Нина Федорова

Дети

© Н. Федорова, текст, 1958

© Издательство «Сатисъ», оригинал-макет, оформление, 2016

* * *

По благословению Митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского ВЛАДИМИРА

Часть первая

Глава первая

– Есть у вас дети?

– Шестеро.

– Шестеро…

Леди за прилавком даже вздрогнула от негодования. Она посмотрела на мать шестерых детей, и во взгляде ее вспыхнула внезапная враждебность. Желая поделиться своими чувствами, она обратилась к другой леди, – справа, тоже за прилавком – и голос ее приобрел странное свойство: одни ноты в нем были чрезвычайно почтительны к леди, тогда как другие звучали намеренным оскорблением по отношению к матери стольких детей.

– Миссис Браун, вы слышали? Шесть человек детей. Что это: эгоизм или глупость? – плодовитость низших организмов, – равнодушно ответила миссис Браун, занятая проверкой отчета благотворительной секции клуба.

– Но как же мы можем помочь беднякам подняться из нищеты, если они будут, как эта, рожать по шестеро детей? – еще раз громко воскликнула мисс Грауз.

Она знала, что не должна была бы так говорить с незнакомой бедной женщиной, но не удостаивала быть осторожной. К чему? Между ними лежала пропасть. Стоя, фактически, не за прилавком распродажи старых вещей беднякам, а на высоте, какую в обществе дает богатство и английский паспорт, мисс Грауз была недосягаема. Привычка оскорблять тех, кто не может защищаться, прививается соблазнительно быстро – и мисс Грауз в заключение добавила:

– Единственное, что мы должны бы давать беднякам, это – средства для контроля рождаемости.

Мисс Грауз была продуктом своего времени, воспитания и класса.

Она уже сложилась в тип. Она – однолика, но многочисленна. Это – перелетная птица. Она плавает на пароходах, ездит по железным и электрическим дорогам, летает на аэропланах и, конечно, везде и всегда имеет еще и свой автомобиль. Она – не предвестник несчастья, она – его последствие, последняя глава и эпилог. По виду – она суха и тонка, по цвету – бесцветна, по паспорту – девица, хотя всегда жестоко помнит кое-какие тяжелые эмоциональные потрясения. По должности – она всегда секретарь и часто на жалованьи.

Она появляется на любом из пяти континентов – после великих несчастий и бедствий – войн, битв, наводнений, землетрясений, чумы – но появляется позже этих событий, когда уже не опасно – люди убиты, трупы похоронены, произведена дезинфекция. Впрочем, лично ей ничто и нигде не грозит; она защищена всеми интернациональными законами, и если иногда и погибают в таких странах и при таких несчастьях торопливые любители-фотографы или нетерпеливые собиратели сувениров – случая еще не было, чтобы погибла мисс Грауз. В доказательство вы увидите ее портрет в любом журнале любой страны, где есть международная конференция или другое что в международном значении – восхождение на трон, похороны великого человека, или массовые – малых. Ищите ее несколько подальше от центрального плана – не в гробу, не на троне – подальше, и она оттуда улыбнется вам своей нечеловеческой официальной улыбкой. Вы всегда ее найдете и при факте международной помощи пострадавшим. Она раздает, или продает, или распределяет вещи или пищу, присланные другими людьми. Она же – последняя инстанция международной благотворительности, последнее воплощение цивилизованной любви к ближнему.

Сегодня она продает старые вещи, собранные клубами иностранных дам в Тяньцзине. Вещи продаются бедным и дешево, а деньги, собранные от этих бедных, потом пойдут другим бедным, тоже в городе Тяньцзине. Мисс Грауз действует сегодня в качестве продавщицы.

Едва она произнесла слова о контроле рождаемости, ее глаза встретили взгляд покупательницы. Ненависть сверкнула в тех глазах, тем более поразительная, что глаза эти – светлые, ясные – глядели с усталого и доброго женского лица.

– Каким это образом число моих детей так близко касается вас? – спросила бедная покупательница, и ее голос прерывался от волнения.

– Каким образом? – вскричала мисс Грауз, и та же ненависть сверкнула и в ее глазах и зазвучала в голосе. – Мы – благотворительная организация. Это – благотворительный базар. Вы нуждаетесь, мы помогаем. Здесь, у меня, вы покупаете нужные вам вещи за бесценок. Вырученные деньги мы раздадим другим беднякам Тяньцзиня. В интересах статистики хотя бы, имеем ли мы ваше милостивое разрешение спросить, сколько у вас детей. Помогая вам… улучшить ваше экономическое положение…

– Вы помогаете мне? Этим? – и женщина рукою показала вокруг себя.

Существует ли более отталкивающее зрелище, чем распродажа ношеного платья, если вещи, действительно, старые, рваные, грязные?

Оглянув комнату, и сама как бы удивляясь, как бы видя ее в первый раз, женщина остановила свой взгляд на вещи, которую она держала в руке. Это была пара стареньких детских башмачков. Они были сильно поношены. Полинялые, стоптанные с дырочками на носках. Десять центов.

Она смотрела на них теперь пристальным, испытующим взглядом. Где-то существовал таинственный благодетель, кто отдал эти ботиночки – и в них она искала разгадку человеческой бедности и благотворительных базаров. Ее взгляд смягчился: ей представился ребенок, носивший эти ботиночки. Она вдруг вздрогнула, медленно положила их обратно на прилавок, в кучу других таких же вещей и, глядя прямо в глаза мисс Грауз, сказала печально и просто:

– Пройдет несколько лет, и вы и эти леди-патронессы будете стоять здесь, по эту сторону прилавка.

– Что?

Миссис Браун, председательница общества, медленно и тяжело поднялась от своей книги:

– Пошла вон! – крикнула она и подняла свою полную тяжелую руку. Рука эта не была вооружена, но женщина, стоявшая за прилавком, пошатнулась, как бы от удара, а бледная высокая девочка, стоявшая рядом, схватила ее за платье и испуганно зашептала по-русски:

– Мама! Уйдем!.. Мама, скорее уйдем!..

Казалось, вся комната вдруг наполнилась горячей злобой. Глаза – и покупательниц и продавщиц – вспыхнули взаимной ненавистью. Тут были почти только женщины. Возможно, по натуре ни одна из них не была ни злой, ни жестокой, но мир давно уже жил враждою и страхом, и отдельный человек часто уже не мог устоять, оставаясь самим собою.

– Пошла вон! – еще раз крикнула миссис Браун, задыхаясь от гнева и высоко держа свою вытянутую, начинавшую дрожать руку.

И затем комната наполнилась напряженным молчанием. Все насторожились, – и все молчали. Все испугались не слов, а того большего, что не было высказано, но что жило и разделяло людей. Многие не знали, в чем дело, только слышали это гневное, задыхающееся:

«Пошла вон». Но эти два слова всколыхнули всю ненависть – к расе, бедняка к богачу и обратно, человека к человеку вообще.

В наступившей тишине был слышан испуганный шопот:

– О, мама! Уйдем… она может побить нас! – И под взглядами всех присутствующих мать и дочь пошли к выходу.

Вдруг, с другого конца комнаты, молоденькая девушка, высокая и стройная, быстро кинулась к прилавку миссис Браун, и, став прямо перед нею, с негодованием крикнула ей в лицо:

– Вы обидели!.. – а затем, сама испугавшись своей смелости, кроткая по природе, она осеклась и упавшим голосом тихо прибавила:

– Вы не были совершенно правы, – Ее голос дрогнул. Она быстро повернулась и побежала вслед за ушедшими.

И сейчас же в комнате поднялся шум голосов. Сильнее всех был слышен голос госпожи Климовой. Плохо зная английский, она поняла, однако, возглас миссис Браун «Get out!», но не разобрала, кого прогоняли и за что, как не поняла и того, что сказала миссис Браун молодая девушка.

– Лида! – крикнула она ей вслед, и голос ее был полон возмущения. В жизни, при всяком столкновении, мадам Климова без колебаний брала сторону сильного, и настоящим возгласом и тоном она торопилась выразить свою моральную солидарность с благотворителями.

Некоторые из покупательниц – это были, большей частью, бедные русские женщины, – в знак молчаливого протеста ушли. Одна из них остановилась на пороге и сказала вслух, собственно, ни к кому не обращаясь:

– Места не осталось на земле, где бы не кипела ненависть между людьми.

Между тем, мисс Грауз заговорила голосом обиженной невинности и справедливого негодования. Она была социологом по образованию. Она окончила колледж по отделению социальных наук. Она знала, каким должно быть идеальное социальное устройство. Ее отношение к людям было лишено личного интереса, она не искала себе выгод: ей было достаточно места на земном шаре. Но проблема перенаселенности планеты волновала ее, не давала ей спать. Изобилие детей для нее – понимающей положение – было личным вызовом. Она не могла согласиться на большее, чем трое детей в семье. Простой вопрос статистики. Но дети ежеминутно рождались. Они бегали по земле сотнями, тысячами, миллионами. Они выглядывали во все окна, двери и щели, изо всех жилищ. Они шли в школу и обратно, шумели на улицах, бросались камнями из-за углов, рылись в навозных кучах, хотели есть, просили милостыню. Строго говоря, они не знали даже, что каждый четвертый ребенок – и дальше – уже не имеет права на жизнь.

Это было опять-таки бескорыстное негодование: мисс Грауз не родила ни одного ребенка и в будущем не предполагала его родить. Значит, не для себя она старалась. Но кто-то должен же подумать о том, что земной шар почти перенаселен, земля истощена, все меньше остается металлов и минералов, горючих веществ для автомобилей. Правда, есть оптимисты, но, как и все оптимисты, они глупее пессимистов; во всяком случае, менее практичны. Они говорят: на каждого человека теперь приходится 2 акра обработанной земли и шесть необработанной. Но те шесть акров могут же оказаться непригодными для земледелия – что тогда?!

Миссис Браун, воплощение здравого смысла, прервала ее монолог:

– Об этом рано думать сегодня, – и заключила инцидент словами:

– Будьте готовы ко всякой дерзости там, где оказывается помощь бедным.

Миссис Браун была первой дамой этого китайского города. Все остальные дамы прозябали в ее тени. Это она написала книгу «Китай и Я». Это она была почетной пожизненной председательницей всякого общества, в которое она удостаивала вступить. Ее всегда, к тому же, избирали единогласно. О ней никто не решился бы сказать дурного слова, даже шопотом, даже в ее отсутствии, во всяком случае, в этом китайском городе и в этой провинции. Ее знали все. Она украшала своим присутствием все празднования всех исторических дат и политических событий в городе. Она давала тон, как и о чем судить.

Нести социальную работу, по ее словам, было долгом культурного человека, и этим она занималась уже тридцать лет на истощенной земле Китая. Как и многие другие жены других банкиров, она не придавала большого значения деньгам, и то, что бедняки, как один, предпочитают деньги разумному совету, она считала доказательством моральной тупости масс. Она же сама понимала, что духовные сокровища выше материальных, и превыше всего – собственное достоинство и душевное спокойствие. По ее духовной и физической конструкции ей достигнуть их было совсем не трудно. Как на доказательство, можно указать на то, что, прожив тридцать лет в Китае, где население перенесло не раз чуму, войну, наводнение, голод – она и не обеднела нисколько и не потеряла унции в весе. Наоборот, чем больше она давала Китаю, тем больше она богатела и полнела. Чем больше страдало человечество, чем более оно запутывалось в сложностях жизни, тем более полной становилась жизнь и деятельность миссис Браун. Открывались всё новые и новые общества, всё больше было благотворительных распродаж старых вещей, и всё большие толпы приходили их покупать. Всё больше устраивалось концертов, лотерей; всё больше посылалось телеграмм и писалось воззваний, – и везде нужна была ее подпись. Но миссис Браун быстро выходила из всякого затруднения. Вот и сейчас она стояла за прилавком – большая, высокая, полная, сильная – монолит! – в платье вишневого цвета, отделанном маленькими круглыми пуговками, блестящими, как фонарики. От нее исходили самоуверенность, сила, как от боевого генерала, не знающего поражений.

Мистер Райнд, американец, путешественник, почетный гость, не уловил, в чем была суть мимолетно вскипевшей и угасшей сцены. Как все путешествующие американцы, полный любопытства – «В чем дело? Что это было?» – обращал он вопросы ко всем дамам, во все стороны. Один взгляд миссис Браун приморозил все языки, готовые было рассказать о событии. Температура уже снизилась до нормальной, – и снова это была обычная комната магазина, снятая на день для благотворительного базара, и дамы: богатые – по одну сторону прилавка, бедные – по другую. Рана человеческих страстей затянулась. Казалось, что она и не была открыта на тот один миг. Всё забылось, и все успокоились.

Даже и мадам Климова, горячо выразив свое негодование и этим дав понять, что, хотя и заброшенная горькой судьбой по сию сторону прилавка, она была рождена там, где дамы-патронессы, и духовно не отделилась от своего класса, – даже мадам Климова успокоилась и занялась покупкой. Это было нелегкое дело. Она покупала венчальное платье. Да, венчальное платье. Да, для себя. Жених – генерал; свадьба – в воскресенье, в церкви. Через неделю называйте – «генеральшей». Увы! увы! Что это было бы при старом режиме!.. Но, всё же, и теперь – много ли женщин на свете, кто вышел замуж за генерала? Что же касается дорогого героя, покойного Климова – поверьте, он будет только радоваться, лежа в своей могиле: его вдова «не вышла из сословия», не унизила имени, как сделали многие другие русские дамы.

Странно, но на благотворительном базаре вы никогда не найдете приличного венчального платья. Приходилось уже просто искать что-либо «веселенькое», светленькое, женственное, полупрозрачное, легкое, в оборочку. Но и здесь – увы! – еще одно затруднение: на такой распродаже обычно вы найдете лишь платья очень тоненьких женщин, малого размера. Значит ли это, что полные дамы экономнее тонких, никому не отдают своих вещей, – или же есть этому какие-либо другие причины? То же самое с обувью, бельем и шляпой.

Размер сузил, сократил возможности выбора для мадам Климовой. Она заплатила доллар двадцать центов за самое большое платье, какое нашла, и, желая быть приятной, «умея уйти», поблагодарила миссис Браун, добавив с участием, намекая на бывшую сцену:

– Некоторые русские еще хуже китайцев. Когда китаец беден, он боится и уже не кричит.

Миссис Браун не удостоила ее ответом. К тому же она не понимала по-русски.

Глава вторая

Белокурая девушка, которую мадам Климова назвала Лидой, выбежала из магазина в растерянности и смущении. Пробежав несколько шагов, она остановилась и быстро оглянулась по сторонам, ища куда ушла обиженная русская дама.

Октябрьский ветер хлопотливо подметал пустынную улицу, за одно уж обрывая и последние, сухие листья с деревьев. Было как-то необыкновенно уныло. Казалось, и улица, и дома, и рикши, кучкою сидевшие на тротуаре – все больны, недовольны, несчастны. Вдали плелись две женские фигуры. Лида побежала за ними, и ветер, налетев на ее непокрытую головку, развевал, разметал ее белокурые волосы, подымая их, бросая волной на глаза, и они – легкие и золотистые, – были единственным светлым пятном на общем сером фоне. Лида бежала, а они неслись за нею, как легкое пламя свечи.

Догнав незнакомую даму, Лида застенчиво заговорила с нею:

– Могу я познакомиться с вами? Я вижу, вы недавно здесь. В Тяньцзине все русские знают друг друга, если даже и не знакомы. Наш дом здесь близко, тут же на Британской концессии. Пожалуйста пойдемте к нам, и вы у нас отдохнете. Мама дома и будет рада. В это время мы всегда пьем чай.

Хотя Лида и ее мама были все, что осталось от их семьи в Китае, они не оставили привычки говорить о себе в том же, несколько высокопарном тоне, как когда-то, поколениями, говорили их предки: мы, наша семья, наш дом. Увы! В настоящее время – «мы» значило, что их двое, а «домом» являлось ранее нежилое, маленькое помещение на чердаке, которое им предоставила бесплатно испанская графиня.

Дама не сразу ответила на приглашение Лиды.

– Но, возможно, ваша мама занята, – сказала она, наконец.

– О нет! – ответила Лида, сияя улыбкой. – Совсем нет! У мамы сегодня самый легкий день: она совершенно свободна.

Приглашение было очень заманчиво. Дама – г-жа Платова – и ее дочь Галина приехали в Тяньцзинь рано утром и должны были уехать в полночь. У них не было денег, чтобы снять комнату в отеле, и они проводили этот день – холодный и ветреный – расхаживая по городу. Они уже очень устали.

– Но вы уверены, что ваша мама ничего не будет иметь против? Что мы ей не помешаем?

– Конечно, конечно, – уверяла Лида. – Мама дежурила ночь в госпитале, и теперь у ней весь день свободен и вся ночь. И она уже выспалась. Правда. Вы увидите, что она будет вам рада. Пожалуйста, пойдемте к нам! Вот тот – наш дом.

А сама, между тем, в уме быстро считала:

– Пять булочек – тридцать центов, молока и масла… на сорок центов, чай есть, сахар есть… и тридцать центов на сыр – ровно доллар! – и она сжимала в кулачке этот доллар, уговаривая себя: Ну, и не куплю светра. Обойдусь. Все равно, мне уже никак нельзя вернуться на распродажу – наскандалила.

– Что ж, – решила г-жа Платова, – когда так, то, пожалуй, зайдем к вам на минутку. И спасибо большое за приглашение.

Лестница на чердак была и высока, и темна, и узка. Г-жа Платова задыхалась, останавливалась. Но дверь в комнату на чердаке распахнулась быстро и весело, и гости были встречены радушно, как друзья, как родные.

Бедность победоносно, вызывающе глядела из каждого угла. Она властвовала, она царила здесь. Как палач, не знающий стыда, она казнила открыто, не стесняясь, даже хвалясь своим метким ударом, верной рукой. Она затемнила окно вместо штор; полы и стены вместо ковров и обоев. Она отполировала посуду и мебель и обесцветила всю одежду. Как пыль, она отдыхала на карнизах и стропилах, а в хорошую погоду кружилась, танцевала в единственном, проникавшем на чердак, луче света. Ею дышали. С ней жили. Она въедалась не только в стены и вещи, но и в людей, в их мозг, в их сердце. Это она научила молчать, шагать осторожно и отвечать благоразумно. Но и так человек всё же не кончен. Она въедается глубже, в тайники, где хранятся честолюбивые мечты, никому не высказанные надежды. Она разбивает их, дробит их в пыль. И если тут зашатался человек, она хлопотливо роет ему преждевременную могилу.

И все же и с ней можно жить. С ней можно жить, как уживается мужественный больной с тяжелым хроническим недугом.

И вот именно в этой комнате гости сразу почувствовали себя дома.

Они все, как гостьи, так и хозяйки, были одеты в платья, у которых и цвет и рисунок давно поблекли, расплылись в странные оттенки и очертания, как поблекли и многие их ожидания, дорогие сердцу мечты, верные планы на лучшее будущее. Все, что осталось в одежде, была основа, ткань, нитка за ниткой, как в жизни – дни и ночи, ночи и дни; но и это вынашивалось, чтобы разорваться однажды и превратиться в ничто.

Пусть всякий цвет блекнет в серый в жилище бедняка, доброта обладает тайным внутренним светом, тихим, теплым и золотым: и гостьи и хозяйки радостно приветствовали друг друга.

Девушки пошли вниз, в подвал, где можно было пользоваться кухней. Стали готовить там чай. Между тем матери, на чердаке, уже начали сердечный разговор. Г-жа Платова, волнуясь, рассказывала об инциденте на благотворительном базаре. Но вспышка гнева в ней угасла. Она сожалела теперь о том, что говорила резко с богатыми иностранными дамами. Она как бы пыталась оправдаться.

– Тяжело выносить матери упреки в том, что она имеет якобы «лишних» детей. Эти научно мыслящие люди полагают: раз нет у кого дома и денег, – нечего иметь и детей. Но, возможно, именно потому, что нет у нас ни родины, ни дома, ни денег, – мы так привязаны к нашим детям. Им мы отдаем всю любовь, на какую способны, и которую нам уже нечему другому отдать. И, странно, чаще всего именно бездетные люди стоят за контроль рождаемости. Вдобавок, это – люди обеспеченного класса, беспокоятся о перенаселенности нашей планеты, словно им уже тесно на земле. А вот вспыхнет война, и это наши дети – лишние и нелишние – все пойдут умирать, защищая бесплодное существование тех, кто детей не рожал.

– Вы сказали – «война», – мягко перебила хозяйка. – Разве уже есть основание думать, что скоро опять будет война? Кого и с кем? Мы не выписываем газет, новости политические знаем по слухам. Это соглашение в Мюнхене – что оно означает для будущего Европы?

Но гостья как бы не слышала вопроса. Она держала в руках свою сумку, смотрела на нее, и из глаз ее капали слезы.

– У меня было семь человек детей, – сказала она, продолжая свою мысль, – но Лизочка умерла. Я потеряла Лизочку. Умирала она в тяжких страданиях. Ах, бедность, бедность… Вы знаете, что такое бесплатная больница для детей в Китае. Лизочке шел пятый год… И вот больно ей, хочет забыться, а игрушек не было. Она, бывало, попросит:

– Мамочка, дай мне твою фумочку. Я поиграю… – Она плохо еще говорила. Вот эта моя сумка тогда была еще новая, блестящая – мне подарили. Обнимет она ее, прижмет к груди, – как куклу, и шепчет: – Фумочка, фумочка… – Три года прошло, а как вспомню, глядя на эту сумочку… Ничего нет на свете горше смерти ребенка. А с их научной точки зрения – у меня еще три «лишних» ребенка. И вот я плачу о Лизочке, а для них это, может быть, даже космическое зрелище: оплакивать седьмого ребенка.

Между тем Лида и Галя уже вносили чай.

Правильное питание, то есть, в такие-то часы, столько-то раз в день и постольку-то калорий, давно уже забыто в этой семье. Чай и хлеб служили основой питания; что-нибудь еще могло «случиться», но не обязательно, не всегда. Чай согревал, хлеб наполнял желудок – внешние признаки питания налицо, – и достаточно.

И все же «семья» сохраняла свой стиль. Булочки были аккуратно разрезаны, каждая на четыре части, и красиво положены на тарелку. Масло и сыр с достоинством покоились на стеклянном блюдечке. Чай разливался внимательно и подавался с улыбкой, а сахар, казалось, был даже в изобилии. Молоко в маленьком кувшинчике продвигалось беззвучно за каждой чашечкой чая.

Как необыкновенно вкусен чай в холодный и ветреный день октября! Только за второй чашкой возобновился разговор, и чаепитие пошло более медленным темпом.

Лида и Галя пили чай у окна, на подоконнике, так как за маленьким столиком, сделанным из ящика, для четырех не было места.

Молоденькие девушки подружились сразу, и уже шопотом рассказывала Лида гостье чудную историю своей «великой любви». В обеих девушках было то, что особенно трогательно в бедняке – «чудесный дар мечтаний», способность создавать иллюзии и верить им.

Но как трудно, как невозможно в словах рассказать о великой любви! Что выходило? История принимала, приблизительно, такую форму:

Жил-был молодой американец в Тяньцзине. Он был самый хороший американец и самый хороший молодой человек во всем мире. Его звали Джимом. Лида познакомилась с ним. Они полюбили друг друга. Он подарил Лиде часы, вот эти, у ней на руке: «Ты посмотри, какая прелесть». Джим должен был уехать в Америку учиться в университете. Лида осталась в Китае. Они поклялись любить друг друга навеки. Они пишут друг другу письма.

И только. И это было всё. В словах терялась магическая прелесть чувств и радостный образ событий. В словах история «великой любви» выходила похожей просто на историю какой-то неважной, обычной любви, как будто бы она была и не Лидина, а чья-то на стороне. Но и рассказанная так, она глубоко захватила внимание Гали, у которой не было собственной истории любви. Слушая, она по временам издавала такие восклицания, будто ей рассказывали о невероятных, о чудесных событиях.

Матери были глубоко погружены в свой разговор.

– Сколько у вас детей? – спрашивала гостья.

– Детей? – ее собеседница повторила медленно, и сложила руки, сжав их крепко одну другою, как бы замыкая, сдерживая в себе какое-то глубокое чувство.

– Детей, – повторила она еще раз, как бы проверяя что-то, – Лида – мой единственный ребенок. Но когда-то мы были большой семьей. Одни умерли, другие покинули нас.

– Вы вдова?

Мать Лиды еще сильней сжала пальцы.

– Нет, сказала она. – Отец Лиды живет в России.

– В России? – голос гостьи зазвучал живым интересом. – Как он там живет? Старается выбраться в Китай, или вы думаете вернуться к нему?

– Ни то, ни другое, – она разжала, наконец, руки и спокойно начала рассказывать: – Отец Лиды покинул нас навсегда. Он женился во второй раз. У него – дети от второго брака. Два славных мальчика.

Это было сказано спокойно, просто, но гостья почувствовала себя очень неловко и поспешила переменить тему.

– Расскажу вам о себе, почему это мы оказались сегодня в Тяньцзине. Мой старший сын Владимир живет в Шанхае, мы живем в Харбине. Володя имеет работу – играет на скрипке в ночном клубе. Он посылает нам 40 долларов в месяц, это оплачивает нашу квартиру в Харбине. И вот всё-то время душа моя не спокойна. Ночной клуб! – думаю я – подходящее ли это место для мальчика? Володе всего 21 год, и жил он всегда в семье. А там – что он увидит? Чему научится? Говорят, в ночных клубах все музыканты делаются пьяницами. Они должны играть всю ночь напролет – сначала чашка черного кофе для бодрости, потом – стакан пива, а дальше – вино. Да и гости спаивают, угощают вином, кто хорошо играет. А Володя играет прекрасно: без слез не могу слушать… И другое горе – эта моя девочка Галя, – и она показала глазами на дочь у окна. – Вы заметили, какая она бледная. Она больная. В беженстве случилось – ушибла спину. Лечить и тогда не на что было. Начались у ней постоянные боли. Доктор в Харбине твердит одно: поезжайте в Пекин, в Рокфеллеровский Институт. Там сделают снимки, тогда видно будет, как лечить. Хорошо. Но, вы знаете, на это нужны деньги.

– Да, на это нужны деньги, – согласилась хозяйка.

– Наконец, скопили, собрались – и вот вчера были мы в Пекине. Доктора даже заинтересовались болезнью. Сделали снимки, сказали, пошлют доктору в Харбин, с диагнозом. И вот я теперь решила: направлюсь заодно повидать и Володю в Шанхае. Но Галю не могу одну отправить в Харбин. А в Шанхай – два билета! Какой расход! Конечно, и Гале хочется повидать брата, но такая она слабая, – и едем-то мы всё самым дешевым тарифом, со всякими неудобствами. И опять же, если теперь, отсюда я не съезжу в Шанхай, то уж и не попаду никогда. А Володя один… Всё-таки слово матери, да сказанное вовремя, и удержало бы от многого.

Собеседница положила руку на колено гостьи и сказала участливо:

– А знаете, оставьте Галю у нас, а сами, с Богом, поезжайте в Шанхай. Галя отдохнет, я за ней присмотрю, да и Лида с ней будет. У нас одна эта комната, но все поместимся. А на обратном пути из Шанхая вы и возьмете Галю. И вам не надо бы ехать сегодня: переночуйте у нас, отдохните, а завтра с Богом и отправляйтесь в путь.

По мере ее слов лицо гостьи прояснялось всё больше и больше.

– Вот спасибо! – сказала она и улыбнулась жалкой улыбкой бедняка, который от бедняка же принимает помощь и знает – нечем ему отплатить, – Спасибо. Вот вы и успокоили меня. Вот я и спокойна.

– Мама! – у окна воскликнула Галя, – Лида может петь, знаешь, по-настоящему петь, артистически. Попроси ее, чтоб она нам спела.

– Боюсь, хорошо не выйдет, – застеснялась Лида. – Я всего лучше пою, когда смеркается, и я не вижу стен, и вещей… Я тогда то воображаю, о чем пою.

Но гостьи настойчиво просили.

– Лида, – сказала ей мать, – вспомним покойную бабушку.

Спой ее любимый романс.

И Лида встала, отошла от окна и, полузакрыв глаза, запела:

Глядя на луч пурпурного заката,

Стояли мы на берегах Невы…

Она пела – и всё вокруг, всё в комнате, начало быстро, волшебно меняться. При первых звуках вздрогнула и, закружившись, растаяла бедность. Раздвинулись и уплыли убогие, темные стены. Пурпур невского заката залил, осветил комнату на чердаке, – но она уже и не была комнатой. Две женщины стояли на берегу Невы и глядели вдаль. Две девушки следовали за ними.

… Тот светлый миг…

Каждая видела его по-своему. Матери видели прошлое, дочери вглядывались в будущее.

Матери видели – на том берегу – Петербург. А там, немного дальше, за поворотами улиц, неразрушимый в памяти, прекрасный, волшебный дом. Нет, он не мог исчезнуть… В памяти он всё так же стоит, населен теми же людьми. Они живут… Нет, не может прошлое так бесследно исчезнуть, так безвозвратно уйти! При этих звуках как живо оно, как ощутимо! Разве можно было бы видеть его так ясно, так совершенно отчетливо, если бы оно совершенно ушло? Оно не разрушилось, оно передвинулось в другой мир, – но его всё-таки, – на миг, – можно опять воскресить и увидеть.

… До гроба вы клялись любить поэта.

Вы, наши поэты! Это вы сохраняете летописи нашего сердца, нашей любви! Это вы не допускаете наше прошлое до полного исчезновения и смерти!

Лида пела. Она видела светло-голубой океан, за ним – сказочную зеленую землю, и там – тот, кого она любила. Не умея выразить любовь свою в словах, она легко передавала ее в звуках пения.

Галя слушала, и ей открывался всё тот же мир, который ей грезился с тех пор, как она стала болеть. Это была легкость – облака, и она, как бы забывая о чем-то, плыла медленно или летела. Исчезло время, терялись форма и вес, а она сама делается прозрачной и тает.

И для всех четырех красота жизни засветилась с песней, и с ней, рука об руку, грустная радость. Радость смыла все следы пережитых печалей и прежнего горя. А затем, воображение, улыбаясь, смеясь, начало свою работу – созидание иллюзий. И все показалась в ином виде, чем в будние грустные дни. Какой размах имеет жизнь! Какую магическую силу! Какую глубокую таинственную, хотя и мучительную прелесть! Конечно, жизнь тяжела, подчас ужасна, но разве можно сказать, что она не прекрасна – и как, всё-таки, хочется жить!

Глава третья

– Лида, уже три часа!

Галя повторила это дважды, но Лида не слыхала ее. Сидя у окна – книга на подоконнике – она читала и была далеко-далеко, совсем в другом мире.

…«Шарлотта встала. Она старалась высвободить свою руку, но я держал ее крепко: «Мы увидим друг друга! – воскликнул я, – и мы узнаем друг друга вопреки всем возможным переменам, и в этой жизни и в будущей. Я ухожу, – сказал я. – Прощайте, Шарлотта!»

Лида дочитывала главу с глубоким волнением. Закончив, она оторвалась от книги и, закрыв глаза, вздохнула.

– Лида, уже три часа!

Отвернувшись от окна, только теперь она заметила стоявшую около нее Галю. Но Лида смотрела на нее издалека, из той страны, где осталась Шарлотта, и где страдал молодой Вертер.

– Лида, три часа. Ты просила позвать, а то зачитаешься и опознаешь на урок.

– Сейчас, Галя, сейчас. Немножко только опомнюсь.

Она не могла сразу вернуться к реальной жизни: ее надо было восстанавливать деталь за деталью. Я не Шарлотта. То была книга. Я не жила так, я только читала. А это – мой дом, мои стены. Я тут живу. Три часа. Время идти на урок. Вечером я узнаю, что было с ними дальше.

Бледнела Шарлотта, а там – по тропинке – медленно удалялся молодой страдающий Вертер.

…– О не буди меня, дыхание весны! – запела Лида вслед уходящему Вертеру, но от волнения она не могла петь.

– Знаешь, Галя, как я хорошо понимаю теперь эту арию, – заговорила она, сильно волнуясь, – я понимаю слова, знаешь, – до глубины. И музыку, знаешь, до боли в сердце. Ты слушай, как я спою:

– О не буди меня, дыхание весны!

Ты слышишь? Слышишь – какая печаль!

– А ты не опоздаешь на урок?

Учительница Лиды, госпожа Мануйлова, обучала ее не только музыке и пению, но также иностранным языкам, литературе и истории. Они проходили эпоху романтизма: «буря и натиск», «голубой цветок». «Страдания молодого Вертера» открыли Лиде этот мир.

– Слушай, Галя, как написано: «Мы узнаем друг друга» – это о тех, кто любит, – например, Джим и я: мы узнаем друг друга всегда – и в этой жизни, и во всякой другой, сколько бы ни было жизней, во всяком перевоплощении, если они случаются с человеком, – всё равно, мы узнаем друг друга везде и всегда. Любовь побеждает судьбу.

– Но ты опоздаешь.

Чтобы совсем опомниться, Лида подошла к окну, открыла его и высунула голову – на холод, на ветер.

– О, как это прекрасно! – думала она. – Как это вечно! Мы всегда узнаем друг друга – во всех мирах, на всех планетах. – Она смотрела в окно, и перед нею были лишь высокие, под углом, крыши, верхушки голых деревьев, закоптелые трубы. Но, подняв взор, она видела небо. – «О небо, небо! О бесконечность! Как мир велик. Но мы всегда узнаем друг друга. Мы уже не можем потерять того, что найдено. Даже в вечности мы чем-то соединены». Так думал Вертер о Шарлотте, но разве я сама и прежде не чувствовала этого сердцем? Великий океан – разве он разделяет нас? Нисколько!

– Лида!

– Иду. Теперь, правда, уже опомнилась и иду.

Возможно ли удалить от мыслей, вырвать из сердца тот образ, что, действительно, любишь, образ, сплетенный с единственной возможностью счастья? Что может заставить его потускнеть в нашем сердце? Пространство? Никогда. Страдания, разлука? Но они только приближают его, делают яснее, дороже… и вспоминаешь, и вспоминаешь. Воспоминания! все возвращаешься и возвращаешься к ним.

– Лида!

– Иду! Я побегу – и успею!

Она, правда, уже спускалась с лестницы.

– Возвращаешься к воспоминаниям… да, все возвращаешься и возвращаешься к ним… – думала Лида. – Как, в общем, жаждешь счастья! Это только я, или все люди? Каждую капельку счастья… не пропустить бы… Была эта капелька счастья, а потом живешь ее тенью, ее образом, потом лишь памятью об этой тени, потом тенью этой памяти… Как долго может длиться одна капелька счастья!..

На последней ступеньке сидела собака. Собака! У ней так и не было другого имени. Она так и оставалась просто Собакой. Она отказалась отзываться на то подозрительно странное имя Дон Жуан Тенорио, к которому мальчик Карлос, ее последний хозяин, старался ее приучить. Она догадывалась, что в этом неслыханном для собаки имени скрыта насмешка. Но вот и мальчик Карлос был давно отправлен в другой город, в школу, и Собака была опять одинока, предоставлена самой себе.

Собака сидела на последней ступеньке крыльца. Она сидела спокойно-спокойно. Ее поза и взгляд показывали, что она ушла в свои, неизвестные нам мысли. Бросив беглый взгляд, прохожий мог бы принять ее за «Мыслителя» Родэна, так как в этот момент между ею и им было больше сходства, чем различия.

– Собака! – позвала Лида. Она присела рядом на ступеньке, обняв неподвижную собаку за шею, и прошептала ей в ухо:

– Собака, мы как будто забыты… Мы не получили писем на этой неделе.

Собака сохраняла каменное спокойствие. Она не поддалась этой ласке, этому летучему вниманию. Она знала – увы! – по горькому опыту, как непостоянны, как ненадежны человеческие чувства. Кто из людей мог быть так предан, как она, собака? Кто мог быть так верен? А чем платит человек? Они говорят с вами, когда нет писем. Когда они одиноки или несчастны из-за неверности чувств своих близких, тогда они кликнут символ верности – свою собаку – и вот так потреплют по шее. Но придет письмо, и они забывают, прежде всего, именно о собаке. Что такое собака для счастливых людей? Собака – игрушка, собака – обуза, собака – сторож, не больше. И Собака сделала движение освободиться от этих Лидиных объятий и ее шопота. Она отодвинулась вежливо, но решительно, и затем опять, как каменная, приняла прежнюю позу и застыла в ней.

– Собака, нас всё-таки любят? Как ты думаешь?

Собака отказывалась думать. Довольно! Больше никогда никакого отклика на человеческое чувство! Одинокое спокойствие духа – вот идеал философа. Созерцай – и молчи! Да будут презренны всякие сентиментальные узы! Разумная собака, разочаровавшись, не поверит больше в прочность человеческой дружбы. Холодная вежливость к человеку – не есть ли это единственное разумное состояние для домашнего животного? Вот сидеть так, на крыльце, ни на кого не глядя…

Ах, оставьте ваших собак в покое!

Но:

– Собачка, милая! – шептала Лида, – вот я сейчас уйду надолго, а ты сиди тут и жди почтальона. Не пропусти, тяни его во двор… всё может случиться: почтальон может быть задумчив, рассеян… Он еще пройдет мимо. А в сумке у него – для нас с тобою – письмо!

Собака подняла голову и подарила Лиду одним из редких собачьих взглядов – прямо, из глаз в глаза – взгляд полного и поразительного понимания. Она как бы сказала:

– Ты всё о себе… А я? Что сказать о тех, кто был рожден собакой? Чье понимание жизни глубоко, но кто не имеет средств выразить этого? Кто осужден навсегда остаться только собакой…

Лиде сделалось жутко под этим прямым и светящимся взглядом, как будто она тронула что-то горячее, больное и острое. В этом взгляде было больше животной глубины и концентрированного сознания себя, чем в человеческом. Ей стало почти страшно. Она быстро встала и ушла.

Для своей учительницы Лида являлась последней радостью жизни. В молодости г-жа Мануйлова была знаменитой певицей, пела в операх европейских столиц. То были годы блистающей славы, счастья, богатства, любви. Каждый день возносил ее выше и выше – все к большему счастью, все к большей славе, а потом всё это рухнуло, разбилось в осколки, развеялось в пыль, – как будто бы ничего прежнего в действительности совсем и не было, и она сама сочинила какую-то лживую сказку о своем прошлом. Она даже стеснялась рассказывать, когда ее спрашивали о ее прежней жизни, о том, о ней ли это писали книги, ее ли воспевали поэты, или же ее однофамилицу. После долгих лет одиночества, скитаний, страданий, и ей самой уже начинало казаться, что то была не она, а какая-то тезка ее и однофамилица. Она упала с большой высоты, и, как упавшие с высоты, не могла вполне опомниться, понять, где она, вспомнить, откуда упала. И то и другое, – и до и после – было, или казалось, невозможным, невероятным, одно с другим несовместимым. Реальным оставалось одно ощущение хрупкости вещей и жизни, удары молний по судьбам человека, темное и глубокое молчание в ответ на то, что нужно знать человеку.

Она не походила ни на один из своих прежних портретов. Красота – где она? Кто помнил ее красоту и стал бы искать в ее лице те прежние черты? Молодые поэты давно сошли в ранние могилы, не увидев, как это воспетое ими лицо увяло, покрылось морщинами и пожелтело.

Как стремились ее когда-то увидеть, хотя бы только на сцене, на миг, издалека. Теперь незамеченной ходила она по узким улицам города, по шумному китайскому базару, не производя ни на кого ни малейшего впечатления. Старая женщина в стоптанных башмаках.

Но может ли быть, чтобы всё в этом мире было лишь призрачным, появлялось на миг, исчезало бесследно? Нет. Иначе мир не держался бы целым, он распался бы, и ветер жизни развеял бы всё, до последней пылинки. Есть для духа связующие силы. Для нее этой силой было искусство. И она – в искусстве – была каким-то атомом красоты и бессмертия. Любовь к искусству давала форму ее жизни.

Поэтому ей дорога стала Лида. В Лиде таились великие возможности. Она могла стать первоклассной певицей. И г-жа Мануйлова спешила ее учить, «образовать», чтобы не ушла и эта певица на легкую дорогу дешевого успеха и ярмарочных эффектов. Она готовила Лиду для оперы.

Материально она не могла ей многим помочь. Ее средства были так малы, что она жила, рассчитывая – достанет ли денег до конца жизни, или же придется умереть от нищеты. Но учить Лиду ей было легко и радостно, и она весь свой последний огонь отдавала этим урокам. В Лиде она как бы не только продолжала свою, но и начинала новую артистическую жизнь.

Сегодня, закончив уроки, она сказала Лиде:

– Я хотела бы на днях повидать твою маму. У меня есть кое-какие планы для тебя. Их надо обсудить сначала с твоею мамой.

– Планы? Для меня?

– Да, для тебя. Тяньцзинь – мало музыкальный город. Даже на редкость. Хорошо бы тебе поехать на Рождество в Харбин, а весною в Шанхай. Ты могла бы послушать хороших певцов и певиц, да и сама попробовала бы выступить на сцене.

– Я? На сцене? Но я боюсь! Я испугаюсь.

– Сначала ты попробуешь выступить здесь – и не будешь бояться, тут нет настоящих ценителей пения. Я уже сделала шаги, чтобы устроить это. Сегодня я иду к миссис Браун, где будет обсуждаться вопрос о концерте, в котором ты и сможешь выступить.

– Надежда Петровна, это не может быть серьезно! Вы шутите! Как же я стану петь? Я ужасно буду бояться.

– Потому и надо начинать, привыкая и к страху, и к сцене.

И вдруг Лида вся засияла радостью.

– О, Надежда Петровна! О дорогая! Значит, вы серьезно думаете, что я могу уже начинать петь на сцене?! О, счастье! Я сейчас же должна написать об этом одно письмо… Чрезвычайно важное.

Весь остаток дня Лида была необыкновенно счастлива. Но, вернувшись домой, она не нашла никого, с кем бы поделиться счастьем. Ее мать была на дежурстве в госпитале, Галя ушла к вечерне. Никого из семьи Диаз также не было видно. Дом казался особенно пустым и молчаливым. Лида спустилась в подвальное помещение посмотреть, нет ли там кого, с кем бы поговорить. Повар семьи Диаз, старый китаец, чистил картофель к ужину.

– Повар, – сказала Лида, – ты слышал, как я пою!

– Сегодня – нет – сегодня я не слышал, как вы поете.

– Не сегодня, вообще… Как я умею петь. Как вы думаете, повар, хорошо я пою? Скажите чистую правду!

– Всякое пение, – медленно выговорил повар, – имеет свою точку зрения.

– Точку? Что такое вы говорите: точку зрения?

– Главную точку, – повторил повар с тонкой усмешкой и стал быстрее чистить картофель, как бы давая этим понять, что разговор о пении закончен.

Лида была разочарована. Она ушла из кухни и, стоя на пороге, смотрела в сад. Но сад в это время года едва ли выглядел садом. Конец октября. Всё мертво, всё голо. Всё лишено жизни, цвета и покрова. Кое-где еще виднелись кустики засохших стеблей и сорных трав, и ветер уныло раскачивал их, как мать укачивает больного ребенка.

Лида тихо пошла вдоль тропинки. Вот эта яма – летом тут был пруд. Летом в нем плавали милые рыбки. Кто-то весною высаживал лотос, и он расцветал, раскрывался розовым цветом посредине пруда. Но теперь зеленая тина покрывала дно, и от нее шел запах плесени. Было страшно, созерцая, понимать окончательную смерть того, что было так прекрасно весною. Лиде вдруг показалось, что она слышит где-то внутри себя мелодию – панихиду – и этого ветра, и сорных трав, и пустого пруда. У нее вдруг защемило сердце: ей, впервые, представился образ смерти, разрушающей безжалостно, бесповоротно. «Что ж, и я, как этот лотос?..» Но вдруг встало и засияло перед нею: «Мы узнаем друг друга»… и смерть показалась лишь проходящим моментом, она была не для них, не для тех, кто любит.

Когда никого из семьи Диаз не было дома, Лида, по уговору, в эти часы играла на пианино в их гостиной.

Сегодня ей хотелось петь. Она села у пианино и, аккомпанируя себе, стала петь.

Лида не заметила, как за ее спиной тихо отворилась дверь, и Леон, старший сын графа Диаз, вошел в гостиную. Он остановился у двери и, полузакрыв глаза, слушал Лиду. Он был высок и статен, красив в благородном испанском стиле.

Когда Лида замолкла, он подошел ближе. Услышав шаги, она быстро обернулась. Увидев Леона, она воскликнула:

– Леон! Есть прекрасные новости!

– То есть письмо от Джима? – спросил он с легкой, необидной усмешкой.

– Нет, не то! – и Лида вдруг стала грустной. – Не такие уж счастливые новости, но всё же… Г-жа Мануйлова сказала, что я могу выступать на концертах. Правда! честное слово, она это сказала! Вы удивлены? Вы не верите?

– Я никогда не буду удивлен, если вам улыбнется счастье, – тихо ответил Леон. – Вы заслуживаете быть счастливой.

– Как вы это можете знать? Почему это я заслуживаю?

– Вы заслуживаете, потому что не думаете, что заслуживаете.

– Леон, вы всегда говорите со мною так торжественно, точно мы сидим на троне. Но сегодня – это ничего, потому что я счастлива. Все звучит мне музыкой сегодня – и этот дом, и этот день, и грустный сад за окном, и эта осень. Я как будто начинаю улавливать мелодию людей, вещей, моей жизни. Всё в мире звучит для меня, всё может быть выражено музыкой, особенно то, что не может быть выражено словами. Слушайте, – например, ваша мама, – слушайте, вот эта фуга из Баха; ваш отец – вот это из Бетховена, а моя мама, хотя ее музыка и глубоко скрыта, вот это – из «Патетической Симфонии» Чайковского. Я – сейчас – вот этот па-де-катр из «Лебединого озера»… – и, взволнованная, она замолчала.

– Вы забываете обо мне, – мягко сказал Леон.

– О, вы! Это совершенно ясно. Вы – из венгерских мелодий Брамса. Вот ваша фраза и ваша жизнь. А это – ваши скрытые чувства.

– Мои скрытые чувства? Так вы знаете, что у меня есть «скрытые» чувства? Вы их так хорошо поняли, что можете выразить в музыке?

– Я не знаю, почему я это сказала, – смутилась Лида, – Это как-то само сказалось. Но я всегда вижу именно вас перед собою, когда слышу венгерские танцы Листа и Брамса.

– Благодарю вас, – поклонился Леон. – Ну, а Джим в музыке?

– Я и Джим. Мы… Нет я сейчас сама сочиню для нас музыку. Мы начинаемся так…

Лида начала с аккордов. Под ее рукой уже начала было обрисовываться прелестная мелодия, но вдруг она взяла резко фальшивую ноту – и всё было испорчено. Она в смущении остановилась.

Леон наклонился к ней. Он поднял с клавишей ее руку и нежно и благодарно поцеловал тот пальчик, который взял фальшивую ноту.

Глава четвертая

Г-жа Платова вернулась из поездки в Шанхай. Она как будто стала меньше и еще бесцветней. В ней заметней выступило сходство с худой и жалкой загнанной лошадью, которую гонят и гонят, бьют и бьют, и она, разбитая на ноги, пробует бежать то рысью, то даже галопом, и дергается в стороны, стараясь уклониться от жестоких ударов, но пощады ей нет.

Хозяйке не нужно было ни слов, ни объяснений. Один взгляд на гостью – и ей стали ясны: и эта горькая забота, и эта постоянная, сверлящая сердце печаль о детях. Она настояла, чтобы г-жа Платова сначала отдохнула дня два или три, и затем только отправлялась в дорогу, в Харбин. Тесно, но когда в комнате помещаются трое, то уж непременно найдется место и для четверых.

И вот снова они расположились за чаем, заменявшим ужин. После первой чашки гостья собралась с силами, чтобы начать повествование о поездке. Рассказ не помогает, конечно, разрешать трудностей жизни, но хорошо рассказанное горе делается произведением изящного словесного искусства, возносится, так сказать, на пьедестал, и там теряет всю земную желчь и горечь, стоит, как модель – выражение идеи, не факта – и делается притягательно-красивым, заманчивым.

– С чем тяжелее всего мириться, – начала гостья, – это с безнадежностью, с шаткостью нашего существования. Ничего постоянного, не на что опереться. Нет твердой почвы под ногами. Не знаешь, как будешь жить завтра. Трудно воспитать в детях твердые принципы, помочь им найти путь и цели в жизни, создавать планы, когда на глазах все рушится, все рушится… Каждый день начинай всё сначала. Пробуешь одно, берешься за другое… Нет цельности, нет смысла в такой жизни, где все – случайность…

– И я мучилась этим, когда была помоложе, – сказала хозяйка.

– Но потом мне постепенно открылось, что у Бога для каждого из нас есть план и дорога – и нет случайностей. Я нашла, что в каждой жизни есть объединяющий ее смысл; она как дорога – ведет куда-то. Когда я поняла это, моя жизнь, конечно, не стала легче, но я сама стала спокойней.

– Да? – живо, как бы обрадовавшись, спросила гостья. – Расскажите же мне. Вы стали спокойней? Вы поняли, зачем и к чему всё в жизни нужно?

– В моей жизни я поняла. Что я была? Прежде всего – я была очень гордой. И не потому, что мы были богаты, что я была красива, что мне дали прекрасное образование, не потому, что наша семья имела высокое положение в обществе, – нет, цены всему этому я тогда еще и не понимала, я это принимала, как должное. Я была горда собою. Мне казалось, я духовно выше, благороднее, одареннее, чем все другие. Это ведь самый тяжелый грех, это – духовная гордость. Я – потомок гордых людей. Я брезгливо держалась в стороне от жизни, не сходилась с подругами, не была с ними открытой, откровенной. Что ж, жизнь учит: она безжалостна ко всему, что выходит из ряда вон, – вверх ли, или вниз, – к хорошему или плохому. Она учит, что, прежде всего, надо быть человеком, жить с людьми, делить человеческую участь. И кто ж, если не я, должен был упасть в самую гущу человеческой нужды, унижения, бедности, горя? Это был мне урок – урок гордецу – кланяться и унижаться, протягивать руку за помощью и не получать ее, плакать от голода, ютиться в грязном углу. Упала я с большой высоты. Вначале, конечно, не понимала – что и к чему.

Ведь, всё это человеческое горе существовало и раньше – так чего ж это я его сторонилась? Не ударь меня жизнь, так бы я и прожила, «не понимая» одного, презирая другое – в каком заблуждении относительно ложного моего превосходства! Стыдно вспомнить! Двадцать лет мне понадобилось, чтобы разобраться и понять. Благодарю Бога: гордость моя сломлена – во всех направлениях. И муж мой меня позабыл и оставил – а как разлучались! В каких слезах, с какими обещаниями! И вот он прекрасно живет с другой; ни красоты не осталось, ни положения, ни денег. Вот приближается уже и старость – а мне легко, – как будто сбросила всю лишнюю ношу. И смерти не боюсь, не страшно. С тех пор, как умерла наша бабушка, в смерти для меня появилось что-то даже уютное, родное. Ложась спать, думаю: если ночью умру, то чего я еще не сделала? Остается так мало: письмо одно написать в Англию, Лиду благословить, да вот одежду мою отдать одной тут русской женщине…

– Но дети… у вас Лида.

– Я как-то спокойна за Лиду. Именно в ней нет гордости. Есть недостатки, конечно, но такие, за которые ей не придется тяжело расплачиваться. Жизнь в бедности ее научила…

– Слушаю вас, и легко делается мне на сердце. Ведь, и правда, раз жизнь наша в руках Божьих, то нет и случайностей…

– Да. Только размышлять нам всем надо бы побольше – что и к чему. Не летать стремглав по жизни.

– Это так. Но, с другой стороны, трудно быть только философом, когда в доме шестеро детей… и нет для них на земле места. У нас даже и паспортов для них нет. Что делать? Возвращаться в Россию? Пытаться отправить детей за границу, хотя бы одних только мальчиков?

– Мы отправили Диму, моего племянника, в Англию, – сказала мать Лиды, – Богатая англичанка усыновила его. Добрая, славная женщина. Но вот теперь и Англия находится под угрозой войны. И наш Дима, возможно, в Англии увидит те самые ужасы жизни, от которых мы его услали из Китая.

– В Англии всё-таки… едва ли.

– Да, мы отправили мальчика. Он был слабый: недоедал с самого рождения… Ах, какой это был славный мальчик! – вздохнула она.

Теперь г-жа Платова пыталась утешить свою собеседницу.

– Кто знает, будет война в Англии или не будет, а пока он путешествовал – морское путешествие много значит для ребенка, и для здоровья его и для развития. Чистый воздух, хорошее питание – на пароходе, если ехать первым или вторым классом, кормят превосходно! Подумайте, только очень богатые люди могут дать своим детям то, что имеет ваш мальчик. Одна эта поездка может дать ему столько здоровья, такой запас сил, что ему легче будет переносить то, что позднее он встретит в жизни…

И становилось светлее в комнате от ее каждого слова. Налили еще по чашечке чаю – и чай показался слаще.

– Да, главное – выиграть время. Каждый год, прожитый спокойно, так важен в жизни детей, заговорила опять г-жа Платова. – Каждый год, каждый месяц…

– Каждая неделя…

– Каждый день, каждый час…

И опять они обе вздохнули.

– Теперь расскажу о моем. Володе. Приехала я в Шанхай поздно вечером. Добралась до его квартиры: одна комнатка, конечно; пусто, бедно, но чистенько. Просмотрела его белье, одежду… пересчитала. Плохенькое всё, но в порядке, видно, сам починял. Вы знаете, как мальчики починяют. Поплакала, глядя на заплатки. Потом, чувствую, не могу больше ждать, хочу увидеть Володю поскорее. А всего одиннадцать часов, он же приходит домой не раньше трех утра.

– Так поздно?

– Да, ночной клуб. Вот я и пошла в этот клуб. А город этот Шанхай замечательно красив ночью. Огни везде, движение. И вечером все выглядит богато, интересно. А народу! И все не тот народ и не так одет, как видишь днем. В первый раз в жизни была я в ночном клубе. «Stop Неге» – называется. Как увидела я, что там делается, горько сжалось мое сердце. Думаю: Господи, неужели на земле нет другого места для моего ребенка?

Обе женщины вздохнули.

– Только вошла, вижу – идет большая ссора, подготовляется драка. Потом разобралась, в чем было дело. Американские «марины» кутили, а им, по долгу службы, к полночи надо быть на месте, в бараках. Но один напился и сидит, отказывается идти. Товарищи же тянут его с места. Все они, конечно, совершенно пьяны. И лакеи помогают тащить, а он, оказывается, силач, атлет, тяжелый-претяжелый, сдвинуть его не могут.

Лида и Галя, пившие чай на подоконнике, заинтересовались рассказом и подошли поближе – послушать.

– Страшно было смотреть. Сидит, уперся и руками и ногами, а лицо красное, глаза выпучены. Тут двое «маринов» схватили цветок – на столе стоял в большом горшке – они схватили цветок за стебель, а горшком бьют его по голове, – а остальные считать начали: раз, два…

Восклицания ужаса раздались у девочек. Галя закрыла лицо руками и шептала: «Володя, Володя…»

– Горшок был глиняный, разбился. Земля летела комьями…

– Убили? – прошептала Лида.

– Нет. Он только встал, чихнул и сказал: «Берите другой горшок!»

Слушательницы облегченно вздохнули. Девочки засмеялись.

И г-жа Платова, улыбнувшись, сказала:

– Но я в тот вечер не смеялась. Я знала, что и мой сын где-то тут, в этой толпе. Произойдет убийство – и он может оказаться замешан. В испуге я кинулась вперед и закричала: «Where is mu son?»[1] – А этот самый упрямый «марин» кинулся ко мне и кричит: «Неге I am, Ма!»[2]’ – и он обнял меня и стал плакать, положив свою голову ко мне на плечи: «They beat me, Ма!»[3] – сам захлебывается горькими слезами. Сначала я испугалась, а потом жалко мне стало «марина», я глажу его по голове и говорю: «успокойся… успокойся». И оба мы в земле от цветка, грязные, грязные. Я стала чихать. Все кругом смеются.

Девочки стояли, обнявшись, и громко смеялись:

– Но дальше, что дальше?

– Тут меня увидел Володя. Он был на каком-то возвышении, с оркестром. Он знал, что я приеду, ждал меня – а тут узнал по голосу. Он спрыгнул с возвышения и кинулся ко мне: «Мама!» – А «марин», меня не выпуская, сжал кулак и на него: «What?» – заорал: «She is my mother! Get out!»[4].

Тут все четверо засмеялись громко и звонко.

– А я испугалась за Володю, – продолжала г-жа Платова. – «Уйди!» кричу, – «уйди!» – Володя бледный, тоненький, слабый, – а этот силач наступает, меня же обнял одной рукой, боюсь, задушит. Володя видит это – хочет меня вызволить. Я Володе кричу: «Не подходи, Володя! Не подходи!»

И она вдруг задохнулась и заплакала. Настроение в комнате сразу переменилось. Галя подошла к матери и нежно ее обняла.

– Но всё хорошо кончилось, мама! Ты с самого начала сказала, что Володя здоров – и всё было хорошо. Успокойся, мама дорогая, успокойся!

– Ну, уж кончу рассказ, – решила г-жа Платова, отдышавшись. – Попросили меня «марины» помочь им увести товарища, а то будет ему тяжелое наказание. И мы пошли. Я его вела, как ребенка, за руку. И Володя отпросился у хозяина и пошел за нами, обо мне беспокоился. И вот иду я в толпе пьяных матросов, веду за руку этого атлета, а он рыдает: «How very nice»[5], лепечет: «I am again home»[6]. Товарищи же его идут вокруг и поют песню. Все шествуем по средине улицы. Прохожие останавливаются, пальцем показывают на меня, отпускают шутки. На счастье, на свежем воздухе все они немного пришли в себя. И мой «сынок» понял, что скоро полночь, торопиться надо в бараки. Он отпустил мою руку. Почихал немного и говорит: «Thank you, Ма!» и подарил мне американский серебряный доллар.

– Американский? – воскликнула Лида. – Он у вас есть?

Г-жа Платова порылась в сумке и вынула доллар. Это был первый американский серебряный доллар, который все они видели. Большой, тяжелый – настоящие деньги!

– Знаешь, мама, – сказала Галя, – а он был славный человек, этот матрос. Ничего, что пьяный, он славный.

– А что вы сделаете с этим долларом? – спросила Лида и тут же покраснела, так как мать быстро взглянула на нее, и Лида поняла, что такой вопрос – дурная манера. Но г-жа Платова тут же ответила:

– Истрачу на рождественские подарки для детей. Как ни бедно, но мы всегда устраиваем елку, хоть веточку, хоть без свечей. В этом году она, как видно, будет с подарками. За один американский доллар дают восемь харбинских. Нас в семье – восемь человек. Доллар на человека – на это можно сделать хорошие подарки!

– Вот непредвиденный случай! – удивлялась Лида.

Г-жа Платова вернулась к основной теме:

– Рассталась я с Володей. Пока что он еще хороший, неиспорченный мальчик. Но после всего, что я там видела, не будет мое сердце покойно. Молодой мальчик, да и красивый… И какой милый сын: сам живет бедно-бедно, а нам посылает – и так аккуратно, напоминать не надо. И вот я ему говорю: «Не вернуться ли тебе к нам, домой?» У него и глаза засияли – еще ребенок! – но потом он решил: «Надо быть практичными: кто же бросает работу в наше время!» И я должна была согласиться, иначе как же оплачивать квартиру, – И она вытерла набежавшие слезы кончиком носового платка.

Пора было устраиваться на ночь. Они все должны были лечь в одно время, так как места для хождений по комнате не оставалось. Лучшая постель – софа – была предоставлена гостье. Вещи передвинули, образовалась как бы перегородка: по одну сторону – комната взрослых, по другую – на полу – рядышком расположились девочки.

Сильный ветер поднялся к ночи. Он шел с большой силой откуда-то издалека, вероятно, из пустыни Гоби. Он нес с собою гигантские песчаные тучи, разметая их края по дороге, ударяя песком по стенам, крышам, деревьям. Острая пыль пустыни проникала во все щели и, как жесткая вуаль, опускалась на все. У нее был какой-то чуждый, едва уловимый запах. Пыль выветрившихся скал, разрытых гробниц, истлевших скелетов, под землю ушедших городов – она, несомненно, имела запах давней смерти. Ветер был полон звуков. Он порывался рассказать какую-то мучительную повесть, сообщить таинственную весть – и издавал тысячи звуков: он бормотал таинственные, непонятные слова, издавал жалобные вздохи, всплески отчаянных криков и жалоб, вой ужаса и боли – и затем опять впадал в таинственный шопот и, заунывно подвывая, оплакивал кого-то. Ему начали вторить полуоторванные куски железа на крышах, разорванные провода, полуотодранные доски в заборах – всё это хлопало, крутилось, жаловалось, негодовало на судьбу. Казалось, чердачная комната, оторвавшись от дома, повисла в воздухе, качаясь на облаках пыли, в волнах ветра, и вот-вот унесется с ним, неизвестно куда.

Наконец, как бы закончив приготовления к концерту и пробу своих инструментов, ветер разразился могучей и стройной симфонией отчаяния и власти. Как было спать в такую ночь?

– Боже, какая в этом музыка! – шептала Лида. – Знаешь, он поет, как Борис Годунов: «Достиг я высшей власти»… Слышишь?

– Как бы я боялась, если бы была одна, – шептала Галя.

– Мне кажется, что ветер вьется вокруг, ищет, где дверь. А потом ворвется сюда – и конец нам!

Ветер утихал, но он разогнал сон.

Как бы в унисон ему, в комнате началось то, что Лида называла «вечерние шопоты», когда говорятся самые искренние слова и делаются самые глубокие признания.

Шептались девочки не о любви – нет – о жизненном горе, о бедности.

– Мы такие бедные, такие бедные, – шептала Галя.

Лида, тесно обняв ее, шептала:

– Мы тоже бедные – бедные… самые бедные.

– И маленькие братья все просят кушать, а мне жалко маму…

– Наш Дима, когда жил дома, тоже все просил кушать… У нас были разные квартиранты… бабушка у нас была чудесная, ангел… ее все любили… ей дадут что-нибудь, а она спрячет для Димы, держит, пока он станет совсем голодный, и даст ему, а он так, бывало, обрадуется…

– А нам не дают. И, знаешь, напротив – кондитерская, в окне всё свежие булочки, и братья всё стоят там и стоят… смотрят на булочки, а я всё боюсь, всё боюсь…

– Чего?

– Ты знаешь про Жан-Вальжана, у Гюго?

– Знаю.

– Вот я этого страшно боюсь. Вдруг не вытерпят. Они – маленькие.

– Ах, Боже мой! – воскликнула Лида. – Не думай, не думай! Им не будет такой судьбы! Поверь мне – не будет!

Сон медлил переступить порог этой комнаты и убаюкать, успокоить их. Но ветер стихал. Он переменил и темп и мелодию и уже не ревел, а перебирал какие-то заунывные струны, как бы подбирая получше мотив. Только к утру все заснули, отдыхая, чтобы встретить новый день. А он – уже готовый – вставал на востоке, определенный, как судьба.

Глава пятая

Лида открыла окно и, перегнувшись, смотрела во двор. Там, внизу хлопнула калитка. В этот час она всегда была настороже, чтобы услышать и не пропустить этого звука: чем бы она ни была занята, о чем бы ни думала, она ожидала почтальона. От десяти и до одиннадцати каждый миг мог принести ей эту радость, совершить чудо. Но и на этот раз она обманулась: почтальона не было, это Леон возвращался домой. Он поднял голову на звук открывающегося окна – и вверху их взгляды встретились. В маленьком чердачном окне Лида казалась ненастоящей, видением. Ее глаза сияли ему лишь мгновение. Узнав его, они потемнели от разочарования. Нет, это не был хромой, всегда улыбающийся, оборванный китайский почтальон. Лида не кинется стремглав, вниз по лестнице, с криком радости встречать его.

Даже если смотреть сверху, из маленького окошка чердака – и оттуда Леон показался бы безусловно красивым. Его невозможно было бы не отличить от всякого другого, входящего во двор. Могла же она, узнав его, сказать хоть два слова, улыбнуться. Но он, очевидно, не существовал для Лиды. Занятая своими мыслями, нахлынувшим разочарованием, она не поздоровалась с ним, не кивнула головой, не послала никакого привета. Он не был почтальоном, и этого было достаточно, чтоб его существование уже больше не интересовало ее в эту минуту. Она исчезла, окно на чердаке захлопнулось.

Этот звук словно ударил Леона. Он вдруг остановился и несколько мгновений стоял неподвижно, глядя вверх, на закрывшееся маленькое окно чердака. С присущей ему сдержанностью он больше ничем не выказал своих чувств. Но эта мгновенная остановка, эта мертвенная неподвижность – хоть и на несколько мгновений – посреди двора, эти вдруг потерявшие блеск глаза, такие же чуждые всему, как то окно, те тусклые стекла – обнаружили, как глубоко он был ранен.

А Лида страдала у себя наверху: уже две недели, как не было писем от Джима.

Есть жгучие человеческие чувства, знакомые многим, но не поддающиеся описанию. Одно из них – ожидание писем издалека. Лида считала дни не от утра до вечера, а от почты до почты. Вечность отделяла ее от прихода почтальона завтра. Она стояла посреди комнаты, крепко сжав руки: письма не было. А как хотелось, Боже, как хотелось получить его именно сегодня, в день, когда она – впервые в жизни – выступала на концерте.

Ее платье – прекрасное, пышное, белое, только что разглаженное, – сияло на софе. Казалось, оно испускало лучи нежного света в комнате с расщепленным деревянным потолком и темными голыми стенами.

Чтобы не дать воли грусти, Лида старалась сосредоточить мысли на радостном, она смотрела и любовалась платьем.

– Мое белое платье, мое единственное прекрасное платье…

Воспоминания нахлынули на нее. Бабушка выбирала его: «Возьми белое, может быть, ты и венчаться в нем будешь». Где теперь бабушка? Миссис Париш платила за платье. В каком восторге был Дима! Он все показывал платье Собаке, чтоб и она любовалась. Петя тогда ничего не сказал, но я видела, как он был рад, что у меня нарядное платье, и я, по-настоящему, иду на вечер. Профессор был восхищен, поцеловал мне руку. А мистер Сун так странно сказал: «Те ласточки – из Африки»… Потом пришел Джим… Боже мой! все они были со мною! Боже мой, я стояла среди них – и они все радовались за меня! Боже, как я была тогда счастлива! Знала ли я это тогда? Нет, только теперь, когда они все ушли, все ушли по разным дорогам – в могилы, в чужие края, неизвестно куда – теперь только я вот стою тут одна! и понимаю, как я тогда была счастлива! Все ушли от меня и мамы – а платье осталось, то самое платье. Я надену его сегодня – а их нет. Там, где они, им все равно…»

Из-за софы появилась Собака. Собака подняла голову и внимательно и мрачно смотрела на Лиду. Собаки смотрят снизу вверх под другим углом, нежели человек, и для них вещи выглядят иначе, в других очертаниях. Эта собака, казалось, никогда не восхищалась тем, что видела. Она потянула носом и фыркнула: Лида издавала запах мыла. Дешевого мыла. Собака не в состоянии была долго переносить близость Лиды, она попробовала вежливо уйти прочь. Но Лида не понимала этого.

– Собака… – сказала она, – милая Собака! мы выступаем сегодня на концерте, перед публикой. Я волнуюсь. Скажи мне что-нибудь ласковое! Утешь!

Собака пошевелила челюстью, не издав звука.

– Ты не скажешь мне даже слова? Посмотри ласково и скажи:! «Лида, не волнуйся!» Скажи!

Это было глупо. Собака повернулась, чтобы совсем уйти.

– Ты помнишь Диму?

Собака остановилась на пороге, низко опустив голову.

– Какой был славный мальчик! Как мы любили его! Можно ли привыкнуть к тому, что его с нами нет? Привыкнем ли мы?

Ненужные, глупые слова! Собака посмотрела на Лиду еще раз – уже с презрением и ушла.

И снова Лида была одна, и снова она искала, на чем остановить свою мысль. И опять она смотрела на прекрасное белое платье.

– Почему это так устроено в мире, – думала она, – что глубочайшие чувства умирают, проходят бесследно, а бездушные вещи, чем-то соединенные с ними – переживают их и остаются. Вымирают народы, но остаются монетки, какие-то черепки, какие-то развалины… Что дает выносливость простым и часто ничтожным вещам? Почему должен погибнуть герой, и имя его должно забыться, а обломок его копья переживает его на тысячи лет? Почему человек не может понять этого секрета неодушевленного мира и научиться от него? Для вещей жизнь – в настоящем. А для человека? Едва мелькнет мысль или шевельнется чувство – и вот оно уже в прошлом, нет его, ушло навеки. А неодушевленные вещи – самые спокойные, самые счастливые, обладают самой долгой жизнью…

Готовая к концерту Лида спустилась в нижний этаж, чтобы показаться, как обещала, графине Диаз и посмотреть на себя в их большое зеркало. С момента, как она надела свое прекрасное платье, и настроение ее переменилось: она вошла легкой, воздушной поступью, сияя улыбкой.

Семья Диаз была довольно странная. Зная каждый по нескольку языков, все они были очень неразговорчивы, и в их доме царило молчание. Было ли это следствием тех тяжких испытаний, которым подверглась Испания, или же – их жизни в чуждом для них Китае, неизвестно. Они никогда ни с кем не говорили ни о себе, ни на какиелибо политические темы, предоставляя в этом полную противоположность русским эмигрантам. Молчаливые, спокойные, с благородством и грацией во всех движениях, они казались подобранными йарочно, как персонажи в картинах великих художников, для выражения какой-то идеи. Это впечатление прекрасной, но неживой картины получал всякий, кому случалось войти в их совершенно беззвучную комнату, где сидело пять человек. Они часто даже гостя приветствовали не словом, а поклоном и улыбкой. Казалось, в жизни их не было событий, и время для них давно перестало существовать. Казалось, в их жизни невозможны были потрясения: они стояли выше судьбы.

Увидев Лиду, они улыбнулись.

– Готовы для концерта, – сказала графиня. – Кто провожает вас?

– Меня? Никто не провожает. Я иду одна.

– Идете? Пешком?

Лида смутилась:

– Я могу взять рикшу. Мама дала мне десять центов.

Все Диаз взглянули на Лиду. Молоденькая девушка, одна едущая на свой первый концерт, на рикше, в этом длинном белом платье – патетическое зрелище.

Старый граф поднялся:

– Я провожу вас, Лида. – Затем он обернулся к жене: – Я буду на концерте, а вы пришлите Леона меня сменить. Он вернется к девяти часам.

– Но я могу одна… – застеснялась Лида. – Это ничего.

