её

а потом нечаянно встретилась со мной взглядом

я ждала её взгляда все это время

она смеялась мне в лицо и говорила спасибо

так вышло

когда она начала говорить спасибо

я начала говорить ей, вы знаете это моя любимая поэтесса

она меня не услышала

потому что говорила насмешливое спасибо

был второй звонок

пришла продавщица программок чтобы купить себе журнал

я отдавала сдачу

и уронила монетку 50 копеек

она сказала ничего

но я начала искать монетку на полу

она смутилась

потому что я искала эту монетку

для неё для продавщицы программок

молодой девушки

но у меня было чувство

что я до сих пор смотрю на ту женщину

и она говорит спасибо

а ещё что ей не нужна такая поэзия

она все смеётся смеётся смеётся

ей не нужна такая поэзия

как монетка

ценностью в 50 копеек

продавщице театральных программок

* * *

Команда ребят из России разработала мобильное приложение VIRRY. Через это приложение дети могут наблюдать за настоящими животными онлайн и узнавать о них разные интересные подробности. Дети смотрят прямую трансляцию из зоопарка и отвечают на вопросы приложения об этих животных, например, такие: «Как ты думаешь, чем питается розовый фламинго?». И если дети отвечают верно, то им начисляется балл, Николай Николаевич Дроздов, который озвучивает это приложение, так и говорит: «Правильно, ты получаешь один балл».

Я пришла к себе в книжный, расставила книги,

в фойе готовилась съёмка какой-то передачи,

я спросила у оператора, кто тот старик

рядом с молодой девушкой, и парень ответил

«Вы что, не узнали? да это же Николай Николаевич Дроздов!»

Я ведь с самого начала его узнала, только не поверила в то,

что это Николай Николаевич Дроздов.

А потом услышала его голос,

это был Николай Николаевич Дроздов.

И я сказала парню:

«Какое счастье! буквально недавно

мы с девчонками пересматривали передачу «Остаться в живых»,

где они с Децлом накормили всю команду ядовитыми лягушатами,

все еще потом мучались животами, помните?»

Парень снисходительно улыбнулся, и я спросила

«Как вы думаете, могу ли я сфотографироваться

с Николаем Николаевичем?»

Он ответил «Да, наверное, почему бы и нет».

Они долго что-то снимали

и даже устраивали скайп-конференцию

с Николаем Николаевичем.

Все это время я сидела в своей книжной лавке, и перед глазами плыли

цапли из заставки передачи «В мире животных»

и пела и звучала эта прекрасная музыка,

еще я немного плакала от скудной тоски внутри груди,

и все ждала, когда закончится съемка, думала, что смогу

хотя бы чуть-чуть поговорить

с Николаем Николаевичем Дроздовым

или даже сфотографироваться,

а потом думала, что желание сфотографироваться со знаменитым человеком,

это очень и очень пошло, поэтому лучше вообще делать вид,

что он просто милый старик.

Но, с другой стороны, думала я, Николай Николаевич Дроздов –

это Николай Николаевич Дроздов,

его добрый любующийся пауками голос из телевизора

его нежная улыбка.

Я думала, мы росли под звуки его голоса,

а теперь другие дети слышат этот голос

уже не из телевизора,

а из планшетов и мобильных устройств,

интересно, сколько людей знают этот голос и будут его помнить.

И все же, думала я, нужно с ним сфотографироваться

и потом рассказать маме, что я видела

Николая Николаевича Дроздова.

Девушки в перерывах между съёмками

предлагали Николаю Николаевичу

сок, кофе, пирожные, и Николай Николаевич Дроздов кушал морковное пирожное

с помощью ножа и вилки.

Но все же, думала я, он такой уже старенький

и знаменитый, что устал от людей,

которые хотят с ним сфотографироваться,

и немного подглядывала за ним из-за стопок книг.

И это так странно, подойти к незнакомому человеку,

даже если ты думаешь, что очень хорошо знаешь его,

и попросить сфотографироваться.

Все закончилось,

девушка ассистентка Николая Николаевича пришла купить журналы,

и я собрала всю себя и решилась спросить,

могу ли я сфотографироваться

с Николаем Николаевичем,

а она обратилась к коллеге:

«Милая, ты же разрешишь красивой девушке

сфотографироваться с Николаем Николаевичем?

Всем прекрасным девушкам такая фотография

нужна».

И милая девушка приняла из моих рук планшет

с открытой фотокамерой,

а я побежала к Николаю Николаевичу Дроздову

Николай Николаевич увидел меня и сделал три шага назад

с выставленной в мою сторону рукой и сказал:

«Я принципиально не фотографируюсь с женщинами».

В статье о приложении VIRRY написано:

«VIRRY в игровой форме учит ухаживать

за животными,

понимать, чем они отличаются от людей, и что у нас общего».

Растерявшись, я сказала ему, что могу притвориться мальчиком,

и он ответил:

«Оставьте, так много сейчас женщин делают вид, что они мужчины».

И приподнял руку, как будто хотел позвать гарсона,

и сказал: «Мы сделаем так – Артур, встань между нами»,

а затем сказал мне: «Смотрите на Артура»,

но я смотрела на Николая Николаевича,

и тот сказал: «Да нет же, немного смотрите в камеру!»,

я посмотрела в камеру и засмеялась, но не от веселья, а от горькой досады.

У меня осталось несколько желтоватых в свете софитов смазанных фотографий,

где мы втроем – старик, молодой мужчина и женщина смеются в камеру,

я ярче всех смеюсь,

и на самом деле

чувствую себя отвратительно.

Николай Николаевич предложил дать мне «пять» на прощанье, и я ему не отказала.

* * *

1

мой отец был дальнобойщик

он возил мертвых и живых кур арбуз трубу

иногда по зимам когда нечего было везти

он простаивал в степи неделями

он ждал когда выкопают трубу из совхозных песков

он ждал

неделями

и смотрел как степь меняется к ночи а потом к утру

изо дня в день

степь красива и есть за что её любить

я люблю её хотя бы за то что на неё невозможно

смотреть по долгу

становится страшно тоска закипает в груди

и хочется только бежать и бежать и бежать

пока степь не кончится

после кур он выметал помет и тушки погибших в пути птиц вместе с соломой

со дна своего кузова и говорил

что больше никогда не станет возить птицу

лучше уж труба

она молчит и не смрадит не умирает

после арбуза он щурился от кислого

запаха испорченных ягод

и выметал осколки зелёных корок черные семечки

побуревшую от жары мякоть

с налипшими мухами и землей

лучше уж труба он говорил

её приходится ждать но она не киснет и не смрадит

а после кур и арбуза еще до зимы все воняет хорошо когда ветерок

а когда ветра нет стоять невозможно запах такой

что мужики ночью выгоняют со стоянки в степь

там спать

он умер от СПИДа

его похоронили над степью

с видом на объездное шоссе

и теперь мне кажется что он лежит слушает степь и ждёт трубы

там под землёй у него портативный телевизор радио и газеты

а ещё молоко

и он ждёт

когда поднимут все трубы со дна совхозных полей

тогда он погрузит трубу и поедет

повезёт молчаливые трубы

тяжелые ржавые трубы

2

я работаю управляющей

в московском филиале

независимого книжного магазина порядок слов

каждую среду иногда по четвергам

я загружаю в багажник такси коробки с книгами и везу к стоянке грузовиков

чтобы отправить в Питер а потом уже другие коробки обратно

пока мать с отцом не развелись я обманывала

воспитателей и учителей

что у меня болит голова чтобы они позвонили отцу и он забрал меня

не всегда получалось но до девяти лет я каталась с ним на заднем сиденье

его волги (он был таксистом в девяностых)

потом джипа (он был водителем какого-то человека из мэрии в нулевых)

в машине

играла в куклы

учила таблицу умножения

мне нравилось иногда просто лежать и смотреть

как в заднем тонированном стекле плывут появляются и пропадают

провода и облака мост деревья ветер

после его смерти меня начало укачивать в автомобилях

даже если я сажусь на переднее сиденье уже на второй минуте

мне становится тошно и хочется

выпрыгнуть в окно

таксисты наверное думают что я сажусь на переднее сиденье

чтобы с ними разговаривать

о детях можно ли их бить если они плохо себя ведут

о театре хороший ли электротеатр

и почему он так называется играют ли в нем большие артисты

о книгах например о томике

эротических стихов пушкина с иллюстрациями

о детских книгах

о том какие дорогие теперь учебники

об айфонах

о русском порно

и особенностях московских дорог

а меня тошнит от езды и еще сильнее от их разговоров

один сказал

вы девушки вечно возите что-то тяжелое

я вез одну так у нее чемодан был знаете такой

на колесиках красный

а весил примерно как взрослый мужчина

она его по асфальту-то докатила

а в багажник мы вдвоем поднимали

я сказала

что может быть это и был у нее в чемодане взрослый мужчина

убила мужа

вот и все

он замолчал

и меня почти не мутило

3

по средам и иногда по четвергам

я езжу на такси

к спортивно-развлекательному комплексу

олимпийский

там стоят фуры с книгами

они привозят их из Петербурга и увозят в Петербург

я оказываюсь на стоянке

где толпы мужчин передают друг другу

тяжёлые картонные коробки

они часто подгоняют газели и грузят

по двадцать тридцать пачек

у меня поставки небольшие

отправляю на Питер максимум пять коробок

и забираю примерно столько же

мужики которые привозят мне книги улыбчивые

и всегда одни и те же

часто шутят со мной по-доброму

про то что я сломаюсь с этими коробками

или что даже если поставка оплачена Питером они все равно

не откажутся взять с меня ещё денег

у них на фуре изображена спокойная корова

она пасётся на лугу на фоне голубого бестревожного неба

у них в кузове очень сухо и пыльно

пахнёт картоном бумагой деревом

типографской краской

и никакими не курями и кислыми арбузами

они почти не матерятся

я думаю иногда что дальнобойщики которые возят книги

вообще никогда не матерятся

они счастливые люди

у них очень сухо в кузове

и за книгами приходят не воры труб

а интеллигентные продавцы книг

но это конечно же не так

они матерятся и счастливы ровно настолько

насколько счастливы русские дальнобойщики

я смотрю на их лица заглядываю в их глаза

мне кажется они знали моего отца

одного кажется я даже видела на поминках

после похорон

он даже кажется подсел тогда к моей бабке и долго

о чем-то говорил с ней

но это не так

эти люди никогда не встречали в дороге моего отца

они едут по другому региону

они едут по трассе где ели и ржавые болота

перемежаются с березовыми рощами

мой отец ехал по югу России

где ничего кроме степного ветра не переменяло степи

осень зима весна и лето меняли цвет степной травы

весной сладко пахло полынью

и какой-то безродный куст цвёл

светло-розовым цветом

этот запах был странный и очень щемил сердце

эти люди не знали моего отца

как и другие случайные люди

но каждый раз когда я забираю коробки с книгами

я смотрю им в глаза

и думаю что они такие же как он

они едут и едут без устали

а потом перестанут

4

он умер

от СПИДа

и мне иногда хочется думать что женщина кото

рая его заразила

(конечно скорее всего это была игла

но с другой стороны думаю я

ведь он в дороге мог спать с проститутками

хотя в каждом городе куда он ездил

чаще раза в месяц у него были женщины

так бывает у дальнобойщиков и одиноких женщин)

возможно эта женщина

выполняла миссию по уничтожению мужчин

возможно все женщины это

такая тайная организация

работающая под прикрытием угнетенного класса

женщины вовлечённые в проституцию

это смертницы нашей террористической организации

жертвуют собой ради жизни всех женщин и убийства всех

мужчин

хороший романтический образ складывается

я думаю что я одна из этих женщин

одна из тех кто борется против всех мужчин ради всех женщин

но я знаю что это не так

СПИД существует а борьба нет

5

от СПИДа умирают кто угодно

чужие наркоманы

чужие рок-звезды

чужие манекенщицы

чужие геи

чужие люди

но не чьи-то отцы и братья

вот он умер от СПИДа

и никто об этом не знает и не узнает если не прочтёт этот текст

потому что когда его друг узнал что отец

умер от СПИДа

он удивился и сказал: ведь я с ним из одной кружки пил

и ничего здоров

есть официальная версия смерти моего отца менингит

от менингита может умереть

твой ребёнок

твой отец

твоя мать

твоя сестра

твоя жена

твой муж

кто угодно твой

то что он умер от СПИДа держится в строгом секрете

мне непонятно зачем

хотя когда у меня редко спрашивают от чего он умер таким молодым

47 лет

я смотрю на человека и думаю что ему ответить

не знаю почему

но иногда мне кажется что я думаю что выбрать

именно от того что есть

официальная версия

на самом деле когда меня спрашивают

чаще всего я отвечаю

что это была ВИЧ-инфекция

это не так страшно звучит как СПИД

от СПИДа не умирает твой отец

а ВИЧ-инфекция может вызвать смерть твоего отца

6

каждую среду иногда по четвергам я привожу книги в Электротеатр

у меня для хранения книг есть специальная подсобка

мы делим её с ребятами-звукарями они ставят свою аппаратуру

а я храню в ней книги и деньги

я часто воображаю себе что я везу не книги

а взрывчатку

я храню её специально для тайной террористической организации

в которой состоят женщины и дети борющиеся против патриархата

это правда мне ничего не стоит

мирно привезти коробки со взрывчаткой

на такси пронести их через все фойе Электротеатра

может быть мне повезет и будет смена

румяного здоровяка охранника

он поможет мне разгрузить машину

он часто помогает мне таскать коробки

и на втором уровне подсобки куда не то что звукари

даже девушки-продавщицы не ходят

в самом углу можно составить коробки

и подписать на всякий случай

«не трогать, для Наталии П»

и спокойно работать дальше

продавать книги

привозить их и отправлять на Питер

покупать кофе в баре и болтать с барменом

говорить по телефону с поставщиками

заполнять денежные отчеты

помогать пожилым покупательницам оформлять заказы

в интернет-магазине

просить девушек-продавцов заменить меня

если мне нужно отлучиться на одну из дополнительных работ

хранить взрывчатку

это очень просто

и я могу это делать

но это не так

* * *

чего боятся нищие

когда мой отец ещё был жив

никто не знали что у него ВИЧ

и когда вирус начал делать своё дело

у отца отнялась левая сторона

уголок его рта опустился расслабилось веко

левая рука опала

он ходил приволакивая свою левую ногу

и не боялся смерти он вообще ничего не боялся

мы всегда были бедными тяжелыми людьми

мы ели грубую еду жили в съемных квартирах

отец был дальнобойщиком

говорят что дальнобои хорошо зарабатывают

но это не так

его большая машина была не его машина

у него вообще ничего не было

после его смерти

вторую его машину маленькую продали в рассрочку

и этих денег не хватило даже на то

чтобы поставить памятник на могилу

чего мы боялись

отец не боялся ничего

а я боялась что если его парализует

я буду ходить за ним

а он будет жить долго и ненавидеть всех живых существ

и в первую очередь

меня

я боялась потому что у нас не было денег

чтобы на случай болезни отца нанять ему сиделку

лечить его покупать дорогие лекарства памперсы

для взрослых

мазь от пролежней спутниковое телевидение молоко

если бы это случилось

мне бы пришлось бросить две работы в Москве

и поехать в Астрахань

чтобы за ним ухаживать

и зарабатывать там на лекарства сиделку еду для себя и отца

отец умер внезапно и ничего такого не случилось

и я вздохнула с облегчением

у матери рак

сначала ей отрезали грудь

теперь метастазы появились в печени

каждое утро я просыпаюсь не с мыслями

о том как ей больно

и какие унижения она терпит от врачей

городской поликлиники

я думаю о том что когда с ней совсем будет плохо

мне нужно будет позаботиться об услугах хосписа

и достать дорогие

запрещенные на территории российской федерации

лекарства

и найти на это деньги

от этих жалких мыслей невыносимо страшно

и противно от самой себя

я работаю в книжном магазине

год назад я простояла всю ярмарку нонфикшн

на стенде альянса независимых издательств

в среду с 14 до 20

в четверг с 11 до 20

в пятницу с 11 до 21

в субботу с 11 до 21

в воскресенье с 11 до 20

а потом пришла домой и легла на пол

и не смогла подняться сама

у меня отнялись ноги

мое тело отказало

и я лежала в нем и водила глазами

у меня не было слез

я только и думала

что если сейчас я не встану

то я не смогу работать

и что тогда со мной будет

но я расходилась

в этом году снова ярмарка

и я стояла за прилавком

продавала книги

и гадала откажут ли ноги в этот раз

пожилой мужчина с ухоженной бородой

в тонком пуховом жилете

подошел к моему прилавку

за ним бежала его ассистентка с планшетом в руках

она вычеркивала из списка купленные книги

я видела его год назад

и увижу еще через год

и еще и еще через год

и еще

он бросил оценивающий взгляд на книги

а потом такой же взгляд на меня

потрогал бороду потрогал книги

что-то сказал своей ассистентке

а потом он взял книгу итальянского фашиста курцио малапарте

небрежно открыл ее

и спросил меня

была ли я в доме курцио малапарте

я ответила ему что не была

он посмотрел на меня с презрением и сказал:

а мы – были!

я не была в доме курцио малапарте

я даже не знала что у курцио малапарте был дом

и только потом прочла

что это прекрасная вилла

завещанная им китайской народной республике

потому что уже ближе к смерти

курцио малапарте превратился в фанатика маоиста

он мог себе это позволить

* * *

иду по Тверской от метро к Электротеатру

сегодня мы не работаем сегодня в фойе Электротеатра

фуршет

те кто его устраивают – продавцы машин продавцы дорогих часов

продавцы искусства и театральных машин

они просят убрать книжную лавку

на время мероприятия

они говорят здесь не место книготорговле

иду по Тверской и думаю книготорговля для них

это как продавать семечки на улице

или куклы с лотка

одна мне так и сказала

как вы себе это представляете?