– Нет, Лида, это не принято. – И графиня вышла вместе с мужем помочь ему переодеться.

Когда граф вышел в вечернем костюме, он выглядел таким благородным, таким аристократом, что Лида пришла в восхищение.

– Ах, какой вы красивый!.. – воскликнула она и смутилась. Все Диаз улыбнулись. Лида же заволновалась: ей хотелось скорее-скорее на концерт.

Они ехали в автомобиле, и, взволнованная еще и этим великолепием, Лида рассказывала графу, что едет в автомобиле в третий раз в жизни: однажды она ехала с Джимом, а потом как-то раз на кладбище, на могилу бабушки, и за такси тогда платила миссис Париш. Граф вежливо, хотя и односложно, поддерживал этот разговор. Закончив введение, Лида всю остальную дорогу на разные лады благодарила графа за доставляемое ей удовольствие. Наконец, граф мягко ее остановил:

– Перед тем как петь на концерте, не надо много говорить. Вы утомляете горло.

Когда Лида вошла в зал, ее встретили холодные, почти враждебные взгляды. Кто это? Ее не знали в том кругу, для кого давался концерт. Это был «Клуб интернациональной дружбы для дам», где президентом была всё та же миссис Браун. Среди членов клуба не было русских, т. к. членский взнос в «Интернациональную дружбу» был очень высок, а у русских в Тяньцзине не было денег. Дамы не знали, что Лида выступает на концерте, и ее появление в публике в вечернем туалете показалось чуть ли не дерзостью. Кое-где поднялся насмешливый шопот, и сердце Лиды начало стынуть под вопросительными взглядами дам-распорядительниц «Интернациональной дружбы». Но как только вошел задержавшийся в прихожей граф, и ясно стало, что он – с Лидой, мгновенно всё переменилось: улыбки засияли Лиде. Все знали, что у графа есть дочери, и приняли Лиду за одну из них. «Как очаровательна! Какая прелесть!» Лида поняла, каково было бы ей одной сидеть в этом зале, ожидая второго отделения концерта, где она должна была петь. И горячей благодарностью засиял ее взор, обращенный на старого графа.

«У меня мог бы быть папа, похожий на него», вдруг подумала Лида, в первый раз в жизни – с горечью. Мать заменяла ей всё, но сегодня она почувствовала, какое счастье было бы иметь и отца. Ей хотелось быть достойной своего спутника, графа. Она сидела спокойно и прямо, стараясь вспомнить наставления покойной бабушки о том, как подобает вести себя молодой девушке в незнакомом обществе. Милая бабушка всегда придавала большое значение манерам, говоря, что они украшают общественную жизнь.

Концерт начался.

Первый номер программы был более живописен, нежели музыкален. Красивая дама играла на арфе. Картина была окрашена в два цвета: цвет красной герани – ковер, платье дамы, ее туфли, губы и ногти, и золотой – арфа, волосы, шея и руки. Музыка была только рамкой, в которой показывала себя публике эта дама. Но внешний замысел был эффектен, арфой и дамой залюбовались, о музыке забыли, даме аплодировали. Вторым номером было хоровое пение. Шесть старых джентльменов и шесть старых дам пели шотландские песни. Никто из них не имел ни голоса, ни слуха. Они даже пели каждый по себе, не в такт, хотя восьмидесятилетний на вид старик, суровый, сухой и высокий, дирижировал вдохновенно, топая ногой, размахивая кулаком и странно двигая бровями. Для тех, кто родился в Шотландии, это была музыка, голос родины, самый милый и самый понятный сердцу из всех голосов. Хору аплодировали, вызывали на бис. Шесть леди и шесть джентльменов вставали и церемонно, с достоинством кланялись. Они представляли собой патетическое и, вместе с тем, чем-то величественное зрелище. Эти люди покинули родину – и кто из них увидит ее опять? Но ни годы на чужбине, ни путешествия, ни чужие языки, обычаи, страны, ни перемены в личной судьбе и жизни, ни чужие песни – ничто не заглушило любви, не порвало нити – тонкой и нежной – соединявшей их с тем маленьким клочком земли, что называют Шотландией. Старые, уже приближаясь к могиле, они пели все те же песни, что их матери пели у их колыбелей.

Нешотландская часть аудитории тоже горячо аплодировала, но уже по другим мотивам. Поющие были – слева направо: банкир, генерал, дипломат, адвокат, владелец заводов, доктор, а дамы – их жены.

Госпожа Мануйлова сделала знак Лиде, и они ушли за кулисы. Приближался момент выступления Лиды.

С каким бьющимся сердцем прошла она через сцену и остановилась около своей учительницы, которая села за пианино, чтобы аккомпанировать.

Вопреки обычаю, аплодисменты не встретили Лиду. В зале уже знали, что это просто какая-то русская девочка, а граф Диаз живет в одном доме и с нею пришел случайно. Так как артистам ничего, конечно, не платили за выступления, то это подчеркнутое невнимание к Лиде больно задело г-жу Мануйлову. Но Лида и не заметила ничего, аплодисментов она и не ожидала… Она стояла, дрожа с ног до головы, в своем белом платье и, казалось, она вот-вот упадет и растает – случайная снежинка, явившаяся в мае. Вдруг она увидела Леона.

Он вошел в зал и, быстро пройдя между рядами, занял свое место почти перед сценой. Он смотред на Лиду. Он никогда не видел ее не только в вечернем платье, но вообще сколько-нибудь хорошо одетой.

И вот она стояла перед ним, высоко, на сцене, выше всех остальных, кто был в зале, – такая юная, белая, смущенная, скромная, – такая красивая. Он смотрел, и глаза его были светлы, сияли горячим восхищением. Они одни ободрили Лиду.

– А ну-ка, Лида, покажем, как мы умеем петь, – сказала ей г-жа Мануйлова спокойно и громко – и вдруг Лида перестала дрожать. Г-жа Мануйлова взяла несколько сильных аккордов – и всё изменилось. Мир стал иным. Теплая волна радости смыла все другие чувства – Лида начала петь. Она пела с наслаждением, с восторгом. Душа ее раскрывалась в какой-то безграничной, бескрайней радости. Всё вокруг медленно окутывалось полупрозрачным туманом, раскачивалось, отодвигалось, таяло. Лида сама – с одной из своих высоких нот – тоже покинула землю. Она поднялась и уплывала медленно-медленно, не касаясь ни пола, ни стен. Слеза катилась по ее щеке. «Что это? Что это?» – какой-то голос спрашивал в ней. – «Я пою», – отвечало ее сердце.

Есть прекрасное в мире, что дает нам одну только чистую радость. Есть прекрасное, что заставляет страдать. Второе – дороже: только оно незабываемо. Таким было пение Лиды для Леона. Ему казалось, что и он поет также, поет с нею, что они поют вместе, но что Лида со своею песней уходит вдаль, уйдет и не вернется.

Она кончила петь, и гром аплодисментов, необычайный для такой, в общем, равнодушной к искусству, аудитории, потряс зал. Но в первый момент этот энтузиазм публики был ненужен Лиде, как-то даже неуместен. Лишь г-жа Мануйлова понимала всё его значение. Лида начала существовать в искусстве. Аудитория признала ее. Такие аплодисменты значили больше, чем только удовольствие, Тяньцзинь принял ее как певицу. Ее бедность, факт, что она русская, что у ней нет никакого положения в обществе – всё это было ей прощено. Отныне ее будут узнавать везде, где она появится, будут помнить ее имя, будут говорить о ней. Город как бы распахнул перед ней свою дверь. И вот – как бы из этой распахнувшейся двери – по направлению к Лиде шествовала сама госпожа Браун, жена президента главного в городе английского банка.

У Лиды захватило дыхание: «Боже мой», – ей вспомнилась сцена на благотворительном базаре, поднятая рука и «Пошла вон!»

– Но она меня не узнает, – быстро мелькнуло в голове Лиды, – В этом-то платье!..

Но не из-за платья она осталась неузнанной этой могущественной дамой. Вглядывалась разве миссис Браун в людей на благотворительных базарах, или в тех, кому она раздавала хлеб, кого спасала во время наводнений? Для нее все бедняки были так же одинаковы, как мухи летом. Лида опасалась напрасно.

Миссис Браун – в тяжелом шелковом лиловом платье – напоминала тучу в июле, полную грома и молний, но также и благотворного дождя. Подойдя к Лиде, увидя это лицо – приподнятое к ней – прелестное, юное, на котором дрожала полуиспуганная, неуверенная улыбка, лицо с еще не высохшей слезой на щеке, со вздрагивающими губами – миссис Браун вдруг сделала совершенно неожиданное, совершенно несвойственное для ее духовной природы движение: «Ангел!» – сказала она и, нагнувшись, нежно поцеловала ту Лидину щеку, где была слеза.

Присутствовавшие не верили глазам. Они знали миссис Браун долгие годы, но целующей ее не видел никто и никогда. Но это было не всё. Миссис Браун отстегнула от своей груди прекрасную китайскую брошку, которой были приколоты к ее платью три орхидеи, и цветы и брошку она отдала Лиде.

Глава шестая

Леон ждал ее у выхода. Прижимая цветы миссис Браун к груди, Лида – в четвертый раз в своей жизни – ехала в автомобиле. Леон отвозил ее домой.

– Знаете, что? – задумчиво говорила Лида. – Бывало, вот так вечером, увижу автомобиль, роскошный, сияющий, освещенный внутри, как наш теперь, и в нем едут двое, как вы и я теперь, и цветы, вот как я держу сейчас, – и я думаю: кто эти люди? Как они, должно быть, счастливы! Не просто счастливы, нет, счастливы каким-то необыкновенным, изысканным счастьем. Знаете, когда идешь одна, и темно, и холодно, и ветер, а улица мокрая, грязная, и поскальзываешься, дрожишь и торопишься, – и вдруг увидишь, как они промчатся мимо, в сиянии, – то такое счастье кажется совершенно недоступным, недосягаемым. И вот сегодня это я так еду с вами – а испытываю я только большую грусть.

– Не было писем на этой неделе? – спросил Леон с легкой и ласковой насмешкой, с какой говорят ребенку о его детских обидах.

Лида не заметила насмешки:

– Почти две недели, – она ответила тихо и, с присущей ей грацией, отвернулась от Леона, чтобы скрыть выражение своих глаз и лица.

Они ехали молча. Она не смотрела на Леона, стараясь вообразить и поверить, что там, рядом с ней, сидит не Леон, а Джим. Леон же, глядя на нее и запоминая каждое ее движение, старался вообразить и, хотя бы на минуту поверить, что она любит его и будет его невестой. Сидя рядом, так близко, они в мыслях всё удалялись один от другого, каждый уносясь за своим миражем – и расстояние между ними росло. Она неслась в Калифорнию, он – в Европу с женой, с Лидой, которая любит его.

Автомобиль приближался к дому. Ища предлога побыть с Лидой подольше, Леон сказал:

– Я думаю, вашей матери было бы приятно узнать о концерте. Поедемте в госпиталь, и вы расскажете ей.

– Но такси будет стоить ужасно дорого.

– Лида! – сказал Леон, взяв ту ее руку, в которой были цветы: – Перед вами разбогатевший молодой человек. Хотите доказательств или же верите на слово?

– О, Леон! – воскликнула Лида, полная радости. – Правда? Так вы получили наследство, о котором говорили ваши родители? Горжусь быть с вами: вы первый богатый молодой человек, с которым я знакома. Решено – платите за такси, едем к маме в госпиталь!

– Я могу сделать больше, чем уплатить за это такси. Я могу жениться, поселиться, где угодно, и окружить мою жену довольством, даже роскошью.

– О, Боже! Как бы я хотела быть вашей женой, если бы вы только превратились в Джима!

И она весело засмеялась. Леон, помолчав, засмеялся за нею.

В госпитале, услышав новости, мать нежно поцеловала Лиду: «Моя певица! Поезжай домой и отдыхай».

Но Леон не мог решиться отпустить Лиду. Он пригласил ее ужинать в самый лучший ресторан города, и Лида, никогда не бывавшая в ресторане, запрыгала от радости.

– Мама, можно? Я видела один ресторан в кино, там так интересно! И я, правда, очень голодна.

Второй довод для матери Оыл сильнее первого, и она разрешила.

Уже готовая уйти, Лида почему-то обернулась на пороге – и вдруг увидела эту больничную приемную в каком-то новом свете, в каком-то внезапно ей открывшемся новом значении. Здесь, за этими стенами страшно страдали и умирали люди – в тот самый момент, когда она – в воздушном платье, с цветами в руках собиралась ехать в роскошный ресторан ужинать. Она как бы видела всё издали, со стороны: бедная, голая комната в бесплатной больнице для бедных – их отсылали сюда умирать – ее мать в жалкой форменной одежде сиделки, из экономии очень короткой, почти до колен. Леон – красивый и элегантный, теперь богатый молодой человек… И мысль о дисгармонии, о несовместимых явлениях жизни, о хаотичности мира – вдруг поразила ее. На миг ей стало страшно. «Как все это держится вместе – и называется дом, город, мир, человечество»?

Мать заметила, что Лида переменилась в лице.

– Что с тобою? – она схватила ее за руку.

– Лида устала после концерта, – сказал Леон. – Ей надо скорее на воздух и затем хорошо поужинать.

Странное тяжелое чувство не покидало Лиду. Ей, не привыкшей к счастью, казалось, что сегодня, переходя от радости к радости, она как-то отдалялась от привычного и родного ей мира молчаливых страданий, чем-то изменяла ему. Но свежий вечер ноября подбодрил ее, она сделала над собой усилие: уж пусть и закончится этот день в роскоши. Ресторан, действительно, поразил ее богатством и блеском. Она даже заговорила шопотом:

– А вы уверены, – спросила она Леона, – что у вас достаточно с собою денег? Вы, правда, получили наследство? Если нет, лучше пойдемте домой.

Они сели за маленький столик, уютно, под большой пальмой. Лида потрогала пальму рукой: это была, против ее ожидания, искусственная пальма, сухая и неприятная при прикосновении. Это была первая пальма, которую видела Лида, и она не оправдала того поэтического чувства северян, с которым они относятся к Югу.

… В песчаных степях Аравийской земли…

– Всё не так, всё не так, – думала Лида. – Как много в жизни скрыто от глаз, как много построено на обмане, на иллюзии, на воображении! Как мир распадается при первом к нему прикосновении! Что же такое жизнь?

Но она была очень голодна. И голод, взяв верх над другими мыслями, заставил ее спросить вслух:

– Что же они дают на ужин в таком роскошном ресторане?

Вдруг она почувствовала, что Леон пристально и как-то особенно смотрит на нее.

– Я сказала что-нибудь смешное? Глупое? – спросила она, смущаясь.

– Нет.

– Так вы сидите и ожидаете, что я скажу глупость? Да? Почему вы так смотрите?

– Потому что вы необыкновенно очаровательны. Больше – вы красивы, вы прекрасны Еще больше – вы неповторимы, вы единственная, Я люблю вас.

– Ну, вот еще! – рассердившись, воскликнула Лида. – Зачем вы это сказали? Вы мне портите ужин!

Она сразу почувствовала грубость и неуместность своих слов и покраснела до слез:

– Какая я неблагодарная! Вы простите меня, Леон. Но знаете, я очень серьезно смотрю на любовь с тех пор, как я обручилась с Джимом. Я смотрю теперь как бы по «Страданиям молодого Вертера». К тому же это ведь шутка, что вы сейчас сказали. Разве можно говорить о любви под этой сухою искусственной пальмой? И вы приглашаете меня ужинать и перед самым ужином начинаете говорить о любви… – она опять смутилась и покраснела, видя, как неловко выразила и свою мысль и свое чувство. Но Леон понял более того, что она сама понимала и что хотела сказать, – и вдруг тоже покраснел.

– Это была шутка, – сказал он. – Я думаю, всё произошло оттого, что около нас искусственная пальма. – Но он всё же решил выяснить положение до конца и прибавил в полушутливом тоне: – Может быть, мы просто предоставим всё это высшим инстанциям: моя мама придет к вашей маме и предложит мою руку, имя и сердце вам…

Что вы! Что вы! – в испуге вскричала Лида. – Моя мама, конечно предпочтет вас Джиму. К тому же она любит вашу маму, а маму Джима она и в глаза не видала… И еще, вы даете нам бесплатно комнату… О, Леон, пожалуйста, пожалуйста, не посылайте вашу маму к моей! Иначе, что будет со мною…

Леон сделал последнее усилие:

– Отвергнут! – сказал он, смеясь.

Перед ними стоял лакей с меню.

– Что заказать для вас? – спросил Леон.

– Я съем всё, что дадут, что у них готово, только бы скорее, я очень-очень голодна.

Глядя на то, как ела Лида, Леон испытывал глубокую жалость. За годы скитаний и он узнал, что такое голод. Эта дрожащая ложка в дрожащей руке, это старание есть медленно, не торопиться, не показать… Вдруг он увидел, как слеза скатилась с Лидиной щеки и упала в суп.

– Ах! – сказала Лида, подняв лицо от тарелки. Она была смущена, но глаза ее сияли. – Вы знаете, Леон, когда я проголодаюсь и вдруг увижу вкусную пищу…

– Текут слюнки, – поспешил перебить Леон, не желая показать, что видел слезу.

– Нет, Леон, не слюнки. Я думаю, слюнки текут у лакомок, при виде лакомств. Нет, когда я голодна и вижу пищу – у меня слезы текут из глаз. И, знаете, я понимаю крокодила, когда он – голодный – смотрит на птичку или кролика. У меня это те же «крокодиловы слезы» – и она засмеялась.

Дом был близко от ресторана, и они решили идти пешком, любуясь красотою ночи. На ступеньках крыльца Лида остановилась и еще раз, подняв лицо, посмотрела на небо долгим взглядом.

– Боже, какой это был длинный день! – сказала она, вздыхая. Знаете, Леон, мне теперь все чаще приходят в голову разные мысли, новые мысли, о жизни, о смерти, о любви, о красоте. Даже не то, что они приходят в голову, они как-то открываются мне, как-то совсем по-новому… Новыми сторонами старого… Они вдруг открываются во мне самой, в моем сердце – и это так сильно… так удивительно, это потрясает меня. Знаете, именно, потрясает, пронзает… А вас, Леон, вас потрясает?

– Потрясает, – с мягкой, ласковой иронией ответил Леон.

– Ну, до свидания…

И она ушла. Она уходила вверх по лестнице, и каблучки ее туфель отбивали staccato. Она уходила, подымалась всё выше и выше, и звуки staccato становились всё тише. На чердаке хлопнула дверь. В маленьком окне, как еще одна звезда, засветился мигающий огонек.

Глава седьмая

После концерта Лида стала известна в высшем европейском обществе города. О ней говорили, о ней написали в газете в отчете о концерте – всё в самом хвалебном тоне. Госпожа Мануйлова осталась очень довольна выступлением Лиды. Поездка в Харбин была решена.

Заволновались, заговорили и русские друзья семьи, сулили Лиде «блестящее будущее», конечно, не сейчас, не сразу, а потом. Разумеется, никто и не собирался помочь чем-либо на деле, но все справлялись когда Татьяна Алексеевна дома, Не на дежурстве, и «забегали» поздравить, на чашечку чаю, и все как один, начинали визит с выражения неудовольствия по поводу невозможно высокой лестницы: «И как это вы тут живете, право!»

Одной из первых явилась мадам Климова.

По ее собственному признанию, она не могла равнодушно смотреть на «печатное слово», когда там появлялось имя кого-либо из близких знакомых: в нем являлось как бы что-то священное. Она принесла вырезку из газеты Лиде в подарок. «Наша, наша русская девочка! Боже, я знала ее малюткой, и вот в газете – в английской! – о ней пишут. Я испытываю такое волнение, точно это мой собственный ребенок».

Был и другой повод для этого визита, но о нем мадам Климова пока умалчивала. Она любила «строить» на благоприятных обстоятельствах, у кого бы они ни случились, и у ней назревал план, что и как «строить» на Лиде.

Несмотря на то, что, вступая во второй брак, мадам Климова, по ее выражению, начинала «новую, живописную фазу жизни», эта фаза обернулась не той стороной. – «Еще один роман разочарования!» воскликнула она. – «О, мадам Бовари, как я тебя понимаю! Вы помните этого ее Шарля? Какой бесцветный мужчина!» – говорила она, намекая на уже – увы, так скоро! – «разбитые иллюзии». Да, она вышла за генерала – и что же? Начать хотя бы с имени: никто и не подумал называть ее генеральшей Шабаловой, или – как прелестно это звучит по-французски! – «Madame la Generale», нет, по каким-то неизвестным причинам она осталась для общества той же Климовой, а генерала вдруг стали называть «мужем Климовой», их обоих вместе – «четой Климовой».

В мыслях она понимала это свое второе замужество, как восхождение по общественной лестнице. Ей грезилось нечто «в американском стиле». Она слыхала, что в Америке женщины не имеют возраста, они всегда и вообще моложе мужчин и выходят замуж – вновь и вновь в течение всей своей жизни: сначала по любви, затем, насытившись любовью и разведясь, по расчету, за деньги; составив капитал и вновь разведясь, выходят за того, кто даст высокое положение в обществе; затем за красивого молодого человека, чтобы было с кем танцевать танго и путешествовать; затем – ах, Боже мои! – мало ли из-за чего выходит замуж уже обеспеченная женщина. Заканчивается всё умилительно: если дама еще жива, она выходит замуж за проповедника, помогает ему проповедывать и дома и в диких странах, – и они вместе делают добрые дела. И вот она, Климова, побывав уже замужем по любви и не предвидя возможности выйти з а деньги, пошла за положение в обществе – и посмотрите на результат!

Это еще не всё. Женившись, генерал переменился: он потерял воинственность. Возможно, перемена эта началась и раньше, но у мадам Климовой не было времени разбираться в чужих характерах.

И вот: генерал впал в мистицизм. Вы слыхали это?

Как некоторые из насекомых, обладая «четырьмя фазами жизни» проделывают путь: личинка, гусеница, куколка, бабочка, – генерал данный период совершал четвертую и последнюю метаморфозу: генерал сделался бабочкой. Он уже не был слепой прожорливой личинкой не ползал гусеницей, не спал непробудно куколкой, – он бабочкой порхал, припадая к самым ярким и ароматным цветам жизненной мудрости: генерал сделался мистиком.

Что можно найти из русских сочинений по мистицизму на книжном рынке в глубине Китая? Да и приобретать, по своим средствам, он мог только сильно подержанную литературу. Совершенно случайно купил генерал томик сочинений Сковороды. Он не знал, что это – Сковорода, – и начало и конец книги были оторваны. Но знай даже генерал, что он читает – это ничего не изменило бы, так как в военных кругах не имеется сведений о Сковороде.

И вот вечерком, перед сном, он открыл книжку и прочитал:

«Я блуждал посреди вселенной, прибегая к Богу, как заблудшая овца; я предпринимал большие беспокойства и старания, дабы Тебя найти вне себя, в то время, как Ты обитаешь внутри меня самого… Я запросил землю, море, пропасти и животных… Я прибег к воздуху, небу, луне и звездам… И я прибег к собственному своему. сердцу, его исследовал и вопросил самого себя».

Генерал смутился духом. По одной и той же земле блуждало их двое. Пока тот неизвестный человек вопрошал о Боге и землю, и бездну, и море, – он, генерал, где-то тут же по близости возился с пушками, воевал. Какая несообразность и какая обида! Невзначай он мог убить и того милого человека, который искал Бога. Генерал был пронзен.

В той же лавке он нашел еще книжку, обрывок «Добротолюбия»: цена – десять центов, страницы – от 34 до 128, какого тома – неизвестно. Прочел – и метаморфоза совершилась. Генерал выбросил свои военные карты. Зачем он был генералом? чего ради он воевал? Кто победил его? В чем смысл его поражения? В этом надо было разобраться при свете новых истин.

Его участие в боях жизни было закончено. Его стали манить иные видения: пещеры, пески, безмолвные пустыни, жгучие ветры – и, главное, одиночество, молчание, религиозная мысль.

Мадам же Климова мыслила житейски. Всякое увлечение отвлеченной идеей она считала признаком начинающегося сумасшествия. Поднимался спор. Привыкший или приказывать, или повиноваться генерал не умел вести спора, т. е. не умел во-время найти слово, чтобы отразить аргумент противника. Возражение приходило ему на ум лишь на следующий день, когда мадам Климова обычно уже забывала, в чем было дело. Она с презрительным сожалением отмахивалась от запоздавшего возражения и «уходил а в свой мир». Увы, этим миром снова сделался покойный герой Климов. Она задумчиво брала гитару, – свадебный подарок Дамского Комитета, – на которой булавкою была выцарапана следующая надпись:

Москва! Москва моя родная,

Окажи, увижу ль я тебя?

Она брала гитару и, обратив мысль к Климову, пела глубоким контральто, «с душою»:

Лишь ты да я, лишь ты да я —

Мы ничему не изменили…

Но генерал не понимал ее сложных эмоций, нисколько не обижался, не страдал и вообще как бы забывал, что женат и имеет подругу жизни.

Затем появились и другие «психологические» осложнения: еще одно замужество в семье. Единственная дочь мадам Климовой, балерина Алла, вышла замуж. В течение последних двадцати лет мадам Климова страстно желала и ожидала этого события. Согласно ее воле, Алла танцевала где-то в Великом океане, на разных там островах и полуостровах, словом, в местах, где всё на свете может случиться с талантливой танцующей девушкой. Это там живут раджи, у которых подвалы полны изумрудов. Житейская мудрость подсказывала ей, матери, что и танцевать надо поблизости к тем подвалам. Но счастье не захотело улыбнуться Алле, и вот в этом последнем письме были известия, совсем не походившие на блистательное завершение карьеры. Балеты терпели банкротства. Не было надежды найти «амплуа». Алла вышла замуж и ехала к матери с мужем. Муж – смешанной расы, имя – мистер Нгнуйама. Он – также безработный.

Не о таком замужестве мечтала мадам Климова для своей дочери. «Что всё это значит?» раздумывала она. «Всё это ужасно. Фантастично. Как Алла могла избрать подобного мужа? Что скрывается за этим?»

Правда была, проще, грубее, но зато глубже и человечнее, чем все догадки мадам Климовой.

Несчастья Аллы начались с детства, с того дня, как ее мать, «презиравшая будни», решила «создать сказку» из жизни дочери.

Мадам Климова была совершенно что самый легкий путь к счастью и славе – балет. На этом основании она строила о будущем дочери самые фантастические планы. «Священный материнский инстинкт» подсказывал ей, что не надо сомневаться в том, что судьба Аллы – стать прославленной балериной, танцующей на пяти континентах, несравненной по таланту на всем земном шаре, каких и не видано было доселе. Ничто не могло разубедить мадам Климову: ни неуклюжесть ребенка, ни заурядное телосложение, ни слезы, ни мольбы, ни просьбы уже подрастающей Аллы освободить ее от танцев; она ненавидела танцы. Алла росла некрасивой, сутулой, застенчивой. В школе танцев смеялись над нею, над ее костлявой фигурой, гусиной кожей, выдающейся нижней челюстью, над ее унылым и жалким видом.

Алла танцевала на сцене двадцать лет. Ее жизнь была тяжелой и грустной. Лучше и не вспоминать, не рассказывать. Но какова ни была Алла и ее жизнь, установим один лишь факт: в какой бы стране, климате, зоне, на какой бы сцене и в каком ансамбле, какие бы танцы она; ни танцевала, как бы горько ни нуждалась сама, через какие бы унижения, отчаяния она ни проходила – не было случая, ни разу за все двадцать лет, чтобы она не послала матери «священные» сто долларов в месяц и еженедельное письмо. Ее письма были нежны и милы. Она не описывала ужасов жизни, даже не намекала на них. В письмах были только обнадеживающие слова, скромные просьбы простить, что она не оправдывает надежд матери. Мадам Климова принимала всё – и деньги, и письма, и их тон, как должное. В ответ она все торопила Аллу выйти, наконец, замуж за одного из сказочно-богатых принцев Индии или другой какой страны и дать приют скиталице-матери.

И вот Алла вышла за мистера Нгнуйаму. Кто же был он?

Он был потомком многих смешанных рас и браков, даже наука едва ли могла бы с уверенностью сказать, кто он. Его появление на свет, натуральное рождение человека, было одним из тех, которые осуждаются церковью, не одобряются законом, презираются обществом, вызывают насмешки и негодование даже у родственников. Но слепая природа, равнодушная ко мнениям людей, дала ему жизнь – и он жил.

Мать не радовалась его рождению, не подарила ему первый свой взгляд с улыбкой. Отца он никогда не видел, отец был белой расы. Родные матери отказывались даже прикоснуться к ребенку. Итак Нгнуйама родился трижды парией: он был смешанной расы, незаконнорожденным, бедняком. Но он жил, он рос и стал взрослым человеком. Без покровителей, без руководителей он вошел в жизнь и начал борьбу за существование. Как он жил, что чувствовал, что думал – неизвестно. Он был чрезвычайно одинок и неразговорчив. Общество инстинктивно сторонилось его: обиженные люди дают высокий процент преступности.

В наше время всё возрастает число неразговорчивых людей. К этому должны же быть причины: возможно, людям нечего уже прибавить к тому, что происходит в мире; возможно, что человеческое слово уже бессильно помочь пониманию между людьми. Во всяком случае, слово потеряло свою прежнюю силу и очарование для человека. Делается очевидным, что времена, когда хотелось «поговорить, порассказать, потолковать и обсудить» с другими вопросы собственной жизни – прошли; глубокое и горькое молчание о собственном сердце, о тайниках своей души заступило их место. Такие, как мистер Нгнуйама, постигли это раньше других. Они не поют и не слагают песен, не ведут дневников, не собирают фотографий, не оставляют после себя книг. Они молча пьют свое кофе в ресторане, не вступая в разговор с соседом. Они молчат в трамвае, молчат в вагоне. Разговор на серьезные темы всё более и более предоставляется особым лицам, – «специалистам слова», – человечество же в целом как-то замыкается в себя, погружается в молчание.

Мистер Нгнуйама принадлежал к римско-католической церкви. Каждое воскресенье его можно было видеть у ранней мессы. Он редко садился, он больше стоял где-нибудь в тени, в углу, за колонной – стоял неподвижно, упорно глядя на какой-либо священный образ или символ, как бы ожидая от него внезапного раскрытия тайны.

Общество предоставляет своим пасынкам малый выбор способов добывания средств для существования. Мистер Нгнуйама избрал коммерцию, покупая и перепродавая что придется. Купить надо было дешево, продать быстро, т. к. он не обладал не только складами для товара, но и жил редко в отдельной комнате. Во время какой-либо из местных войн, он надевал мундир солдата. Воевал он как-то равнодушно, но храбро, пока платили жалованье. Ему случалось иногда сражаться поочередно на разных фронтах одной и той же войны, в зависимости от того места, где его заставал набор в армию.

О белой расе у него, однако же, сложилось определенное мнение Белым нужен был каучук, металлы, минералы, тиковое дерево, уголь и, если где есть, нефть. Они хотели, чтоб Нгнуйама добывал это для них из своей родной почвы, так как белые люди сами не могут работать в жарком климате. Они также желали, чтоб Нгнуйама работал за дешевую плату и вел бы при этом себя прилично. У них всегда были в избытке идеи религиозные, политические, экономические, которыми они охотно делились, но Нгнуйама к идеям был равнодушен, по крайней мере, внешне выказывал полное равнодушие, – и хранил упорное молчание. Друг ли он цивилизации белых людей – или же враг ее? Нгнуйама еще не сказал своего последнего слова.

Его встреча с Аллой и женитьба произошли таким образом.

Он продавал – в разнос – данные ему на комиссию подпорченные чулки из искусственного шелка. Алла всю жизнь нуждалась в чулках. Она купила – на выплату – две пары и тут же, при мистере Нгнуйама, надевая одну из них, сказала без всякого видимого повода:

– По-русски нет слова «half-caste»[7].

Если бы она сказала, что русские – не люди, а птицы, она не произвела бы большего впечатления. Мистер Нгнуйама выронил из рук картон с чулками и на мгновение застыл с вытянутыми над рассыпавшимся товаром, руками.

– Да, – повторила Алла, – в русском языке нет такого слова.

Они говорили по-английски, на языке чужом для обоих, и не на настоящем английском, а на том жаргоне, которым пользуются на Дальнем Востоке.

Мистер Нгнуйама нагнулся, собрал чулки, и, не говоря ни слова, покинул комнату.

Он пришел за платой на следующей неделе. Одна пара чулок уже износилась, и Алла решила взять в долг еще пару, но подешевле. Уже уходя, на пороге, мистер Нгнуйама остановился и, вполоборота, не глядя на Аллу, спросил:

– Если человек «half-caste» приедет в вашу русскую землю, то как они его там называют?

– Как называют? – повторила Алла. Она сидела на кровати, рассматривая новые чулки, растягивая их жидкую ткань «между своими длинными темными костлявыми пальцами. – Ну, скажут, иностранец приехал, – добавила она равнодушно, небрежно. – В русском языке нет слова для «half-caste». Кто не русский, тот иностранец.

– А если англичанин приедет? француз? голландец?

– Также скажут: иностранец приехал.

– «Также»… – тихо задохнулся мистер Нгнуйама.

Он ушел и не приходил довольно долго. Алла износила чулки и, не имея нигде кредита, ходила на босу ногу.

Наконец, мистер Нгнуйама появился снова. Он не настаивал на уплате долга, а предложил – опять в кредит – две пары более прочных и почему-то – более дешевых чулок. Уходя, и опять на порога полузакрыв свои и без того узкие глаза, он тихо и раздельно спросил:

– Если случится, что в вашей стране родится незаконнорожденный ребенок – что скажут люди?

Эта тема вызвала у Аллы довольно горячий интерес.

Что скажут? – ответила она живо. – Скажут, отец, должно быть, был подлецом, но при чем же тут ребенок?

Мистер Нгнуйама заметно вздрогнул.

– А когда мальчик вырастет?

– До того времени и он сам и все другие позабудут об этом.

Не говоря ни слова, мистер Нгнуйама покинул комнату.

Балетная труппа обанкротилась. Балерины разыскивали по свету родственников, куда бы поехать на гастроли. Алла оставалась безработной. Мистер Нгнуйама пришел с аккуратно завязанным большим узлом. Он продавал пижамы, уцелевшие после какого-то пожара.

– Мистер Нгнуйама, – сказала Алла грустно, – не знаете ли вы места, где я могла бы танцевать?

Мистер Нгнуйама не знал. Он ловко развязал узел, но Алла отказалась смотреть пижамы.

– В вашей стране… – начал он, нагнувшись низко над своим узлом.

Алла перебила его:

– Опять вы про мою страну! – Но вдруг какая-то мысль осенила ее, и она внимательно посмотрела на мистера Нгнуйаму. Он случайно поднял голову, их взгляды встретились.

– Знаете что, – сказала она просто и мило, – я поняла вас. Мы – русские – не очень-то хороший народ, не из лучших. И у нас люди ссорятся, часто ищут оскорбить и унизить другого человека, но лишь за то, в чем он сам виноват, что сам сделал, а не за то, в чем он обижен судьбою, что от него не зависит… Русские не будут издеваться над человеком родившимся слепым, горбатым, незаконнорожденным…

– До свидания, – едва слышно прошептал мистер Нгнуйама и покинул комнату. Но за дверью он остановился. Казалось, он несколько мгновений не дышал. Затем, взвалив узел на плечи, он ушел к себе, в туземную часть города.

Балетная труппа обанкротилась совершенно и бесповоротно. Антрепренер покончил самоубийством. Прима-балерина сбежала с коммивояжером. Партнеру Аллы повезло: он поступил главным лакеем в отель. У Аллы же открылся туберкулез. В стране не было ни бесплатных докторов, ни санаторий, и она – беспомощная, в отчаянии – одна боролась со смертью на своей постели.

В одну из страшных минут тоски и страданий, когда Алла, как бы уже из могилы, возвращалась к жизни после приступа кашля – дверь тихо отворилась, и вошел мистер Нгнуйама.

Им понадобилось немного слов, чтобы решить, заключительный этап своей общей судьбы. Нгнуйама женился на Алле, чтобы заботиться о ней. У него есть сбережения – хватит на два билета третьего класса до Тяньцзиня. Он увезет Аллу к матери. Сам он постарается найти работу, и всё, что заработает, будет отдавать Алле. Там лучше климат. Там она станет лечиться. Около матери ей будет хорошо. Алла поправится.

Алла не возражала ни на одно из его предложений. Они расписались в конторе нотариуса и были на пути в Тяньцзинь, к мадам Климовой.

Такова была история замужества Аллы.

Не были сказаны, не произносились слова любви, радости, надежд. Это не был союз любви. Это был печальный союз двух людей, крайне униженных, растоптанных жизнью, союз двух человеческих отчаяний, из которых одно – еще на ногах – старалось поддержать другое, уже наполовину сошедшее в могилу.

Но какой же это роман? Разве Нгнуйама походил хоть чем-либо на сказочного принца, которого двадцать лет ждала мадам Климова? Такое замужество – было ошибкой, преступлением со стороны Аллы. Три месяца уже, как не было и денежных переводов. О дети, дети! Как вы неблагодарны!

Но надо было «спасать лицо», надо было предпринять что-то, как-то «осведомить общество», подготовить почву к появлению Аллы с ее Нгнуйамой. Мадам Климова то здесь, то там «бросала» фразу, что Алла «кажется» приедет навестить мать, познакомиться с отчимом-генералом. Если приедет, – тут хитро мигнув глазом, – то не одна. Надо было начать с того, чтоб показать Аллу в самом выгодном свете – на сцене. Тут и начиналась «постройка» на Лиде. Можно организовать концерт: Алла и Лида. Сбор пополам.

Алла на сцене, Алла в «тю-тю» и на пуантах, – остальное пойдет уже само собою. И вот, по ее словам, «раздавленная» заботами, мадам Климова кинулась на чердак, где жила Лида, – с подарком в руках и планом организации блестящего «gala»-концерта в голове.

Глава восьмая

– Наконец! – воскликнула мадам Климова, распахивая дверь. – Наконец… но, Боже, какая лестница! Как вы тут живете?.. Наконец, Лида, и ты взялась за ум, позабыла своего американца и начала делать карьеру. Поздравляю! Русское искусство царит по свету! Взять, к примеру, хотя бы Аллу… знаменита почти с колыбели… с молоком матери всосала любовь к балету. Да, мы, русские матери, много дали нашим детям!.. Постойте – здравствуйте! – прервала себя мадам Климова, тут только вспомнив, что она еще не поздоровалась, – Вот, Лида, тебе подарок! Это – вырезка из газеты. Пора, пора тебе давать концерты! Помогу, чем в силах помочь. Организуем для тебя… распространим… обставим… Будут, будут и слава и деньги!

– О Боже, как ненавижу я бедность! – вдруг воскликнула она из глубины сердца, и, вздохнув, стала усаживаться на стул, пододвинутый Лидой. – Вот и у вас… Я и в кино хожу исключительно на картины, где роскошь: отели, туалеты, ковры. Если действие происходит в деревне, или там на ферме, или в городе, в одной комнате, – меня оно уже не трогает, не возвышает над повседневным. Ах, лучше всего и богаче – американские картины – счастливые концы! Как это великодушно придумано, как брошено в утешение бедняку! Не то, что у нас! – она повздыхала и вдруг совершенно переменила тон, – Давайте-ка, Лида, организуем для тебя хороший концерт, зарабатывай выходи на дорогу успеха и красоты! Вот Алла приезжает – и с ее опытом на сцене как же она будет тебе полезна!

На минуту Лида оцепенела:

– Алла приезжает? В Тяньцзинь?

– А то куда же? – грубо оборвала мадам Климова.

Лида не находила слов. За годы знакомства с Климовой при постоянных баснословных сообщениях о выступлениях Аллы, ее великолепии, ее успехах – Алла превратилась для Лиды в миф. Алла – на пороге к мировой славе, Алла, у ног которой «положительно валялись» принцы, Алла, благородно прощавшая интриги против себя всяким бесчестным выскочкам в балете, Алла (и это уже факт!) двадцать лет содержавшая мать в комфорте – эта Алла приезжает в Тяньцзинь.

– А ее можно будет увидеть? – прошептала Лида.

– Как же, как же! И знаешь, пользуйся случаем, Лидочка, организуй концерт, она потанцует, ты споешь что-нибудь, сбор пополам…

– Но я не посмею, – испугалась Лида. – Я ведь только начинаю…

– Ничего, не бойся. Алла замажет промахи. Сбор пополам. Ее муж…

– Алла замужем? – тут уж удивилась и мать Лиды.

– Как же, как же, вышла.

– За кого? – почти крикнула Лида.

– Ну, что ты кричишь? За кого? За своего мужа, конечно.

– Как теперь ее фамилия?

Мадам Климова дважды открывала рот и дважды закрывала его, прежде чем произнесла: Нгнуйама..

Как? ахнула Лида. – Боже какое слово!

– Лида, – вмешалась мать, – успокойся, что с тобою? Что ты вскакиваешь с вопросами? Извините ее, – обратилась она к мадам Климовой. – Знаете, девочки любят расспрашивать про свадьбы.

Но в интересах самой рассказчицы было поставить кое-какие точки над i – и сделать это именно здесь, у хороших, у добрых людей, чтобы из этого чистого источника пошли первые известия об Алле.

– Влюбилась и моя дурочка, вот как ваша Лида. Сколько горя причинила она другим своим отвергнутым поклонникам, сколько слез! Но сердце матери! «Люби» – послала я ей в ответ телеграмму. И сама я, как вспомню покойного Климова… – и вдруг она расплакалась.

Причина слез ее была, конечно, не та, какую подозревали Лида и ее мать. «О, Боже мой, и через столько лет…» подумали обе, каждая обращаясь к памяти своего сердца.

– Он – иностранец, конечно, – опять заговорила мадам Климова, – по вере – католик, французский подданный…

Теперь всё было сказано. Она встала:

– Ну, Лида, вот и твой шанс. Используй. Обдумай и начнем действовать.

Мадам Климова спустилась вниз за генералом, который зашел к графу Диаз. Ее всегда удивляла та легкость, с какой ее муж входил в любое общество, как свой, и в любой дом, как в своей собственный.

Без особых поклонов, без лести и комплиментов. Вот и сейчас, это он был приглашен к графу, она же нарочно подстроила свое посещение на чердак в то же время, чтоб зайти «к графам» по необходимости.

У входа, на ступеньках, сидел мальчик Карлос, на каникулы приехавший домой, и с ним Собака. Мальчик что-то быстро рассказывал по-испански, Собака мрачно слушала. Чтобы пройти, надо было толкнуть или мальчика-графа или Собаку. Мадам Климова толкнула Собаку. На это Собака вдруг встала, выпрямилась, ощетинилась и глубоким раскатом зловеще зарычала. Мадам Климова схватилась за сердце. Мальчик Карлос потянул Собаку за ошейник.

– Проходите, не бойтесь, – успокоил он мадам Климову. – Она вас не тронет: она только что покушала.

– Вам еще не надоел мой муж? – с этим игривым вопросом вступила Климова в гостиную «графов». Разговор шел о Европе. Семейство Диаз, получив наследство, решило покинуть Китай и поселиться в Париже. Мадам Климова, никогда не бывшая ни в одной из столиц ни на одном континенте, невольно исключалась из разговора. Она занялась рассматриванием журналов. Мальчик Карлос вошел с Собакой и усадил ее в кресло, а сам сел на полу, на ковер. Мадам Климовой это показалось возмутительным: графиня не видит, а собака пачкает бархатное кресло. Она взмахнула рукой, чтоб прогнать Собаку и угодить графине.

– Еще нагадит! – сказала она вслух.

У Собаки окончательно лопнуло терпение. Она поднялась и, глядя прямо и упорно в глаза мадам Климовой, издала ужасный гортанный звук. Ее нос собрался в мельчайшие складочки, и они волною задвигались вверх и вниз, открывая – Боже, какие! – зубы. Граф кинулся к Собаке, графиня кинулась к Собаке. Мальчик Карлос повис всей тяжестью своего тела на Собаке, все старались ее успокоить. Они все укоризненно смотрели на мадам Климову, говоря, что собак нельзя бить без причины, особенно собак из породы бульдогов.

Но Собака уже успокоилась, ограничившись лишь небольшим приступом икоты, а несчастная, испуганная мадам Климова слишком поздно вспомнила мудрую китайскую пословицу: «Прежде чем ударить собаку, узнай, кто ее хозяин». Светская приятность визита была испорчена, еще одна попытка быть приятной в высшем обществе потерпела фиаско.

Глава девятая

Разговор о поездке в Харбин и приготовления к ней наполнили жизнь Лиды радостным, непривычным для нее оживлением. Она ходила по магазинам с госпожой Мануйловой, покупавшей необходимые для путешествия вещи. Лида, не веря глазам своим, оказалась владетельницей трех туалетов: у нее появился серый костюм из английского твида, темно-синее шелковое платье для визитов и – кто бы мог ожидать? – модное вечернее платье: широкая и длинная черная юбка из тюля и к ней коротенький жакетик из серебряной парчи, который светился и сиял при вечерних огнях. То, что с каждым туалетом она могла теперь надевать разные туфли и перчатки, казалось ослепительной роскошью. В первый раз в жизни у Лиды оказалось четыре пары новых чулок и две шляпы, к костюму и к синему платью. Госпожа Мануйлова купила ей также хорошенький чемодан, сумку и кошелечек, и Лида переживала минуты, полные волнения, укладывая вещи в чемодан, запирая и снова открывая его, пряча ключик в кошелек, а кошелек в сумку. Из своих собственных вещей она «упаковала» одну только брошку.

Перед отъездом Лида должна была сделать несколько визитов, один из них к госпоже Климовой, которая уже оповестила всех о приезде дочери и о том, что «принимает», как обычно, по субботам, после четырех, но что утомленная дальним путешествием Алла едва ли сможет видеть друзей семьи. В общем, разосланные записки давали ясно понять – между строк – что друзья семьи могут по субботам после четырех оставаться у себя дома.

При первом взгляде на возвратившуюся Аллу даже мадам Климовой стало ясно, что ее дочь оттанцевала все земные танцы и возвратилась к матери на короткий срок. Когда, в день приезда, она – на звонок – распахнула дверь, перед нею предстала картина, на полчаса лишившая ее всяких слов и восклицаний. Хотя главным ее жизненным правилом – тайным, конечно, – было «не погружаться в чувства», особенно горькие, – мадам Климова, в тот момент, почувствовала многое, очень многое. Она молча отступила в сторону, давая дорогу шатавшейся от слабости Алле и поддерживавшему ее мистеру Нгнуйаме. Алла была так худа, что, казалось, не только одежда, но и кожа, и зубы, и волосы не принадлежали ей, а были поспешно и неряшливо наброшены на ее скелет для этого визита. Но засуетился генерал, и это заполнило жуткую паузу первых минут свидания. Мистер Нгнуйама усадил Аллу на стул, и она тут же начала кашлять. Припадок кашля сотрясал ее, сгибал вдвое, корчил, скручивал, выпрямлял. Мистер Нгнуйама суетился около, давая ей что-то выпить, что-то понюхать, вытирая катившиеся из ее глаз слезы одним платком и кровь, струйкой сочившуюся из ее рта, – другим. При этом он не издал ни одного звука и ни разу не посмотрел на родителей Аллы.

Наконец, кашель затих, Алла успокоилась. Генерал и мистер Нгнуйама уложили ее на диван. Через несколько минут, собрав силы, она открыла глубокие, как две пещеры, темные, провалившиеся глаза, и они вдруг засияли, засветились горячим светом. Она улыбнулась слабой, чистой детской улыбкой и сказала:

– Здравствуй, милая мама!

Мадам Климова сделала несколько шагов по направлению к дивану, зашаталась, схватилась за сердце и разразилась горестным воплем, на этот раз, совершенно искреннего отчаяния:

– Боже, за что ты меня караешь?

Генерал кинулся к ней, уложил ее на другом диване, отсчитал Двадцать валерьяновых капель, приготовил холодный компресс. Мистер Нгнуйама, с которым еще никто не поздоровался, стоял около Аллы, беззвучно, опустив голову. Так началась «новая фаза» жизни в семье Климовых.

Придя в себя, мадам Климова обдумывала «создавшееся положение». Аллу она решила простить: ребенок! да к тому же и на чужбине Обошли ее злые люди. Судьба, кисмет! Всю желчь обманутых надежд она перенесла на мистера Нгнуйаму. Вот это муж! Повесить его – да что я – повесить! – четвертовать, колесовать его надо! И он смел жениться на ком? – на знаменитой балерине, на генеральской дочери! Не мог он стать чуточку побелее, хотя бы ради приезда в генеральский дом?

И генерал также дивился на мистера Нгнуйаму. В этом человеке не было ничего прямого, открытого. Нечто прячущееся скользило в его взгляде, как будто бы он не хотел, чтоб его видели, что-то секретное, глубоко зарытое внутри, что-то от ночного животного – летучей мыши, что ли, – так казалось генералу. По внешнему виду никак нельзя было заключить, каковы были его интеллект, мораль, чем он занимался, на что годился. Одно было совершенно ясно: он был беден. Это последнее и явилось главной причиной жгучей ненависти к нему у мадам Климовой. «От него пахнет подземельем. Не могу выносить!» – жаловалась она генералу. Но скажем правду: будь он тот же, совершенно такой же, но принц, покрытый драгоценными камнями, с короной на голове – другое дело! – мадам Климова гордилась бы мужем Аллы, льстила бы ему, рассказывала бы о нем чудесные сказки, и пахнул бы он не подземельем, а восточными благовониями. Бедность приостанавливала, парализовала работу воображения у мадам Климовой. Что же касается до разговора, она совершенно не разговаривала со своим зятем. Да на каком языке стали бы они говорить? Она не понимала его английского, он не понимал ее французского. Нет, ему она не скажет ничего. Не унизится до разговора. При его появлении она лишь подымала брови, при этом странно суживая глаза, сжимала зубы и медленно уходила из комнаты. С Аллой она говорила, но разговор фатально возвращался всё к одной теме: надежды матери обмануты жертвы ее – напрасны, советы – в пренебрежении, и пот результат! Тут Алла начинала плакать. Ей надо было давать лекарство. Разговор прекращался.

Последним разочарованием мадам Климовой было то, что Алла не привезла с собой никаких сувениров, никаких прелестных вещичек, которыми обычно богаты балерины. Во всем-то багаже Аллы она смогла найти всего две-три вещички, которые стоило взять для себя. Одна ей очень понравилась. Это был маленький ящичек из кожи, тисненный очень сложным золотом и цветным узором. В нем была небольшая записная книжечка-календарь в таком же роскошном переплете. Год – 1903. Январь и февраль были вырваны. Книжечка начиналась с четырнадцатого марта. Под этим числом элегантным мужским почерком было написано:

«La vertu me séduit. Le peché posséde»[8]. Через неделю, 21 марта, было добавлено тем же почерком:

«L‘amor – fleur minuscule»…[9]

Мадам Климова, с помощью словаря, перевела это – и восхитилась.

Тридцать шесть лет тому назад отец мистера Нгнуйама позабыл книжечку у матери мистера Нгнуйама. Тогда ей было пятнадцать лет. Она прожила еще пятнадцать, надеясь, что он придет за позабытой вещью. Он не пришел. Ящичек с книжечкой был оставлен сыну по наследству.

Мадам Климова вырвала исписанные два листка и положила книжечку в свою сумку – для адресов. А коробочку она поставила на туалетный столик – для шпилек. Эти вещички, – не правда ли, какие восхитительные! – она показывала при случае. Когда же разговор переходил на Аллу, она грустно поникала головой и тихо декламировала:

Не подходите к ней с вопросами:

Она раздавлена колесами.

Вам – всё равно, но ей, ведь, больно…

И для незнающих поясняла: «Это – из Блока. Я подразумеваю, конечно, не просто колеса, а колеса Судьбы». Эти строки были, между прочим, всё, что она запомнила из Блока.

Когда Лида пришла к Климовым, для нее было сделано исключение: ей показали Аллу. Что же касается мистера Нгнуйама, его не было дома, в эти часы он работал «в своей конторе». Но и одной Аллы было достаточно, чтоб потрясти Лиду. Безмолвная, она стояла перед диваном, и в ее глазах был испуг. Мадам Климова прервала тяжелую сцену, уведя Лиду к чайному столу, где, между прочим, не было никакого чаю.

– Ну-с, Лида, поезжай в Харбин. Богатый город! Пой, очаровывай да поглядывай по сторонам. Выбирай получше жениха и пригласи меня на свадьбу.

– Но я же обручена, – начала Лида.

– Ты все еще носишься с этой глупостью? – вскричала мадам Климова в негодовании, – Девушка из высшего класса русских беженцев в Китае! Что ты нашла в твоем мальчишке? Он даже не купил кольцо, он не пишет писем, известен в нашем обществе только тем, что отсутствует… А ты бегаешь за ним. Где самолюбие? Нет, надо быть или совершенно дурой или слепой: тут же, тут же в доме – молодой граф, не привидение, нет, граф во плоти, – и плоть, и кость, и кровь, – всё, как следует. Мало того, он же еще получает наследство… Нет, не могу… прямо сердце разрывается, видя, сколько безумия а свете. Но и у сумасшедших бывают просветы сознания. В одну из таких минут, Лида, умоляю тебя, ради вообще всех нас русских страдалиц-матерей, вспомни, что в нижнем этаже – дышит богатый граф. Да если бы ты была умной девушкой, ты бы и спала на пороге в их квартиру, вместе с той собакой, чтоб не допустить конкурентку в дом, а ты!..

– Но я помню о нем всегда, – сказала Лида наивно. – Он даже нравится мне очень. Он уже сделал мне предложение, но я отказала.

– Ты… что? – качнулась мадам Климова.

– Я отказала. Сказала, что люблю Джима.

Мадам Климова впилась в Лиду ястребиным взором: нет, девушка лгала, она говорила правду.

– Одно слово, Лида! Одно только слово! Если б я не жалела твою мать, я бы не сказала тебе и этого одного слова. Для тебя я бы умолкла навеки. Я бы просто крикнула: пошла вон! Знаешь, кто ты? Ты коммунистка, ты – позор для нашего класса… Такое отношение к графу! Ты разрушаешь мировоззрение, традицию благородства… Нет, я больше не могу… Он же получил наследство.

Что ж ты – анархистка? Не уважаешь собственности? О, русские девочки, какое падение! Будь я твоей матерью… я бы бросила тебя на колени, чтоб ты ползала и просила у Бога прощения. Что там говорить – коммунисты, нацисты – давайте посмотрим на наших собственный деток! Ты могла в один день восстановить славу твоей семьи, обеспечить мать, и сама иметь деньги, титул, молодого прекрасного мужа… Вижу, ты заслужила свою казнь, это замужество с Джимом. Безумная! Выходи – и терзайся! Выходи – и бегай босиком! Я умываю руки!

Совершенно расстроенной, несчастной ушла Лида от Климовых! Она старалась думать о своей поездке, но ничто ее не радовало. Она смотрела вокруг и делалась еще печальней. Как изменился город после того, как пришли японцы! Даже и Британская концессия была перенаселена китайцами, прятавшимися от преследования японцев. Тут и там ходили, сидели, стояли – по одиночке или группами – люди, незанятые ничем, молчавшие угрюмо или говорившие без оживления. Было что-то безличное, призрачное во всем этом. Они походили на актеров без амплуа, ждущих в прихожей антрепренера, еще не знающих, какую новую роль даст им судьба – и даст ли?

Даже и очертания города как бы изменились, нарушилось в чем-то прежнее соотношение построек и улиц. Улицы сделались уже, дома – ниже, окружающие их стены поднялись выше. Ворота все заперты, шторы спущены. Чувствовалось, кто-то прятался от кого-то, или же – проще – все прятались, на всякий случай – друг от друга.

Глава десятая

Трехдневное путешествие из Тяньцзиня в Харбин показалось Лиде волшебством. Она провела эти дни в непрерывном радостном возбуждении.

Лида, как сказала бы мадам Климова, «производила впечатление». Только пальто у нее было старое, но она старалась надевать его пореже, лишь вечером, когда выходила на станциях. Обычно на ней был ее новый серый костюм, и на этом фоне вдруг выступили все благородные черты ее породы, врожденная грация движений, очаровательная сдержанная приветливость, ко всем одинаковая. Лида выглядела несомненно аристократкой. Ее глаза – серо-голубые, волосы – золотые, с серебристым оттенком, высокий рост – всё выделяло ее. Ее принимали совсем не за то, кем была она в действительности. Глядя на нее, каждый сказал бы: вот тщательно взлелеянная дочь богатой семьи, не знавшая еще никогда ни нужды, ни горя.

Госпожа Мануйлова гордилась Лидой, не, переставая однако же ее «воспитывать», то есть указывать на малейшие промахи, предупреждать возможные ошибки.

С ними ехал попутчик – мистер Райнд, с которым госпожа Мануйлова познакомилась недавно. Он плохо понимал по-русски и искал случая быть с русскими и говорить с ними. Это был тот самый мистер Райнд, который присутствовал на благотворительном базаре, но ни он, ни Лида не узнали друг друга. Он занимал купе первого класса, Лида и ее учительница ехали вторым.

Мистер Райнд был одним из тех людей, которые обладают открытым лицом, готовой для всех улыбкой, которые необычайно разговорчивы, радушны, просты в манере, в обращении с людьми – и, несмотря на это, или благодаря именно этому, кажутся подозрительными, даже таинственными и в осторожных людях вызывают желание держаться от них подальше.

Он называл себя путешественником. Китай знает все типы путешественников, все их разновидности, существующие и существовавшие на земном шаре. Не говоря о тех, кто приезжает с откровенной целью учить, делать деньги или учиться, тратить деньги, проповедывать науки или религии, – в недры Китая проникают и совершенно изумительные особи, путешествующие с самыми поразительными, разумными или уж и вовсе безумными целями, а то и вовсе без всяких. Самые интересные – с медицинской точки зрения – это путешественники-одиночки, совершающие, например, кругосветное путешествие, катясь в бочке с железными обручами, или же задавшиеся целью выпить стакан сырой воды из всех пресных озер мира.

О целях своего путешествия мистер Райнд ничего не говорил. Ехал он «в Европу» через Советскую Россию, с намерением останавливаться кое-где по дороге. Первой остановкой был намечен Харбин.

Люди, «видавшие виды» и «знающие жизнь», угадали бы в мистере Райнде одного из тех джентльменов, которые обладают редким секретом: умением во́-время появиться и во́-время исчезнуть. Таких джентльменов можно встретить на улицах больших городов, преимущественно столиц тех государств, где неспокойно, где «назревает» что-то, что именно – никто определенно не знает, но приближение и неизбежность чего гее предчувствуют.

Появляется мистер Райнд. Он предупредителен, внимателен ко всем, всегда готов познакомиться, улыбнуться, сказать (на плохом туземном языке) доброе слово, пригласить на обед в ресторан, дать нищему доллар. И все же этот безукоризненный, веселый джентльмен, мягкий до сентиментальности, отзывчивый, как эхо, воспринимается туземцем как черный ворон – предвестник катастрофы. Такой джентльмен обычно не очень молод, скорее средних лет, с проседью. Он всегда прекрасно побрит, его костюм всегда хорошо выутюжен. Если он в очках, то они дымчато-синие. Во всех обстоятельствах его ногти коротко подстрижены, и руки совершенно чисты, хотя никто никогда не видал его с ножницами или бритвой в руках. Он, несомненно, делает, по крайней мере, одно (конечно, небольших размеров) доброе дело в сутки. Прислуге он хорошо дает на чай.

И вот именно это здоровье, этот хорошо выглаженный костюм, короче, этот оптимизм и благополучие и делают мистера Райнда чужим, возбуждают неприязнь к нему, выделяют его, как иностранца, в тех больших городах, куда он приезжает, и где уже бросили разглаживать костюмы и тщательно бриться.

Но Лиде всё было ново. Мистер Райнд не вызывал в ней ни одной из подобных мыслей. Он искал ее общества, она была рада собеседнику. Они сразу же подружились.

Китай! Она знала только один его город. Но вот перед ней развертывалось меланхолическое величие его полей, холмов, рощ, деревень. «Это отсюда приходят их люди в города»… думала Лида, «из этих низеньких сельских домов, почти не видных за высокими стенами». В глазах Лиды всё обладало прелестью. Под задумчивым зимним бесцветным небом Китай выглядел прекрасно выполненной пастелью, а жизнь там, в тех домиках за стенами, казалась полной таинственности, волшебных секретов. Всё же вместе для Лиды являлось прелюдией к развертывающейся истории собственной жизни, которая лежала перед нею, как волнующая еще не прочитанная книга.

Мистер Райнд охотно разделял восторги попутчицы. Он постоянно старался быть с Лидой или с госпожой Мануйловой. Они обедали вместе, и Лидино восхищение, ее наслаждение, казалось бы, обыденной пищей, удивляло его.

– Я начала сегодняшний день чашкой кофе, – говорила она, сияя. – И они еще подали мне кувшинчик сливок, сухарики и к ним варенье и масло!

Принимая ее за лакомку, он подарил ей коробку конфет и хотел раскрыть ее, но она смущенно протянула руку:

– Если вы мне дарите, то, пожалуйста, не распечатывайте! Позвольте мне привезти эту коробку Платовым.

Он подарил ей другую коробку конфет.

– Знаете что́,– сказала Лида, краснея почти до слез, – позвольте мне сохранить эту коробку для мамы, как подарок из Харбина. У меня нет возможности купить ей подарок.

– Ваша мама любит конфеты?

– Я не знаю. Я никогда не видела, чтоб она ела их. Но как-то раз у нас был шоколад, нам подарила леди Доротея, и мама очень хвалила его.

Никогда Лида не была ни угрюмой, ни завистливой, ни раздраженной или унылой; она не жаловалась никогда ни на что, не говорила об усталости, как все пассажиры вокруг. Мистер Райнд был необыкновенно любопытен, и она обо всём рассказывала, отвечала на все его вопросы: и как умирала бабушка, и как уехал Дима, каков был профессор, как скрылся мистер Сун. Ее расположение к мистеру Райнду возросло настолько, что она и ему рассказала историю своей любви, рассказала все, до последнего слова.

Между тем они продвигались уже по долинам Манчжурии, недавно захваченной японцами. Флаг «восходящего Солнца», с круглым и красным, неприятным для глаз, солнцем развевался над крышей каждого муниципального здания. Флаг этот не был приветлив. Чуждый этой земле, он развевался над нею, как предупреждение и угроза. Он красным своим цветом напоминал пролитую кровь, и яркость его и новизна подтверждали, что кровь эта была пролита где-то тут же поблизости и совсем недавно. Было в воздухе что-то неуловимо больное, в нем были разлиты беспокойство и печаль. Человеческих голосов не было слышно и людей почти не было видно на этих полях, холмах и долинах. И только звуки меланхолической флейты, поющей похоронные песни, плыли отовсюду, из каждой деревни, поселка, из каждой одинокой избушки. Флейта, казалось, сопровождала поезд, не умолкая ни днем, ни ночью. Начинало уже казаться, что эти звуки неотделимы от ландшафта, что поет у распростертых трупов и у свежезакопанных могил не флейта, а сама природа, и звуки подымаются не от земли, а струятся с печального зимнего неба.

Бедность, разорение, разрушения войны уже были видны повсюду, во всём. Нищета подымала свой скипетр над страной, и население молча уползало страдать в свои норы. На вокзалах видны были лишь японские военные и полуголые на морозе, тощие, запуганные рабочие китайцы.

Да и пассажиры в поезде были не те, что в прошлые годы. Казалось, для большинства это была нежеланная, подневольная поездка. Китайцы молчали. Русские беспрестанно говорили, жалуясь на все и вся. Японцы то и дело раскланивались со своим высшим начальством. Западные европейцы, ехавшие, как обычно, первым классом, были немногочисленны – все какие-то деловые люди, и они сидели, запершись, в своих купе.

Красивая, хорошо одетая Лида казалась заметным исключением на этом фоне. Никто не думал, что она русская. Таких русских уже давно не было видно в Китае.

На одной из станций, уже невдалеке от Харбина, внимание Лиды и мистера Райнда привлекла большая оживленная группа. Мужчины и женщины, все темноволосые, смуглые, все невысокого роста, хоть и одетые по-европейски, выглядели определенно чуждыми Европе. Это были армяне. Они оживленно говорили все сразу, вернее, кричали в волнении, жестикулируя не только руками, но всем телом; и вся эта лавина жестов, слов и чувств была обращена на одинокую женщину, стоявшую посредине, как бы в кольце этой наступающей на нее, негодующей толпы. Женщина была в бедной черной одежде, лицо ее было наполовину скрыто черным платком. Три маленьких испуганных мальчика жались к ней в страхе. Все трое большеглазые, кудрявые, черноволосые – выглядели очень жалкими.

Мистер Райнд, увидевший толпу, как и всё в дороге, первым, позвал Лиду. Ему казалось, что одинокая женщина в опасности. Ему также любопытно было узнать, чем такая беззащитная женщина могла вызвать подобный гнев стольких одноплеменников. Лида, увидев происходившее, сейчас же спрыгнула с подножки своего вагона и побежала к группе. Растолкав людей, окружавших женщину, она встала с |ней рядом, готовая защищать ее от нападений. Но женщина, подняв к ней свое лицо – маленькое, темное, полускрытое под черной шалью, испуганно смотрела на Лиду. В толпе появление Лиды вызвало изумление, и все как-то примолкли. Мальчики шарахнулись прочь, став по другую сторону матери.

В том, как Лида бросилась и встала на защиту женщины, нечто знакомое почудилось мистеру Райнду. Он уже видел это когда-то и где-то и был смутно встревожен, не будучи в состоянии восстановить в памяти прошедшее.

Вскоре Лида вернулась, уже узнав и причину сцены и полную историю женщины.

Эти люди были армяне. Одинокая женщина, тоже армянка – вдова. Она недавно овдовела, оставшись без всяких средств с одиннадцатью детьми. У нее – вот эти три мальчика и еще восемь девочек. Армяне бедны в этом районе, но они собрали ей денег на билет и отправили ее в Шанхай, надеясь, что тамошние армяне богаче и помогут ей. Они ошиблись в расчете. У тех армян были свои бедные вдовы. И вот эта женщина отдала всех восьмерых своих девочек в Римско-Католический монастырь, в приют для сирот. Затем она возвратилась обратно со своими тремя мальчиками. Армянская колония отправляла ее теперь в Харбин и на прощание выражала свое отношение к ее поступку.

Мистер Райнд не понял сути дела. Почему они так кричат и так негодуют, когда женщина нашла хороший выход из таких тягостных обстоятельств?

– О, мистер Райнд! – воскликнула Лида с упреком. – Эти армяне принадлежат к Армяно-Григорианской церкви, а она отдала девочек в Римско-Католический монастырь – и ее девочки уже католички!

– Но если им грозила голодная смерть… И те, и другие – христиане. Не всё ли равно?

– Всё равно! – воскликнула Лида. – Да разве в вере и церкви может быть «всё равно», если он верит?!

– Терпимость… – начал было он.

– Терпимость – да! – прервала его Лида. – Это значит не ссориться, не обижать, но это не значит менять свою религию на другую. Я их не оправдываю – зачем они так кричат? – но я их понимаю.

Тут, отделившись от группы, к Лиде подошла одна из женщин. Ее лицо было все в слезах. Она заговорила по-русски:

– Мы не хотим ее обратно. Нам не надо изменников. В Армении столетиями и поколениями наши предки умирали за нашу веру. Он завещали нам беречь ее так же, как берегли ее они. Столетиями нас мучили и истребляли турки. У всех нас есть мученики за веру среди дедов и отцов, у всех, без исключения. Мы можем жить только с нашей верой, без нее мы ничто, мы сражаемся, – нас мало, и нас убивают. Мы погибаем… Так вот и идет в продолжении полуторы тысячи лет. Все могут так жить, почему же она не может? – и с новой силой женщина бросилась обратно к группе, крича и жестикулируя.

– Мистер Райнд, – начала в волнении Лида, войдя в его купе позднее, вечером. – Я всё узнала. Знаете, как всё случилось? Они купили ей билет – той армянской женщине – усадили в наш поезд и отправили в Харбин. Мы едем вместе, только она – в третьем классе.

Они ее не приняли обратно. У нее тут не было своего дома, и никто из них не захотел приютить ее у себя.

– Куда же она едет? – спросил мистер Райнд с живым интересом, Лидино возбуждение заразило и его.

– Она едет в Харбин. Там тоже есть армяне.

– Богатые?

Она еще не знает. Неизвестно. Но я лучше опять побегу к ней. Она там одна, и мальчики всего боятся. Я буду с нею, пока они привыкнут. Она немного говорит по-русски.

И Лида убежала.

Перед ужином мистер Райнд пошел по поезду искать Лиду. Он нашел ее в переполненном вагоне третьего класса, грязном и душном. Она сидела около вдовы, двое мальчиков сидели рядом с матерью, а младший – у Лиды на коленях. Ребенок доверчиво припал к ней. На мистера Райнда мальчики взглянули в бок, одним глазом. Лида сидела, обняв ребенка одной рукой, в другой она держала открытую коробку шоколада, ту, что предназначалась для матери, как подарок из Харбина – и мальчики поочередно брали по конфетке и ели медленно медленно, как их учила Лида. Они ели с таким выражением отчаянной решимости на лицах, с каким, вероятно, их предки сражались с турками за свою веру. Около Лиды стоял на вытяжку русский молодой человек, в форме солдата, какой армии – трудно сказать. На нём: был какой-то анонимный солдатский мундир, цвета хаки. Юноша уступил свое место Лиде – посидеть. И ему, очевидно, была дана шоколадка, так как он медленно-медленно что-то дожевывал. Он смотрел, не отрываясь на Лиду, и глаза его сияли обожанием.

Вся эта сцена – в сумерках – какая была грусть! Но мистеру Райнду, фатально не понимавшему самой сути происходящего, мистеру Райнду с его благополучием и оптимизмом, эта странная и сложная сцена показалась очень смешной, и он громко захохотал.

Глава одиннадцатая

Есть много уже испытанных способов уменьшить население земного шара Экономическое давление является, пожалуй, одним из самых верных. Конечно, оно действует медленно, но зато они менее потливо и, к тому же, гораздо дешевле, чем, например, война. Маньчжурия получила от японцев и то и другое – и войну и экономическое давление.

Русские эмигранты – в который раз! – были обречены на гибель. Но это было не ново, и уже не интересовало никого, кроме них самих. Японцы запретили им все свободные профессии и не разрешали открывать собственных предприятий. Возможность заработка всё суживалась. «Быть или не быть» являлось для них не риторическим философским вопросом, а практической проблемой каждого дня. Она вставала перед эмигрантом каждое утро, ответ выяснялся только вечером, когда день заканчивался, а человек всё еще был жив.

Не так давно эти русские были полезными гражданами. Они работали и умели работать. Между прочим, это русские построили и железную дорогу в Маньчжурии и города вдоль ее линии. Но постепенно эти же люди, ставшие безработными, превращались в нищих ко всеобщему негодованию новых хозяев Маньчжурии. Выбор для них был один: лечь и умирать от голода, или встать и уйти – каким бы то ни было способом в любую другую страну.

Но главным несчастьем русских являлось их запутанное политическое положение. Советская Россия их преследовала. Япония обернулась приоткрытой ловушкой, с верною гибелью в ней. Китай держался, как посторонний незаинтересованный зритель. Жизнь человека часто зависела от того, каковыми в текущий момент были политические отношения между этими странами.

И всё же Харбин выглядел еще русским городом и жил интенсивной жизнью. Тут были и русские церкви, и русские школы, больницы, библиотеки, театры – всё это содержалось самим же русским населением. В своем большинстве оно было культурно, и его культура было последнее, что умирало в них.

Лида приехала в Харбин ранним утром. Было холодно, но небо сияло таким нежным, чистым голубым цветом, каким его окрасил Создатель во второй день творения. Кое-где чудесно белели маленькие пушистые облака, похожие на пуховки для пудры. На земле местами лежал снег. На солнце он таял, превращаясь в тонкую стеклянную корочку. Воробьи кружились около стоянок извозчиков, изыскивая средства для пропитания.

По движению и шуму Харбин походил на восточный город – всё в нем имело свой голос, издавало звуки. Но доминируя над всем, всё покрывая, поглощая в себе все другие звуки – и шум железнодорожной станции, и свистки паровозов, и гудки автомобилей, крики извозчиков, голоса людей – разливался, казалось, по всему миру, над всем господствуя, торжественный гул церковных колоколов. Тяжелой волной лился сверху их медный хор, и вдруг, где-то из расщелин этой волны взвивался, вспрыгивал и рассыпался вверх фонтаном брызг всплеск малых серебряных колоколов. Они спешили. Перегоняя друг друга, со стремительной быстротой, весело задыхаясь налету, они то лепетали, то громко выкрикивали миру чудную весть. Но медные колокола не могли уступить им надолго. Они подымали свой голос и вновь погашали и затопляли собою все остальные городские звуки. Это было воскресенье.

Есть особая интимная прелесть в жизни общества небольших городов, неизвестная обитателям столиц и метрополий.

Большой город – неверный друг и жестокий учитель. Он опьяняет, но и отравляет; вызывает жажду и не утоляет ее. Жизнь же в маленьком городе подобна вину из собственных виноградников. С чем сравнить всё то оживление, тот яркий интерес, которым сопровождается не только самое распитие вина, но и все фазы его приготовления. В маленьком городе события предчувствуются, угадываются, о них видят пророческие сны, о них рассказывают друг другу. Все знают всех, и все интересуются всеми. Малое событие, преломляясь в стольких мозгах, принимает значение огромных происшествий. Умер человек – его оплакивает и хоронит весь город. Свадьба – одна половина города приглашена, остальные принимают участие в роли взволнованных, жадных зрителей. Растет красавица – ею любуется весь город. Никто не забыт, никто не затерян. Каждый имеет биографию, даже нищий на ступеньках собора, и он имеет какой-то свой, хотя бы и нищенский вес, его знают по имени, о нем имеется общее мнение, его не спутают с другим нищим на ступеньках того же собора.

В 1938 году Харбин беднел, он разрушался под игом японцев, но он еще сопротивлялся, защищался, он жил. В нем существовали еще две-три очень богатые в прошлом семьи, которые давно уже разорились, но все еще считались очень богатыми. В нем были щедрые благотворители, пожертвовавшие последние суммы лет двадцать тому назад, а их всё еще благодарили. Хранились традиции. Из этого города выходили знаменитые музыканты, артисты, певцы, иной раз известные всему миру. Здесь рождались поэты. Здесь писались исповеди, мемуары, дневники, делались изобретения, измышлялись новые политические и экономические системы. Здесь сохранялись какие-то архивы, и где-то неподалеку был зарыт динамит. Его зарыла наспех, уходя, подрывная команда, и городские мальчишки, вот уже второе поколение – всё искали его. На улице вам пальцем показывали на городского гения; городского шута вы узнавали сами. Были в городе святые, правда, немногочисленные, и грешники по всем отраслям греха. Был пророк от Апокалипсиса и несколько уличных лжепророков. Была известная дама – клептоманка, которую знали все и за нею ходили в магазины наблюдать, как она будет красть. Был замечательный лжец, ни одному слову его не верили, но слушали с упоением, где бы он ни заговорил – на мосту, на углу, по середине улицы – так увлекательно он лгал. Были балы, концерты, оперы, драмы, лотереи, подписные листы, «бочки счастья».

Теперь, подавленный и угнетенный, город всё же не был духовно покорен японцами – он жил, он страдал, содрогался, сжимался, но духовно он оставался таким, как прежде, самим собой.

В этот город приехали наши путешественники, распрощавшись на вокзале. Мистер Райнд на автомобиле поехал в лучший отель города, где для него были оставлены две комнаты; госпожа Мануйлова на извозчике поехала в тот же отель, где ее ждал самый дешевый номер; Лида на рикше поехала к Платовым.

Едва перед нею раскрылась дверь, как раздались отовсюду крики на разные голоса:

– Она приехала! Скорее, сюда! Смотрите, смотрите – она красавица!

Лида познакомилась со всеми.

Без Владимира, который жил в Шанхае, в семье оставалось пятеро детей. Глядя на них, трудно было поверить, что все они из одной семьи, так различны были они по виду, характеру и манерам. Старшая дочь, Глафира, была полна жизни, мужества, юмора. Галина была болезненна, застенчива, печальна, неразговорчива. Восьмилетняя Мушка выглядела пухлой и бледной, чем-то встревоженной девочкой; всегда голодная, она то и дело спрашивала, нет ли чего поесть. У нее были прекрасные удивленно глядящие глаза, которые каждую минуту были готовы на что-нибудь обидеться и заплакать. Мальчики не походили на сестер. Гриша – золотоволосый и веснушчатый – был душой семьи, всегда занятый тем, чтобы кому-нибудь в семье чем-то помочь. Котик – кудрявый, темноволосый и растрепанный – являл собой мечтателя, сосредоточенного на какой-то растущей в нем плодотворной идее. Это был тип изобретателя.

Но была всё же в них и общая черта, соединявшая их духовно явная в одних, скрытая в других – сила жизни. Все они, хоть и по-разному, были Платовы.

Из кухни – в облаке пара – вышла госпожа Платова. За нею хлынули запахи еды. Все дети жадно вдохнули их: Лиду ждали, в доме готовился настоящий обед, все были голодны.

Лида мгновенно была поглощена платовской семейной жизнью, ее интересами. Впоследствии она не могла вспомнить многого из внешней их обстановки: как выглядела мебель, как кто был одет, настолько она была занята ими лично.

Для Лиды не могло быть, конечно, отдельной комнаты, но ей с любовью и заботой приготовили «уголок», и он так и назывался затем долгие годы после ее отъезда – «Лидин уголок». Треугольное пространство отделено было занавеской, сшитой из разных кусков старой материи, но сшитой искусно. На этом занавесе был нарисован плывущий розовый лебедь с непомерно длинной шеей. Над ним порхали бабочки. Рисунок был раскрашен – изобретателем – краской для пасхальных яиц. В «уголке» стояла узенькая кроватка. Над ней – икона «Неувядаемый Цвет». На стене – гвоздики для Лидиной одежды. Около кроватки – круглая табуреточка на одной ножке. Дети Платовы были внутренне горды роскошью этого устройства и с нетерпением, перебивая друг друга, показывали Лиде уголок, обращая ее внимание на детали.

Главным событием для Платовых было возвращение отца домой с работы. Когда-то он был богатым фабрикантом, теперь же служил в лавке дешевых мехов. Работа была тяжелая, вредная для здоровья, очень плохо оплачиваемая. Меха привозились из Монголии, часто с микробами сибирской язвы. Заболевание ею было смертельно. И каждый раз конец рабочего дня и возвращение домой были благословенным моментом для него, лучезарным – для его семьи.

Сгорбленный, усталый, в жалком заношенном пальто, плелся он домой, неся с собой кислый запах кож и душный животный запах мехов. Но вот он переступает порог своего дома – и его встречают, как короля: он так нужен, так важен для семьи, так любим, так необходим, так ожидаем; он глава, авторитет, законодатель; он обожаем: наш папа! Был настоящий ритуал, давно установленный, для его встречи. Любимица отца – старшая, Глафира, – помогала ему умываться и переодеваться в специальном чуланчике, где он сменял одежду, всё, до последней нитки, чтоб не занести в дом заразы. Жена наливала в большой кувшин теплой воды, и Котик открывал коробочку со специальным дезинфицирующим мылом. Галина подавала чистое белье, полотенце, халат; дети стояли за закрытой дверью чуланчика, готовые каждый со своей услугой. Мушка приносила папины комнатные туфли. Пока папа умывался и переодевался, ему живо и нетерпеливо рассказывались домашние события и новости дня. Наконец, он выходил из чуланчика, вымытый, свежий – и его коллективно встречали любящие глаза семьи. Глафира бесшумно подвигала ему стул, и он садился к столу первый – кормилец семьи. Затем усаживались дети. И начинался страстно ожидаемый, священный час дня – обед.

Меню всегда держалось хозяйкой в секрете. Но из чего бы ни состояло это меню, недоеденная порция была делом невиданным и неслыханным в семье Платовых. В этом доме всё и всегда было вкусно. Если недоставало масла, сахару, чего угодно, хозяйка умела замаскировать недостаток. Она величественно появлялась из кухни с дымящейся миской в руках и односложно, торжественно и строго объявляла: «Суп!» – и затем, понизив голос, добавляла, как бы сообщая некую пленительную тайну: «С картофелем и… с морковью!»

Суп! Суп – одно из величайших изобретений человеческого гения и культуры. Горячий, дымящийся – как он хорош в холодный и ветреный зимний день, как согревает продрогшее тело! Летом – прохладный, в виде окрошки – как освежает и бодрит! Суп – это символ семейной устойчивой жизни, знак спокойного обихода, жизни неторопливой и скромной, свидетель экономии, заботы, достоинства хозяйки и ее добродетели. Избалованные, испорченные люди не едят супов, особенно, домашних супов. Они любят причудливую пищу. Богатые не едят супов, они могут позволить себе более изысканные блюда. Эстеты боятся пополнеть от супа. Ленивые хозяйки не варят супов, так как это отнимает, по меньшей мере, два часа их жизни – за ним, ведь, надо присматривать, пока он на плите. Суп давно развенчан в изысканном обществе. Современный повар-карьерист не станет тратить своих талантов на изобретение новых или изготовление старых супов, потому что суп, как блюдо, не живописен. Суп остается в семье. Он остается гордостью, поддержкой и утешением матери многочисленной и бедной семьи.

Подумайте только о разновидностях, о потенциальных возможностях, о вариациях супа в отношении состава, густоты или прозрачности, температуры и способа сервировки! Вы можете, если они у вас есть, положить в суп мясо, рыбу, курочку, раков, овощей всех сортов, всякой крупы всего, что из муки, также яиц, сала и масла – всё вместе или в различных сочетаниях и комбинациях, или же только одно что-нибудь – и у вас получается суп. Можете лить в него молоко, опускать кусочки черствого хлеба, всякие крошки, класть сметану – получается суп. Положите кусочки льда – опять суп. Короче, положите в кастрюлю всё, что есть в доме и что вам кажется съедобным, варите, кипятите, затем посолите, – но только умейте подать – и у вас выйдет прекрасный суп. И всякий раз это – новая разновидность супа, это обед. Ваша семья будет сыта. Какое счастье!

В доме Платовых всё было на счету: и кусочки сахара и ломтики хлеба. Мать незаметно балансировала «предложение и спрос», имея свои соображения: отец и Мушка, он – кормилец и самый старший, она – самая младшая в семье – получали лучшие куски; мальчики – самые большие порции; девочки получали, что оставалось. Что же касается матери, она редко была голодна, она почти никогда не имела аппетита и оправдывалась перед семьей тем, что в процессе приготовления пробовала то одно, то другое, и ей не хотелось есть. Но – суп! Его всегда было достаточно для всех. Тут нечего было считать: стоило подлить кипятку, и увеличивалось количество супа на сколько угодно, до бесконечности. Себе, всегда последней, мать тоже наливала тарелку супа.

Все за столом крестились и начинали обед. Сначала ели молча, наслаждались, было не до разговоров. После супа возникал разговор. Тут же начинались сюрпризы, подавалось то, что «случалось», как второе блюдо. Оно случалось далеко не всегда, не поддавалось учету. Это мог быть кусок пирога, принесенный соседкой; рыба, пойманная в Сунгари Гришиным крёстным; коробка консервов, подаренная кем-нибудь кому-нибудь в семье в день Ангела и припрятанная матерью; соус из щавеля, собранного мальчиками на полянах за городом; малина, привезённая со станции крестницей госпожи Платовой. Словом, «сюрпризы» эти были разнообразны, но большей частью обед проходил без них.

Затем следовал чай.

Здесь начинался самый интересный момент дня. Надолго ли, нет ли, но семья была сыта. Они были вместе. Отец был здоров. Они отдыхали. Непременно кто-либо из них вспоминал Володю: «Интересно, что делает сейчас наш Володя?» Отцу наливалась первая чашка. Его чашка и самовар были единственными вещами, доехавшими с семьею в Харбин. Чашка была большая, пузатая, из хорошего фарфора, края – рубчиком, ручка – завитушкой. На ней золотыми буквами когда-то было написано: «Ещё чашечку». Но буквы давно полиняли и стерлись. Это однако не мешало всем Платовым явственно видеть и читать надпись. Они даже показывали ее другим: «Посмотрите: это церковно-славянские буквы». У остальных чайная посуда была сборная, случайная. После революции – кто же это мог покупать чайные сервизы?

Приносились книги. Собственно, семейных книг было две: полное собрание сочинений Пушкина и «Потерянный Рай» Мильтона. Господин Платов лично не снисходил до чтения какой-либо другой литературы.

Затем все начинали заниматься различной мелкой работой: штопали, починяли, писали, мыли посуду, готовили уроки. Самовар же пребывал на столе, и, время от времени, то один из них, то другой наливал себе ещё одну чашечку чаю и выпивал ее с наслаждением. Самовар происходил из славного города Тулы, где делаются лучшие на свете самовары. Самовар был необыкновенный: он умел петь. Он пел на разные голоса: вдруг неожиданно заведет густым басом, хвастливо и вызывающе, а то затянет тончайшим детским дискантом, пронизывающе, свистяще; иногда же пробурчит что-то застенчиво и поспешно – и тут же замолкнет. Отчего он пел – неизвестно. Причина была неясна, она не могла быть объяснена конструкцией самовара. Он пел, когда хотел и что хотел; заставить его петь было невозможно, как невозможно было и предвидеть, что он запоет и запоет ли сегодня. У него был такой репертуар мотивов, построений, он пел и пианиссимо и крещендо, скерцо, стакатто, ларго, аллегро – ему позавидовал бы любой симфонический оркестр. Его любили. Он был неразлучным другом семьи, одним из них. Платовых. Невозможно было и вообразить, как это лишиться его, как жить без самовара. Его чистили каждую неделю, он блестел, как золотой.

Услышав его голос, отец мог предсказать погоду назавтра; мать же по его голосу знала, как себя чувствует ее семья: самовар выражал настроения дома. Этому самовару не было цены.

И еще одна особенность была у Платовых: они умели создавать иллюзии и верить в них. Одной из них, самой постоянной, были их «небесные путешествия». Они начинались так:

Глафира, починяя носок, вдруг приостанавливала работу, глядя в изумлении на дыру:

– Как странно! Дыра имеет совершенно точные очертания Южной Америки!

– Южной Америки? – подымал голову от учебника Гриша. – Там сейчас не зима, как у нас, а лето.

– Лето? Но это ещё где и как. Если ближе к экватору… а если ближе к полюсу, то и не очень тепло. – И Котик раскрывал географическую карту.

– Мама! Мы же не были никогда в Южной Америке! – начинала Мушка, и ее голос дрожал от подозрений, что жизнь обидела их. – Мама, почему мы не едем в Южную Америку, если там лето, когда здесь зима?

– А разве можно получить туда визу?

Теперь уже вся семья подымалась, заинтересованная этим вопросом. – Как достать туда визу?

– Вот в чем наше несчастье… – и голова госпожи Платовой высовывалась из кухни. – Сначала мы узнаём – дают ли визу? – и сразу уже готовы ехать в ту страну. Надо бы сначала разузнать про все страны мира, выбрать, что самое лучшее, что нам более всего подходит – и потом уже всеми силами добиваться визы туда! Вот как надо поступать!

И голова ее опять исчезала в кухне.

– Всё зависит от удачи, – весело решала Глафира. – Уедем в Южную Америку и будем жить там все вместе, весело и счастливо.

– Не забудь Володю, – шептала Галя. – Володю надо обязательно увезти с нами.

– Конечно. Все будем работать. Построим свой собственный дом. Большой дом: каждому отдельная комната…

– Я буду жить на чердаке. – заявлял Котик, – и чтоб чердак был большой, а потолок высокий… у меня будут разные машины.

– И сад, – вздыхала болезненная Галя.

– И деревья? – волновалась Мушка. – Мама! Идите сюда: они не говорят мне, будут деревья?

– А как же? – и отец откладывал книгу в сторону. – Раз есть сад, то, конечно, и деревья будут.

– Но какие, какие деревья будут? – волновалась всё более Мушка. – Фруктовые? Ягодные? или просто овощи? Скажите мне! Скорее, скорее скажите!

– Я буду поливать сад. Я сам буду всё копать, всё поливать и за всем смотреть в саду, – решал Гриша.

– А я? Что я? Что я буду делать? – волновалась Мушка.

– У меня в комнате будет кисейная занавеска, – тихо мечтала Галя. – Она будет раздуваться от ветра. Под окном – ящик с петуньей.

– Да, придется поставить электрический мотор, – решал Костя.

– Вода, свет, радио – папе, ледник для продуктов – маме, Гале – электрический веер…

– А мне веер? А мне электрический веер? – почти плакала Мушка. – Почему ты не сказал, что и мне электрический веер? Мне бы маленький, поменьше, но очень красивый такой веерок!

– Постойте, – появлялась из кухни голова. – Не устраивайте никакого радио в папиной комнате. Ставьте его подальше, где-нибудь в конце дома. Помните: папе нужен покой.

– Нет, отчего же… – соглашался отец. – Если устану, можно и выключить. Но вообще будет приятно прилечь у себя на диване и послушать, что делается на свете…

– У папы будет широкий, большой и мягкий диван, – предлагала Галина. – Мы его покроем ковром.

– А мне? А у меня будет диван? – вопрошала Мушка. – Мама, мама! Они мне не дают никакого дивана. Мне надо хорошенький такой диванчик и поменьше…

– Как только папа придет с работы… – начинал Котик.

– Папа?. С работы? – весело кричала Глафира, – с какой это работы? Папа уже не будет больше работать! Зачем тогда и ездить папе, если он везде будет на нас работать. Работать будем мы, а папа…

– Мы сложимся и купим папе лошадь и коляску, и он будет кататься!

– А я? А я? Я с ним? – уже плакала Мушка. – Мама! – звала она, и голос ее дрожал от слез. – Мне бы тоже лошадку, ну, хоть маленькую, и колясочку бы малюсенькую…

– У меня будет собака, – решал Котик. – Нет, лучше ружье. Нет, лучше и собака и ружье. Я буду ходить на охоту. Из меха будем делать пальто.

– А я куплю осла, – решал Гриша.

– Только чтоб он не кричал под моим окном, – просила Глафира.

Тут появлялась в комнате госпожа Платова и заявляла решительно и строго:

– Довольно! Что это – коляски, ружья, собаки, ослы… Прежде всего мы покупаем корову. Это прежде всего…

И когда заканчивалось «небесное путешествие», и все видели себя опять дома, на старом месте, никто не чувствовал разочарования. Казалось, они уже съездили, пожили там, насладились и вернулись. Все выпивали еще по чашечке чаю и, утомленные, счастливые, ложились спать.

В эту семью и вошла Лида, чтобы прожить с ней шесть недель. С первого же дня всем показалось, что Лида и всегда жила с ними, такое полное взаимное понимание установилось между нею и ими.

Для Лиды в бедности не было тайн. Она сразу поняла и оценила, чего стоило им гостеприимство: лишний человек – лишний расход. С какой радостью поэтому она в первый же вечер раскрыла коробку шоколада, подаренную ей мистером Райндом, и, улыбаясь смущенно, поставила ее после ужина на стол со словами:

– Пожалуйста! Это – десерт!

Глава двенадцатая

Первой заботой мистера Райнда было пойти в советское консульство. Он просил разрешения по дороге в западную Европу остановиться в двух-трех городах России.

– А вы говорите по-русски? – спросил его консул.

– Почти нет, – сознался мистер Райнд. – Пробовал говорить с русскими в Тяньцзине, но без особого успеха. С трудом понимаю самые простые фразы.

– Так вы подучитесь до поездки, иначе какой же вам интерес останавливаться в наших городах. Вы можете читать русские газеты? Здесь, в Харбине, нет газет на других европейских языках.

Мистер Райнд сознался, что и газет русских читать не может.

– Знаете, что, – посоветовал консул, – я пришлю вам кого-нибудь и для занятий по языку и для чтения газет.

– Это будет отлично, – обрадовался было мистер Райнд, и тут только спохватился, что у консула, возможно, были и свои соображения, по которым он так любезно предлагал учителя. Возможно, он просто хотел побольше узнать об американском путешественнике, прежде чем выдать ему визу. Но отказываться было уже неудобно.

– В конце концов, чего мне опасаться? – размышлял мистер Райнд, возвращаясь к себе в отель. – Я – не политический деятель. Меня никто не знает. Со мной нет ничего такого… У меня нет слепых политических предрассудков. Мое дело поехать, посмотреть и составить честное мнение о жизни в советской стране.

И все же он беспокоился. Тревога в нём росла, становилась огромной, уже без всякого разумного отношения к вызвавшему ее факту. И ночь его была полна тревоги. Он увидел во сне большого, похожего на медведя, косматого человека. Они спорили о чем-то, и великан наступал на мистера Райнда, яростно стуча кулаком по столу. Предмет спора был неясен. Мистеру Райнду совсем и не хотелось спорить, но его заставляла какая-то посторонняя воля. Он пытался вести спор в пределах разумных доводов и хороших манер. Но его противник не вслушивался в мудрые доводы, он лишь страшно вращал злобными кругленькими медвежьими глазками и, топнув ногой, отвечал: «Нет!» Дело уже грозило дракой. Мистеру Райнду совсем не хотелось заходить так далеко. Вдруг его противник схватил стул и стал размахивать им, разбивая, кроша в щепки окружающие его вещи. Мистер Райнд чувствовал, что разбиваемые вещи были его собственностью. Великан наносил ему убытки. Он задрожал от приступа негодования и… проснулся.

Первым же делом, после завтрака, я напишу письмо консулу и в вежливой форме откажусь от его предложения, решил он.

Но едва только он сел писать этот любезный отказ, как в дверь постучали. Принесли письмо от консула с сообщением, что учитель придет к нему в отель сегодня же, в десять часов.

Что ж, мрачно решил мистер Райнд, на сегодня отступление отрезано. Но дня через два-три я найду предлог избавиться от этого учителя.

Но утро было испорчено.

– Коммунист придет, конечно, к тому же, торжествующий коммунист, – внутренне кипел мистер Райнд. – Будет ли у него достаточно такта не навязывать свои идеи мне?

Смутное воспоминание о страшном сне всё более портило его настроение.

– Скорее всего, это и не учитель вовсе, а самый настоящий бандит… с кровью на руках…

В десять часов в дверь постучали.

– Войдите, – сказал мистер Райнд самым ледяным голосом.

Дверь открылась. Он обернулся. На пороге стояла девочка.

Она поклонилась и как-то особенно, не застенчиво, а скромно, вошла в комнату. Ее небольшое, бледное личико было обрамлено коротко остриженными волосами. Ее глаза – серые, наивные и чистые, смотрели на него с глубоким вниманием. Ее белая кофточка, черная юбка – всё из самого дешевого материала, – ее тяжелые, грубые ботинки выглядели какой-то форменной одеждой, делали ее похожей на воспитанницу детского приюта. От нее веяло сиротством. Жизнь, проведенная среди тяжелых лишений, уже была запечатлена в каждой черте ее лица, одежде, движениях. Но глаза ее были полны света. Их выражение отдаленно напоминало взгляд животного, птицы, малого ребенка, в прошлом жестоко страдавшего – в них было понимание неизбежности страдания, покорность, доверие, надежда – и готовность еще страдать.

Мистер Райнд взглянул на девочку и растерялся.

– Здравствуйте, – произнес он медленно, и они познакомились.

Она назвала себя: товарищ Даша. Она сообщила, что знает русский и английский языки, что может бегло говорить на местном китайском наречии и читать газеты, но классического китайского языка она не изучала.

Мистер Райнд как-то упустил из вида, что последнее и могло бы послужить предлогом для отказа от. уроков.

Было ли это результатом несходства того, что он увидел, с тем, чего ожидал, или же свет в глазах Даши и ее сиротский облик были тому причиной, но, войдя в комнату мистера Райнда, она вошла и в его сердце: без всякого разумного, логического основания он почувствовал к ней и жалость, и нежность, какое-то глубокое слепое родственное чувство. Как будто за то, что было отнято у этой девочки, он, мистер Райнд, отвечал, отчасти был тому виною. В нем смутно подымалось желание заботиться о ней, защищать ее от невзгод, увидеть веселую улыбку на ее лице.

– Садитесь, пожалуйста, – попросил он кротко. Он взял газету и объяснил ей, что ему нужно. Она быстро пробежала глазами передовую статью и потом кратко и дельно передала ее содержание. Ее изложение было строго логично, язык, прост, без всяких прикрас.

Мистер Райнд выразил свое удовольствие и похвалу. Она подняла на него сияющие, благодарные глаза и объяснила, что только что окончила специальную школу, подготовлявшую к работе в чужих краях, главным образом, в Китае.

– Какого рода работе? – спросил мистер Райнд.

– Пропаганда, – ответила она просто.

Вдруг поднявшийся на улице и приближающийся к отелю шум прервал разговор.

– Что это? – воскликнул мистер Райнд, направляясь к окну. Еще не успел он дойти до окна, как Даша уже ответила:

– Китайская демонстрация. – Она как бы знала о ней заранее.

Огромная, многотысячная толпа медленно текла по улице.

Она состояла из беднейших, оборванных китайцев. Некоторые из них несли плакаты, длинные куски материй с иероглифами, прикрепленные к длинным бамбуковым шестам. Но временам, как бы по данному кем-то сигналу, они колыхали свои плакаты и яростно громко кричали в унисон.

– Это – политическая манифестация, – объяснила Даша. – Они выражают сочувствие Японии и Новому Порядку.

– Значит, китайцам нравится Новый Порядок?

– Этим китайцам? – спросила Даша, показывая пальцем на двигавшуюся внизу толпу. – Они голодны. Их наняли. Они зарабатывают деньги. Политически они – слепые. Они неграмотны. Пожалуй, ни один из них не мог бы прочесть иероглифов на этих плакатах, да их это и не интересует. Если они не заработают, то умрут от голода, возможно, сегодня же. У каждого есть семья. У многих нет даже жилищ. Каждую ночь в декабре замерзает в городе на улицах не менее двадцати человек. Вы можете нанять этих людей для чего угодно. Такой голодный и темный народ делается послушным орудием в любых руках. Пойдемте на улицу и посмотрим на них поближе.

В своем пальто и берете товарищ Даша выглядела еще более бедной, еще большей сиротой. Она была странным спутником для высокого, элегантного мистера Райнда. Публика отеля удивленно глядела им вслед.

Улица была совершенно запружена толпой демонстрантов, тротуары – зрителями. Продвигаться казалось совершенно невозможным.

Подождите тут! – сказала Даша и нырнула в движущуюся толпу. Она вновь появилась через несколько минут, запыхавшись. Берет ее сполз на бок, волосы растрепались.

– Прочитала плакаты. Расспросила. Девиз: благодарность Японии за освобождение от прежнего ига и за Новый Счастливый Порядок. Платит Японский Муниципальный Совет.

– Что платит? – не понял мистер Райнд.

– Деньги платит. Каждый человек в толпе нанят за десять центов. Идти от берега Сунгари до Зеленого Базара в Новом Городе, т. е. через весь Харбин. Остановки перед всеми официальными учреждениями. Кричать – через каждые десять минут, по две-три минуты. Один «старшина» на каждые сто человек в толпе. Он получит двадцать центов и по 2 цента от каждого демонстранта, как взятку, в свою пользу. Фотографы – японцы, снимают для газет наиболее драматические моменты «благодарности». За выполнением «условий» наблюдает японская полиция.

– Какая гадость! – возмутился мистер Райнд. – Ведь, они продают родину за эти десять центов.

– Не судите! – строго сказала Даша. – Вы были когда-нибудь очень голодны? Вы видели, как ваши дети замерзают на улице?

– Нет, – неохотно сознался мистер Райнд, – но это не значит…

– Это значит! – холодно и почти враждебно перебила Даша. – Не судите человека, пока вы не дали ему возможности жить по-человечески. Его обратили в голодное животное, и он действует, как голодное животное.

Мистер Райнд поспешил переменить тему.

– Но какой интерес Японии устраивать эту комедию?

– Она старается влиять на общественное мнение в свою пользу. Здесь она никого не обманет, тут очевидцы, но в Японии, да и во всем остальном мире…

Процессия вдруг остановилась. Нестройные крики негодования и протеста наполнили всё вокруг.

– Подождите тут. Я сейчас! – И Даша снова нырнула в толпу.

Крики становились сильнее. Кое-кто из несших плакаты начал срывать полотнище с бамбуковых шестов. Они угрожающе размахивали этими шестами и, казалось, требовали чего-то.

Даша появилась из толпы.

– Они просят прибавки. Иначе не пойдут дальше. Они просят добавить по пять центов на человека. Японцы пока согласны на два.

– Не лучше ли нам вернуться в отель? – предложил мистер Райнд, – Возможно, есть опасность…

– Да что вы? – удивилась Даша. – Это всё напоказ, то есть крики и ярость. Они сами, хоть и кричат, дрожат от страха. Это очень мирные люди. Только такие голодные, без работы.

Громкий, но уже радостный крик волною прошел по толпе. Наскоро поправив плакаты, демонстранты снова двинулись дальше. На их лицах сияло удовольствие. Совсем искренне, сердечно звучали выкрики, прославлявшие Новый Счастливый Порядок.

Обменявшись несколькими фразами по-китайски, Даша объяснила мистеру Райнду:

– Японцы прибавили по три цента на человека. Толпа действовала наверняка, зная, что не допустят провала демонстрации, да еще в самом центре города. – Затем она вздохнула печально и добавила:

– Из этих трех центов один пойдет «старшине», как добавочная взятка.

Глава тринадцатая

Мистер Райнд начал знакомиться с харбинским обществом. Первый званый вечер он провел у супругов Питчер. Чета эта производила странное впечатление.

Они жили в собственном доме, большом и комфортабельном. Дом был полон китайской прислуги. В шелковых халатах и туфлях на мягкой подошве слуги появлялись и исчезали бесшумно, как тени. Коллекции китайского фарфора, изделий из слоновой кости, японских вещиц из лакированного дерева украшали гостиную. Мистер Питчер был высок, сух, корректен, немногословен; если говорил, то исключительно в категорической форме: «Да, конечно». Казалось, где-то на нем должна была иметься надпись: «made in England», и затем, более мелким шрифтом – «довоенного производства».

Жена его была русской по происхождению, из хорошей семьи, с прекрасными манерами, спокойной и тоже немногословной речью, всегда просто, но прекрасно одетая. Но всё это было в ней как-то старомодно, и в обществе она производила даже несколько комическое впечатление. Впрочем, оба Питчеры казались чужими везде. Их появление всегда производило впечатление холодного душа – хотелось отодвинуться и поискать уголок потеплее. В обществе, уже потрясенном политическими событиями, экономической разрухой, личными несчастьями – богатые, благополучные, занятые исключительно собою Питчеры были странным, раздражающим нервы, явлением; их ничто не касалось. Они никогда не волновались. Они были от всего застрахованы. К происходящему вокруг у них не было интереса.

Их гости произвели на мистера Райнда не менее странное впечатление. Это было «порядочное», т. е. высшее интернациональное общество Харбина.

Был очень разговорчивый итальянец – мистер Капелла – маленький, темный, беспокойный, врывавшийся во всякий разговор с противоположным мнением. Была дама загадочной наружности и неизвестной национальности – вся в бриллиантах; возможно, что только они и давали ей возможность бывать в порядочном обществе. Ее темные, нависшие брови, очень заметные усы и способность говорить на всех языках придавали ей зловещий оттенок.

Был здесь и известный шведский путешественник, который всё в мире видел, и еврей-журналист, который все в мире знал. Был норвежский проповедник, не имевший, собственно, никакого отношения к Норвегии, так как мать его была датчанка, а отец – бельгиец, а сам он родился на острове Борнео. Был румяный и толстый доктор-немец, все время довольно смеявшийся, и его тяжелая, бесформенная безжизненная жена. Последняя казалась старой, по виду годилась в матери своему мужу; в городе она славилась в качестве самой экономной хозяйки. На ней было платье, искусно заштопанное на локтях и удлиненное другой материей, не подходившей ни по цвету, ни по качеству. Однако же, она являлась одной из самых богатых дам города. Было несколько моднейших девиц, с торчащими из-под платья коленями и приглашающими приблизиться улыбками.

Звездой среди них была американка мисс Кларк. Она путешествовала с отцом, жизнерадостным и благодушным господином. Тридцать лет он только и знал, что «делал деньги», и вот, сделав и поместив их, наслаждаясь прибылями, он выполнял свою заветную, еще мальчишескую мечту – «объехать свет». Исполняющаяся мечта повергла его в давно забытое состояние десятилетнего мальчика.

Но мисс Кларк… Мисс Ива Кларк была высока, тонка, чрезвычайно модна и элегантна и очень шумна. Она была продуктом системы «прогрессивного воспитания», т. е. никогда не сидела, сгорбившись над книгой или согнувшись над тетрадью, а занималась спортом; знания же ловила на лету. Все замечательные открытия и новейшие теории века были уже применены к ней, начиная с порции непосоленного шпината, холодной электрической завивки и кончая психоанализом. Благодаря своему крепкому здоровью, унаследованному от отца, она всё перенесла и осталась красивой и здоровой. Но главная цель воспитания – «the pursuit of happiness», то есть умение «гоняться за счастьем» – не была достигнута. Гоняться то она гонялась, а счастливой не была. Ей постоянно чего-то для этого недоставало. Здоровье пока еще помогало ей переносить легко эту погоню, но в будущем – увы! она это знала, видела примеры – ее ждал «nervous breakdown»[10] и его последствия. Но это – потом, а сейчас она была красива и поражала своей внешней элегантностью – это было всё, и этим ей приходилось кое-как утешаться. Отец был вдов, в ней он души не чаял, да и она была хорошей, приятной дочерью. Ей ни в чем не было отказа. В общем, мисс Ива Кларк походила на чудный отшлифованный бриллиант в художественной оправе. Он сияет, когда на него падает свет. Но, подвергнутый испытанию большим огнем, он превращается в щепотку каменноугольной пыли, не имеющей никакой цены, и совершенно схожей с пылью от других, совсем не драгоценных предметов.

Мисс Кларк одна могла наполнить любую гостиную шумом, суетой, беспокойством. Она везде держала себя так, будто прием делался исключительно ради нее, в её честь, роль же остальных гостей была в том, чтоб смотреть, слушать и любоваться ею.

В другой комнате, в малой гостиной, три господина вели оживленную, глубоко волновавшую их беседу. Это были три русских профессора, отчасти известные и за границей. Говорил один из них – с лицом смуглым, большими темными глазами, очень заметной и привлекательной внешности. Он говорил с жаром и с болью. Со стороны могло показаться, что он произносил надгробное слово перед открытой могилой дорогого ему существа. Время от времени второй профессор сочувственно похлопывал его по плечу и вставлял два-три слова, как бы выражая соболезнование. У этого профессора была замечательная наружность. Его очень бледное, почти прозрачное овальное лицо носило аскетический отпечаток. Небольшая темная бородка еще более оттеняла его бледность. Глаза, серо-зеленого цвета, положительно излучали свет. Они светились, но казалось, что он ими не видел – такая в них была отрешенность от мира. Казалось, если он даже и видел, то не то, что все другие, а какой-то иной мир, лежащий за пределами нашего, и куда за ним никто не мог следовать. Его руки, прозрачные, тонкие, были необыкновенной красоты.

Третий профессор очень внимательно слушал и не говорил ничего. Он был неприятен, некрасив по наружности: короткий, полный, неуклюжий, с тяжелой головой, широким лицом и вздернутым носом. Он очень походил на Сократа, но эта мысль едва ли кому приходила в голову при взгляде на него. Одет он был не только очень бедно, но и очень грязно, неряшливо, почти в лохмотья. И все же он держал себя с непринужденностью светского человека, не испытывая, по-видимому, никакого стеснения от контраста своей одежды и окружающей его роскоши.

Хозяйка подошла к этой группе и представила мистера Райнда.

Профессор Петров, едва поклонившись, продолжал свою речь, лишь из вежливости к новому гостю перейдя на английский.

– Каково же мое положение теперь? – начал он с горечью. – Самое основание науки, которой я отдал жизнь, потеряно. Поскольку я принимаю принцип, что пространство и материя – одно, физика, как точная наука, прекращает для меня существовать. Закон Ньютона меняет смысл. Подумайте, вся красота, вся гармония мироздания для меня разрушена… А электричество? Свет? Мы снова ничего не знаем о них, мы ими пользуемся, но уже как дикари, не зная их сущности. Ученый превращается в невежду. Мы – представители точных наук – должны объявить миру, что точных наук нет, что наверное мы ничего не знаем… – и, сделав трагический жест рукой, он поник головою.

Профессор Волошин сострадательно похлопал его по руке:

– Это не в первый раз случается с точным человеческим знанием, – произнес он мягким тоном, каким успокаивают дитя.

– А химия? – начал опять профессор Петров, и голос его был полон жёлчи. – Что сталось с нею? Мы даже не знаем, что такое вода, так как и наше Н_2O разочаровало нас. Вода – больше, чем это. Что такое телефон? Никто в мире теперь не знает, что это. Основа его работы зижделась на том, что он сделан из металла. Но один дурак сделал его из дерева – телефон так же работал. Согласно нашей теории, деревянный телефон не мог, не смел работать, но он работал – и с тех пор я уже не знаю, что же такое мой телефон. Я им пользуюсь, я плачу за него, но он – таинственный незнакомец на моем столе. Он мне сделал вызов, и я не постиг его тайны. Я могу его сделать, но я не могу его понять. Я с каждым новым научным открытием превращаюсь всё более в изумленного невежду и не могу к этому привыкнуть. Эти открытия разрушают, казалось бы, вечные, испытанные законы науки. Свод законов науки разрушен. Мир превращается в хаос. Люди превращаются в дикарей. Они, конечно, умеют делать свои отравленные стрелы – я подразумеваю машины войны – и надеются, что этим всё спасено. Мозг человека в будущем сузится, он уже сужен, и человек начнет истреблять тех. кто попробует обратить его внимание на это обстоятельство, потому что больной боится доказательств своей болезни! – и снова профессор Петров поник головой.

Через минуту он начал снова.

– Перейдем к моральной стороне вопроса. Имею ли я право преподавать физику в университетах, если мне очевидно, что я не понимаю ее явлений, не могу их толком объяснить, могу их только описывать, если физика для меня уже не является сводом точных знаний, за какой я должен ее выдавать. Конечно, в ней остаются еще кое-какие надежные гипотезы, но и они могут завтра оказаться ложными. В чем мой долг? Имеем ли мы право сознательно обманывать наших детей в университетах, изображая им мир в том виде, в каком он вообще не существует?

Все эти речи удивили мистера Райнда до чрезвычайности.

– Профессор, – начал он учтиво, – позвольте вам заметить, что существует, помимо умозрительной, и практическая сторона жизни. Разве невозможно было бы для вас предоставить последнее слово практике? Действительная, материальная жизнь показывает, что те законы наук, в которых вы обманулись, всё равно могут быть прилагаемы к жизни практической – и они действуют. Они делают жизнь богаче, удобнее, легче. Я не понимаю поэтому вашего глубокого огорчения. Мы имеем воду; при нуле градусов она всегда превращается в лед, не может не превратиться, так же, как не может и не закипеть при надлежащей температуре. Значит, сомнение в точности законов природы существует – фактически – в вашем мозгу. Оно ни в чем не нарушает работы этих законов для человечества, которое спокойно продолжает ими пользоваться для своих выгод. Значит, катастрофы нет. Вы учите студентов полезным практическим знаниям. Человечество вам благодарно. Так отчего же вы так безмерно огорчены?

– Сэр, – отвечал профессор Петров, – я огорчаюсь безмерно потому, что мои сомнения означают конец нашей цивилизации. Всё, что нас беспокоит сейчас: войны, экономические неурядицы, неустойчивый, неспокойный дух народов, – все это логические и уже видимые следствия того, что я думаю, это – плоды моих сомнений в устойчивости тех истин, на которых построена нынешняя цивилизация и общество. Во мне – интеллектуальный микроб, и он растет, он размножается, заражает другие умы и – в конечном итоге – разрушает, приводит старую цивилизацию в хаос. Она гибнет. Это уже случалось в истории человечества. Это, сэр, огромное несчастье. При виде его приближения невозможно сохранять спокойствие духа. Сэр, считайте всё, что вы называете цивилизацией, уже погибшим. Знание создает. Сомнение разрушает. И это и есть факт более непреложный, чем тот, на который вы изволили ссылаться. Знайте, вода может и не закипеть, если произойдет кое-что с плотностью воздуха.

– Но, сэр, – начал мистер Райнд очень осторожно, – зная, какое несчастье человечеству несут ваши сомнения… не могли бы вы… просто воздержаться от их высказывания… Тем временем, мир оставался бы в прежнем виде, люди, не зная ваших идей, продолжали бы жить спокойно.

– Сэр, – отвечал профессор Петров горько, – правда имеет такое главное свойство: она делается известной. Она имеет свойство выходить наружу при всяких обстоятельствах, как оы искусно ее ни прятали. Смотрите! – и он показал куда-то рукою, – вон там родилась идея, идея истины. Она родилась и уже живет сама по себе, независимо от того, что и как с нею хотели бы делать люди. Разве внутри вас самих нет таких истин, которые вам мешают жить с комфортом, которых вы не хотите знать, не хотите видеть – и всё же они живы в вас, и вам их не уничтожить. Поэтому, достойнее всего для человека – быть мужественным и смотреть в лицо истине. Возможно, человек и рожден для одного этого.

Мистер Райнд не знал, что сказать. Он искал поддержки, – Что бы вы возразили на это? обратился он к профессору Волошину. Тот поднял на него свои сияющие глаза:

– Я – философ. Метафизик. Наша область – духовные ценности и построения. У нас нет кризиса. Мы ничего не потеряли.

– Сэр, – продолжал мистер Райнд, – хозяйка дома мне сказала, что вы уже двадцать лет работаете над книгой о бессмертии души и всеобщем воскресении. Могу я вас спросить, в какой мере задевают всё же и вашу область сомнения вашего коллеги?

– Ни в какой, – отвечал профессор Волошин. – Банкротство наук о внешнем мире не касается области веры, царства духа. Мир – лишь видоизменяющаяся его оболочка. Духовный мир – всё тот же. Мы не знаем катастроф.

– Но где ж очевидность? Есть ли чему-либо в мире внешняя, материальная, убедительная очевидность?

– Нет, – спокойно ответил метафизик. – Ее нет.

Мистер Райнд перевел свой вопрошающий взор на профессора Петрова.

– Очевидность? – горестно воскликнул тот, – Об очевидностях вы лучше спросите вот нашего коллегу. Профессор Кременец специалист по очевидности.

– О, – начал профессор Кременец в тоне легкого светского разговора, – если хотите…

Мистер Райнд не только хотел, он настаивал. Он жаждал услышать что-нибудь положительное, как-то утешиться после подобного разговора.

Профессор Кременец обладал безукоризненными светскими манерами. Он умел приятно закончить всякую беседу и всякую встречу. Он видел, что на его долю выпало как-то развлечь и успокоить мистера Райнда.

– Разрешите тогда вам рассказать… Я бежал из России в 1921 году. Конечно, не имея ни гроша в кармане. К тому же и мои научные знания имеют редкое применение. Я – специалист по санскриту. Я решил отправиться в Париж, чтобы там устроиться при университете. Но по дороге нужно было как-то добывать пропитание. В молодости я изучал санскрит и жил в Индии. Там один из моих молодых друзей – йог – научил меня кое-чему, так, ради шутки. Я и зарабатывал по дороге одним из заимствованных у него приемов. Придя в деревню (я предпочитал практиковать по деревням), я направлялся на площадь, где побольше народа. Там расстилаю обрывок ковра, сажусь и звоню в колокольчик. Собирается толпа поглазеть. Я беру чашку и одно семечко, не знаю, какое оно было, я – не ботаник. Семечко предлагаю всем в толпе посмотреть, потрогать, понюхать. Потом кладу его в чашку и начинаю петь таинственно, вполголоса что-нибудь по-санскритскй. Тут же делаю различные жесты над чашкой. И вот семечко начинает прорастать. Поднимается стебель, появляются почки, из них – листья. Я пою быстрей, стебель поднимается выше, достигает полусажени. Появляется бутон, он растет, разбухает. Я вдруг вскрикиваю – и вот перед глазами моей публики расцветает роскошный цветок. Он прекрасен и душист. Он тихо раскачивается на стебле. Но я пою уже тише, и он увядает, закрывается, уходит в стебель. Свертываются и листья, скручивается в узелки уже сухой стебель. Через мгновение нет и его, и только на дне чашки – одно прежнее семечко. Всё представление занимает около двадцати минут. Оно кормило меня всю дорогу до Парижа.

– Но… – не понял мистер Райнд, – при чем же здесь «очевидность», о которой говорил ваш коллега?

Профессор Кременец посмотрел на него своими очень круглыми, выпуклыми глазами, и в них замерцало нечто вроде скрытой насмешки.

– Сэр, – пояснил он, – хотя для зрителей были очевидны и стебель, и листья, и цветок – они, ведь, мне платили именно зато, что их видели, – в чашке никогда не было ничего другого, кроме сухого семечка.

Мистер Райнд почувствовал себя усталым, почти нездоровым от всего этого разговора. И всё же профессор Кременец был чем-то ближе ему, понятнее, чем те двое других.

– Могу я спросить, – начал он, поднимаясь с места, – к какой области философии вы принадлежите?

– Я – циник, – ответил профессор Кременец скромно и с большим достоинством.

Тут мисс Кларк влетела в комнату.

– Это здесь сидят русские? – защебетала она. – Я знаю, что русские страшно любят разговаривать. Я читала Достоевского, знаете, эту его детективную книгу о наказаниях. Рассказывайте, рассказывайте, я послушаю. Только что-нибудь интересное.

– Мы только что закончили рассказывать, – галантно поклонился профессор Кременец.

Она весело обернулась к нему, но вдруг, увидя во что и как он одет, быстро взяла мистера Райнда под руку и почти бегом покинула комнату.

Но и в большой гостиной разговор был довольно странным. Зная, что мистер Кларк в прошлом деловой человек с хорошей репутацией, заинтересован в индустриальных нуждах Маньчжурии и, возможно, подумывает начать коммерческое дело, хозяева пригласили на вечер китайского джентльмена, знатока теории и практики торговли в Китае. Этот мистер Ся, только что потерявший все свои магазины, склады и заводы, просто-напросто отнятые у него японцами, мог, конечно, послужить источником хорошей информации относительно рынков Маньчжурии. Мистер Кларк тут же стал задавать ему прямые деловые вопросы. Он не знал, конечно, что подобное поведение расценивается в Китае как совершенно бестактное: прямой деловой вопрос может задаваться прислуге, но никак не собеседнику, встреченному в многочисленном обществе впервые, если этого собеседника уважают. К тому же, мистер Кларк ничего не знал о финале коммерческих дел мистера Ся.

– Мой достопочтенный господин, – начал мистер Ся свой ответ на вопрос мистера Кларка о том, каков был процент прибыли на рынке с капитала мистера Ся, вложенного в торговлю зерном в Маньчжурии, – прежде чем сообщить о прибылях на достопочтенные капиталы в нашем краю, я смиренно попрошу вас обратить ваше высокое внимание на мои скромные слова. Как гражданин этого города, я чрезвычайно польщен тем. что вы снизошли до того, чтобы спросить меня о чем бы то ни было. Я вижу, вы ищете знаний. Знание – великая сила, особенно для вновь прибывших в далекую страну. Главное знание здесь, в Маньчжурии: много разнородных и сложных интересов сталкиваются именно на местном рынке зерна. – Он замолчал и сладко прищурил и без того узкие щелки, служившие ему глазками.

Тут к ним подошел слуга с угощением. Мистер Ся принялся ухаживать за мистером Кларком, с учтивыми поклонами предлагая ему лучшее, что было на подносе. Он сладко вздыхал. Он улыбался. Он весь сиял. Но его круглое бронзовое лоснящееся лицо и напомаженные блестящие волосы, даже шелк его темного халата, всё, несмотря на слова, на улыбки, на поклоны – всё выражало неприязнь к иностранцу.

Угостившись, мистер Кларк повторил тот же вопрос; он настаивал на ответе.

– Мой многоуважаемый, достопочтенный господин, я чрезмерно осчастливлен тем, что вы желаете продолжать нашу дружескую беседу на хорошо известную, дружескую тему. Но меня огорчает одна из наших пословиц: «Правдивое слово не может быть приятным, приятное слово не может быть правдивым». Я польщен, что именно мне выпала честь представить эту древнюю пословицу вашему столь почтенному вниманию. – Тут он остановился и вдруг спросил кратко, совсем другим тоном: – Вы хотите открыть дело в Маньчжурии?

Мистер Кларк вздрогнул от неожиданности.

– Прежде чем ответить, я должен обратить ваше внимание на то, что я еще ничего толком не узнал от вас о состоянии местного рынка. Вы мне так мало сказали.

– «Сказал»? – с ужасом воскликнул мистер Ся. – Разве я «сказал» что-либо? Благоразумные люди никогда не говорят о текущих делах. Прошу вашего снисхождения и приношу мои смиренные извинения, но я не помню, чтоб я «сказал». В моих намерениях не было что-либо «сказать» о текущих делах местного рынка. Это могло лишь послышаться…

Мистеру Кларку надоело всё это. – Послушайте, – перебил он. – один вопрос: советуете ли вы вкладывать капитал в маньчжурский рынок?

– Я? Советовать? – мистер Ся даже пошатнулся, как бы от удара. – Да сохранят меня боги от такого самомнения, давать советы людям неизмерно мудрее и почтеннее меня самого. Вы сказали это, конечно, в шутку, мой достопочтенный господин. Я очень несчастен, если я произвожу впечатление человека, который дает советы. Но есть еще одна китайская пословица, которая на практике неизменно оказывается верной – вот уже тысячелетия! – на нашей земле: «Хочешь жить спокойно, не делай ничего».

– Но вы не можете говорить это серьезно. Разве можно жить, прилагая эту пословицу к жизни?

– О, есть еще одна пословица, тоже очень старая: «Если есть сухопутная дорога – не езди по воде», – и мистер Ся, вздохнув, совершенно закрыл глаза и крепко сжал губы, как бы давая знать собеседнику, что разговор окончен, и у него уже не осталось больше пословиц.

Глава четырнадцатая

И Лида тоже бывала в обществе, но в своем кругу, среди русских эмигрантов. Эти люди не изменили своих социальных привычек, то есть всякий, кто имел если не дом, то комнату или только угол, принимал гостей, во всякое время, когда бы кому ни вздумалось к нему зайти. При появлении гостя, хотя бы и совершенно не ко времени, русская дама сейчас же прекращала стирку, отставляла в сторону ведро с помоями, метлу или утюг, и превращалась в любезную хозяйку. Она улыбалась той самой приветливой улыбкой, как когда-то в столице, в своей гостиной, и начинала готовить чай. Качество и количество угощения менялось в зависимости от материального положения, вернее, от степени бедности в доме, но манеры и разговор были прежнего высокого столичного тона, не снижаясь с привычного уровня. Говорили о музыке, литературе, политике, о светлом, хотя и отдаленном, будущем человечества, и, конечно, о детях, там, где они имелись. Дети вызывали большое беспокойство: они переставали походить на родителей. У них уже не было большой устойчивости принципов и, главное, разнообразия духовных интересов. Они вырастали на чужбине, питались хлебом других народов. Они приспособлялись. Инстинкт самосохранения толкал их на легчайшие пути, отсюда – понижение культурного уровня во имя практического подхода к жизни. Они хотели ассимиляции. В Китае они стремились подражать приезжим или живущим американцам и европейцам. Они постепенно отходили, отдалялись от родителей. Изучая успешно и старательно иностранные языки, как важное средство для борьбы за существование, они становились небрежны к своему родному, и постепенно теряли к нему чутье. Но всё еще то здесь, то там появлялся молодой русский талант, – поэт, музыкант, певец, ученый, изобретатель – и это на время успокаивало старое поколение: преемственность русской культуры, ее поступательное движение продолжалось. Русская интеллигенция еще дышала.

Всякий талант встречался с восторгом. Им гордились. Сейчас же пускался в ход подписной лист: на покупку книг для таланта, на аренду пианино или скрипки, на плату за учение, на билет заграницу. И эти жертвы не были напрасными: не мало гуляет по свету талантов харбинского происхождения.

Лида посещала преимущественно русские культурные круги в Харбине и внимательно вслушивалась в разговоры;

– Современная художественная литература! – с негодованием говорила хозяйка, отходя от корыта, где она крахмалила шторы, – я читаю на пяти языках… я нахожу, что искусство писать погибает. Роман умер с Толстым – погиб под поездом с Анной Карениной, а рассказ умер от чахотки вместе с Чеховым. Жизнь дает такой материал – чего ярче! чего сложнее! – перед нами столько новых явлений, задач, идей, – а литература преподносит одно, какой-то пансексуализм, от которого откровенно несет запахом лекарств и сумасшедшего дома. Язык? Посчитайте, много ли филологов, настоящих ученых филологов в мире, много ли пишут новых грамматик, работ по художественному языку и стилю? Вы не найдете ни одной в рядовом книжном магазине, но вы там найдете всё и по всем отраслям извращения, убийств и порока. Конечно, здоровый взрослый человек не станет этого читать. Но как уберечь детей? Они входят в жизнь с мыслью, что она, жизнь – или полиция, или дом сумасшедших, или тюрьма, и они ведут себя соответственно. Да, была литература когда-то и пророчицей, и руководительницей человека, и его другом, но теперь она – преступница в мире искусств…

Разговор о детях живо подхватывался присутствующими.

Я просто не понимаю, как мы допустили наших детей до такой атии мысли. Как случилось, что мы, родители, потеряли авторитет? Даже животные лучше воспитывают и подготовляют к жизни своих детенышей. Бедное человеческое дитя! Его сначала учитель терзает в школе, чтоб он запомнил заповеди, например, «не убий», и что «люди братья», и что «честность – лучший путь в жизни». Но едва он окончил школу – его посылают на войну… Что может устоять против этого? Какая вера в человека? Не мудрено, что если он уцелевает, то делается и Хамом, смеющимся над отцом, и Каином, убивающим брата…

Лиду, конечно, более интересовало не общество старших, а круг ее сверстников и сверстниц. Ее первое выступление состоялось на рождественском вечере для детей. Главной темой избрали процесс перехода идеи из области одного искусства в другое.

Местная красавица, готовившаяся к сцене, прочитала стихи: «Был у Христа – младенца сад».

Затем на сцену внесли классную доску. С мелом в руках, учитель гимназии анализировал конструкцию этого стиха, его размер и рифму. Затем вышла Лида и спела «Был у Христа – младенца сад». После нее скрипка и пианино сыграли то же, переложенное на музыку Чайковским. Затем «симфонический оркестр русской молодежи» сыграл ту же музыку Чайковского, но аранжированную Аренским для оркестра. Затем вышел местный критик и, как подобает критику, разбранил всех, давая понять, что он сам сделал бы всё гораздо лучше. В заключение местным художником была поставлена живая картина на слова: «И много роз взрастил Он в нём». Роз на сцене было не так уж много, они были бумажные, старые, оставшиеся от других живых картин, от других садов. Но прекрасно было дитя – Христос – маленький мальчик в светлом балахончике. Он стоял посреди сцены, испуганный, и сквозь набегающие слезы страха перед людьми жалостно, покорно и кротко улыбался. Этой улыбкой закончилось представление. Несомненно, что все присутствовавшие дети раз и навсегда, на всю жизнь, запомнили, что «был у Христа – младенца сад, и много роз взрастил Он в нём».

После мальчика, самый большой успех выпал на долю Лиды. Аккомпанировавший ей Сергей Орлов, готовивший себя в композиторы, слегка завидовал Лиде. Он ей объяснил, что высшее и самое Ценное искусство – это создавать, например, быть композитором, а не исполнять уже готовое, как это делают певцы и актеры.

Лида внутренне заволновалась: что же я? могу ли я создавать музыку? Или же я только пою – второй сорт искусства, как он мне только что сказал. Я проверю, я хочу попробовать… в уме.

Накинув пальто, она вышла на балкон. Закрыла глаза и стояла так неподвижно, стараясь глубже уйти в себя, под холодным небом, высоким и тёмным, под таинственным мерцанием звезд. Она искала в себе, стараясь найти там музыку. Но ей мешали долетавшие до нее внешние звуки. Они рассеивали, разбивали то, что она хотела вызвать изнутри и услышать. Неясные голоса и смех доносились сквозь стены из клуба; под балконом, нависшим над улицей, кто-то прошел быстрым шагом; где-то засмеялись двое, тихо и радостно; где-то совсем близко вдруг зазвенел женский голос: «О, Боже, как я люблю жизнь!»

И вдруг, неожиданно, Лида услышала музыку. Она волной поднялась и затопила весь мир. Это был мощный подъем, Лида зашаталась, едва устояв на ногах.

– Боже! Это моя музыка? Моя?

Но – увы! – она скоро узнала ее: музыка стала приобретать форму, свою фразу, и оказалась музыкой из «Лоэнгрина».

– Нет, – подумала Лида, – я, вероятно, не могу… я только могу услышать иначе, по-своему… Но не буду огорчаться… – Она посмотрела на небо. – Это было только одним из моих «небесных странствований». И вдруг опять она почувствовала, что слышит музыку – не очень громкую, печальную и нежную. Да, она ее слышала явственно, совершенно отчетливо. Лида подняла лицо к небу и слушала, полная необыкновенного счастья. Но открылась дверь.

– Ты здесь, Лида? – спросила Глафира. – Мы потеряли тебя. Пора домой. Мушка уже засыпает.

Домой возвращались, конечно, пешком. Сергей Орлов шел с Лидой, провожая ее.

– Искусство требует принесения в жертву всего остального, всей жизни, – говорил он.

Глафира, заявлявшая всегда, что не имеет никакого отношения к искусству, что будет просто домашней хозяйкой, и что даже теперь, в молодости, она может читать книгу, слушать музыку, вообще наслаждаться искусством лишь тогда, когда подметен пол, вымыта посуда, словом, закончена вся домашняя работа, иначе мысли о беспорядке не дают ей покоя, – Глафира, смеясь, спросила:

– Расскажите же нам, Сережа, как далеко вы зашли в аскетизме и в приношении жертв для музыки.

– Я могу жить три дня без пищи, – совершенно серьезно начал он, – я могу жить сутки без воды…

На это Глафира опять рассмеялась.

– Однако, как это сокращает расходы. А как долго вы можете жить без музыки?

– Без музыки? – Он даже остановился. – Ни одного дня…

На углу неподвижно стоял человек, глядя на звездное небо.

Они узнали поэта.

– Игорь! – воскликнула Глафира. – Что вы так смотрите в небо? Потеряли там что-нибудь?

– Нет, нашел, – отвечал поэт, – Посмотрите туда, – и он показал по направлению созвездия Большой Медведицы. – Вот на той далекой одинокой звезде живет бог китайских поэтов, мистер Wen Ch‘ang. Он, между прочим, бессмертен. Обычно он одет в длинный синий халат. Он ходит медленно, он презирает всё, что делается наспех. Если он устает ходить, то ездит на своей лошади. У него белая лошадь. У него также двое слуг; имя первого «Глух, как Небо», второго «Нем, как Земля»… он хотел таких, чтобы они не могли выдать секретов, как творится поэзия, недостойным людям, ради выгоды…

– Боже, какие подробности! – смеялась Глафира.

– Но в этом глубокий смысл! И как это красиво! – восхищалась Лида. – Откуда вы узнали это?

– У меня есть друг, – объяснил Игорь, – он китаец, поэт и философ. Мы делимся нашими знаниями…

– А кто живет там, в созвездии Малой Медведицы, – интересовалась Лида.

– Там? Там живет Мистер Старый – Человек – Южного Измерения.

– Как он выглядит?

– У него очень высокий лоб, длинная и узкая белая борода. Это – бог долгой жизни. У него есть особая книга, куда он вносит запись о каждом рождении и сейчас же придумывает и обозначает, как долго родившемуся полагается жить. Своим записям он ведет строгий учёт.

– Но неужели нельзя изменить срок, как-нибудь?

– Никогда! – отвечал Игорь строго. – Старый господин любит порядок и покой. К тому же, он несколько ленив: он никогда не переделывает наново своей работы.

– Пойдемте! Иначе мы замерзнем здесь на углу! – протестовала Глафира. Но, взглянув на поэта в его легком старом пальто, она участливо добавила:

– Жизнь тяжела для поэтов в наше время.

– Жизнь была всегда тяжела для всех поэтов, у всех народов и во все времена, – отвечал он, – Наше время для поэта ничем не хуже и не лучше, чем все другие.

Глава пятнадцатая

– Мистер Райнд, вы любите искусства? – как-то раз спросила Даша.

– Искусства? Какие искусства?

– Искусства вообще. Изящные искусства.

– Если в небольшой дозе, ничего не имею против.

– Так пойдемте со мной в Клуб Трудящихся. Вы познакомитесь там с искусством пролетариата, – Это нечто новое? Еще невиданное и неслыханное?

– Нет, этого нельзя сказать. Но наше искусство во многом отлично от буржуазного. Мы отбрасываем всё, что не отвечает нашим идеям и нашему социальному заказу. У нас искусство должно служить моменту, быть выражением нашей жизни и нашего строительства. Должно объяснять и учить. Мы не поощряем индивидуалистических…

– Постойте, постойте, товарищ Даша! – смеясь, взмолился мистер Райнд. – Пойти посмотреть я согласен, но слушать ваши лекции отказываюсь.

– Что ж, я могу замолчать. Я только хотела сказать, что задача нашего искусства – радовать и поддерживать тех, кто строит новую жизнь. Впрочем, я мало изучала этот вопрос. Я могу ошибаться, – призналась Даша. – Но я очень люблю стихи и пение.

– Согласен, ведите меня в клуб, – смеялся мистер Райнд. – Пусть и меня согреет пролетарское искусство, если я поддаюсь согреванию.

На следующий день, вечером, они отправились в клуб местной коммунистической организации, хоть она и не называлась так открыто. Даша пояснила, что, в виду давления со стороны японцев, некоторое время будут даваться программы исключительно артистические, без речей и без обсуждения текущих вопросов экономической и политической жизни. Полиция в то время присутствовала на всех собраниях клуба. Задача состояла в том, чтоб избегать столкновений с полицией.

Клуб помещался в конце города. Это было деревянное театральное здание, какие часто встречаются в небольших русских городах. Мистер Райнд и Даша сидели в шестом ряду. Народу было много, и народ этот был живой, говорливый. То, что публика была рабочая, пролетарская – не подлежало сомнению. Где еще можно было увидеть эти сутулые плечи, согнутые спины, эту тяжелую походку, такие глубокие морщины и такие грубые руки? Не только они сами принадлежали к классу трудящихся, но были детьми многих поколений тоже тяжко трудившихся людей. Здесь они были в своей среде и держались свободно, непринужденно: кто хотел кашлять – кашлял, кто хотел чихать или плюнуть, делал это без извинений перед соседом. И в разговоре их друг с другом не замечалось сдержанности: здороваясь, кричали приветствия прямо в лицо, поддразнивали друг друга, подсмеивались, подмигивали, подталкивали локтем в бок. На мистера Райнда удивленно подолгу глазели, рассматривая в нем всякую подробность манер и одежды. Удивлялись. То, что он иностранец, видно было по его костюму. Обменивались мнениями на его счет вслух, не стесняясь. Он, в общем, им нравился. Были довольны и даже как бы благодарны за то, что он удостоил их своим присутствием.

Все они, без исключения, были очень бедно одеты. Даже товарищ Даша, в своем берете и белой коленкоровой блузке, выделялась нарядом. Ни женщины, ни девушки не были красивы. Ни в ком не было ни городского изящества, ни деревенской свежести, это был фабрично-заводской пролетариат.

Казалось, между собою все в зале были хорошо знакомы, они держались, как близкие родственники. И, действительно, в них было нечто общее, роднящее их как по внешнему виду, так и по какой-то внутренней сущности.

Мистер Райнд чувствовал себя совершенно чужим. Ему было неприятно; он держался настороже, избегая всматриваться, но стараясь вслушиваться и надеясь, что скоро можно будет уйти.

Даша объявила, что очень знаменитая молодая балерина приехала из Москвы и будет сегодня, здесь, танцевать.

– Вы увидите «мировой» балет, – сказала она гордо.

Но когда балерина появилась на сцене, мистер Райнд не поверил своим глазам. Он представлял себе балет только в американском, скорее, в холливудском обрамлении. На сцену же клуба вышла одна некрасивая девочка, с круглым, несколько плоским лицом. Глаза ее были узки, скулы довольно широки. Она смущенно, по-детски улыбалась большим бледным ртом. На ней были черные трусики и шерстяной пуловер. На голых ногах, правда, были прекрасные балетные туфли. Коротко подстриженные волосы были подтянуты, как у Даши, круглым дешевым гребешком. «Мировая» Саша Воробьева выглядела безобразным утенком.

Но ее встретили по-царски: самые громкие, самые воодушевленные крики и аплодисменты, на какие способна была аудитория, встретили ее появление. Все встали и, стоя, аплодировали и кричали. У пожилых женщин слезы стояли в глазах, и одна из них, не сдержав своих чувств, толкнула мистера Райнда локтем в бок, прокричав ему в ухо:

– Наша девочка! С родины приехала! С Москвы!

Саша Воробьева стояла спокойно, изредка кланяясь. Она пристально всматривалась в публику, как бы изучая ее, как бы впитывая в себя что-то из зрительного зала. Поза ее была неизящна. Она держалась сутуло, засунув руки в карманы пуловера. Карманы были не по бокам, а как-то спереди, и вся балерина казалась собранной в комок. Но вот в оркестре раздалось несколько аккордов, публику приглашали к вниманию.

При первом звуке Саша встала на пуанты и каким-то лебединым движением, подняв шею, сдернула свой пуловер и бросила его высоко, за сцену таким жестом, который сразу отделил ее от всех этих людей и этого зала и сделал ее похожей на летящую птицу. В тугой белой кофточке, без рукавов она остановилась посреди сцены и казалась теперь высокой, гибкой и стройной. Она состояла из немногих, но бесконечно грациозных линий. Мистер Райнд никогда прежде не слыхал этой музыки и не знал, что это за танец. Он видел, как Саша оставила землю, вопреки всем законам материи и притяжения и, казалось, танцевала в воздухе, не прикасаясь ни к чему. Ее поднятые вверх руки вдруг разламывались в неожиданные углы и линии и затем опять выпрямлялись, как крылья. Саша пролетала перед глазами, как легкая птица, и лицо у нее было совсем другое, тоже еще невиданное мистером Райндом. Наконец, она остановилась в позе триумфа с высоко поднятой правой рукой.

– В программе это называется «Вдохновение», – прошептала Даша.

Буря аплодисментов, крики восторга приветствовали балерину. Она низко всем поклонилась и опять превратилась в простую некрасивую девочку.

В Холливуд бы ее! – про себя подумал мистер Райнд. – Пропадает талант! Смешно танцевать в такой убогой обстановке.

На сцену вышел хор и пел народные русские песни. Публика слушала с умилением. Каждый узнавал свою губернию, свою песню – и объявлял об этом вслух. После хора появился распорядитель и крикнул в публику: «Товарищ Даша!»

– Это меня! Меня зовут! – быстро поднявшись, сказала Даша мистеру Райнду. – Стихи. Вот перевод! – и она сунула ему в руки мелко исписанный листик.

Человек на сцене, нагнувшись, подал Даше руки, и она неуклюже взобралась к нему. В публике оживленно заговорили, показывая на Дашу пальцем. Ее, очевидно, и знали и любили; ей улыбались и кричали: «А ну, Даша, покажи себя, какая ты на сцене!»

Даша читала стихи. Мистер Райнд следил по переводу. В них рассказывалось о том, как угнетали народ прежде и как счастлив он теперь, при советском правительстве. Она читала стихи просто, но с захватывающей душевностью. Картины прошлых страданий народа ее так волновали, что голос ее снижался до шопота, как будто бы она рассказывала тяжелую повесть о собственном сердце какому-то близкому задушевному другу.

Мистер Райнд слушал и наливался протестом. Что могла знать Даша о прежней жизни, свидетельницей которой она не была? Трагикомедией казались ему ее восторги перед настоящим. Она не знала никакой другой жизни. У ней не было данных, чтоб судить, средств, чтобы сравнивать. Вот бы кому надо было пожить в Америке! Ничто другое уже не сможет ее изменить. С годами она будет всё фанатичнее. Ей объяснили, что колебание и сомнение – предательство, и благородная сердцем, мужественная Даша уже не изменится. Ему бесконечно было жаль Дашу. «Такая прекрасная девочка!» Ребенок, не знавший никогда семьи, ни отца, ни матери, где-то кем-то подобранный – и благодарный за это! Она вложила свое сердце, все свои чувства в желание служить этому невидимому благодетелю – коммунизму. И мистер Райнд принял решение заняться товарищем Дашей, попробовать изменить ее жизнь.

По дороге домой он сказал ей:

– Знаете что, товарищ Даша, вам полезно было бы повидать свет. Я могу отправить вас в Америку, в Соединенные Штаты. Вы там поступите в колледж. В жизни нехорошо, вредно и опасно, быть слепо односторонним. Это – фанатизм. В Америке вы увидите другую жизнь, познакомитесь с другим мировоззрением.

– Капиталистическим? – сурово крикнула Даша.