у меня здесь будут стоять часы

за миллион долларов – а рядом будет ваша ебаная канцелярка

и я ответила что знаете мне насрать на то сколько ваши часы стоят

это мои книги и они мне дороже вашего миллиона

менеджеры потом замяли ситуацию и вообще очень скоро все забыли

только после этого разговора я долго плакала

когда я иду по Тверской от метро до Электротеатра

я думаю о смерти

сегодня я иду чтобы убрать книги к открытию выставки

чтобы люди журналисты и художники

не видели изнанки

а видели только кристально чистые лицевые швы

бережно обработанные кураторами и обслуживающим

персоналом

когда книжная лавка закрыта она выглядит

как ночлежка

ободранные картонные коробки с книгами

опущенная чёрная шторка прикрытые тканью

журналы

они не хотят это видеть

сегодня они даже попросили содрать наклейки

со стойки

которые приклеила Саша это стикер с её рисунком

на нем женщина в руке держит череп

панк Гамлетесса думаю я когда смотрю на эту наклейку

и думаю что это сашин вклад в разрушение

стерильного буржуазного мирка Электротеатра

я не содрала наклейку потёрла её ногтем она крепко держится

интересно

когда я приду в театр будет ли она на месте

иду по Тверской к Электротеатру и думаю о смерти

на тех часиках за миллион были камнями и золотом выложены

игривые обезьянки

я не видела часов вживую но видела постеры

с их изображением

я часто вспоминаю этих обезьянок

они ловко танцевали на циферблате

такой себе ванитас 2016 года

сегодня я шла по Тверской думала о Лиде Юсуповой

о её наивной смелости

и о том её стихотворении где она обращается

к мертвому сыну

я взяла книжку ритуал С-4 с собой

потому что хотела перечитать текст о камнеломках

я надеялась что он мне поможет написать мой текст

об Эвридике

но наткнулась на текст Чижик

иду и думаю о смерти

о том что когда мама умрет мне станет так безрассудно

легко

и я заплачу

представляю себе как она спит и не знает

о бриллиантовых обезьянках

о том как гладит рукой с красивыми ногтями

лысую от химии голову

как поправляет скомканный в форме груди

самодельный протез

а ещё по привычке лежит в позе Венеры и смотрит

телевизор

морщится от запаха кинзы и базилика

она предлагала мне потрогать то место где раньше была сиська

так она её назвала сиська

но я не стала отказалась

я могу себе представить весть о её смерти и это мне кажется легче

чем вспоминать её не по годам окоричневевшее от сигарет водки

и болезней тело

ещё сложнее её потрогать

произнести вслед за ней это слово – сиська

иду к Электротеатру и думаю о том что нужно иметь смелость

а в чужих глазах беспринципность и тягу к спекуляции

чтобы написать тексты о мертвых родителях о мертвых детях

обо всех которые не были героями

не погибали в автокатастрофах

не пали на войне чьи жизни не забрала история их жизнь не останавливалась от

стерильно чистого сердечного приступа

и кровоизлияния в мозг

они просто умерли от туберкулеза СПИДа рака

шизофрении

они гнили и разлагались изнутри они воняли

они утрачивали человеческий облик

написать тексты в которых не будет трепета

написать тексты которые станут поэзией

один человек мне сказал

что стихотворение это такая чистая штука

в которой нет ни одного лишнего слова

нет думаю

стихотворение

это вылизанное место вот что такое стихотворение

это вылизанная рана на бедре собаки

кислое от сукровицы и выступающей крови

рыжее с мокрой шерстью по краям

вот что такое стихотворение

Ветер ярости

У этого цикла очень долгая и болезненная история. Я писала его около полугода, и так совпало, что начала я его писать за месяц до начала флешмоба #янебоюсьсказать[4]. Я никогда не тороплюсь с публикацией, «ветер» я вообще не собиралась публиковать, если честно. Даже побаивалась это делать. Когда я росла, я смотрела на женщин, которые меня окружали, я не понимала, почему все, что с ними происходит – побои, изнасилования, убийства, – происходит. Я с детства наблюдала, как насилие над женщинами, жестокое, страшное, встроено в повседневность. Мать рассказывала мне, что когда она была маленькой, ее отец, мой дед, накручивал на кулак вафельное полотенце и бил мою бабку, по грудям, почкам, животу, печени, каждый раз, когда она возвращалась с работы. Так он выражал свою ревность. Он не бил по лицу, чтобы утром она могла идти на работу. Когда мать подросла, она начала защищать ее от отца. Когда росла, я видела, как мать избивает ее сожитель, а тетку – ее парень, я пишу об этом в тексте “Что я знаю о насилии”. Сексуальное насилие – центральная тема цикла. Мы живем в мире, где женщина, пережившая изнасилование, слышит в свою сторону, что она провоцировала насильника, слышит, что она сама виновата, а домогательства и сексуальное насилие со стороны мужчин списываются на слабость и инстинкт. Я видела многих женщин, переживших изнасилования, я знаю женщин, которые в рутинном режиме занимаются сексом по принуждению. Я сама много раз попадала в ситуации, когда легче было “перетерпеть”, и терпела. Несколько раз я избегала изнасилований, а в другие разы – нет. Я знаю, что чувствует женщина, которая идет по улице в два часа ночи, у меня с собой всегда – нож или связка ключей. Когда я писала “ветер”, я мучилась вопросом – почему мы переживаем все это, почему мы терпим и почему “нет” означает “да” для насильника. И почему они, справив свою неугомонную нужду с помощью чужого тела, безнаказанно идут дальше. Рассказывают своим друзьям о победах на фронте любви (не зря метафора войны так прижилась в дискурсе, относящемуся к сексу). Я начала читать тексты о жертвах изнасилований, смотреть статистику, читать о ПТСР (Посттравматическое Стрессовое Расстройство[5]), и, если до этого насилие было инкорпорировано в быт семьи и мой личный быт, то после долгих размышлений, чтений статей, работы в кабинете психотерапевта, я начала вытаскивать из себя все, что связано с насилием, и переоценивать события своей жизни. Все преступники должны быть наказаны, а насилие, которое мы воспринимаем как норму взаимодействия, – нужно пресекать и делать видимым. Множество женщин боятся говорить об изнасилованиях, потому что знают, что их ждет порицание. Я писала эти тексты и хотела, чтобы женщины читали их и находили в них поддержку в борьбе против насилия.

Ветер ярости

Песни ярости

Ремень, на котором висит ружье,

натирает мне шею и лопатки…

Моник Виттиг «Вергилий, нет!»

Я зашью раны на твоем теле своим волосом

и поцелую – чтобы они зажили

Моя чернобровая спутница поднимается

моя чернобровая спутница размыкает глаза свои

И я вижу их они как бабочки

быстро двигаются в темноте

и мерцают

Она улыбается оголяя под сильным ртом своим

острые зубы

По красной пыли мы идем

Я не вижу границы твоему телу

я не вижу границы твоим маленьким твердым пальцам

Ты говоришь что за горизонтом возможно есть

что-то для нас

и таких же как мы женщин

Мы медленно движемся и за нами костры полыхают

и греют наши с тобой спины

Нет ночей они кончились там

где тысячи рук опустились в опустевших заводах

Нет ночей они кончились там

где все влюбленные поели друг друга

Нет ночей они кончились там

где стрекозы и светлячки оцепенели от зарева

Нет ночей

они растворились в зареве

Теперь только красная пыль

Она не вздымается от ветра

Ветер кончился там

где застыли моря напившись нефти

Ветер кончился там

где я в ухо твое выдохнула признание

И ты подняла голову

Чтобы встретить мой взгляд

И мы увидели зарево

* * *

Я не вижу женщин на тёмных площадях

по ночам в грибообразных кронах дерев блуждают

их прозрачные силуэты

в пустых вагонах метро я зажимаю

во вспотевшей от напряжения ладони ключ

и выхожу из подземки навстречу миру мужчин

Я вижу на них одежду стилизованную под

военную форму

над ней плывут солоноватые взгляды

они скользят по моему телу

они подают мне сигнал:

ты – просто женщина

ты рождена исчезать/ты рождена растворяться

в облаке пепельных дрожащих

от похоти пальцев/

тебя научили взмокать от одного вида их

страшных улыбок/выдыхать от режущего твоё тело взгляда/

задыхаться

По узким улицам иду в шепоте окликов эй ты

По площадям иду как будто голая

По тёмным паркам иду

и стараюсь отличить тени деревьев от теней мужчин

Иду после нежного свидания со своей любимой

И держу тепло её поцелуев на своём животе

Иду после нежного свидания со своей любимой

И помню каждый волос на её теле

Иду после нежного свидания со своей любимой

Иду

И вижу взгляд

Который она дарит мне каждый раз на прощание

Этот взгляд говорит

убей любого кто смеет к тебе прикоснуться

* * *

Моя мама стала амазонкой

она присела на валун

и разом отсекла себе левую грудь

Чтобы легче было носить лук

Чтобы нечем было кормить младенцев

её правая грудь давно превратилась

в тяжёлое дерево

Так мама проснулась однажды

И решила – больше не будет с мамой

Того что было прежде

она села на поезд и ехала на запад

а потом ещё немного на юг

ехала и думала: я амазонка

подо мной стальные заводы шелестят

своими слоновьими шестеренками

подо мной моё злое прошлое

подо мной мои нерожденные дети

Хватит теперь я буду счастливой

Теперь я буду воинственной и красивой

Теперь я стану вонзать в животы мужчин

Свои пальцы с заточенными как ножи ногтями

любому кто не поверит что стала я амазонкой

я докажу

я плюну ему в лицо

И мама села на камень

Камень казался покрытым инеем

это осколки слюды переливались в солнечном свете

Мама почувствовала прохладу

И внутри себя повторила: теперь я стану амазонкой

И рукой с черным острым ножом провела

у основания груди

Кровь залила ей глаза

Боль затвердела в её теле

Она поняла что отказаться от грудей мало

Ей нужно стать лесбиянкой

И она сделает это если успеет

Если будут ещё силы чтобы встать с холодного камня

И пройти пешком по пустыне

Чтобы встретиться с сёстрами

* * *

У меня было много крови

Вся она почернела от ярости

Нет у меня врагов

Все они напились моей ярости

Тот кто посмел притронуться

К моему белому телу

Белому телу нежному

Белому телу в звездочках родинок

Ты кто посмел притронуться

Станет петь в твоём горле моя ярость

я ступнями тяжёлыми железными своими ступнями пройду

по пальцам твоим смевшим меня коснуться и в глаза твои поселю

толпы жрущих червей и члены твои которые до сих пор испражнялись

и медленно двигались отсеку и отдам на съеденье собаке

и собака обезумевшая от твоего дурного мяса побежит по степи

побежит вдоль дорог спотыкаясь от бешенства в глазах её станет

бешенство и пропасть и собака от истощения

собственной плоти

упадёт и издохнет

Так кончится жизнь твоего грязного члена

Все остальное что от тебя останется

Оставлю лежать на земле под ветром

Без погребения

И придут женщины

Чтобы мочиться на твоё тело

Чтобы плюнуть на грудь твою

Чтобы пожалеть себя

И над тобой надругаться

* * *

Лица их из земли и древесной пыли

лица их желтоваты в свете заводских фонарей

все они смотрят тысячеголовой женщиной

все они машут нам тысячесоставной рукой

Их тревога заставляет трепетать листья

тяжёлых деревьев

их желудки растворяют тонны картошки и мяса

целым лицом все они смотрят на нас

И если из глаз их слеза покатится

мы все задохнёмся от соли

соль разъест нашу кожу

И если женщина потеряет хотя бы

один орган своего тела

другая скажет – возьми мою грудь возьми мои пальцы

нас так много что пота и плоти хватит на всех

И никто не заметит

и ни одна не скажет

и никто не посмеет

называть тебя ущербной

* * *

они спят под землёй

как большие усталые звери

кроты и землеройки кормятся их потом

и отмершей кожей

я слышу как они дышат под сухой безродной почвой

иногда в степи можно увидеть в песке дупла

между кустами колючек

это ходы кислорода к дремлющим их ноздрям

иногда ты можешь прийти и послушать

как они во сне поют на всех одну песню

нет в ней слов только протяжный звук

у у у у у у у у ху у у у у у у у у у у у у ы ы ы ы ы ы ы ы ы ы

они спят

они ждут когда сухая земля в рытвинах

воспалённая от их шага

прикоснется к небу

и они пойдут

подметая дороги длинными от времени волосами

собирая в косы колючки сухую траву и коряги

и они пойдут

на стоянках своих выпивая озера

и пойдут они

подоткнув полы юбок за пояс

каждая пойдёт

вдыхая воздух

безгрудой грудью

и выдыхая

сизый дух ярости и разрушения

и они пойдут

оставляя следы

все эти женщины изуродованные насилием. убитые.

заморённые чувством вины. униженные. сломанные.

лежат в земле

идут по земле – в сад

за детьми – плодами домашнего насилия.

в магазин за хлебом и молоком –

чтобы накормить своего насильника

усаживаются на раздутые члены под шёпот:

а говорила не хочешь, глянь какая мокрая

стонут от боли пронизывающей вагину

все они лежат в земле

могут идти по земле

могут спать

могут пить чай на кухне

проглатывать липкую сперму

все они под землёй

в темноте

и нет языка которым

опишешь ярость

она спит как уставшее животное

в их сердцах

многие разводят руками – как мы можем

наказать насильника. мы не можем коснуться этого.

те – кто насиловал. или насилует сейчас.

те – кто станут насиловать в будущем.