– Нет, с демократическим.

Она посмотрела на него по-детски, исподлобья, недоверчивым взглядом.

– Понимаю, вам кажется, что я несчастна здесь, бедна, что ли. И вы думаете, что я стала бы счастливее, живя на чужой счет, вашей благотворительностью? Вы считаете, что быть паразитом куда более завидная участь?

– Нехорошо так подходить к моему предложению, – защищался мистер Райнд. – Вам надо бы иметь более доверия и уважения ко всем людям вообще. Я старше вас, я много видел, а вы и молоды и очень наивны. Нельзя ничему отдавать свою жизнь наспех, без критики. Надо посмотреть на мир со всех сторон. Поживете в других странах, понаблюдаете, и ничто не помешает вам снова вернуться сюда, если захотите.

– Мистер Райнд, – сказала Даша, и ему почудилось, что теперь с ним говорит взрослый и вполне откровенный человек. – Вы – добрый. Но почему ваша жалость так ограничена, почему она обратилась именно на меня? Причуда: я почему-то понравилась вам. Но для многих миллионов других девушек вы считаете бедность в порядке вещей, вы не протестуете, не посылаете их в колледж. Они могут страдать, сколько угодно: они не имели счастья попасться вам на глаза, понравиться вам и вызвать вашу жалость. И вот вы хотите, чтоб и я стала смотреть на права человека вашими глазами. Вы считаете, что это будет «добро» для меня, и так я стану счастливее. Вы хотите мне дать то, что покупают в лавке за деньги – хорошую пищу, одежду, а за это разрушить во мне то, что составляет смысл моей жизни – борьбу за счастье всех бедняков. Но я родилась среди них, я живу с ними, я счастлива, я не хочу перемен.

– О! – воскликнул мистер Райнд, – Как, однако, вы принимаете всё это! Я не предполагал вовсе, что кто-то станет разубеждать и перевоспитывать вас. Я имел ввиду, что вы просто увидите больше.

– Довольно!

– Даша, – сказал мистер Райнд просто и сердечно, – ваша жизнь будет полна страданий.

Она остановилась и пристально взглянула на него.

– Разве возможна жизнь без страданий? – и опять повторила: – Разве возможна человеческая жизнь без страданий? Вы посмотрите! Вы только внимательно посмотрите вокруг!

Они стояли у границы китайской части города, Фу-дзя-дзяна. Как все китайские города, и этот был перенаселен до чрезвычайности. Тротуары были запружены людьми, мостовые – рикшами, велосипедами, экипажами. Кое-где видны были автомобили посетителей из европейской части города. Никаких правил, регулирующих уличное движение, не существовало, и всякий переходил улицу, где хотел и когда хотел. Всё вместе производило впечатление хаоса, столпотворения; но это был мирный хаос – никто не искал причинить другому зла. На мостовой были и ухабы и ямы, но необычайно ловкие китайские носильщики и рикши умудрялись доставить и человека и товар в целости. Правда, время от времени кое-кто из пешеходов падал на-ходу, но, поднявшись, добродушно следовал дальше. Он знал, что город тесен для миллионного населения, и все поневоле толкают друг друга, и воспринимал этот факт по-философски.

– Разве эти люди не заслуживают лучшей жизни? – спросила Даша мистера Райнда так строго, будто именно он и был причиной всех бедствий. – Всмотритесь в эту бедность… Вслушайтесь!

Мистер Райнд слушал городской гул, но не понимал отдельных голосов и звуков, не умел их анализировать. Казалось, сама жизнь звучала в Фу-дзя-дзяне. Ремесленники и уличные торговцы, слепые музыканты и певцы баллад, предсказатели будущего и нищенствующие монахи – каждый имел свой специальный инструмент, который уже веками выражал его профессию: у сапожника был маленький гонг, паяльщик верещал, как кузнечик, особыми металлическими щипчиками, у иных была трещётка, деревянная погремушка, натянутая струна, и многие, вдобавок, издавали еще своеобразные крики. Эти крики тоже имели свою историю и традицию – строго соблюдалась градация тона и звука. Каждая профессия ревниво оберегала свою область.

Над всем этим носились запахи. Доминировал запах бобового масла. Голодные страшные нищие толпились около уличных печей и лавок, где изготовлялась, продавалась и часто тут же съедалась пища. Они жадно вдыхали эти ароматы. Жарились лепешки, варился суп, в горячей золе пеклись каштаны. На прилавках и в окнах была выставлена разнообразная, часто невиданная европейцами еда.

Всё это было грязно и пыльно. Стены домов, мостовые, одежда людей – всё было очень грязно. Везде проступала бедность, обнищание масс. Нищие и бродяги всех видов и возрастов, в различных стадиях уродства, увечья и болезней, вопили, стонали, молили, кричали о помощи, хватая проходящих за одежду. Они кричали напрасно. Никто не обращал на них никакого внимания.

– Смотрите! Теперь сюда смотрите! – сказала Даша.

На углу, у стены дома глазам мистера Райнда представилось страшное зрелище: там копошилось человеческое тело, еще живое, наполовину голое, наполовину покрытое ужасными лохмотьями. Тело ползло на четвереньках, издавая глухие, какие-то булькающие стоны. Обнаженные части тела были покрыты как бы корою из пепла, обнаруживая страшную накожную болезнь.

– Проказа, – сказала Даша просто.

– Что? – даже поперхнулся мистер Райнд.

– Это проказа, – пояснила Даша.

– Но как же… кто позволяет это? Больной должен быть изолирован… Это опасно. Должна быть больница.

– Должна быть? Не правда ли? – в первый раз в голосе Даши он услышал иронию. – Она должна быть, но ее нет. Болезни пользуются привилегией полной свободы в Китае. Здесь круглый год эпидемии, все самые страшные болезни, самые заразные – и при этой скученности населения…

– Возмутительно, – сказал мистер Райнд.

– Не правда ли? – опять повторила Даша. – Китай богат. Здесь быстро делаются состояния. В нем 500 000 000 населения, ежегодно рождается 14500 000 детей, человеческих детей, мистер Райнд. Они рождаются чтобы жить в этих условиях.

Прокаженный, очевидно, почуяв иностранцев, полз по направлению к ним, простирая руку.

– О! – отшатнулся мистер Райнд, – Уйдем скорее отсюда. Это ужасно. Проказа заразна.

Прокаженный протянул к нему руку, на которой недоставало пальцев.

– Зачем уходить? – сказала Даша. – Все люди – братья, не правда ли? Почему бы не подойти к этому несчастному брату и не прикоснуться к его протянутой руке?

– Довольно! – крикнул мистер Райнд. – Довольно разговоров и глупостей! – и, схватив Дашу за рукав, он потянул ее в сторону. – Вы не боитесь?..

– Чего?

– Смерти.

– Смерти? – повторила Даша таким голосом, будто уже много и часто думала о ней. – Смерти, – повторила она, и странная, восторженная улыбка осветила ее лицо. Это слово она произнесла так, как воин сказал бы «слава», поэт – «красота», юноша – «любовь», – Почему не умереть, если это чем-то поможет человечеству?

Глава шестнадцатая

Привязанность мистера Райнда к товарищу Даше вое возрастала. Она была, по-видимому, взаимной. Различные по мировоззрениям, они, казалось, имели одинаковые чувства: обоим хотелось больше доверия, больше тепла в жизни, меньше одиночества. Оба даже старались избегать споров, но – увы! – эти словесные столкновения возникали ежеминутно.

В мистере Райнде просыпались инстинкты отца: заботиться, защищать, укрывать от невзгод. Даше же было ново теплое, лично к ней внимание, как к «Даше», не как к «товарищу». Она выросла в приюте. Воспитатели там постоянно менялись, она переходила из одних равнодушных рук в другие. Когда она подросла, и ей стало известно понятие – «родители», она спросила, кто принес ее в приют. Но никого из старых воспитателей в то время в приюте уже не было, никто не помнил. В книге она была записана, как «девочка, номер пятьдесят семь». Позднее ей дали имя – Октябрина, но она не умела произнести этого слова, что затрудняло, например, при перекличке, и ее переименовали в Дашу. Никто никогда не приходил в приют спросить о Даше. Она осталась одна на свете. Она принадлежала государству. Ее раннее детство прошло в страшные годы голода по всей стране. Приюту выдавали так мало продуктов, что дети умирали от истощения. Их имена вычеркивали из списков. Даша продвинулась в реестре, стала «девочкой, номер восемь». Она выжила. Вез материнской ласки, без материнского ухода, она прошла сквозь младенчество и детство – всегда бледная, всегда голодная, всегда испуганная. Няньки в приюте постоянно менялись, и Даша, просыпаясь, то и дело видела новые, незнакомые лица. От этих полуголодных, раздражительных, несчастных нянек Даша перешла, наконец, на попечение школы, и там двигалась из класса в класс, от одного учителя к другому. И учителя, как и няньки, были полуголодные, утомленные люди, и они, как все кругом, торопились, спешили «создавать», спешили «строить». Класс сирот был «коллективом». Одинаково одетые, схожие платьем и сиротством, им задавали одни и те же уроки, лекарства, им всем прививались одни и те же идеи. Работая с коллективом, отдавая ему жизнь и силы, учитель не был заинтересован в индивидуальностях.

Даша старалась. И она торопилась, стремясь как можно лучше учиться, во всем быть такой, какою ее желали видеть. За «усердие и успехи в науках», ее приняли в пионерскую организацию – и тут ей открылся новый мир. Впервые у нее появились друзья и наставник, который интересовался ею, был искренне участлив. Она была лучшей в отряде. За ее развитием теперь внимательно следили, наблюдали, к чему она более способна, хвалили, поощряли. И на эту первую ласку в жизни Даша ответила такой преданностью, такой горячностью, такой благодарностью, что вскоре стала центром своей организации. Ее отмечали, как многообещающую работницу. Затем она была принята в комсомол, и жизнь ее определилась. Ее мировоззрение было там сформулировано раз и навсегда. Человечество для нее состояло из двух неравных групп: обижающие и обиженные. Обиженные, наконец, восстали. Они пересоздавали мир. Даша была с ними. С радостью, с верой, она пошла по избранной дороге. Ей дали задание. Она училась в спецшколе, готовясь к пропаганде в Китае. Она была совершенно, восторженно счастлива своей деятельностью и предстоящей работой.

Но были, конечно, в ее сердце еще и другие стремления – тоска бездомного ребенка о доме, о семье. Когда она видела своих друзей с отцом или матерью, ей смутно хотелось ощутить глубокую сердечную привязанность, основанную не на общих идеях, а на родстве или свободном влечении сердца.

Теперь она и мистер Райнд в некотором смысле «нашли» друг друга.

Цельность и последовательность Дашиной натуры и привлекала и отталкивала мистера Райнда. После ежедневных занятий они обычно подолгу беседовали, и беседа неизменно оканчивалась спором. Разговор велся с величайшей искренностью, что было несколько ново для мистера Райнда. Даша защищала свои политические взгляды с великой горячностью, Партия была для нее всем. Никаких планов на личную жизнь, на какое-то личное устройство своей судьбы у нее не было.

Мистер Райнд продолжал атаковать Дашину веру с разных сторон.

– А система террора? Как вы оправдываете это?

– Мистер Райнд, – горячо возражала Даша, – жизнь нас вынуждает к этому. Иначе враги не дадут нам основать нашу систему. И раньше были попытки перестроить жизнь – то новой религией, то революцией, а чем все они оканчивались? Но мы решили довести до конца, чего бы это ни стоило. Мы имеем право: разве нас не преследовали таким же террором раньше? Или не преследуют в некоторых странах сейчас? К тому же, мы – не христиане, у нас нет заповеди «не убий».

– Всё равно, это ужасно. Это тягостно: око за око…

– Око за око? – воскликнула Даша. – Вы ошибаетесь, мистер Райнд! Мы выше расцениваем нашего товарища, чем нашего врага. Нет, не око за око, два за одно.

Он слушал ее с большой грустью. С таким вот горячим задорным воодушевлением мальчики говорят о своих уличных битвах. А Даша? В прежние времена она, вероятно, ушла б в монастырь; или, как гонимые за веру старообрядцы, подожгла бы свой дом и, распевая молитвы, сгорела бы в нем. Меняются религии и идеи человека, но типы людей остаются всё те же. Фанатик всегда найдет свой костер.

– И всё же, товарищ Даша, достойно ли подходить к жизни, к ее цели, ее деятельности так слепо, без критики…

– Вы не понимаете, мистер Райнд! Историческая задача нашего поколения не критиковать, а повиноваться. Период обсуждения коммунизма прошел. Он рассмотрен, всякая деталь предвиделась, освещалась, обсуждалась. Он перешел в практику. Наш долг – проводить его в жизнь, не колеблясь, не оглядываясь. Именно мы расчищаем дорогу для коммунизма в жизни, чтобы он смог дать человечеству новый социальный строй, сделать всех равными, сделать угнетенных счастливыми.

– Но предположим… – начал мистер Райнд, – вообразим, что коммунизм – ошибка, что он не выполнит того, чего от него ожидают. Что если все эти жертвы и борьба – напрасны? Что тогда?

– Если всё это напрасно, – повторила Даша, и у ней захватило дыхание. Видно было, как больно ей хотя бы на минуту вообразить это. – Что ж, если бы это несчастье случилось… наш пример вдохновит следующие поколения. Они будут учиться на наших ошибках, они создадут новую, лучшую систему и всё-таки сделают человека справедливым и счастливым. Мистер Райнд, человечество никогда не перестанет бороться за правду!

– Но ваша жизнь, Даша? Ваша единственная, неповторимая жизнь…

– Не говорите: ваша жизнь. В деле партии мы живем вместе. У нас общая наша жизнь.

– Но она пройдет, и никто не вернет вам юности. Вы проводите ее в лишениях. Это – мученичество.

– Что за слово «мученичество»! Мы не герои, не поэты – мы работники, строители будущего. То, что мы делаем, – наша работа, черный труд. Мы работаем из чувства долга перед человечеством и чувства личной чести. Человечество должно превратиться в одну дружную и веселую коммуну. Тогда для него откроются и другие задачи.

Постепенно мистер Райнд всё более узнавал о Даше. Ей было двадцать лет. Она жила среди лишений. Она ничего не знала о роскоши или комфорте, например, она никогда в жизни не ела шоколада. Узнав об этом, мистер Райнд купил ей большую роскошную коробку лучших шоколадных конфет, но она отказалась ее взять, не желая «развивать в себе губительных привычек, потребности в излишествах» – и она говорила это ему в обычном серьезном и строгом тоне. Она жила, как аскет, вела себя, как стоик. У нее никогда не было отдельной комнаты. У нее никогда не было никаких модных вещичек, сувениров, украшений, безделушек. Подобно другим девушкам в партии она стригла волосы не потому, что это было модно, а потому, что короткие волосы требовали меньше воды и мыла и меньше времени для того, чтобы держать их в порядке: их не надо заплетать в косы или укладывать на голове. Дашино время по-настоящему принадлежало партии. Правда, она носила на голове круглый гребешок, но он стоил дешевле, чем стоили бы шпильки, которые легко теряются.

Мистера Райнда просто ужасало всё это.

Он не мог себе представить, что есть на земле такие девушки, как Даша, без шелковых чулок, пудры, хорошенькой сумки, соломенной шляпы, лент, кружев, духов, брошек, колец, шарфов, зонтиков, ожерелий, карманных денег – и, главное, без стремления их иметь.

Мистер Райнд жалел Дашу, Даша жалела мистера Райнда.

Она категорически отказывалась от всяких подарков. Партия даст ей всё, что необходимо. Личной собственности ей не нужно.

И всё же однажды, остановись у витрины цветочного магазина, она долго смотрела на розы. В сумрачный, зимний день они казались необыкновенно прекрасными.

– Интересно бы знать, – медленно произнесла Даша, – кто, когда и кому дарит такие цветы?

– О! – воскликнул мистер Райнд, – Скажите мне, когда день вашего рождения, и я буду посылать вам их каждый год, где бы вы ни находились.

– День рождения… – повторила Даша, и он вспомнил, что у Даши не было и «дня рождения».

– Хотите, я вам куплю эти цветы?

– Нет, не хочу, – ответила Даша.

– Вы подождете до тех пор, пока всё человечество будет в состоянии покупать розы? Ваш идеал: все девушки мира получают одинаковые розы в один и тот же день и час. Ни одна не осталась без букета. Не правда ли?

В его голосе звучала насмешка. Но товарищ Даша всегда принимала вызов.

– Да, я подожду, – отвечала она. – Но вы, когда вы садитесь утром за завтрак… разве вас оскорбляет мысль, что такую же точно чашку чая выпивают все в отеле, вообще, многие в мире. Это не портит вам аппетита? Что бы вы предпочли: съедать вашу каждодневную утреннюю яичницу, зная, что мир полон голодных, или же зная, что все люди в мире по утрам едят совершенно такую же яичницу? И в каком случае она показалась бы вам вкуснее?

У мистера Райнда появилась мысль познакомить Лиду с Дашей и посмотреть, что из этого выйдет. Не обнаруживая перед ними этого намерения, он подготовлял их встречу. По его рассказам обе уже хорошо знали друг друга. Свидание же он устроил как бы совершенно случайно.

Они встретились в гостиной мистера Райнда – лицом к лицу – и сразу же узнали друг друга. Обе нерешительно отступили на шаг.

– Познакомьтесь, – сказал мистер Райнд простодушно.

Обе заколебались. Затем Лида, первая, протянула руку. Даша задержалась с ответным жестом. Она сумрачно вглядывалась в Лидино лицо и потом медленно, нехотя, протянула и свою руку.

– Вот вы и познакомились! – обрадовался мистер Райнд. Будьте друзьями! – Но он первый почувствовал, что голос его прозвучал фальшиво.

Глава семнадцатая

– Дети, споем молитву, – сказала игуменья. Им, пожалуй, более ничего и не оставалось делать, как петь. В монастыре не было пищи, и никто сегодня не ужинал. Игуменья всегда старалась дать религиозное оправдание всякому лишению: последнюю неделю она жила в этом монастыре, перед своей поездкой в другие, основанные ею два монастыря – и вечерами, когда не было ужина, объявляла, что надо попостничать и помолиться, чтобы ее поездка прошла благополучно, а в монастыре, во время ее отсутствия, все жили бы в полном здравии и покое.

– Споем! – сказала она девочкам, толпившимся около нее, и сама запела «О тебе радуется, Благодатная…» разбитым тонким, но верным голосом. Девочки подхватили дружным, старательным хором.

Спели.

– Ну, а теперь еще споем, – снова предложила игуменья и запела: «Не имамы иные помощи, не имамы иные надежды…»

Девочки стояли небольшой стайкой и пели истово и старательно. Неуклюжие, в своих длинных серых платьях и белых платочках, они напоминали стайку птиц, затерянных и жалких. Игуменья пела сидя. Она и молилась теперь иногда сидя. Ее многочисленные и страшные болезни решительно тянули ее к могиле. Чувствуя, что конец приближается, она всё чаще впадала в тяжелую, глубокую задумчивость, как подобает христианину, стоящему одной ногой уже в могиле.

Мать игуменья не отличалась большим умом, к тому же она не получила и хорошего образования. В ней совершенно не было ни гордости, ни лицемерия. Поэтому просто и искренне, с необычайной ясностью, она видела и самое себя и свои грехи. Грехов было много. Ей казалось, что нет ни заповеди, ни церковного правила, против которых бы она не согрешила, – если не делом, то уж, наверное, либо словом, либо помышлением. Взять, например, пост. Разве не нарушала она постов? Правда, исключительно по болезни. Ну, а что если и болезнь-то посылалась свыше именно для испытания ее твердости в постах? Потворство своим слабостям… Вот и сегодня, выпила чашечку чайку до обедни, а пить его надо было после. Хорош пример для монахинь! Это грехи делом. А словом? Мать игуменья любила поговорить. Знала это, каялась – и всё-таки любила поговорить. Да, а в разговоре как легко сказать лишнее! Обильны, неисчислимы были грехи ее словом. А помышлением? Тут она в сокрушении закрывала глаза и печально качала головой. Темная, темная область – эти человеческие помышления! И откуда только они возникали, и почему? Молиться надо.

Склонив голову, она пела. Ее голос, слабый, но верный, подымался над детскими неуверенными голосами, он вел их.

Спев молитву, девочки перекрестились и стояли в безмолвии, неподвижно, склонив головы. Но из-под платочков кое-кто переглянулся, незаметное волнение прошло между ними, и одна девочка, как очевидно было условлено заранее, выступила вперед и спросила:

– Матушка игуменья, видели ли вы когда Божию Матерь?

– Дважды, – ответила игуменья. Вопрос как будто разбудил ее и перенес из мира скорби и сокрушений в обитель радости. Лицо ее, измученное болезнями, осветилось детской улыбкой.

– Владычицу я видела дважды. В первый раз – была я тогда совсем маленькой девочкой. Привели меня в монастырь, я знала, что навсегда. Оставили в келье одну. Дверь закрыли. Я всего тогда боялась. Стало мне страшно в той келье, и я решила бежать. Я подкралась к двери, открыла ее. И там, за дверью, в светлых одеждах стояла Она… – Игуменья замолкла.

– Что же Она вам сказала, матушка игуменья? спросила та же девочка.

– Ничего не сказала. – Игуменья как будто бы удивилась вопросу. – Что тут было сказать? Она знала, что тяжкая жизнь ожидала меня в монастыре. Она только посмотрела на меня и засмеялась.

В углу комнаты заскрипел стул. Это был условный знак, предостережение. На стуле сидела мать Таисия. Постоянная готовность игуменьи смеяться была открытой раной в сердце Таисии, сторонницы сурового и скорбного благочестия. По ее мнению, истинному христианину в этом мире не над чем было смеяться. Его удел слезы. И уж менее всего приличествует смех монахине. Но игуменья, вопреки правилам внешнего благочестия, смеялась часто и, как казалось матери Таисии, всегда там, где совсем не следовало бы. Вот и теперь, описывает видение, а где смысл его, где наставление? Владычица сошла с небес, чтоб засмеяться! Она сердито двигалась на своем стуле, и он скрипел. Игуменья услышала знак. В этот последний период своей жизни она с готовностью признавала свои грехи, не спорила с матерью Таисией, сразу винилась.

– Довольно разговоров на сегодня, – сказала она сурово. – Споем еще одну молитву – и спать.

Кто-то постучал в дверь с обычной молитвой: – «Во имя Отца и Сына и Святого Духа»…

– Аминь, – сказала игуменья, и дверь отворилась. Молодая монашенка доложила о посетительнице.

Посетителей принимали в монастыре во всякое время дня и ночи. Были такие, кто и приходить мог только скрываясь, ночью: иные из стыда или страха перед людьми, другие – перед самим собою. Верующие коммунисты приходили молиться глубокой ночью. Но сейчас было еще не так поздно, всего девять часов. Посетительница, женщина пожилая, на вид очень утомленная, была одета бедно. В руках у нее был узелок.

Глаза игуменьи с большой живостью остановились на узелке. Она оглядывала его, как бы стараясь проникнуть в тайну его содержимого. Посетительница начала обычный обряд приветствия: сначала крестясь на иконы, потом кланяясь игуменье, начала словесное приветствие. Но игуменья перебила ее:

– А что тут у вас в узелке-то?

Стул заскрипел в углу, но игуменья на этот раз была глуха к знакам. Она – весь этот вечер – что бы ни делала, как бы ни молилась, ни пела, как бы ни направляла мысли «горе́», – она всем сердцем, всем своим земным телом чувствовала, что дети в монастыре не ели с полудня.

– Тут съестные припасы, – сказала посетительница, видимо обиженная, что ее плавную речь прервали. – Но, прежде всего, я хотела бы вам сказать, я хотела бы вам объяснить…

– Потом, потом объясните… дайте-ка мне узелок!

Стул заскрипел громко, угрожающе, всё подымая тон, но матушка игуменья была, наконец, в своей сфере: она радостно, с ликованием, развязывала узелок, восклицая:

– Боже ты мой! Рис, чаю полфунта, опять же сахар… Спаси вас, Господи! Награди и помилуй, Владычица! – Она простерла сухую страшную руку и перекрестила пищу широким крестным знамением:

– Завтра утром напоим чаем… А тут, еще, в бумажном кулечке? – она развернула его. – Яблоки!

– Яблочки! – хором раздался вздох из группы девочек. Они стояли тесной стайкой, позабытые всеми.

– Яблоки! – еще раз воскликнула игуменья. – Да помянет Господь вашу доброту сию же минуту! Сколько яблок-то?

– Пятнадцать.

– Ребятишки, сколько вас тут? Двенадцать?

Она встала, обратила свое лицо к иконе и несколько мгновений смотрела на нее в молчании. Было это чудо или же просто яблоки? Как понять?! Чувствуя большую усталость, она решила, что просто яблоки. Мысленно поблагодарив Богородицу (Услышала мой вопль!), игуменья обернулась к детям:

– Ну, девочки, вы хорошо молились и пели сегодня – вот вам и ужин! Посмотрите на эти яблочки! Невелики, правда, но какие же кругленькие, спелые, славные. Берите по одному. Ешьте с молитвой! Откусывайте по маленькому кусочку, хорошо прожевывайте. Христос ел яблоки (стул предостерегающе скрипнул). Я думаю, Христос ел бы яблоки… фрукты – лучший Божий дар человеку…

Отпустив детей с благословением и яблоками, она посмотрела с сожалением на оставшиеся три. Поколебавшись немного, она дала одно яблоко молодой монашке: – Поужинай, сестра Юлиания!

Наконец, она обратилась к посетительнице.

– Что-то вы хотели рассказать? Слушаю.

– Хочу покаяться: грешна лично перед вами.

– Передо мною! Ну, так это какой же грех! Совсем неважно.

– Позвольте всё-таки рассказать: это у меня на душе. В прошлое воскресенье была я здесь, в монастыре, за обедней. Вы вышли на амвон со «словом», и я подумала: «Ну, вот, опять начнет просить! Прямо уж тут и времени на молитву не остается – то проповедь, то с тарелкой ходят. Сосредоточиться невозможно». Потом стало мне стыдно. И вот сегодня, после работы, зашла я в бакалейную лавку, думаю, куплю-ка я им немного еды, вот мое душевное смущение и уляжется. Покупаю, а сама досадую, жалею денег-то. Вот, думаю, дура какая, сама – нищая, муж-инвалид, его надо лечить, а я туда же, с благотворительностью на монастырь! Думаю так, но покупаю. О вас размышляю. Что ж, думаю, я ведь сама не богаче игуменьи. Одни мы с мужем на свете, нам-то никто не даст, а на монастырь открыто и собирать и просить можно. Где же мой здравый рассудок? Мужу шерстяные носки надо, а я яблоки на монастырь покупаю. Нету что ли людей побогаче? Где они? Почему в монастыре сироты голодные? Но я-то? Люблю я так людей, что ли? Не очень. Давно я в людях разочаровалась. Так зачем я трачу мои гроши? Жалость во мне какая-то к человеку, и ничем ее нельзя никак убить. Вот из-за этого чувства и действую вопреки рассудку. И всегда мне жалко отдавать!.. – Вдруг она засмеялась. – Когда вы, матушка игуменья, залюбовались яблоками: «круглые, спелые», я, ведь, подумала: «Эх, надо было купить ей не полтора, а два десятка!»

– Ну, мать, в чем же ты каешься? Такие ли грехи бывают! – легко отпустила ей грехи игуменья. Она даже замахала на нее руками. – Тут и рассказывать нечего. А яблочек-то ты донеси, недостающих-то – пяточек. Ну, не к спеху, – заторопилась она, услышав скрип и увидев, что лицо гостьи омрачилось. – Я ведь не из корысти, для тебя это. Тебе подумалось – «два бы десятка»… И следуй голосу сердца, и на душе у тебя будет уже совершенно спокойно.

Стул в углу скрипел. Игуменья поняла, что нельзя же так, надо добавить и «духовное», церковное, наставительно-поучительное.

– Иди с миром, дорогая моя! Грех твой, какой и был, то самый житейский. Как же не жалеть денег-то! (стул страшно взвизгнул). Сама ты бедная. Кто пожалеет, как останешься без работы, старая, нищая? Ну, к нам приходи – вместе голодать будем. А за лепту твою спасибо. Много о тебе помолюсь. И не размышляй много, лучше то помни, что и святые все грешниками довольно-таки были! (стул отчаянно взвизгнул). Я так говорю, – храбрилась игуменья, – что были и они грешниками каждый в свое время, – объяснила она, обращаясь в темный угол, где скрипел стул. – Да и евангельская вдова, как грош отдавала, а на руках голодный ребенок – как было и ей не подумать: «Ну, и дура я!» Из угла поднялась темная фигура и громко заговорила: – Матушка игуменья, уж поздний час! – Но игуменья хотела закончить наставление.

– И дала-таки она свою лепту! Дала! А вот юноша богатый, как пошел раздавать имение нищим, чтоб потом за Христом пойти, как пошел, так всё и ходит. Две тысячи лет скоро, а о нем так-таки ничего и не слышно. Эх, милая, рассудительным людям нету места в христианстве. Верят-то только малые дети, да глупые люди… А умные на себя полагаются, сами свою жизнь устраивают, независимо.

Мать Таисия стояла уже около игуменьи.

– Простите, матушка игуменья, перебиваю вас, но надо бы распорядиться… поздно… в кухне ожидает мать Стефания.

– Сейчас, сейчас, – заторопилась игуменья. – Вот только отпущу гостью-благодетельницу…

Она смотрела на два последних яблока, и глаза ее выражали колебание, и ей, как видно, жаль было давать. Но она победила себя и, взяв яблоки, подала их гостье:

– Это вам и супругу вашему. Полезны фрукты для здоровья!

– Ну, – обратилась она к матери Таисии, когда гостья ушла, – сколько же народу надо нам завтра кормить?

– Во-первых, вас, матушка игуменья, да сорок монахинь, да пятьдесят девять девочек, ну, и нищие завтра придут – потому праздник – считать надо еще тридцать человек.

– Владычица! Целая армия! А какая у нас есть провизия?

– Никакой нету, – Мать Таисия даже удивилась наивности вопроса. Провизия!

– Что ж, матушка Таисия, при таких-то обстоятельствах и народ считать и провизию – только время терять. Возьми узелок-то и скажи матери-поварихе: рис, чай, сахар – всё завтра и дать на первую же еду.

– Но, матушка игуменья…

– Всё и подать…

Мать Таисия улыбнулась сардонически и, благословясь, ушла.

Наконец, игуменья осталась одна. Выл час ее вечерней молитвы. Предчувствуя близкий конец, она молилась всё с большим сокрушением. Ей надо было собраться с силами и встать. Волнения дня улеглись, от них осталась смертельная усталость. Всё ее тело болело. Она обратилась к образу Христа со словами:

– Ты меня пока не слушай: я постону, да поропщу. Слабость человеческая… поохаю над моими болезнями.

Опираясь на палку, она заохала и тяжело поднялась со стула. Боль резнула ее по печени. – А уж ты не могла бы полегче? – с упреком сказала она своей боли. – Змея ты, право, змея! Тешишься над старухой. Эх, и тяжко же мне! Тяжко, тяжко! – Сделав два шага, она крикнула: – Не могу, не могу и не могу! – Слезы брызнули из её глаз, слезы слабости и малодушия. Но она торопилась взять себя в руки, – Сама же сказала: «пока не слушай меня» – вот и маюсь без Божьей помощи. Ну, буду молиться!

Она подошла к углу с иконами. Надо было стать на колени. Теперь для нее это было трудно. Шатаясь, балансируя рукою, опираясь о стенку, она всё же опустилась на колени, и, почувствовав почву, глубоко передохнула. «Иисус Христос!» прошептала она и подняла глаза к образу. Он смотрел на неё с иконы сурово и строго. Лампада слабо освещала обоих.

– Иисус Христос! – произнесла она громко, со скорбью, и опустилась в земном поклоне.

Она лежала перед Ним на полу, – останки человека, – кучка измученного, истерзанного тела, больных костей, иссохшей кожи, отравленных болезнями органов. Это тело распадалось, в нем не оставалось надежды на жизнь. И из этой темной, умирающей, безобразной оболочки человека она подняла к Нему сияющий, светлый, лучистый взор и вновь, уже радостно, позвала Его к себе:

– Иисус Христос!

Она давно перестала молиться словами молитв. Ей перед концом надо было говорить Ему не общими словами, а о себе лично, «рассчитаться с душею своею».

– Благодарю Тебя, Иисус Христос! Без Тебя куда бы мне пойти сейчас в такой тоске и болезни – в какую тьму? В какое отчаяние? Куда бы мне было теперь обратиться? А Ты сказал: «Не оставлю вас сиры». И еще сказал: «Прийдите ко Мне все обремененные». Иду, встречай! Скажи и мне в последнюю мою минуту: «Ныне отпущаеши». Твоя раба готова оставить земное рабство… А что не так было мною сделано – прости! Прости меня! Разве кто хочет грешить? Кому хочется быть темным и страшным? Зло много сильней человека. И я грешила и каюсь…

Тут раздался стук в дверь и голос:

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа…

– Аминь, – сказала игуменья и хотела подняться с колен, но не смогла. Беспомощная, она подползла к стене.

Вошедшая монахиня кинулась ее поднимать. За нею вошла посетительница. При виде ее игуменья забыла о своих болезнях. Лицо вошедшей выражало глубокое горе, почти последнюю степень отчаяния. Она опустилась на стул машинально, прежде чем ей предложили сесть, не ответив даже на приветствие. Она сидела, закрыв глаза, и лицо ее казалось лишенным жизни, темной маской.

Игуменья знала посетительницу только по виду. Это была русская беженка, в прошлом очень богатая. Ей удалось сохранить кое-что из имущества, и она жила в Харбине со своим единственным, уже взрослым, сыном.

Игуменья отослала монашенку. Они остались вдвоем. Посетительница вздохнула, открыла глаза и, глядя на игуменью, заговорила:

– Прихожу к вам в отчаянии. Бывает горе, которым легко делиться, а есть и такое, о котором стыдно сказать. Дело идет о сыне. Был он прекрасным мальчиком. И вот – может вы уже слыхали, в городе все говорят – сделался наркоманом. Случилось с ним это, как со многими тут случается. Начал курить. Тут бы мне его остановить, да я – снисходительная мать. Пускай, думаю, он – взрослый. Курят же другие. Табачное дело – в руках японцев. Они подмешивают в табак героин, как теперь доктора наши узнали. Английские папиросы дороги. Курят, что подешевле, японские. Создается привычка. Дальше-больше, а там переходят уж прямо на героин. Город полон наркоманами – всё молодежь! Стал мой сын бледный, раздражительный, невозможный. Но в голову мне не приходило, не догадалась. Начал красть у меня деньги, уносить вещи в ломбард, пропадать стал из дому… Даже, когда всё о нем стало мне ясно, не нашлось у меня характера связать его и насильно увезти в больницу. Я его умоляла, на коленях упрашивала, он плакал, обещал, клялся и начинал снова. Стали мы ссориться. Он бил меня несколько раз, да так безрассудно, чем попало. Боюсь – убить может, так, ведь, пойдет на каторгу – и пропала жизнь. И вспомнила я слова моей покойной матери: «где ничто не помогает, поможет молитва, просящему Господь указывает путь». И вот я пришла к вам, – и посетительница заплакала.

– Хорошо сделали! – деловито одобрила игуменья. – Тут надо, ох, как тут надо молиться! Хороший такой, говорите, был мальчик – и вот убивает мать! Будем молиться и день и ночь, без перерыва, шесть дней. Как христианское имя сыночка?

– Симеон.

– Симеон! Имя-то какое чудесное! Значит: «услышан», то есть Богом услышан, молитва услышана. Ишь, ведь, как дело-то хорошо начинается! Шесть дней пройдет, приходите, молебен отслужим. Бог нам откроет, где спасение. Для веры у Бога нет отказа. Уж мне поверьте: я тут пятьдесят лет наблюдаю…

Дама поднялась. Выражение лица ее переменилось. Казалось, она успокоилась, словно сын ее уже был спасен. Как во сне, она пошла к двери, но, вдруг вспомнив, открыла сумку, вынула конверт и подала игуменье.

– Это – на нужды монастыря.

– Дорогая, – сказала игуменья, – как ни бедны мы, но молиться – такое же горе у вас! – можем и даром. А ну, как эти деньги у вас последние…

– Нет, не последние. Я, конечно, не богата, но эту сумму даю вам свободно. И прошу взять. Мне надо чувствовать, что и я делаю для него что-то.

– Ну, в таком разве случае!.. – радостно воскликнула игуменья, – в таком-то случае, – возьмем! И иди, голубушка, с миром! День и ночь будем молиться. А Господь – всемогущ, да и милостив – будет твой сын здоров!

Игуменья говорила с уверенностью. Иногда с нею случалось, что она знала будущее.

Оставшись одна, она положила нераспечатанный конверт перед иконой, решив прежде помолиться, – «за раба Твоего, юношу Симеона», а потом уже взять деньги. Однако мысли ее всё возвращались к конверту: сколько же там могло быть? Но акафист она прочла добросовестно, честно. Да и молиться, зная о конверте, было радостнее и легче. «Уж, наверное, не менее десяти, а то и двадцати долларов».

Наконец она открыла конверт: там было триста долларов. Три ассигнации по сто долларов каждая. Не находя слов, она только взглянула на икону и перекрестилась.

Оставалось последнее – заключение ее дня. Она перед сном обходила сама весь свой монастырь, церковь и общежитие.

Комнаты, где спали дети, были тесные, душные, воздух был почти невыносимый. Детские легкие отравлялись тут на всю жизнь. Не лучше были и кельи монахинь. Бедность! Но в каждой комнате была икона и лампада. Перед иконой стояла монахиня на очередной молитве. Эта одинокая лампада искрилась и сияла, и ее слабый мерцающий свет примирял со всем остальным.

Игуменья медленно проходила по комнатам, осеняя спящих крестным знаменем. Всё было тихо, веяло от всего покорностью и покоем. Игуменья прошла в церковь. В алтаре сияли «неугасимые». Четыре монахини молились на коленях: это была ночная постоянная молитва о России. Всё было в порядке. Игуменья возвратилась в свою келью и снова стала молиться о юноше Симеоне.

В полночь к ней пришла мать Серафима. Ее игуменья особенно любила, так как, вопреки всем лишениям и тяготам монастырской жизни, мать Серафима была румяна, здорова, весела и оживленно радостна. «Хоть людям можно показать»! говорила о ней игуменья.

Этот визит тоже относился к порядку дня: в полночь они вместе читали полунощницу. Сегодня игуменья обсудила с ней, как организовать непрерывен) молитву за юношу Симеона, кого и когда ставить на молитву. Мать Серафима решила, что час поздний, не стоит никого будить. На молитву она станет сама, а в шесть часов утра матушка игуменья пошлет ей смену.

Наконец день был закончен. Весь труд выполнен. Мать игуменья, перекрестившись, легла на свою узенькую, железную кровать и сейчас же заснула спокойным, ангельским сном.

Глава восемнадцатая

Утро в монастыре началось шумом в одной из детских комнат. «Грешница» Вера была и причиной шума и его жертвой. Ее так и называли все «грешницей» Верой, потому что она упорствовала в одном тяжком грехе: Вера была лгуньей. Уличенная публично во лжи, она обычно смотрела на всех широко открытыми, испуганными глазами, потому что сама не замечала, как, покинув правду, уносилась в царство фантазии. Она охотно, сердечно каялась, обещала навсегда исправиться. Но стоило ей начать рассказывать, – а рассказывать она любила, – стоило только войти во вкус, увлекая всех за собою, как вдруг раздавался чей-нибудь голос:

– Неправда! Ты врешь!

И подруги тащили «грешницу» Веру на суд к высшим инстанциям монастыря. За нею следовали добровольные свидетели для дачи показаний. Все эти девочки, только что бывшие под очарованием ее фантазии, превращались в благочестивых детей, полных справедливого негодования. Обычным судьей тяжких преступлений была сама игуменья. Иногда Веру вели на исповедь к отцу Луке, который отпускал грехи всем в монастыре. Но, к удивлению одних и негодованию других, обе инстанции, казалось, питали особую симпатию к Вере. От них она возвращалась улыбающаяся и счастливая. Поэтому особенно усердные преследовательницы «грешницы» старались направить ее к матери Таисии, из чьей кельи она возвращалась поникшая, дрожащая и в слезах.

Еще накануне, проходя мимо одной из детских комнат, мать Таисия услыхала вдохновенный голос Веры, вспоминающей о своем раннем детстве в отчем доме.

– И каждый вечер, как только, бывало, лягу я в свою кроватку, на круглую, на пуховую подушечку, как укроюсь шелковым одеяльцем, то и притворюсь, что уже заснула. Но один глаз оставляю чуточку открытым, и вижу – отворяется дверь, тихонько, без шуму, и входит мой Ангел-Хранитель и становится у изголовья с мечом – на часах! И стоит, и стоит, а я подсматриваю.

– А какой он из себя?

– Хорошенький такой молодой мальчик, постарше меня, как я сейчас. А крылья у него, как рамочка, по бокам. Из перьев. Но перья не те, что на птицах. Перья другие, не настоящие. Мягкие и такие легкие, что от них льется свет.

– Свет?

– Ну не такой, как от свечки. Светлее и бледнее, и хоть теплый, ко сжечь не может, только – чуть-чуть освещает.

– А ты с ним разговаривала?

– Разговаривала. Только говорит он лишь по большим праздникам, да и то когда уже поздняя ночь, и никто совсем не услышит.

– Ты его спросила, как у них на небесах?

– Как же! У каждой, – говорит, – там девочки своя отдельная комнатка, и разные птицы к ним залетают, чтобы петь вместе. В саду – качели. Платья у всех цветные. Постов нет. Работать никто не работает, только отдыхают весь день. А пища – сколько хочешь – всё самое вкусное, по выбору, и никто не останавливает. Замечаний ни от кого нету. Богу никто не молится, и церквей нет. Никто ничем не болеет. Елка – круглый год, так и стоит в углу, только игрушки каждый день меняют. Елку наряжают ангелы. И на кухне тоже, где пища готовится, – ангелы.

Тут мать Таисия переступила порог детской комнаты и кратко распорядилась, чтоб Вера немедленно отправлялась в церковь, на исповедь к отцу Луке, и рассказала бы ему дословно эту же историю. А завтра она сама поведет Веру к обедне и поставит от всех отдельно, где ставили кающихся, – у всех на виду.

Сегодня утром она шла за Верой и уже издали услыхала ее вдохновенный голос:

– Почему Бог не помогает голодным, раз они молятся? Да Он не может. Бог сам бедный-пребедный. У Него сначала всё же кое-что было, но люди просили, просили, а Он давал да давал – ну и роздал всё до ниточки. И Христа Его распяли, а детей у Него больше нету. И уж теперь Он старый. Жалко Его как!

– А чьи же все вещи и деньги, дома?

– Чьи? Народа. Ведь не бывает: ничей дом.

– А почему этих вещей Бог не отнимет у них и не раздаст.

– Да ведь Он – Бог. Брать чужие вещи – грех…

Тут мать Таисия вошла в комнату. Крепко взяв дрожавшую Верину руку в свою, она уже была готова начать опрос свидетельниц и назначить для Веры новую расправу. До ранней обедни оставалось минут десять – достаточно для разбора дела. Но тут вошла игуменья и после обычного приветствия объявила:

– Дети, вы усердно постничали вчера, и за это сегодня вам послабление: не пойдете к ранней обедне. Сейчас вы будете завтракать кашкой, милые! А после постоите у поздней обедни. Идите с Богом! Мать Стефания ждет вас. Кашка готова!

Есть до обедни было нарушением правил. Лицо матери Таисии потемнело. Она на минуту позабыла даже о Вере, хотя и держала, крепко стиснув в своих, ее маленькую руку.

– Вера! – воскликнула игуменья, увидев ее. – Что случилось?

– Обычная история, – ответила за нее мать Таисия. – Рассказывает девочкам ложные, неподходящие для монастыря истории.

– Ах, – вздохнула игуменья, – давайте отпустим и простим ее на этот раз. Очень я устала. Да и не хочется наказывать в праздник. Отпустите ее руку. Беги, Вера!

Девочка рванулась от матери Таисии и побежала из комнаты, спотыкаясь в своем длинном, до пола, платье.

– Простите меня, матушка-игуменья, – заговорила мать Таисия, – но где-то должна быть этому граница. Вера – закоренелая лгунья. Она плохо влияет на других девочек: она растет, ее рассказы принимают такой характер…

– Знаю, всё знаю. Но как вспомню, что эта Вера своими глазами видела, как убивали ее родителей, как вспомню это – не подымается моя рука ее наказывать.

– Но при чем тут ее лживость, если родителей убили? Одно другого не касается.

– Касается, матушка, касается. Ребенок напуган жизнью, вот и приукрашивает всё, чтоб было получше, полегче, не так уж страшно. Но где ж, как не в фантазии, и найдет человек лучшее?

– Пусть так. Но нам надо обратить это её вдохновение, что ли, на религиозный сюжет. Тут ведь – монастырь. Она – послушница. Как же мы допускаем и прощаем такую лживость?

– Да что нам суетиться, наказывать! Придет час суда, Господь разберет всех да и простит всех и за всё, нашего совета не спросит.

– Что? – в негодовании воскликнула мать Таисия. Но игуменья, не отвечая ей, вышла из комнаты.

Поздняя обедня в монастыре совершалась торжественно и продолжалась долго.

Девочки стояли впереди, рядами. Они привыкли к долгим стояниям. Поведение их было безукоризненно, хотя стоять было не легко. Общим горем их и матери-игуменьи была обувь. Шутка ли, для одних только девочек требовалось пятьдесят девять пар! У монастыря не было средств, чтоб покупать новые ботинки. Обычно собирали поношенные среди прихожан, и потом подыскивали подходящую ногу. Но редко ноги и ботинки были созданы друг для друга. Ноги болели у всех в монастыре. Но длинные платья, касавшиеся пола, скрывали обувь от посторонних глаз. А боль все умели переносить в монастыре молча, – и физическую и духовную. Все пятьдесят девять девочек были круглыми сиротами, почти то же можно было сказать и о монахинях.

Одетые в черное монахини заполняли левую часть храма. Игуменья стояла у чудотворной иконы монастыря. В праздники церковь бывала переполнена молящимися, стояли даже на ступеньках входа и в палисаднике. Семья Платовых, госпожа Мануйлова, Лида – все пришли к обедне.

В праздники, после поздней обедни, обед подавался в трех монастырских столовых. В первой, куда приглашались посторонние, бывшие за обедней, председательствовала сама игуменья. Во второй столовой ели монахини и дети монастыря. В третьей – кормили нищих. Обед состоял обычно из горячего чая и того, чем монастырь обладал и из чего мог приготовить в тот день. Часто этот обед и ограничивался чаем с куском хлеба. Иногда прихожане присылали продукты для стола накануне, иногда приносили с собой в церковь для раздачи. Но все хлопоты по сбору провизии, приготовлению пищи, накрыванию столов, подачи обеда, затем уборки посуды и комнат, делали праздничные дни тяжким физическим испытанием для монахинь, которые, к тому же, были и так изнурены и слабосильны.

Сегодня почетным гостем был профессор Волошин. Игуменья, увидав его а церкви, лично приветствовала его и пригласила к столу. Его почитали за самого выдающегося христианского философа в местных краях, и присутствующие предвкушали интересную беседу. Мать Таисия, в чьих мыслях всё еще держалось утреннее происшествие, обратилась к нему с речью:

– Уважаемый профессор, как известно всем чтущим Священное Писание, в нем определенно указывается и с подробностями повествуется о том, что праведников ожидает рай, а грешников – геена огненная. Однако же находятся некоторые среди верующих, кто склоняется к иной мысли, полагая, что Господь всех простит. Такое отрицание Ада и наказания за грехи повергает в смущение. Прошу вас объяснить мне, есть ли для сей последней мысли указания в Священном Писании?

Профессор Волошин ответил: – Конечное решение судеб мира и людей остается тайной, но человеческое сердце всё более склоняется к мысли о всепрощении. Думаю, эта мысль – отсвет Божественного решения, и присоединяюсь к молитве об этом и к этой надежде.

Неприятно удивленная подобным ответом, но не смея выразить своего неудовольствия, мать Таисия обратилась к монастырскому священнику:

– А вы, отец Лука, как полагаете об этом?

Отец Лука принял священнический сан не так давно. Решение это явилось результатом его переживаний во время революции и гражданской войны. Рожден он был в богатой дворянской семье, учился в военном училище. Женился счастливо, по любви. Была у него дочь. Жили они в полном благополучии, и никто в семье не отличался особой религиозностью, скорее, наоборот: исполняя обряды, подсмеивались над обрядами и духовенством. Затем революция, гражданская война и беженство разрушили всё это благополучие. Но и тогда о Боге не думалось. Национальные и личные несчастья, желание вернуть всё обратно, восстановить прежнее – наполняли всю жизнь, для размышлений иного порядка, казалось, не было места. Но потом случилось нечто, что сразу изменило этого человека, заставив его бросить всё и погрузиться в духовную жизнь.

Спрошенный матерью Таисией, он поднял к ней свое склоненное до этого лицо и ответил:

– Господь любит человека. Он простит его.

– Но как же? Как же? – заволновался кое-кто из старых монахинь, словно у них отнимали что-то. Это были люди того старого склада, в котором не возникало сомнений о самой необходимости ада. Среди же более молодых, наглядевшихся на ужасы, последовавшие в России за революцией, на непомерные, невероятные человеческие страдания, появилась и всё возрастала уверенность, что Господь не станет налагать казней. Получался один из психологических парадоксов: благополучные люди веровали в ад, а очень много страдавшие прощали всем и отвергали его.

– Почему же простит? – посыпались вопросы.

– Потому что, – начал отец Лука и на мгновение опустил голову, прикрыв глаза. Лица его не было видно. – Потому что…

Внутренним взором, как при свете молнии, он увидел снова тот день, который сделал для него неприемлемой мысль о наказании. Тогда он был не отец Лука, а капитан Карпов Он увидел себя лежащим на полу в грязной и дымной юрте бурята. Белая армия была разбита. Остатки ее оставили город после боя в беспорядке. Он прятался в этой юрте. В городе у него остались жена и дочь. А через реку, в ясном морозном воздухе, вдали виднелся город. Что там теперь происходило? Ночью из города пробрался бурят и рассказал, что видел. Он видел, как вели на расстрел, с другими, и жену и дочь капитана Карпова. Девочка понимала, боялась, хваталась за мать, кричала и плакала. Всех расстреляли. Потом поснимали с них верхнюю одежду – уже наступили холода, а бедность везде была страшная – и поделили между собою.

– Кто расстреливал? – спросил капитан Карпов, вставая. Он взял свой наган, сосчитал пули. Имена и где кто жил, запомнил хорошо. Шел двенадцать часов, не замечая времени. Он шел мстить.

В город он проник незамеченным. Он даже подошел к избе, где жил один из убийц, рабочий со своей семьей. Вокруг было пустынно. На завалинке избы сидело дитя, девочка, много моложе его дочки. Она сидела скорчившись, и он видел ее со спины. На ней было серое пальто с вышивкой, и он узнал пальто своей убитой девочки. На пальто были темные засохшие пятна, по-видимому, крови, то есть, крови его ребенка! В злобной радости, в восторге, что нашел врага, он сжал револьвер в руке, целя в голову. В этот момент девочка обернулась. Он увидел испитое, жалкое лицо больного ребенка.

Он бросил револьвер. Жизнь его переменилась. Мстить? Кому? За что? Он понял, что корни зла глубоко уходят в прошлое, где все они переплетены, что все виновны, и единственный выход – простить. Он стал священником. Помня имена убийц, ежедневно молился о них. И когда ему приходилось в церкви читать… «и о ризах Его меташа жребий» – он видел серое пальто – и снова и снова прощал.

Это всё было видением, пронесшимся перед его духовным взором. И отец Лука еще раз ответил матери Таисии:

– Полагаю, Господь простит всех. Если человек находит силы прощать и молиться за врагов, такая молитва получит исполнение.

– Но как же грешники? О них сказано…

– Это мы и есть грешники, о коих сказано… Но кто же из нас – грешников – отчаивается в прощении?..

В конце стола зашептались старушки.

– И хороший священник, а поди ж ты! Сказано «скрежет зубовный» – кто же будет скрежетать, если всех простят? Эти новые священники, из светских, не доведут людей до добра!

– Да что вам-то, матери, жалко что ли, если грешников Господь простит? – заговорила игуменья. – Разве не молимся мы о том ежедневно в запрестольной молитве: «Но и отступившим от Тебе, и Тебе не ищущим явлен буди». Сами молитесь, а потом удивляетесь о своей же молитве!

Из молодых одна Лида заинтересовалась темой. Она слушала, очевидно, волнуясь. Затем, вспыхнув, застенчиво, но горячо стала на сторону отца Луки, сказав, что Христос «не вытерпит» и простит всех, как простил на кресте. Увидев, что она не сумела высказать своей мысли, она заторопилась, попрощалась и ушла.

Игуменья долго смотрела ей потом сказали.

– Эта девочка Богом хранима. Охраняет ее невидимая рука. Под пулями пройдет невредимо. Кто-то молится о ней на том свете…

– Пророчествует матушка-игуменья, – зашептались, заволновались старушки. – Слушайте, замечайте!

Но игуменья замолкла. Любопытство не было удовлетворено.

– Что ж, матушка-игуменья, – осмелилась одна, – вы девице этой особое счастье предвидите в жизни? Какое же? Судьбу необыкновенную? Славу? Богатство?

– Какое там счастье! – отмахнулась от них игуменья. – Да я не о том совсем говорю. Какое же счастье на земле возможно нынче? Я говорю, защищена она невидимой рукою от порока, зло не найдет к ней пути.

– А что же всё-таки вы ей предвидите, матушка? – не унимались старушки.

– Я ей предвижу чистую жизнь, добрую и христианскую. И она понесет тяжелую ношу, как полагается, по несовершенству человеческой природы: бедность, болезни, слезы, сокрушение – всё, как полагается. Но от злого духа не возьмет ничего: зависть, злоба, отчаяние, сумасшествие, самоубийство – это ее не коснется.

Наконец гости разошлись. Монахини бесшумно прибирали столы Дети отдыхали. В монастыре воцарилась тишина: в этот час не полагалось разговаривать. И матушка-игуменья собиралась было прилечь на минутку: в этот час, в праздник, разрешалось. Но вдруг она услыхала грубый окрик, и затем где-то громко захлопнулась дверь. Хлопать дверьми в монастыре – нарушение устава. Она двинулась на место происшествия навести порядок. Пожилая усталая монахиня была в коридоре.

– Что случилось? – сурово окликнула игуменья. – Это ты громыхаешь дверью?

– Матушка-игуменья, каюсь, захлопнула дверь. Сил моих нет: Мало народу было сегодня? Мало кормили нищих? Так вот только прибрались – лезет еще один, в неусловленный час. Есть просит!

– Где он сейчас?

– Я его прогнала.

– Не накормив?

Монахиня низко опустила голову и молчала.

– А ты не подумала… может, это был сам Иисус Христос… в образе нищего…

Монахиня как-то всхлипнула.

– Беги! – крикнула игуменья. – Беги на улицу! Смотри! Найди и проси сюда.

Монашенка бросилась вон искать нищего. Вскоре она вернулась.

– Пуста улица. Ну ни души нигде не видно. Исчез.

– Гм… – сказала игуменья.

Глава девятнадцатая

– Зачем он пришел? – в недоумении задавал себе вопрос мистер Райнд, глядя на гостя. Это был профессор Кременец. Казалось, им нечего было сказать друг другу, и начало визита проходило в молчании, которое, очевидно, нисколько не стесняло гостя. В том же грязном, поношенном костюме, он непринужденно сидел в кресле, с удовольствием куря сигару, предложенную мистером Райндом. Сигара была хорошая. Гость наслаждался ею. Его глаза были полузакрыты и он, казалось, даже мурлыкал от удовольствия.

– Может быть, он голоден, – размышлял мистер Райнд. – Я мог бы предложить ему пообедать. Но как явиться с ним в ресторан отеля? Его могут просто не впустить в таком виде. Просить подать нам обед сюда, что ли?..

– «Пиковая Дама» – самая популярная из опер Чайковского, по крайней мере, в России, – неожиданно сказал гость и еще неожиданнее для мистера Райнда добавил: – Могу я попросить вас одолжить мне вашу иголку?

– Иголку?! Какого рода иголку?

– Иглу для шитья. Я бы хотел пришить мой рукав. Он почти совсем оторвался.

– Боюсь, что у меня нет иглы, я не шью сам, – ответил мистер Райнд, стараясь не выразить голосом своего изумления.

– Так не разрешите ли вы мне позвонить и одолжить иглу у прислуги?

– Пожалуйста.

– Бой, – сказал профессор Кременец вошедшему слуге, – мне нужна игла и черная нитка, покрепче, чтоб вшить этот рукав, – Со слугой он говорил по-китайски, что, конечно, последнему было очень приятно. И слуга ответил почтительно:

– Могу я предложить мои скромные услуги, чтобы исправить рукав вашего почтенного пиджака?

– Благодарю вас, – ответил в той же учтивой манере профессор, – но у меня много свободного времени, тогда как вы, несомненно, переобременены работой.

Получив иглу и нитки, гость очень любезно попросил у хозяина разрешения снять пиджак и произвести починку в его присутствии. Получив разрешение, он деловито осмотрел рукав и погрузился в работу. Воцарилось молчание.

– Были ли вы когда-нибудь в Америке? – спросил мистер Райнд, чтобы прервать тяготившее его молчание.

– Как же, несколько раз, – ответил гость, вынимая большую черную пуговицу из кармана и исследуя на пиджаке место, откуда она оторвалась.

– Были ли вы когда-нибудь в Нью-Йорке?

– Как же, три раза! – и он занялся вдергиванием нитки в ушко иголки.

– Как вам нравится Нью-Йорк?

– Не нравится совсем. Старомодный город.

– Что? – воскликнул оскорбленный хозяин.

– Старомодный город, – произнес профессор громче.

– Что вы хотите этим сказать?

– Город, который не следует за последними тенденциями науки и требованиями жизни. – И он старательно – за отсутствием ножниц – откусил нитку, а затем, ловко скрутив на конце ее узелок, залюбовался им. – Отсталый город.

– Да? – сардонически спросил хозяин, оглянув гостя, его наряд, и усмехнувшись: – На чем же вы обосновываете ваше мнение? – И добавил, явно обиженный: – Я родился в Нью-Йорке.

– О, если вы родились в Нью-Йорке, я могу взять мои слова обратно.

– Наоборот, – обижался хозяин всё больше, – вы мне окажете услугу, если объясните, на чём основано ваше мнение.

– Если хотите. Какая сторона вопроса вас более интересует?

– Вы изволили заметить: в научном отношении.

– Да. В биологическом. Подобные города способствуют дегенерации человеческого типа. Это уже научный факт. Психологически – они развивают жадность, зависть, ненависть. Экономически – они приносят дефицит стране, если принять во внимание содержание чиновников, полиции, тюрем, домов для умалишенных, приютов, больниц. Гигиенически – продолжительное пребывание в таком городе – угроза здоровью, прежде всего, нервной системе, – и он замолчал, пробуя, насколько крепко пришита пуговица.

– Хотите ли вы еще что-нибудь добавить?

– Если хотите. Такие города понижают уровень культуры: они вредны для талантов, невозможны для спокойной творческой работы вообще; они развращают простых и честных людей.

– И еще что-нибудь?

– Такой город – за исключением немногих кварталов – уродлив безобразен, грязен. Он оскорбляет глаз. Он также вульгаризирует язык. Во время войны – это самое опасное место для населения.

Помолчали.

– Хотели бы вы еще что-либо услышать? – любезно осведомился профессор.

– Нет, благодарю вас, – сумрачно ответил хозяин.

– Не за что, – слегка поклонился гость. Шитье было закончено Он с удовольствием встряхнул свой пиджак и затем надел на себя, проговорив:

– Теперь ничего нельзя возразить против моего костюма: я иду сегодня в оперу. – Затем он встал, любезно поклонился мистеру Райнду и спросил:

– Могу я иметь удовольствие – пригласить вас быть моим гостей и пообедать со мною сегодня здесь в ресторане?

– О… – замялся мистер Райнд, – я также иду с моими друзьями сегодня в оперу.

– Но обедаете вы одни?

Ничего больше не оставалось, как принять приглашение.

Вопреки его опасениям, появление профессора в зале ресторана не удивило никого. Более того, с ним раскланивались, его приветствовали знакомые, и в их обращении с ним чувствовалось уважение. Прислуге тоже, как видно, его знала и оказывала ему бо́льшее внимание, чем остальным. Это был Китай, а в Китае ученому всегда оказывается почтение, как бы бедно он ни был одет. И для русских репутация ученого имеет бо́льший вес, чем деньги или высокое служебное положение.

Обед прошел чрезвычайно приятно. Профессор был оживлен, внимателен, учтив и остроумен. Выпив вина, он стал сантиментален и перешел на личные темы.

– Природа расточительна, – говорил он. – Всюду у нее перепроизводство. Но каково это для человека! Все билеты розданы, все роли распределены, и остаются те, кому нет места даже среди зрителей. Я принадлежу к этому классу. Седьмой ребенок моих родителей третий муж моей жены, второй отчим ее сына. Специалист по наукам названия которых даже неизвестны широкой публике. Знаток языков на которых неизвестно кто говорил тысячелетия тому назад. Всюду обошлось бы и без меня. Я не понял этого сразу и в молодости приобрел, было, привычку оглядываться кругом – не освободилось ли где место. Увы, безуспешно! – и он замолчал.

Мистер Райнд вздохнул из сочувствия. Он думал, что пауза являлась подходящим моментом для выражения соболезнования по поводу судьбы собеседника, но не находил подходящих слов. А между тем профессор просиял лицом и сообщил:

– Отсюда то счастливое состояние духа, которое теперь сделалось для меня обычным. Мистер Райнд, вы видите перед собой совершенно счастливого человека! Я потерял родину, общественное положение, родных, друзей, рукописи моих работ, все имущество – и с ними всякую ответственность. Я приобрел этим полную свободу. Я, мистер Райнд, наслаждаюсь жизнью, каждым ее мгновением. Будучи уже не призывного возраста, я не вызывал к себе интереса тех, кто набирает армии. Никем не призванный к несению обязанностей, я не заинтересован лично в исходах политических столкновений.

Мистер Райнд подумал, что профессор, вероятно, подшучивает над ним.

– Но, позвольте, – сказал он, – помимо политических задач, есть и другие. Вас не привлекает общественная работа гуманного порядка, миссионерство, благотворительность?

– По точному подсчету сейчас действует в мире девять миллионов организаций, обществ и групп религиозно-гуманно-благотворительного характера. Боюсь, что и там уже обойдутся без меня.

Подали кофе. Выпив чашку с большим удовольствием, профессор, по-видимому, счел нужным как-то извиниться за свое необычайное счастье.

– Я не всегда был так счастлив, конечно. Я долго работал над собою. Я сам создал себя и затем выпустил на свободу.

Мистер Райнд подарил его каким-то нерешительным взглядом, не сказав ничего.

– Гигантский труд! – убеждал его профессор. – Отделиться от человечества, уничтожить в себе раба и научиться радоваться каждому мгновению жизни.

Глава двадцатая

Жизнь супругов Питчер, если смотреть на нее со стороны, была самая завидная. Прекрасный дом. Полная финансовая обеспеченность. Мистер Питчер застрахован в пятьдесят тысяч американских долларов; миссис Питчер – в двадцать пять. И дом застрахован и обстановка (от огня, бури, наводнения, землетрясения, краж). Жизнь их текла спокойно, ровно, без событий. Это была научно-гигиеническая жизнь. Не счастье, не погоня за ним, – комфорт был идеалом супругов Питчер.

Но нет ничего более обманчивого, чем чересчур спокойная жизнь, и более подозрительного, чем безусловно и всегда спокойные люди: супруги Питчер, в действительности, вели мучительное существование. Причина этому, не видимая для глаза, таилась глубоко внутри них самих. Она маскировалась обоими, как рана, и была не заметна не только для посторонних, но и для каждого из них. Оба страдали одиноко и тайно. Однако же, корень болезни обоих был тот же: природная скупость человеческих чувств, принявшая чудовищную форму. Они не истратили своего сердца, и этот тяжелый мертвый капитал только давил их, потому что они не прикасались к нему. Они развили в себе способность, а потом и привычку, не отзываться ни на что (вовне себя) теплым человеческим чувством. При случае они могли дать денег, послать формальное письмо или даже телеграмму, поздравляя или соболезнуя, но это не сопровождалось никаким искренним внутренним движением.

Конечно, у них не было детей. У них не было также родственников; по крайней мере, никто не видел их в доме Питчеров. Не было и особенно близких друзей. Они никогда не знакомились со своими соседями. С прислугой не разговаривали, ей приказывали. Взаимные отношения их были безусловно корректны. Единственным, что походило на какое-то выражение чувств, являлся ежегодный букет от мистера Питчера для миссис Питчер в день ее рождения. Она уже подучила двадцать таких букетов за годы своей супружеской жизни. Цветы эти заказывались по телефону. Букет всегда был очень дорогим, оранжерейным, так как день рождения приходился на самый холодный сезон, когда ничего не цветет естественным образом в природе. Какие, собственно, цветы любила или предпочитала миссис Питчер, мистер Питчер не знал.

Цветы, цветы! Образ весны, символ любви! Разве не преступление, что за деньги их может купить всякий и потом подарить кому угодно! И равнодушные мужчины дарят их злым, безобразным женщинам, как корове дают сено. Их подносят на юбилеях со лживой речью, надоевшим актрисам – с фальшивым восторгом, назойливым родственникам – с досадой, начальникам служб – с лестью, их бросают под ноги на парадах ненавистным вождям. Цветы надо бы продавать только тем, кто влюблен, и дарить только тому, кого любят. И прежде чем отдать цветы, продавец должен бы спросить: «Вы влюблены? Как давно? Как глубоко?» Поэтам, художникам и музыкантам их надо бы посылать ежедневно и даром. Три четверти человечества может жить без цветов, не замечая совсем их отсутствия.

Итак, цветы миссис Питчер заказывались по телефону. Мистеру Питчеру и в голову не приходило пойти и самому их выбрать. Она же, со своей стороны, дарила ему неизменно или галстук или запонки. Им обоим казалось бы странным, если б они страстно любили друг друга, совершенно неприличным, если бы выражали это. Страсти относились, по их мнению, исключительно к области литературы и театра. Миссис Питчер любила только камерную музыку. Она носила только белые перчатки. Она не любила духов. Никогда ничего не рассказывала, не любила и слушать рассказов.

Он был человеком с пониженной деятельностью сердца, физиологически унаследовав это свойство от целого ряда спокойных, сдержанных и рассудительных предков. Быть вполне человеком казалось ему ниже человеческого достоинства. Всякий сердечный порыв в его глазах являлся неприличием, всякое откровенное слово – от сердца – неуместным, всякая теплая привязанность к нему самому – посягательством на его личность, на его свободу. Жизнь испробовала на нем свои самые сильные средства: голод, труд, красоту, жалость, – но он остался невозмутим. Если бы его подвергнули даже искушениям Святого Антония – он, вероятно, и в этом случае, взирая на них ироническим оком, спокойно курил бы свою трубку.

За двадцать лет спокойной супружеской жизни и мистер и миссис Питчер остались далеки духовно, как незнакомцы, не открыв друг в друге ничего такого, что могло бы их сблизить. Наоборот, с годами они как будто все более отдалялись, делаясь все молчаливее и необщительней. Все, что еще оставалось у них общего, это – дом, обстановка и деньги.

Но внешне жизнь их протекала одинаково.

– Доброе утро! – произносил мистер Питчер в восемь часов утра, садясь за стол и развертывая газету.

– Чашечку чая? – спрашивала миссис Питчер через пять минут.

– Пожалуйста.

Так начинался день. Приблизительно такой же разговор велся вечером за обедом. Завтракали они отдельно: она – дома, он – в ресторане клуба.

Мистер Питчер успешно закончил ликвидацию своего коммерческого дела незадолго по нашествия японцев на Маньчжурию. Он ничего не потерял на этом. Питчеры были богаты, не тратили даже всего ежегодного дохода. Собственно говоря, им незачем было жить в Маньчжурии. Весь земной шар, все континенты были открыты для них, были к их услугам. Но их привязанность к комфорту, к покою развила уже страшную убийственную для души инерцию. Прежде, в более молодые голы, они иногда обсуждали возможности заселить пустыню, в которой жили. Рассматривались проекты завести собаку, кошку, попугая, золотых рыбок или даже взять хорошенького ребенка из приюта. Но тут же возникал вопрос о соединенных с этим трудностях и ответственности. Собака? Но она лает! У ней могут быть блохи. Она линяет, а в гостиной очень светлый ковер, да и софа покрыта серебристым атласом, возможны пятна. Атласа же такого больше нет в продаже. Если переменить обивку, то софа не будет одинакова с креслами. И еще – вы знаете? – собаки в Китае часто болеют. Им делают какие-то прививки. О нет, только не собаку! Кошка? Но вы подумали о котятах? Их надо будет топить. Да и кошка также может запачкать софу, она также линяет. Попугай или канарейка? Но разве вам нравится крик попугая? Вы не заметили, что у них обычно хриплый голос. Канарейки? Конечно, они довольно приятно чирикают по утрам, а иногда и поют. Но они такие маленькие. Не на что и посмотреть. Иногда болеют, нахохлятся – и тогда у них пренеприятный вид. А между тем везде будут рассыпаны зерна – они их разбрасывают как-то из клетки. Рыбки? Но где мы поставим аквариум? В гостиной? А вам не кажется, что аквариум придает комнате нежилой вид? Эта зеленоватая вода… кажется, будто в комнате завелась сырость.

Аквариум все же купили. Одновременно купили и две книги с инструкциями об уходе за рыбками. Затосковали рыбки в гостиной Питчеров. Живя своею жизнью, связанной с их стихией, рыбки повиновались движениям моря, часам прилива и отлива: с приливом – там, в далеком море, – и в своем аквариуме, – они послушно подымались на поверхность; с отливом опускались на дно. Они тосковали, на них грустно было смотреть – и Питчеры на них не смотрели. Рыбки дохли одна за другою. Слуга вылавливал трупик и дарил соседней кошке. Когда слуга за утренним чаем тихо доложил Питчерам, что рыбок больше нет, они приказали выбросить стеклянный ящик из гостиной.