кто они

мы не можем предотвратить

мы не можем ответить насилием

мы вообще ничего не можем

мы глядим в оцепенении

и ждём

когда Н. училась в 5-м классе мальчики из класса

и параллели на переменах поджидали в темном

коридоре девочек девочки боялись ходить

поодиночке такой темный коридор-кишка

есть в любой школе мальчики

(а в 5-м классе это 10- и 11-летние дети) поджидали

своих одноклассниц по трое придавливали их к стене

задирали им юбки и залезали руками в трусы

крики девочек заглушал шум перемены крик

растворялся когда девочки рассказали

об этом учительнице она улыбнулась и ответила

вы им нравитесь вот и все нечувствительные

к насилию объясняют его симпатией или отрицают

его существование когда девочки не нашли защиты

взрослой женщины несколько из них спрятались

в углах коридора это называется ловля на живца

одна из них была живцом она ходила по коридору

туда и обратно всю получасовую перемену

пока маленькие насильники не пришли они пришли

и окружили ее прижали к стене и тогда другие девочки

вышли из темных углов и дверных проемов

они подошли со спины к маленьким насильникам

и били били насколько хватило сил лили им на головы сок

из маленьких тетрапаков плевали им в лицо

маленькие насильники плакали и жаловались родителям

было разбирательство малолетние насильники

кричали – это несправедливо

нет в песне их слов

только протяжные звуки

у некоторых из них нет ни груди ни зубов

многие помнят лица своих насильников

и все что с ними было сотворено

только как будто не с ними

а какими-то другими телами

другими телами чужими вагинами

чужими волосами

чужими глазами

глаза смотрели остекленевшие

и не могли плакать а только моргать и видеть

они не могли пикнуть а выли выли выли

о потере своего тела

о потере своей воли

о потере себя под землёй

они выли

и вой их не ударялся о стены не возвращался

к ним в уши

он растворялся в безродной серой земле

земля растворяла тела их

земля утоляла боль

земля баюкала оцепеневших

безруких безглазых

лишь бы им не было так больно

А. говорит когда раскрывают убийство женщины

виновного судят только за убийство это как акция

2-я вещь в подарок когда можешь выбрать

любую вторую вещь цена которой не превышает

цены первой всем насильникам убившим женщин

дарят несколько лет свободы к сроку за убийство

А. прибавляет из этого следует что почти все

женщины

которые были убиты перед смертью изнасилованы

и только потом убиты

обручальное золото их

ссыпалось с пальцев

теперь темнота нам дом

теперь темнота подземная нам дом

теперь темнота подземная уродливая нам дом

моя мать сказала он бил меня всего один раз

да всего один раз по сравнению с тем насильником

который был у нее после развода один раз

это просто пук этот пук растворился в воздухе

когда она сказала я всех простила

и ты научишься прощать я не стану прощать

я лежу в темноте под землёй

я лежу и чувствую как подо мной

другие женщины спят в темноте

сердца их шёпотом бьются в грудные клетки

и перемежаются

в песне о ненависти и боли

я чувствую как над землёй

я чувствую как надо мной

дуют ветры полные ярости

они поют песню ярости

и зовут нас встать и пойти

за нас отомстить

за наше женское племя

он бил меня всего один раз

когда узнал что я ему изменила линолеум

весь был в крови и плинтусы и обои

хорошо что обои розовые с имитацией мрамора

подумала я тогда на них не будет видно кровь

а потом когда глаза заплыли синими пятнами

когда я выплюнула на линолеум осколки передних зубов

он швырнул меня к батарее было лето и не топили

батарея была холодная он содрал с меня юбку

разорвал колготки вместе с трусами

и начал насиловать

он насиловал меня несколько часов подряд а потом

когда уже светало он принёс ведро и тряпку

и велел все вымыть я ещё долго не могла встать

всё болело слёз не было я слышала как поют птицы

за окном на рассвете и как он храпит за стеной он спал

я встала и вымыла полы

мы покрыты коркой

крови и спермы

она стянула кожу

она опустила нас под землю

вырастут новые груди

вырастут новые губы

волосы вырастут новые

груди чёрные зубы чёрные

волосы чёрные вырастут

новые чёрные от ярости

кровь залившая вагину

затвердеет чёрной коркой

неразрушимой бронёю

врастёт в наше мясо

и на ней заблестят

чистой сталью на чёрном

острые длинные зубья

мы заправим юбки за пояс

чтобы не пачкать их в чужой крови

чтобы каждый встречный увидел

как покраснели ноги

до самой вагины покраснели ноги

от крови насильников

им не спрятаться будет от крови

ветер ведёт нас по их следам

ветер ярости

ветер мщения

ветер поднявший нас

разметавший землю

ветер ярости

ветер мщения

* * *

неподвижные на дне равнины

смотрят вдаль

женщины ждут нового мира

руки их нальются заботой

затрепещет влажная немота межножий

когда наконец хоть кто-нибудь вернётся

из жаркой прогулки

из дымного города

из войны

из праздных гуляний по тропам твёрдым

от тяжёлых мужеских ног

когда вернутся они

они увидят как наши глаза иссохли

мы научились видеть тонкие косые тени среди тихих дерев

наши глаза видят как под движением лет оседает равнина

и горизонт поднимается над нашими головами

они увидят и накроют глаза наши руками

и глаза воспалённые

от напряжения отдохнут и станут влажными

наши глаза уже видели всё

мы видели свет кончался на наших глазах

и снова потом занимался

они накроют наши тела тяжёлыми животами

они согреют нашу кожу своей горячей любовью

они помогут нам разродиться от тяжкого бремени

ожидания нового мира

с ними мы родим новый восхитительный славный мир

драгоценных существ

драгоценных людей чьи шаги на земле оставят

только свет и только чистую воду

замершие на мгновение

ветер

приносит запахи гари

приносит хлопья золы

иногда пахнет жжёной кожей

ветер

шевелит челки

ласкает волоски на икрах

он поёт – никто не придёт

никто никогда не вернётся с войны

никто не вернётся с прогулки

никто не придёт домой

нужно опасть на землю

поддавшись порыву ветра

отдать земле боль ожидания

чтобы вырасти снова

врасти и пойти

убедиться

в том что мужчин не было вовсе

* * *

мы пахнем телом и землёй

тянется шлейф за нами кровавый

кровь на траве это значит мы живы

и природа жива и несёт нас на своём теле

чтобы вынести нас нужна сильная сила

мы движемся вширь и вперёд

это значит вой наш услышат

услышат и ужаснутся

то не ветер в деревьях трётся в шершавые дупла

то не зверь стонет в капкан угодивший

это мы дышим

это наши поры выделяют ядовитый пар нашей боли

и всё меняется когда мы проходим

трава зелёная под нами наливается кровью

звери заворожённые отправляются вслед за нами

и между собою становятся неразлучимы

их тела сплетаются в одно чёрное жестокое тело

с множеством лап и голов

множеством острых сосков

они идут за нами с каждым днём

тела их прирастают к нам крепче

мы идём прилегая к земле нашим исхоженным телом

нечетным числом безмолочных желёз

оборванными лепестками губ

и забираем с собой всё что нам на пути попадётся

к нам теперь никому не прикоснуться

те кто тянули к нам руки налипли на наше тело

и движутся с нами

кто на нас посмотрел с вожделением растворился

в нашей черной крови

и нашей черной тоской захлебнулся

и сам для себя незаметно стал нашим телом

кто видел нас краем глаза не спит спокойно

он видит перед собой он чувствует запах

нашего страшного тела нашего тяжёлого тела

наше тело вынести только земля сможет

когда нами покрытая станет в себя заглотит

и взорвётся

* * *

И если я не эти светло-красные

Отчаянные маки

Над провалившейся под землю

Кладбищенской землёй

То кто

Их вереницы

Они своими нежными как ноготки младенцев

лепестками

Трогают воздух на ветру

И если я не они то кто

Над отцовой могилой трепыхаюсь как пламя цветов

Чёрные мухи садятся мне на лицо

Липкая степь засасывает мой взгляд

Кто я

Если не светло-красные маки

Нет не алые

Светло-красные

Просвечивают на солнце

Оставляют нитяную тень на сухой земле

Кровь поблекла

Кровь прорастает сквозь землю

Когда мы жили в Сибири

Я не была в Сибири уже десять лет. Теперь у меня там почти никого не осталось, но пару лет назад у меня начались видения – я могу идти по Москве или, например, разговаривать на работе по телефону, и вдруг оказываться в самых неприметных местах Усть-Илимска – на пустыре у почты, между домами около гостиницы Усть-Илим. Эти видения стали всплывать произвольно, избавиться от них было невозможно, они сами уходили, сами приходили. Бывало, что я могла весь день ходить по своим делам и видеть один и тот же шлакоблок на пустыре у дороги. У таких явлений есть сентиментальная нота – тоска по родине. Но я не чувствовала тоски, я проживала эти места и очень много думала об истории города. Усть-Илимск строили как поселок вахтового типа, постепенно он разросся до небольшого города в тайге, у него много локальных мифов – когда строили ГЭС, ночью случился пожар, горели деревянные сваи, и все строители и строительницы вручную ведрами по цепочке тушили его, или, например, Усть-Илимск стоит на берегу водохранилища, это водохранилище получилось из затопления поселков в низине, это такая Матёра, так вот, есть миф, что когда только затопили поселок, можно было с лодки наблюдать за подводной деревней, и маковка церкви в засушливые лета поднималась над водой, а потом стали всплывать гробы с сельского кладбища. Но кроме всех страшилок есть и другой контекст – советской колонизации сибирских земель, в результате которой появилась я и другие люди. Когда я писала этот текст, я думала о времени и истории, памяти и политике, а еще, конечно же, о еде. Мне интересно было рассматривать, как в постсоветской Сибири первое поколение, приехавшее из деревень, обживает город и строит свой быт, как деревенские обычаи начинают стираться в городе и превращаться во что-то другое, и как Большая политика влияет на маленькие отдельные тела и повседневность. Не знаю, получилось ли выразить все мое смятение в тексте, но мне нравится, что я полностью лишила его времени и замкнула на самом себе, теперь у меня есть своя маленькая Сибирь длиною в несколько страниц, в которую можно возвращаться каждый раз.

Когда мы жили в Сибири

фаине, гале, матери, отцу, бабушке, вале, свете и всем другим, мертвым и живым

1

когда мы жили в сибири

денег ни у кого не было

и мать ходила на завод просто так чтобы

не потерять работу

она поднималась в шесть утра

на кухне выпивала кофе и выкуривала сигарету

потом надевала дубленку и выходила

на темную остановку Дружба

ждать заводского автобуса

я не помню какое в сибири лето

но помню страшные ослепительные зимы

и в моих воспоминаниях мать

всегда в заиндевевшем автобусе смотрит

сквозь мутное стекло на дорогу

у нее губы в жирной бордовой помаде

и над губами светлые усики покрыты инеем

она смотрит перед собой

на дорогу

наверное все было совсем по-другому

и она в своем автобусе говорила с бригадиром

и работницей столовой

или вообще может быть она никогда

не работала на заводе

сейчас мне кажется что она никогда

не работала на заводе и мы никогда не жили в сибири

никто никогда не жили в сибири

а сибирь это такое место где никто никогда не бывали

а только и знают что говорить

вот когда мы жили в сибири и строили ГЭС

я люблю еще рассказывать

как мы детьми ходили на плотину

в минус тридцать чтобы быть на льду

на большой белой равнине

но это все неправда

потому что память намного сложнее

и она сама в себя влагает разные вещи

про мою мать про меня про моего отца

который сибирь ненавидел

и я думаю что память это такое место

где ненависть и злоба превращаются

в сантименты и боль

и память вмещает в себя все вещи

которые никогда никогда никогда

не случались с нами

1

отец сибирь ненавидел

он так и говорил

я тридцать лет был в ссылке

страшная страшная земля он говорил

он говорил я приходил с работы

ложился к стене лицом лишь бы ее не видеть

сибирь

лишь бы на нее не смотреть

сибирь

и думал

о степи

о белой белой степной выгоревшей траве

о мякоти алой растрескавшегося арбуза

только бы не смотреть на тесноту сибири

мы жили в этом смертоносном тесном краю

мы жили и видели сосны

мы собирали подснежники на горе

а когда спускали воду на ГЭС

мы смотрели на белую воду и на лицах

она оставалась

сложной влагой забытия и боли

1

из окна его машины

были деревья

была серая асфальтовая дуга

в белых голодных сугробах

и он кричал

это наша страна

это наши бесконечно жестокие сибирские земли

это все на что хватает глаз

все это нам принадлежит

и я это все ненавижу

1

это была сибирь

и ее не назвать одним словом

только словом сибирь

но по отдельности если мы называли ее

вот Ангара

вот Братское шоссе

вот Три сестры

вот Лысая гора

вот Усть-Илимская ГЭС

вот Усть-Илим

и сибирь рассыпалась

даже если мы говорили

вот это наша тайга

и тогда сибирь рассыпалась

1

когда мы жили в сибири у нас не было денег

у нас не было памяти и не было любви

а был только один

длинный душный тяжелый день

в котором мы жили все вместе

в одном беспредельном теле

и были одним взглядом

и были одной болью

а еще мы бесконечно ели

и покупали еду

и готовили еду

и говорили о еде

и боялись что еда закончится

и боялись что она исчезнет

боялись за еду

1

когда мы жили в сибири у нас не было любви

было одно бесподобное длинное тело на всех

оно тесное и многоротое

всегда было голодным и злым

сейчас мы не живем в сибири

у нас совсем не стало любви

потому что любовь

это маленькая невидимая вещь

почти как сибирь или память

или еще что-то такое

саднящее

непохожее на людей

и людям не принадлежит

1

когда мы жили в сибири

в нас ничего не было

мы все были затонувшие деревья

мы были распахнуты

мы были скованы холодом

мы были страшные люди

как дерево неуклюжее

слепленные между друг другом

и темного цвета намокшей бездомной коры

мы жили в сибири и в нас ничего не бывало

потому что не было ни нас ни сибири

но у нас был тяжелый тяжелый тяжелый

бессмысленный труд

мы производили существ

и погибали в пространстве

1

когда мы были сытыми

мы были счастливыми

так мы и говорили

что если ты сыта

значит в тебе живет радость

и больше ничего не нужно

мы выходили из дома

и шли на остановку Обелиск

мы выходили из дома

и шли через пустырь к магазину Тридцатка

мы выходили из дома

и шли на гору за подснежниками

и смотреть на ГЭС

тогда мы говорили о еде

как мать станет делать кабачковую икру

как бабка купит мешок сахара

и наварит самогону

и еще вот так

берешь сухарики кириешки со вкусом бекон

берешь картошку

берешь майонез берешь огурцы

если тебе нравятся фрукты в салате

тогда берешь половинку зеленого яблока

только кириешки сразу не высыпай

когда поставишь на стол только тогда

кириешки

и бери обязательно из черного хлеба

1

когда мы жили в сибири

бабка покупала на всю зиму

коробку окорочков

и хранила ее на балконе

оберегала ее от голодных замерзших птиц

она надевала фиолетовую кофту

брала топор и шла разделывать окорочка

а потом говорила

приходите на окрочка

берешь окорочка

маринуешь с лимоном и майонезом

потом натираешь перцем и в духовку

суп сварила с ножками

приезжайте на рулетики из окорочков

приезжайте на пирожки с окорочками

потушила картошку с окорочками

приезжайте есть

1

когда мы жили в сибири

мы ходили на могилы

и оставляли там еду

а когда возвращались домой

я тосковала по котлеткам

и конфетам оставленным на земле

1

когда мы жили в сибири

у нас не было времени

вообще никакого времени

все ориентировались по настенным часам

по башенным часам на остановке Яросама

по наручным часам

и все были вовремя

вовремя приходили на работy

никто никогда не опаздывали

потому что в пустоте

мы были быстрые и точные

мы были пустые и быстрые

мы были бессмысленные

как шарики воздушные

на сером ветру

Проспект Мира

Из Кузьминок мы переехали на Проспект Мира в большой дом, который принадлежит потомкам архитектора Фомина[6], хозяин сдал нам полуразрушенную квартиру за копейки. И мы живем там до сих пор, наш быт на Проспекте Мира чем-то похож на деревенский, вокруг дома – обширный сад, входные двери в квартиры хозяев не запираются, как и наша, запирается только общая входная дверь. В доме много кошек, собак, детей, постоянно идет какая-то стройка, к хозяевам приезжают родственники, друзья, живут по месяцам. Я даже пыталась посадить цветы в саду, но он очень тенистый, и цветы мои не взошли. Во дворе очень тихо, и сложно себе представить, что буквально через сотню метров шумит и живет Проспект Мира. Когда мы жили в Кузьминках, магазин «Пятерочка» был трех минутах ходьбы, а на Проспекте Мира все бюджетные супермаркеты спрятаны во дворах, и до них нужно идти, мы решили, чтобы ежедневно не таскаться туда-сюда, складываться и покупать еду на целую неделю вперед. Так я начала писать цикл «Проспект Мира», еженедельные походы в «Пятерочку» стали для нас ритуалом и праздником еды и радости. Мне вообще очень нравится «Пятерочка» своей несуразной нищетой и нескладностью, мы даже подружились там с продавщицей. «Пятерочка» для меня – это такой мир нищеты, в котором я чувствую себя достаточно обеспеченной, чтобы купить все, что хочу. И там часто продаются совершенно странные вещи – нескладная одежда, которая вызывает у меня почему-то жгучую жалость за то, что она вообще есть, почему-то хочется ее немедленно спасти. И эти дешевые синтетические игрушки с огромными глазами – единороги и зайцы. Мне в «Пятерочке» жалко все – от еды до погремушек. Такую жалость я испытываю к своему беспокойному детству, поэтому в цикле появляется образ умирающей матери. Я помню, мы пришли из магазина, была совсем весна, май, я села работать за компьютер и вдруг услышала странный треск – на подоконнике сидела маленькая птичка. Когда она заметила, что я наблюдаю за ней, она вспорхнула и улетела. Я тогда подумала, что это, наверное, знак, что мама скоро умрет. Я верю в странные приметы, мне нравится в них верить, через них я чувствую связь с тем, что можно назвать миром. Мама еще жива[7], но недавно я видела у порога нашего дома красного замерзшего снегиря, и тоже что-то поняла.

Проспект Мира

I

1

теперь мы живем по-другому

мы складываем в конверт деньги и у нас

получаются общие деньги

на которые раз в неделю мы покупаем много еды

мы идем в магазин Пятерочка

и очень важные ходим там со списком продуктов

мы покупаем яблоки фрукты мясо сосиски бананы

крупы сыр макароны

и сласти

очень много разного разного сладкого

вафли печенье глазированные сырки

мармеладки в сахарных хрусталиках

чокопай ириски кис-кис и батончики рот-фронт и

вафли со сгущенкой

а еще пельмени и даже иногда свежее мясо

и огурцы и помидоры и болгарскую брынзу

зеленое твердое манго с хвойным остреньким вкусом

и много много много сладкого сладкого сладкого

у тебя есть целая полка и ты там хранишь свои сласти

мы ходим по магазину как очень взрослые женщины

и выбираем по акции разные важные вещи

ты сравниваешь – сколько будут стоить

помидорки черри с пересчетом на килограммы

и сколько будут стоить сливовидные помидоры

они дешевле

их больше

и может быть их хватит до следующей недели

а вдруг их хватит настолько

что в следующий четверг помидоров покупать не придется

2

а у кассы железный решетчатый короб полный

китайских игрушек

из нежного нежного нежного практически невесомого

махрового материала

там зайцы единороги и еще котятки

у них у всех одинаковые

круглые мерцающие ободками глаза

они все на нас смотрят глазами

как будто пространством жалости

пространством смирения и безответной любви

ты купила такую игрушку еще когда мы жили в Кузьминках

смастерила для нее из коробочки от лукума

и обрезков моей водолазки

укромную постель и бережно туда поселила

а теперь мы приходим в Пятерочку

и видим так много единорогов розовых розовых розовых

ослепительно мягких

как будто они тяжелое облако ностальгии

и смертельной тоски

и ты опускаешься на колени перед этой горой

ничейных игрушек

и запускаешь в нее свои руки

как будто их всех привечаешь

а потом каждую берешь и гладишь по голове

и стоишь на коленях пока

их всех не потрогаешь

пока им всем ты не скажешь кроткое теплое слово

я со стороны глажу твою голову

и терплю эту боль

мне больно

3

а потом мы идем вдоль рельсов с тучными сумками

и сеткой желтой израильской мытой картошки

мы идем и говорим о еде

как о том что никогда не сбудется с нами

идем в рассеянной пустоте как будто

наши тела очень тонкие девчачьи

из бумажки вырезанные

и на ветру вот-вот разорвутся

и ветер ветер гуляет на Проспекте мира жестокий

4

а потом мы приходим

и медленно разбираем еду

а ты по одной упаковке складываешь свое сладкое

на полку

и медленно медленно любуешься сладким

а потом я жарю мясо и варю макароны и режу салат

и вскрываю хлебный пакет

мы едим свой маленький гордый ужин

быстро быстро как будто

кто-то придет и отнимет нашу еду

а еще вспоминаем

как много дней назад

матери и бабки нам говорили –

ешь медленно с хлебом а то не наешься

ешь медленно не оставляй ни крошки

доедай все

а то будешь хватать куски и есть всухомятку

еще вспоминаем одежду которая только на выход

я помню свою белую блузку белую блузку с жабо

я ее носила пока рукава не стали по локоть

какую чистоту и опрятность она сохранила

и вспоминаю черные лаковые ботиночки

их нужно было протирать влажной тряпочкой

каждый раз когда возвращаешься с улицы

мы вспоминаем забытые вещи

ещё помним деньги на столовую

три с половиной рубля

на пирожок с картошкой

и сладкий смородиновый компот

все все все вспоминаем

и бесконечно очень быстро и жадно едим

свою бедную злую еду

5

а потом мы сидим и глядим друг на друга

как будто прощаемся навсегда в сытой тоске

и как будто прямо сейчас мы прощаемся и умираем

а за окнами протяжный черный вечер наступает

и мы в него выйдем когда

страшная сытость отступит

и мы выйдем и по улицам серым пойдем

в забытии

смотреть на темнеющий бедный город

II

мы живем в старом расшатанном доме

мы живем в разрушенной хилой конюшне

из пола не вымывается ни пыль ни память

о забытом непрошенном времени

живем как чужие мы здесь и есть чужие

и мы живем в разрушенном блеклом неистовом доме

цокот копыт покойных лошадок не умолкает над нами

свист маленьких птичек проворных не погибает в листве

все здесь в этом доме проживает с нами

трудные дни нищеты

и я смотрю твою тонкую розовую улыбку

и слышу цокот копыт покойных лошадок

и слышу рост бесконечный деревьев в саду

здесь тянется свет к нашим распавшимся лицам

и от тяжести его я еле плыву по улице томной

и сонную тяжесть его набираю в себя

и мы движемся движемся и живем

заодно во времени и этом доме

и забираем в себя пространство

глотаем его как полную тучную воду

и в этом тепле я как тихое тихое тело

переворачиваюсь на живот

и чую теплоту вечера как мертвую материну спину

и слышу звуки из сада как мертвое ее дыхание

и слепну от света ее бесконечного тления

замечаю тонкие скудные боль и тоску

по ее жестокой любви

и как будто последнюю ее теплоту хочу уловить

хочу попрощаться

но не выходит

она погибает и погружается в травы

в безликую рыхлую землю

и я слышу это движенье как движенье корней

как падение нежных немыслимых лепестков

и безответно прощаюсь прощаюсь прощаюсь

и бьюсь в безвольной скупой немыслимой боли

от безответной любви

и мать погружается в землю

III

теплым бескровным летом мы идем в магазин

и набираем конфеты мясо и все другое по акции

я видела двух старых упрямых мужчин

они согнувшись копали гору жидких огурцов

и выбирали потуже

да так бывает когда еда некрасива но питает тебя

водянистым ароматом тепла

но здесь не так

в магазинах для нищих мы выбираем скорченные овощи

да чтоб подешевле

и надеемся что они те самые важные вещи

которых ищешь всегда

у рыбного холодильника я замерла

там была красная рыба по акции

а потом всю дорогу до дома думала только о рыбе

как вскрою полиэтилен

как вскрою хрусткий оранжевый хлеб

и буду рыбу рыбу кусками есть и хлеб хлеб кусками есть

и куски таять будут у меня во рту сладко

и когда мы пришли домой

с улицы рук не помыла и бросилась в кухню

неровным ножом рвала упаковку

и ела ела рыбу с хлебом

и она была горклая как вся еда в магазине пятерочка

и она была горькая как все руки и лица

в этом отверженном магазине для нищих

но я ела и ела

и скулила о потраченных деньгах

и ела ела горькую от бедности рыбу

с яростно бóльной надеждой на то что вкус ее

вкус той самой рыбы

из сухих затвердевших рук мертвого деда

из дедовых серых бескрайних сетей рыба

с солоноватыми хрусталиками на черной тягучей коже рыба

и серую рыбу ела ела

здесь горькое все мы живем в темноте дикого

праздника мира

здесь горький воздух стоит и питает наши белые щеки тоскою

2

здесь мы живем в самом центре чудного богатого мира

до метро пять минут и по кольцу на работу

но даже здесь среди прекрасных расправленных улиц

мы нашли свой душный магазин для нищих

и ходим туда за продуктами

я в красивых кроссовках а ты в фирменной джинсовой куртке

чтобы никто не знал и не видел нашего происхождения

мы хорошо маскируемся

но когда мы заходим в пятерочку

мы как будто оказываемся там где и должны пригодиться

в сибири в чечне в тверской области

я тоскливо люблю все гнилые морковки

я тоскливо люблю сморщенные голубые ножки

мертвых куриц

а ты готова часами смотреть на горы дешевых конфет

в золотистых кричащих фантиках

здесь мы как дома провинциальные лесбиянки

больные от ночных кошмаров о недостатке еды

и избытке живого пространства

больные от вечной мысли о нехватке денег и страха

что кто-то узнает где спрятана наша заначка

мы здесь провинциальные лесбиянки

и выбираем по акции и я не вижу ценников никаких кроме желтых

желтые желтые ценники как залог вечного счастья

IV

и мы снова и снова живем в разрушенном доме

и еда наша земля и вода наша ржавый снег

ты говоришь духота и то что мы живем на земле

это как в грозном

когда вы вернулись

в свой разрушенный людьми и войной дом

мы живем без дверей

под мокрым растрескавшимся потолком

мы ходим за мороженым и газировкой

а еще я выхожу в сад и медленно долго курю

в ярких разъедающих сумерках

а еще сегодня у нас наконец появилась

стиральная машина

и я выходила во двор с салатного цвета тазом

который мы нечаянно привезли из Кузьминок

и на серые волчьи веревки развешивала полотенца

и начался дождь и мы наспех

как пьяные все собирали с веревок

и ты белье мне передавала в окно

и ты целуешь меня и смеешься

оправдываясь за свои поцелуи

и они вспыхивают на твоих губах

звездочными взрывчиками

а еще твои губы пахнут сладко сладко

халвой и шоколадом

а еще мы живем на земле окнами в сад

и рассадой на подоконнике

я хожу в темно-зеленой синтепоновой душегрейке

а ты как всегда ходишь голая

и пах твой темнеет

на бесконечно белом мраморном теле

мы живем и ты замечаешь время

а я времени не замечаю

потому что не хочу ни времени ни движения ни боли

но мы разглядываем фотографии

моей матери на Одноклассниках

и она там в специальной программе

приделала свою голову

к телу стройной изысканной женщины

у роскошного автомобиля

и к телу огненной женщины-бабочки

и я сквозь эти коллажи как будто лучше всего

понимаю время

чем когда смотрю на деревья в саду

и разрушенную больницу

сквозь черную решетку забора

мама скоро умрет и я это точно знаю

как знаю свою пухлую родинку на ноге

как знаю дорогу до ресторана Макдоналдс

или как знаю сколько стоит книга и хлеб

и я знаю точно что мама скоро умрет

и смотрю смотрю ее фотографии

и слышу как она увядает

я как будто бы очень близко вижу ее страдания

и вижу как жизнь медленно медленно плавится

в ее тяжелых руках

в ее лысой седеющей голове

и в пресной усталой улыбке

и тогда я знаю про время

когда смотрю на нее так близко

в другой южный выцветший город

и вижу как мама вытирает с щеки

влагу душную поймы

и как смотрит под козырек над водой

и я вижу ее

как будто бы вот-вот могу прикоснуться

и тихо тихо жалеть ее

за бесполезную трудную жизнь

жалеть ее прямо отсюда

из дома с окнами в свежий сочный дурманящий сад

жалеть ее бесконечно пока жизни не станет

пока жизнь не станет невидимой

в сером безвольном теле

материном и моем

Что я знаю о насилии

Этот текст я написала в метро, я пыталась справиться с панической атакой, спровоцированной ПТСР. Я знала, что есть универсальное средство избавления от Панической Атаки – считать от ста до нуля и обратно. Мне кажется, обстоятельства написания этого текста вшиты в него, поэтому нет смысла описывать ситуацию…

– Хорошо. А ты помнишь момент, когда ты вообще начала писать стихи?

– Мне было 14 лет, я была рэпершей и писала рэп. И первое мое стихотворение – текст рэп-песни, которую я так и не исполнила.

– О чем она была?

– О времени. Там фигурировали образы – песок и вода, вот это вот все, присущее 14-летнему подростку, который сталкивается с миром и пытается понять, что вообще в нем происходит. Мою песню никто не услышал. Не знаю, что произошло тогда, но помню, как стояла на сцене в школьном актовом зале с микрофоном в руке, в уши бил написанный мной специально для этой песни минус, но я не могла сказать ни слова, я стояла и стояла, из зала на меня все смотрели, а я смотрела себе под ноги и сгорала от стыда. Когда музыка уже почти закончилась, я сказала в микрофон, что вот и вся песня, и ушла со сцены в слезах. Я перестала писать стихи после того случая, а потом снова начала, но уже в 19 лет.

– Что же такого произошло в твои 19?

– Любовь, конечно же. Дикая неразделенная любовь. Это был такой период в жизни, когда я очень сильно уставала, потому что работала на двух работах одновременно. Два дня подряд я стояла за барной стойкой, еще по 12 часов работала в магазине молодежной одежды – это был год, когда я жила в Новосибирске и мне надо было снимать квартиру…

– Ты начала с рэпа, который сейчас активно отвоевывает территории у поэзии. Как ты вообще относишься к современному рэпу?

– Теперь я больше люблю «Гражданскую оборону», чем рэп (смеется). Я всегда слушаю новую музыку, стараюсь следить за поп-культурой. Мне очень нравится молодая музыка, Монеточка, «Ритуальные услуги» и т. д. Из рэперов мне больше всего нравится Хаски, потому что то, про что он поет в целом, мне знакомо, мне близок его пафос, у него даже есть песня про тайгу (смеется), но я посмотрела несколько его интервью, и мне кажется, он заигрывается, когда строит из себя утырка. В целом, вся рэп-культура – мизогинична, поэтому меня передергивает от первого альбома Фэйса и песен Фараона, я мечтаю о рождении феминистского лесбийского рэпа, вот такой рэп я хочу слушать. Про то, как девчонки ходят по улицам и целуются и кайфуют.

Оксана много смеется, рассказывая про юношеские воспоминания и свои ожидания. Когда говорит о рэпе, то взгляд ее становится почти мечтательным – феминистский лесбийский рэп выглядит заманчивым и явно нравится ей как идея. Когда я возвращаю ее своими вопросами в прошлое, она заметно грустнеет, задумывается. И чем ближе мы к разговорам о травмах, первой серьезной любви и настоящих разочарованиях, тем серьезнее становится Оксана, тем длиннее паузы между предложениями, тем собраннее она становится – будто готовится идти на войну.

– Ты родилась в Новосибирске?

– Нет, в Усть-Илимске, это Иркутская область. После школы я переехала в Новосибирск, не поступила в университет и осталась работать.

– А куда поступала?

– В театральный. Училась я очень плохо, мне было неинтересно. В то время в семье была очень сложная ситуация, я уходила из дома, пила пиво в подъезде, слушала сначала рэп, потом начала слушать «Гражданскую оборону», на самом деле я и сейчас ее слушаю по утрам, в общем, таких подростков называют трудными. Мне было не до учебы, надо было как-то выживать. И вот в 11-м классе мне сказали, что все одноклассники уже придумали, кем они будут, когда вырастут, а я, конечно, даже не задумывалась об этом, мне было важно сбежать из Усть-Илимска и, желательно, как можно дальше. Я вспомнила, что с подготовительной группы детсада участвовала в спектаклях (мне всегда давали роли Бабы Яги и всяких страшных персонажей), и подумала: «Почему бы мне не пойти в театральный? Я не боюсь сцены, с математикой у меня все плохо, а русский и литературу как-нибудь сдам… Решено». Мне казалось, что так будет проще. В итоге прошла почти все вступительные туры и дошла очередь до последнего. Он был трехчастный: прочитать стихотворение/басню, спеть песню и станцевать танец. Первые два прошли хорошо, а потом настало время танцевать…

– Это оказалось проблемой?

– Ну как сказать… Я всегда думала, что для поступления в театральный институт ты готовишь танец, приходишь, все смотрят, как ты здорово танцуешь, – и ты уходишь. И вот я готовила полгода танец…

– Какой?

– «Яблочко». Не знаю, почему он… Наверное, я подумала, что раз я такая бодрая, то по темпераменту он мне подходит. Готовилась долго. Мне даже нашли экзальтированную женщину, которая преподавала танцы в кружке, и она меня полгода учила танцевать «Яблочко». Чтобы ты понимала, Усть-Илимск – это такой город сопок, и ты все время, когда перемещаешься по нему, либо поднимаешься наверх, либо спускаешься. И когда я ходила танцевать, я проделывала большой путь. От дома нужно было спуститься глубоко в низину, а после занятия вскарабкаться по бесчисленному количеству лестниц обратно. Чтобы сократить путь, можно было идти через морг. И я ходила через морг, приходила на занятие, и эта тетка мне постоянно кричала, требовала: «Бодрее! Ногу выше! Как «Яблочко» танцуют?», и тут же срывалась, чтобы показать, как его танцуют. Если честно, я так и не научилась его танцевать. И вот стою я на экзамене, думаю, что сейчас мой выход. Стою, а на мне толстые, 60 ден, коричневые плотные колготки, потому что других нет, время – июль, туфли на каблуке-рюмочке под замшу за 500 рублей со сбитыми колодками, юбка-миди карандаш (которую мама сшила в 9-м классе, потому что нужно было форму), пиджак, а под пиджаком тяжелая, из синтетического атласа блузка матери, темно-синего цвета, переливающаяся, жуткая… Стою и потею. А я сейчас-то неуклюжая, а тогда была совсем неуклюжей. И тут еще и «Яблочко». И вот режиссер мне говорит: «Сейчас тебе будут играть «Цыганочку», и ты покажешь мне страсть. Сначала покажешь мне горе цыганочки, а потом изобразишь радость цыганочки». Я сняла туфли эти мерзкие, стою и понимаю, что превратилась в онемевший кусок, потому что я ничего не могу – меня настолько напугало его требование, что я просто села на стул и поделала что-то руками; единственное, чего я хотела в тот момент, это сбежать или просто исчезнуть вместе со всеми этими туфлями и колготками, а он говорит мне: «Где твоя страсть?!» Я корячилась там, как могла, но ничего не получилось. И, конечно, на следующий день я пришла, а моей фамилии в списках не было. Нацыганилась.

– А ты вообще любишь театр?

– На самом деле нет, я сама не знаю, зачем туда поперлась. Видимо, думала, что так будет проще всем. Параллельно я еще поступала на журналистику в НГУ, туда меня почти даже взяли, мне не хватило полбалла из-за какого-то внутреннего экзамена. Я знаю, что довольно плохо написала экзамен по русскому языку, – вообще не люблю экзамены, начинаю нервничать и уже ничего не могу. А еще знаю, что очень понравилась преподавательнице, которая набирала себе группу, – мы очень долго разговаривали о книгах, и она поставила мне самый высокий балл, но его было все равно недостаточно для поступления.

– А как отреагировали на твой провал родители?

– Мать начала звонить и плакать в трубку: «Возвращайся в Усть-Илимск», мне было негде жить, но я отказалась возвращаться, сняла квартиру вместе с подругами, отдала за первый месяц скопленные на усть-илимских подработках деньги. Как сейчас помню, в месяц мы платили 7 тысяч рублей, моя доля составляла 2 тысячи. Подруга Оля случайно увидела объявление на кофейне – искали официантку, я прошла собеседование и начала работать. Это была сеть кофеен Traveler’s Сoffee, условия и зарплата были ужасные, но мне хватало на все, я умею жить очень экономно. Кофейня на станции метро «Студенческая» была моя самая любимая, я там работала бариста два года, сейчас ее закрыли, я обнаружила это совсем недавно, когда копалась в гуглмэпе. Очень странное чувство, как будто вырвали зуб.

– А как ты оказалась в Москве, в Литинституте? Почему решила туда поступить? В него-то не от безвыходности же?

– Мне кажется, вся моя жизнь – это история безвыходности. Когда ты попадаешь в безвыходную ситуацию и тебе надо что-то решить, ты понимаешь, что старые лыжи не едут – переобуваешься в другие лыжи, они не лучше, чем были прошлые, но они едут какое-то время… Я писала свои стихи о любви, смерти. Они были очень плохие, я совершенно не представляла себе, что такое современная поэзия… В школе я писала рифмованные, а в 19 лет это были уже не рифмованные, но больше похожи на то, что делают сейчас эстрадные поэты, участвующие в слэмах, и сетевые поэты.

– Так как получилось так, что ты вошла в литературное сообщество – да еще и с (как ты говоришь) плохими стихами?

– В Новосибирске я познакомилась с литературным критиком Леной Макеенко, которая делала фестиваль «Поэмания», Лена прочитала мои стихи и сказала: «Поучаствуй в поэтическом слэме». Сначала это был внутренний новосибирский слэм, а потом в качестве приглашенного гостя приехал Андрей Родионов[8]. Это был, по-моему, 2010 год или 2009 год, когда у меня произошла встреча с современной поэзией и я, если честно, была шокирована. Когда я прочитала стихи Линор Горалик, Станислава Львовского, Елены Фанайловой[9], группы «Орбита»[10], когда я встретилась с этими текстами, то поняла, что это тот звук, который всегда во мне был, но я не знала, как его выразить.

– И это они научили тебя «выражать»?

– Я была человеком, очень восприимчивым ко всему новому, мне, видимо, очень хотелось попасть в другой мир из того, в котором я жила, и эти стихи оказались для меня мостом в него. Лена привезла в Новосибирск многих: Дмитрия Кузьмина, Сергея Тимофеева, Марию Галину, еще кого-то, кажется, Василий Чепелев был даже, я была поражена и не понимала, куда я попала, даже не могла слушать стихи, которые читали со сцены, этот фестиваль меня оглушил. Я участвовала в том слэме и заняла второе место, кажется. А потом у меня случился странный момент в жизни, я бросила все…

….– Бросила?

– Предыстория: мои мать с отцом развелись, когда мне было девять лет, а когда мне было 19, я решила, что надо познакомиться заново с отцом. Я поехала в город Астрахань, это как раз совпало по времени с моей историей со слэмом. Мой отец был дальнобойщиком, я приехала к нему сначала во Владимир, он встретил меня на вокзале, посадил в свою фуру, и мы поехали в Астрахань. Мы ехали почти две недели, он загружался и выгружился в разных городах, несколько дней мы стояли под Рыбинском, потому что он должен был везти трубу, которую выкапывали какие-то предприниматели из бывших совхозных полей, короче, воровали трубу, вот мы стояли и ждали, пока эти предприимчивые ребята пригонят трактор, чтобы выкопать трубу, а трактор застрял в песке и не мог проехать. Потом трубу все-таки выкопали. Помню, как мы стояли в огромном поле, оно было до самого горизонта. У нас был с собой котелок, тушенка, много хлеба и сгущенное молоко, да, было еще много чая и сигарет. И вот мы стояли в поле, когда мне надоедало читать книгу, я вылезала из «МАЗа» и шла в любую из сторон, пока огромная грузовая машина не становилась игрушечного размера, а потом возвращалась.

– Вы разговаривали с отцом во время вашей поездки? Она вас сблизила?

– Нет. Он вообще не был очень разговорчивым человеком. Нас вообще ничего не могло никогда сблизить, потому что мы оба оказались безъязыкими, как камни. Отец всегда очень жалел о том, как все сложилось, а когда пил, говорил, что у него была только одна семья – я и моя мать, но при этом понятно, что у них все было очень плохо друг с другом и ничем хорошим это не могло кончиться. И – такой спойлер – перед своей смертью отец два года жил вместе с матерью, он вернулся к ней. И когда я приехала из того странного путешествия, мне кажется, у меня произошел такой шифт – я поняла, что я не могу больше жить в Новосибирске, работать на двух работах и делать то, что я делала до этого.

– А что ты делала до этого помимо работы?

– У меня был молодой человек, с которым мы проводили всякие рейв-вечеринки. И я поняла, что это не моя история, и я к тому моменту переехала в странную квартиру к своим знакомым, где часто останавливались всякие путешественники. И как-то раз приехал молодой человек, который сказал: «Я еду автостопом в Казахстан, ты можешь поехать со мной». Я быстро уволилась со всех работ, взяла расчеты, попросила подругу-коллегу, чтобы она взяла на хранение мои вещи. Когда она приехала за вещами на машине, то сказала: «Оксана, ты сошла с ума, что ты делаешь? Ты видишь этого странного чувака первый раз в жизни и едешь с ним в Казахстан!» А я сказала, что мне нормально.