Заговорив как-то о ребенке из приюта, они пришли в ужас. Ведь мальчик или девочка из приюта могут иметь самые низкие, самые преступные качества и наклонности. Их – увы! – невозможно установить в детстве, но когда они проснутся, тогда уже ничем не поможешь. Число возможных пороков в приемыше было так чудовищно, что одно их перечисление заняло целый вечер. Более того, ребенок вначале может быть совсем как ребенок, дитя, но потом вдруг разовьется в морона, монголоида, если не хуже – вероятно, есть еще что-нибудь и хуже этого! И этот монстр будет носить имя Питчеров! Он будет красть у них же, он подожжет дом, совершит какое-нибудь ужасное преступление – и об этом будет сообщено в газетах. И их фотографии – фотографии Питчеров – появятся там же. Они, возможно, будут бегать по судам, как поручители. Полиция придет вот сюда, в этот дом – и полицию нельзя не впустить.

Разговор о ребенке был окончен. Перешли на неодушевленное: мистер Питчер стал читать детективные романы; миссис Питчер взялась за вязание.

Чтение детективных романов из средства сделалось целью. Он выписывал все детективные журналы, а его книжный агент добывал для него все то, что выходило отдельными книгами. Интерес перешел в одержимость. Мистер Питчер стал знатоком преступлений, специалистом по способам их совершения, авторитетом по их раскрытию. Это был тот мир, в котором мистер Питчер отныне жил духовно. Вся остальная деятельность человечества – не преступная – его не занимала. Он, между тем, становился все более безжизненным, почти перестал разговаривать, и так отвык от речи, что стал заикаться. Он уставал, если произносил десяток слов.

Миссис Питчер вязала. Она могла позволить себе купить сколько угодно ниток и шерсти, и всяких спиц, крючков и иголок. Сначала она связала шторы для спальной – на два больших окна. Потом она связала два покрывала того же узора на две больших кровати. Затем она связала, опять тем же узором, салфетки на ночные столики. После этого она перешла на вязание шерстью. Она связала два пледа, два одеяла, себе четыре шарфа (мистер Питчер не носил шарфов ее работы), три юбки и шесть свитров. Затем она опять перешла на вязание крючком, начав весь ассортимент для спальной, но уже другого узора. Вскоре все в доме, если не было связано на спицах, то было связано крючком. Самая маленькая салфеточка или носовой платочек уже имели хорошенькую кружевную каемочку. Это постоянное скручивание ниток, между тем, как будто скручивало что-то и в самой миссис Питчер, в ее физической природе и в ее душе.

Так Питчеры проводили последние годы – дни, вечера. Он – с детективами, она – с иглами и крючками. Он – наблюдая преступления, она – узор. Он – подкарауливал убийц за углом, исследуя полицейские снимки, вглядываясь в отпечатки пальцев душителей; она – считая петли, перекручивая их, собирая в одну, накидывая новые. Оба молчали. А великая мстительница – жизнь – тоже плела из них уже свои узоры.

За стенами их дома, под окнами, кипела человеческая жизнь – звенел смех, лились слезы; там проходили военные парады, похоронные процессии, крестные ходы; по ночам совершались преступления, чей-то голос взывал о помощи, летела «скорая помощь», пронзительно резал ночной воздух свисток полицейского, звучал набат, – Питчеров это не касалось. Они бы удивились даже, очень удивились, если б им кто сказал, что на крик о помощи мистер Питчер мог бы выйти из Дома с револьвером, а миссис Питчер с чем-либо для оказания первой помощи.

Если случалось, что бездомный китаец в лютую зиму замерзал на ступеньках крыльца Питчеров, то труп убирала рано утром полиция, задолго до того часа, когда Питчеры выходили из дома. Таким образом они могли просто и не знать о замерзшем китайце. Он же, со своей стороны, замерзая на их ступенях, не мог все же быть таким наивным идеалистом, чтобы попробовать постучать, вообразив, что на стук ему откроют дверь этого богатого дома, приютят и обогреют. Он и не пробовал стучать.

Было и еще одно обстоятельство, отчасти оправдывающее мистера Питчера. Если бы замерзал не китайский нищий, а, предположим, какой-либо кузен мистера Питчера, как бы он поступил? Он распорядился бы, чтоб слуги внесли кузена в запасную комнату. Между тем миссис Питчер вызвала бы «скорую помощь», заказав комнату в лучшей больнице. Ни он, ни она не прикоснулись бы к кузену, предоставляя слугам все заботы. У них были свои причины для такого поведения.

У мистера Питчера с годами развилось физическое отвращение к людям вообще. Всякое прикосновение к человеку, будь то простое пожатие руки, было ему мучительно неприятно. Он мог еще переносить людей, так сказать, в абстракте. Но стоило ему представить себе, что его собеседник – конкретный человек, которому присущи все человеческие функции, как его охватывала непреодолимая брезгливость. Он слегка отодвигал свой стул, закуривал трубку, смотрел в сторону. Он не переносил человека вообще.

Миссис же Питчер сторонилась людей из страха перед заразными болезнями. Страх этот рос в ней и принимал угрожающие формы. При спокойной жизни, без отвлекающих внимание событий – будь то горе или радость – ее мысль все чаще притягивалась к тому единственному неизбежному событию, которым является смерть. О ней миссис Питчер думала не переставая, и, не пересеивая, выискивала в себе болезни. Здоровая телом, она находила в себе симптомы всех болезней. Она выписывала множество медицинских журналов. Докторам она не верила и, благодаря этому, в одиночестве сражалась со своими страхами. Она избегала прикасаться к людям вообще. Она носила белые перчатки и, откуда бы ни пришла, сейчас же переодевалась и принимала ванну.

В десять часов Питчеры шли спать, оба совершенно разбитые усталостью от бесцельного, пустого, мучительного и мертвого дня.

В десять часов, лежа в постели, Питчеры не могут сразу заснуть. Они лежат спокойно, неподвижно, каждый в своей комфортабельной кровати, каждый под своим прекрасным одеялом. Градусник проверен; – в спальной именно та температура, которая должна дать наиболее здоровый спокойный сон. Но оба они полны тем смутным, горьким беспокойством, какое охватывает человека перед неминуемым несчастьем, за которым следует смерть. Это – самые грустные минуты их дня. Каждый из них спешит укрыться в привычной атмосфере своих обычных дум. Мистер Питчер мысленно отправляется преследовать преступников и, в конце концов, засыпает где-нибудь на улице за углом, в темную, ненастную ночь. Засыпает он тяжелым, даже мучительным сном. Он спит среди опасностей, трупов и детективов.

Миссис Питчер страдает и больше и глубже. Лишь только она оказывается в постели – начинаются боли. Это, собственно, и не боли даже, а страх, что у нее что-то может заболеть. Увы! она изучила симптомы всех страшных болезней. Она лежит в большом нервном напряжении, прислушиваясь. Да, что-то как будто заболело в боку. Боже, что это! Желудок? Печень? Почки? О, это печень, печень! Камни? Вдруг это камни! Что делать? Где телефон? Надо звать доктора и сказать, чтоб захватил сильнейшие наркотики. Она не может терпеть, она не может переносить никаких болей. Доктор должен это понять. Но болит, кажется, желудок, не печень. Миссис Питчер вся в поту от страха: что она ела за ужином? Сардинки! Но коробка могла быть заржавленной! Где эта коробка? Ее, вероятно, придется послать на исследование, узнать, что за яд. И как это она могла не пойти на кухню и не проверить, какая была коробка! Яд! Рыба и металл! Что может быть хуже, чем такой яд! Боли сильнее. Прошло четыре часа с момента еды – процесс отравления уже начался. Она хватается рукою то за электрическую лампочку, то за телефон. Зажигать? Звонить? Здравый рассудок подымает голос: мистер Питчер тоже ел сардинки, однако, он не болен. Подождать! А не будет ли поздно? Что-то беспомощно детское встает в ее душе, и она, обливаясь тихими слезами, внутренне взывает: «Господи! Пожалей меня!» Она старается вспомнить, как кричали Христу слепые, калеки, бесноватые, – и внутренне кричит Ему, как они: «Иисусе! Сын Божий, помилуй меня!» Она повторяет и повторяет про себя этот вопль и, изнеможенная напряжением, вдруг чувствует, что болей нет. Она успокаивается и засыпает, летит в сон, как бы катясь, переворачиваясь всем телом, с высокого и мягкого холма. Последняя ее мысль: надо исключить сардинки из меню навсегда. Потом мыслей уже нет больше, они исчезают. Она видит последний узор своего вязания: петли, петли. Две направо тпи налево две вместе, две налево, три направо… Она спит.

Питчеры заснули. Им снятся сны. Он – в подвалах, он в химической лаборатории исследует пятна крови на чьей-то одежде. В лупу рассматривает фальшивую подпись на чеке. Она слегка стонет по временам от болезней, которые видит во сне. Она страдает. Ее болезни мучительней физических, потому что от первых ей помог бы доктор, но эти – воображаемые страдания – она носит в себе, лелеет их – и никто не может ей помочь, кроме нее самой. Иногда и она видит сон, это – опасная испорченная пища или нечто об эпидемиях и смерти. Иногда она видит и более спокойные сны – вязанье – узоры, узоры, узоры.

Утром они просыпаются. Мистер Питчер подымается сразу и идет принимать душ. Ей же надо много усилий, моральной решимости, чтоб начать еще один новый день. Она каждое утро, лежа с закрытыми глазами, старается уговорить себя встать – и жить. Она старается найти что-нибудь милое, привлекательное в грядущем дне, чтоб зацепиться мыслью – и жить для этого момента, она ищет – и не находит. Боже мой! Что мы сделали с жизнью! – внутренне восклицает она. Но утром как-то не верится в Бога. Светло. Странно, если б Он существовал. Она чувствует Его только в гибели, в темноте, в страхе. Он кроется в неизвестном, в незримом. Но в этом реальном видимом мире Его нет и не может быть. По утрам ее тошнит. Возможно, это происходит от одной только мысли о том, как она встанет, начнет одеваться, пить кофе, говорить, приказывать прислуге. Все же собирается с силами – и встает.

В восемь часов она в столовой. Это – холодная спокойная женщина, неторопливая в манерах и словах. Она застыла, заморозила себя в дневную форму.

– Чашечку чая? – спрашивает она мистера Питчера.

– Пожалуйста, – отвечает он.

Глава двадцать первая

Мистер Райнд не ожидал, что в Харбине, перенаселенном и грязном, может быть такое прелестное театральное здание. И публика в театре тоже немало удивила его. Без сомнения, это было хорошее общество. Привыкнув встречать русских только в самой бедной обстановке, он с удивлением наблюдал хорошо одетых дам и господ, их прекрасные манеры и оживленные лица.

В зале царило оживление, какое наблюдается только у горячих поклонников театра перед началом оперы, когда оркестр уже настраивает инструменты, и вот-вот начнется увертюра. Довольно равнодушный к опере вообще, здесь мистер Райнд поддался всеобщему настроению и тоже начал слегка волноваться, как будто бы и его ожидала какая-то радость. Он видел, как вошла госпожа Мануйлова, а за нею Лида, которая, казалось, не прошла, а протанцевала из коридора в зал, так она была полна веселым нетерпением. Затем все головы повернулись в одну сторону: «появилась» Первая Красавица города, воспользовавшись для этого не главным входом, а боковой узкой дверью, в рамке которой, на фоне темно-красного бархата занавеси, она остановилась на несколько мгновений, глядя как бы бесцельно куда-то в пространство своими сказочными серыми глазами, которыми восхищался весь город. Дав заметить себя и полюбоваться собою (ей было всего восемнадцать лет), она медленно, ни на кого не глядя, прошла к своему месту. Деликатной красотою, хрупкостью, нежностью, каким-то налетом светлой, прозрачной грусти она напоминала Психею. В ней для зрителя соединялась и радость в том, что красота существует, и печаль о том, что она – мимолетна и, как все в мире, бесследно уходит. Внутренне эта Психея была не тем, чем казалась снаружи. Она была полна не поэзии, а самых определенных, обычных земных желаний: ей хотелось поскорее влюбиться в подходящего, богатого молодого человека и выйти за него замуж. Ей хотелось хорошо есть – увы! она была бедна и недоедала, – наряжаться, непременно хорошо наряжаться, веселиться, танцевать, путешествовать. Ей хотелось иметь поклонников – и чем больше, тем лучше, – пусть бы они страдали, и пусть бы все вокруг видели, как они страдают. Одним словом, земной аппетит был главной чертою Психеи. Но она обладала одним талантом, редким к тому же: она умела создавать иллюзии. Она умела создавать для себя образ и заставлять всех видеть ее такою, какою она хотела, чтоб ее видели.

Это платье, казавшееся на ней каким-то чудом искусства, она сшила сама, а материал для него она вымолила в долг, в рассрочку у китайца, разносчика мануфактуры. Не могло быть сомнений, что ее единственные шелковые чулки, правда, скрытые от взоров под пышным и длинным платьем, были повсюду заштопаны, а цветы… цветы ей подарил безнадежно влюбленный в нее служащий оранжереи, взявший их в счет жалования – и отдавший их ей за одну улыбку, мимолетную, ничего не обещавшую, за рассеянный взгляд и за тихо, как бы для себя одной, произнесенные слова: «Боже, как я хотела бы иметь все эти розы!» Это были маленькие розы, почти бутоны. Из них она сделала муфту – и вот «появилась», держа руки в этой маленькой благоухающей муфте. Все знали о ее бедности, но при виде ее забывали, что она бедна. Да и важно ли, из чего создана красота, если она действительно так прекрасна. Вот она шла – одна, светлая, легкая, слегка грустная, с головкой, чуть склоненной набок – и, казалось, у ней нет, не может быть никакой связи с буднями жизни, как, например, долг за платье. Психея, Беатриче, Лаура, Джульета, Наташа, – кто хотите, только не провинциальная глупая девочка с большой жадностью к материальным благам жизни. На расстоянии – как она им приказала – шли за нею, и, будто бы, не за нею – трое мужчин: мистер Капелла, служащий оранжереи и мистер Рэн.

Увидя последнего, послушно следующим за Первой Красавицей города, Глафира Платова, сидевшая на галерке, сделала жест рукою, как бы желая остановить свое забившееся сердце, и на мгновение закрыла глаза.

Профессор Кременец, в починенном и подглаженном костюме, стоял у барьера ложи и раскланивался со знакомыми.

– Посмотрите на эту публику, – говорил он мистеру Райнду. – Говорят, что после Мировой войны финансовое положение Европы сильно пошатнулось, но здесь, в Харбине, оно совершенно фантастическое. А попробуйте обыскать всю эту публику, не найдете и ста китайских долларов наличными. Только очень незначительная часть русского населения этого города живет на постоянное жалованье. Остальные кормятся при них: они шьют для них, пекут хлеб, учат в школах, заводят молочное хозяйство, поют в церкви, издают газеты – все это в русском духе. Замечательная система всеобщей взаимной задолженности развилась в этом городе. Все русские должны друг другу, и еще – всем китайцам: купцам, домовладельцам, прислуге, сапожникам. Все, во что одета эта публика, взято в кредит, как и то, чем они будут ужинать после театра. И вот такой город имеет оперу, драму, симфонические концерты, церкви, школы, университет. Если у кого-либо иссякнет мужество жить, в газете мы читаем о самоубийстве. И это совершается в особом, уже установившемся «хорошем тоне». Жертва, обрекшая себя на исчезновение, незаметно готовится, посещая знакомых, сходив еще раз в театр, в церковь, и оставляет после себя письмо, дабы не упало на кого подозрение. В письме обычно посылается всем привет и наилучшие пожелания. Я собрал уже порядочную коллекцию таких писем – очень интересно для чтения.

Мистер Райнд ничего не возразил на это. Питчеры, сидевшие в ложе, хранили молчание. Они как-то неприязненно наблюдали царившее вокруг оживление. Чему радуются эти люди? Опера! Какая малость! Они, Питчеры, сидели здесь не ради удовольствия, не ища и не ожидая его. Они три раза в сезон выезжали в театр. Это было их общественной повинностью, как и то, что раз в месяц они давали обед и иногда отправлялись в гости.

Сегодня в этом посещении оперы было еще меньше комфорта, чем обычно, особенно для миссис Питчер. Собственно только тело ее, одетое соответственно хорошему тону, находилось в ложе, душа ее блуждала где-то в потемках, далеко-далеко.

В последние дни ей становилось все хуже. Она не могла даже вязать. В ней будто шевелилось что-то тяжелое, мучительное. Она с трудом поддерживала свой обычный внешний вид и достоинство. Временами ей вдруг ужасно хотелось начать кричать. Кричать, кричать, не останавливаясь.

И вот вчера…

Она сидела спокойно в обычный час, на обычном месте, когда в комнату вошел мистер Питчер. Он что-то поискал на столе и вдруг спросил:

– Какое число сегодня? Тринадцатое? Четырнадцатое?

Тот факт, что он зачем-то заговорил, что он спросил, что он сказал больше, чем просто «пожалуйста», – вдруг бросил ее в ярость. Этого с ней прежде никогда не бывало. Она затряслась от внезапного гнева:

– Какое число? – закричала она. – Почему это я должна знать, какое сегодня число? Разве для меня есть разница в днях и числах? Что у меня сегодня? Праздник? Работа? Бал? Свидание с любовником? Что такое дни для меня, что числа?!

Она уже не помнила, не понимала сама, что кричала ему дальше. Схватившись за голову и все еще продолжая кричать, она убежала в спальню, захлопнула дверь и бросилась на кровать. Ее сотрясал слепой безумный гнев. Она готова была разрушить, разбить, раскрошить в пыль мистера Питчера, себя, весь окружающий ее мир.

Позднее она пришла в себя.

– Боже мой! Что я наделала! Почему я кричала?

Жгучий стыд, как если бы она голой пробежала по людной улице, залил ее горячей волною. – Боже, зачем Ты допускаешь меня до этого?!

Она лежала, обессиленная, в полном упадке духа. Она лежала неподвижно. И хотя глаза ее были открыты, она видела не свою комнату, а страшную бездонную пропасть, куда ей суждено было свалиться.

К обеду она встала, оделась и вышла уже обычной миссис Питчер. Она проговорила, обращаясь к мистеру Питчеру, обычным сдержанным бесцветным тоном:

– Извините меня. Я думаю, что я больна. На днях я пойду к доктору.

– О, пожалуйста. Не беспокойтесь. Я думаю, что вы должны, не откладывая, повидать доктора.

О невозможный, ужасный вчерашний день, день необычных событий и разговоров! Они оба содрогались при воспоминании о неуместности, некорректности всего происшедшего. Конечно, прислуга слышала…

– Боже, зачем Ты допускаешь меня до этого!?

И вот она сидела в ложе. Кругом были чему-то радующиеся люди. Они смеются. Что научило их жить? Почему я не научилась? – И опять вспомнилась вчерашняя сцена.

– Почему я тогда сказала «свидание с любовником»? Разве я думала когда-нибудь о любовнике? Я никогда в жизни не думала об этом! Я более всего в жизни избегала именно любви, именно привязанностей, чувств, всего такого…

Ей вспомнилась молодость, потом замужество. Совсем одна, она стояла перед революцией и ее ужасами. Уже все, кроме молодости и жизни, было у нее отнято. В лучшем случае ее ожидала голодная смерть. Умереть с голода? Но в молодости это самая ужасная смерть. Организм здоров, он хочет жить, он восстает, он борется каждой своей клеточкой, потому что каждая клеточка молода, здорова и, созданная для жизни, хочет жить. Ей тогда казалось, что легка смерть от болезни, от старости, когда усталое тело согласно умереть, и вянет, блекнет… Но в молодости – о, отчаяние!

Тут она встретила мистера Питчера, Боже, как она тогда заволновалась! Спасение! Укрыться за мистера Питчера! Укрыться от всех ужасов жизни! Но голодных девушек было много, мистер Питчер – один. Он занимал административную должность, он был ненадолго, только проездом, в столице. Как она молилась тогда, падала на колени: «Господи! Выдай меня за мистера Питчера! Спаси меня! Ты увидишь, какою я буду женою».

Мистер Питчер очевидно предчувствовал, что она будет ему самою подходящей женою. Он женился на ней и вывез ее из России. До вчерашнего дня внешне все шло благополучно.

Она сидела в ложе театра и смотрела перед собою. Но видела она не этот белый зал с колоннами – она видела широкую реку без берегов. Вода в ней была тяжелая, серая, мутная. Она струилась, уходила куда-то с тихим плеском. Струилась, струилась…

Миссис Питчер вздрогнула: ей показалось, что она вяжет – и выронила спицы.

Она посмотрела на свои руки в белых перчатках, мертво лежащие перед нею, и подумала горько: – укрылась за мистера Питчера! От всего ушла, от всего укрылась…

И опять она увидела реку и воду: – Туда, уплыть с водою, уплыть… – Она вздрогнула, пришла в себя, постаралась взять себя в руки. – Надо успокоиться, надо не думать, не то – опять закричу.

Она посмотрела на мистера Питчера. Со вчерашнего дня она не могла смотреть на него так, как смотрела прежде: ее охватывало чувство стыда за себя и, вместе с тем, чувство гнева против него.

– О чем думает этот человек? – спросила она себя.

Он сидел тоже в глубокой задумчивости, не видя зала, не слыша ни голосов, ни звуков настраиваемых инструментов. Он когда-то читал, а сейчас никак не мог вспомнить, о чем была эта «Пиковая Дама». Есть убийство, кажется, и игорный дом – но кто убивает, кого и по каким мотивам – он не мог вспомнить. В общем, стоит посмотреть. Конечно, лучше, если б без музыки…

Миссис Питчер не заметила даже, как началась опера. Только дуэт – «Уж вечер. Облаков померкнули края» пробудил ее к настоящему. «Последний луч зари»… и вдруг она вспомнила, что в молодости у нее был голос. Она пела этот самый дуэт на выпускном вечере в гимназии. Но почему потом она перестала петь? Ах, да, она вышла замуж за мистера Питчера. – Укрылась, укрылась! – думала она, а в ушах звучало: «угасает»… «догорает»…

Когда же начался третий акт, и у погасшего камина сидела старуха в чепце, отбрасывая страшную тень на стены, миссис Питчер показалось, что это она сидит, это ее показывают миру. Так будет через несколько лет. Но нет, и эта старуха была счастливее: у ней было прошлое… она могла вспоминать. А миссис Питчер?

… Mon coeur, qui bat, qui bat,

je ne sais pourquoi…

Стул был отодвинут без шума. Миссис Питчер встала:

– Я плохо себя чувствую, извините, – едва слышно произнесла она. – Я еду домой.

– О, пожалуйста, – и мистер Питчер встал и последовал за нею. А опера разливалась в звуках над трепещущим от волнения залом.

«Откуда эти слезы? Зачем они?..»

Как много женских сердец задрожало при этих звуках!

Лицо Лиды, одновременно полное счастья и печали, засверкало слезой: три недели нет писем!

Вся семья Платовых (они истратили американский доллар «марина» на билеты), сидевшая на самых дешевых местах, испытывала неземное блаженство. Все, кроме Глафиры.

«Ночью и днем только о нем

Думой себя истерзала я…»

Да, да, да! – думала Лида, но, стараясь себя поддержать, добавляла в утешение: – Я так могу петь! Когда-нибудь и я буду петь это же, в этой же опере!

Профессор Кременец более всего отозвался сердцем на арию Германа:

«Что наша жизнь? Игра!

Добро и зло – одни слова».

Мистер Райнд был очарован, хотя понимал далеко не все слова арий; чувства действующих лиц ему казались преувеличенными, музыка – слишком эмоциональной. Он был одним из тех, кто в искусстве ищет реализма: в литературе ему важен сюжет, в живописи – точность рисунка, в музыке он любил отчетливость темпа и всему предпочитал хороший военный марш. Кое-что из этих своих взглядов он и высказал после оперы профессору, добавив, что его девиз и в жизни и в искусстве – «ничего слишком».

Профессор Кременец был совершенно с ним не согласен. Он находил, что удовольствие и заключается в том, чтоб «перешагнуть обычную меру».

– Да, человеческие страсти… – сказал он, – в сущности, они, единственно, и украшают жизнь. Я имею право говорить так: вот уже двадцать лет, как я все приношу в жертву моей страсти и ничуть не раскаиваюсь.

– К науке? – спросил мистер Райнд.

– Нет, к карточной игре. Я – игрок. Я – пламенный, я – страстный игрок. Эта страсть – одна из самых всепоглощающих человека. Вы не найдете таких пламенных любовников, как пламенные игроки.

Тема эта была неприятна мистеру Райнду, воспитанному в убеждении, что о таких вещах вообще не говорят в обществе, тем более, мало знакомые между собою люди. Он попытался переменить тему. Но профессор Кременец посмотрел на него – прямо в глаза – испытующим взором и сказал:

– И вы также – игрок, мистер Райнд. Не уверяйте меня в противном. Вы – человек пригашенных, скрытых страстей. Вы играете тайно. Я же – явный игрок: карты мои на столе.

– Во что же я играю? – осторожно спросил мистер Райнд.

– О, это какого-то рода карьера, «бизнес», – небрежно ответил его собеседник. – Вы сами лучше знаете об этом.

Мистер Райнд больше не задавал вопросов.

Глава двадцать вторая

– Мистер Райнд, – сказала Лида, – угадайте, кого я встретила сегодня.

Лида виделась с мистером Райндом почти ежедневно в те часы, когда навещала госпожу Мануйлову в отеле. Обычно они сидели в гостиной у окна.

– Как я могу угадать? – ответил он. – У нас нет общих знакомых.

– Я встретила ту бедную армянскую вдову, которая – вы помните? – отдала всех своих девочек в католический монастырь, и у ней еще осталось три мальчика. Вы помните, мы ехали вместе?

– Прекрасно. Как она поживает?

– Она волнуется. Она не знает, что делать с тремя мальчиками. У нее пет ни образования, ни профессии. Она всегда была домашней хозяйкой. И мальчики тоже не могут зарабатывать. Вы их видели: они еще маленькие.

– И что же она решила?

– Она думает… она раздумывает, – Лида оглянулась вокруг, затем нагнулась к уху мистера Райнда и прошептала: – Она раздумывает над тем, не отдать ли двух старших мальчиков большевикам.

– Что?

– Отдать большевикам, пусть они сами их воспитывают. Они тогда уедут в Россию, на Кавказ, их там будут кормить и учить работе.

– Хм…

– Не говорите «хм», мистер Райнд, пожалуйста, не говорите. Уже довольно люди упрекали ее и укоряли. Вы подумайте одно: никто, никто никак и ничем ей не помог. А дети голодные.

– Но у человека должны быть принципы. В этом человеческое достоинство.

– Ах, мистер Райнд! Если маленький голодный мальчик хочет есть… Он хочет и просит у матери, и плачет. А вы ей «принципы» и «человеческое достоинство». Принципы – для богатых. А у бедных какое там человеческое достоинство! Вот здесь сейчас японцы могут подойти и ни за что ударить кого угодно – если он бедный – тут же, на улице. И он смолчит, вот и все его достоинство. А богатого, как вы, он не ударит – вот вам кажется, что это легко – сохранять человеческое достоинство. Вы – хороший человек, мистер Райнд, но в жизни вы какой-то неопытный. Вы мало знаете жизнь.

– Чего же я не знаю, что знаете, например, вы, Лида?

– Голода не знаете, вечной нужды не знаете, не знаете, как все боятся, что убьют, и молчат об этом, чтоб не пугать семьи; без паспорта как жить не знаете, беззащитности не знаете. Я понимаю, что нужно иметь принципы, но я еще лучше понимаю, вернее, я очень чувствую, что не надо осуждать и презирать очень несчастных людей. И знаете, что? Пойдемте к ней, ко вдове, в гости вместе со мною. Она пригласила меня на их армянское Рождество.

– Когда же это?

– Она еще и сама не знает точно.

– Пожилая женщина и не знает…

– Ах, – перебила Лида, горячо защищая вдову, – вот вы опять говорите о ней таким тоном. Вы послушайте, я вам объясню. Много столетий армяно-григорианская церковь праздновала Рождество шестого января, то есть когда у русских Крещение, по новому стилю это – девятнадцатого января. Хорошо. Глава их церкви – Католикос живет в Эчмиадзине, на Кавказе. Теперь слушайте: если Католикос объявит что-либо относительно церкви – это для всех обязательно, потому что это – истина. И, самое главное, ни одно постановление Католикоса о церкви уже не может быть отменено. Но вот, после революции в России, армяне – некоторые из них – стали прямо-таки осаждать Католикоса: «Давайте праздновать Рождество вместе с русскими». Это значило – перенести его с шестого января по старому стилю на двадцать пятое декабря по новому стилю. Вы понимаете? Вы слушаете, мистер Райнд? Католикос был старый, он очень устал, потому что революция была и в Армении. Он согласился и сказал: «Да будет так». И вы знаете, что потом случилось? – глаза Лиды сделались круглыми от изумления перед тем, что случилось. У мистера же Райнда от всех этих стилей – новых и старых – начала кружиться голова.

– Знаете, что случилось? – еще раз воскликнула Лида. – Он согласился, а русские в это время стали просить своего Патриарха праздновать Рождество как во всем мире, со всеми вместе, то есть на тринадцать дней вперед. И пока все это решалось, и все убеждали друг друга, советское правительство отменило Рождество совсем. И все эти дни и числа стали буднями. И затем они ввели в России новый стиль. И знаете, что получилось? Новый Год пришелся на старый рождественский пост, и те, кто еще верует и постничает, не могут праздновать и…

– Лида! – взмолился мистер Райнд, – Вы хотели рассказать об армянской вдове. Перейдите к ней!

– Да, но без этих объяснений вам будет непонятно, почему она так страдает. Она верующая и всю жизнь строго соблюдает посты. И вот: Католикос не мог снова изменить день Рождества. Армяне в этом городе распались на две группы: одни хотят праздновать по-новому, другие по-старому. Они ссорятся из-за этого между собою.

Священник уже давно послал запрос в Эчмиадзин, но почта через Россию идет очень медленно, часто совсем не приходит.

– Но вдова? Вдова?

– Она постничает. О, мистер Райнд, – воскликнула Лида, – я совсем не знала, какой ужасно трудный армянский пост! Наша покойная бабушка строго соблюдала посты, но наш пост куда легче!

– Но вдова?

– Она постничает. Им нельзя есть – уж конечно – мяса, молока, масла, яиц. Да это ничего. У нее все равно их нет. Но, мистер Райнд, запрещается не только рыба, запрещается вообще всякая вареная пища. Разрешается хлеб, вода и сырые овощи. В Харбине зимой какие же сырые овощи? Картофель? Но его невозможно есть сырым. Она купила фунт сухого гороху и грызет в день по нескольку горошин. Мистер Райнд, она ужасно голодает. Она начала постничать заранее, на случай, если Рождество ей объявят по самому скорому, по новому стилю, чтобы быть готовой, отпостничав все положенные для поста недели. Но время идет, новый стиль прошел, русское Рождество прошло, а священник все не объявляет. Она перепостничает, значит, лишних три недели! Она стала такая худая, маленькая и черная-черная! Теперь уж остался только старый стиль, хоть это одно – несомненно. Но, мистер Райнд, а вдруг она не доживет? Умрет от истощения?

– Пусть бросит пост.

– Бросить пост?! Никогда, никогда! Это делают те, у кого есть что-то другое в жизни! У ней же нет никого и ничего. Вы видели, как все ее оттолкнули! Она скорее умрет, но не бросит. Она так ожидает Рождества! Как будто, правда, Христос так и родится у нее на глазах, в ее доме.

Мистер Райнд молчал. Лида передохнула и продолжала.

– На это так тяжело смотреть! Ах, как тяжело на это смотреть!

Ну, хорошо, – сдался мистер Райнд, – Скажите, что вы хотите, чтоб я сделал?

– Пойдемте к ней вместе на Рождество и сердечно ее поздравим. Вы пойдете со мною? Да?

– Хорошо, – сказал мистер Райнд. – И мы понесем ей и ее детям в подарок много хорошей еды.

Лида глубоко-глубоко вздохнула: это последнее и было ее целью, к этому она и клонила весь разговор.

Прошло несколько дней. Лида пришла со словами:

– Сегодня вечером мы идем к армянской вдове. Наступает ее Рождество.

– Когда мы пойдем?

– Вечером, часов в десять.

– Почему так поздно?

– Армянское Рождество начинается ночью.

В десять часов вечера они пошли к Хайкануш, так звали вдову. Лида не шла, а птицей летела с большой корзиною продуктов. Мистер Райнд нес два пакета. Вдова жила на окраине города, снимая одну комнату. Эта комната была завалена старыми вещами, обломками какой-то мебели, ручками от кастрюль, от дверей, надбитой по краям посудой, переплетами без книг и книгами без переплетов. Казалось, более счастливые и богатые люди сбрасывали сюда мусор, чтоб не зародить сорного ящика в своем доме. И все же, в комнате было чисто, и в ней царил какой-то своеобразный порядок.

У Хайкануш, как видно, не было праздничной одежды. На ней было то же черное платье и тот же черный платок, скрывавший и лоб и нижнюю часть лица. Видны были лишь нос и глаза. Один взгляд этих глаз рассказывал всю сорокалетнюю жизнь Хайкануш. Но глаза ее повествовали не только о личных страданиях, из них глядела печаль всего народа, столетиями склонявшегося под чужеземным ярмом. Глаза ее рассказывали о твердости тех, кто боролся за свободу и веру против более сильного врага, без надежды увидеть победу, о тех, кто умирал, не отступив; и о печали тех, кто отступил – не вынес. В них также таилась непоколебимая вера в высший смысл бытия и покорность ведущей, хотя и неведомой воле. Наконец, в них была та удивительная стойкость духа, которую знают только невинно страдающие люди. Сегодня Хайкануш была готова встретить рождающегося Христа, – глаза ее сияли неземным счастьем. И это выражение пламенной радости на таком темном лице, в таких скорбных глазах было столь разительно, неожиданно, необыкновенно, что мистер Райнд, взглянув, даже вздрогнул, как маловерный при виде чуда.

Три мальчика молча сидели по углам. Посреди комнаты стоял стол, покрытый заштопанной, но белоснежной скатертью. Вдова низко поклонилась гостю, представила сыновей: Геворк, Сурен и маленький Сашик. Мальчики вставали по очереди, мрачно кланялись и садились опять. Она пригласила гостей к столу, села сама и погасила лампу. Они остались в полной темноте.

– Это старинный обычай, – шопотом объяснила Лида мистеру Райнду. – Они столетиями жили под игом мусульман; их преследовали и убивали за веру во Христа. Потому вошло в обычай праздновать Рождество тайно, ночью, г, темноте, говорить топотом, чтобы ничем не выдать, что делается в доме.

Лида замолкла. Они все сидели неподвижно, в полном молчании и темноте. Странное чувство охватывало постепенно их гостя. Он стал думать о том, что и его предки когда-то боролись за веру, скрывались, страдали, покинули Старый Свет и нашли новую землю. Ему стало жаль, что никаких следов этого не сохранилось в настоящей жизни. Поддаваясь настроению темноты, тишины и ожидания, он сам стал ожидать чего-то. И ему стало казаться, будто нечто необыкновенное, нездешнее, небесное уже готовится, идет, приближается и… вот-вот озарит жизнь, наполнит ее светом и счастьем. Его сердце стало биться чаще. В этой темноте ему по-детски вновь поверилось, что существуют небесные тайны, и на земле совершаются чудеса.

Вдруг тихий осторожный стук раздался у двери. Хайкануш встала и, тихо подойдя к двери, отворила ее. Несколько темных фигур скользнули в комнату, и дверь так же бесшумно закрылась. Никто не произнес ни слова. Чиркнула спичка и осветила лицо высокого человека необыкновенной и странной красоты: лицо аскета с горящими счастьем глазами. Это был священник. Он молча дал каждому по восковой церковной свече. Все поочередно зажигали ее друг у друга, став тесным кругом, прикрывая свечу ладонями, заслоняя телом своим мерцающий свет, чтоб из щелей окон случайно его не увидали снаружи. На малом пространстве ютился этот светлый круг, отгороженный телами людей от внешнего неверующего мира. Все молчали. Но вот священник воскликнул что-то, и все вздрогнули. Хайкануш зарыдала от счастья: родился Христос!

Он родился для них именно здесь, именно сейчас, в этот момент, в этой тайне, в этом кругу света, в доме вдовы Хайкануш, которая задолго до того приготовилась встретить Его, очистив тело постом, молитвою – душу.

Все радостно запели древнюю молитву. Затем, поздравив находящихся в доме, священник и певчие ушли совершать то же чудо в других домах.

Когда на столе вспыхнула лампа, она осветила уже другую комнату, других людей, иное настроение: все были шумно радостны.

Лида развертывала принесенные пакеты. Хайкануш расставляла посуду. Мистер Райнд старался завести с мальчиками более близкое знакомство.

Это был незабываемый ужин.

После изнурительного поста Хайкануш ела очень мало и осторожно, но с каким благолепием, с какой благодарностью за то, что еще раз дожила до великого праздника.

Когда Лида и мистер Райнд собрались уходить, вдова сказала Лиде:

– Переведи господину, что я тебе сейчас скажу.

Сначала она поблагодарила его за посещение, за внимание и подарки, потом прибавила:

– Господин! Вы знаете о моей скорби о детях. Не осуждайте меня вместе со всеми. Мое сердце разрывалось от боли, когда я решала их судьбу. Детям нужна сильная рука и строгое сердце отца. Я – бедная, покинутая всеми неграмотная женщина. Я люблю моих детей, но одной любви недостаточно. Сама ничего не знаю – чему я могу их научить? Как зарабатывать хлеб? Голод – губитель молодых душ. Я рисковала пустить в мир восемь уличных девушек и трех разбойников. Я решила отдать моих детей тем, кто захочет взять их, чтобы научить их работать и жить. Таких мест, где детей берут, мало. Я просила, я ждала – никто не пришел за ними. И вот я их отдаю туда, где учат работать, а остальное – на то Божья воля!

Глава двадцать третья

Накануне Крещения Глафира и Лида решили погадать. Галя отказалась, она, как будто бы, не интересовалась своею судьбой или уже знала о ней самое главное. Мушка была еще мала.

В сумерки обе вышли из дому и направились в разные стороны – спросить у прохожих имя суженого.

Увидев русского пешехода, Лида нерешительно двинулась ему навстречу и, поравнявшись, застенчиво спросила:

– Простите, что беспокою вас: как имя моего жениха?

Прохожий засмеялся.

– Затвердила баба про Якова! Третий раз сегодня меня спрашивают. Ну, пусть жених твой будет Яковом, лисичка!

Лида охнула, крикнула спасибо и побежала. Сердце ее сильно стучало. Яков – по-английски – Джим. Это и было то единственное имя, которое она желала услышать. Сияя счастьем, прибежала она домой. Глафира же вернулась задумчивой, вошла медленным шагом и ни с кем не поделилась тем, что узнала.

– Похоже? Похоже? – добивалась Лида.

– Похоже, но невероятно.

Это был тот самый вечер, в который Лида с мистером Райндом встречали армянское Рождество у Хайкануш. Она вернулась в полночь, Глафира ожидала ее. На столе лежала лепешка.

Госпожа Платова делала все возможное, чтоб разнообразить жизнь детей, придать ей больше интереса. Сегодня она испекла на ужин соленые лепешки, чтобы ночью, ощутив жажду, дети увидели, как полагается в Крещенскую ночь, пророческие сны. Лида съела свою лепешку.

Эта ночь в доме Платовых была наполнена вздохами и сновидениями. Лида видела Джима, но смутно. Он стоял где-то далеко и говорил ей что-то, но она не могла понять, что. Томимая жаждой, она проснулась. Глафира тоже уже не спала и пила воду. Она принесла и Лиде стаканчик. Обе сидели на Лидиной постели, и между ними начался интимный разговор. Шопотом Глафира повествовала о своей любви.

Мистер Рэн приехал из Австралии два месяца тому назад, с намерением жениться. Ему нужна русская невеста. Его родители переселились из Харбина в Австралию, когда он был еще мальчиком. Теперь же он был, во-первых, английский подданный, во-вторых, обеспеченный человек. Родители написали в Харбин о намерении сына задолго до его появления и послали его фотографию. Невесты города ожидали его, готовились к встрече. Сколько интриг велось среди русских невест! Многие влюбились в него до его приезда. И Глафира влюбилась тоже, ей удалось увидеть его карточку. Познакомившись, она влюбилась еще больше, потому что он был милый, милый… Но – увы! – она не видела взаимности. Он всегда был окружен и занят. А после оперы, после «Пиковой Дамы», она уже и не надеялась. Он был с Первой Красавицей города! Вы помните, как она вошла? У ней была муфта из маленьких роз!.. Надежды растаяли. Глафира поделилась горем неразделенной любви пока только с Владимиром, написав ему в Шанхай. Лида была вторым человеком, кому она доверила тайну. Кончена жизнь! Собственно, не жизнь, Глафира не верила, что умрет от горя, но кончена надежда на счастье, мечта о любви. Придется остаться старой девой, не искать никого, сохранить в тайне верность первой любви.

Обе девушки всплакнули над этим решением.

– Ты не думай, – шептала Глафира сквозь слезы, – что это потому, что он – английский подданный, что у него есть паспорт. Нет. И не потому, что у него свой собственный дом, и автомобиль, и деньги, и служба… Поверь, я любила бы его и без всего этого…

Обнявшись, они сидели и тихо плакали, сладостно предаваясь своей молодой печали.

Утром, порассказав свои пророческие сны, вся семья собиралась в церковь. Одевались как можно теплее, предполагая идти с крестным ходом на Иордань.

После долгой обедни крестный ход двинулся от собора с крестами, хоругвями, под колокольный звон. К нему присоединялись по дороге крестные ходы других церквей. В этот день река Сунгари превратилась в Иордань. На ней возвышался прекрасный ледяной крест у свежеприготовленной проруби. Он был высок – пятнадцать футов – и сиял и сверкал на зимнем солнце, под голубым маньчжурским небом. Крест был высечен местным русским скульптором и украшен с замечательным мастерством и художественным вкусом барельефами. От него к небу подымался ореол преломленного солнечного света. Крестный ход подходил к нему под звон колоколов всего города. Это зрелище, эти звуки, эти колыхающиеся золотые хоругви – всё было полно необычайного величия. Трудно было подумать, что это – бедняки-изгнанники на чужой земле празднуют уже забытый многими народами праздник.

Митрополит начал богослужение – молебен об освящении воды, о даровании ей на этот день чудесных свойств: очищать, освящать, исцелять, изгонять зло, удалять грех.

Митрополит молился.

Это был небольшой старичок с кругленьким детски-невинным лицом. На нем светились два глаза, светились чистою верой, которая ничем никогда не была поколеблена и не знала сомнений. То, что Господь был на небесах, для него было так же очевидно, как и то, что сам он ходил по земле. Эта вера давала мир его душе, его молитвам, его словам. Видя мертвого, он помышлял о его воскресении, о воздвижении его к новой и вечной жизни; видя преступника и преступление, он возносился мыслью к уже совершившемуся искуплению. В мире темном и страшном он шел светлой тропой, всё спокойно созерцая, принимая, за все благодаря и благословляя.

На Иордани присутствовала многотысячная толпа. Только больные да малые дети оставались в этот день дома.

Митрополита окружало около пятидесяти священников. Наступил самый торжественный момент: троекратное погружение креста в воду. Пел хор, выпускали голубей на свободу. Люди плакали от беспричинной, светлой религиозной радости. Нашлись даже, несмотря на сильный мороз, охотники окунуться в ледяную освященную воду проруби.

Мистер Райнд глядел вокруг и удивлялся. Лида стояла около, очень взволнованная. Она видела, как мистер Рэн подошел к Глафире. И вот, сквозь толпу, поднимаясь на цыпочки, она старалась разглядеть, что происходит, там ли он еще, вместе ли они? Она не видела и волновалась.

Когда все вернулись домой, оказалось, что Глафира пригласила мистера Рэна к чаю. Тут Лида стала принимать все меры, чтобы родственники оставили Глафиру как можно дольше одну с гостем, а о себе заявила, что идет еще раз на Сунгари, полюбоваться ледяным крестом.

Берег Сунгари со стороны города – высок. Лида стояла и любовалась широким, открывшимся перед ней горизонтом. Заходило солнце, и оранжевый зимний закат постепенно темнел, заливая снеговую пелену земли и ледяную поверхность реки тихим мерцанием, легким дрожащим светом. Тут и там, на берегу и на льду реки гуляла небольшими группами молодежь. Всё было свежо, радостно вокруг, всё сияло, во всём было что-то упоительно прекрасное, умиротворяющее. Лида стояла, как в полусне, ни о чем не думая, отдыхая душой и любуясь. Вдруг она почувствовала, что кто-то тронул ее за руку. Она обернулась. Перед нею стояла Даша.

– Поклонялась льду сегодня? – спросила она насмешливо.

– Не льду, а кресту. Символу человеческого страдания.

– Но, ведь по существу, это – лед.

– Даша, – сказала Лида мягко, – это вы так понимаете. Но люди, что были здесь, верующие. Они веруют…

– Во что? – перебила ее Даша.

– Во Христа.

– Ха! – воскликнула Даша и засмеялась. – Да разве остался еще хоть один человек, который действительно верует в то, чему учил ваш Христос. Просто вы обманываете друг друга.

Лида двинулась, чтобы уйти.

– Стой! – и Даша схватила ее за руку. – Разве я не права? Христианство существует две тысячи лет, и что же оно сделало? Есть ли хоть одна христианская заповедь, которая теперь честно и до конца выполняется христианами?

Лида опять сделала движение, чтобы уйти, но Даша удерживала ее, продолжая:

– В кого верить и почему? Если есть Бог и Он добр и имеет власть над всем, как Он допускает несправедливость, почему. Он не вмешивается в земные дела, не жалеет людей?

– Я не знаю этого, – ответила Лида. – Я не задаю вопросов, я просто верю всем сердцем, что Бог – есть.

– Да? – спросила Даша. – До какой степени вы верите во Христа? Вы. например умерли бы за Него?

– Я? – Лида растерялась на мгновение. – Я? То есть если б надо было отречься… Да, я лучше б умерла.

– Вы не лжете?

– Нет.

Вдруг без всякого повода со стороны Лиды, без всякого ее слова или движения, Даша подняла обе руки раскрытыми ладонями к небу, как бы готовясь получить что-то, и крикнула весело и дерзко:

– Эй, Бог! Если Ты существуешь, ударь-ка меня так, чтоб и я в Тебя поверила!

Лида, пораженная, смотрела на нее. В глазах Лиды был великий испуг, более того – ужас. Потом она закрыла лицо руками, как-то жалко всхлипнула и побежала от Даши прочь.

Глава двадцать четвертая

Миссис Питчер сидела в кабинете врача. Это был уже второй визит к нему. На столе лежала горка больших конвертов: рентгеновские снимки, анализы и прочее. Она смотрела на эти конверты – ее судьба! – и волновалась. Доктор молчал. Их разделял только письменный стол, и на этом малом расстоянии она мучительно чувствовала, словно это были прикосновения, его быстрые, как бы случайные, но пронизывающие взгляды. Он быстро взглянул на ее лоб, как бы что-то отметил, затем так же взглянул на ее рот, глаза, плечи, руки. Казалось, он делал моментальные фотографические снимки и куда-то складывал их. Затем он окружил ее всю своими взглядами, как бы заключив ее в круг – приговор! – и в его взгляде не было ни теплоты, ни сожаления, ни внешней профессиональной ласковости, присущей очень популярным докторам. В его взгляде была скорее беспощадность. Миссис Питчер начала слегка дрожать. Доктор произнес наконец:

– Расскажите подробно, как вы проводите день.

Но ей нечего было рассказывать. Что можно было сказать о том, как она проводит дни? Она их не проводила никак. Они сами шли мимо нее, потому что движение времени – закон жизни. Она молчала.

– Как вы начинаете день?

– Я встаю… – начала она нерешительно.

Он ждал.

– Я встаю, одеваюсь, выхожу в столовую… – Смущаясь, как чего-то постыдного, миссис Питчер рассказала, как она приводит день.

Она говорила волнуясь, нервно; она слегка дрожала. Ее глаза все возвращались к большим желтым конвертам. Ей хотелось скорее услышать диагноз, но доктор не торопился.

– Какие особенные, выдающиеся события произошли в вашей жизни за последние пятнадцать лет?

– События? В моей жизни? Никаких.

– Все эти годы вы жили в Харбине?

– Да.

– Но вы уезжали иногда на лето? Куда?

– Мы были два раза в Японии, раз – в Корее, раз – во Владивостоке, затем в разных курортных городах Китая: Чифу, Пэ-Тай-хо.

– И ничего не случалось с вами во время поездок?

– Ничего.

– Вам нравится уезжать на лето? Вы ожидаете этих поездок?

– Нет, дома спокойнее, удобнее. За последние годы мы и лето проводим дома.

– Вы пробовали брать в дом приемных детей?

– Нет.

– Есть у вас в доме собаки, кошки, птицы?

– Нет.

– Гостят ли иногда в вашем доме знакомые или родственники?

– Нет.

– Есть ли у вас близкие, задушевные подруги, друзья?

– Нет.

– Любовники?

– О, нет!

– Кто ваш любимый писатель?

– О… Я затрудняюсь сказать, доктор. За последние годы я мало читаю. Чаще всего по медицине.

– Живя так долго в Китае, вы изучали, например, китайский язык?

– Нет. Зачем же? Я говорю по-русски, по-французски и по-английски, но это – с детства. У меня были гувернантки.

– К каким обществам, клубам, кружкам вы принадлежите?

– О, меня они не привлекают… Я не принадлежу…

– Занимаетесь ли вы какой-либо общественной работой?

– О, для меня Харбин скорее иностранный, чужой город. Я держусь в отдалении… Я не чувствую себя дома в Китае. Но если вы подразумеваете благотворительность, мистер Питчер дает ежегодно определенную, довольно крупную сумму.

– Спорт?

– Я была воспитана по старым обычаям. Я не занимаюсь спортом.

– Искусства?

– Мы иногда ходим в театр.

Доктор помолчал.

– Вы дружны с вашим мужем?

– Мы никогда не ссорились.

– Но много ли у вас общих интересов? Политика?

– О, мы никогда не обсуждаем политических вопросов.

– О чем вы говорите, прочитав утреннюю газету?

– За последние годы я почти не читаю газет. Меня отталкивают все эти ужасы, преступления…

Доктор опять помолчал.

– Вы работаете в саду?

– Нет.

– Но у вас есть сад? Кто работает в нем?

– Садовник. Китаец.

– Как его имя?

– Имя? – удивилась она. – Я не знаю его имени. Мы его называем «Садовник».

Они говорили еще с полчаса. Он задавал вопросы, а она отвечает. Перед ее глазами медленно развертывалась как бесплодная, безжизненная пустыня, ее собственная жизнь.

Доктор был по-прежнему холоден и строг. Это как-то даже оскорбляло миссис Питчер. «Обращается, как с вещью, – думала она. – Ему платят. Он должен высказать какое-то участие. Ведет себя, как судья. Я пациент, не подсудимый».

Наконец доктор взялся за конверты. Он подал их ей и сказал, что у нее не найдено никакой болезни, то есть никакой органической, физической болезни, подчеркнул он. Но ей грозит опасность со стороны внутренней, психической ее жизни. Ей нужно немедленно и коренным образом перемениться. Он предлагал ей критически взглянуть на себя самое. Посоветовал не бояться болезней, а лучше по-настоящему заболеть – и раз и два, – это научило бы ее наслаждаться здоровьем. Он осудил весь комфорт ее жизни. Ей полезнее было бы физически работать, и не для удовольствия или там для упражнения, нет, из необходимости. Ей хорошо бы стать бедной, зарабатывать кусок хлеба и волноваться не оттого, что она съела, а оттого, что есть нечего. Физическая усталость, голод и боль прогнали бы все ее теперешние фантастические волнения и страхи, и она, вероятно, быстро бы поправилась.

Она слушала и возмущалась: «вот это совет, вот это доктор». Он, конечно, угадывал ее чувства.

– Но поскольку я не совсем верю, в радикальное изменение вашей жизни, испробуйте хотя бы полумеры: старайтесь наблюдать жизнь, читать о ней, интересоваться ею, принимать в ней участие. Ежедневно, после завтрака, длиннейшие прогулки пешком, во всякую погоду. Ходите по тем улицам города, где вы никогда не бывали. Пусть не останется в городе угла, куда бы вы не заглянули по нескольку раз. Разговаривайте с людьми, которых встречаете: с торговцами, прислугой, нищими…

– Но позвольте, – перебила она, – все это не в моем характере. Это не облегчит меня, а затруднит. Вы мне советуете именно то, к чему у меня отвращение. Боюсь, непреодолимое. Скажите, доктор, что будет, если я ничего этого не сделаю, если я стану жить, как прежде?

– Видите ли, – начал он как-то очень осторожно и медленно, – есть различные нервные и душевные болезни… довольно тяжелого свойства… иногда трудно излечимые, если запущены, иногда неизлечимые… Зачем же идти в этом направлении, если есть еще возможность избежать? Вы говорите – это трудно для вас. Но при серьезных болезнях не рассуждают о невкусности лекарств, а прибегают к решительным мерам.

Он замолчал. Она встала, поблагодарила и ушла.

– Я попробую начать сегодня, – думала она. – Буду ходить по улицам до полной, до смертельной усталости.

Она шла и старалась смотреть на все и интересоваться всем. Но как? Но чем? Город за последние годы опустился, обеднел, стал грязен. Бульвары – все до одного, – по которым она шла, не имели права даже называться бульварами. Дома стояли в запустении. Давно-давно никто ничего не красил, не поправлял. Конечно, повсюду двигалась люд… Проезжали извозчики, рикши, иногда автомобили «Но, Боже мой, что мне до этого? Пусть идут. Ни. я им не нужна, ни они мне! Но эта бедность, – думала она опять. – Откуда это? Давно ли Харбин считался одним из богатейших городов Дальнего Востока. Он ведь центр очень богатой земли, плодоносной Маньчжурии. Здесь всегда хороший урожай, все по-прежнему работают, и вот почему-то все обеднели. И еще его называли «веселым». Я ехала сюда впервые, и кто-то, помню, сказал мне и мистеру Питчеру: «В Харбин? Веселый город!» Но вот я гляжу и не вижу, чтоб он был веселый. И это куда-то ушло!»

Вблизи она увидела церковь. Это была небольшая деревянная церковь пригорода, расположенная в саду. Но сад был пуст и гол зимою. Раздавался благовест к вечерне. Народ шел в церковь. Была суббота.

Она остановилась: не зайти ли в церковь? Но ей не хотелось. – «Боже, как мне ничего больше не нужно! Боже, как я никому не нужна!» И все же решила: раз надо лечиться – пойду.

Нищие всех возрастов, видов и состояний толпились у входа в ограду и на ступеньках храма. Оборванные, продрогшие, голодные и грязные они протягивали страшные, изуродованные болезнями и старостью, дрожащие руки. От одних несло дешевым табаком, от других – водкой, от всех исходил запах затхлости, сырости, болезней. Миссис Питчер, проходя по этой аллее из нищих – от ограды до дверей храма, – старалась и не дышать и не смотреть. Но она заметила все же, и это ее поразило, что в них не чувствовалось той подавленности духа, которая, в ее воображении, неизменно связывалась со всякой человеческой заботой, болезнью, нуждой. Наоборот, это была оживленная толпа; одни что-то громко рассказывали, другие жаловались, третьи переругивались, кое-кто поддразнивал соседа. При приближении миссис Питчер они останавливались на полуслове и, меняя тон, многословно и жалостно молили о подаянии.

– Как поживаешь, доченька? – обратилась к ней страшная старуха, подсовывая сухую темно-коричневую руку почти под самое лицо миссис Питчер. – Помоги убогой, Христа ради, будешь мне дочкой, перед Господом Богом! Как о дочке, буду о тебе повседневно молиться.

Миссис Питчер даже вздрогнула от внезапного враждебного чувства к старухе. Не останавливаясь, она прошла мимо. Ее мутило от отвращения к человеку.

Она вошла в церковь. Давно она не была здесь, не видала всего этого: иконы, свечи, кадильный дым… В полумраке она вглядывалась во все окружающее. «Приидите, поклонимся Цареви нашему Богу». – «Я пришла, я рада поклониться, – думала она, – только бы успокоиться, только бы найти душевную свободу, душевный мир».

Кто нынче ходит в церковь? Несчастные люди, конечно. Для счастливых есть другие места, где провести зимний вечер. Сюда же идет овдовевшая женщина, мать больного ребенка, брошенная жена, сирота, не знающая, куда деваться, люди старые, люди больные, люди забитые судьбой, люди, преследуемые невинно, люди, живущие в страхе за близких… Они идут сюда с просьбами, с упованием. Они пробовали найти утешение или защиту у людей, они искали их повсюду и, не найдя нигде, шли сюда, к последнему прибежищу человеческой надежды. Отсюда уже некуда было идти, да никто и не торопился покинуть храм, все располагались на три-четыре часа жаркой молитвы. С усилием опускались на колени, со стоном разгибали спины после земного поклона, трещали больные и старые кости. «Работайте Господеви со страхом и радуйтеся Ему с трепетом»…

«Как странно, я все еще помню эти слова! Я когда-то пела в гимназической церкви. Годы прошли – как все переменилось! А у них те же слова, тот же напев… «Яко весть Господь путь праведных, а путь нечестивых погибнет»… Но кто праведен? Где праведники, когда все люди вокруг так противны? – думала миссис Питчер. – Все людские пути погибнут. Они уже гибнут, как гибну я, неизвестно за что, почему. – «Аллилуия!» – Мне страшно грустно здесь. Я могу закричать. Лучше уйду отсюда».

Она вышла из церкви.

В ограде за это время появился еще один нищий.

В маленькой низенькой тележке, сделанной из деревянного ящика, к которому прилажены были колеса, а впереди длинная оглобля, находилось туловище человека, с головой, но без рук и без ног. На голове была надета старая солдатская шапка, из-под нее глядело распухшее синевато-белое лицо – и на нем весело сверкали два коричневых глаза. У оглобли стоял оборванный мальчишка, заменявший лошадку, он же – телохранитель и казначей. Мальчишка держал в руках шапку, в ней уже светились две копейки.

Отвращение судорогой прошло по всему телу миссис Питчер. Но она решила сделать усилие над собою и, стиснув зубы, остановилась у тележки. Нищие поняли это движение, как желание подать милостыню. Мальчик протяжно произнес заученное. Миссис Питчер молчала, стояла, не двигаясь. Удивленное туловище, взглянув вверх на нее, спросило:

– Как поживаешь, сестра?

Но она все еще не находила сил ни заговорить, ни уйти.

К ней уже начали тесниться и другие нищие. Ее дорогое меховое пальто и ее странная остановка возбудили надежды. Она же дрожала от отвращения к этим лохмотьям, этим лицам и запахам.

Но, помня советы доктора, продолжала бороться с собой.

– Что это… с вами? – наконец спросила она туловище и заставила себя, широко открыв глаза, прямо взглянуть на него вниз, в тележку.

– Со мной? Ничего, – удивилось, и даже как будто смутилось, туловище.

– Но где… ваши ноги и руки? – Миссис Питчер мучительно чувствовала, что не умеет разговаривать с калекой и нищим.

– Немецкая техника! – засмеялось туловище. – С немцем сражался в Великой мировой войне. Вот он и отделал меня – на память!

– Кто вас содержит? – спросила она.

– Что?

– Кто помогает вам?

– Петька вот, мальчишка этот, катает коляску.

– Он ваш мальчик?

– Нет, нанимаю. Работает за процент, – и калека опять засмеялся. Петька швыркнул носом и сунул ей шапку в самое лицо. Она отмахнулась от дурно пахнувшей шапки, где мех ссохся в войлок, и спросила:

– А чей мальчик Петька?

– А кто же его знает! Приблудился, вот вместе и орудуем.

Мальчишка нетерпеливо тыкал ей шапку:

– Подайте, ради Христа! Ради мучеников святых страстотерпцев, живот на поле брани положивших…

– Постой! – остановила его миссис Питчер. Она снова обратилась к туловищу.

– Но почему вы так живете? Раз вы были изуродованы на войне, вам должна быть пенсия… Правительство и общество…

Тут загалдели, загудели все нищие:

– С луны свалилась! Пенсия! Это от какого же правительства? От какого же общества? – в голосах этих слышалось недоброжелательство, нарастающее негодование:

– А еще русская! Где же ты была все это время, матушка? Не знает ничего про нашу русскую жизнь. Пенсия! – передразнивали ее на все лады. – Слышь, от правительства да потом еще и от общества! Надела меховое пальто, тепло ей, вот и забавляется – расспрашивает…

– Эх, матушка! – заговорила одна старушка. Растолкав толпу, она стала вплотную к миссис Питчер. – Нынче один Бог у нас остался. Нету нам правительства и никакого нету обчества. Ну, есть кое-кто верующий, тот и бросит копеечку. А ты, голубушка, чем расспрашивать, дала бы, милая, рублик на все наше тут нищенство, а сама бы шла с миром домой.

– Даст она тебе, как же! – заговорили вокруг.

– Такая чистенькая дамочка скорее позовет полицию.

Миссис Питчер один доллар дала старухе, а другой бросила в коляску и поспешно ушла из церковной ограды.

Немного успокоившись, она пошла медленно, раздумывая над тем, что ее более всего поразило. Эти люди не были в том безнадежном состоянии духа, какое испытывала она. Разрушаемые физически, они не были подавлены духовно. Она же, как сказал доктор, была благополучна физически – почему же она больна душою? Где причина? Где помощь? Где выход?

Проходя мимо другой церкви, мимо собора, где также шла служба, светились окна, и где нищие тоже стояли на всех ступенях крыльца, она уже не вошла в ограду. Она лишь остановилась на минуту, посмотрела вверх, на купол и крест, и горько обратилась к Богу: – «Скажи, чего Ты от меня хочешь?»

Дальше она шла по освещенным улицам, останавливалась, глядя в окна магазинов. Ничто не привлекало ее, ничто ей не нравилось. Ее все сильнее охватывала глубокая грусть, обволакивая, как туман, двигаясь за нею, как туча. «Конечно, все кончено – я не хочу жить. Жизнь мне в тягость. Ничего мне не нужно. Ничего больше. Ничего».

Перед книжным магазином миссис Питчер опять остановилась. Здесь она покупала медицинские книги. Она машинально вошла внутрь Приказчик, увидев и узнав ее, сообщил, что из новых медицинских книг пока получена одна, из Москвы, о шизофрении. Пока он завертывал для нее покупку, она машинально рассматривала книги на прилавке. Раскрыв одну из них, она прочла слова, которые вдруг проникли в ее сознание, оставив там мучительную загадку: – «Разлюбив человека, я лишился вселенной»…

– Что? – сказала она вслух, быстро захлопнув книгу. «Разлюбив человека, я лишился вселенной!» Может быть, это… может быть, это и есть всему причина? Кто сказал это? Она искоса взглянула на обложку: Бальмонт. Она еще помнила это имя, когда-то в молодости читала его стихи.

Взяв книгу о шизофрении, миссис Питчер направилась домой. Она шла и думала о Бальмонте.

Она вообще не любила поэтов, давно не читала стихов. Она не умела войти в их поэтический мир, увидеть их глазами. Поэзия казалась ей притворством, царством лжи. Поэтическая метафора часто оскорбляла ее трезвый ум, как нарочно придуманная насмешка над доверчивым читателем. Менее всего она стала бы искать в поэзии правды. Но это: «Разлюбив человека, я лишился вселенной»…

Почему слова эти так поразили ее? Вдруг, на мгновение, они обдали ее светом, подобно молнии. Какое они имеют к ней отношение?

«Разлюбив человека»… но кто же любит его? Разве возможно любить человека? Боже, Боже, Ты, создавший его, разве Ты его любишь? Нет, Ты прогнал его от себя, изгнал из рая. Ты не являешься ему, Ты не отвечаешь на его зовы, на его слезы, на его вопли. Ты оставил его, удалился от него до такой степени, что он перестает верить в самое Твое существование. Как же можно требовать от нас, чтоб мы любили друг друга? «Я лишился вселенной»… Да, все то, чем была мирная жизнь, разрушается, гибнет».

Домой она пришла поздно. Она опоздала к чаю. И хотя мистер Питчер знал, что она была у доктора, да еще так задержалась, он не кинулся к ней навстречу, с расспросами, – это не было в обычаях их дома.

Она нашла мужа и гостя, мистера Райнда, в гостиной. Подали чай, сливки, сахар, лимон, печенье и булочки. Все трое одинаковым движением развернули салфетки у себя на коленях. Пили чай не у стола, а в креслах, неподалеку от камина. Обменивались короткими фразами.

– Вы слышали о соглашении в Мукдене? – спросил гость.

– О, конечно – ответил мистер Питчер, и так как он уже ответил, миссис Питчер могла не говорить.

– Что вы думаете об этом соглашении? – спросил гость.

В ответ мистер Питчер повел плечами. Так как вопрос был обращен к нему, миссис Питчер опять могла не отвечать.

– Еще чашечку? – спросила она гостя, немного погодя.

– Пожалуйста.

Затем она спросила мистера Питчера:

– Еще чашечку?

– Пожалуйста.

И опять стало тихо, тепло и уютно в гостиной.

«Боже, я гибну! – думала про себя миссис Питчер. – Я не могу любить человека. Никак. За что любить? Вот сидит мистер Райнд. Он мне совершенно безразличен. Что бы с ним ни случилось, мне абсолютно все равно».

– Это уличное побоище в Мукдене, нечто вроде бунта, может вызвать осложнение в области международных отношений в Маньчжурии.

Вопроса не было, и Питчеры хранили молчание.

– Еще чашечку? – спросила миссис Питчер.

– Благодарю вас, пожалуйста.

– Вам?

Мистер Питчер, устав от слов, лишь кивнул головою.

– Советское правительство готовит ноту протеста, – сказал мистер Райнд.

– Как будто, – с трудом проговорил мистер Питчер.

«Я гибну» – думала миссис Питчер. – Я не должна читать этой книги о шизофрении. Я уверена, что и эта болезнь окажется у меня в полном разгаре. Но что делать мне? Что? Что?»

Вдруг заболело где-то внутри. «Боже! – вдруг спохватилась она, все эти нищие прикасались ко мне, а я не умылась, придя домой, не приняла ванны… Как я могла об этом забыть? Боже! Боже!» – И она поднялась, побледнев, со своего кресла.

– Простите, я должна вас покинуть… – а сама думала: «Ванну! Скорее ванну! Карболовое мыло!»

Глава двадцать пятая

На следующий день, после завтрака, миссис Питчер отправилась на прогулку. К ее собственному удивлению, в Харбине оказалось немало мест, где она никогда не бывала. Выбор места прогулки не представлял затруднения.

Она шла, смотрела вокруг и вновь удивлялась запустению и заброшенности города. Вопреки мнению, что японцы – очень хозяйственны, чистоплотны и хорошие организаторы, Харбин под их властью доказывал противное: никогда еще он не был так беден, запущен и грязен.

Дойдя до окраины и остановившись передохнуть, миссис Питчер случайно заметила какое-то объявление в одном из окон ветхой покосившейся хибарки. Подойдя ближе, она с удивлением прочла: «Сдесь дети отдаюца варенду».

«Что это?» – изумилась она. – «В аренду!» В ней зашевелилось давно забытое любопытство, интерес к чужой жизни, как некий отблеск живой и подвижной миссис Питчер во дни ее молодости. «Это надо исследовать!» Она вошла во двор и, стоя на дрожащих под нею деревянных ступенях кривого крыльца, постучала в дверь. Растрепанная, косматая женщина распахнула дверь, но, окинув миссис Питчер подозрительным взглядом, не пригласила ее войти. Она загородила дверь своим телом, как бы защищая вход от врага, и грубо спросила:

– Чего надо?

На минуту миссис Питчер растерялась, она молчала. Женщина же вышла на крыльцо, захлопнув за собою дверь, как бы спеша скрыть от посетительницы внутренний вид жилища. Она взглянула на ее меховое пальто и еще более грубо спросила:

– Ну, чего надо? Чего молчишь? Зачем ты, барыня, тут шляешься, беспокоишь честных людей? Уходи!

Но в миссис Питчер проснулась настойчивость ее прежних молодых лет.

– Это ваше объявление? У меня есть подходящее дело. Нужен ребенок в аренду.

Эти слова произвели впечатление. Женщина еще раз окинула миссис Питчер критическим взглядом, но уже без прежней настороженности и враждебности.

– А тебе для чего же нужен ребенок?

– Да вот… – запнулась гостья, – для развлечения… Я – одна. Мне грустно. Мне иногда бывает очень грустно.

– Ага! Значит, держать компанию. Что, у тебя свой ребенок умер, что ли? Чего тебе грустно?

– Нет, у меня не было своих детей никогда.

– Так что ж тоскуешь? Любовник бросил? – и она покосилась на меховое пальто.

– О нет, – заторопилась ответить миссис Питчер.

– Или пить начала? От запоя отвода ищешь?

– Нет, нет. Просто я всё сижу дома и одна, мне скучно.

– Что ж муж-то? Живой? С другой что ли гуляет?

– Нет, – объясняла миссис Питчер, – он – сам по себе, делами занят. А я одна – сижу целый день и вяжу. Поговорить не с кем.

– Для разговору, значит. Есть мальчишка постарше. Разговаривает.

Женщина раскрыла дверь и, войдя в сени первой, пригласила посетительницу:

– Ну, что ж, иди! Торгуйся!

За темными холодными сенцами следовала кухня. Это была комната престранного вида: тут глаз не встречал прямых, вертикальных или горизонтальных линий, все в ней покосилось, покривилось и опиралось одно о другое: потолок, стены, пол, окна, печь, мебель. Все, чему полагалось иметь горизонтальное положение, здесь подымалось вдруг то бугром, то волной. Казалось, эта комната была задумана и выполнена в минуту вдохновения новейшим живописцем, «ультрамодерн», который презирал прямые углы, перпендикуляры и параллели; он мыслил кругами и рисовал так же.

Женщина выдернула откуда-то из-за печи скрюченный, как бы завитый парикмахером стул, с которого посыпалась лакировка. Она вытерла ладонью пыль с сиденья, твердо поставила и придавила стул к полу, в ответ на что он жалобно пискнул, и сказала гостье:

– Ну-ка, сядь на стульчик. Попробуй.

Миссис Питчер осторожно, с опаской, водрузилась на стул, упираясь ногами в покатый пол и локтем зацепившись за выступ стены. Но стул оказался устойчивее, чем обещал его внешний вид. Успокоившись на этот счет, миссис Питчер внимательно оглядела хозяйку. У той было какое-то стертое, изношенное лицо, как старая копейка, на которой, конечно, угадываются знаки, где и что должно было быть. Она подумала: «Животное, не человек».

– Давай толковать про дело, – сказала хозяйка. – Ты начинай. Предлагай цену. Мальчишка есть славный. Десять лет. Никитка.

Гостья не знала, что сказать. Она опустила глаза и смотрела на свои руки в белых перчатках. Не слыша предложения, хозяйка начала объяснять положение.

– Это не мои дети идут в аренду. Тут живет другая женщина, то – ее дети. Те, что поинтересней, уже сданы. Дашь хорошую цену, можно их взять оттеда. Тебе мальчика или девочку?