– Тебе совсем не было страшно?

– Нет. Мне было понятно, что надо ехать в Казахстан, какие могут быть вопросы? Ты просто собираешь свои пожитки, покупаешь рюкзак, теплую куртку и едешь. К миру нет никаких вопросов, ты просто понимаешь, что все надо менять и сейчас – самое время. Дорога была тяжелой, потому что это… это Казахстан. На границе было очень холодно, мы ночевали в палатках, а на улице – пять градусов, все покрывалось инеем ночью. А когда на юг едешь – теплеет. Время – октябрь. Ехали мы из Новосибирска по степям, я смотрела на мир. А этот парень с Алтая, ехал по своим делам – он занимался производством бубнов…

– Ритуальных?

– Да, он такой алтайский шаман, который занимается продажей и производством бубнов. И ехал к своим алматинским коллегам, чтобы обменяться с ними опытом. Да, я приняла решение поехать вместе с ним, но быстро поняла, что делать мне в Казахстане совершенно нечего, хотя Алма-Ата стала одним из моих любимых городов. Мы остановились у местных бубноделов, один из них видел, что я чувствовала себя потеряно, и когда я сидела и курила под деревом, подошел и сказал мне, что в 100 км от Алма-Аты живет шаманка, и я могу съездить посмотреть, потому что это интересно. Я не задумывалась, собрала вещи, села на попутку и поехала. Когда я туда приехала, меня выбросили на трассе, а поселок находился в трех или четырех километрах. И на трассе я заметила, что стоит нулевой километр – решила, что обнулилась, это был мой нулевой километр. И от него шла пешком все эти четыре км. Я тогда выглядела как хиппи двухтысячных, у меня были длинные дреды. Прихожу я такая, спрашиваю, где живет шаманка, ведьма. Мне говорят. Естественно, как полагается в страшных сказках, ведьма жила на краю села, потому что все самые страшные люди живут ближе к лесу. Я пришла к ней и сказала «здравствуйте». А она не говорит по-русски, говорит только по-казахски. Когда ты говоришь ей: «Апа (бабушка), я не понимаю», она отвечает «Слушай сердцем».

– Ты же была не единственная ее гостья?

– Там была куча людей, которые приезжают работать, читать Коран. Это такое своеобразное направление ислама (они называют его суфийским), очень старое, первобытное, с жертвоприношениями. И апа тебе сразу дает местное имя, и ты сразу начинаешь встраиваться в эту систему, жить вместе – там все спят на полу, вповалку, в одеялах. Каждый день надо пасти овец, разгребать коровники, делать всякие разные вещи, которые делают люди в деревнях. Я стала жить у апы, она побрила меня, я была лысая, потому что она всех бреет.

– Это необходимость?

– Можно отказаться, она не будет настаивать, но я решила: «Почему нет, если по полной – надо по полной». И я осталась там. Каждому приходящему к ней шаманка дает свой срок, но он может меняться. Мне она сказала: «Живи три месяца», но не тут-то было. Там, на горе, где я пасла баранов, ловил телефон. И вот как-то я поднялась на гору, распустила баранов, и тут мне приходит эсэмэска от Андрея Родионова. И он пишет: «Оксана, здравствуйте. Я не мог вас найти, пытался всеми путями, и тут наконец нашел». А я же в другой стране, потому номер поменяла… В общем, он писал, чтобы пригласить меня на слэм. Я смотрю на этих баранов, думаю: «А зачем мне этот слэм, если я решила пойти по духовному пути?» А потом спустилась с горы, начала копать в коровнике навоз, и тут мне будто голос с неба говорит: «Езжай». «Ок», – решила я, воткнула вилы в навоз, собралась и поехала. Вернулась в Новосибирск, взяла свои вещи и поехала в Пермь, где был тогда культурный центр. И вот в Перми на фестивале я познакомилась с московскими людьми, мы сидели в шесть утра, пили водку в ресторане гостиницы, и мне говорят: «Что ты сидишь в своем Новосибирске? Приезжай в Москву, у нас есть Литературный институт, там можно жить бесплатно». Я думаю: «О, то, что нужно». Я собралась, подала документы в Литинститут и поступила в него. И так я оказалась в Москве. Вот такая магическая история.

– У тебя с детства так, что у тебя в жизни происходит некая магия и что-то тебя за собой будто ведет?

– И сейчас так. Я понимаю, что история с книжным магазином закончилась и я нахожусь в тупике[11], но как только я нахожусь в тупике, у меня появляется возможность работать в другом месте. Я доверяю миру.

– Чувства самосохранения у тебя нет?

– На бытовом уровне оно есть, а в широком смысле я думаю, что что-то меня бережет от ада, потому что я сама вечно в аду, и я из него бегу.

– Если говорить о мистике, ты помнишь момент, когда тебе показалось, что ты столкнулась с чем-то мистическим?

– Да, во-первых, есть моменты, которых я не помню и мне рассказывали. У меня есть крестная Женя, и когда я была маленьким ребенком, она часто бывала у нас дома. Женя всю жизнь занимается парусным спортом и верит в духов природы, разговаривает с камнями… при этом она такая…пиратка. И она всегда открыто относилась и к детям, и к новому опыту. Она рассказывала, что когда мне было годика четыре, я приходила к ней и говорила, что видела в доме человека, ростом с меня, но при этом он был старик, а мать не верила, отмахивалась. А Женя верила мне. Естественно, все думали на домового – мы жили в Усть-Илимске, таком закрытом городе, где верили в домовых. Это в Москве сложно в них поверить, а там мы жили в лесу, Усть-Илимск начал считаться городом не так давно, по сути, моя мама – первая горожанка в нашей семье, а семья у нас такая…

– Это был единственный прецедент столкновения с мистическим?

– Вторая история произошла, когда мне было 10 лет. Наш город стоит на сопках, все пятиэтажные хрущевки на деле были шестиэтажными, они ведь на горе, и поэтому на скате есть еще квартира. Короче, подвальные квартиры. И, как правило, в таких квартирах жили самые бедные люди, со сложной судьбой. И вот у нас в подвальном помещении жила семья: не было понятно, кто кому отец, кто кому мать, чьи дети, вообще непонятно, кто кому приходится. Они постоянно пили, дрались, крайнее проявление неблагополучной семьи, от старших до самых маленьких. И у них был мальчик Руслан, он был самым задиристым, мы с ним всегда враждовали. И вот однажды ночью мне снится сон, будто он стоит у дома, по колено в луже, и говорит: «Иди ко мне», а я говорю: «Не пойду». Через два дня выяснилось, что Руслан пропал и его нашли в луже около дома утонувшим. Я намного позже об этом узнала. Такая странная история, может быть, я ее придумала, сейчас я могу найти тысячу объяснений этому сну.

– Расскажи, а чем занимается твоя мать?

– Мама работала на заводе, а сейчас она пенсионерка. У нее рак, и она его переживает. С 18 лет она работала на заводе и была совершенно обычным человеком, насколько можно себе представить среднестатистическую женщину, которая работает на заводе, вечером смотрит телевизор, готовит щи, а по ночам, когда ребенок заснул, ходит в бар. Мы все были простыми людьми. Мать всегда очень хотела, чтобы у меня было высшее образование, ей казалось, что это путевка в будущее.

– А у нее было какое-то образование?

– Мама закончила Фазанку, так называлось техническое училище, и ездила каждый год в город Братск на переквалификацию. Меня всегда удивляла ее работа. Представь себе: метров 20-30 высота, ты сидишь в кабине, по конвейеру мимо тебя ползет доска, и ты ее оцениваешь. Перед тобой всего лишь четыре кнопки, и ты всю свою жизнь, в течение 25 лет, нажимаешь эти четыре кнопки. Есть вторая опция: выходить на край конвейера, потому что, когда доска идет, она же неровная, и происходят завалы, и вот ты либо разбираешь завалы, либо нажимаешь на кнопки. Я с детства смотрела на свою мать и не понимала, что у человека внутри, такого человека – который нажимает на эти кнопки. Там какое-то сложное зрение и чувство времени получается, наверное. Она родила меня в 20 лет, я ребенок по залету, меня могло не быть – отец решил меня оставить. Когда мать забеременела, они просто встречались – мать предложила сделать аборт, но решили, что сыграют свадьбу. Когда порядочные люди женятся по такому поводу, это плохо.

– А кто твой отец? Какой он? Он всегда работал дальнобойщиком?

– Папа был таксистом и дальнобойщиком. Правда, у нас в семье всегда был культ чтения, у отца дома всегда были книги, и самое яркое воспоминание из домашнего быта при отце (и когда я к нему ездила, это не изменилось): он когда ест – читает, смотрит телевизор – читает, и даже в туалете стояли стопки книг. Он читал все, что ему попадалось на глаза. Еще любил газеты. В рейсе он останавливал фуру у киосков, чтобы купить свежие газеты. Я думаю, он в этой своей любви к чтению и газетам был очень советским человеком. И Горький… Горький был его любимым писателем, в его фигуре для моего отца воплощался идеал творца «из народа», он всегда мне говорил, что писатели должны быть босяками, такими же бедными и работягами, как мы. И должны писать для босяков, для рабочих и крестьян. Я понимаю, что советская пропаганда сделала свое дело, но мой отец был живым человеком, которого эта пропаганда слепила. А он слепил меня, поэтому для меня всегда было важно писать понятные стихи, и я это делаю…

(Оксана задумывается, долго молчит. Мы решаем сменить тему.)

– Когда мне попала в руки книжка «ветер ярости», она была крошечной брошюрой с обложкой, если я не ошибаюсь, нарисованной от руки. Почему ты изначально захотела напечатать эту книгу на принтере, как самиздат, а не предложить в издательство? Это такой протест?

– Там было две причины. Я боялась. Когда я написала этот текст, он лежал у меня месяца два, и не показывала никому. Мне было страшно, я понимала, что когда его прочитают, начнется что-то необратимое, еще я боялась, что меня не поймут и начнут травить. И потом случился скандал с одним феминистским фестивалем, в ходе этого скандала, хедлайнер фестиваля, обрати внимание, мужчина, начал травить меня в своем Фейсбуке и писать, что я плохая феминистка и плохая поэтесса. И текст разлетелся по Интернету, и на волне мощной феминистской поддержки я решила его печатать. Это надо было сделать очень быстро, рассчитывать на поэтические издательства было бессмысленно, нужно было что-то предпринимать! Я написала подруге – Алене Левиной[12] – и она мне сделала макет. Потом я позвонила нескольким типографиям, и они назвали мне суммы, для меня запредельные. В итоге я посчитала, что принтер дешевле купить, попросила Алену сделать версию для печати на принтере, она сделала. Я заказала в Интернете принтер, купила бумагу, самую дешевую, офисную, и начала печатать. Все.

– Какой тираж самиздатского «ветра ярости»?

– На данный момент я напечатала около 2500 экземпляров. Кстати, Алена сразу сделала мне PDF-версию, мы ее сразу выложили в Вконтакте, и она до сих пор там.

– Правда ли, что по авторскому решению «ветер ярости» не мог попасть в руки мужчин?

– Да. Такова была затея. Но были прецеденты, я знаю, что книжка попала Дмитрию Волчеку[13], ему передала Любава Малышева[14], а лично из своих рук я дала ее только Илье Данишевскому, но он сразу передарил Марии Степановой, и Матвею Янкелевичу[15]. Еще Джон Платт[16] взял сам, не зная правил игры, и перевел «ветер ярости» на английский. Матвею я вручила «ветер» только потому, что он рассказал мне, как он начинал в Америке свой издательский проект с маленького принтера, я почувствовала братско-сестринские чувства и подарила ему два своих зина – «ветер ярости» и «Графический дневник лесбийского тела и души». Его тоже можно в PDF посмотреть. Тут сработала солидарность. Иногда до меня доносятся возмущенные возгласы мужчин о том, что я их обделила, но я не понимаю, почему они возмущаются, если тексты доступны для всех в Интернете.

– Расскажи про свою первую любовь? Ты сказала, что как-то писала любовные стихи?

– Я до сих пор пишу любовные стихи. И «ветер ярости», и «Кузьминки», и «Сибирь», и «Проспект Мира» – это все стихи о любви. Кажется, Данишевский сказал однажды, что моя Сибирь – это филиал ада, но я считаю, что это стихи про большую любовь. У меня очень сложные отношения с любовью.

– Насколько сложные и что ты подразумеваешь под «сложностью»?

– Есть два нюанса. До двадцати пяти лет я встречалась с мужчинами, но теперь я считаю себя лесбиянкой. Мужская линия у меня совершенно не прописана – как в жизни, так и в текстах. Сколько бы у меня ни было мужчин, я не помню о них ничего. Я готова вспомнить кто, зачем, как и что, но сказать, что я этих людей любила или хотя бы знала, я не могу. Недавно разговаривала с подругой, и она сказала: «Я не хотела быть с этим человеком, я хотела быть этим человеком». И это две разные вещи. И я понимаю, что все мои отношения с мужчинами были странными и социально обоснованными.

– Навязанные обществом?

– Это называется принудительная гетеросексуальность. Я родилась в маленьком городе, в простой семье, где слово «лесбиянка» я узнала очень поздно. Усть-Иимск – это место, лежащее среди зон, и там много тюремных мифов и там чаще можно встретить слово «ковырялка»…

– Что это?

– Так называют лесбиянок в тюрьме. В тюрьме женщины по разным причинам становятся лесбиянками. И первое слово, которое я узнала, было «ковырялка». Подошла к маме и спросила, что это такое. Я была чуть ли не в первом классе и еще не знала слово «секс». Мама сильно растерялась, но попыталась ответить: «Понимаешь, бывают такие ситуации в жизни, когда женщины сидят в тюрьме и у них же нет мужчины, а надо как-то справляться…» Я сделала вид, что поняла. И сейчас, последние года три-четыре, я занимаюсь ретроспективным осознанием себя. В 25 лет у меня появились более-менее серьезные отношения с женщиной, а до 25 лет я понимаю, что со всеми моими знакомыми девушками, с которыми я дружила, – с ними была история не про дружбу, это было про другое.

– А расскажи про самое большое разочарование в жизни?

– Когда я поступила в Литинститут, у меня появилась подруга, она была совершенно прекрасная – Полина, – и она с детства увлекалась Серебряным веком. Делала по Одоевцевой выставки, изучала мемуары. Я тогда только приехала из Новосибирска, и что такое делать выставки, совершенно не понимала – как люди берут что-то из головы, а потом делают выставки и вообще зачем они это делают, если можно и так жить? Меня она восхищала, Полина была особенная. Мы вместе путешествовали, она научила меня кататься на велосипеде, мы вместе попадали в разные переделки, готовились к сессии, пили ликеры на задних партах… А потом она почему-то начала заниматься детскими праздниками. Я всегда думала, что она будет крутой исследовательницей, заниматься наукой, и вот у нас перестали ладиться отношения. Произошел ценностный раскол, я уже поняла, что хочу заниматься современной поэзией, я читала, а она начала делать капкейки, это такие кексы с кремом и блестками, и вот это вот все. И вот однажды я все поняла. Мы сидели в общежитии Литинститута в комнате поэта Никиты Сунгатова с Дашей Серенко, Галей Рымбу и Степой Кузнецовым[17] и обсуждали фестиваль поэзии, который вместе готовили. В общежитии были кровати с панцирными сетками, я сидела на одной из них и качалась. Я качалась-качалась и тут остановилась и все про себя поняла. Все обратили внимание на то, что я перестала смеяться и задумалась, закричали: «Васякина, ты где?» А я поняла, что я все это время любила Полину! Я ей звоню: «Нам нужно срочно поговорить». Дождь, какая-то слякоть, холод, мы с ней встречаемся в Лите, садимся на лавочку напротив приемной комиссии, я говорю: «Я поняла, что я тебя люблю». Она охуела и ответила: «А я тебя нет». Я ей пыталась объяснить, что для меня стало все прозрачно, вся моя жизнь стала очень простой понятной вещью…

– А до этого ты встречалась только с мужчинами?

– Ну у меня были какие-то мутные истории с женщинами, болезненные…

– И как на твое признание отреагировала Полина?

– Она предложила обсудить это позже, когда все уляжется в моем сердце… Через две недели я вызвала ее на разговор, а она к тому моменту жила со своим молодым человеком. Я говорю: «Полина, я все решила, я тебя люблю, давай жить вместе». А она ответила: «Я тебя не люблю, уходи из моей жизни! Если я когда-нибудь полюблю женщину, это будешь не ты!» Это было очень больно. Иногда я мониторю ее страницу в Фейсбуке, ей посвящен один текст в книжке «Женская проза» и все. Это была моя первая осознанная мощная любовь. И большое разочарование.

– Как ты смогла это пережить?

– Мне кажется, я до сих пор не пережила. Мы – это кладбище наших любимых… Для меня это было большим потрясением, может быть, сейчас я закрываю для себя эту историю, но вчера я ехала в метро и увидела девушку, похожую на нее. Выскочила из вагона, побежала за ней и увидела, что это не она.

– Ты разочаровалась?

– Нет. Первое чувство было – «хочется увидеть»… Мы, конечно, виделись после того разговора, но не говорили. Сидели в институте за разными партами. Я жутко злилась на эти ее капкейки, агентство свадеб и детских праздников, думала: «Ты! Растратила себя на капкейки! Как ты могла!» Конечно, я понимаю, что капкейки тоже нужны людям, возможно, даже больше, чем современная поэзия…

– Помнишь, как у Цветаевой в «Нездешнем вечере»: «Стихи нужны как десерт, если десерт кому-нибудь нужен».

– Именно. А потом, когда я защищала диплом, я подарила ей свою книжку – мой диплом был книгой. Я подарила и на той странице, где был текст про нее, написала: «Это твое стихотворение». Это была «Женская проза», вышедшая в 2016 году весной. А потом я написала «ветер ярости».

– Тебе не страшно было признаться Полине в любви?

– Нет, я же любила, зачем мне бояться? Меня колбасило, мне было вообще не до страха. Я была на краю открытия, и я надеялась на взаимность, надеялась, что она тоже все поймет про себя, и мы все поймем… Меня не беспокоило ничего. Мне было важно ей сообщить.