– А кто взял в аренду?

– Разные люди. Младенец-то всё у той же подлой Нюрки. Ну, тебе к чему же младенец!

– А как велик младенец?

– А кто ж его знает! Должно, месяцев восьми.

– А что делает этот младенец?

– Делает? Да ты что! Он же еще не ходит, куды ж ему работать! – Она засмеялась, и по кухне понесся запах алкоголя. – Да ты знаешь Нюрку?

– Нет, не знаю.

– И хорошо делаешь! А встретишь – не связывайся. Подлая баба. Лентяйка, вруша, воровка, ну и пьет, конечно. Да еще скандалистка и потаскушка вдобавок. В хорошем обчестве для нее – нету места. Тюрьма по ней давно плачет… Ну, есть полицейский знакомый, выручает до поры, до времени.

– Но младенец?

– Младенец – что ж! Младенец ничего. Как он еще маленький, то его не касается.

– Но зачем его арендует эта… Нюрка? – Миссис Питчер произнесла ее имя с брезгливостью.

– Да ты с луны свалилась? Как зачем? Она же милостыню просит. Кто же подаст этакой здоровенной бабе, если она без младенца?

– Но… если она такая… она может обидеть этого… младенца? – миссис Питчер вдруг почувствовала жалость к неизвестному младенцу и беспокойство за его судьбу.

– Нюрка-то? Может. Обидеть может!

– Но она заботится о нем? Кормит… чем-нибудь?

– Ну а как же! Ты его не покорми день-другой, он и помрет. А нужный, младенец-то.

– А он… часто плачет? Он не болен?

– Да кто ж взял бы в аренду больного? Хлопотно очень. Нет, младенец – первый сорт. Да и то Нюрка поит его маковой настойкой, как берет на улицу. Он вроде как бы в оцепенение от того приходит, и таскать его по улицам удобно, не беспокойно.

– Но… но… это же вредно! Это влияет на его организм. Этого нельзя делать! – возмутилась миссис Питчер.

– А тебя это касается? – насторожилась хозяйка. – Ты тут при чем? Твой это ребенок? Ты распоряжаться пришла?

– Нет, нет, – заторопилась миссис Питчер. – Я только так… подумала, трудно младенцу переносить это…

– Не беспокойся. Ему легкая жизнь, чистый фарт – сыт, прогуливается по городу на руках у этой кобылы Нюрки. И всей работы – поплакать кой-когда…

– Поплакать? – у миссис Питчер сжалось сердце.

– А как же, в таком-то деле! Публика проходит, не обращает внимания. Если нищий будет молчать, кто ж и подавать станет. Тут голос нужен. Нюрка ущипнет младенца – он заверещит. «Ах, ребеночек!» – и сразу – внимание, женское больше. «Как его зовут? Ах, миленький! Вы говорите – сиротка? Ах, он плачет!» и скажет мужу ли, любовнику ли – какой есть мужчина с нею: – «Ах, дайте, дайте ей денег!»

– А как зовут младенца?

– Это смотря, кто спросит. Простой бабе – Ванька, Петька; даме с благородством – Модест, Викторин, Олег или всё равно, Игорь. Ты не думай – это всё просто, тут догадываться надо, да и помнить, кому что сказано, на случай другого раза. А то расспросы пойдут. Рассказывать надо по спрашивателю, и интересно и жалобно. Но тут, я скажу, Нюрка – мастерица, вот уж расскажет, так расскажет.

– А сколько эта… Нюрка… зарабатывает?

Женщина вдруг рассердилась.

У этой скотины узнаешь правду? Знаешь, – она нагнулась к самому уху миссис Питчер и свистящим шопотом поведала ей тайну о Нюрке, – да у ней ни капли совести не осталось! Честное слово! – заключила она уже громко. – Уж моему-то честному слову поверь. За младенца – два доллара платит.

– Вдень.

– В месяц!

Тут женщина переменила обращение с гостьей на самое ласковое. Она вытащила из-под стола табуретку с каким-то выпуклым сиденьем, похожую на половину глобуса на подставке, примостилась на ней и, хлопнув гостью по колену своей большой распухшей рукой, заговорила вкрадчиво.

Эй барыня, арендуй себе компанию… Вижу, нужен тебе разговор. Дорого не запросим. Я для матери этих ребят работаю, вроде – агентство, значит, контора по найму. Дай и мне заработать, на процентах мы с ней идем. Пожалей и меня, слабую женщину, женского полу. Страдалицы все мы, то есть женский наш пол. Ну, а у матери детей-то деловых мозгов нету, никакого денежного смыслу. Я за нее дело веду.

– А где отец детей?

– Убили, давно, уж сколько месяцев…

– А кто убил?

– Кто, спрашиваешь? Не оставил имени-отчества-адресу.

– Но, ведь, есть закон, полиция…

– Полиция, говоришь? Ты, должно быть, не из здешних мест, приезжая.

– Кто был отец детей?

– Касимов ему фамилия. Каменщик был. Японцы взяли на свою работу, силой взяли, потому отличный был каменщик. Строют тут где-то тайное что-то, военное, под землей. Раз, вечером, приходит человек незнакомый, стучит в эту дверь и говорит: «Ты жена Касимова – каменщика Не жди, говорит, мужа ужинать: убили».

– А она?

– Она, было, туды-сюды: закон – японский, суд – японский. Побегала и перестала.

– Она горюет?

– Горевала бы, кабы время на то было. Ей детей кормить, а не горевать надо. Детей же – семеро. Чтоб горевать – деньги нужны.

Вез денег – некогда.

И вдруг вспомнив деловую сторону визита и сообразив, что еще ничего не сделано, она заторопилась.

– Да что ты всё расспрашиваешь да расспрашиваешь! Ты нанимай компанию, не ходи по людям, даром чтоб пользоваться. Бери мальчонку, он тебе всё расскажет. Я-то время теряю, для них из жалости Действую, а ты пользуешься.

– Вот что, – сказала миссис Питчер, осторожно подымаясь со стула, – пошли ко мне вдову, мать детей. Я с ней хочу говорить. Вот моя карточка, тут фамилия и адрес. Поняла?

А я-то? – почти завыла хозяйка. – Я ихний агент! Мы на процентах. У ней мозгов нету!

– После, об этом после. Я пришлю вам комиссионные, когда возьму мальчика. – Но, увидев лицо хозяйки, миссис Питчер поспешно вынула из сумки полтинник, – это задаток.

Она уже повернулась, чтобы уйти. В сенях послышались торопливые шаги, дверь распахнулась, и в кухне появился мальчик, Никитка.

– Ну и холод! – начал он, но, увидев миссис Питчер, остановился в изумлении. Это был прелестный мальчишка: здоровый, бодрый, с веселым лицом.

– Дама вот, – представила хозяйка, – интересуется наймом.

– Какая работа? – деловито спросил мальчишка.

– Для компании, для разговору.

– А вы компанию нанимаете как? Со столом? – мальчишка всем своим существом выражал животрепещущий интерес.

Миссис Питчер не хотелось разочаровывать эту детскую надежду. Она ответила: – Я кормлю компаньонов очень хорошо.

– Мадам! Возьмите меня! – мальчишка даже зашепелявил от поспешности. – Вы возьмите! Я и пол подмету, в лавочку мигом сбегаю, если что вынести – ведро помойное – или двор подмести – мигом – чистая работа!

Глядя на миссис Питчер умоляюще, не понимая выражения ее лица, Никитка старался найти в себе еще убедительные достоинства, заинтересовать, показаться желанным компаньоном.

– Не курю – ни Боже мой! Могу не ругаться. А насчет кражи – как Бог свят! – он даже перекрестился, – копейка у вас не потеряется. Возьмите меня, барыня! Ей-Богу!

Он подошел ближе и дохнул на нее луком:

– Ей-Богу, лучше нигде не найдете! Ей-Богу!

Она рассматривала Никитку. Тонкая шея, давно не мытая, заскорузлые руки, поломанные грязные ногти, лохматая, нечесаная рыженькая голова, лохмотья, дурной запах сырости и грязи. И во всем этом заключен милый ребенок. И эти умоляющие глаза, эти дрожащие губы… Голоден, конечно. И захотелось сейчас же обрадовать Никитку, не томить его ожиданием. Забыв о том, что необходимо было обсудить проект с мужем, она сказала: – Решено. Я нанимаю тебя!

Он было двинулся к ней, но потом круто остановился. Его лицо смешно собралось в мелкие морщинки, радость блистала в глазах. Он, очевидно, вспомнил кем-то преподанный урок: отвесив низкий смешной поклон, он проговорил в нос:

– Пардон-мерси, сударыня!

Миссис Питчер улыбнулась ему, и на минуту ей стало легко-легко. Ей вдруг понравилось всё – и от всего стало весело. И эта кухня, и эта печка, и женщина, и мальчик, и стул – это была жизнь, всё это таинственно и интересно существовало – и у нее была возможность, власть, войти в эту жизнь, внести в нее радостную перемену.

Она улыбнулась еще раз.

– Так вот, Никита, приходи ко мне с матерью, когда ей будет удобно. Мы сговоримся. Ты будешь служить у меня.

– Со столом, – напомнил он ей.

По дороге домой она вдруг почувствовала сильный голод. Пришлось взять извозчика, чтоб поскорее добраться до дома.

Глава двадцать шестая

В этот фатальный день, после урока, Даша спросила:

– Мистер Райнд, не хотите ли пойти сегодня со мною на митинг?

– Стоит ли! Я почти ничего не понимаю, когда быстро говорят по-русски!

– Но это особенное собрание. Приехал делегат из Москвы, товарищ Бугров.

– О чем он будет говорить?

– Он даст директивы для линии поведения. Положение здесь все осложняется. Требуется большая осмотрительность. Мы от него получим инструкции. Всё это очень важно, и он будет говорить очень просто, понятно и медленно. Вам полезно, вы всё поймете.

– Когда будет это заседание?

– Сегодня ночью. Это – тайное собрание. Пожалуйста, никому об этом – ни слова.

Мистеру Райнду казалось небезопасным идти, но Даша уверила его, что полиция знает о всех тайных собраниях и только делает вид, что ей о них неизвестно. Товарищ Бугров, по словам Даши, – один из самых замечательных людей в партии, и если мистер Райнд интересуется советской страной, если он предполагает остановиться в Москве, то ему просто необходимо увидеть такого человека.

Мистер Райнд согласился пойти на собрание.

Даша пришла за ним после десяти вечера. Они отправились пешком. Дневной шум и суета улеглись, и город, казалось, отдыхал безмятежно. Ночь была необыкновенно хороша. Только в преддверии весны, перед самым ее началом, бывают в Маньчжурии такие глубокие тихие ночи. Воздух был полон особой предвесенней свежестью. На высоком и темном небе дрожали большие яркие звезды. В их свете мир казался фантастическим – таинственным и прекрасным. Даша была очень оживлена и взволнована, мистер Райнд никогда еще не видел ее такою.

С главных улиц города они свернули в какие-то совсем неосвещенные переулки, и красота ночи выступила еще явственнее, еще ощутимее.

Вдруг Даша остановилась. Подняв голову, она смотрела в звездное небо.

– Полюбуюсь еще раз на эту ночь, – сказала она изменившимся странно-печальным голосом. – В такую ночь хочется улететь, как птицы улетают в другие края. Вдруг всё видишь иначе… и не хочется, чтоб пришло утро.

– Вот-вот, – засмеялся мистер Райнд, стараясь развеять это внезапное настроение Даши. Переход от оживления к такой глухой, необъяснимой печали неприятно поразил его. Он смутно почувствовал какую-то опасность. – Вы хотите летать? Я куплю вам билет на аэроплан – и летите в Америку.

– Не то, не то, – тем же глухим печальным голосом остановила его Даша. – Не в другую страну… нет. Я хотела бы куда-нибудь, где можно обо всем забыть, не слышать, не видеть, жить как-то иначе…

– Ее голос упал до шопота. – Никогда со мной этого не было, но сегодня не могу себе ничем помочь… Как будто я засыпаю…

– Вы устаете. Вы молоды, и очень рано взяли жизнь всерьез.

Это – усталость.

– Может быть, – сказала Даша и, сделав над собою усилие, тряхнув решительно головой, твердо объявила:

– Прошло. – И спохватилась: – Идем, идем! Мы еще опоздаем.

Тут и там их начали обгонять одинокие пешеходы, фигуры темные и молчаливые. Для такого позднего часа и пустынного места количество пешеходов, конечно, казалось подозрительным.

Наконец, Даша остановилась. Они были уже за городом. Из высокого забора она вынула одну доску, сдвинула в сторону другую, и они пролезли в какой-то двор. Даша поставила доски на место и пошла, сделав мистеру Райнду знак следовать за нею. Они двигались по саду между большими голыми деревьями. Далее виднелся дом, большой и темный. Они вошли в него через небольшую, одностворчатую боковую дверь, спустились на несколько ступенек вниз, прошли по каким-то слабо освещенным коридорам и поднялись по лестнице наверх. Дом казался таинственно оживленным. Слышался заглушённый шопот, осторожные шаги. То тут, то там появлялся и исчезал свет потайного фонаря. Наконец, они вошли в очень большую комнату, нечто вроде рекреационного зала в школе. Окна были затемнены, комната была освещена и битком набита людьми.

Мистер Райнд огляделся. После темных дорог и полуосвещенных переходов эта комната, свет и люди наполнили его взволнованностью, возбуждением. В публике преобладали мужчины, молодежь, полная сил и жизни. Молодые люди – типа рабочих. Девушки – по-разному напоминали Дашу. Одеты все были бедно. Среди молодых было несколько пожилых, на вид очень усталых, женщин. Были пожилые, тоже усталые мужчины. Кое-кто, очевидно, пришел прямо с работы, не успев переодеться. Было несколько странных стариков, от седовласого аскета, с видом вдохновенного библейского пророка, до тяжелого мрачного великана, в глазах которого пылали безумие и ненависть.

Несколько человек поднялись на возвышение и сели там за столом, оставив центральное место незанятым. За этим местом виднелась небольшая дверь. К ней были устремлены все взоры: очевидно, товарищ Бугров должен был появиться оттуда. Почти все молчали. Только изредка кое-кто обменивался тихим словом. Сидевшие за столом шептались между собою, и один из них сказал что-то негромко и невнятно ожидающим в зале.

– Товарищ Бугров на пришел еще, – прошептала Даша мистеру Райнду, – Они начинают беспокоиться, не случилось ли чего с ним. Длилось томительное ожидание.

Даша и мистер Райнд сидели в первом ряду, прямо против возвышения, к которому вели всего две ступеньки. Мистеру Райнду были отчетливо видны все сидящие за столом. На него же, как ему казалось, никто не обращал внимания. Очевидно то, что его привела Даша, санкционировало его присутствие на тайном заседании.

Вдруг центральная дверь на возвышении быстро распахнулась, и оттуда появился человек, при виде которого волна радости прошла по залу. В знак привета поднялись все руки, но тишина ничем не была нарушена.

Товарищ Бугров был человеком среднего роста, молодым, полным энергии и внутренней силы. В нем ощущалось нечто смелое, веселое и агрессивное, словно вот-вот он ринется в бой. Он привлекал к себе симпатию с первого взгляда, как всегда привлекает образ молодости, энергии и силы.

Делегат начал говорить. Его неторопливые отчеканенные слова падали в толпу одно за другим среди могильной тишины. Даша, поглощенная тем, что он говорил, забыла, что должна переводить. Но и без перевода, не вполне улавливая даже общий смысл речи, мистер Райнд чувствовал, что товарищ Бугров верил в то, о чем говорил, что это была правда его жизни, что никакой другой правды для него не существовало, что он не допускал даже мысли о возможности ее существования. Его вера, его слова гипнотизировали зал.

И затем вдруг случилось несчастье.

В полной тишине, между двумя словами оратора, из глубины зала, где-то в задних рядах, прозвучал негромкий посторонний звук, – короткий, сухой, металлический. Из всей толпы лишь одна Даша, услышав, поняла и сообразила, что это. С резким криком, будто подброшенная электрическим током, она вскочила, прыгнула на подмостки, кинулась к Бугрову и встала перед ним, загородив его своим телом. Один за другим, раздались три сухих коротких выстрела. Даша шаталась, но еще стояла, загораживая Бугрова, отступая назад, направляя его к тому месту, из которого он появился. Бугров исчез за той же дверью. Она захлопнулась за ним.

Между тем в зале поднялась суматоха. Публика разбегалась по разным выходам. Даша, оставшись одна, покачнулась и рухнула, во весь рост вытянувшись у маленькой двери. Мистер Райнд, забыв обо всем, кинулся к ней. Одной рукой он старался приподнять ее, а другой – толкал маленькую дверь, но дверь была заперта. Из всех звуков он слышал только громкое дыхание Даши. Ол поднял ее на руки. Она дышала с хрипом и становилась всё тяжелее. Ее глаза были широко открыты, и раза два она произнесла какое-то слово. Мистер Райнд не понял, что она сказала.

Они оставались лишь вдвоем во всем зале. Он держал ее на руках и глядел на нее в полном отчаянии, а она еще раз прошептала всё то же русское слово, которого не знал и не понимал мистер Райнд.

Вдруг он почувствовал что-то горячее и мокрое на своем теле и с ужасом понял, что это Дашина кровь, что весь он облит ею, что она просачивается через его одежду. Он держал Дашу крепко, смотрел на нее с горькой нежностью. Он знал, что она умирает.

После первого момента ужаса и растерянности энергия и воля вернулись к нему: Дашу надо вынести на воздух, нужен телефон, доктор, машина «скорой помощи»…

Но куда идти? Где выход? Где телефон?

Мистер Райнд осмотрелся: самая большая дверь должна быть главным входом, ближе к улице, подумал он. Он вынес Дашу через самую большую дверь. Но она вывела не на улицу, а во двор, очевидно, чей-то дровяной склад. Повсюду лежали доски, на земле валялись стружки и опилки. Он остановился на минуту – ему показалось, что Даша опять произнесла то же слово.

Нагнув к ней свое лицо, он попросил умоляюще:

– Ангел мой, скажите это по-английски… Я не понимаю…

Но было уже поздно. Она не слышала. Она не могла говорить ни на каком языке…

Ему хотелось, чтоб она умерла спокойно. Он бережно поднял и положил ее на чистые свежие доски и сам стоял над нею, не спуская глаз с ее детского лица, с остановившихся глаз. Казалось, уже начинало светать. Свет был неясный, неопределенный. Лицо Даши покрывалось тенью. Ему казалось, что она все еще смотрит на него в упор, видит его. Этот страшный взгляд сковывал их вместе, и ему казалось, что он не стоит, склонившись над нею, а что оба они летят со страшною быстротою вниз, в бездонную пропасть. Они так быстро падали, летели туда, что ветер свистел в ушах и тьма покрывала их сверху.

Наконец, они достигли дна. Даша ударилась первой, а затем и он почувствовал страшный, отраженный толчок. Мистер Райнд пришел в себя. Он выпрямился и стоял, глядя на Дашу. Она лежала спокойно. Она была мертва.

И он вдруг как-то странно успокоился: она была мертва. Ее не было в живых. На светлых досках, опилках и стружках темнели пятна Дашиной крови. Светало понемногу, или же ему только казалось, что светает. Он дрожал от холода. Его мокрая одежда, клейкие руки – это была жизнь и реальность. Но он снова терялся, не знал, что делать. Время как бы остановилось.

– Эй! Не оставляй свидетеля! – крикнул вдруг кто-то неподалеку, и мистер Райнд увидел двух бегущих к нему людей. Один, с револьвером, отвернув лицо, пробежал мимо. Другой очень медленно (или это так казалось мистеру Райнду?) шел на него. Он смотрел на мистера Райнда испытующим взглядом наступающего боксера, и его намерение, как бы отраженное в двигающихся мускулах его лица, угадать было не трудно. Но мистер Райнд не двигался. Он стоял на месте спокойно, как в полусне. Подойдя ближе, человек вдруг быстро поднял руку с кастетом и нанес мистеру Райнду страшный удар по голове. Мистер Райнд беззвучно упал на землю около досок, на которых лежала Даша.

Глава двадцать седьмая

Когда мистер Райнд пришел в себя и несколько опомнился, ему не захотелось открывать глаз. Он возвращался из небытия медленно, неохотно. Он постепенно отделялся от великого безболезненного покоя, уже слыша голоса и звуки, и знал, что как только он откроет глаза, мир присоединит его к себе и включит в жизнь. В настоящий момент он всему предпочитал покой.

Он лежал, очевидно, на какой-то кровати. Около него были люди. Они трогали его, говорили что-то и ему и о нем. Но мистер Райнд старался не слушать, не вникать, и не открывал глаз. Ему хотелось скрыться, вновь уползти во тьму, в небытие, из которого его выбросило сознание. Там было лучше, там ничего не было, и ему хотелось опять туда.

– Вы слышите меня, мистер Райнд? – мягко спросил кто-то и осторожно тронул его за руку.

Мистер Райнд старался скрыться от голоса. Но голос зазвучал ближе. – Вы – мистер Райнд? Не правда ли?

– Конечно, это – он, – сказал кто-то неподалеку. – Звоните американскому консулу.

Но мистеру Райнду удалось снова уползти в ту спокойную тьму, где ничего не было, и притаиться там.

Затем – позже – он как бы проснулся и открыл, наконец, глаза. И не смог понять, что происходило вокруг. Предметы, комната и он вместе с ней – всё кружилось в быстром движении, как в калейдоскопе. Он закрыл глаза, отдохнул и открыл их снова: все так же мчалось по кругу, в одном сплошном движении, оставляя за собою светящийся след. Но движение это постепенно замедлялось и, наконец, с толчком остановилось.

Мистер Райнд обнаружил себя на кровати, в комнате. В окно глядел солнечный день. Вокруг кровати стояли люди.

– С вами все хорошо, все в порядке, – сказал один из присутствующих. Он был весь в белом. – Все благополучно, – повторил он. – Череп цел. Вас даже можно отпустить из госпиталя. Американский консул был здесь. Он вскоре приедет опять. Он устраивает для вас помещение.

– Что случилось? – спросил мистер Райнд и удивился: он говорил не своим голосом.

– Спокойствие, спокойствие, – сказал человек в белом и положил твердую руку на плечо мистера Райнда. – Не говорите больше. Приедет консул, будете говорить с ним.

– Но где я?

– Вы – в госпитале. Полиция доставила вас сюда. Мы ничего не знаем. Это дело вашего консула. С вами все в порядке. Отдыхайте. Успокойтесь.

И вдруг мистер Райнд все вспомнил.

– О, эта убитая девочка! – крикнул он, и нервный припадок стал сотрясать все его тело.

Он на всю жизнь запомнил этот день в больнице, тяжелый, путаный день. Приходили знакомые, доктора, консул. Они входили на цыпочках, старались говорить тихо, сочувственно улыбались, кивали головами. Затем приходили полицейские, неуклюже ступая по полу и тяжело сопя, задавали вопросы, записывали ответы. Доктора то и дело притрагивались то к мистеру Райнду, то к пузырю со льдом на его голове. Было тяжело и беспокойно.

Потом мистер Райнд был, наконец, оставлен в покое; остался один на один с сиделкою. Он задремал и смутно слышал, как по коридору медленной шаркающей поступью прошли какие-то люди. Казалось, они несли тяжелую ношу. Сиделка кинулась к двери и плотно прикрыла ее, чтоб ее пациент случайно не увидел, что там происходит. Шествие двигалось мимо комнаты мистера Райнда: это уносили труп Даши. Формальности – полицейские и медицинские – были выполнены, и мертвое тело отдали тем, кто просил об этом: Даша ушла к своим товарищам. Покрытую белой простыней они уносили ее на носилках. Даша не была тяжела, но носилки были чересчур велики, и их с трудом поворачивали в узком коридоре больницы.

Затем еще раз приехал американский консул. С ним был мистер Питчер. Требовалось перевезти пациента из шумного госпиталя в более спокойную обстановку. В Харбине не было ни американской, ни английской больницы. Решено было поместить пациента в дом мистера Питчера, – идеальное место в смысле покоя.

– Пожалуйста, – приглашал мистер Питчер, – пожалуйста.

Мистер Райнд слушал, понимал, соглашался, но как-то не мог вникнуть во все происходящее. Ему казалось, что лечение будет заключаться в нескольких днях бездействия и покоя, а там он будет совершенно здоров. Но если бы ему сказали, что он умрет через полчаса, он принял бы и это с таким же тупым равнодушием. Он слегка заволновался только тогда, когда его на носилках понесли к автомобилю. Он не помнил, чтобы его когда-либо носили, он всегда ходил сам, и эта необычайность положения удивила и встревожила его.

Итак в доме Питчеров произошли перемены: в нем поселились двое новых жильцов: мистер Райнд и Никитка.

Никитка был нанят, мистер Райнд – приглашен, по настойчивой просьбе американского консула. С присущей им экономией чувств и слов, уладили Питчеры между собою эти два «предприятия»: она – спросив, согласен ли он, он – ответив «пожалуйста», когда дело коснулось Никитки, и в обратном порядке – для мистера Райнда. Комнаты для этих двух посторонних особ были отведены по возможности дальше от тех, где обитали хозяева. Мистера Райнда устроили в самой дальней комнате дома, и к нему был приставлен отдельный, хорошо вытренированный, говорящий по-английски китаец-слуга; постоянно смеющийся доктор немец был приглашен для ежедневных посещений пациента. Никитку поместили в маленькой комнатке, тоже в противоположном конце дома, где, рядом с ним, в другой комнате поменьше, спал повар китаец.

Рутина была восстановлена, и Питчеры, по крайней мере, сам господин Питчер, на большую часть дня мог совершенно искренно забывать о новых жильцах в своем доме.

На третье утро пребывания у Питчеров, часу в десятом, мистер Райнд был разбужен звуками музыки. Играл большой духовой оркестр. Это был какой-то торжественный марш, но звуки его не только торжественно, а, скорее, угрожающе, доносились издалека, всё приближаясь к дому Питчеров. Они проникали через все поры стен, потолка, окон и, непреодолимые, как волны во время прилива, властно заливали всё вокруг. От них невозможно было укрыться. Мистер Райнд встал, накинул теплый халат, распахнул окно и выглянул на улицу.

День был свежий, холодный и яркий. По улице шел духовой оркестр, за ним следовала большая толпа. В середине движущейся толпы несли небольшой гроб: это были Дашины похороны. Ее хоронили самым торжественным образом, по традициям атеизма и коммунизма, без духовенства и молитв, но с песнями, речами и музыкой. Гроб, покрытый красным флагом, несли на руках, и среди этой огромной толпы и оглушительной музыки он выглядел таким маленьким, что казалось хоронили ребенка.

Мистер Райнд увидел всё это отчетливо из окна второго этаж Его сердце дрогнуло. Ему представилась Даша, такой, какою он наблюдал ее, какой понимал ее характер и жизнь: сирота, чье-то без защитное дитя, жертва чьих-то политических преступлений, чьих-то исторических ошибок прошлого и настоящего. Но Даши уже больше не было. Ее существование закончилось так же трагически, как началось.

Вдруг музыка прекратилась. Минутное молчание, и… толпа запела. Они пели живую, бодрую песню, не имевшую ничего общего с Дашей, лежащей в гробу. Мистер Райнд подумал, что в этой огромной толпе нет ни одного из родственников Даши. Возможно, их у нее и вообще не было, по крайней мере, никого среди живых. Ни для кого в жизни она не являлась родной, единственной, незаменимой. Для людей в толпе – она была верным, хорошим товарищем сраженным на пути к будущему счастью народов. И эта песня их была скорее приветом жизни, нежели печалью о смерти. Товарищ в гробу уходил, его место займет другой товарищ.

Толпа проходила, удалялась, унося Дашу. Уже издали доносилось

Широка страна моя родная,

Много в ней полей, лесов и рек,

Я другой такой страны не знаю…

Это видение Дашиных похорон навсегда запечатлелось в сердце мистера Райнда, как нечто характерное для его времени и поколения: дитя без семьи, усыновленное народом, и сиротствующее в его густой массе.

И Лида пошла хоронить Дашу. Она никому не рассказала о их последней встрече на берегу ледяной Сунгари, но это воспоминание тяжелым камнем лежало на ее сердце: «Зачем я тогда убежала от нее? Мне надо было остаться. Мне надо было попробовать поговорить с нею, ласково-ласково. А я убежала…»

Возможно, Лида была единственной в толпе, если не считать еще мистера Райнда в окне второго этажа дома Питчеров – кто сердечной болью отозвался на Дашину кончину. Ни для Лиды, ни для мистера Райнда не существовало героической стороны ее смерти, обращенной к будущему. Для них Даша была не товарищем, а просто человеко. Лида шла и тихонько плакала. В толпе никто не знал ее, на нее косились, смотрели почти враждебно.

После похорон Лида направилась в монастырь отслужить по Даше панихиду. Игуменья позвала священника и хор и объяснила, по ком заупокойная служба. Старые монахини заволновались:

– Матушка-игуменья, да ведь убиенная девица была неверующей, коммунисткой, значит, враг Христов.

– За врагов Христос и повелел молиться.

– Матушка-игуменья, смущает нас это!

– Слушайте меня, матери, – сказала игуменья, – знаете вы кто эта убиенная юница? Сирота сна, чья – неизвестно. Есть тут среди вас, вдовы, чьи дети и внуки в России. У всех у нас там остались родственники. А ну, как она твоя родная внучка, мать Перепетуя? Или твоя племянница, мать Анфиса? Или, может, твоя дочка, что ты потеряла на вокзале и по которой по сей день плачешь, мать Серафима? Гм… – в скобках заметила мать-игуменья, – как раз ведь ей около двадцати лет, покойнице-то! Ну, короче, девица убиенная – наша плоть, наша кровь, наша кость, твоя ли она дочь, ее ли племянница – общая она – наша, русская. Не отпустим же ее из этого мира без нашей молитвы, матери! Помолимся! И жила-то она недолго, эк, да и как жила! – сами знаете, в сиротстве, в голоде, в холоде. А смерть ей дана Богом прекрасная – «за други своя». Не всякому дается такой завидный конец, только иным, по любви Христовой. А что не молилась сама сна, не верила, так тему ее не научили – а вот мы и помолимся за нее, что следует. И не смущайтесь, матери: лишней молитвы не бывает.

Панихиду отслужили. Но не все монахини успокоились. Они обступили игуменью и просили ее побеседовать с ними о России и революции. Игуменья любила поговорить, порассказать.

– Революция? Как же, помню! Чего-чего, а уж этого не забудешь. Монастырь наш около Костромы был, – большой, знаменитый, богатый. И дома тебе, и леса, и поля. Монашек сотни две – и разного сорта – от самых святых и до самых грешных: люди-то везде одинаковы. Вот пошли страшные слухи: расходилась, разбушевалась революция. Игуменья наша – безусловно святая душа, – проводила и дни и ночи в сокрушенной молитве: «да остановится». Не внял Господь, однако. Видения ей были – наставительные, и нам приказывала: «Готовьтесь, – говорила, – готовьтесь к испытаниям!» – И вот декрет пришел: распустить монастырь, монахинь, то есть, на все четыре стороны. Велела она отслужить молебен с акафистом, а потом объявила декрет во всеуслышание и сказала: «Кто хочет идти – идите с миром!» Много монахинь ушло, кто с печалью, оглядываясь, а кто и с песнями, без оглядки. В городе тех, что с песнями, хорошо приняли, даже модными они стали на недолгое, правда, время, с речами выступали…

Я же молода была тогда. Молодая и здоровьем сильная. Стала я молиться: «Пошли мне, Господи, мученический конец! Хочу умереть за веру». А игуменья упрекала меня за самолюбие, за излишнее, неразумное рвение: «Честолюбива ты очень, – сказала. – Смирению учись: примешь конец, какой Господь пошлет, не выбирай себе славы и в смерти». Времена же пошли тяжкие, и из оставшихся монашек стали многие уходить, страха ради и голода. Имущество – поля там и леса – всё давно отобрали. Голодали мы. И вот приходит еще декрет от комиссара: отдать всю ценную церковную утварь. А ценная же была утварь, правду сказать, и много было той утвари! Является в монастырь комиссар с солдатами, солдаты же с винтовками. «Давайте!», – говорит. И расположились они пожить в нашем монастыре. Дивились: стены какие толстые! Должно и тепло же тут! Зима тогда стояла. Матушка-игуменья сама лично ведет это с ними переговоры, нам же не велит и показываться. Отвела им жилое помещение, а у них просит милости: сами мы снимем ризы, сами всё соберем и вам отдадим, а уж вы не прикасайтесь, к престолу особенно. Солдаты – ничего, согласные. Игуменья наша им понравилась, слушались ее – церковь осматривать пришли, по ее просьбе и шапки сняли; в церкви тоже она им курить не позволила, в сад выходили курить. Все забрали, игуменье же – расписку, чего сколько взято. А как ушли они, то с ними ушли и еще две монахини.

И вот это огорчило матушку-игуменью больше всего. «Теперь вижу – пошатнулась вера!» – сказала она и заплакала. Осталось нас четырнадцать человек на весь на огромный наш монастырь. Она и говорит нам горько: «Может и еще кто из вас хочет уйти, то идите сейчас!» – и ногою топнула. Мы же заплакали и отвечаем: «Никуда мы не пойдем, матушка-игуменья, да и некуда нам идти!» – «Ну что ж, помолимся за ушедших!» – сказала наша игуменья и приказала нам о них всю жизнь молиться. Я вот и по сей день за них молюсь, – закончила она свой рассказ.

– Матушка-игуменья, – раздался голос, говорила мать Таисия, – слушаю я вас и сердцем моим удивляюсь. Говорите вы о революции спокойно, и коммунисты, по вашим словам, вели себя в монастыре со всем человеческим достоинством… а были же в вашем монастыре, хотя и в другое, более позднее время, страшные события, было и осквернение святынь и мучительства…

Игуменья на минуту закрыла глаза, лицо ее потемнело. Когда она вновь открыла их, они сияли теплом и светом.

– И то было, матери, и то было… но не буду того рассказывать, то – остается на суд Божий – не человеческий. А нам надо забыть и простить. Кончен разговор о революции. Идите с миром!

Глава двадцать восьмая

В жизни Платовых начались неожиданные и большие волнения: Глафира объявила, что выходит замуж за японца Умехара-Сан, Галина – что решила уйти в монастырь. Обе просили родительского благословения. От Володи не было ни обычных сорока долларов, ни объяснений, почему их нет.

Решение Глафиры, как более неожиданное и не терпящее отлагательств обсуждалось первым. Оказалось, что она уже все обдумала и взвесила все «за» и все «против». Последние были многочисленны, и, по мере углубления в тему, возникали всё новые и новые «против». «За» было одно-единственное – материальная выгода, но этот аргумент обладал такой силой, перед которой отступало все остальное.

О главном, что терзало сердце Глафиры, она и не заикнулась: она любила мистера Рэна. Напрасно. Первая Красавица города, казалось, держала его в руках. Их видели вместе и в цирке и в кинематографе. Не считая себя красивой, Глафира не вступала в единоборство. К чему? Быть смешной? Быть навязчивой? Лучше отойти в сторону, всю жизнь «страдать молча». Пусть у него останется память о ней, как о веселой, приветливой девушке. Она же – Глафира – не сможет больше никогда никого полюбить и, следовательно, для нее – «все жребии равны».

Браки, как она знала, заключаются по любви или по расчету. Ей выпала судьба выходить по расчету. Обстоятельства жизни сужали расчет до единственного претендента – Умехара-Сан. Здесь начинались бесчисленные «против». Японец! От одного этого слова ее мать заплакала горько, – да ведь это, может быть, грех! Но Глафира бодрилась, – ничего! Он мне даже нравится. Японец – тоже человек. Он обещает принять православие, а перед Богом, сама знаешь, «ни эллин, ни иудей», – все одинаковы. Она не давала ни себе, ни родителям надолго останавливаться над мрачной стороной будущего брака, отгоняла тени улыбкой, указывая на все возможные выгоды, дробила их на мельчайшие практические детали, и вставала заманчивая, пленительная картина общего благополучия семьи Платовых.

Подумайте только! Как каждый японец, Сейзо Умехара питал благоговейное чувство к семье и родственникам вообще. Он обещал взять к себе всю семью Платовых. В городе у него большая хорошая квартира. Паровое отопление! Он согласен на русский стол. Есть можно будет, сколько угодно. Слышите? Это одно чего стоит! Мальчиков – сейчас же в гимназию. Папу – лечить. Умехара-Сан устроит это бесплатно. Потом папе найдется другая работа, не столь вредная для здоровья. Мама будет заведовать хозяйством, но, конечно, наймем повара китайца и бойку. Сама Глафира поступит на курсы, станет изучать языки. Возможно, удастся выписать и Володю из Шанхая и найти и ему работу в городе. И Галина и Мушка будут учиться и лечиться. Голова кружилась от картины подобного благополучия, и все же, под конец разговора, мать начинала опять плакать. Отец, обычно, мрачно молчал. Глафира же торопилась с окончательным решением вопроса, боясь, что ее бодрость может иссякнуть. Мечтая о том, как прекрасно изменится жизнь семьи, она испытывала теплую благодарность, почти родственную нежность к Умехара-Сан. Она почти любовалась им, когда его не было близко: какой благородный человек! Но тут же вставала горькая мысль: ах, если бы можно было всё это иметь без Умехара-Сан!

Но он был довольно симпатичный японец, вполне приемлемый, поскольку не выходить за него замуж. Он вызывал даже сочувствие, как сравнительно несчастный человек. Воспитанный в Европе, Умехара-Сан оторвался от японской стихии, но, в то же время, не сделался и европейцем. Он стоял одиноко между двух культур, двух миров, одинаково и близких и чуждых ему. Подсознательный мир его был, конечно, японским. Сознательный человек в нем желал стать европейцем, утвердиться в этой среде. Глафира отвечала его эстетическим идеалам, а тот факт, что у нее была многочисленная семья, давал ему возможность сразу обрести свой дом, свой готовый мир, большое и прочное основание для устройства личной судьбы.

По наружности, сама того не зная, Глафира была полна очарования для японских глаз. Ее овальное лицо, белая прозрачная кожа с легким налетом румянца, черные прямые волосы, очень длинные и тонкие брови, легкая сутуловатость, слегка склоненный затылок, продолговатые глаза – все это было знакомо мистеру Умехара по старинным поэмам и картинам, как атрибуты женской красоты. Но она имела больше того: ее миндалевидные глаза были не темные, как полагалось бы японской красавице, нет, неожиданно они были голубого цвета. Такое чудо Умехара-Сан видел в первый раз в жизни. Он полюбил Глафиру.

О своих чувствах он сообщил Глафире в прямой и несколько грубой форме. Она обиделась сначала. Но он тут же добавил, что ему неизвестна манера, в какой об этом говорится по-русски, к тому же он знает недостаточно слов. Глафира засмеялась. Она в ту минуту была далека от мысли, что сможет когда-нибудь принять предложение. Чтоб смягчить отказ, она заговорила о невозможности оставить семью. И тут оказалось, что Умехара-Сан предполагал взять всю семью Платовых вместе с Глафирой и быть почтительным сыном ее родителей, обеспечить их всем, чем обладал сам. И говорил он об этом в просительной ферме. Голова ее закружилась при мысли, что все невзгоды семьи могут вдруг так закончиться. Она еще возразила ему по вопросу религии. Умехара-Сан отвечал, что согласен принять христианство, так как его собственная религия для него имеет значение лишь мифологии. Глафира попросила дать ей время на размышление.

Дома ее ожидало письмо от брата. Володя писал ей – любимой сестре – правду, но от остальных по секрету: он потерял работу; ресторан – из-за скандала – был временно закрыт полицией. Володя не сможет послать семье обычные сорок долларов на этот месяц. Он просил Глафиру как-нибудь устроиться с платой за квартиру.

Через неделю пришло другое письмо: Володя спрашивал, не может ли Глафира выслать ему десять долларов, ему йена что жить.

Во всем огромном, широком море был один единственный человек, у кого Глафира могла найти десять долларов взаймы – Умехара-Сан. Она взяла в долг эти деньги и послала их брату. После этого она заявила семье, что довольно раздумывать, пусть родители ее благословят, и она обручится с мистером Умехара.

Был холодный безжалостный день. Квартира стояла нетопленной. Семья грелась чаем. На столе красовалась коробка с бисквитами, подаренная мистером Умехара; и эта коробка была единственным светлым пятном на фоне этого дня, этого вечера, если не считать тихого сочувствующего мурлыканья самовара. Все остальное было темно, печально и мрачно. Но мать Глафиры не прикасалась к бисквитам, словно они были отравлены. Отец-Платов был нездоров. У него расходилась болезнь печек. Он сидел, согнувшись на стуле, молча, устремив неподвижный взгляд на спои колени, прилагая усилия, чтоб не застонать от боли. У Котика был грипп. Он лежал с высокой температурой, укрытый всеми одеялами семьи. Мушку «отделили», то есть она находилась в противоположном углу комнаты, без права подходить к больному брату. У нее были сильно увеличены гланды, всякие простуды для Мушки оканчивались тяжелыми осложнениями в горле. Гланды давно решено было удалить, «как только будут деньги на операцию». Между тем, девочка сопела, задыхалась по ночам, дышать могла только с открытым ртом – болезнь уже совершала свое разрушительное дело, а денег всё не было.

Мать стирала что-то в потемках на кухне. На душе у нее было тяжело, и сна искала уединения, чтоб остальные не видели ее лица. Гриша, по-мальчишески влюбленный в Лиду и героически переносящий страдания первой любви, сидел на полу, у порога, и чистил всем ботинки, особенно трудясь над обувью своего «идеала». Про себя он думал о том, что сделал бы для Лиды, если бы в руках у него вдруг оказался миллион американских долларов. В Лидином «уголке», за опущенной занавеской, Галина и Лида о чем-то горячо шептались.

Глафира сидела у самовара в мрачном раздумьи. На коленях у нее лежала работа: надо переделать старые брюки отца для Гриши. Задача оказывалась невыполнимой. Нечего было и начинать работу.

– Гибель! Гибель! – думала сна, подавленная общим настроением в доме. – Мы гибнем! И никто еще не знает, что от Володи не будет денег… нечем платить за квартиру. Нас просто выбросят на улицу. Мы погибли!

Мать, подкрепившись раздумьем и тайной слезою у себя на кухне, решила, что пора как-нибудь подбодрить свое семейство.

– Детишки! – сказала она, появляясь на пороге. – А что вы скажете, если завтра утром я подам вам лепешек к чаю?

Эти слова как-то вдруг ранили сердце Глафиры. «Вот так надо жить! – подумала она о своей матери. – Мама – герой. Это я, дура, сижу и раздумываю… Что я, трусом родилась, что ли?»

Одним быстрым взглядом она окинула дом и семью. «Все это я могу изменить в минуту! Маме – отдых, папе – доктор, братьям – школа, Мушке – операция. Но пока я, дура, тут сижу и раздумываю, какая-нибудь японочка подхватит Умехара-Сан, вот и будет мне на вечную память – сожаление. Боже, прости меня за малодушие, за колебание, за недостаток любви к ближним, к самым моим ближним!»

Она взглянула на икону в углу. Там не светилась обычная лампада: не было денег на масло. Она посмотрела в темноту и твердо пообещала: «Господи, завтра я дам мое согласие… Будь со мною! Поддержи меня! – и, склонив голову на стол, она тихо, беззвучно заплакала. – Вот и прощай молодость! прощай – самое светлое время жизни!»

Галя, между тем, шептала Лиде:

– Я знаю, я – больная. Все равно, не будет мне обычной жизни, как всем. А в монастыре я стану молиться. И за свою семью, и за всех людей: чтоб не было в жизни мучений, чтоб человек не мучил человека, чтоб научились люди не мучить никого. Я там и работать буду, конечно. Я, знаешь, уже не раз ходила к игуменье. Она говорит, им нужны грамотные монашки, но что нельзя в монастырь без согласия по благословения родителей. Ты проси за меня, Лида, и папу и маму. Я буду читать в церкви! Я уже читала игуменье, и она сказала – «превосходно». Хочешь я тебе почитаю? Знаешь, я всем сейчас почитаю. Видишь, и папа болен, и Котик болен, и Мушка нездорова. Мама, я знаю, сегодня все плачет втихомолку.

Они вышли из-за занавески, Галя взяла часослов. Семья любила ее чтение. Она села к столу, к лампе, и начала: «Иже на всякое время, на всякий час».

Она читала вполголоса, смиренно и проникновенно.

… Иже праведные любяй, иже грешные – милуяй, иже всех зовый ко спасению»…

Это «всех» звучало у ней твердой надеждой и тихою радостью. Галя никому не желала ада.

После псалмов выпили чаю с бисквитами. Поморщившись, и мать, по настоянию Глафиры, съела пару бисквитов. Как только согрелись, у всех посветлело на сердце, даже шутили и смеялись.

Но утром Глафира получила еще одно письмо от Володи: он заложил скрипку. Прочитав это, она решительным шагом направилась в бакалейную лавочку за углом и оттуда позвонила мистеру Умехара, выразив желание увидеться с ним немедленно, в тот же день. Он был очень обрадован. Она слышала это по тону его оживленного, торопливого ответа: он пригласил Глафиру пообедать в лучший ресторан города. Домой, из лавочки, она шла уже менее решительным шагом. Мать ждала ее на пороге:

– Глафира, что случилось? Ты получила письмо от Володи? Что с ним? Говори правду! Он не послал денег? Смотри мне в глаза! Володя болен? – она схватила Глафиру за плечи и трясла ее: – Говори скорее! Не мучай меня! Что случилось?

– Мама! – воскликнула Глафира нежно и мягко, заставив себя хорошо, широко улыбнуться, – представь: никаких ужасов! Слушай правду: хозяин ресторана задержал плату всем служащим, самое большое – на две недели. Деньги, значит, придут дня через три-четыре. Володя смущен, стесняется написать вам, пишет мне; вы знаете, у нас клятва – не иметь секретов друг от друга. Всё. Видите, мама, ничего ужасного. Дайте, я вас поцелую!

– А куда ты сейчас ходила?

– Умехара-Сан приглашал меня на обед сегодня. Я обещала позвонить ему. Сказала, что приду.

– Глафира, милая, послушай меня: откажи ты этому японцу. Вот Володя пошлет денег… будем жить, как жили. Успокой меня.

– Мама, а если он мне нравится?

– Не лги, Глафира, не лги! Он, может, и славный человек сам по себе и очень хорош для японки. Но я прошу тебя… оставь это.

После полудня Глафира начала собираться на свой первый обед в ресторане. Лида, как «опытная», как «видавшая виды», учила ее уму-разуму. Прежде всего – туалет. Лидино платье, чулки, перчатки и шляпа. Перчатки малы, но их можно просто держать в руках, вместе с Лидиной сумкой, без перчаток – никак нельзя.

Умехара-Сан заказал прекраснейший обед. Он хотел заказать и шампанское, но от вина Глафира категорически отказалась. Этот лучший обед в своей жизни она ела мрачно. Душа ее ныла от унижения: она решила сегодня же, дав согласие на брак с Умехара-Сан, попросить у него денег «взаймы». Думала об этом и не знала, сколько просить, на какой сумме остановиться. Сорок – на квартиру. Но почему не попросить уж сразу – пятьдесят? Или семьдесят пять? Послать Володе пятнадцать, а остальные тратить. Маме сказать, что послал Володя, Володе написать, что деньги достал папа. И концы в воду! Она знала, что родители никогда б не позволили ей взять денег от японца, во всяком случае, до брака. До брака? Это сегодня вечером, сейчас после обеда, она даст ответ. Да и ее приход в ресторан, этот обед с ним – разве это уже не есть полусогласие? Но, Боже, как вкусно! О, если б всё это можно было унести домой, поделить, всех угостить. Всем бы хватило! – Она с оттенком почти злобы, почти мести – думала: уж если выйду за него – обед из трех блюд ежедневно! Да-с, мистер Умехара!

Умехара-Сан увивался, как уж, около Глафиры. Он наклонялся близко и снизу вверх заглядывал в эти навеки поразившие его темно-голубые глаза – верх красоты, верх совершенства! Уловив ее взгляд, он восторженно улыбался, широко открывая рот, где в необычайно большом количестве видны были страшные, наполовину золотые, кубической формы зубы.

О своей любви к Глафире он начал говорить за десертом. Он продекламировал ей несколько коротеньких классических поэм о любви, которых она, конечно, не понимала. Они ей казались ужасными по той манере, с которой они читались. Умехара-Сан сначала закатывал глаза, а потом суживал их, так что в оставшиеся маленькие щелки видны были лишь белые полоски. Закончив поэму, он слегка шипел, опустив благоговейно голову. У него были темные, серо-лиловые губы. Он предложил Глафире по-японски назваться Глицинией, и этим именем записаться в японский паспорт при брачном контракте. «Жених! – думала горько Глафира. – И под какой звездой это я родилась?»

Умехара-Сан носил с собою свой особый запах, сладковато душный запах своей расы. «Может, это только мыло его так пахнет, или табак? – утешала себя Глафира. – Может, это удастся изменить?»

В горестных размышлениях она ела вторую порцию мороженого, принимая мстительные решения: мороженое – для всей семьи будет у нас каждый праздничный день! – Она старалась вообразить аппетит Мушки, Гриши, Котика, сосредоточиться на этом видении, вдохновиться им. Мистеру же Умехара казалось, что это его поэмы слушает она с таким глубоким вниманием, и он был счастлив. Вскоре он перешел на практическую сторону их будущей супружеской жизни. Начав с гипербол о Японии, с комплиментов горе Фудзияма, городу Токио и дому, где они будут жить, он стал говорить о прелестях интимной жизни. Реализм его речи, возможно, был бы хорош в Токио, на его родине, где давно установился натуралистический взгляд на любовь, но он оскорбил Глафиру.

«Боже мой! – внутренне возопила она, оставляя свое мороженое. – Боже мой!.. После этого, если я когда-нибудь умирая стану хвататься за жизнь цепляться за нее, умолять Тебя о ней, – дай мне вспомнить эту минуту – и я отойду с миром!»

Видя, что она резким движением отодвинула мороженое, мистер Умехара забеспокоился и стал детально расспрашивать о ее пищеварении и вообще о функциях ее организма, попутно сообщая кое-что и о себе, что опять-таки было вполне допустимо в Токио. Он любил Глафиру, он был реалистом, он заботился о ее благополучии, интересовался ее здоровьем.

Слезы выступили на глазах Глафиры.

«Боже! – думала она, – я еще не вышла за него замуж, но я уже понимаю, что можно убить мужа. Взять кинжал, всадить ему в грудь и повернуть два – нет, три – раза».

– Когда же наша свадьба? – осведомился влюбленный жених.

Она склонила голову. Она стиснула зубы. «Мама, папа, Володя… Бог с ними! – Она не смогла сказать «да!» этому человеку. – Умрем! Умрем все вместе, умрем – и конец! – думала она с отчаянием, и слезы покатились из ее глаз. – Как же я пойду за него, если уже сейчас я думаю, как его убить?»

Мистер Умехара забеспокоился.

– Вы плачете, Глициния? Так надо? Это – русский обычай?

– Добрый вечер! – сказал кто-то над нею.

Она подняла свое заплаканное лицо. Перед нею стоял мистер Рэи.

– Жорж! – воскликнула Глафира, но поперхнувшись слезами ничего больше не смогла добавить.

– Знаете что? – заговорил Жорж, наклоняясь над нею, – только что начал падать снег. Но как! Хлопьями! Я сюда приехал на санках. Поедемте вместе кататься. Это, конечно, последний снег перед весною. Последний случай кататься нагл с вами на санках! Едем!

Волнение ее было так сильно, что, встав, Глафира зашаталась. Жорж подхватил ее под руки.

– Ужасно сожалею, – поклонился он мистеру Умехара, – в санях место только для двоих: старинный русский обычай.

И они ушли.

«Не думать! Только не думать! – проносилось в мыслях Глафиры. – Боже, как я сейчас счастлива! Господи, Ты дал мне это счастье, и больше я не прошу у Тебя ничего!»

Ночь была необыкновенно, волшебно прекрасна. Свет, снег, ветер. Они неслись на санках вдоль улиц, покрикивал ямщик на свою тройку, и всё летело им навстречу, равнялось с ними, потом исчезало. Раскачивались фонари, освещавшие улицы, быстро летела луна. Снежинки сияли, попадая в полосу света, образуя нимбы вокруг фонарей, как будто б их свет был святыней. В этой ночи, действительно, была какая-то новая святость. Под покровом снега уже трудно было узнать то, что давно было знакомо: дома, повороты улиц. «Где мы? где мы?» Все казалось необыкновенным, полным таинственных неожиданностей. Снег падал на лицо, таял на ресницах, щеках, губах. «Как мы летим! Как крепко он меня держит! Какой лихой ямщик! Какие кони!»

– Отчего вы плакали? – спросил Жорж. Его голос доносился откуда-то издалека.

– Мистер Умехара хочет на мне жениться, – прошептала Глафира и вдруг неожиданно всхлипнула.

– Вот как! – сказал Жорж. Он засмеялся и крепче обнял Глафиру. Летели санки. Все упрощалось в мире.

Она и он. Бег лошадей, снег и ветер. «Вот и я счастлива! Помнить буду всю жизнь!» Из беспокойного, угрожающего, хаотического – мир сужался до ясности, простоты и уюта. Ее голова у него на плече. И снег, снег…

С прогулки Глафира и Жорж приехали прямо к Платовым. Едва вошли – все стало ясно. Мистер Рэн сделал предложение Глафире: жених и невеста! Поднялась радостная суета. Гриша раздувал самовар. Ямщик, вошедший погреться, тоже сиял улыбкой: он был уверен, что всему причина – его лихие кони. Мать благоговейно снимала икону. Благословили образом Казанской Божией Матери, и все женщины семьи Платовых, включая и Лиду, плакали при этом.

Глава двадцать девятая

Последние дни в Харбине были для Лиды полны особых хлопот и впечатлений. Она выступала на концерте, в котором ей отвели главное место. Всем Платовым она преподнесла контрамарки, радуясь, что хотя бы этим может отблагодарить за гостеприимство. Но мистер Рэн, стараясь содействовать успеху Лиды, купил для себя и Глафиры места в первом ряду. Гриша, решивший создать громкий успех Лиде, учил Котика аплодировать «по-настоящему». У ослабевшего от болезни Котика выходило это плохо, но оставалось еще достаточно времени для практики. Глафира обещала Мушке ко дню концерта завить ее волосы в локоны.

Концерт давался в пользу местной русской больницы. Госпожа Мануйлова взялась предложить билет мистеру Райнду. Она застала его играющим в домино с Никиткой. Мистер Райнд еще не совсем оправился и отказался присутствовать на концерте, но билет в первом ряду он купил и сказал, что пошлет Лиде на концерт корзину цветов. Питчеров не удалось повидать: они в этот час никого не принимали.

Концерт прошел отлично. Зал был полон, Лида пела прекрасно и пожала большой успех. Знатоки пророчили ей блестящее будущее. «Мировой голос!» – говорили остальные участники концерта с завистью. Лиде вообще завидовали: счастливица! Молоденькая, хорошенькая, с таким чудным голосом, нашла себе даровую учительницу, и – слыхали? – уже есть жених-американец. Миллионер, конечно. Бывает же на свете счастье!

После концерта Лида стояла в фойе театра. Ее окружала публика, пришедшая из зрительного зала. К ней подходили, знакомились, ее поздравляли, просили автограф. Она очень смущалась, улыбалась милой, застенчивой улыбкой, всем отвечала: «Благодарю вас! очень добры и любезны!»

Жорж и Глафира стояли около Лиды, как дополнение к картине счастья. Об их обручении уже было известно, и их поздравляли. Первая Красавица города, в сопровождении мистера Капелла, молча подошла к Лиде и молча пожала ей руку. Затем она приостановилась на мгновение и, через плечо, бросила два, заранее перед зеркалом заготовленных, взгляда: полный упрека – мистеру Рэну, полный презрения – Глафире и, взяв под руку своего кавалера, медленно удалилась, с поникшей головой и опущенным взором.

Мисс Кларк подбежала к Лиде с криком:

– Божественно! Вы пели божественно и чудесно!

Тут она заметила Лидину брошку, подаренную ей миссис Браун.

– Какая божественная брошка! – закричала она, всплеснув руками. – Какая чудесная! Я не знала, что бывает такой цвет камня! Где вы ее взяли? Она китайская? Она старинная, настоящая?

Мисс Кларк была собирательницей сувениров. Отовсюду, где она путешествовала, где появлялась хотя бы на минуту, она увозила или уносила что-нибудь для своих коллекций; она покупала, выпрашивала, находила, могла и просто стащить: кусочек лавы Везувия, тарелку из ресторана, ладан из монастыря, чью-то косточку со старого заброшенного кладбища, остаток черепа с поля недавней битвы, носовой платок невесты, идущей к венцу, отрубленную лапу нильского крокодила. Больше же всего она любила настоящие драгоценности.

– Ах, какая брошка! Снимите ее! Дайте посмотреть!

И Лида, грациозным движением руки, унаследованным ею от многих поколений богатых и щедрых предков, сняла брошку и протянула ее мисс Кларк:

– Сделайте мне удовольствие – возьмите на память!

– О, я не должна! Я просто не должна брать ее у вас… – закричала мисс Кларк, протягивая руку за брошкой. – Но раз вы настаиваете… о, это так мило, так божественно-чудно с вашей стороны! До свидания! – она повернулась и ушла, на ходу прикалывая брошку к своему пальто. Но всё же в памяти у нее навсегда запечатлелось милое лицо Лиды, ее застенчивая улыбка и грациозный жест, с которым она протянула ей брошку. Так Лида отдала свою единственную драгоценность мисс Кларк, у которой одних бриллиантов было на десятки тысяч.

А дома, у Платовых, шло волнение. Обсуждалась практическая сторона будущей жизни. Жорж, очарованный семейством Глафиры, как он говорил, «всеми этими мушками и котиками», легко и быстро входил в роль родного сына. Он предлагал разделить все тяготы и невзгоды их жизни, точнее, взять все на себя: увезти всех к себе в Австралию. Они казались ему милым дополнением к Глафире. На это предложение родители взволновались. Всех? К себе? Мать первая опомнилась и сказала решительно, что это было бы «чересчур» и «слишком». Короче говоря, – неприятно и недопустимо.

Долгие оживленные часы прошли в совещании, как разделить семью. Решили – Глафира и Жорж берут с собою мальчиков – Гришу и Котика: их надо учить, им нужна профессия, им нужно подданство. Глафира была человеком, на которого можно положиться. Родители благословляли мальчиков ехать. А как с остальными членами семьи? – подождем: поживем и увидим.

Мальчики были вне себя от волнения. Путешествие! Океан! Австралия! Бумеранг! Кенгуру!

Раскладывались географические карты. Расставлялись точки по океану, как ехать, и на материке, где находился дом Жоржа. С удивлением узнавали, что у пего два автомобиля: для езды и для тяжелой поклажи. Был также у него дом и сад, а в саду – ручей, собственный ручей, который далее делался притоком большой реки.

У Гриши была еще и тайная мечта. Он будет учиться, будет стараться, и потом сделает какое-нибудь великое открытие или изобретение, одним словом, удивит мир и прославится. После этого он вернется в Китай и женится на Лиде.

Глафира обсуждала, как станет посылать из Австралии посылки. Мушке обещаны были сласти, Галине – шерсть для вязанья. Оживлению, радости, планам не было конца. Жоржа все в семье боготворили.

Через три дня после концерта госпожа Мануйлова и Лида уезжали обратно в Тяньцзинь. Лида нежно прижимала к груди большую коробку шоколада, подарок для матери. Коробку ей прислал мистер Райнд. Он всё еще болел, всё еще жил у Питчеров и не смог прийти на вокзал попрощаться с Лидой.

Часть вторая

Глава первая

Жизнь в Харбине, развернувшаяся вдруг с новизной и широтою, переполненная событиями, без остановки мелькавшими друг за другом, совершенно поглотила Лиду. Время промчалось необыкновенно быстро. Переходы от смеха к слезам, от похорон к концерту, из лачуги Хайкануш в роскошный театр, из монастыря в комфортабельный отель мистера Райнда, жизнь у Платовых, с их нуждой, самоваром, болезнями, тревогой, потом – радостью за Глафиру – всё это мчалось одно за другим, волнуя, удивляя, потрясая Лиду, не оставляя времени, чтоб вдуматься, выплакаться или отсмеяться – и, закончив с переживаниями, забыть их.

Лида возвращалась домой, к матери, в ту комнатку на чердаке, которая, по степени важности, была для Лиды центром вселенной в свои угол. Ей захотелось вдруг поскорее уехать, доехать, приехать, увидеть мать – и заснуть.

За несколько недель в Харбине Лида познала новые стороны жизни, и жизнь стала пугать ее. Нигде, нигде в мире, нигде, кроме семьи, не было уюта, верной любви, верной привязанности. Вставало в душе великое сомнение: есть ли логика в жизни? Есть ли в ней справедливость? Есть ли надежда на что-либо более солидное, чем слепая случайность? Жизнь стала казаться ей хаотической, безжалостной, странной – и, главное, совершенно несправедливой.

«Где же мое место во всем этом?» – думала Лида.

Поезд мчал ее в Тяньцзинь, домой, если не в материальный уют, то в духовный – к матери. Но она чувствовала, что возвращение к прошлому не разрешает ее задач. Раньше всё было проще: она хотела выйти замуж за Джима и петь. Теперь вопросы жизни ставились шире: что – моя вера? Каковы мои политические взгляды? Мой долг перед обществом? Кто прав в текущей борьбе? С кем идти, к кому примкнуть? Возможно ли и честно ли суживать жизнь до личных вопросов: своей семьи, своей любви, своего искусства?

Новый мир, открывающийся перед нею, был жесток и страшен. Было страшно оторваться от старого, от этой комнатки на чердаке и писем Джима, и решить, что это – второстепенное, а в мире есть вещи поважнее.

Наступали сумерки, делалось всё грустнее.

«Жить – не понимая жизни, и умереть – не зная, зачем жила!» с грустью думала Лида. Ее охватывала тоска, мало сказать, мучительная, нет, какая-то новая, казалось ей, смертельная тоска. «Должно быть, это «взрослая» тоска. Должно быть, старшие, пожившие люди именно так ужасно тоскуют», думала она, глядя на свою учительницу.

Госпожа Мануйлова сидела напротив. От усталости она дремала и слегка покачивалась в такт движения поезда. В сумерках полуосвещенного вагона на ее лицо ложились тени, двигались, бежали по нем.

Вглядевшись в это лицо, Лида вздрогнула:

«Боже, какое у нее лицо! Боже, я никогда не думала, что она так ужасно, ужасно утомлена и печальна!»

Ей стало стыдно за себя.

«Она отдает мне все свое время, свою жизнь, а что я знаю о ней? Что я делаю для нее? Ничего. Ах, какое печальное, какое тяжелое лицо! Почему мы, люди, так мало знаем друг друга, почему мы не жалеем ближних, отчего вся эта бедность, унижения, этот страх человека перед человеком? Разве не легче и не проще быть бы всем добрыми? Кто знает, как надо жить? Возможно ли, что все человечество так и живет кое-как, в потемках? Существует ли в мире человек, который знает свой путь?»

Подумав, она решила, что есть. Знает игуменья, знала покойная Даша, знает госпожа Мануйлова. Очевидно, знает и мистер Райнд. А мама?

«Мы никогда не говорим на такие темы с мамой. Пока я с мамой, не возникает никаких вопросов. Всегда ясно, как жить, что делать. Но вот выйду из дома, и меня сразу обступают загадки. Как знать, кто прав? И Даша и игуменья думали, что живут для добра и для людей. Но они обе совсем разные. Больше того, их пути взаимно отрицают друг друга. Моя учительница живет для искусства. Она любит не меня, а мой голос, не мою радость, а мой художественный рост и успех. Без голоса я для нее не существую. Мама? Она любит всякого человека, никого не обвиняя, не осуждая, всё всем прощая и в прошлом и в будущем. И вот я ни у кого больше не встречала такой спокойной души… Значит, мне надо жить, как мама: любить, выйти замуж, затем – семья и смиренная жизнь. С любовью у меня решено. Но что я знаю о Джиме? Верно ли, что именно он и есть лучший для меня человек на свете? Я не знаю этого, я это чувствую. А если обманывают меня чувства? Можно ли полагаться на чувство, когда разум не объясняет мне ничего в моем предпочтении Джима всем людям в мире? Нет писем, а я всё в нем уверена, как в себе. Почему я верю? Может быть именно сейчас, случайно вспомнив обо мне, получив мое письмо, он скажет с досадой: «Еще письмо! Надоела мне эта тяньцзиньская Лида!» Разум мой говорит, – возможно, даже и логично, а сердце: – чтобы Джим это сказал? Никогда! Никогда! – Значит, я строю жизнь мою на иллюзии, на надежде, которой не оправдывает мой рассудок. Значит, я строю жизнь неразумно, фантазией, значит, и ожидать от нее я могу лишь нелепостей и несчастий… Я выбираю не то, что разумно, а то, что мне милее, что привлекает меня. Я – не герой, как Даша, как игуменья, как моя учительница. Я – малодушная, трус. Что мне приятней всего вообразить для себя сейчас? Что я дома, я – вхожу, мама целует меня, а на столе – одно, нет, два больших, два тяжелых, два огромных письма от Джима. Боже, какая во мне узость, если сравнить с другими! И с этой узостью я собираюсь жить!»

Ей было грустно, грустно до слез. Ей хотелось участия, общения с человеком, поддержки. Осторожным, легким движением она нежно погладила руку госпожи Мануйловой.

– Что? Что? – встрепенулась та испуганно.

– Вечер, – тихо сказала Лида. – Уже вечер. Я хотела вам сказать только это.

Госпожа Мануйлова, как бы проверяя слова Лиды, придвинулась и посмотрела в окно. Затем она быстро отвернулась от него и опять закрыла глаза. Казалось, всё, что она видела, причиняло ей боль.

Есть вещи в мире, которые обладают свойством погружать человека в печаль. Часто незаметные при свете дня, при ярком солнце, они вдруг выступают вперед, как только спускаются сумерки, и проявляют свою магическую, тайную силу. Это их свойство. От него невозможно укрыться, не устранив самой вещи. Полумрак там, где нет уюта – какая грусть! Лида была полна ею. Она прислушивалась к щелканью колес. Эти звуки как будто бы отсчитывали и отнимали у пассажиров минуты их жизни, пустые, грустные минуты, погибшие для радости и невозвратные навеки.

– Боже, как мне грустно! – вздыхала Лида. Прижав лицо к стеклу она смотрела в окно не разбирая сначала, что – земля, что – небо. Но вот она разглядела звезду. Значит, там было небо. – Я буду смотреть на эту звезду и думать о моей любви, пока мне не станет легче.

Она сидела неподвижно, глядя на звезду. Звезда двигалась, летела за поездом, держась всё время в поле зрения Лиды. Затем, вместо звезды, Лида уже увидела маленький столик в комнате на чердаке, а на нём одно, два, три – всё больше и больше – писем от Джима. Убаюканная этим видением, она задремала.

В Тяньцзинь они приехали вечером.

За время их отсутствия город будто сделался меньше, пустыннее, тише. Хотя везде и видны были люди, голосов их не было слышно. Одни двигались спешно и молча; другие – бездомные – молчаливо сидели на тротуарах, прижавшись к стенам, выискав углы потемнее. Было меньше света, меньше фонарей на улицах, меньше освещенных окон. Только кинематографы блистали еще ярким неоном – синим и красным, режущим глаз. Шли картины, привезенные из других стран, рассказывающие о другой жизни. Потому, вероятно, эти кино и были всегда полны молчаливой, печальной толпой, несшей туда последние гроши: те, кто не курил опиум, ходили в кино. Бездомные собаки, шатаясь от слабости, крались в тени, скрываясь от преследований и ударов; они плелись на запах пищи, доносившийся из некоторых домов и дворов. «Зачем они живут? – думала о собаках Лида. – Почему им хочется жить? Даже вот этой – с проломленным боком, с сочащейся раной, с парализованной задней ногой. Значит жизнь – такое уж благо? Что заставляет и людей и животных всё забывать, всё переносить – лишь бы жить? Вот эта раненая, подыхающая с голоду собака – почему бы не лечь ей тихонько за углом и перестать существовать? Нет, она скачет на трех ногах, всем своим видом умоляя о пище – и, конечно, не надеясь, даже зная, что не получит ничего. Но почему она брошена всеми? Почему должна гибнуть? Кто виноват в этом? Как жаль, что нет у меня…» Но она вспомнила: у нее остался еще кусок харбинского, платовского бутерброда. Она побежала за собакой, но собака шарахнулась от нее. Впрочем догнать было не трудно. Запах колбасы достиг собаку и уже гипнотизировал ее. Лида присела на тротуар, развернула бутерброд и тихонько позвала:

– Собачка! Собачка! Это – тебе! Кушай, милая собачка! – Вдруг из-за Лидиной спины вывернулась другая, здоровая собака! В одно мгновение она схватила зубами бутерброд и побежала. А за нею помчалось еще несколько собак – отнимать добычу.

– Боже мой, как жестока жизнь! – заплакала Лида.

Она вспомнила слова покойного профессора Чернова о том, что если честно делиться – в мире всем достаточно и места и хлеба. Но как это осуществить? Лида чувствовала свою беспомощность, запутанность, затерянность перед раскрывающейся перед нею огромной, сложной, ужасной жизнью. Она страдала, и ей хотелось тут же на месте что-то сделать, принять какое-то благое решение и этим облегчить свое сердце.

«Я обещаю, – решила она, – никогда не быть богатой, ничего никогда не копить, иметь только необходимое для жизни, а остальное отдавать тем, кого увижу в нужде. Я обещаю, – повторила она твердо. Ей стало легче. – Пусть хоть только это, пусть это мало и ничтожно, но я сделаю это».

Она шла домой пешком. Госпожа Мануйлова уехала на рикше, но у Лиды не было десяти центов для рикши. Она шла пешком, неся свой чемодан. Ее мысли обратились к дому, и последний квартал она почти бежала.

Ее ждали. Повар широко распахнул дверь на ее звонок. В первом этаже ее встретили графиня с обычной спокойной и приветливой улыбкой, Леон – с молчаливым поклоном. Собака – сдержанно, не выражая чувств и, наконец, мать.

Мать быстро сбежала вниз по лестнице. Она обняла Лиду и поцеловала ее. Одно прикосновение этих рук вернуло Лиде утерянное равновесие, а с ним и уверенность, спокойствие духа: она вернулась домой.

Писем не было.

– Не было? – переспросила Лида.

Из Америки не было. Но было письмо из Англии. Длинно, подробно, пространно писала миссис Парриш. Начав с погоды, она сообщала все детали своей собственной жизни и жизни Димы. И Дима писал от себя. Его письмо было в отдельном конверте, адресовано Лиде, запечатано сургучем какой-то, очевидно, его собственной печаткой. С большим усердием, как видно, он вывел печатными буквами по-английски: personal, confidential.