– Как происходит осознание того, что ты гомосексуальна?

– Я вспомнила буквально недавно историю. Мне было девять или восемь лет, каждое лето моя мать ходила загорать на водохранилище. И как-то раз она взяла с собой меня и пошла загорать со своей подругой и ее дочерью. Эта дочь была старше меня немного, и я не знаю, кто эта подруга и как их звали. Я помню только одно: как эта девочка опускается на потертое советское покрывало и в ярком свете сибирского солнца я вижу ее поясницу – и больше ничего. Я помню, я сделала ей замечание: «Ты ложишься как олененок».

– Это как?

– Когда оленята ложатся, они сначала опускают передние лапы, а потом задние – вот и она также ложилась сначала на руки, потом укладывала зад. И я очень хорошо помню эту поясницу и то, как она укладывается как олененок – я понимаю, что это мой первый опыт столкновения с женским телом, совершенно потрясающий, но я ничего не помню, кроме этого. А сейчас я могу ретроспективно делать засечки. В 14 лет у меня появились влюбленности и желания, но я понимала, что так люди не делают – мальчики живут с девочками, и если тебе нравится девочка, то в тебе что-то не так и ты пытаешься себя скрыть. И потом ты живешь как все, пока не встречаешься с большой своей любовью, от которой тебя колбасит. И нужно понимать еще, что когда ты живешь в маленьком городе, там невозможно быть лесбиянкой. Или возможно, но очень сложно и страшно.

– Сложно ли в современной России быть лесбиянкой?

– Конечно, быть лесбиянкой или геем сложно. Меня тут сейчас брали на работу, и я подумала: а если они посмотрят мои соцсети? Я даже подумала, может, скрыть? Одно время я работала с детьми и страшно переживала, потому что в 2013 году вышел этот дурацкий закон о запрете пропаганды гомосексуализма[18]. Я не помню, сколько на тот момент я работала с детьми и на проектах разных, но я понимала, что тяжеловато будет все объяснить. Дети-то все прекрасно открыты, но родители бывают разными. И когда я каждый раз встречалась с родителями, я немного парилась, думала, понимают ли они, что я лесбиянка. То, как работает закон внутри нас, любопытно – вот закон появляется, и ты начинаешь заниматься самоцензурированием, перестаешь что-то говорить, умалчиваешь. Я думаю, что замужняя женщина, когда устраивается на работу, не скрывает свой статус отношений Вконтакте, и даже не думает о том, как к ней отнесутся новые коллеги из-за того, что она замужем. Она просто идет, устраивается и работает. А когда ты лесбиянка в России, ты смотришь на людей и ждешь, что они скривят лицо или еще что-то такое сделают.

– Твои родители знают о твоей ориентации?

– Мама знает. А когда умер мой отец, я окончательно поняла, что я лесбиянка.

– Ты не думала о том, что все эти мутные, непонятные мужчины в твоей жизни и ускользающая фигура отца – связанные истории?

– Может быть, я не пыталась психоанализировать, если честно. Я хожу на психотерапию, а не на психоанализ. Мать знает давно о том, что я лесбиянка. Когда у меня в 19 лет случилась драма с Жанной…

– Жанной?

– Я работала в магазине одежды, и у меня была Жанна. Жанна была очень похожа на Шейн из сериала «LWord». Это такая лесбиянка-Казанова, которая со всеми тусуется, забористая, эффектная. Она работала парикмахеркой и выглядела очень круто, многие лесбиянки ее копируют. Вот Жанна была похожа на нее, только была такой остепенившейся Казановой. Ее остепенила ее девушка Юля. А у нас с Жанной начался очень странный мутный роман, он ничем не закончился. Я страдала, мне казалось, что я ее люблю.

– Получается, что это было до Полины? И ты не понимала ничего даже после этой истории про свою ориентацию?

– Я понимала, что моя сексуальность расшатана.

– А почему ты решила, что ты лесбиянка, а не бисексуалка?

– Бисексуальность всегда дает шанс соскользнуть в мужскую историю, выйти замуж. Поэтому лесбиянки не очень любят бисексуалок. В общем, когда у нас с Жанкой был мучительный роман, я звонила маме и плакала. Так она все узнала.

– У тебя не было подруг?

– Были, которые наблюдали за этой историей. Я позвонила маме и сказала: «Жанка меня не любит!» Мама могла понять меня, потому что у нее своя история на эту тему – мама живет сейчас с мужчиной, мать которого ушла из семьи к женщине. А это были 70-е годы! Так что моя мама знала, что не только в тюрьме женщины бывают друг с другом. Но она все равно расстроилась, что не будет внуков, и что же делать. А потом это как-то все сгладилось, и когда мы начали жить с Аней, которая была до Лолиты[19], я ответила маме на вопрос, что у меня на личном фронте просто – «Аня». И все. Теперь мама мне звонит и спрашивает, как дела у Лолиты. Думаю, она в глубине души страдает, но принимает.

– Надеется, что ты одумаешься?

– Может быть. Она понимает, что не может меня контролировать. Я живу такую жизнь, и она моя. Я в 17 лет уехала из дома и не возвращаюсь туда.

– Мама понимает твою поэзию?

– Она не читает.

– Вы это обсуждали?

– Она читала только то, что я писала в подростничестве и подкидывала ей. Мне было важно, чтобы она читала и хвалила, но она до сих пор не научилась хвалить меня. Оказалось, что все, что я ей подкидывала, она читала, но ничего мне не говорила, я узнала об этом, когда уже была взрослой. Она всегда была холодна ко мне, таких матерей называют “функциональными” – она готовила еду, стирала одежду, короче говоря, все, что в нашей стране принято делать матерям. Но при этом она была эмоционально недоступным человеком, я никогда не понимала, любит она меня или нет. Сейчас моя мама не знает, кто я, и для нее я просто человек, который руководит книжным магазином. Последний раз мы виделись два года назад. Недавно я завела аккаунт в «Одноклассниках» и общаюсь с ней там. Присылаю ей фотографии, «привет-пока» – весь наш разговор.

– Ты рассказываешь ей о том, что делаешь?

– Она знает, что у меня вышла книга «Женская проза». Я боюсь, но у меня есть надежда, что, если она прочитает мои тексты, она что-то поймет про меня или даже про себя, но я думаю, что если она даже и поймет, она не даст мне об этом знать. Это нечестно по отношению к ней – я постоянно мучаюсь совестью.

– Почему?

– Мир, о котором я пишу, – это мир, в котором она меня растила и в котором она продолжает жить. В цикле «Проспект Мира» есть еще рефрен «мама скоро умрет». Я действительно это чувствую, она болеет, у нее рак, ты, наверное, сама знаешь, что раковые больные – непредсказуемые, они могут сгореть за полгода, а могут жить очень долго. И это странное чувство, время то сжимается, то, наоборот, растягивается, я чувствую эти два года ее болезни как бесконечное время, но, знаешь, пять лет, которые она еще проживет, я ощущаю как предстоящее мгновение. И это тяжелое чувство, чувство будущей утраты и чувство страха. Наверное, эту книгу я ей дам прочитать.

– Ты боишься, что это может ее ранить?

– Я не знаю, что могут сделать с ней мои стихи. Они могут ее поразить, у меня была мысль отправить ей зин, который был в проекте “ГраундЗинФеста”, он в целом безопасный и красивый. А потом подумала – зачем? С одной стороны, я понимаю, что нахожусь в состоянии, когда время ограничено и она может не успеть прочитать, и я могу потом пожалеть, но, с другой стороны, я очень боюсь показать ей эти тексты. Каждое утро, когда собираюсь на работу, думаю об этом.

– Для тебя важен читатель?

– Мне очень важно, чтобы меня читали. Мне приятно, когда мне говорят, что мои стихи понравились, когда я получаю отклик.

– А представляешь, книжка дойдет до твоей матери…

– Она не ходит в книжные магазины…

Я предлагаю Оксане поговорить об осознании себя и принятии своей ориентации – о том, чем (помимо прочего) пронизаны ее тексты. Спрашиваю, как на ее взгляд, зависит ли принятие от образования, от общего уровня продвинутости человека? Оксана отвечает не сразу.

– Мне кажется, нет однозначного ответа на этот вопрос. Очень многое зависит от информированности. Мои знакомые лесбиянки, которым сейчас около сорока, рассказывали мне, как, живя в маленьком городе в детстве, думали, что с ними что-то не так, а потом, в 90-е, когда в газетах стали появляться что-то типа досок знакомств и статьи, они начали понимать, что они не одиноки. Сейчас все немного по-другому, у нас есть Интернет, ты можешь все нагуглить и понять, есть куча пабликов, в которых тусуются представители ЛГБТ, там можно получить поддержку и познакомиться с новыми людьми. В конце концов, у нас есть Милонов, который в 2011 году начал охоту на геев, и после этого все медиа начали писать о гей-проблематике. Такие злобные политики тоже вносят свой вклад. Я не думаю, что образование как-то помогает осознать себя и принять, многие женщины живут в шкафу и страдают внутренней лесбофобией, имея кучу образований. Причем политические взгляды не являются определяющим фактором, среди лесбиянок полно правых и православных, тут скорее вопрос про то, как эти женщины себя саморепрезентуют.

– Феминизм спасает?

– Меня – да. До встречи с ним я жила и думала, что ни на что не способна, не способна работать на нормальной работе, не способна думать и говорить, не заслуживаю уважения и внимания. Женщин воспитывают как веник, стиральную и посудомоечную машину в одном теле, которое идет бонусом к мужику. Женская социализация начинается, как только определили пол плода – ты только родилась, на тебя уже розовое надели и начали сюсюкать.

– Феминизм учит самостоятельности и трезвости?

– Я смотрела на свою мать и охуевала, на что она готова ради самого стремного мужика, лишь бы он только был рядом. Она не чувствовала себя целой без мужчины и была готова достраивать себя любым, даже самым ужасным насильником и альфонсом. Терпела унижения и побои, терпела ради того, чтобы он просто был в доме. Когда я начала читать феминистские тексты, мне открылся мир – феминизм дает супер-очки, и ты начинаешь как рентгеном просвечивать мир и понимать многие вещи.

– Это правда или миф, что феминистки – мужененавистницы?

– Многие оправдываются «я феминистка, но не мужененавистница»: женщинам не станет теплее от таких слов, теплее станет мужчинам, которые привыкли, что их обслуживают на всех фронтах, а женщины, которые себя так самопрезентуют, обращены к мужчинам. Феминизм для меня, в первую очередь, про то, как не ненавидеть и уважать женщин. Потому что культура, в которой мы живем, – сексистская и мизогинная. Мне кажется, быть феминисткой – это видеть, как устроен наш мир. Видеть, что у власти стоят мужчины, а мужчины не хотят быть наравне с женщинами, тогда никто не будет им стирать носки и подтирать сопли. Им это невыгодно, некого будет безнаказанно трахать без спросу и некого будет унижать. Прогрессивное литературное сообщество, где феминистская повестка очень сильна, к сожалению, по-прежнему обслуживают женщины. Но с литературным миром еще сложнее – здесь все заражены вирусом представления о гении, которого нужно любить и обхаживать.

– Относительно недавно на презентации журнала «Логос» была дискуссия «Есть ли секс при феминизме», которая продолжилась и в соцсетях. Вот тебе как кажется, есть?

– Секс – это патриархальная структура, в моей утопии секса нет, есть какая-то другая близость. Секс, который нам предлагает культура, разрывает наше тело на эрогенные и не-эрогенные зоны. Говорит о мужском желании, и ничего не говорит о женском (благо сейчас что-то переводное стало появляться на книжных полках). Женщины вообще чужие в этом мире. Иногда мне кажется, что нам все недоступно и неизвестно. И секс не наш, это то, что с нами происходит. То, что мы не имеем права выбрать или от чего отказаться. У меня как-то была мечта утопическая об острове, где живут женщины.

– Феминизм предполагает существование полиамории? Как ты вообще относишься к ней?

– Я думаю, при капитализме полиамория невозможна. Если я правильно понимаю про полиаморию, у тебя есть какое-то количество партнеров, которые между собой (не всегда все) в связи и с тобой – такое маленькое сообщество, которые связывают эротические/романтические чувства. Мы находимся в той ситуации, когда у кого-то всегда больше ресурса – денег, власти, времени, любви, в конце концов. Можно нарисовать себе идеальную картинку: дополняющих друг друга партнеров и партнерок, но чтобы построить этот маленький мир, нужна куча времени, мне неинтересно тратить свое время на подобные вещи.

Что я знаю о насилии

что я знаю о насилии

когда мне было 13 лет

меня изнасиловал подонок по имени Артём

теткин сожитель на моих глазах выволок ее

на лестничную клетку

и прыгал на ее голове в ботинках пока та не потеряла сознание

сожитель моей матери избивал ее каждый месяц

она ходила на работу с синяками

и каждые полгода ходила к стоматологу

чтобы тот нарастил ей передний зуб выбитый моим отцом

что я знаю о насилии

все женщины были биты

женщин насиловали

женщины вставали и шли на работу

шли готовить еду

и целовали своих насильников

я пишу этот текст в метро

каждые две минуты я закрываю заметки и начинаю дышать

и считать от ста до нуля

так делают все кто знают что делать когда

хочется прыгнуть на рельсы

или биться головой о стеклянные двери

сто

девяносто девять

девяносто восемь

девяносто семь

девяносто шесть

девяносто пять

и я снова открываю заметки чтобы писать этот текст

рядом со мной мужчина снимает на телефон

сообщение

на жестовом языке

я считаю и смотрю на него

я думаю что поэзия должна мигрировать в жестовый язык

поэзия должна мигрировать в язык на котором

можно говорить о насилии и не впадать

в завороженное упоение

говорить о насилии и не замалчивать его

поэзия должна мигрировать в язык

который остановит насилие

что я знаю о насилии

девяносто четыре

девяносто три

девяносто два

девяносто один

девяносто

восемьдесят девять

восемьдесят восемь

я жила там где насилие

ничем не прикрыто

учительница английского вела уроки

в солнечных очках

и когда она улыбалась

разбитые губы начинали блестеть от выступающей сукровицы

восемьдесят семь

я жила там где женщин и девочек насиловали

и это было нормой

восемьдесят шесть

я не знаю как подступиться к тому о чем

я хочу говорить сейчас

восемьдесят пять

восемьдесят четыре

я сделала все чтобы сбежать из мира

где женщин убивают за то что они женщины

я получила образование

у меня хорошая работа

мне хватает денег на еду

восемьдесят три

когда мы говорим и пишем: насилие насилие насилие

восемьдесят два

чем больше мы о нем думаем тем сложнее

нам удаётся о нем думать и заниматься

критикой насилия

все умные люди понимают

про государственное и медийное насилие

восемьдесят один

восемьдесят

но мы не говорим о насилии в сообществе

семьдесят девять

семьдесят восемь

семьдесят семь

семьдесят шесть

семьдесят пять

семьдесят четыре

семьдесят три

семьдесят два

семьдесят один

семьдесят

шестьдесят девять

я

шестьдесят восемь

шестьдесят семь

я узнала о том что молодой поэт

изнасиловал мою подругу

ещё я узнала что он

домогался до моей коллеги

я вспомнила что у меня самой был

сомнительный эпизод с этим поэтом

шестьдесят шесть

шестьдесят пять

шестьдесят четыре

шестьдесят три

другой человек из нашего сообщества

изнасиловал меня три года назад

он сказал что для него это был важный акт

через насилие надо мной

он обрёл утерянный фаллос

он сделал это специально

шестьдесят два

шестьдесят один

шестьдесят

пятьдесят девять

пятьдесят восемь

пятьдесят семь

меня не били

нас не били

не рвали на мне одежду

не рвали на нас одежду

пятьдесят шесть

чем насилие из прошлого отличается от насилия

которое осуществляют мужчины

среди которых я живу сегодня

пятьдесят пять

и какое имя я должна дать тому

что происходило со мной и другими женщинами

пятьдесят четыре

я не буду изобретать новые имена

я называю то что происходило

изнасилованиями

пятьдесят три

пятьдесят два

почему никто из нас не говорит о насилии

в интеллектуальном сообществе

пятьдесят один

почему

пятьдесят

почему мужчины пишут тексты о войне

на которой они никогда не были

и не пишут о том что они делают с нами здесь

сорок девять

почему все читают феминистские тексты

и становятся профеминистами в фейсбуке

но никто из насильников не признает

своей вины публично

сорок восемь

почему женщины пережившие

сорок семь

почему никто из мужчин не признает своей вины

сорок шесть

сорок пять

сорок четыре

все боятся

сорок три

оказаться в изоляции

сорок два

изоляции

сорок один

когда женщину

сорок

когда женщину

когда женщину

когда женщину

когда женщину

когда женщину

тридцать девять

я могу рассказать что я чувствовала тогда

я верила этому человеку

и он изнасиловал меня

тридцать восемь

я знаю вы ждёте когда я досчитаю до нуля

тридцать семь

но когда я досчитаю

тридцать шесть

я начну снова

тридцать пять

считать

потому что

тридцать четыре

я чувствую бессилие

тридцать три

тридцать два

тридцать один

моего голоса недостаточно чтобы остановить

тридцать

все боятся скандала

двадцать девять

я не хочу писать в фейсбуке об этом

я хочу говорить с вами об этом

сейчас когда все мы здесь

а не за своими компьютерами

двадцать восемь

потому что в шуме фейсбука

утонут женщины

и я утону в этом шуме

двадцать семь

я хочу говорить

двадцать шесть

и не бояться

обвинения

изоляции

травли

двадцать пять

как мы

поэтессы

редакторки

издательницы

философини

социальные исследовательницы

писательницы

двадцать четыре

можем говорить и не бояться

двадцать три

вся власть принадлежит мужчинам

двадцать два

женщин

которые говорят правду

называют ведьмами и сумасшедшими

двадцать один

как я могу говорить

двадцать

девятнадцать

если мне не поверили

тогда

восемнадцать

и не поверят

семнадцать

шестнадцать

пятнадцать

четырнадцать

тринадцать

двенадцать

я чувствую бессилие

одиннадцать

десять

девять

восемь

семь

шесть

бессилие

пять

бессилие

четыре

бессилие

три

бессилие

два

бессилие

один

бессилие

ноль

бессилие

сто

– Когда ты начала писать «Когда мы жили в Сибири», ты упоминала, что почти одновременно у Галины Рымбу вышла похожая подборка?