Первая же фраза заставила Лиду рассмеяться. Письмо начиналось: «Как поживает моя собака?» – Ах, милый Дима! – и Лида поцеловала письмо.

– Мама, я побегу вниз, в кухню, и приготовлю чай. Пить хочу. А потом мы сядем и будем долго-долго пить чай и обо всем разговаривать.

В кухне, пустой и прибранной, за столом сидел повар и читал. Перед ним лежала небольшая китайская книжечка, в коричневой бумажной обложке. Листы книги были легки и тонки, бумага почти прозрачна. На странице стояло всего лишь несколько иероглифов, затейливо-красивых и сложных. Повар сидел, неподвижно и сосредоточенно глядя всё на ту же страницу. Уже и чайник начал кипеть, а он еще ни разу не перелистнул своей книги.

«Вот странная манера читать», – подумала Лида, которая в ожидании закипающего чайника, наблюдала за поваром. Ей не хотелось его прерывать, но в ней опять зашевелилась печаль при мысли, что из Америки не было писем. Чтоб заглушить ее, услышать человеческий голос, она спросила:

– Повар, что вы читаете?

– Вот это, – ответил он, легким движением головы показывая на книгу и не отрывая от нее глаз.

– А что там написано?

– Вот это, – отвечал он, не отводя глаз от страницы.

– Но что именно? – настаивала Лида.

– Пять небесных добродетелей: Справедливость, Великодушие, Вежливость, Понимание, Честное исполнение долга.

Он произносил имена небесных добродетелей по-китайски. Лида не поняла.

– А как это будет по-русски?

Все не отрываясь от страницы и так же упорно впившись взглядом в темные иероглифы, повар старался объяснить по-русски. Его тон был холоден, он давал понять, что желал бы, чтоб ему не мешали.

«Боже мой! – думала Лида, – китайский повар в бедной кухне знает, что прежде всего – справедливость. А люди, имеющие власть, словно и не слыхали об этом».

Избегая возвращения к мысли о том, что из Америки не было писем, она старалась думать о человечестве – пока закипит чайник. А там – с мамой будет легче. Но сердце ее болело.

– Повар, – начала она, и ее голос прервался, в нем послышались слезы. Очевидно, поняв это, повар поднял голову.

– Повар, – начала Лида, и голос ее дрожал от слез, – когда у вас болит сердце… очень-очень болит сердце, что вы делаете?

Он посмотрел на нее странно светящимся холодным взглядом. – Я никому не говорю об этом.

Взобравшись, наконец, с чайником наверх, Лида как будто бы сразу включилась в обычную колею: мама, чердак, самовар, вечер. Читали письмо миссис Парриш. Радовались за Диму. Лида угощала маму конфетами. Хотела и сама съесть две-три, но вспомнила о сегодняшнем обещании: «только необходимое» – положила обратно. Матери сказала:

– Не хочется. Я так много и часто ела шоколад в Харбине, что потеряла вкус.

Глава вторая

Жизнь Лиды снова стала тем, чем была прежде: надеждой на лучшее будущее. Но писем не было.

Не желая поддаваться гипнозу ожидания, писем, который становился всё мучительнее, Лида принялась энергично искать службу. Конечно, все ее старания в этом направлении были напрасны. Наконец, она собралась с духом и попросила госпожу Мануйлову помочь ей. Та обещала поговорить с миссис Браун.

Миссис Браун была не из тех, кого можно видеть, когда захочется и кому захочется. Она, как солнце на небе, обладала своим собственным дневным путем, который ничто на земле не могло изменить. Лида и здесь осуждена была на терпеливое ожидание.

Между тем, у нее вошло в привычку плакать. Для этого уже установился особый порядок: она любила плакать, когда была одна, в сумерки, не зажигая света. После такого припадка слез она ослабевала физически, испытывала притупление чувств и мыслей, но, вместе с тем, погружалась в успокоение и тихую покорность судьбе.

Однажды, вернувшись домой поздно вечером, Леон услышал какие-то странные, заглушенные звуки. Остановившись у входа, он прислушался. Звуки доносились оттуда, где была дверь, а за нею – лестница на чердак. Казалось, там кто-то плачет. Он осторожно открыл дверь. На узенькой лестнице, на ступеньке сидела Лида, положив голову на ступеньку повыше. Очевидно, истощенная припадком слез, она задремала, вздрагивая и всхлипывая во сне. Он видел лицо ее в профиль. Это тонкое бледное лицо и вся ее небольшая фигурка на фоне старой и пыльной деревянной лестницы представляли патетическую картину. Это забытье, эти вздрагивающие плечи, это судорожное движение мускулов, проходившее по ее лицу, говорили о том, как долго и горько она плакала.

Некоторое время он стоял в дверях молча. Затем он стал на колени на ступеньке лестницы и осторожно прикоснулся к ее плечу:

– Лида! – позвал он.

Она вздрогнула, сразу проснулась, пришла в себя и подняла голову:

– Что? Что случилось?

Увидев и узнав Леона, она протянула к нему руки, как бы ища у него поддержки. Положив голову на его плечо, она снова заплакала.

Он нежно держал ее в своих объятиях.

– В чем дело, Лида? Расскажите мне.

Он знал, конечно, в чем дело: не было писем. Но он научился ненавидеть эти слова: письмо, Америка, Джим – и избегал произносить их. Лида повторила все эти слова, закончив:

– Я больше не могу переносить этого. Я умру тут в слезах. С ним что-то ужасное случилось. Его родители, конечно, никогда мне не напишут. Я им совершенно не нравлюсь, потому что я – русская. Неужели я так никогда и не узнаю, что же с ним случилось, почему он оставил меня?

И опять, припав к нему, как к родной матери, она горько заплакала.

– Лида, – и в голосе Леона послышался рыцарь, благородный испанец – разрешите мне взяться за это. Дайте адрес, я разыщу вашего жениха и узнаю, что с ним случилось.

– Да? – вскричала Лида. – Вы можете? Вы можете это сделать? Зачем же вы так долго молчали? Скорей, скорей, узнайте!

Он взял обе ее руки в свои и крепко сжал их:

– Я обещаю. Даю вам слово. Если даже для этого надо будет поехать в Америку. Не плачьте больше, успокойтесь. Может быть, вы уже будете знать о нем через несколько дней.

– Но как? Как вы сумеете сделать это?

– Есть, прежде всего, телеграф. Там, где ваш жених, должен быть испанский консул. Я могу просить его разыскать вашего жениха по адресу.

– И он разыщет?

– Я думаю. Во всяком случае, он сделает всё возможное. И ответит вам телеграммой.

Лида глубоко-глубоко вздохнула и в изнеможении опустилась на ступени. Но тут же припадок энергии вновь поднял ее.

– О, Леон! Что же вы стоите? Идите! Идите скорее на телеграф! Скорее посылайте телеграмму вашему консулу! Бегите! Телеграф, ведь, не закрывают на ночь?

– Мне нужен адрес…

– Ах, сейчас, сейчас… – Она уже бежала за адресом к себе наверх. Она задыхалась от волнения, от нетерпения. Через минуту Леон отправился на телеграф.

Известия пришли скорее, чем они ожидали.

Телеграмма от консула носила чисто деловой характер. Джим был серьезно ранен в автомобильной катастрофе на большом спортивном университетском празднике. Он лежал в университетском госпитале. Надеялись, хоть и на медленное, но на полное выздоровление. Возможно, что пациенту не передавали вообще никакой корреспонденции. Помимо этих официальных сведений консул не обещал сообщить ничего больше.

Как Лида ждала этой телеграммы! Она выхватила ее из рук почтальона, убежала к себе на чердак и там начала читать быстро-быстро. Но, по мере чтения, биение ее сердца замедлялось, жизнь в ней замирала. – Нет, этого не может быть! Она просто не так читает, не так понимает слова. И опять она начинала с первого слова и снова читала и читала эту телеграмму, такую точную в выражениях. Смысл прояснялся, и вокруг рушился мир. Всё вокруг разрушалось, беззвучно рассыпалось в пыль, и эта пыль превращалась в ничто. Лида была одна, с пустым сердцем, без опоры; она повисла в воздухе, и над нею сгущалась тьма. Ей казалось, что она не видит и никогда уже не увидит ничего. Беспомощно разводя руками, она пыталась опереться о стены, сесть, лечь куда-нибудь, скрыться, умереть.

Это было началом нервной болезни, унесшей три недели Лидиной жизни. Периоды полной апатии сменялись вдруг припадками острого беспокойства. Она вставала и на дрожащих от слабости ногах, хватаясь за стены, за вещи, начинала собираться – куда-то идти, что-то делать, ехать в Америку. Она умоляла достать ей денег, добыть ей визу, помочь одеться, помочь сложиться, увезти ее к пароходу. Она не слушала слов и объяснений матери, графини: на пароходе и там, где дают визы, все поймут – они же люди! – и ее пропустят. Надо только одеться, дойти до пристани.

– Когда уходит пароход? – молила она. – Узнайте, узнайте!

Всё это заканчивалось припадком слез, а затем апатией ко всему.

Мать должна была уходить на работу, и Лиду перевели на второй этаж, в лучшую комнату – и там она тихонько лежала одна. Время от времени приходила графиня, повар приносил ей пищу. Леон подолгу стоял за дверью, прислушиваясь, но не входя в комнату, потому что его появление всегда вызывало в Лиде большой испуг, и она начинала кричать странным, хриплым, не своим голосом:

– Вы еще получили телеграмму? Где она? Нет? Так пишите же консулу! Я умоляю вас!

Он старался ее успокоить.

– Лида, – говорил он, – поверьте, я делаю всё, что возможно. Пишу, телеграфирую. Мы всё узнаем. Надо ждать…

– Ждать? – кричала она. – Чего ждать? Почему надо ждать? Он умрет, и я его не увижу!

И, падая в изнеможении на постель, она, с горящими глазами шептала: – Переплыть бы мне океан! Только переплыть бы мне океан! Он – в Берклее, Берклее на берегу… Там я дошла бы.

Когда не было матери, с Лидой иногда сидела графиня. Она говорила с нею спокойно-спокойно, разумно, но от ее слов лишь яснее делалась безнадежность положения, и глубже становилось отчаяние Лиды.

– Ехать? Куда? К кому? На чем и как? Хлопоты о визе, даже успешные, займут полтора года. Затем, уже с визой, надо ждать очереди на пароход. В лучшем случае. Лида будет в Америке через два года. Это ли не вечность?

И вот, наконец, пришло письмо, сухое и краткое, от матери Джима. Тон письма был вполне определенный, не располагавший к переписке: ее сын был в больнице. Его запрещено беспокоить. Когда ему будет легче, доктор передаст ему корреспонденцию. Сама же мать не считает возможным вмешиваться в процесс лечения пациента в госпитале.

– Какая женщина! – сказала графиня матери Лиды, – Ни одной хотя бы маленькой подробности, ни одного хотя бы чуть теплого слова…

Постоянно говоря и думая о Джиме, Лида вдобавок открыла и еще одну чрезвычайно важную подробность: Джим перестал писать ей за месяц до катастрофы. Значит, не только болезнь являлась причиной молчания. Было еще что-то, и Лида не знала, что это.

Она очень похудела, побледнела до синевы. У нее страшно кружилась голова, ослабело и испортилось зрение. Припадки энергии становились всё реже.

Заходили посетители навещать. Пришла госпожа Мануйлова и говорила с Лидой сурово:

– Встань и начинай работать! Довольно малодушия. Наплакалась.

– Зачем мне петь теперь? Я больше не хочу петь, я больше петь не буду. Мне кажется, я уже потеряла голос.

Конечно, пришла и мадам Климова.

– Так я и ожидала! – начала она еще в коридоре, не успев войти в комнату, – Иностранные ваши женихи – тьфу! – и она энергично сплюнула в сторону. – И заметь, Лида, – гремела она, уже стоя перед Лидой, лежащей в кровати, – оглянись, Лида, вокруг и заметь: настоящие, лучшие русские женщины не выходят за иностранцев. Эти благородные женщины выходят только за русских.

Но, вглядевшись, и она была поражена переменой, происшедшей в Лиде.

– Да что с тобой!

Но мадам Климова не была способна долго отдаваться простому человеческому сочувствию. Ей надо было поучать.

– Стыдись, себя самой стыдись, русская девушка! Кто он тебе? Муж? Нет. Любовник? Нет. Жених? Нет. Так в чем же дело? Одержимость! Наваждение! Где твоя национальная гордость? Ты позволяешь родителям мальчишки так третировать тебя, русскую девушку!

Ты, кого воспел сам Пушкин, и Блок и Некрасов! Брось. Некого любить? Люби Россию. Этой любви тебе хватит на всю твою жизнь.

Лида начала тихонько плакать.

– О чем ты плачешь? Тебе не смешно: «любовь в письмах», и это – всё, что у тебя было, хотя, собственно говоря, и писем тоже не было.

Но исцелила Лиду игуменья.

Посетив все свои монастыри и приюты, игуменья ехала в Шанхай, собираясь там «испустить дух». С трудом передвигая ноги и тяжело дыша, вошла она к Лиде и села на стул у ее постели.

– Птенчик, – сказала она, качая головою в высоком черном клобуке. – Любовь! Уж как это мне понятно!

Мать Таисия, тоже запыхавшаяся и устраивавшаяся присесть на тумбочке у двери, так и подскочила.

– Удобно ли вам, матушка-игуменья, на стульчике-то? – спросила она первое, что пришло на ум, лишь бы прервать начатую тему.

– Теперь-то удобно, – отшутилась та, – а вот лет пятьдесят назад – как вспомню – было мне плохо. В восемнадцать лет послушницей стала было и я подумывать о любви да о замужестве. Но в монастыре о том, конечно, напрасно мечтать. И мужчин нету. А думала я так: вот если б нашелся молодец и сказал бы, что любит меня, – пусть бы тот молодец был глупый, хромой, слепой, горбатый – ушла бы я из монастыря. Но велика милость Владычицы – не нашлося такого молодца. И уж как благодарна я за это Владычице!

Это признание игуменьи, такое неожиданное, такое откровенное, привело мать Таисию в оцепенение. Она даже не нашла в себе силы перебить рассказ, и только лицо ее наливалося темною кровью, превращаясь в красно-фиолетовое. Казалось, она была близка в удару. Наконец, она смогла выкрикнуть:

– Матушка-игуменья, понимаю: это шутка ваша для больной!

– Шутка! – воскликнула игуменья в негодовании. – Говорится про любовь, а ты называешь шуткой! Любовь – самая большая сила природы, большей нет и не будет. Шутка! Может, кому и шутка, но никак не молодой монахине в монастыре.

В комнате царила мертвая тишина.

– Что ж, надо всегда говорить правду, особенно монахине, – сконфуженно заключила игуменья.

Тут вошла графиня пригласить к чаю. Игуменья рада была отослать мать Таисию, сказав, что через минутку придет и сама. Ей хотелось остаться наедине с Лидой.

– Много на свете глупых людей, особенно женского пола, – сообщила она Лиде, – ты их не слушай, голубка! А я тебя хорошо понимаю. Как не горевать: жених болен, а писем нету. Но я знаю один секрет и тебе скажу.

И нагнувшись к Лиде, она спросила:

– Есть у тебя вера в твою любовь? Твердо веришь и в его сердце и в свое собственное?

– Матушка-игуменья, – воскликнула Лида, – вот это и есть главное. Я не могу поверить, чтоб он меня забыл или я его забыла. Я никак не могу поверить, чтобы это могло случиться. Я этого представить не могу. Вот если бы даже увидела своими глазами, что он идет венчаться с другой, я бы и глазам своим не поверила, сказала бы – мне это кажется. Что ни случается, я почему-то знаю, что он меня любит!

– Ну, тогда знай: сердце тебя не обманывает. Выйдешь за него и будешь счастлива.

– А как вы знаете это?

– Вот тут-то и есть секрет. Если в простоте сердца и всею душою, с детской молитвой и верой, с надеждой и без сомнений человек просит чего доброго – получит.

– Всегда?

– Всегда. На это не бывает обмана.

Лида удивленно смотрела на игуменью и молчала.

– Но почему тогда так мало на свете счастливых? – спросила она наконец.

– Одни люди хотят много и всё сразу, и часто совсем несовместимого. Другие сами твердо не знают, чего хотят; иные хотят зла. Вот если бы ты стала желать, чтоб жених твой был и богат, и красив и делал какую-то выгодную карьеру, и всех бы обгонял в успехах, а ты бы имела знатных друзей и всё тому подобное, – то и не вышло бы из твоих желаний ничего. А ты не бойся. Потерпи пока, ну, Богу молись, конечно. Все прояснится. А как взгрустнется – малодушие свойственно человеку – ты о своей матери вспомни. И так подумай: во всем мире нет человека, чье горе ей тяжелей, чем твое. Какой палач мог бы так терзать ее сердце, как вот эта болезнь твоя и твои слезы? Сдерживай себя. Поплакала – будет. И скажи маме: прошло! Никто в мире не может дать ей такой радости, как ты этими словами. Да поторопись, голубка, а то – как знать – потеряешь мать. Она здоровьем, видно, не так и сильна. Много видела она горя от людей, много обид. Пусть не увидит горя хоть от собственной дочери. Пожалеть бы женщину надо. Ты уж постарайся! – подмигнула ей левым глазом игуменья.

– Боже мой! – воскликнула Лида. Она спустила ноги с кровати и стала надевать туфли. – Как я могла ее так мучить… Боже мой! Спасибо, хоть вы мне сказали.

– Не за что благодарить! – отозвалась игуменья и, изменив вдруг тон на совершенно деловой, спросила: – А это твоя комната?

– Нет, – сказала Лида. – Наша на чердаке. А меня поместили здесь по болезни.

– То-то вижу, чересчур хорошая комната. Чья же она?

– Должно быть, графа или Леона, старшего их сына.

– А они, граф или Леон, где же? Помещаются где?

– Не знаю.

– А давно ты тут обретаешься?

– Две, нет, почти три недели.

– Хм, пора, однако, и освободить бы квартиру-то эту.

– Матушка-игуменья! – вскричала Лида. – Мне лучше. Я могу уйти и к себе на чердак.

– Конечно, можешь. Да не забудь графине сказать: очень, мол, вам благодарна.

Лида накинула платье.

– Знаете, я сейчас и пойду.

– Сейчас и пойдем. Вместе. Сначала чай пить нас звали. А потом и подымайся к себе на чердачек. И пусть хозяева-то получат обратно эту свою комнату.

Когда Лида с игуменьей появились в столовой, в первом этаже, все поразились.

– Теперь чайку бы! – прервала игуменья изумленное молчание.

Особенно поражена была матушка Таисия. Она была образцовой монашкой, строго соблюдала все посты, все обряды, не давая себе поблажки ни в чем. Строго судила и себя и других. На теле она носила власяницу. Но она никогда не могла сотворить и малейшего подобия чуда, и уж особенно исцеления. Наоборот, при ней больным людям делалось хуже. Мрачно смотрела она и на игуменью и на Лиду. А игуменья, как ни в чем не бывало, расспрашивала графиню, какие цены стоят на съестные продукты в Тяньцзине, и горько вздыхала о дороговизне.

Вечером, когда мать вернулась из больницы, ей внизу сказали, что Лида уже у себя, на чердаке.

Лида сама распахнула ей дверь с восклицанием:

– Мама, уже прошло! Я поправилась!

И нежно обняв ее, прошептала:

– Хочешь, я сегодня спою тебе бабушкин любимый романс?

Глава третья

Было прелестное майское утро. Легкий ветерок доносил во все закоулки города бодрящий запах моря. Небо было ясное и голубое, солнце еще не жаркое. В такое утро всем, даже очень несчастным, хотелось жить.

Это был день отъезда Леона в Европу, его последний день в Тяньцзине, и этот день он всецело посвятил Лиде, накануне составив вместе с нею программу удовольствий: утренняя прогулка по городу и окрестностям на такси, обед в ресторане, картина в кинематографе.

Увы, настоящей длительной прогулки уже невозможно было предпринять по Тяньцзину: всевозможные правила иностранных концессий, проверка документов при переезде с одной на другую затрудняли движение; за городом же сразу начинались японские военные зоны, склады, арсеналы, бараки, куда не допускались посторонние. Поехали, было, в китайский город, но он представлял собою такую картину разрушения, нищеты, болезней и страха, что Лиде хотелось заплакать при воспоминании о том, как живописно и бодро жил этот город еще так недавно.

Китайский город от кого-то строго охранялся японской полицией. Время от времени полицейские или солдаты перегораживали дорогу автомобилю, приказывали остановиться и, наведя револьверы или даже винтовки на пассажиров, вступали в длительный разговор с шофером.

Среди бела дня, в такое чудное время года, в том настроении, в каком были Леон и Лида, эти строгости, эти окрики, солдаты, винтовки и дула револьверов казались не настоящими, а частью какой-то нарочно придуманной инсценировки. Однако же шофер всякий раз должен был подробно объяснять: кто едет, куда едет, зачем едет. Записывались фамилии пассажиров, шофера номер такси, день и час поездки.

На японской концессии был праздник: традиционный день рождения всех японских мальчиков.

У всех домов водружены были высокие шесты, и на них, как флаги, красовались изображения рыб. Эти рыбы были сделаны из ситцев самых ярких цветов. Ветер надувал и развевал их в воздухе. Рыбы были толстые, казались живыми, со своими выпуклыми глазами, плавниками, хвостом, нарисованной чешуей. Число рыб и их размер соответствовали числу мальчиков и их возрасту в каждой семье. С гордостью воздвигали родители такой праздничный шест у своего дома. В самом верху – самая большая рыба, старший сын. потом пониже – поменьше, чем больше рыб – тем лучше.

Рыба, обычно, была одна и та же – карп, для японцев – символ непобедимого мужества. Японцы, по преимуществу, рыбаки. Они знают характеры рыб своих озер и моря. По их мнению, карп – самый неустрашимый и благороднейший из рыб. Когда его, живого, вскрывают ножом на кухонном столе, он не бьется в судорожном страхе, но, видя, что борьба бесполезна, смотрит, не мигая, в глаза повару, который вынимает ножом его внутренности. Японец желает видеть своего сына таким же храбрым, чтоб и он бесстрашно, не мигнув, встретил смерть. Японец знает, что земля его – мала, что океан, окружающий его острова, вероломен, что стихии – одна за другой – то и дело потрясают его землю, и с момента рождения сына он уже учит его с достоинством встретить смерть.

Но для Лиды, в этом прозрачном воздухе мая, в этот ясный и теплый день, все эти рыбы, эти символы, эти мальчики и их родители – всё казалось забавной выдумкой, милой игрушкой.

В китайском городе жизнь и движение проявлялись в двух формах: похоронных процессиях и толпах нищих. Эти два мира – японский праздничный день и тяжкие китайские будни разделялись друг рт друга лишь белой линией на мостовой, ширина которой не достигала и двух вершков. Такие же белые линии отделяли и все иностранные концессии от японской, и друг от друга. Человек, свободно шедший по одну сторону линии, мог подвергнуться тюрьме, пытке и даже смертной казни по другую ее сторону.

Но ни Леона, ни Лиды это пока не касалось. Это была лишь война японцев с китайцами, с относительной только опасностью для остальных. Но всё же, во время этой зловещей прогулки, и их настроение было испорчено. Решили, прекратив катание, пораньше пообедать в ресторане.

За обедом говорили о любви, не о своей, конечно, но о любви вообще. Голос Леона звучал меланхолией.

– Мир полон женщин, – уверяла Лида, понимая его грусть и стараясь его утешить.

– Далеко не все они привлекательны.

– Что же вы ставите женщине в вину?

– Я не мог бы полюбить женщину, если она вульгарна, жадна, агрессивна, если она хвастлива, поверхностна, двулична, труслива, скрытна; если она не любит искусства, не понимает музыки…

– Бог мой! – засмеялась Лида. – Какие требования! Вам придется долго искать.

Картина в кино оказалась совсем не интересной. Это было одно из тех произведений Холливуда, о котором сами директора говорят: глупо, конечно, но так любит публика. А публика, посмотрев, говорит: глупо, удивительно, тратят такие деньги, чтоб создать подобную глупость. И те и другие затем мечтают о той красоте, о тех иллюзиях, которые мог бы создавать кинематограф, если б правильно взяться за дело.

Наконец наступил момент прощания.

Лида вдруг почувствовала, сколь многим она обязана Леону за его внимание, помощь, за его скрытую любовь.

– Леон, – сказала она горячо, – я была так нехороша по отношению к вам, несправедлива, вела себя так эгоистично, возмутительно, что вполне соответствую теперь образу той женщины, которую вы никак не могли бы полюбить. Помните меня на некоторое время именно такой, а потом забудьте.

Леон галантно поцеловал ее руку. Так они попрощались. Леон вернулся к своей семье, Лида – к себе на чердак. Она не пошла на вокзал, желая дать родителям Леона возможность побыть с их сыном наедине.

На следующей неделе и Лида вновь укладывала свой чемодан: она собиралась в Шанхай. В нетерпении сделать из нее законченную певицу госпожа Мануйлова держала Лиду у себя по целым дням, уча то одному, то другому. По ее программе Лида должна была выступить теперь перед большей и более требовательной аудиторией, и именно для этого везла она свою ученицу в Шанхай. Лида укладывала те же свои платья и шляпы. Штопала парадные чулки. Перчаток оставалась одна пара, другую потеряла Глафира в тот снежный вечер, когда она с мистером Рэном каталась на санках. Она хотела «возместить», но Лида настояла: пусть эта потерянная пара перчаток и будет ее свадебным подарком Глафире.

С матерью они обсудили, кого следовало навестить в Шанхае. Список был краток, в нем значилось: матушка-игуменья, гадалка мадам Милица и Володя Платов, чей адрес ей послала Глафира с просьбой «непременно-непременно» его повидать, всё рассказать, обо всем расспросить и «подробно-подробно» затем описать, послав заказным письмом. У нее были новые причины беспокоиться о Володе, писала Глафира. Марки «на расход» были вложены в конверт, но в Шанхае они не годились, о чем Глафира, конечно, не знала. Адрес Володи был странный: кабаре «Черная перчатка». И этот адрес – с монастырем игуменьи и «кабинетом знаменитой гадалки» – дополнил странную коллекцию шанхайских посещений.

Глава четвертая

Жизнь мадам Милицы в Шанхае была не из легких. «Годовой доход», получаемый ею от родственников покойной леди Доротеи, был очень мал; разделенный на двенадцать частей, по числу месяцев в году, он едва оплачивал кофе, выпиваемое мадам Милицей. На всё остальное она должна была зарабатывать сама. Но как? Интерес к гаданиям, если вспомнить, каким он был в Средние Века европейской истории упал чрезвычайно. Что касается китайцев, то у них были свои предсказатели, у японцев – также. Ее клиентура оставалась по преимуществу русской, но и русские как будто уже не обладали особой охотой узнавать свою судьбу. Возможно, что у тех, кто еще интересовался своим будущим, не было свободных денег. Во всяком случае, гадать приходили немногие, да и то всё такие, кто имел основание уже отчаяться в своей судьбе, и кому, при всем своем искреннем желании, мадам Милица не могла предсказать ничего утешительного. Итак, материальный вопрос существования не был ею разрешен.

Существует бесчисленное количество способов добывать деньги, и все они давным-давно известны и практикуются в Шанхае. Там уже невозможно придумать ничего нового. Приезжему надо лишь оглядеться и примкнуть к чему-либо уже практикуемому. Пооглядевшись, мадам Милица нашла, что большинство населения Шанхая живет в кредит или же на благотворительные средства, собираемые в их же собственной среде. Так, например, войны на территории и в окрестностях города велись в кредит, а пострадавшее население жило на благотворительные средства. В этом городе, полном преступников и циников всех наций, существовала какая-то романтическая вера в «честное слово» бесчестного человека. Всякий приезжий на следующий же день имел уже кредит и в ресторане, и в отеле, и у портного, и в лавках, хотя никто толком еще не знал, откуда, зачем и как надолго он приехал, и заимодавец не мог толком ни написать, ни произнести имени своего должника. Секрет заключался в том, что приехать в Шанхай – не трудно, найти кредит – легко, но, не уплатив долгов, уехать – невозможно. Да и в самом городе, при его семимиллионном населении, должнику совершенно невозможно затеряться, скрыться от своих кредиторов. В этом отношении – Шанхай – единственный город в мире.

Этим положением объяснялись многие странности в жизни Шанхая.

Человек, не предвидевший впереди возможности иметь и сотни долларов наличными, спокойно подписывает «чит» на тысячу. Люди без всякого прочного финансового обеспечения, постоянной профессии, жалованья – в долг пьют, едят, танцуют, одеваются, женятся, играют в карты, разводятся, умирают. Их хоронят в кредит, на «чит», подписанный кем-либо из друзей, живущим по той же системе.

Ничему не научившись из наблюдений, мадам Милица решила держаться своей прежней профессии.

На створке входной двери в свою квартиру она прибила гвоздями деревянную черную рамку, в которую – на день – она всовывала картон с надписью:

Мадам Милица

Научное предсказание человеческой судьбы.

И только. Кратко, просто, но с каким достоинством! Ни намека на славное прошлое, на успехи в Румынии. Бессарабии, Сербии, в городе Кишиневе, на заводах Урала, на Дальнем Востоке. Скромность и отчасти страх перед могуществом Англии не позволяли ей упомянуть, например, об участии в романтической судьбе леди Доротеи.

Вывесив объявление, она села у стола, в ожидании клиентов. В течение первых трех дней не пришел никто. Призадумавшись, мадам Милица решила, что надо, до некоторой степени, стараться шагать в ногу со своим веком, то есть для всякой профессии необходима самореклама. Выбор материала был велик, но осторожность удерживала руку Милицы: было опасно упоминать о сильных мира сего. А бессильные – ничто в деле рекламы. Наконец, она догадалась и добавила на картоне: «Гадалка, предсказавшая конец комиссару Окурок». От этого она не могла ожидать неприятностей: комиссар мертв, родные его, если в живых, едва ли смогут когда-либо добраться до Шанхая. А «комиссар» – всё же титул.

Начали появляться клиенты. Не так уж их было много, но всё же это поддерживало надежду. И вдруг вынырнули совсем новые, неожиданные осложнения.

Однажды утром, после раннего кофе, мадам Милица вышла на крыльцо, чтобы, как обычно, вставить картон с объявлением в рамку. И что же? Там уже было объявление. На нем значилось:

«Мадам Милица.

Научное предсказание несчастий.

Гадалка, предсказавшая судьбу Наполеону».

Она вынула это злонамеренное объявление и разорвала его на части. Увы! Это было лишь началом. После этого знаменательного дня она то и дело находила всё новые объявления, и в них – оскорбления своему достоинству – и человеческому и профессиональному.

«Мадам Милица, предсказавшая Жанне д’Арк день ее рождения».

Она не знала, кто была вышеупомянутая Жанна, но это не умаляло обиды. Всё же она сдерживала свое негодование. Философ по природе и по профессии, она знала, что от человека следует ожидать всего.

«Мадам Милица, предсказавшая грехопадение Адаму и Еве».

Что ж, мы живем в страшное время дегенерации человека: он превращается снова в обезьяну! Спокойствие и терпение – долг разумного наблюдателя.

«Мадам Милица, предсказавшая сотворение мира».

С горьким вздохом она уничтожала эти пасквили. Но когда ее из Милицы переименовали в Милицию, она решила найти врага, узнать, наконец, кто он, и почему избрал ее своей жертвой.

Ее врагом оказались мальчишки Шанхая.

Русский мальчишка в Шанхае – это особая разновидность человеческого детеныша.

Во-первых, он совершенный бедняк, полный пролетарий. Во-вторых, он нисколько не обескуражен этим и представляет собою самого беззаботного, бесстрашного, беспринципного и изобретательного мальчишку на свете. Он одинаково открыт и добру и злу, выбирая то, что в данный момент для него выгоднее. В общем – это талантливый мальчишка.

Он настроен воинственно, агрессивно, но его естественный враг – мальчик из богатой семьи – отсутствует в Шанхае. Богатые иностранцы в Шанхае не имеют детей А если и появится в какой богатой европейской семье малое дитя, ему дают совершенно особое, удивительное воспитание. Он растет на руках китайской няни, амы, и совсем не появляется в комнатах родителей. Часы прогулок ребенка и его матери организованы так, что им не угрожает опасность встретиться. Впрочем, иная мать, встретив своего ребенка, могла бы узнать его только по аме, по коляске или по чепчику. Вырастая, такое дитя обычно знает хорошо один язык – китайский, и возможность его духовного общения с матерью из-за этого ограничена. Наступает школьный возраст, и эти дети, организованной группой, под наблюдением уже европейцев, отправляются в Европу, в различные школы, но чаще, в клиники, санатории и больницы, так как обычно не менее половины из них – калеки, и уже все, без исключения, имеют хронические желудочные болезни, что, конечно, относится за счет шанхайского климата.

Между тем, в городе процветает бедный европейский мальчишка, чаще всего – русский. Его арена – улица. Не видя около себя естественного противника, одного с собою возраста, он избирает его – с осмотрительностью – среди взрослых. Мадам Милица сделалась жертвой такого выбора и предметом систематического преследования большой организованной группы. Горестно удивленная, она разложила для себя карты. Они ответили, что враг ее – лукав и многочислен. Не зная, что и подумать, она решила выследить врага и своими глазами увидеть, кто он.

Но мальчишки эти – хитрый народ. У каждого имелся некоторый жизненный опыт, каждый был уже «мальчишкой с прошлым», то есть числились за ним уже кое-какие проступки. Бывал он не раз и пойман и наказан, и уж если действовал, то искусно и осторожно. Он давно потерял веру в людей, а знавал их в разных профессиях, имел встречи и с полицейским, и с миссионером, чья единственная жизненная цель – улучшение моральных качеств человека.

Немало выслушал он разумных наставлений и красноречивых увещеваний и неизменно обещал исправиться. Не раз бывал жестоко бит. Но он был мальчишкой, и ему хотелось позабавиться, чем он мог заняться – увы – только вне дома. Дома он был, обычно, тонкий политик. Он знал, как встретить пьяного и буйного отца, измученную истеричную мать, как вздуть младшего братца, укрыться от глаз старшей сестры, как избежать встречи с квартирной хозяйкой, сделаться невидимкой для кредиторов семьи, как услужить злой старухе-соседке, когда предполагается, что она будет печь пирожки.

Вопреки всяким запрещениям, он ухитрился приютить бродячую собаку и скрыть ее от посторонних глаз тут же, во дворе; умел и тихонько задушить хозяйскую кошку, если она не уживалась с собакой. На улице он любил испугать прохожего, изловчался проколоть шину, искусно обсчитывал торговца. В школе он делался знатоком психологии, исподтишка наблюдая своих учителей, изучая малейшие их слабости. Он умел лгать, красть, ругаться, бегать. Все это он проделывал с самым невинным лицом, если могли случиться взрослые свидетели. С друзьями же он не знал притворства, был откровенен.

Он и семья его жили, обычно, в горькой бедности, в беспросветной нужде. Зимой – не хватало тепла, летом – прохлады, в болезнях – ни доктора, ни лекарства. Война, эпидемия, наводнение, взрыв арсенала, уличный бой, бомбы, кражи, убийства, пожары – всё это он видел на близком расстоянии. Зная так много о жизни, мальчишка вырастал материалистом, иронически относясь к духовным благам и желая единственно материальных сокровищ.

Котлету он откровенно предпочитал самой красноречивой проповеди заезжего миссионера.

Некоторые из этих мальчишек были бездомными, без семьи. Незаконнорожденные дети, они были брошены отцами, обычно, дельцами, коммерсантами, жившими в Шанхае недолго. Затем куда-то исчезала и мать. Иным из таких посылались деньги, анонимно, обычно от какого-нибудь мистера Смита, без обратного адреса благодетеля Такие мальчики жили в школьных пансионах, где-либо в семьях и, конечно, их эксплуатировали, как только могли. Совсем же бесприютные, иногда беглецы из родного или чужого дома, жили, где придется, в холодную ночь прокрадываясь переночевать к товарищу обладавшему своей постелью. От родителей, у кого «довольно и своего горя», такое посещение, по возможности, скрывалось.

Местом, где этот разнородный элемент сходился и духовно связывался воедино, была школа. Главную роль в их жизни играли римско-католические школы для бедных детей в Шанхае. Эти школы были самыми дешевыми, во-первых, и, во-вторых, учеников там не подвергали телесным наказаниям, не исключали за проступки. Они были последним пристанищем уличных детей, последней надеждой их родителей. Там, за долгие годы учения создавались тесные дружеские отношения, общие интересы, взаимопомощь. Мальчишка входил в эту школу, не задумываясь, она как бы по праву принадлежала ему. Часто выходил он из нее хорошим человеком.

Отношение к учителю было вначале настороженным, скрыто-враждебным. Он числился в ряду естественных врагов, наряду с полицией и вообще всеми взрослыми. Затем учителя начинали возбуждать интерес у более старших учеников. Делались застенчивые попытки поговорить. Интерес часто переходил в уважение, затем в преданность и благодарность. Эти чувства часто сохранялись уже на всю последующую жизнь.

Методы преподавания применялись совершенно устарелые, но результаты их часто оказывались прекрасными. Достаточно сказать, что окончившие школу обычно говорили свободно на двух-трех европейских языках и приобретали большой интерес к наукам и книгам.

Вот эти-то организованные ученики и преследовали мадам Милицу. Повода к личной вражде с нею у них не было никакого, кроме давно известного и необъяснимого взаимного недружелюбия между пророками и уличными мальчишками.

Организация имела вождя. Общий характер всякого нового предприятия обсуждался всей группой, на переменах в школе, там же принимались практические решения. Затем предводитель отдавал ежедневные распоряжения: кому, что, где и когда делать.

Осуществление предприятий начиналось с утра, по пути в школу. Каждый работал в своем районе. Были дома, за которыми шпионили из чистой любви к искусству, предполагая, что там совершаются преступления, похоронены тайны. Одни выкрадывали почту, другие подбрасывали письма с угрозами. Иногда анонимно, по телефону, сообщали какое-либо свое открытие именно тому, от кого оно скрывалось, а потом наблюдали развязку. «Дело» мадам Милицыне считалось серьезным. Менять ее объявление, улучив удобную минуту, не представляло трудностей. Мимо ее дома проходила шумная толпа. Из окна она не могла видеть свои двери. На ходу «исполнитель» выскальзывал из толпы, в его ранце наготове был картон с новым оскорблением для гадалки. Вкинуть картон в рамку было делом минуты. Шумная толпа школьников двигалась дальше.

Выследив, наконец, кто был ее врагом, мадам Милица призадумалась: силы – по крайней мере, для открытой борьбы – были далеко не равны. И она приняла мудрое решение: презреть врага, не вступив с ним в борьбу.

Как бы стала она его преследовать?

Если он побежит, то как догнать? Если пойман, что с ним делать? Тащить к родителям или в полицию – он не пойдет. Бить? Но мадам Милица не принадлежала к тем, кто бьет детей. И она решила взять врага терпением, стоически поддерживая все то же свое объявление: «Мадам Милица. Научное предсказание человеческой судьбы».

Глава пятая

Лида начала свои шанхайские визиты с мадам Милицы. Когда она, разыскав, наконец, жилище старой знакомой, в радостном, нетерпеливом возбуждении взбежала на крыльцо, перед ее глазами предстала такая надпись:

«Милиция. Держаться левой стороны».

Она даже отступила на шаг в изумлении. Большие буквы, выведенные красными чернилами, придавали еще более необычайный вид такой надписи.

Она нерешительно позвонила. На звонок, не торопясь, с обычным соблюдением достоинства, вышла и открыла дверь сама мадам Милица.

Она не изменилась, была все та же. Казалось, само время действовало осторожно там, где обреталась Милица. Также бессильны были пространство, климат и отношение к ней человечества. Одетая, как всегда, в черное, в то блестящее, как уголь, черное, какое она одна умела где-то найти, она, по-прежнему, казалась особенным существом, не вполне смертным представителем человечества.

Он не обняла, и по поцеловала Лиду, лишь раскланялась церемонно, пожала ей руку, предложила ей стул и занялась приготовлением кофе. Между делом она задавала неторопливые вопросы о Лидиной матери, о здоровье, о погоде в Тяньцзине, о ценах на квартиры и съестные продукты.

И только тогда, когда кофе был готов, когда его аромат разнесся по комнате, когда налиты были две чашки, мадам Милица спустилась со своих таинственных высот и стала более человечной. Разговор принял оживленный характер.

Лида спросила, как идет жизнь в Шанхае и ее «дело». Мадам Милица ответила неопределенно: ее цена, доллар за сеанс, недоступна, конечно, многим, но, с другой стороны, она не считает возможным «снизиться» до семидесяти центов. Туманно намекнула она и на тот жизненный факт, что участь исключительных людей – быть непонятыми, а их труда – остаться неоцененным, по крайней мере, современниками.

Еще более туманно сообщила она Лиде о преследованиях и специальной пытке путем подмена объявлений. Из всего сказанного Лида могла уже легко заключить, что заработок мадам Милицы был недостаточен для оплаты ее скромной жизни. Лида поспешила переменить тему и сообщила о себе, что приехала выступать на концерте. На это хозяйка, сжав губы, значительно покачала головой. Получив письмо о приезде Лиды, она тогда же бросила на Лиду карты. С удовольствием она может объявить, что в Шанхае Лиду ждут успех и слава и еще неожиданная встреча с дамой, встреча чрезвычайно приятная. Поощренная этим, Милица еще раз бросила карты уже на Лидину судьбу вообще: выпала долгая жизнь и счастливая смерть.

– Замужем? – спросила Лида.

– Да, замужем.

– За кем? За Джимом?

Мадам Милица поморщилась на эту наивность: карты не называют имен.

– Замужем за иностранцем. В чужой и далекой земле. Долгая бедность, борьба за жизнь, потом слава. Исполнение желаний при конце жизни.

Лида глубоко вздохнула. Попыталась еще:

– Но муж мой выходил на картах блондином или брюнетом?

– Блондином.

– Джим! – внутренне воскликнула успокоенная Лида. В порыве благодарности она хотела было кинуться мадам Милице на шею и поцеловать ее, но у последней был такой мрачно-величественный вид, что один взгляд на нее остановил Лиду.

Она преподнесла хозяйке бесплатный билет на свой концерт. Дар был принят с молчаливым торжественным поклоном. Милица тут же прочитала все, что было написано на билете, затем перевернула его и на оборотной стороне внимательно прочитала адрес типографии. Когда читать было уже нечего, она еще раз поклонилась и поблагодарила. С королевским достоинством она милостиво изрекла, что не забудет оказанного внимания и, в свое время, ответит на любезность Лиды своим подарком. Лила же и так трепетала от счастья она не сомневалась в талантах Милицы, и предсказанное будущее наполняло ее счастьем.

Попрощавшись, Лида быстро спустилась с крыльца и тут вдруг толкнулась с мальчишкой. Вывернувшись из-за угла, он налетел на нее с такой силой, что она едва устояла на ногах. От неожиданности и он, видимо, испугался и отпрянул в сторону. Из его рук выпал картон. На нем стояло:

«Похоронное бюро «Милица».

Прохожий! Остановись!

Оптовым покупателям скидка».

Из-за угла показалась большая группа школьников, наблюдавшая сцену с противоположного тротуара. Лида схватила картон. Мальчишка пытался вырвать его, но она подняла вверх руку и держала трофей высоко над головой. Мальчишка крутился около, подпрыгивая, стараясь завладеть картоном.

От группы школьников отделился высокий мальчик, очевидно, вождь. Он позвал Лидиного врага, и тот, сконфуженный неудачей, перебежал улицу и, став со своими друзьями, крикнул ей тоном оскорбления:

– Гадать ходила, красавица?

Лида вспыхнула. Со своего тротуара она крикнула:

– Я не привыкла, чтобы мне кричали через улицу! Иди сюда, если ты меня не боишься!

– Я боюсь? – горшего оскорбления нельзя было и придумать.

Полный негодования он выступил вперед, готовый возобновить атаку. В голосе его звучало непобедимое мужество и полное презрение к врагу.

– Кого я боюсь?

– Меня, бэби, – ответила Лида сладко.

– Тебя? Давно ты выскочила из пеленок? Только бросила сосать соску и бежишь к гадалке про жениха узнавать!

– Молчать! – крикнула Лида в ярости. – Негодяй! А вы что же смотрите, – крикнула она старшему и высокомерно добавила, – взрослый! Почти мужчина! Как вы позволяете, чтоб в вашем присутствии оскорбляли женщину! Вы знаете кто я? Я артистка, певица…

– Знаменитость! Мяу! Мяу! – напал снова мальчишка. – Слыхали таких певиц, по ночам мяукаете на крышах, ваша светлая знаменитость.

– Что ж, если хочешь, я – знаменитость! Я пою не на крышах, а в театре. Я буду петь в опере. Я здесь даю концерт.

Слова «театр», «концерт», «опера» произвели свое впечатление. Половина русского населения в Шанхае – музыканты. Группа школьников двинулась к Лиде.

– Правда? – спросил ее враг наивно, подступая ближе. – Какой голос?

– Сопрано. Лирическое.

Но он не привык относиться с доверием к тому, что ему говорили.

– Сочиняешь! – крикнул он и вдруг сделал быстрое движение, чтоб выхватить картон из рук Лиды. Но она таким же быстрым движением подняла его и держала высоко над головой.

– Сочиняю? – даже задохнулась она. – Знаешь что, ты… ты лучше носки свои научись сначала носить, а потом разговаривай с дамами. Посмотри на свою ногу!

Выставленная вперед – позиция атаки – нога, правда, представляла жалкое зрелище: стоптанный полуботинок, нависший пестрый и грязный носок, а далее сама нога – бледная и грязная, выше – бахрома штанишек, из которых хозяин их давно вырос. Мальчик смотрел удивленно, он будто впервые увидел эту ногу и свой убогий наряд. Переведя взгляд на элегантную Лиду, он вдруг сконфузился, вспыхнул и, отдернув ногу, постарался скрыться в толпе товарищей. Лиде стало жаль его.

– Гляди! – сказала она. – Видишь, сегодняшняя газета. Вот объявление о моем концерте. Теперь смотри на портрет певицы. Кто это? Я!

Группа школьников окружила Лиду, разглядывая газетное объявление.

– Дайте мне! – сказал предводитель. Выхватив газету, он стал читать вслух:

«Наша соотечественница, молодая, талантливая, очаровательная певица… Мы горды объявить о ее прибытии в Шанхай»…

– Кто это мы? – выкрикнул с негодованием школьник поменьше. – Подумаешь: горды! Мне всё равно!

– Не перебивай! – кратко приказал старший.

– Мы – значит культурные русские в Шанхае, – скромно пояснила Лида.

– «Блестящий талант, ученица знаменитой оперной певицы императорской сцены госпожи Мануйловой, – продолжалось чтение. – Мы счастливы иметь еще одно доказательство, что жива Россия, хотя и за границей, что, несмотря на нашу трагическую судьбу изгнанников, лучшие из наших детей поддерживают наше былое величие перед изумленными взорами иностранцев. Добро пожаловать, русский талант! Привет тебе, русское дитя! Мы счастливы до слез»…

Читая, он, время от времени, бросал взгляд на Лиду, и в этом взгляде росла очарованность ею.

– Слыхали? – спросила Лида, когда закончилось чтение, и протянула руку за газетой.

– Позвольте! Минутку! – вежливо попросил чтец, которому, как видно, не хотелось расстаться с газетой.

Он смотрел то на карточку, то на Лиду, сверяя сходство. Повторив этот маневр несколько раз, он с вежливым поклоном возвратил газету Лиде.

– Все правильно, мадам. С подлинным верно. Это – вы, мадам. Благодарю вас, мадам.

Толпа мальчишек в изумлении наблюдала необычайное поведение своего вождя.

– Хотите, я дам вам бесплатный билет на мой концерт? – великодушно предложила ему Лида. – У меня осталось три.

– Мне! Мне тоже! Дайте и мне! – раздались голоса.

– Молчать! – кратко распорядился старший. Взяв билет из рук Лиды, он церемонно поклонился. – Благодарю мадам! Сочту за честь присутствовать на вашем концерте.

Мальчишки наблюдали превращение вождя в рыцаря, раскрыв от изумления рты.

– А им билеты? – спросила Лида. – Вот еще два!

– Не наносите себе ущерба, мадам! – рассыпался в любезностях рыцарь, – Вся наша группа будет на концерте, и мы купим билеты. Мадам, не смею вас задерживать, на вас лежит тяжелая ответственность…

– Да может она плохо поет? – выкрикнул из толпы маленький скептик. – Провалит концерт!

– Не надейся на это, ангел! – сказала Лида со сладкой улыбкой.

– Впрочем, если ты ничего не понимаешь в пении…

– Да что она расхвасталась! – зашипел мальчик, уронивший картон. – Я играю на скрипке, да не хвастаюсь же…

– Да? – иронически спросила Лида. – На скрипке! Если ты и играешь, едва ли у тебя есть хоть маленький талант. Какой же настоящий артист будет заниматься этим? – и она с презрением помахала картоном перед самым его лицом. – Это грубо, зло, глупо.

Только идиот может так тешиться. Настоящий артист прежде всего благороден, великодушен. Он – «возвышен душою», – повторяла она урок госпожи Мануйловой. – К тому же вообще гадко преследовать женщину, которая, вдобавок, не сделала тебе никакого зла. Я попрошу вас, – обратилась она к старшему, – вы, кажется, разумнее остальных… Если, конечно, вы имеете над этой ватагой какую-либо власть, остановите эти злые мальчишеские шалости. Оставьте госпожу Милицу в покое. Этим вы мне окажете личную услугу. Мадам Милица была другом моей покойной бабушки… Пожалуйста.

– Будет сделано, – вспыхнув раскланивался рыцарь.

Движением руки Лида подозвала рикшу.

– До свидания, молодые люди!

– Пленительная! – прошептал старший. В этот момент из мальчишки он превратился в юношу. В его сердце загоралась первая любовь. – Пленительная!

Так закончились преследования мадам Милицы.

Вечером она нашла свое объявление в порядке.

То же произошло на следующий день, и еще на следующий. Злые шутки над ней прекратились. Она не знала причины и не интересовалась ее узнать.

Глава шестая

Следующий по программе был визит к Владимиру Платову.

Накануне Лида получила длинное и обстоятельное письмо от Глафиры. Описывалась свадьба, сборы в Австралию, планы на будущее. Не имея возможности заехать в Шанхай, на что нужны были особые визы, Глафира горевала, что ей не удастся попрощаться с братом. Она просила Лиду навестить поскорее Володю, всё-всё ему рассказать, обо всем его расспросить, всё заметить и потом всё подробно ей описать: как он выглядит, как живет, как одет, какая у него комната. «Он, как будто, чего-то не договаривает в своих письмах, что-то скрывает, и я беспокоюсь, – заканчивала она, – вся надежда на тебя, на твою наблюдательность и откровенность».

И вот Лида отправилась исполнять это поручение. Она еще раньше оповестила Володю о своем визите, не указав, однако, точно времени: «как только найдется свободная минутка».

В три часа дня она шла по длинному коридору «Европейских меблированных комнат», ища номер Володи. Откуда-то издали доносился молодой женский голос, веселый и задорный, громкий смех, взвизгивание; слышно было, как падали какие-то вещи, что-то разбилось, затем раздался мужской голос, что-то объясняющий и в чем-то уговаривающий.

Тут и была комната Володи.

Лида даже заколебалась, прежде чем постучать. Но стучать ей пришлось несколько раз. Из-за оживленного движения и шума внутри комнаты стука ее не было слышно.

Наконец, дверь открыл Володя. Высокий и стройный, он был, пожалуй, самым красивым из всей семьи Платовых. Увидя Лиду, он смутился. Он сразу узнал ее, так как Глафира в письме дала подробное описание наружности Лиды и ее костюма. Позади его, не обращая внимания на присутствие постороннего человека, девушка в китайской вышитой пижаме выделывала какие-то рискованные, очевидно, балетные пируэты. Носком туфельки она старалась сбросить с гвоздя небольшую картину, подвешенную, очевидно, для ее упражнений, под самым потолком. Девушка была красивая, белокурая, стройная, гибкая. Что-то беззаботно веселое, бесшабашное было во всех ее движениях, восклицаниях, в смехе, в выражении лица.

– Лара! Лариса! – старался успокоить ее Володя.

Увидев Лиду, она крикнула ей – Hello! – и снова принялась за свои пируэты, сбив, наконец, картину, которая с шумом упала на пол. Тут она остановилась, чтоб передохнуть, но в покое пребывала лишь одно мгновение.

– Володька! Идея! Нет, какая идея! – закричала она, как будто бы в доме был пожар, и, обернувшись к Лиде, попросила: – Дорогуша, одолжите мне ваш костюм часа на два!

Она стояла перед Лидой, как-то по-детски раскрыв рот, ожидая ответа. Растерявшись, и Лида стояла неподвижно, глядя на Ларису и тоже раскрыв рот. Но новый припадок энергии тут же овладел Ларисой. Схватив Лиду за руки, она стала быстро кружиться с нею по комнате, напевая какой-то вальс. Комната была мала. Володя бегал за ними, стараясь поймать и остановить Ларису. Наконец, она в изнеможении выпустила Лидины руки. Лида упала в кресло, полуживая от усталости и изумления. Но Лариса уже опять была на ногах.

– Выйди на минутку! – крикнула она Володе, выталкивая его в коридор и запирая за ним дверь. Затем она кинулась к Лиде и начала расстегивать ее жакет, сдергивать с нее юбку.

– Вот удача! – весело говорила она, как будто и не замечая сопротивления Лиды, – Мы – одного роста. Ваш костюм будет мне совсем впору, словно мой собственный. Я уж давно ищу, у кого бы одолжить верхнее платье… Ни у кого из наших артисток нету костюма…

– Позвольте – бормотала Лида, – я не понимаю. Что вы хотите делать? Зачем вам мой костюм? Как же я останусь?..

Но костюм с нее уже был снят, и Лариса весело объясняла:

– Милуша, мы собираемся венчаться…

– Кто?

– Я и Володька. Вы ничего не имеете против?

– Кто? Я?

– Вы.

– Я ничего не имею против.

– Тогда давайте костюм, симпатюша. На два часа, не больше. Мы сходим «объявиться» к священнику, чтобы назначить день венчания.

Лида вспомнила Глафиру, Платовых. Она представила себе их отношение к такому браку.

– Но зачем так торопиться? – начала она неуверенно, краснея, чувствуя, что говорит не то и не так.

Лариса бросила на нее подозрительный взгляд.

– А вы чем тут заинтересованы, миледи?

Лида смутилась.

– Я? Ничем. Но вы меня раздели…

– Я дам вам надеть купальный халат, пока… Я ведь только схожу с Володькой к попу – и сейчас же обратно. Мне нечего надеть, чтобы днем выйти на улицу.

– Но к священнику можно идти в каком угодно платье.

– Цыпленок! В платье? Но к нему нельзя идти без платья.

А у меня нет ничего, кроме этой роскошной пижамы, роскошная, правда? – да еще черных перчаток. Вы знаете, я – прима-балерина в кабаре «Черная перчатка».

– Но в каком туалете вы там танцуете?

– Туалете? В черных перчатках.

Лида раскрыла рот.

– Только в черных перчатках, – поясняла Лариса. – Черные перчатки – и больше ничего.

Лида отступила на шаг.

– Что ж, – сердито заговорила Лариса, – вы воображаете, что примы выступают в костюме из английского твида плюс меховое пальто? Да? – она наступала на Лиду, размахивая Лидиной юбкой.

– Я… не думаю ничего, – спешила отступить Лида. – Пожалуйста, берите костюм… только верните… потом. Мне надо домой.

– А вы снимите и блузку и комбинацию. Вот! – и она бросила Лиде купальный халат.

– Но как же вы днем ходите по улице? – спросила Лида.

– Днем? Днем я не хожу по улицам. Днем я сижу дома.

Лиде, любившей солнце, стало вдруг бесконечно жаль Ларису, а та продолжала. – Я – ночная птица, и у меня подходящий гардероб, но он – у антрепренера, нам не выдают на руки. У меня есть полный костюм летучей мыши, трико «золотая рыбка» из золотых чешуек, и манто «вечерняя заря» из розовых страусовых перьев. Но мечтаю я о белье. Как разбогатею, накуплю себе, прежде всего, белья.

Володя стучал в дверь. Лариса не обращала на это никакого внимания.

– Ах, как приятно одеться! – восклицала она, надевая Лидины вещи. – Как благородно себя чувствуешь в хорошем костюме. Английский! – Вся в движении, она была уже одета, напудрена, причесана. На голые ноги она надела черные бархатные туфли с серебряной мишурой, – Пока, дорогуша! – и она выпорхнула в коридор к Володе. Смеясь и крича, она тащила его куда-то. Вскоре их голоса замолкли. Наступила, наконец, тишина. Лида осталась одна, в старом купальном халате Володи.

Она сидела в горестном раздумье. «Как всё это описать Глафире? «Всё-всё и подробно-подробно». Она вспомнила семью Платовых и старалась вообразить среди них и Володю с Ларисой. Всех было жаль. Как ей было жаль их всех, включая и Ларису! Несмотря ни на что, в Ларисе было какое-то очарование. Лиде она и нравилась и отталкивала в то же время.

Лида разглядывала комнату: здесь, очевидно, жил только Володя. Ларисиных вещей нигде не было видно. Подумав, Лида стала приводить комнату, в порядок. Затем она вынула из своей сумочки иглу и нитки, сняла Володин халат и стала его старательно штопать, всё время мучаясь мыслью, как и что написать Глафире.

Часа через два в коридоре послышался шум: Лариса и Володя возвращались домой. Голос Ларисы был гневен. Она распахнула дверь и вихрем влетела в комнату.

– Слыхали? – закричала она Лиде. – Подождать! «Рекомендую подождать!» – передразнивала она чей-то голос, очевидно, священника. – Сначала полагается попостничать, потом поисповедоваться, потом причаститься, потом отслужить молебен и у родителей жениха благословиться, потом обручиться – а уж потом венчаться! «Это, знаете ли, дело сугубо серьезное, – продолжала она издеваться, – торопиться не следует, надо подумавши!» – Она сорвала с себя Лидин костюм. Володя в смущении вышел в коридор. Лариса накинула свою пижаму, а Лида торопилась завладеть своим костюмом.

И вдруг Лариса громко-громко, как-то буйно зарыдала. Так неожиданно налетает и бушует летняя гроза. За дверью тоже поднялся шум. Очевидно потерявшие терпение жильцы меблированных комнат протестовали против поведения Ларисы. Слышался извиняющийся голос Володи. В дверь стучали. Лариса вылетела в коридор. Лида искала возможности поскорее уйти. Она даже выглянула в окно, но оно было высоко над землей.

Голос Ларисы покрывал все остальные звуки.

– Больной старик? – кричала она. – Старики обязаны быть глухими! Стариков вообще надо убивать! Не будет квартирного кризиса. Тут и молодым мало места. Гоните больного старика. Куда? В могилу, конечно! Куда же еще? А вы, – кричала она кому-то, – если вы сейчас же не замолчите, я тут при всех повторю, что вы мне вчера сказали! Хотите?!

Шум затихал. Володя и Лариса вернулись в комнату.

– Ах! – еще на ходу спохватилась Лариса, обращаясь к Лиде.

– Вы же у нас гостья, а мы вас ничем не угостили. Как же это! Хотите чаю? Впрочем, у нас нет ни чая, ни сахара. У меня есть только папиросы. Хотите американскую сигарету? Не курите? Счастливица! Володя, а у тебя не осталось денег?

– Я же уплатил за рикшу, – прошептал Володя.

– Я тороплюсь, – поспешила заявить Лида. – Я так долго уже у вас, – и она начала прощаться.

Тут только, вглядевшись в ее лицо, Лариса почувствовала, что Лида ей очень нравится.

– Какая же вы милая! – воскликнула она. – Вот, должно быть, всем нравитесь! Послушайте, – заторопилась она, опять переменив тон, – нет ли у вас тут знакомых иностранцев, а? Побогаче. Познакомьте меня, милуша! Умоляю!

Лида, почти с сожалением, объяснила, что она совсем никого не знает в Шанхае.

Володя слушал этот разговор совершенно сконфуженный. Вдруг Лариса страшно зевнула:

– Ой, спать хочу! Знаете что, уведите его, – она показала на Володю. – Пусть вас проводит. Я засну часа на два. У меня сегодня в кабаре новый трюк – очень опасный. Все дело в балансе, упаду – крышка! Партнер меня швыряет с большой высоты.

– Швыряет? – ужаснулась Лида.

– Я изображаю кошку. Он швыряет меня с крыши. Я должна упасть и встать на четыре лапки, – и она показала, как она должна встать.

Володя провожал Лиду, и они долго шли молча, оба в большом смущении. Но понемногу разговор завязался. Лида рассказывала о счастье Глафиры и о радостях всей семьи. Володя, спеша, по-детски возбужденный, задавал вопросы:

– И Гриша и Котик счастливы?

– О да. Им обещана в Австралии настоящая лошадь.

– А у папы болит спина? Он жалуется?

– Да, но теперь он будет лечиться.

– А мама жарит лепешки утром по праздникам?

– О да. И теперь будет подавать их со сметаной.

Володя глотнул слюну.

Голодный, – подумала Лида.

На прощанье он попросил Лиду не писать Глафире всей правды, то есть умолчать о Ларисе.

– Сейчас они все счастливы, – убеждал он, – пусть счастье длится. Зачем огорчать?

Лида колебалась. Она помнила свое честное слово, торжественно данное Глафире. Володя всё уговаривал её.

– Счастье приходит редко. Пусть все они подольше будут довольны. Я буду здесь, они не узнают. Иначе мама так будет несчастна! Поколебавшись, Лида дала ему слово не писать о Ларисе. И, вместо стыда за нарушенное доверие, она почувствовала облегчение.

Правда, зачем огорчать?

Глава седьмая

Два концерта, данные Лидой, имели большой несомненный успех.

Русские в Шанхае представляли собою очень требовательную публику. Дух критики скептицизм брюзжание были естественным настроением людей, которые в течение последних двадцати лет не знали иных переживаний, кроме обманутых надежд и разочарований. Не ожидали ничего хорошего. Во всем уже заранее предвидели обман. К тому же немало было и профессиональной зависти при появлении новых талантов. В Шанхае русские страдали не от недостатка, а от переизбытка артистических сил. Но Лида своей скромностью, простотой и, вместе с тем, спокойной уверенностью в себе, и – главное, конечно, – своим чудесным голосом покорила аудиторию. Она была признана «настоящей» певицей, с «хорошей школой».

Оба раза зал был полон. В публике обращала на себя внимание одна таинственная особа, это была мадам Милица. Она появлялась за полчаса до начала концерта и, пройдя медленной и торжественной походкой через весь зал, величественно и неподвижно усаживалась, устремив взор в одну определенную точку опущенного занавеса или же, во время пения, глядя в рот Лиды. На ней было черное платье в сборку из какой-то необыкновенной тяжелой ткани, должно быть, изрядной древности. На плечах ее покоилась кружевная, ручной работы, пелерина, связанная из ниток, толщина которых мало уступала обычной веревке. Монументальная брошь, в традиционной форме сердца, добавляла, наверное, не меньше фунта веса к остальному наряду. Пелерина и брошь были последними остатками приданого, которым предки наделили Милицу. В прочности этих вещей, казалось, был скрыт таинственный символ бессмертия.

Она сидела торжественно и безмолвно, как Пифия. Кто это? – спрашивали в публике. Но в артистических кругах Шанхая никто не знал о мадам Милице. Местный художник украдкой набрасывал на обороте программы ее портрет. Сидя в середине первого ряда, Милица казалась центром зрительного зала, и как магнит притягивала взоры, но сама она никого не удостаивала взглядом. Независимая ни от кого, как феодал в своем замке, окруженном высокими стенами и глубоким рвом, в замке, с поднятым мостом, – сидела она в бархатном кресле первого ряда.

Другим пунктом, сосредоточившим на себе интересы зрительного зала, явились школьники. Никто и никогда не видал такого количества «детей» на концерте. Вопреки опасениям публики, мальчики вели себя вполне корректно. Лиде они устроили настоящую овацию. Успех концертов был «оглушительный», как сообщили на другой день газеты. Госпожа Мануйлова могла гордиться своей ученицей.

Затем выяснилась еще одна подробность, доставившая Лиде немало радостных минут.

Денежной стороной поездки заведывала госпожа Мануйлова. После концерта она объявила Лиде свое решение: оплатив все расходы по поездке, она, как было обещано, отдаст остаток в благотворительное русское общество Шанхая. Когда это было сделано, дамы-патронессы явились поблагодарить Лиду, – и как она была счастлива от сознания, что могла кому-то помочь! Она всегда сознавала и ощущала себя такой бедной и, с сердцем, очень склонным к жалости, всегда бессильной помочь. Открывшаяся перед ней возможность наполнила ее радостью. При ней дамы распределяли деньги. Она слышала Фамилии бедняков. Ей объяснили их нужды и несчастья. Как рада она была подписать лист, давая свое согласие. Она чувствовала себя крезом.

«Вот этого счастья уже никто не сможет отнять у меня, думала Лида. Я всегда буду петь на всех благотворительных концертах, где меня попросят, – и пусть собирают деньги и пусть раздают! Одним этим могу жить, если не будет другого мне счастья».

Они собирались домой, в Тяньцзинь. Отдать визит игуменье не пришлось: она умерла накануне приезда Лиды в Шанхай. Лида присутствовала только уже на торжественных панихидах – и все ей не верилось, что игуменья могла вообще умереть. Именно в ней, казалось Лиде, было какое-то человеческое бессмертие, что-то прочное, неразрушимое. В ней не было хрупкого, как в других людях – ни в ее жизни, ни в поступках, ни в ее вере. Лида помнила ее слова о том, что верующий получает просимое. Плача стояла она, прощаясь со свежей могилой. Плакала она горько, сама понимая, что плачет не об игуменье, а о чем-то другом, о своем.

«При ее вере, думала она о покойной, что ей смерть? Она так просто говорила: еду умирать. Я плачу, вероятно, не из-за нее, а из-за себя. Я плачу о Джиме, о том, как между нами ничего не устроено, не объяснено».

Наплакавшись и немного успокоившись, но всё еще всхлипывая, побрела она к себе.

Проходя мимо большого отеля, она увидела молодую женщину, усаживающуюся в такси, и узнала в ней мисс Кларк, которой когда-то в Харбине подарила свою брошь. Лида вспомнила, что мисс Кларк собиралась уезжать обратно, домой, в Америку, в Сан-Франциско.

– Мисс Кларк! Мисс Кларк! – крикнула Лида и побежала за такси. Она не знала, зачем бежит, зачем кричит. Но мысль, что эта мисс будет скоро там, в Америке, близко от Джима, руководила ею.

Мисс Кларк еще не успела далеко отъехать. Она услышала Лиду и велела шоферу остановиться.

– Мисс Кларк!. – крикнула ей Лида, заливаясь слезами, – вы сейчас уезжаете в Сан-Франциско?

Американка узнала Лиду. Увидев ее слезы, она выпрыгнула из автомобиля, подбежала к ней и обняла ее.

– Не сейчас, через три дня я уезжаю в Сан-Франциско. Но что с вами? Отчего вы плачете? Плакать нехорошо.

– О! – рыдала Лида, – Сан-Франциско так близко от Берклея…

– Не будем стоять здесь, – заговорила мисс Кларк. – Пойдемте ко мне в отель. Вам надо успокоиться и привести в порядок ваше лицо. Нехорошо с таким лицом ходить по улице.

В эту встречу с Лидой мисс Кларк обернулась к ней лучшими своими сторонами, именно теми, которые так привлекают в американских женщинах: дружелюбием, желанием помочь находящемуся в горе, приветливым отношением к человеку, к какому бы классу он ни принадлежал.

В отеле она, прежде всего, велела Лиде умыться, затем позвонила слуге, чтобы принесли чай и сандвичи, попросила Лиду не называть ее «мисс Кларк», а просто Ивой – и затем, после чая, попросила рассказать, в нем было Лидино горе.

Историю Лиды она слушала с жадностью.

– Всякая девушка должна выйти замуж именно за того, за кого она хочет, – сказала она наставительно после окончания Лидиной повести. – Быть счастливой – это очень важно, это долг человека, он обязан к этому стремиться и этого достичь. Я вам всё устрою.

– Устроите? – задохнулась Лида. – Как?

С американской энергией и осведомленностью, взяв расписание сообщения с Америкой, календарь и свое золотое перо, она уже записывала имя Джима, его адрес, Лидин адрес в Тяньцзине, отсчитала и день своего приезда в Сан-Франциско, день, когда она сможет быть в Берклее, часы приема в госпитале, назначила час, когда она пошлет Лиде телеграмму, перевела американское время на китайское и назвала день, когда Лида эту телеграмму получит. Перед изумленной Лидой – запутанность, неизвестность, невозможность, недосягаемость рушились, превращаясь в простые цифры. Там, где Лида сказала бы «судьба, предчувствие, неизвестность, случайность» – мисс Кларк говорила «телефон, пароход, телеграф». Фантастический мир несчастной любви приобретал конкретную форму в милях, днях и часах.

Записав на листочке день, когда Лида будет держать телеграмму о Джиме в руках, Ива подала его Лиде, – Вот, чтоб помнить (как будто бы Лида могла забыть!)

– А теперь будем пить чай!

За чаем она спросила. – Так ли я вас поняла: вы хотите выйти замуж за этого молодого человека? Да? И потом жить с ним в Америке?

– Да, – ответила Лида шопотом, каким ответила бы на вопрос, хочет ли она из ада в рай.

– Хорошо. Я это устрою.

– Устроите? Но как? – всё шептала Лида. – Трудно…

– Что трудно?

– Билет, виза, деньги…

– Я вам достану визу, куплю билет, дам денег, пока вы сами станете зарабатывать. Папа вас устроит на службу. Да, ведь вы чудесно поете. Я вас устрою петь по радио. Хотите?

Лиде казалось, что она была перенесена в какой-то сказочный мир благополучия, где люди обязаны быть счастливыми, где можно найти работу. Она смотрела на Иву восторженными глазами. – Боже, как я вам благодарна!

– Однако, почему вы запустили свое лицо, – начала Ива. – Разве можно носить такие брови? Это не модно. Их надо выщипать. Идите сюда!

Она посадила Лиду перед своим зеркалом и начала «приводить в порядок» ее лицо массажем, кремом, пудрой, румянами, карандашами. Под ее руками милое лицо Лиды постепенно теряло свою натуральную нежность, молодость, наивность и свежесть. Оно превращалось в яркую маску, без индивидуальности, без возраста. – Вот так! – воскликнула Ива, когда лицо было «закончено», любуясь своей работой. – Делайте это каждый день. Знаете, я вам подарю всё необходимое для этого. Женщина обязана ухаживать ой собой это долг перед мужем, семьей и обществом. Даже в гробу женщина должна выглядеть молодой и счастливой. Это ее долг по отношению к оставшимся в живых.