– Да, это мой любимый цикл у Гали – “Космический проспект” – она пишет о родном городе Омске, пишет о возвращении туда, как о возвращении в мир родителей, встречает на улице своего первого парня и курит в форточку, когда сын засыпает. Это очень большие произведения, в смысле зрелые, их объем для меня равен объему платоновского “сокровенного человека”. Это потрясающие тексты, я очень хорошо чувствую их на уровне тела. Это тексты о непрерывности жизни. Любой жизни, даже самой страшной. Мы писали одновременно. Она опубликовала их сразу после того, как написала, а у меня “Сибирь” еще лежала на рабочем столе неопубликованная, я вообще неохотно публикую тексты, если честно. Я прочитала “Космический проспект” и просто отправила Гале свою “Сибирь”, Галя ответила “Круто”, наверное, где-то там мы встретились, на Космическом проспекте или улице Мечтателей.

– Почему так совпало, как думаешь?

– Я думаю, эти тексты появились на общей волне пристального внимания к памяти. «Сибирь» и «Космический проспект» – это «Памяти памяти»[20], только детей маленьких сибирских городов. У всех есть необходимость реконструировать, понимать что-то про то, как мы устроены, но единственный ключ к внутреннему пониманию – поход в свое еврейское местечко или в свою Сибирь. И мы туда ходим и там находим себя. Если пару-тройку лет назад всех беспокоила травма, сейчас все начали думать о памяти. Если раньше все ковырялись в разбитых коленках, то сейчас все пытаются вспомнить, почему колени разбиты, на чем я спотыкаюсь.

– Поэзия читается меньше, чем проза?

– Мне кажется, у всех тоска по большому роману, написанному на русском языке. А вообще, я думаю, все тоскуют по фигуре, за которой не страшно идти.

– Ты имеешь в виду медиафигуру?

– У «Кольты» был опрос «Кто моральный ориентир нашего времени» – мне вот кажется, что все сейчас ищут эти ориентиры. Я думаю, личность сегодня выходит на первый план.

– Насколько сегодня важно презентовать себя как бренд?

– Наверное, это нужно. Не зря же так много блогеров развелось, это ведь не только про технические возможности Интернета, а про то, что все хотят следить за кем-то, смотреть, как кто-то живет.

– Почему так?

– Это ответ на историю. История – это такая сухая вещь с датами и лицами, я думаю, что они противопоставляются памяти. История линейна, а память нелинейна, работает как рандом, логические связи невозможно проследить. История как стрела – куда-то мчится. Память – это острова…

– … которые могут затонуть. Расскажи, а каковы твои отношения со смертью?

– Текст про Электротеатр на самом деле про смерть, потому что театр я воспринимаю как что-то мертвое. Вообще не люблю театр, мне ближе перформанс и акционизм, мне кажется, они про действие и изменение мира. Театр не люблю за то, что это машина иллюзии, которая эксплуатирует людей.

– Разве это не зеркало?

– Мне кажется, это отдельный мир.

– Ты смотрела в Электротеатре спектакли Юхананова?

– Нет. Я слушала “Сверлийцев”, что-то подсматривала. С одной стороны, я понимаю, что Электротеатр – важный для Москвы проект, с другой – что касается внутренней жизни театра, мне кажется, это больше похоже на секту. Когда мой предшественник в Электротеатре уходил, он сказал мне: «Тут под землей кладбище домашних животных». Он тоже не любил театр.

Я не могла его любить, в театре мне всегда было не по себе, вокруг все было очень модное, продвинутое, театр мне как будто постоянно напоминал о том, кто я. Я смотрела на людей, которые тусовались там в фойе, и дико завидовала им, потому что они занимались любимым делом, занимались творчеством, а я таскала тяжеленные коробки и изредка писала тексты. Я понимала, что они могут себе позволить заниматься театром, потому что у них, условно, есть где жить. Когда ты приезжаешь из маленького города, не имея ни денег, ни образования, ты сталкиваешься с тем, что зона твоих занятий ограничена – тебе надо всегда думать о том, что ты будешь есть и где будешь жить, поэтому часто идешь на низкооплачиваемую работу, которая тебе не даст ни профессии в будущем, ни перспектив, по сути, ты пытаешься заплатить своим временем за то, что живешь сейчас, на завтра у тебя нет ни сил, ни денег. Когда я только приехала, работала кем и где угодно – официанткой в караоке на станции метро «Кантемировская», где начальник держал в трудовом рабстве свою любовницу, в салоне детских праздников, там начальник был не лучше – он был ура-патриотом (моя работа пришлась на отнятие Крыма, он не пускал меня на митинги и говорил о величии державы), потом работала няней у самодурной преподавательницы философии, на втором году моей работы она начала унижать меня перед однокурсниками, и прочая, и прочая. А когда я заканчивала Литинститут, мне позвонил Костя Шавловский[21], предложил управлять магазином, я всегда бралась за все, что предлагают, конечно, я согласилась.

– Почему в этих текстах про Электротеатр так много про отца и мать?

– В театре я обслуживала книжный. На занятие творчеством мне не хватало сил. Я приходила с работы и чувствовала дикую усталость, мгновенно засыпала, как будто умирала. Тогда я начала вспоминать мать, которая приходила с завода полуживая. Работа в книжном – это очень тяжелый труд, умные разговоры на такой работе занимают намного меньше времени, чем кажется.

– Ты испытывала классовую ненависть к людям, посещавшим Электротеатр?

– Да. Я думаю, что весь цикл «Эти люди не знали моего отца» – про классовую ненависть. Там есть строчка про то, что сегодня театр не работает, потому что культурные менеджеры устраивают праздники. Я это очень тяжело переживала, когда устраивали праздники, нам нужно было закрыть магазин, при этом закрыть книжную лавку – это не просто тряпочку накинуть, а отнести тяжеленных пятьдесят коробок в подсобку, которая находится на минус первом этаже, лифта нет. Я злилась, я ненавидела тех людей, которые могут сделать так, чтобы я эти 50 коробок на себе несла в подсобку, а на следующий день возвращала обратно. И стихи про это. Для кого-то это история про судьбу, про частное, недаром всплывают дальнобойщики..

– Прослеживается в ботинках…

– Я считаю, что это очень смешной текст, я смеюсь и плачу, когда его читаю. Там много смешного – телохранители, которые читают Ямпольского и едят пирожки, таксисты с их разговорами, тупая боль от того, что невозможно все вот так взять и взорвать к чертовой матери.

– Помнишь роман «Творчество» Золя – главный герой во время смерти ребенка пытается дистанцироваться от личного горя, превратив его в творчество. Но там предрешенность и трагизм, а ты сознательно выбрала превратить горе в смех?

– Так получилось. Я ездила на метро и писала этот текст. Я тяжело переживала работу в театре, я всегда чувствовала себя уязвимой, до сих пор, когда туда прихожу – чувствую себя уязвимой, голой. Там так устроено фойе, что все люди, которые там находятся, оказываются как бы на сцене. А у книжного там нет границ, ни с театром, ни с театральным буфетом. Еще книжный подсвечен, и каждый человек, который заходит в фойе, первое, на что смотрит, это на книжную лавку.

– Когда твой текст про «Электротеатр» опубликовали на Снобе, это вызвало какую-то реакцию внутри коллектива?

– Я пришла на работу, только пошла клубника, ее продавали в корзиночках. Я пришла и стала есть, даже не помыла, так хотела эту кислую неспелую клубнику за сотку. Ко мне подошла Кристина Матвиенко, театральный критик, и говорит со смехом: «Что, буржуев говном поливаешь, а сама клубнику жрешь?» и тоже угостилась моей пролетарской клубникой. Она мне еще в течение полугода шпильки кидала, я смеялась в ответ. Потом ко мне подошла Людмила Зайцева[22], с которой мы учились в Лите. Мила, когда публикация вышла, подошла, сказала, что прочитала мои тексты – и что я весь театр «и в хвост, и в гриву». А после моей публикации на Радио Свобода Сергей Васильев – артист – сказал, что слушал мой подкаст с Волчеком, а я там в начале читала текст про Электротеатр, он сказал, что ему понравились тексты.

Говоря о цикле про Электротеатр, мы не могли не говорить об отце Оксаны. Она рассказала мне о самом ярком воспоминании, которое у нее связано с ним.

– Как я тебе уже рассказала, мне было 19 лет, когда я поехала на фуре с отцом по Золотому кольцу. Нам нужно было в Москву: отцу надо было разгрузиться, а мне надо в офис авиалинии купить билет, Интернет я тогда был развит плохо. Офис был в здании РУДН, на юго-западе. Представь, мы ехали три недели. Он грязный, в мазуте, я нашла в чемодане какие-то чистые штаны, у меня дреды, он купил газету, и мы с ним остановились у какого-то кафе. А это был год, когда Москва горела. В Москве почти никого нет, все в этом дыму, постапокалипсис жуткий, мы грязные, вонючие, он с этой газетой многостраничной, и мы с ним идем мимо кафе, типа Старбакса, где стоит табличка «Мохито 400 рублей». «Что такое мохито?» – спрашивает отец. Я объясняю, что это освежающий напиток. Мы с ним заходим, а там заказ на стойке барной и на нас все смотрели с опасением, думали, что мы воришки или цыгане, наверное. Мы сели на летнюю веранду, отец развернул свою газету огромную… А за соседним столиком сидел молодой человек, у него был очень тонкий ноутбук, красивая чашка кофе, одет он был в белую, очень хорошо выглаженную рубашку, в очень белые шорты, хорошо подстрижен, и я вижу, что он смотрит над ноутбуком на нас. А мы сидим, курим, пьем мохито, отец попробовал и сказал, что эта жижа не стоит 400 рублей.

– Вопрос денег стоял остро в вашей семье?

– В Усть-Илимске и Новосибирске все люди мне казались одинаковыми, потому что все были одинаково бедные. Когда я попала в Москву, я поняла, что люди очень разные, и это был мой первый опыт столкновения с модной богатой средой. Я поняла, что я испытываю дикий жгучий стыд за себя, за нас с отцом, за то, что мы такие бедные, с этой газетой, курим «Винстон» (мне всегда казалось, что «Винстон» – это предел мечтаний). Но я одернула себя и сказала себе, что я не должна стыдиться, потому что я та, кто я есть. И это очень сложный опыт осознания, всегда очень тяжело смириться с тем, кто ты есть. И каждый раз, когда приходила в Электротеатр, я испытывала этот стыд, и эти тексты про жгучий стыд и одновременно ненависть, злость и большую любовь. Они появились после смерти отца, отец – это тот человек, который воплощал для меня мир бедных работяг, и когда он умер, вместе с отцом для меня этот мир закрылся, я поняла, что такие, как он, прямо сейчас умирают, это те люди, которых больше не будет. Будут другие люди, которые не читают газету, а играют в шарики, когда стоят на разгрузке. Здоровье и жизнь – это большая привилегия. Я понимаю, что жизнь вообще – большая привилегия, и знание – большая привилегия.

– Знание?

– Вот даже эта история с отцом… Он же умер от СПИДа, потому что он не знал, что это такое. Когда ему диагностировали ВИЧ, он скорее всего не понимал, что это и какой это риск представляет для его жизни. Сейчас люди, которые разбираются во всем, живут с ВИЧ по 20–30 лет.

– Как он вообще узнал, что болен ВИЧ?

– Он попал в больницу из-за какой-то болячки, ему сделали комплексные обследования и выяснили, что он болен. Болезнь моего отца стала частью моей мифологии, мой семейный анамнез – это истории болезни: туберкулез тетки, ВИЧ отца. Это тоже про бедность, бедные умирают от туберкулеза и ВИЧ.

– То есть это тоже история про классовую дифференциацию?

– Да-да, это про класс. Сейчас у меня еще добавляется мать с раком, полный комплект.

– Это же прям Сьюзен Сонтаг – «Болезнь как метафора».

– Я читала, как только она вышла. Под влиянием Сонтаг как раз написан последний фрагмент этого текста, о том, что близкие люди не умирают от стерильного сердечного приступа, они умирают от страшных болезней, которые разрушают их тело.

– Вы с отцом не проговаривали его болезнь, когда ты все узнала? Как он к этому относился?

– Я узнала о его болезни после его смерти. Выяснилось, что о его болезни при жизни знал он и его тогдашняя жена. Они оба были инфицированы, непонятно, как это произошло даже. Вскрылось все очень странно, когда я приехала на похороны, официально диагноз был менингит, причем такой, от которого не умирают. Я понимала, что он лечится, и я сказала, что не верю, что он от него умер. И его жена испугалась, что я буду разбираться, и сказала: «Оксана, пойдем выйдем». Она все рассказала, что у отца был ВИЧ, она уничтожила справку, чтобы никто ничего не узнал, потому что они живут в маленьком городе, и чтобы никто не догадался, но дело в том, что я понимала, что с отцом что-то проиcходит. За шесть лет он быстро постарел и превратился в такого 70-летнего старика в свои 47 лет. Я думала, что его так старит тяжелая работа, а когда она сказала, что это ВИЧ, мне стало все понятно. Он же не лечился, и с таким образом жизни, какой был у него, не имея никакой медикаментозной терапии, можно было умереть и за два года, то есть он после постановки диагноза прожил еще шесть лет, неизвестно, сколько лет он жил, не зная, что у него ВИЧ.

– А ты не боишься все это проговаривать в книге? Есть ли у тебя право на такую память и право делиться этой памятью публично?

– У всех есть право на память. Моего отца все равно уже нет в живых, я думаю, все уже знают, потому что сестра отца тоже все прознала, как бы отцовская жена ни пыталась все скрыть, все всплыло. Мне кажется, это, наоборот, хорошая история, чтобы показать людям, что делает неведение. Отец же просто не понимал, какой это риск – не лечиться. Многие люди настолько не осведомлены, что думают, что это передается воздушно-капельным путем. Моим родственникам, думаю, все равно, что я скажу или напишу, – к тому же у нас не было никаких договоренностей.

– Ты с ними общаешься?

– Нет. Я стараюсь минимизировать контакт со всеми и очень редко общаюсь с женой брата по отцовской линии. Они живут в Америке. Катя ценит то, что я делаю, ну и общаюсь с мамой. Исторически так сложилось, мать редко поддерживала общение с родственниками, а я никогда не чувствовала в этом необходимости. Почему я должна общаться с человеком, который имеет со мной одинаковые генетические показатели? Мне всегда были ближе люди, не являющиеся моими родственниками. Я пыталась со всеми дружить и общаться, но потом поняла, что не чувствую необходимости. Иногда списываюсь с троюродной сестрой матери, моей теткой, но мы обсуждаем только дела. Я осталась одна и дрейфую между выбранными семьями.

– Что ты вкладываешь в понятие «семья»?

– Общие взгляды, эмоциональная связь, схожесть опыта. Ты собираешь вокруг себя новые семьи и идешь дальше.

– Вот ты говорила про родственников из Америки. А сама бы ты хотела эмигрировать?

– Мне нравится эмиграция как идея, я понимаю людей, которые уезжают, но я очень люблю Россию, несмотря ни на что. На работе сегодня выяснила, что дворник не подметает тротуар около нашего крыльца, все в листве. Пошла к начальнику хозяйственного отдела и вместе с ним пошли к людям, которые управляют дворниками. Мы ходили в какое-то подземелье, у них там офис-комнатка, включен телевизор, который показывает белый шум и что-то говорит. Горит новогодняя гирлянда, и на всех шкафах висят разные фанатские шарфики. И там сидит мужик с золотой цепью и говорит: «Не знаю, че они не метут» и пошел разбираться, пока он разбирался, я рассматривала эту комнату и других мужчин. И у них там вечный праздник, они смеются и пьют водку, на улице жара, они потные, пытаются друг другу что-то объяснить и перекричать телевизор. А потом я пошла к мужикам, которые работают в котельной под нами, потому что очень жарко в галерее – у них под землей вот эти трубы, отапливающие район. Я смотрела на всех мужиков, они все напоминают мне отца, Россия, какой я ее знаю, состоит из этих людей. Они очень грустные люди в вечном празднике орущего телевизора, я их всех очень жалею и люблю.

– Это такая чуть ли не толстовская история про народ?

– Я очень люблю Толстого, его «Воскресение». Но когда я читаю его дневники, я ненавижу его лютой ненавистью, а когда Софьи Андреевны – моя ненависть становится еще лютее. Но если говорить о России, мне очень больно здесь быть, но не быть будет еще больнее. Она мой материал, который я постоянно перерабатываю, переехать для меня – это лишиться почвы, на которой я расту. Мне очень важно здесь быть.

– Что для тебя Россия?

– Знаешь, я была на Сахалине, летела почти десять часов, потом еще час добиралась до океана, и Россия не закончилась даже там, и там я ела краба. И на Сахалине я часто вспоминала поселок Трудфронт, там жил мой прадед любимый, который плел сети и был рыбаком. Трудфронт – это такой поселок на Волге, в Астраханской области. В своей голове я постоянно туда возвращаюсь, вспоминаю этот дом, запах, понимаю, что я очень люблю эти места. А однажды я ехала восемь суток в поезде и смотрела в окно. Я совершенно не понимаю, зачем нам такая огромная страна! Я еду десять суток, лечу десять часов, а туда, куда я прибываю, – все еще Россия! От нее никуда не убежишь. Я ненавижу все, что связано с ней, но жутко ее люблю. И плохо себя без нее представляю. Когда я была маленькой, отец мне говорил: «Мы живем в России, это страна, в которой мы родились». И я думала: «Что такое Россия? Что это значит?» И вот я очень часто и сейчас думаю: «Что такое жить в России?»

– Нашла ответ?

– Нет. Мы даже записали с моей подругой музыканткой Аней Шулик песню «Мы живем в России». Это такой нойзовый трек, где я говорю: «Мы живем в России, здесь тихий стон под землей». Мне кажется, я только поэтически могу на этот вопрос ответить. Кто останется, если все уедут?

– Для тебя заниматься поэзией – это политический выбор?

– Я не мыслю любую человеческую деятельность вне политики. Мы все живем и растем не в вакууме, мы живем в обществе, растем в детских садах, ходим в магазин.

– Работать с разными издательствами и публиковаться – тоже про политику?

– Конечно, но я, как правило, иду навстречу любым предложениям. Наверное, мою стратегию можно назвать партизанской.

– Ты чувствуешь, что ты преодолела этот порог «босяков»?

– Нет, есть такая шутка, в которой больше правды, чем шутки, она звучит так: «девочка может уехать из Усть-Илимска, но Усть-Илимск из девочки не выпишешь». На место Усть-Илимска можно подставить любое название.

– Для тебя важно мнение людей, которых ты не знаешь? А СМИ? Ты гуглишь, к примеру, свое имя?

– Этим иногда занимается Лолита, моя девушка. Я это делаю только для того, чтобы кому-нибудь отправить ссылку на интервью или тексты, когда просят.

– Тебе правда приятно, когда тебя читают?

– Конечно. Недавно ко мне подошла девушка в Электротеатре, она продавщица программок. И спросила у продавщицы книжного (меня тогда не было, я была в подсобке – люблю ее, там меня никто не видит), есть ли в Электротеатре зин, который мы делали на ГраундЗинФесте. Они как раз закончились. У меня с собой был «ветер ярости», я говорю, мол, могу подарить вам. Она очень обрадовалась. Мне было жутко приятно. У меня бывают дни, когда приходят пачками сообщения или подходят люди, которые говорят, что читали мои стихи и плакали. И я всегда очень удивляюсь, потому что кажется, что никто не читает поэзию. А когда люди читают, да еще и плачут, это совсем ах!

– Что может заставить тебя плакать?

– Многие вещи. Я сентиментальный человек. Последний раз я плакала (причем потом, когда я даже пересказывала кому-то, я снова начинала плакать) – когда на днях читала «Крутой маршрут» Гинзбург. Там был эпизод, где конвойные забыли на этапе закрыть дверь в теплушке (они на время пути приоткрывали, чтобы воздух шел, а на остановках закрывали), а везли женщин в вагонах, подписанных «Техоборудование». И приказ был молчать на остановках. Женщины увидели, что поезд остановился, а дверь не закрыли. Их не снабжали водой, пить хотелось – и они увидели вдалеке мужчину у колонки, и одна из женщин вытянула руку с кружкой и попросила воды – женщины на перроне, которые торговали едой, сказали: «Батюшки, это же арестантки, надо подать милостыню». И они начали им в вагон передавать вареные яйца, картошку, зелень, воду… И я плакала, от простоты женщин, которые не думают о том, что в вагоне убийцы или преступницы (а могли бы), а думают о том, что это люди, лишенные свободы.

– Они видят не их проступки, а их страдания.

– Они говорят это слово «милостыня», в нем есть что-то пронзительное. Потом женщины в вагоне делят эту еду… Недавно читала мемуары Ады Федерольф, они с Ариадной Эфрон[23] после лагеря жили вместе и вместе похоронены. Их этапировали весной, и конвойный просунул им в теплушку букет сирени. Федерольф описывает звездочки сирени как большое чудо. И это то, что переворачивает во мне все.

– То есть тебя трогает человеческое сострадание?

– В то же время меня трогают вещи, от которых люди не плачут, я могу расплакаться от того, что человек сделал что-то крутое – проект или выставку, например. Я могу заплакать просто когда человек рассказывает о том, что делает. Я была у Серенко в «Доме на ножках» на экскурсии и расплакалась (конечно, втихаря).

– Что за проект?

– У Даши в подъезде галерея, это проект про добрососедство, она раз в неделю водит экскурсию по подъезду и рассказывает, как они собирали выставку, про то, как с соседями накрывают стол прямо в фойе и делятся вареньем и колбасой. Лолита всегда надо мной смеется, потому что я могу плакать даже над дурацким фильмом. Когда я сижу на психотерапии, я тоже плачу. Я очень ранимая, и мне очень больно.

– В то же время ты такая за борьбу и за силу.

– Да, это смешно даже.

– В конце прошлого года проходила выставка разрушенных отношений. О ней писали на Фейсбуке, в телеграм-каналах. Концепция такая: люди отдавали туда вещи, чтобы как бы избавиться от них, чтобы они стали частью не только их личной истории. Это ведь тоже работа с памятью, но только через вещи…

– Да-да.

– …а у тебя есть такие вещи, которые для тебя много значат? Которые бы ты выставила, которые тебе дороги и связаны с твоей частной памятью?

– Я часто избавляюсь от вещей. Вещи, которые для меня были важными, гаснут, и я их дарю другим. У меня нет вещей, которые сопровождают меня всю жизнь. Об одной вещи я жалею, но я не решала с ней проститься. Так получилось, что она просто осталась у другого человека, – это мое детское полотенце. У меня было большое розовое банное полотенце, меня вытирали им во младенчестве, подарили его на рождение. Оно было всегда. С ним я прожила 18 лет, это было мое полотенце: когда-то оно было красным и постепенно стало розовым, если честно, я не помню его красным. На нем была изображена темно-коричневая лилия. Полотенце переехало со мной в Новосибирск, когда мне было 17 лет. Через год я переезжала и забыла полотенце, я по нему очень тоскую.

Когда умер отец, бабушка отдала мне все его вещи. Я их хранила полгода, смотрела их, стирала, носила, потом я сделала проект с женщинами, мы резали на длинные лоскуты вещи близких и вязали крючком пуфики, это помогло справиться с болью, надеюсь, и женщинам тоже помогло, у всех были разные истории – неудавшиеся любови, мертвые близкие, выросшие дети. Я резала вещи отца и думала о нем. С книгами у меня похожая история, у меня нет библиотеки. Вот сейчас я скупаю женскую прозу, связанную с ГУЛАГом. До этого я скупала книжки по искусству, после того, как все прочитывала, – дарила. Я не мечтаю об огромной библиотеке, хотя, может, это из-за того, что у меня нет своей квартиры. Я всегда пытаюсь редуцировать библиотеку, потому что возить ее по съемным квартирам очень тяжело.

– Почему для тебя важен буккроссинг?

– Мало книг, которые мы много раз открываем, как правило, читаем и ставим на полку, забываем. А книга, она же многоразовая. Книга – это все же удивительная вещь, я думала, это вообще лучшее изобретение человечества. Я обожаю ходить в книжный, обожаю покупать и дарить книги. Ну и я из тех наивных, которые считают, что книга – лучший подарок.

– Каким бы ты хотела видеть свое будущее?

– Я бы хотела написать еще книжек, может быть, даже роман, книгу детских стихов. Конечно же, хотела бы стать знаменитой. Если б у меня было на что жить, я бы не работала, писала и делала крутые проекты про женщин. Эта книга, которую мы сейчас делаем, закроет важный период моей жизни. Следующая книга будет совсем про другое. То есть нет, я не буду говорить, что насилие – это хорошо. Я нахожусь в состоянии внутренней пертурбации. Сейчас я начала интересоваться ссыльной прозой, я хочу сделать книжку про женщин в ГУЛАГе, ребята из «Фаланстера»[24] предложили составить сборник, и я хочу этим заняться, если будут силы. Это то, куда меня сейчас тянет. Опять дорога. Я всегда очень радуюсь, когда фильм начинается с того, что герои садятся в машину и куда-то едут. Мой любимый фильм – «Мисс Маленькое счастье», это то кино, которое я смотрела раз 30 и каждый раз плачу. Это роуд-муви про странную семью, они везут семилетнюю девочку на конкурс красоты. Она полненькая, в толстых очках и совершенно не соответствует стандартам красоты. По пути она разучивает с дедушкой-кокаинщиком дикий танец. Дед умирает в гостинице на середине пути, и они везут его мертвого на этот конкурс, машина ломается, ее брат-мизантроп узнает, что никогда не сможет быть летчиком, потому что он дальтоник, а дядя-гей, профессор литературы и философии, переживает разрыв со своим любовником. В общем, это потрясающее кино. Они приезжают, и понятно, что все девочки – принцесски, а главная героиня вместо того, чтобы строить глазки, выходит на сцену и начинает танцевать в леопардовом костюме под песню U’can’t Touch This. Люди в зале – родители и болельщики начинают возмущаться – это некрасиво! Это безобразно! Тогда вся семья, включая брата-мизантропа, выходит на сцену, чтобы поддержать мисс Маленькое счастье, и начинает танцевать, потому что они очень хотят, чтобы она закончила танец. Ой, кажется, я ушла от вопроса. Да, я хотела бы писать и танцевать дикие танцы.

– Про что твоя поэзия, кроме любви?

– Она о жизни. Мне всегда было важно и интересно про эту грустную, страшную, странную жизнь, мне интересно смотреть на людей и на себя. Понять, почему мы живем, – вот про это мои тексты. Про смерть тоже, потому что это тоже жизнь. Мы никуда не умираем, мы во что-то превращаемся, и мы были всегда, мы состоим из космической пыли. Все, что ты имеешь, было всегда. И меня это чуть-чуть успокаивает.

– Мистическая связь у тебя все-таки с твоей тетей Женей.

– Технически она мне не тетя, я называю ее крестной, чтобы дать слушающему понять степень нашей близости, на самом деле она близкая подруга моей матери, во время школьных каникул я жила у нее, она отрицает это, но я считаю, что Женя воспитала меня. Мать отправляла меня к ней в Иркутск, потому что у нее своя парусная школа для детей, я как бы была при деле. Да и, наверное, потому что жили мы очень бедно, а отправить ребенка куда-то хотя бы на неделю, это значит неделю его не кормить и не думать о том, чем его кормить. В центре люди все-таки имели больше ресурсов, чем на периферии, и мать отправляла меня к Жеке, чтобы как-то облегчить свою жизнь. Когда дома совсем становилось невыносимо, Женя собиралась забрать меня к себе, и я очень этого хотела. Она всегда учила меня не бояться, она всегда пела песни, она сочиняла стихи. Я очень любила ее и сейчас люблю. И считаю, что благодаря ей я живу той жизнью, которой живу, и тексты пишу, потому что это она научила меня быть свободной и честной. Последний раз мы виделись четыре года назад, после смерти отца и уже в российском Крыму. Крым всех разделил. Она очень гордилась тем, что Крым наш, её жизнь связана с морем, и Крым – место ее детства. Мы с ней виделись и она говорила о Крыме… И я, конечно, расстроилась, но моя любовь к ней сильнее чужой войны, я верю в это. Перед смертью отца мы поругались с ним из-за Путина. Крым – это какая-то невыносимая драма.

– Как мы уже проговорили, все твои тексты и про политику.

– Конечно, потому что нет ничего неполитического.

– Это можно будет преодолеть?

– Я не пробовала, не знаю. Я собираюсь ехать в Сибирь, какое там сейчас все посмотреть. Мама умирает, и я поеду с ней прощаться, может быть, в этой поездке что-то произойдет. Но я бы хотела встретиться со всеми мертвыми и живыми рдными в чистом поле, свободном от политики и боли, встретиться и поговорить, увидеть друг друга и простить навсегда.

Послесловие

В 2016 году у моей мамы обнаружили рак груди. Грудь удалили, мама прошла ряд химиотерапий и несколько сеансов облучения, когда мы начали готовить эту книгу, в маминой печени появилась еще одна опухоль размером 1,2 см, и маму снова отправили на химию, но на этот раз химиотерапия имела паллиативный характер, и я начала ждать маминой смерти. В цикле “Проспект Мира” я пишу о предчувствии материной смерти, но в этих текстах нет полной веры в то, что ее смерть может случиться, это скорее работа со страхом и попытка уговорить себя смириться с надвигающейся катастрофой. Я надеялась, что она проживет еще лет пять, я надеялась, что нам удастся с ней когда-нибудь поговорить о нас, о наших сложных отношениях и боли, которую мне эти отношения причиняли. Но в начале января этого года мама слегла с высокой температурой, она отказывалась есть, а еще запрещала звонить мне и сообщать о ее состоянии, тогда материна подруга сообщила мне о том, что мама не встает. Как только я получила сообщение Вконтакте, я поняла, что мама умирает. Я говорила с близкими о том, что она умирает, но мне никто не верил, все надеялись, что она поднимется, и своими надеждами еще сильнее ранили меня и себя. И тогда я купила билеты на самолет и отправилась в город Волжский. Мама умирала, я чувствовала это по ее тяжелому дыханию, я знала это, когда подносила ей таз, чтобы она смогла пописать, потому что до туалета мама уже дойти не могла. Последний раз, когда она встала и дошла до туалета, был 7 февраля, обратно до дивана она уже могла только доползти, я помогала ей забраться на диван и почувствовала, что она уже почти ничего не весит. Все пять дней, что я провела рядом с ней, мы смотрели телевизор, ее любимые сериалы про ментов, я приносила ей ее любимые хризантемы и про себя прощалась с ней. Мама умерла 18 февраля в 12:30 по волгоградскому времени в Волгоградском областном хосписе, к моменту смерти она не приходила в сознание уже около пяти дней и просто лежала с открытыми глазами, ничего не видела и не слышала. Мама – моя большая рана. Эту книгу мы посвятили ей.

Оксана Васякина

за пару недель до своей смерти мама призналась что когда она перестала вставать[25]

она заметила что выделения на ежедневной прокладке странно пахнут

я спросила ее: на что похож этот запах?

и она ответила: этот запах похож на старый корабль который не спустили на воду

и тогда я пошутила что мама стала поэтом

и мама немного мне улыбнулась. мне кажется она не поняла, почему я назвала её поэтом ведь это так просто –

лодочка вагины истлела

так и не спустилась на воду и жизнь ее остановилась как будто жизни не было никогда

а всегда был воздух тяжелой немой беспомощности и боли

а ещё труд терпения

и теперь она лежит на диване как серый избитый остов

а жизни так и не случилось

мы спим валетом на одном двустворчатом хлипком диване и вместе ждём ее смерти

смотрим телесериалы про преступников и ментов

на маминых глазах ежедневно умирают десятки людей

и мне хочется верить что так она привыкает к мысли о собственной смерти

она видит застывшими глазами как менты спасают наш русский немыслимый мир

а я сижу на полу рядом с ней и тоже смотрю

и как будто в этом совместном бесконечном просмотре телесериалов

я ей признаюсь в своей дикой безответной любви

и она молча ее принимает

а весна напирает бежевым жестоким животом и вот-вот реки и ерики набухнут от мутной талой воды

вот вот разразится зелень ослепительной наготой

а весна нажимает бежевым жестоким животом

и мать скомкавшись калачиком после укола

успокоившимся лицом смотрит на ветки режущие предвечернее южное небо

и в ней нет усталости только тихая невесомость дрожит

мы спим валетом на одном диване

я смотрю в ее коричневеющие яркие глаза на детской серой голове и ничего не говорю

просто смотрю как она в полудреме шевелит пальцами на ноге

слушаю как она попискивает во сне и говорит – нет-нет не надо

и как блюет

старается очень тихо блевать чтобы меня не будить

и я ей подыгрываю делаю вид что сплю

чтобы своим вниманием ее не тревожить

я спросила ее откуда в ее голове взялась эта метафора запаха

но она не смогла мне ответить

мне хочется верить что весь страшный предсмертный мир

это мир образов и даже темные выделения кажутся чем-то что наполнено смыслом

как будто истертый диван песочного цвета это тихий разомкнутый берег

и плач телевизора это сложный ансамбль крика чаек воды и шелеста трав

и что ей не больно а просто

она – серая лодка

лежит и ждет исчезновенья

или даже не ждет

а просто лежит

и так она будет всегда

Сноски

1

Евгений Сидоров – советский и российский литературный критик, профессор Литинститута.

2

Электротеатр Станиславский – модный театр в центре Москвы под управлением Бориса Юхананова.

3

Лида Юсупова – современная поэтесса, прозаик, автор сборников “Dead Dad”, “Ирасалимль” и др.

4

Флешмоб #янебоюсьсказать – украинский флешмоб по проблеме сексуального насилия, запущенный летом 2016 года, подхваченный также российскими и белорусскими пользовательницами сети Интернет.

5

Как уточняет в разговоре Оксана, изначально этот диагноз ставили бывшим участникам военных действий. То же самое переживают жертвы изнасилований.

6

Иван Фомин – русский и советский архитектор, преподаватель, историк архитектуры. Отец архитектора Игоря Фомина и художника-графика Ираиды Фоминой. Начав работу в стиле модерн, в начале 1910-x годов Фомин стал ведущим мастером петербургской неоклассической школы.

7

Здесь и далее в разговорах мать Оксаны еще жива – она умерла, когда книга готовилась к печати.

8

Андрей Родионов – российский современный поэт, организатор литературного процесса в Москве и других городах.

9

Линор Горалик, Станислав Львовский, Елена Фанайлова – здесь и далее Оксана перечисляет важных современных поэтов.

10

Группа «Орбита» – объединение русских поэтов Латвии, действующее с 1999 года.

11

На момент разговора Оксана только уволилась из книжного «Порядок слов». Когда книга отправилась в печать, она уже перешла на работу в Галерею «Пересветов переулок».

12

Алена Левина – художница-активистка.

13

Дмитрий Волчек – российский поэт, прозаик, издатель, главный редактор сайта “Радио Свобода”.

14

Любава Малышева – фемактивистка.

15

Матвей Янкелевич – американский поэт и книгоиздатель.

16

Джон Платт – американский славист.

17

Сунгатов, Серенко, Рымбу и Кузнецов – молодые поэты и прозаик, учившиеся в Литинституте на курс старше Оксаны.

18

Вступил в силу 2 июля 2013 года.

19

Лолита Агамалова – радикальная феминистка, философка, девушка Оксаны Васякиной.

20

«Памяти памяти» – роман Марии Степановой, получивший в 2018 году престижные литературные премии «Большая книга» и «НОС».

21

Совладелец «Порядка слов», поэт и кинокритик.

22

Людмила Зайцева – драматург.

23

Ариадна Эфрон – дочь Марины Цветаевой и Сергея Эфрона.

24

«Фаланстер» – независимый книжный магазин, основанный Борисом Куприяновым.

25

Текст из этого, седьмого, цикла Оксана добавила в книгу после смерти матери – потому в начальном интервью и описании он не указан.

Content

Оксана Васякина
Ветер ярости

Почти всё о Еве

Кузьминки

Кузьминки

Эти люди не знали моего отца

Эти люди не знали моего отца

Ветер ярости

Ветер ярости Песни ярости

Когда мы жили в Сибири

Когда мы жили в Сибири

Проспект Мира

Проспект Мира

Что я знаю о насилии

Что я знаю о насилии

Послесловие

Сноски