Она отвезла Лиду на такси, сказав, что заедет завтра, после полудня. На прощанье они расцеловались.

Увидев Лиду, госпожа Мануйлова ахнула.

– Сейчас же умойся! – сказала она Лиде.

На следующий день мисс Кларк примчалась к Лиде на такси.

– Скорей, скорей! Спешим ко мне. Одевайтесь. Время назначено.

– Время? Для чего? – спросила Лида.

– Вы будете говорить по телефону с Джимом.

– Что?

Если б Лиде сказали, что она будет говорить по телефону с покойной бабушкой, она бы удивилась не больше. Живя в бедности, среди людей, не имеющих отношения ни к дипломатии, ни к коммерции, она даже и не знала, что с Америкой можно говорить по телефону. Она стояла молча и всё более и более бледнела.

– Разговор назначен в три тридцать, – объясняла мисс Кларк. – Я звонила в госпиталь. Ваш Джим там. Я звонила доктору, он дал разрешение. Джим уже предупрежден и будет ждать звонка в три тридцать.

– Откуда он будет говорить?

– Как откуда? Со своей постели.

Лида поражалась всё больше. – Но как это возможно?

– Что? Говорить по телефону? Папа, например, постоянно говорит, когда путешествует. Он скучает по дому. Но спешим, спешим!

И она умчала Лиду на такси.

Разговор по телефону состоялся. Он был порывистым и сумбурным. Оба волновались. Однако же оба выяснили с уверенностью, что любят друг друга по-прежнему, остальное будет сказано в письмах.

Затем Лида рыдала от счастья, а мисс Ива снова «делала ей лицо» и, в заключение, подарила полный набор косметики и литературу по уходу за красотой.

Счастливой Лида покидала Шанхай. И отъезд ее был живописен. Газеты сообщили о времени отбытия, и для проводов собралась «публика».

Стояла мадам Милица с фунтиком кофе, ее ответный подарок; дамы-патронессы с коробкой конфет; две монахини с просфорой; Володя с «посылочкой для мамы»; три мальчика, депутаты, с большим букетом, к которому была прикреплена лента с надписью: «Нашей великой русской певице от молодежи Шанхая».

Это последнее подношение имело свою историю. Вождь школьников, безнадежно влюбленный в Лиду, изыскивал способы выразить ей свое восхищение, окружить ее вниманием и заботой. Но она уезжала. Собрав совет, мальчики решили устроить ей сюрприз на прощанье. Раздобыли книгу «Светский этикет», издание 1904 года. Под заголовком «Проводы знаменитых гостей», под рубрикой «женского пола» – значилось:

1 Обед или ужин – с шампанским и речами.

2. Прогулка в экипаже по живописным окрестностям города (никоим образом не в наемном экипаже, прикажите кучеру подать ваших собственных лошадей).

3. Преподнесите ей драгоценности (бриллианты, изумруды или нитку настоящего жемчуга. Подносить в раскрытом футляре)

4. Букет цветов.

Только это последнее, этот номер четыре, и было в пределах возможности. Но и оно не прошло без затруднений: мальчишки роптали. Они далеко не разделяли тайных нежных чувств своего предводителя и ворчали, что билеты на Лидин концерт их разорили и вот еще предстоит покупка букета! В их взглядах на предводителя мелькали догадка и ирония. Авторитет его стремительно падал. Но ему было всё равно. Он уже принял решение: после отъезда Лиды он сложит «полномочия», оставит ватагу и начнет старательно учиться. Ему необходимо сделать какую-нибудь блестящую карьеру – и поскорее, чтоб стать достойным Лиды и предложить ей руку и сердце. Он – моложе, но годы в паспорте можно прибавить.

Букет преподносили три делегата, избранные для этой роли на основании того, что их костюмы выглядели поприличней. Но сам вождь стоял вдали, намеренно затерявшись в толпе. Его сердце болезненно сжималось при мысли о разлуке. Он уже начал вести дневник. На груди у него хранился портрет Лиды, вырезанный из газеты. Он уже знал, что никто никого никогда так не любил, как он полюбил Лиду. Горе и радость наполняли его разбитое сердце. И как будто почувствовав это, возможно, узнав его, Лида бросила одну из самых милых и очаровательных своих улыбок в его направлении. Он был потрясен своим счастьем.

Неописуемая! – вздрогнул он.

Глава восьмая

Возвращение в Тяньцзинь было нелегким.

Благодаря всё продолжающейся борьбе китайцев с японцами, между Шанхаем и Тяньцзинем уже не было прямого железнодорожного сообщения. Госпожа Мануйлова и Лида ехали до Циндао на пароходе, от Циндао до Цзи-нань-фу по железной дороге. В Цзи-нань-фу была пересадка, и с большими трудностями они, наконец, нашли место в поезде, идущем в Тяньцзинь. Уже эта часть пути чрезвычайно их утомила.

День их прибытия в Тяньцзинь – трагическое четырнадцатое июня 1939 года, – был днем объявления японцами блокады Британской и Французской концессий в Тяньцзине. Блокада была объявлена в семь часов утра, а поезд прибыл на станцию в восемь, то есть всего лишь час спустя.

Несмотря на то, что это японское мероприятие и предсказывалось, и ожидалось, и давно обсуждалось, никто не был приготовлен к нему. С другой стороны, никто из населения и не знал, что же надо делать и как готовиться в предвидении блокады.

Когда госпожа Мануйлова и Лида вышли из здания вокзала, их глазам представилось ужасное зрелище.

Вся площадь перед вокзалом, сквер, улицы – всё было буквально забито людьми. Это, прежде всего, были рабочие и служащие города с его семимиллионным населением, те, кто ежедневно передвигался на работу из китайского города в другие его части. Обычный путь на Британскую и Французскую концессии шел через подъемный мост, а этот мост был поднят. Дороги не было, толпы всё сгущались. Тысячи пешеходов, сотни рикш, повозок, грузовых и легковых автомобилей – всё это было скучено, толпилось, давило друг друга! Люди не знали о блокаде и не понимали, что же происходит? Стоял оглушительный шум. Лошади становились на дыбы, ржали в страхе, под их копытами кричали смятые люди.

Было опасно оставаться в этой толпе, но и не было возможности выбраться из нее. Обратно, в здание вокзала, уже не впускали японские солдаты.

А толпа всё прибывала и ее напор на находившихся впереди всё возрастал. Перед людьми же была только река Хэй-Хо, настолько глубокая, что по ней обычно ходили большие пароходы. В реку падали рикши и люди – и тонули. Все цеплялись друг за друга и в ужасе кричали. Расположенные кругом дома, лавки – всё было наглухо закрыто во избежание вторжения этой обезумевшей толпы. Люди в отчаянии колотили кулаками в стены, но стены безмолвствовали.

Лида была страшно испугана. Она, как и все остальные, не понимала, что происходит здесь, не знала также, что происходит и в самом городе. Она ужасалась при мысли о матери. В толпе кричали, что города уже нет, не существует, разрушен с воздуха.

Госпожа Мануйлова изнемогала от слабости, и Лида в отчаянии беспомощно оглядывалась вокруг. Около нее каким-то образом вдруг появился китаец, очевидно, рикша. Отметив их в толпе по одежде, как наиболее состоятельных, он предложил Лиде вывести ее и «старуху» каким-то окружным путем на Британскую концессию. Сторговались по доллару за человека. Половину суммы, то есть один доллар, он потребовал вперед. Но в такой толпе не было возможности раскрыть сумку, чтобы достать деньги. Проводник поверил на слово. Он взял Лидин чемодан, единственное, что у них было с собой, и начал продираться сквозь толпу. Лида же и госпожа Мануйлова должны были следовать за ним, стараясь без замедления попасть в ту узкую щель в массе людских тел, которую освобождало, продвигаясь вперед, его небольшое тело.

Это продвижение сквозь толпу было одним из тех ужасов, которые уже не забываются никогда в жизни. Они двигались среди стонов, криков и проклятий, крича сами, наступая на людей, проваливаясь куда-то, взбираясь на что-то упавшее, давя что-то мягкое. Их, в свою очередь, жали, давили, толкали, били. Кто-то сорвал с Лиды шляпу, кто-то другой ударил ее по голове. Но они всё продвигались вперед в сплошной массе тел, сквозь живую стену каких-то существ, потерявших обычный человеческий облик.

Когда же, наконец, они выбрались из толпы, то обе упали на землю в изнеможении. Над ними стоял растерзанный, но улыбающийся и довольный проводник с Лидиным чемоданом в руке. У того была рассечена щека, из раны текла кровь. Обтерев ее грязным рукавом, он сплюнул, снова улыбнулся и стал просить прибавки.

Прежде всего надо было привести себя в порядок. Их одежда была разорвана, рукава болтались, на жакетах не осталось пуговиц. Госпожа Мануйлова потеряла одну туфлю, ее нога была сильно повреждена, чулок превратился в лохмотья. Лидина сумка, плотно прижатая к сердцу, оказалась целой. Сумка госпожи Мануйловой, перекинутая через плечо под жакетом, тоже уцелела. В них находились их документы, потеря которых почти равнялась потере жизни.

Вид сумок особенно обрадовал их проводника. Он отказывался двигаться дальше, пока ему не уплатят задатка и не дадут прибавки тут же, на месте. Поторговавшись, Лида ему заплатила.

– Вот живучий народ! – удивлялась госпожа Мануйлова. – Он улыбается.

– Я думаю, он очень беден, а сегодня он хорошо заработал. У него, наверно, большая семья – вот он и радуется.

Они спешили домой, особенно Лида. Хотя город, очевидно, был цел, она беспокоилась о матери. Но они совершенно не знали, где, собственно, находятся, в какой части Тяньцзина. Пришлось опять торговаться с проводником. Он откуда-то уже достал рикшу, усадил обоих, положил на их колени чемодан и заявил, что за пять долларов доставит их окружным путем на Французскую концессию. Начали опять торговаться. У путешественниц оставалось всего четыре доллара. Убедившись, что у них действительно денег больше нет, рикша согласился и на четыре, сказав, что терпит из-за них «большие убытки». И они поехали.

Они ехали каким-то сложным запутанным путем. Всезнающий рикша избегал опасных мест – и тех, где была толпа, и всех тех, где были заставы, полиция, солдаты, баррикады, словом, препятствия. Они ехали через чужие дворы, темные переулки, сквозь какие-то щели между высокими домами и зданиями фабрик, по местам и дорогам, о существовании которых никогда не подозревали. Эти места были мрачно-пустынны. Наконец, он доставил их к границе Французской концессии. Здесь их ожидало новое испытание: снова толпа, крики и шум, и ко всему еще была и полиция, конечно, японская, которая всем распоряжалась. Они уплатили рикше, и он – на их глазах – исчез, словно провалился сквозь землю вместе со своей тележкой. Им же пришлось стать в очередь ожидавших пропуска на концессию. Чтобы попасть туда, надо было пройти через японский опрос и обыск в бараке. Там сидели японские чиновники и стояли солдаты. Они опрашивали людей, обыскивали, били, отсылали в тюрьмы, – и не только китайцев, но и европейцев.

Госпожа Мануйлова и Лида, как дамы, были встречены более вежливым обращением. Они должны были лишь заполнить анкету с бесчисленным количеством вопросов.

Анкеты сделались массовой манией японских чиновников, каким-то их повальным сумасшествием; доказательством этому могли быть, например, такие вопросы, установленные специально для русских:

«Когда вы родились по старому стилю?»

«Когда вы родились по новому стилю?»

«Кто ваша бабушка – мужчина или женщина?»

«Что думали вы и ваш отец о Японии пятого января 1905 года?»

«Что вы делали и где вы были седьмого июля 1914 года, в декабре того же года, в сентябре 1915 года, в августе 1918 года?»

«Что думает ваша мать?»

«Когда вы выходите замуж? За кого? Почему? Что он думает о настоящем японо-китайском конфликте?»

Вопросы этих анкет являлись, очевидно, «творчеством» сумасшедших, а сумасшествие это было злое, жестокое. Обычно, «чтобы отвязаться», на вопросы, например, о том, кто и что думал когда-то, – ответ писался наскоро и забывался. У японцев же сохранился «документ». Этот же вопрос появлялся вдруг в одной из множества других анкет, ибо «анкетным» пыткам подвергался каждый русский, живущий под «восходящим солнцем», подвергался почти еженедельно. Ответ не сходился с данным ранее, и виновный подвергался обвинению во лжи, в замалчивании чего-то, в «неискренности» по отношению к закону, и часто лишь за это одно попадал в тюрьму, не всегда выходя оттуда…

Лида и госпожа Мануйлова должны были ответить и на такие наивные вопросы:

«Храните ли вы коммунистическую литературу?»

«Ведете ли вы коммунистическую пропаганду?»

«К каким секретным коммунистическим обществам вы принадлежите?»

«Напишите их имена и адрес».

Заполнение анкет заняло часы. Полчаса заняла проверка их двух паспортов и виз. Наконец, совершенно обессиленные, госпожа Мануйлова и Лида были выпущены из барака и ступили на Французскую, а оттуда на Британскую концессию. Спокойствие, порядок и тишина казались им невероятными. Трудно было, видя это, поверить, что пережитое за день не было только кошмаром.

Шатаясь, как во сне, подходила Лида к своему дому, и ей казалось, что он не приближался, а уходил от нее. У нее кружилась голова, она не замечала, что плачет. И когда повар увидел ее и крикнул матери, что Лида подходит к дому, когда мать выбежала навстречу, обняла и поцеловала ее – Лиде показалось, что она достигла, наконец, вечного спокойствия, вошла в рай.

Глава девятая

Что-то, действительно, как бы изменилось в судьбе Лиды. Ее судьба, казалось, взяла новый курс – к лучшему. Ее надежды стали приобретать реальные формы. То и дело она получала письма, телеграммы, посылки с сюрпризами. Она чувствовала себя окруженной заботами трех друзей: Джима, Леона и Ивы Кларк.

Как бы награждая ее за долгое, безропотное терпение, за твердость в надежде, письма приходили часто, иногда по два сразу. Посылки приносили самые неожиданные вещи. Леон, обычно, посылал сувениры, купленные им по дороге. Сам испытав нужду, он неизменно посылал ей то, что можно было заложить или продать: золотые или серебряные ветнички. Мисс Кларк, вспомнив вдруг, что у Лиды нет маникюра, с первой же остановки – из Токио – послала ей маникюрный прибор.

Но самым главным были, конечно, письма Джима, объяснение всех прошлых недоразумений. Причина его молчания поразила Лиду неожиданностью.

В простоте сердечной она – в письмах к Джиму – все восхищалась Леоном. Для нее это была единственная живописная фигура на фоне бедной, бесцветной жизни, и ей казалось естественным делиться своими впечатлениями. Она описывала Джиму, как красив Леон, как он хорошо воспитан. Восхищение, казалось, шло. Леон получил наследство. У него титул графа. Он уезжает в Европу. Они катались на автомобиле. Они обедали в ресторане. Он ей преподнес цветы. Затем сообщения поднялись до зенита: Леон хотел бы на ней жениться. Вот удивительно! Вот какая новость!. Его родители не только ничего не имеют против, но даже были бы рады, а уж Лидина мама как бы была этим счастлива!

Здесь прекратились письма Джима. Он решил замолчать на время, дать Лиде возможность свободно разобраться в своих чувствах, самой решить судьбу. Он любил Лиду и был в горестном раздумьи. «Граф», – а у Джима, конечно, не было титула. «Богат», – Джим ж е должен был сам содержать себя в колледже, мыл посуду в студенческом общежитии, летом работал на фабрике. Семья его не была бедна, но отец, сам на себя зарабатывавший на свое учение, считал, что и сыну его это будет очень полезно. А фраза Лиды, что родители Леона были бы рады, – особенно кольнула Джима. Конечно, его родители не станут препятствовать, если он женится на Лиде, но, по американской традиции, они ничем не помогут. Мать уже дала ему понять, что его брак с русской девушкой ею не одобряется, и что, женившись, он должен держаться в отдалении. И Джим видел перед собой и Лидой долгие годы борьбы, нужды, неустроенной жизни, молчаливую критику неприветливой семьи. Она восхищается графом: титул, деньги, красив, влюблен, приветливая семья. По американской традиции fairplay[11] – он полагал бесчестным лишить Лиду возможности иметь «свой шанс», удерживать ее и влиять на нее. И в простоте и честности своего молодого сердца он решил отойти на время, предоставив ей этот шанс, замолчав, скрывшись с ее горизонта. Он думал, что если напишет ей открыто о своем решении – дать ей свободу нового выбора, она, по честности своего сердца, запротестует. Просто замолчать казалось ему лучше: это давало ей большую свободу решения. Он знал из писем, что Леон скоро уезжает в Европу. Джим решил замолчать до известия о том, что Леон уже уехал. Если Лида осталась в Тяньцзине и напишет, значит, она выбирает его, а не Леона.

Приняв такое решение, Джим страдал немало. Возможно, что душевное состояние и было причиной тому, что он попал в автомобильную катастрофу.

Сколько слез пролила Лида над этими письмами – и радостных и печальных. – Боже, какая же я была глупая!

А мисс Кларк уже познакомилась с Джимом. Она познакомилась также и с его родителями. Она начала хлопоты о визе. Она обещала непременно найти Лиде работу. Она решила также, что Лиде необходимо поступить в колледж. Она посылала ей кипы проспектов и программ высших школ. Эти пакеты чередовались с письмами, чаще всего отпечатанными на машинке, и посылками с последними изобретениями в области домашней самостоятельной завивки волос. Она задавала Лиде странные вопросы, например, свои ли у нее зубы, не хочет ли она до приезда в Америку стать платиновой блондинкой, не думает ли она несколько убавить свой вес. По всем пунктам она обещала свое содействие.

Но, в общем, каждое письмо мисс Ивы было практическим, трезвым. Оно являлось еще одним солидным кирпичом в постройке здания Лидиного счастья. Изобретательности мисс Ивы, казалось, не было конца. Она уже соображала, как Лиде получить стипендию для образования, а на заработок от выступлений по радио иметь достаточные средства для жизни. Она спрашивала Лиду, как скоро по приезде она хочет обвенчаться, и уже составляла список вещей, необходимых для хозяйства молодоженов, которые надо было получить в виде свадебных подарков. Она подыскивала, с кем бы познакомить Лиду по приезде, в расчете получить свадебный подарок. От родителей Джима она хотела пылесос, не меньше. Отец Ивы уже пообещал стиральную машину, а сама Ива – электрический утюг.

Всё это делало будущее реальным, почти ощутимым.

Но была и большая печаль – о матери. О ней Лида не упомянула Иве, и все хлопоты по въезду в Соединенные Штаты велись для одной только Лиды, – Значит, я оставляю ее? Одну?

Но мать ее была не из тех, кто думает о себе, она жила Лидиным счастьем.

– Но как же иначе? – протестовала она. – Было бы уже совсем неприличным, совершенно недопустимым просить мисс Кларк еще и обо мне. Подумай, какой расход! Нет, нет, даю тебе слово: если б ты и попросила ее за меня, я всё равно бы не поехала.

Но как ее оставить? Одну? А над Тяньцзинем тучи все сгущались и сгущались. Делалось страшно жить.

– Чем ты огорчаешься! – утешала мать. – Это даже грех. Тебе Бог посылает счастье – радуйся. Грех быть всегда недовольной.

И приводила так часто упоминаемый русскими довод:

– У меня тут могилка нашей милой бабушки. Не хочу оставить ее одну в чужой, китайской земле. Ты поезжай, дорогая, а я уж лучше тут останусь.

А жизнь в Тяньцзине делалась, действительно, страшной. Блокада продолжалась. На перекрестках установлены были громкоговорители, и чьи-то голоса кричали о том, что все беды населения – голод, бедность, дурная погода – всё идет от злых умыслов на Британской концессии, от козней – на Французской.

Они жили, опутанные проволочными заграждениями, окруженные стенами из мешков, наполненных песком: концессии принимали меры на случай открытой атаки. Только пять ворот были открыты для сообщения с внешним миром, оа этими воротами немедленно начиналась японская власть, то есть жестокое преследование. Там выстроены были особые «станции» – для осмотра, опроса, ареста. Консульства выдавали особые «пассы», но японцы щадили лишь тех, кого сами считали совершенно безвредным, бессильным, безличным. Китайское население страдало безмерно, – бедное, конечно. Богатое всегда умело укрыться.

Иностранные концессии Тяньцзиня не были обеспечены продуктами. Сами они не производили ничего. Там не было ни фруктовых садов, ни огородов; фермы всегда были под запретом по санитарным соображениям. Таким образом, главным осложнением явился недостаток съестных припасов. Торговцы, разносчики, домашняя прислуга, ремесленники – все жили за пределами концессий, обычно в китайском городе. Все эти тысячи людей ежедневно, на заре, выстраивались в мучительно-долгую очередь у пяти ворот и подвергались жестокости японского произвола.

Никогда нельзя было угадать, кого будут бить японские солдаты – и за что. Это уже вошло у них в ежедневную практику – действовать не аргументом, а силой. Долгие годы подобной «политики» с беззащитным китайским и русским населением в Маньчжурии дали свои плоды: японцы дичали от собственной жестокости. Быть слепо жестоким заменило для них прежнее «быть храбрым».

На все, ввозимое на концессии, они налагали неслыханные, непомерные налоги. Как всегда при народных бедствиях, кто-то анонимный «делал» на этом деньги. Конечно, если бы этот аноним сам увидел – своими глазами – все те страдания, на которых наживался его капитал, он, возможно, устыдился бы; возможно, и в нем заговорила бы совесть, и его деньги показались бы ему ядом. Но такие люди не работают сами, они далеки от мест своих преступлений – и, при некотором усилии, – могут вообразить себя честными членами общества. Иногда, набрав миллион, они дают десять тысяч на бедных, и им поют славу. В руках у таких дельцов – японских и – увы! – китайских – оказалось всё снабжение края.

Жизнь, полная опасностей, тревог, со всегдашней неуверенностью в завтрашнем дне, превращала существование бедного населения города в непрерывный кошмар.

Но хорошие известия, грядущие перемены в жизни Лиды скрашивали всё. И она, и мать легче теперь переносили внешние лишения. Более того, то и дело происходили события, иногда просто мелочи, как бы творимые кем-то тайно или посланные свыше, чтоб облегчить их жизнь.

В городе, переполненном до предела, на Британской концессии было совершенно невозможно найти помещение. Но вот уезжало семейство Диаз. Они отбывали в Европу в августе 1939 г., а их квартира – по контракту, была оплачена до марта 1940 года. Они оставляли свою квартиру Лидиной матери, а Лиде дарили пианино. Это было неслыханной щедростью, неслыханным богатством, которое сразу «почти обогатило» их. Они решили остаться на чердачке, привыкли уже: высоко, как гнездышко на дереве, а остальное помещение сдать по комнатам. Приходили снимать комнаты еще до отъезда семьи Диаз, предлагая высокую цену. Когда же семья Диаз уехала, Лида и повар прибрали весь дом. Лиду можно было видеть поочередно в каждом окне, – она их мыла весело, с песней. Она пела теперь, по преимуществу, русские народные песни. Это была идея госпожи Мануйловой, убежденной в том, что в Соединенных Штатах Лида сможет выступать по радио успешнее всего именно с этим репертуаром. Она также учила Лиду петь и почти забытые старинные русские романсы.

«Среди долины ровные»… – пела Лида, подметая лестницу, «Однозвучно гремит колокольчик», – подметая крыльцо.

Пианино невозможно было поднять наверх. Его поставили в прихожей и решили искать покупателя. Выручка могла покрыть стоимость билета в Америку, – и не нужно будет начинать новую жизнь с долгов. Пока же Лида играла каждую свободную минуту.

– Боже, как я счастлива! – восклицала она.

И только мысль, что она оставляет мать, пугала ее.

– Мама, как только я приеду, я сейчас же, понимаешь, сейчас же начну хлопотать для тебя визу и копить деньги на билет. Ты приедешь? Говори, клянись мне – ты сразу же приедешь?

– Приеду, – обещала мать.

Глава десятая

Возвращаясь однажды домой с ночного дежурства из больницы, мать смутно почувствовала, что кто-то будто следит за ней. Она слышала за собою легкие шаги, которые не приближались и не удалялись; они следовали всё на том же расстоянии, хотя она сама то ускоряла, то замедляла шаг. Дойдя до угла, она обернулась. Улица имела обычный вид: во всех направлениях спешили пешеходы, большей частью китайский народ: рабочие, носильщики, посыльные, торговцы, нищие. Кое-где сидели группы не то бездомных, не то уставших и отдыхающих. Китайские дети, голые, с крохотными заплетенными косичками на круглых грязных головках, сновали тут и там, высматривая хорошо одетых иностранцев, чтоб попросить милостыню.

Шагах в трех за собой мать увидела китайца, который тоже остановился, когда остановилась она сама. Это был ремесленник, стекольщик. Как бы в объяснение внезапной своей остановки он перемещал свою ношу с одного плеча на другое: обычный ящик стекольщика наплечном ремне. Быстрый взгляд не открыл в нем ничего подозрительного. Мать пошла дальше.

Сокращая путь, она вошла в очень узенький и темный переулочек между двумя высокими домами, и здесь уже совершенно определенно услышала те же шаги за собой: в переулке их было только двое. Прибавив шагу, не оборачиваясь, она вошла с черного двора, через калитку, и только хотела ее захлопнуть, как почувствовала, что кто-то держит калитку снаружи, не давая ей закрыться. Она выпустила калитку. Бояться, казалось, было нечего: белый день, она у себя во дворе, только крикнуть, прибежит повар.

Калитка медленно открылась. Во двор вошел тот же стекольщик. Оглянувшись в переулок, он быстро захлопнул за собой калитку. Немного испугавшись, мать кинулась к кухне, где жил повар.

– Мадам, мадам! – позвал стекольщик.

Она обернулась. Он смотрел на нее с широкой улыбкой.

– Я пришел починить стекло вон там, у вас на чердаке.

То, что он знал, где она живет, было в порядке вещей. В Китае все знают, где живет каждый иностранец. Но слова о разбитом стекле ее удивили.

– Нет работы, – сказала она кратко. – У нас все стекла целы.

– Нет, мадам, посмотрите вон там в углу отбит кусок стекла.

Надо поправить. Я поправлю.

Она посмотрела вверх. Правда, кусок стекла был отбит и, очевидно, выпал. Но как? Когда? Она, уходя несколько часов тому назад, видела это окно целым.

Она еще раз, внимательней, посмотрела на китайца. Он стоял смиренно склонившись, почтительно улыбаясь, – воплощение бедняка, жаждущего работы. Ни в одежде его, ни в манере не было ничего необыкновенного. Руки? Она посмотрела на руки: это были рабочие руки, знавшие тяжелый труд.

– Хорошо. Но кто сказал тебе прийти сюда?

– Ваша молодая мадам сказала: иди, почини окно. Я всегда работал для вас, мадам. Я починял всегда все ваши окна. Мадам забыла меня.

Все это не было правдой. Да и в голосе его и в том, как он говорил с ней на обычном ломаном наречии, на котором все китайцы говорят со всеми иностранцами в Тяньцзине, – слышалось нечто чуждое, словно он был не из этого края. Он стоял, ждал – и ей стало его жалко. – Сочиняет, что работал раньше, просто нуждается. Но почему Лида поторопилась послать стекольщика, разбив окно. Обычно такие вопросы они сначала обсуждали вместе, а рабочих приводил повар; это было его привилегией, ибо, по китайской традиции, он взимал за это в свою пользу определенный процент.

Видя ее колебание, стекольщик еще раз бегло оглянулся, ступила шаг ближе и сказал тихим, но веским, решительным тоном:

– Это стекло должно быть починено сегодня. Много плохого случается, если люди небрежны.

– Что же может случиться со мной из-за этого стекла?

– С другими людьми, мадам.

– Должно быть, голоден сам или семья, подумала мать. – Что ж, – сказала она, – иди, починяй. Только помни, не запрашивай дорого.

– Зачем дорого! – воскликнул видимо обрадованный стекольщик. – Мадам заплатит мне обычную цену. Я уже многие годы починяю для мадам стекла.

– Ну, иди наверх! – сказала мать, пропуская его вперед. – И починяй поскорее. – Сама она, на всякий случай, решила идти позади и держаться поближе к двери.

Едва войдя в комнату, стекольщик стал быстро-быстро, без обычной китайской медлительности, починять стекло, не говоря ни слова. Он работал умело и ловко, как хороший мастер.

– Готово! – весело воскликнул он, отступая на шаг и откровенно любуясь своей работой.

– Сколько тебе следует?

– Денег не надо. Потом.

Это было удивительно. Что ж он так настаивал на работе? По стекольщик уже сложил свой ящик и собрался уходить. Вдруг мать заметила, что на подоконнике он оставил письмо. Оно было в китайском конверте и лежало на узком подоконнике, придавленное небольшим камнем.

– Стой! – позвала она. – Ты забыл письмо.

– Я ничего не забыл, мадам. Спасибо, мадам.

– Но вон там письмо.

– Это не мое письмо. Не я писал, не для меня написано.

– Возьми его. Слышишь! Это не наше письмо. Его раньше тут не было.

– Мадам, – сказал стекольщик примиряюще, – не ваше письмо и не мое. Нас не касается. Пусть полежит тут. Вам – не надо, мне не надо. Тот, кому надо, придет и возьмет…

– Послушай, – забеспокоилась мать, – зачем ты это делаешь? Мне это не нравится.

– Никому не нравится, – сказал стекольщик. – Кому может нравиться такая жизнь? И все-таки, пусть письмо полежит тут. День полежит, другой полежит… ничего. Вас не касается.

– Но кому оно?

– Я не знаю, вы не знаете. Кому надо, знает.

– Слышишь, возьми его!

– Мадам, – тихо шепнул стекольщик, – вам что-то скажет тот, кому это письмо. Вы что-то ожидаете, никто – не говорит. Он придет – скажет. Спасибо, мадам.

И он ушел.

Совершенно расстроенная, удивленная мать смотрела на письмо, боясь его тронуть.

Пришла Лида с урока. Она ничего не знала ни об окне, ни о письме. Она оставила стекло целым и не посылала никакого стекольщика. Обе заволновались.

– Знаешь, мама, – догадывалась Лида, – окно, наверное, разбил повар, нарочно. Этот стекольщик, наверно, как-нибудь тайно борется с японцами, прячется. Письмо, верно, его семье. Всех жалко. Кто придет – отдадим и только. Не надо бояться.

В борьбе китайцев с японцами европейцы были на стороне китайцев, сочувствовали и, если могли, рады были им помочь. Лидино объяснение успокоило обеих: ну и пусть лежит это письмо у нас на подоконнике.

Вечером, когда сгустились сумерки, и они сидели у столика и пили чай вместо ужина, на лестнице послышались медленные, осторожные, тяжелые шаги.

– Кто-то к нам, – прошептала Лида.

– Китайцы так не ходят, – тихо ответила мать.

Тот, кто шел, очевидно, шел по этой лестнице впервые. Они прислушались. Он ощупывал стены, проводя по ним рукой, и за дверью остановился, как бы осматривая запор, потом только тихо постучал.

– Войдите, – сказала мать, встав и заслонив собою Лиду.

– Здравствуйте! – по-русски сказал вошедший. Перед ними стоял высокий плотный, тяжелый мужчина, с круглой головой и тол: ток короткой шеей, пи вид грубый и очень сильный. Он, прежде всего, быстрым взглядом окинул комнату, как бы исследуя, где может быть скрыта засада. В маленькой комнате с покатым потолком он выглядел гигантом. Лида и мать смотрели на него во все глаза, с испугом и изумлением. Он был русский, он говорил по-русски, но в то же время что-то совершенно чуждое для них было в этом человеке. Он был чужой человек, из какой-то чужой земли, из-под других небес. Большая физическая сила и, вместе с тем, большое внутреннее напряжение делали его страшным. Он словно стоял не в маленькой комнатке на чердаке, где находились две слабые женщины, а крался в бескрайнем лесу, шел один на медведя, готовый и к нападению и к защите. Это – не был мирный человек. Стоя внешне спокойно, он, казалось, вое вале кем-то, ожидая встретить смертельную опасность каждую минуту, из каждого угла. Он быстро взглянул на их лица, и они поняли, что он уже запомнил их и узнает везде и всегда.

«Боже мой! – подумала мать, – Большевик!»

– Что вам здесь нужно, товарищ? – спросила она.

Он ответил не сразу. Засунул руку в карман тужурки и вынул записку.

Мать сделала шаг вперед.

– Кто вы? Зачем пришли?

– Кто я – совсем неважно, – отвечал посетитель, – Ну, скажем, почтальон. Вам письмо.

– Письмо? От кого?

– От племянника вашего, от Петра.

Мать ахнула: – Боже мой!

– От Пети! – закричала Лида. – Он жив? Жив! От Пети?

И внезапно оба женских лица покрылись горячими слезами. – От Пети! – восклицали они, плача. – Боже мой! Письмо от Пети!

Все эти долгие, долгие месяцы они почти не говорили о нем, почти, казалось, и не вспоминали. Обе глубоко скрывали свою печаль, свое беспокойство. И только теперь, в этот момент, им обеим стало ясно, какая это была душевная тяжесть, какая тоска – не знать ничего о Пете с той минуты, когда однажды ночью он покинул их дом.

Мать взяла записку, но ее руки страшно дрожали, она не могла ее развернуть. Лида тихонько отняла у нее. Конверта не было, просто маленькая записка. Развернув ее, Лида прочитала: «Привет. С любовью, Петя». Это было всё. Но, несомненно, письмо было написано Петей, его почерк, его рука.

На минуту обе забыли о посетителе. Они стояли обнявшись и, плача, глядели на это драгоценное письмо.

– Слава Богу, – перекрестилась мать и про себя прочитала молитву «Исполнение всех благих». Затем она обернулась к гостю и смиренно сказала: – Благодарю вас.

Он стоял внешне спокойно, не отвечая ничего.

Он устал, – подумала мать, – он очень-очень от чего-то устал…

– Садитесь, пожалуйста, – сказала она, предлагая ему стул. – Выпейте с нами чаю.

– А сами вы видели Петю? – вдруг заторопилась с вопросами Лида. – Где? Когда? Где он сейчас? Он не просил вас передать нам что-нибудь на словах?

– Скажу кое-что, – отвечал посетитель, тяжело опускаясь на стул. Не только стул, но даже и пол заскрипел под его тяжестью. Он сел поудобнее, чтоб действительно отдохнуть. Казалось, пол подогнулся под его стулом и потолок спустился ниже.

– Что же на словах? – торопилась Лида.

– Подожди, Лида, – остановила ее мать, – Дай… нашему гостю выпить чашечку чаю.

Ей жаль было этого человека. Видно было, как он изнемог от жажды: он одним глотком выпил чашку и глубоко-глубоко, радостно вздохнул.

– Прячется где-нибудь от японцев, – подумала мать, – и наверно голодный. Но обильной пищи у них самих не было. Она подвинула ему единственный сандвич – свой собственный ужин. – С огурцом и помидором, – сказала она, приветливо улыбаясь.

Теперь он ел и пил медленно, с осторожностью, присущей всем его движениям. Затем начался разговор. Он рассказал историю Пети.

Перейдя границу, Петя явился «на пункт» и «объявил» себя. Его арестовали и посадили в тюрьму.

– В тюрьму? – в негодовании воскликнула Лида.

– А то куда же? – как будто удивился гость.

– Но за что?

– Ни за что. Для порядка – до суда. Как же вы полагаете, гражданка, если в ночь неизвестные люди станут переходить через границы – что с ними делать? В тюрьму – по закону.

Затем, рассказывал он, был суд над Петей. Обстоятельства были для Пети неблагоприятны. Он – по рождению – принадлежал к аристократии, жизнь вел эмигрантскую, за границей. Пришел из Китая, из-под власти японцев – мог быть и шпионом…

– Шпионом? – возмутилась Лида. – Что узнавать? Про советы всем и всё давно известно.

– Не перебивай, – попросила мать, – будем говорить только о Пете.

Петя перешел границу, к несчастью, там, где шла стройка укреплений. Могла ему грозить и смертная казнь.

– Но парень оказался счастливцем, – продолжал рассказчик, – послали его всего-то на каторжные работы.

– Петю! – зарыдала Лида.

– Постой, – отстранила ее мать, а сама спросила спокойно-спокойно: – Он и сейчас там?

– Нет, вышел. На воле. Подошла амнистия: двадцать лет Красной армии. Выпустили Петра.

– Был он болен?

– А как же! Говорил мне, не раз думал, что настал последний день.

Мать молча перекрестилась.

– Где же он сейчас?

– Родственников нашел, живет на Волге-реке. Учитель теперь он. В школе преподает английский язык.

Мама снова перекрестилась.

– Вечером ходит на курсы, сам учится, готовится поступить в Технологический, если пройдет конкурс.

– А какой он на вид? – спрашивала Лида. – Он помнит нас? Он любит нас?

Последними двумя вопросами гость пренебрег, на первый ответил:

– Худой очень, а так – ничего.

– Почему он так мало пишет в этом письме? – спросила Лида.

Гость поглядел на нее долгим, открыто насмешливым взглядом.

– Дорога дальняя, барышня! Опасно письма возить.

– Спасибо вам, спасибо, – еще раз поблагодарила мать.

– Еще одно дело. На словах просил передать, – начал гость. – Петр советует вам выбираться из Китая и ехать домой, на родину. Он так просил сказать: ни в чем он для вас не уверен, то есть легкой жизни никак нельзя обещать: и голод будет, и холод будет, и в тюрьму, хоть ненадолго, посадят. То есть безопасности для вас – никакой. Но, говорит, не намного и хуже, чем вы тут живете. И подальше бы надо вам быть от – японцев. Это – на будущее время. Так и велел передать. Советует, но чтоб окончательно решали вы сами.

– Нас здесь только две женщины, – начала мать.

– Он говорил, есть мальчик.

– Мальчика с нами нет. Нас двое. Для нас теперь вопрос, где жить, уже потерял свою остроту.

– Ваше дело, ваше дело, – сказал гость. – Я на тот случай, если поедете, обещал Петру вам помочь, как устроить для вас это дело поскорей и полегче.

Лида и мать переглянулись.

– Спасибо, – сказала мать, – но мы не поедем. Дочь моя скоро выходит замуж. Я останусь одна.

– Ваше дело, ваше дело. Так и передам.

– А вы когда его увидите?

– Это неизвестно. Не скоро.

– Скажите ему тогда, – заторопилась Лида, – что я выхожу замуж за того, кого еще при Пете полюбила, он вспомнит, кто это. А мальчика нашего взяла к себе та дама, что была пьяницей, только она сейчас живет у себя дома и перестала пить. Мальчику с ней хорошо. Вы запомните всё это? Не забудете?

– Не беспокойтесь, не забудем. Передам, как сказали.

– Вы Петин друг?

Он помолчал. – Очень большой дружбы у нас там нет. Случилось, жили в одном дворе. Он узнал, что я еду в Китай, попросил зайти. Искал я тут вас, вы квартиру переменили.

Собеседники, как та, так и другая сторона, избегали называть имена, города, адреса, избегали всякой фактической точности. Мать не спросила даже, каких родственников нашел Петя.

– Ну-с, а теперь вас попрошу, – встал гость – тут есть у вас для меня письмецо.

– Для вас?

– Да, к вам должны были занести. На китайском языке. На конверте – четыре иероглифа.

Письмо есть… но как-то странно, начала мать.

– Письмо за письмо, гражданка, – вдруг засмеялся отдохнувший гость. И мать, и Лида вдруг тоже улыбнулись. На минутку в воздухе промелькнуло дружелюбие. Улыбка и смех вдруг на мгновение напомнили им, что, вопреки всему, они – дети одного народа и говорят на одном языке.

Мать взяла письмо с подоконника:

– Это?

Он внимательно посмотрел на иероглифы.

– Это самое. Ну, спасибо.

– Вы знаете китайский? – удивилась Лида.

– А как же? – в свою очередь удивился гость. – В Китай же ехал, как же без языка?

И, еще раз поблагодарив, он ушел.

Глава одиннадцатая

В воскресенье, двадцатого августа, под вечер, Лида стояла в маленьком садике при доме, любуясь цветами. Еще ранней весной, до отъезда в Европу графиня, наняв садовника, подолгу работала с ним, приводя в порядок клумбы, дорожки, подстригая кусты, рассаживая Цветы. На истощенной почве Китая не так легко вырастить что-нибудь, но в этом году всё росло, всё цвело, распускалось, благоухало. Это был какой-то неслыханный год для растений. Китайцы же, хорошо знающие свою землю, климат, природу считали это приметой, предвещающей стихийное бедствие.

Лида любовалась никотианой. Раньше она знала только те небольшие ароматные цветы, которые назывались табачками. Никотиана, очевидно, была королевой малых табачков. Гигантские цветы, почти как цветы магнолии, раскрывались вечером и разливали тонкий аромат. Они были ослепительно белы, тяжелы, как из воска. Казалось, они светились в сумерках, и в лучах их света около каждого цветка вилось облачко его аромата.

Это было время тишины, покоя, отдыха. Без всяких мыслей, как в полусне, Лида стояла, любуясь цветами.

– Вода! вода! – вдруг раздались крики. Они поднялись сразу и со всех сторон.

Но Лида не обратила внимания на этот внезапный шум. Ей не хотелось отрываться от своего покоя. Она просто отмахнулась рукой, как от мухи, и осталась стоять в блаженном состоянии отдыха.

– Вода! Вода! – всё громче раздавались крики. В них слышалось большое волнение, испуг.

Вдруг Лида почувствовала, как что-то тепловатое и мягкое крадется по ступням ее ног. Она вздрогнула и в страхе посмотрела вниз. Это была вода. Она не лилась откуда-либо сверху, нет, она выступала из-под земли, из каждой ее поры, и подымалась всё выше.

Конечно, Лида слыхала об ожидавшемся наводнении. Китайцы говорили о нём с уверенностью. Повар объяснял ей даже, что и цветы в этом году были так прекрасны, потому что их питало обилие подземной воды. Но в тот миг Лида обо всем этом забыла и стояла в оцепенении, глядя на темную, страшную, грязную воду. Она не понимала, что происходит. В этом как будто простом, но таком необычайном зрелище было что-то ужасное. Ее ноги заливала не обычная вода, а какая-то липкая, густая, зловещая. Земли уже нигде не было видно. Лида по щиколотку стояла в воде.

Она побежала к крыльцу, и ее сандалии громко хлопали по воде. Став на ступеньку, Лида, как под гипнозом, растерянно смотрела на воду, которая, как бы догоняя, уже подымалась до ее ступеньки. Она поднялась на следующую, и вода снова догнала ее. Лида подымалась все выше. Откуда-то появилась собака, видимо, испуганная. Прижавшись к ногам Лиды, она глухо зарычала.

Лида вошла в дом. Она была одна. Ее мать ушла на ночное дежурство в больницу. В доме было темно и страшно. Он был полон каких-то необычайных, таинственных шуршаний, тихих писков, мелкой беготни – никогда прежде не слыханных звуков. Лида зажгла свет и вдруг вскрикнула в ужасе от того, что представилось ее глазам. Комната была полна живых существ, она кишела ими: мыши, ящерицы, сороконожки, тараканы – всё то, что живет с человеком, но прячется от него – всё это бегало, носилось зигзагами по потолку, по карнизам, взбиралось по стенам. На притолоке двери бордюром, как приклеенный узор, замерли молодые ящерицы. Их Лида смертельно боялась. Она вскрикнула и побежала к себе на чердак.

– Боже мой! Всё это жило здесь с нами!

Она открыла окно и выглянула вниз. Наводнение быстро делало свое дело. А ночь, как бы торопясь покрыть тьмою это несчастье, спускалась необыкновенно быстро. Повсюду страшно кричали люди. Наводнение всех захватило врасплох. Кто мог, выбирался из подвальных помещений, забирался на верхние этажи, или же на стены оград и крыши. Спасали детей, привязывая их к выступам балконов, повыше. Вода уже была глубока, подвалы, где живет беднота, были затоплены. Кричали люди, раздавались пронзительные свистки, звали на помощь полицию.

Лида дрожала от страха.

Она знала, что комната на чердаке – самое безопасное место. Но если вода подмоет основание дома и разрушит его? Что спасать? Какие вещи? Их было немного: сумочка с документами, икона, письма Джима, записки Пети и Димы. Она сложила всё это в чемоданчик. В голову же приходили самые неподходящие мысли.

– Напрасно мы с поваром так убирали дом. Опять всё будет грязно. Завтра должны въехать квартиранты. Куда же мы их поместим? Может быть, только в этой части города наводнение, а в других о нем и не знают.

Но загудели сирены – вестник несчастья.

– Что делать? Что же я должна сейчас начать делать? Почему я тут стою? Люди тонут. Помогать? Но кому и как?

Она кинулась вниз. Прихожая была затоплена. – Но откуда эта вода? – вслух спрашивала она. – Ведь я заперла дверь. Дверь была заперта.

В дверь стучали.

Она пошла прямо по воде и с трудом открыла дверь. За ней стоял повар с узлом своих вещей и чайником кипяченой воды. Внизу уже всё было затоплено. Повар был полон энергии.

– Надо подымать наверх все вещи.

– Стулья?

– Вот это, – повар показал на пианино. Но, конечно, нечего было и думать вдвоем поднять и унести пианино. Повар измерил ширину лестницы на чердак.

– Нет, – сказал он, вздыхая, – не пройдет. Жалко. – И он занялся спасением плававших стульев. А Лида всё еще кружилась около пианино. Отдохнув, она снова попыталась его сдвинуть, но напрасно. А вода всё поднималась, – Так и погибнет? – кого-то спрашивала Лида вслух. Но самой ей уже приходилось стоять на лестнице. Когда вода покрыла клавиши, Лида горько заплакала. Пианино погибло.

Затем погасло электричество. Тяжелая тьма окутала всё. Не было видно ни неба, ни звезд, ни луны. Воздух наполнился зловонными парами. Смрад поднимался снизу. Уже плавали спасательные лодки, но трудно было понять, как и кого спасают в этой общей суматохе и криках. Со стен, карнизов и крыш обрывались и падали люди. Где-то вдали, очевидно, тонул скот, и тяжкое мычание доносилось оттуда. Чьи-то кошки впрыгнули в комнату к Лиде и забились в угол. Пробежали куда-то мыши, но кошки не обратили на них внимания.

Всю ночь Лида просидела у окна. В ней росла тревога о матери, – Но там, в больнице, они не растеряются, – старалась она себя успокоить. Она думала о китайской части города, об этих глиняных хижинах на низком месте. Повар отправился туда, к своей семье. – Как? – думала Лида. – Каким путем? Но вот там – какое несчастье! Нет высоких домов, нет деревьев. Боже, Боже! Спаси всех, без Тебя все погибнут!

Первые лучи солнца озарили картину бедствия. Высокие дома, погруженные до второго этажа в воду, возвышались, как острова, в море.

Слышны были стоны, крики о помощи, плач.

Внизу плавали лодки, проплывали трупы людей и животных. Изобретательные китайцы, отрывая двери от домов и делая из них плоты, вывозили погибающих – за огромную плату – куда-то, «на высокие места». В лодках уже приходила помощь английского муниципалитета, но – увы – недостаточная для массы населения.

Лида спустилась посмотреть, что делается в доме внизу. Пианино уже почти не было видно, блестела только его черная крышка, а на ней копошились какие-то мелкие существа: насекомые, червяки, личинки. А вокруг пианино, в воде, стайками плавали маленькие рыбки.

С первыми лучами солнца стали подплывать к дому квартиранты, зная, что комнаты второго этажа не затоплены.

Первой прибыла мадам Климова, хоть она и не сняла помещения. Она считала вполне естественным селиться там, где ей было лучше. В маленькой лодочке китаец доставил ее прямо к ступеням лестницы наверх, которая отныне и сделалась гаванью для судов, прибывающих в дом.

Растрепанная, в промокшей одежде, мадам Климова, казалось, подняла уровень воды своими обильными, на этот раз вполне искренними слезами, выливавшимися «из несчастного, загнанного, запуганного, истерзанного женского сердца». Лодочник торопил ее с платой, стремясь скорее уплыть – день был единственным в столетие по неограниченным возможностям заработка, – а она все копошилась, – где же мои деньги? – и, найдя их, объявила, что у нее имеется всего лишь половина условленной платы. Обменявшись проклятиями, мадам Климова и лодочник расстались, взаимно выразив желание не встречаться более в этой жизни. Лида уже сбежала вниз на голоса и помогала гостье вылезти из воды.

– Лида! – рыдала мадам Климова. – Вы видите перед собой самую несчастную женщину в Китае. Погибли все мои вещи. Скорее – комнату мне, и посуше. Впрочем, я выберу сама.

Очутившись на сухом полу, мадам Климова несколько пришла в себя.

– Эту? Но, милая, где же матрас? Кровать без матраса – где это видано – скажите? И вот что, милая, принесите мне сюда еще мебели и всего. А то поналетят люди, знаю их, всё позаберут. Да! Где у вас полотенца, одеяла, простыни? Всё сюда несите! Главное, одеяла! – кричала она вслед Лиде. – Я уже сама из них смастерю матрас. И скорее. Мне надо прилечь. Я всю ночь провела без сна!

Через минуту она уже укоряла Лиду. – Что вы мне даете? Это полотенце? Какая бедность! Как же вы живете, милая? А это что за тряпка, вы ее мне даете?

Наконец, успокоилось сердце Лиды: мать прибыла на плоту из больницы. Они обнялись в радости, что обе живы, и сейчас же погрузились в заботы о других.

Лидина мать первая вспомнила, что нужно скорее перевезти Аллу.

– И генерала! – милостиво разрешила мадам Климова. Вернувшийся повар поехал за ними на своем плоту из двери.

– Захвати побольше вещей! – кричала вслед мадам Климова. – И достань где-нибудь побольше пищи!

– Продрогла, промокла, – жаловалась она хозяйкам. – Ну, скорее, чем будете меня угощать?

Угощать, действительно, было нечем. В городе не было электричества, не работал телефон, не было питьевой воды, не было настоящего сообщения между отдельными частями города, не было запасов пищи. Город стоял под угрозой эпидемий. Всплыли все нечистоты, плавали трупы. Передавали устно чье-то распоряжение, чтоб не пили сырой воды, и что населению откуда-то будут вскоре подвозить кипяченую воду. К счастью, в доме оказался полный чайник кипяченой воды, принесенный накануне поваром.

– Что ж ты стоишь, Лида? – воскликнула мадам Климова. – Дай мне чашечку горячего кофе.

– Кофе? – удивилась Лида. – У нас нет.

– Найдись. Выйди из положения. Достань! Сейчас ты скажешь: нет спирта, нет спиртовки. Да? Боже, в какие дебри ты меня завела!

Подъехали жильцы, снявшие комнаты, кое-кто из друзей, и, наконец, семья госпожи Климовой. Дом заселился вплотную. Все прибыли без вещей и без съестных припасов, но именно голос мадам Климовой покрывал всё – все жалобы, стоны и вздохи. Она каждому в отдельности описывала свои переживания, как будто бы никто другой не испытал наводнения, и она оказалась его единственной жертвой.

Мать Лиды занялась прежде всего Аллой. Ей отвели маленькую, но славную комнату, ей отдали всё постельное белье, какое имели. Лида принесла ей свою подушку. Аллу уложили, укрыли, и она лежала, как мертвая, без слов, без движения.

Обсудили положение. Распределили обязанности. На генерала было возложено общее командование. Он указывал, какие оторвать двери, как делать плоты. Повару дана была цинковая ванна, чтоб плавать на базар, когда где-нибудь откроется базар.

Два дня они не имели никакой помощи извне, и это были страшные дни – зловонные, жаркие, проведенные без еды и почти без воды. На третий день была, наконец, организована городским муниципалитетом помощь. Прежде всего привезли питьевую воду, и развозчики от дома к дому предлагали ее на все голоса, на всех языках.

– Вода! Питьевая вода от города! Бесплатно!

Затем еврейская пекарня, единственная, оказавшаяся не затопленной со своими припасами, предложила населению концессии хлеб по своей цене, и пекла его круглые сутки, вызывая добровольцев доставлять бесплатно тем, кто сам не мог добраться до пекарни. Наконец, базар открылся во дворе французского клуба, который был расположен на холмике и уцелел от наводнения. Те, у кого были деньги, могли покупать кое-какую пищу.

Но даже и при этих ужасных обстоятельствах, при гибели, при этих народных несчастьях, японцы отказались, хотя бы на время, снять блокаду с иностранных концессий для облегчения доступа помощи извне. Колючей их проволоки под водой не было видно, и уж конечно, глубоко была затоплена и мостовая с белыми линиями, указывавшими границы концессий. Но японские солдаты с винтовками качались в своих челноках там, где предполагались границы, и делали всё возможное, чтоб затруднить передвижение: они требовали документы и «пассы», проверяли их, били, кого им вздумается, и – при аресте – перетаскивали жертву с его плота или лодки в свою.

Как всегда при народных бедствиях, кое-кто довольно, потирал руки, «сделав» большие деньги, главным образом, на съестных продуктах. И тут же рядом находились другие люди, те, кто, рискуя жизнью и здоровьем, спасали тонувших, кормили голодных, собирали сирот, лечили больных – и только это поддерживало еще веру в человека.

Глава двенадцатая

Бедная Алла доживала свои последние дни.

Она лежала в постели с непрекращающейся болью в горле и убийственными припадками кашля. Ее лицо было темно и страшно, а глаза горели лихорадочным светом. Говорить громко она уже не могла, только шептала что-то изредка. Она мучилась, и тяжело было на это смотреть. Лида и ее мать окружили умирающую ласковым тихим вниманием, какого Алла еще никогда в жизни не знала. Мадам Климова была рада, что нашлись добровольные сиделки. Она возобновила посещения дамского клуба, куда сначала ездила на лодке, потом ходила, возвращаясь неизменно чересчур усталой, так что заняться еще чем-либо дома у нее уже не было сил. Генерал трудился весь день по ремонту церкви – работа бесплатная, добровольная, из христианского усердия. Мистер Нгнуйама уехал из Тяньцзиня еще до наводнения. Почти еженедельно приходил от него на имя Аллы денежный перевод, всегда на очень малые суммы, вид которых приводил мадам Климову в раздражение. – И не стыдно было с этим идти на почту? Несчастный! он не рожден джентльменом – и этому невозможно помочь.

И после каждого «оскорбления» денежным переводом, положив «ничтожную» сумму в свой кошелек, мадам Климова просила окружающих пощадить ее и не упоминать больше имени этого негодяя в «ее доме».

Это Лидина мать пригласила доктора и, с помощью жильцов, устроила постоянные дежурства у постели умирающей. Это о ней все жильцы и даже Алла спрашивали: где мама? Мадам же Климова проходила все фазы жизненных перемен под своим неизменным титулом, ни для кого не делаясь никем другим. Заботы посторонних о ее дочери она считала вполне в порядке вещей: кому же, как не специалистам-сиделкам – и она кивком головы указывала на мать Лиды – и заниматься уходом за больной. Лиду старались не допускать к Алле, считая, что она еще молода, чтоб быть свидетельницей таких страданий и такой смерти.

Но самой Алле уже ничего больше не было нужно.

Было время, – давным-давно – когда и она любила жизнь. Тогда сердце было полно желаний, мечталось о многом, строились такие интересные планы. Это она когда-то, очарованная, неподвижно подолгу стояла у витрин магазинов, любуясь нарядами. Это ей хотелось купить и то, и другое. Ей хотелось жить непременно в большом доме, в красивой комнате, с окном до пола, с овальным венецианским зеркалом, с пушистым ярким ковром. Ей хотелось иметь только красивые вещи, благородных друзей, чистую жизнь, любовь и семью. Но от жизни она получила лишь то, что было вульгарно, безвкусно, бесчестно и грязно. Теперь желать было уже поздно. У нее не осталось желаний. У нее почти не осталось тела. О существовании души своей она больше не думала.

Состояние такого безмолвного и бездонного отчаяния ужасало Лиду. Она не знала о существовании такого в жизни. Все люди, которых она до сих пор встречала, обладали хотя бы искрой света, хоть каплей радости или надежды. Она также не представляла себе, что бывают на свете такие холодные матери, такая слепая жестокость и рядом с нею такое духовное одиночество…

В комнате Аллы было темно и очень душно. Несмотря на ужасную влажную жару, особенно тяжкую в том году, окно было наглухо закрыто, и все щели замазаны, так как снаружи стояло такое страшное зловоние – следствие наводнения – которое трудно и вообразить. Облегчить состояние умирающей было нечем. Конечно, не было льда. Пищу доставали только случайную, – что появлялось на базаре. Доктор сказал, что дай Аллы сочтены, и еда не имеет значения: ничто уже не может ей ни помочь, ни повредить.

Однажды Алла открыла глаза и что-то прошептала. Мать Лиды склонилась над больной с ласковой улыбкой: – Вы хотите чего-нибудь, Алла?

– Чаю с лимоном. Пожалуйста, – прошептала Алла.

Не говоря уже о том, что не было денег в доме, не было и лимонов в городе. Не желая огорчать Аллу отказом, мать ей сказала:

– Будет чай с лимоном. Я пошлю Лиду. Придется немного подождать. – Она надеялась, что Алла забудет о лимоне. Но больная то и дело шептала опять: – Скоро? Чаю с лимоном. Пожалуйста…

Собственно, она уже не могла пить, не могла глотать. Ей только смачивали водою губы. Но она испытывала страшную жажду и снова, и снова просила: – Скоро? С лимоном чаю…

Это было тяжело и ужасно. Такая, казалось бы, незначительная просьба, последняя просьба умирающей, а ее не могли исполнить.

– Мама, – сказала Лида, – я не могу больше. Я пойду, куда глаза глядят, но достану лимон. Я думаю пойти к миссис Браун. Только у нее и могут еще быть лимоны.

– Ты думаешь, у нее найдется лимон?

– У них есть ледник. У них высокий дом. Наконец, она может достать в Французском клубе, там не было затоплено. Ей могли привезти лимонов.

Лида была уже на пороге, как мать вдруг сказала: – Собака наша погибнет от голода. Не возьмет ли ее миссис Браун?

– Взять собаку с собой?

– Возьми. Миссис Браун увидит, какая хорошая порода. Может быть, пожалеет. Собака английская.

Собака сидела тут же и всё слышала. Поняла ли она? Все трое – мать, Лида и собака, – при этом разговоре старались не смотреть друг на друга. Собака, как будто, была духом сильней остальных; она поднялась и, не оборачиваясь, пошла к выходной двери.

– Пойдем, – шепнула ей Лида. У нее не хватило мужества кликнуть ее громко.

Миссис Браун была очень занята. Она не пережила наводнения, так как проводила лето обычно в Калгане, на холмах, спасаясь от жары. Но, узнав о несчастье, она немедленно устремилась в Тяньцзинь организовывать помощь. Работы оказалось много, даже у миссис Браун недоставало сил. Это она помогла устроить убежища, открыв помещения кинематографов, школ и клубов. В два дня было размещено десять тысяч бездомных. Не то чтоб она любила человечество и сострадала ему; она скорей презирала людей и совсем не была сентиментальной. Ею двигало другое: национальное достоинство и гордость. Это была Британская концессия, и пока миссис Браун жива, она желает поддерживать тут культурную жизнь, с соблюдением закона и справедливости.

Лиду она не узнала, была с нею суха, деловита, неприветлива. Лиду и допустили к миссис Браун только потому, что она заявила, что у нее – спешное дело по помощи населению. На слово «лимон» миссис Браун нахмурилась – причуда! – однако же приказала выдать Лиде один лимон.

Расхрабрившись, Лида приступила и ко второй своей просьбе.

– Миссис Браун, вот собака. Это – английская собака. Она принадлежала английской леди, а затем была отдана нам. Эта собака ест много. Мы очень ее любим, но не можем ее кормить. Она погибнет от голода. Посмотрите, какая худая! Не могли бы вы взять насовсем эту собаку. Она… она очень благородное животное. Очень хорошего поведения. Всё понимает. Мы очень любим ее, но не можем кормить…

– Лида остановилась, голос ее задрожал от слез.

Миссис Браун рассердилась. Какая навязчивость! Ее лицо побагровело. Она взглянула вниз, на собаку. В этот миг собака подняла голову и подарила миссис Браун тяжелым, мрачным взглядом, в котором светилось совершенное понимание положения. Их взгляды встретились: они поняли друг друга, и между ними установилось взаимное уважение.

– Оставьте здесь собаку. Я беру ее, – сказала миссис Браун.

Лида погладила – в последний раз! – собаку, которую знал Дима, знал Петя, знала Бабушка, – все знали, все любили – и вот… Лида всхлипнула. Собака втянула голову в плечи, но не взглянула на Лиду.

Когда Лида пошла из комнаты, собака не последовала за ней.

Идя домой, торопясь, с лимоном, Лида плакала.

Когда Алла открыла глаза и увидела стакан чаю с куском лимона, она улыбнулась. Это была ее последняя улыбка. Чаю она не выпила. Закрыв глаза, она впала в бессознательное состояние, и в этом забытье умерла.

Она ощутила, что где-то отделили ее звено от общей цепи, приковывавшей человека к жизни. Это разъединило ее с миром. Она оказалась выброшенной из общей массы, из потока быстротекущей физической жизни. Она находилась там, где уже не действовали обычные законы материи. Поэтому не было больше и боли. Боль осталась в том, прежнем, мире. Но ей казалось, что глаза ее открыты, и она видит.

Комната делалась всё темнее, потом стала таять, как пар, как облако, уплыла вдаль и исчезла. Она, Алла, лежала на мягкой душистой траве, под высоким вишневым деревом. Нигде, вне ее, ни в чем не было больше движения. Все было наполнено покоем.

Алла не почувствовала своего тела, ничего, кроме сердца, как будто бы вся она и была этим одним, бьющимся всё реже, постепенно замирающим сердцем.

«Как тихо», – думала она. Но теперь она думала без слов, как бы образом или чувством.

«Как тихо. Это потому, что надо мною цветущая вишня». И ей казалось, будто вишня склоняется к ней все ниже «Я всегда замечала, я знала, что совсем особенная, прекрасная тишина там, где цветут вишни». А вишня уже почти касалась ее лица.

«Особенно, если это облачный день, без яркого солнца, не много облаков, одно… и оно плывет, и всё тихо, и всё темнеет…» И она погружалась в этот покой.

«Я посмотрю, что я оставила…» и ей казалось, что она приподнялась и оглянулась туда, откуда пришла, чтобы лечь под эти деревья. Она напрягала зрение, потому что всюду поднимался, густел туман, мешая видеть. Но всё-таки она увидела: а то было липкое, безрадостное поле. Узкая тропинка, извиваясь по нём, вела к старенькой, покрытой соломою хатке. Соломинки свешивались, качаясь, с крыши. Высокая трава, сухая и серая, качалась у стен и у входа, но ветра не было.

«Никто там больше не будет жить…»

На стеблях сухой травы, на камешках дорожки дрожали капли росы.

«Туман… туман… Я вижу, я никого не оставила там…»

Она почувствовала прохладу. Вздрогнула, вытянулась – и опять легла покойно-покойно под цветущим деревом вишни. Лепестки цветов, отделяясь, стали медленно падать, сначала один, два, потом много, больше, всё больше и больше. Они были прохладные, потом делались всё холоднее.

«Кто-то ждет меня, я знаю, но кто – я не вижу, из-за лепестков…»

Они всё падали, на лету превращаясь в снежинки, покрывая ее всю, и легли над нею белым холмом. Они были уже сухие и холодные. А сердце ее делалось всё меньше, оно, замерзая, затихало. Но это было не важно, ничто не было важно, потому что более нигде ничего не было…

Чья-то рука, движением добрым, но решительным, легла на ее лоб, на лицо, и чьи-то пальцы закрыли ей глаза. Эта рука простерлась издалека и ушла туда же, и с ней исчез мир. Доктор встал. Он подошел к столу, где стоял таз с водой, и вымыл руки. Потом он взглянул на свои часы и громко чертыхнулся: он опоздал на операцию, а его там ждал тяжело больной!

Мать Лиды, открыв молитвенник, начала печально и мерно читать молитвы «На исход души».

Мадам Климова не могла выносить подобных зрелищ: она не присутствовала при смерти Аллы и плакала отдельно, на диване, у себя в комнате.

Глава тринадцатая

Похороны!.. Как равнодушно смотрит на них пешеход – незаинтересованный наблюдатель!.. Как часто мы их встречаем, не останавливаясь ни на минуту на них своей мыслью, а, между тем, один их внешний вид – какой материал для наблюдений, для умозаключений о том, как жил человек, какие чувства у близких по себе оставил!..

В Тяньцзине можно было наблюдать самые разнообразные похоронные процессии и ритуалы.

Русские похороны – с крестом, несомым впереди, и толпою громко плачущих людей, идущих за гробом. Идут родственники, поддерживаемые с обеих сторон близкими друзьями. Они – в глубоком трауре. Тут же делятся воспоминаниями друзья, возглашает священник, и хор поет «Трисвятое». Крестятся русские прохожие и тоже плачут, вспомнив кое-кого из своих умерших, русские много хоронили за последние десятилетия. Кладбище встречает покойника печальным звоном. Над вратами ограды, высоко, благая весть: «Приидите ко Мне. Я упокою вас». Выкопана могила, и могильщики поодаль стоят с лопатами наготове. У раскрытой могилы – речи, вспоминают, какой чудесный человек был покойник, и как тяжка была его земная жизнь. И вновь все плачут навзрыд. Родственники в скорби выкрикивают имя умершего, зовут его, просят не покидать. И вся эта скорбь так жива, искрения, так свежа, как будто бы смерть на земле случилась впервые, и никто никогда ничего не знал о ней прежде.

Протестантские похороны – деловитые, спокойные и сдержанные. Джентльмены, изредка обмениваясь тихим словом, медленно шествуют за гробом. Все так спокойны, что наблюдателю не отгадать, кто же из них – ближайший родственник? И кто представитель похоронного бюро, явившийся наблюдать за порядком и точным выполнением условий фирмы. Главная забота – ничем не выдать себя, своих чувств, своей сердечной причастности к утрате.

Католические похороны – с черным крестом впереди, символом земной человеческой жизни, и ответным трепетом «Мтзегеге» в каждом сердце при взгляде на этот высоко несомый крест. Траур и слезы, и вера такая полная, – что за гробом – жизнь, что почти осязаема, и ангелы, хоть и невидимые, почти ощутимы.

Еврейские похороны – со стоном и воплем, с морем слез, с толпами родственников и друзей, с видом растрепанных голов и одежд, разодранных в жестоком отчаянии, с гробом, который несут бегом, – отдать смерти ей должное, – а потом, на положенный законом срок дней, предаться всецело и неудержимо выражению своего горя, но в указанный час, – встать и жить, отнеся траур в прошлое.

Магометанские похороны – совсем не похожи на похороны: если умерла женщина, то она не принимается во внимание для будущей жизни. А если умер правоверный мужчина, то он в момент смерти уже вошел в богато обставленный рай, где получил все то, чего ему хотелось при жизни.

На похоронах адвентиста – никто не огорчен, потому что ничего особо важного не случилось. Для трепетно ожидающих Второго Пришествия, предчувствующих, что оно идет, приближается и вот-вот, через год-два, во всяком случае, если не мы, то уж без сомнения наши дети услышат глас трубный и увидят разверстое небо – при подобной вере и ожидании, что может значить кончина нашего брата? Ну, вступил в тот мир на год-два раньше нас, остальных.

Японские похороны – с большими, взятыми напрокат венками из искусственных цветов, – и венки всё те же, всем знакомые, на всех церемониях. И родственники и знакомые – все улыбаются и отвешивают друг другу глубочайшие поклоны.

Китайские похороны имеют тысячи оттенков в зависимости от затраченной на них суммы, от общественного положения покойника и многих других обстоятельств. При погребении бедняка, вы видите раскачивающийся гроб, подвешенный к длинным шестам, несомый кули. Но могут быть похороны и ценою в полмиллиона, с тысячами нанятых профессионалов-плакальщиков, иногда с добавлением нескольких духовых оркестров, с родственниками в белом рубище, со старшим сыном, артистически изображающим последнюю степень человеческого отчаяния, с остановившимся движением в городе, с сотнями тысяч зрителей, с драконом над процессией, и хлопушками, отгоняющими злых духов.

Затем вы можете встретить и похороны человека без религии, везут или несут к могиле без всяких атрибутов и символов впереди или позади гроба, словно покойник рад покончить со всем раз и навсегда и без суеты убраться из этого мира.

Еще встречаются похороны с красной звездой, символом коммуниста. Музыка играет те же гимны и марши, что и на собраниях в клубе, и товарищи, идущие за гробом, не перестают обсуждать свои многочисленные политические проблемы. А покойник? Но что, собственно, случилось? Выбыл маленький винтик из огромной машины. Минус один – в рядах борцов. Винтик надо поскорей заменить другим, и главная забота не в том, куда идет сломавшийся винтик, а в том, как получше выбрать и вставить новый.

Похороны Аллы не походили ни на одни из этих похорон.

Похороны Аллы не походили ни на какие другие. Судьба, свершившая над Аллой свое безжалостное дело, как бы решила закончить ее жизненный путь с той же жестокостью, с какой вела ее и в жизни.

Кладбище было затоплено водой. Для бедной Аллы не было могилы на земле, и по распоряжению властей ей были назначены морские похороны: тело ее, зашитое в холстину, был брошено в реку Хей-Хо.

Но и эти жалкие похороны требовали расходов. Весь дом хоронил Аллу в складчину. Даже повар дал взаймы три бумажных доллара под обещание, что отдаст генерал (слову мадам Климовой повар не верил).

Когда Лида брала эти три доллара у повара, она заметила, что у него очень нездоровый вид, очевидно, его лихорадило, У него было осунувшееся темное лицо и глаза какие-то необычайно тусклые. На ее вопрос о здоровье, он ответил, что чувствует себя, правда, немного нехорошо.

За последнее время повара редко видели дома. Утром он уплывал в цинковой ванне, ловко загребая лопаткой для угля, и возвращался лишь к вечеру. Спал он на ступенях лестницы, и по ночам оттуда слышались стоны. Когда вода уменьшилась, он уходил вброд и, по-прежнему, долгие часы проводил вне дома, всегда находя какие-то путаные извинения для своего отсутствия.

Лида сказала матери, что повар болен. Болезней все очень боялись, так как уже начались эпидемий. Мать потребовала повара к допросу. Они говорили с глазу на глаз.

Повар признался, что уходил из дома, чтобы «немножко заработать». Способ заработка оказался самым неожиданным и делал честь изобретательности китайца, до некоторой степени, конечно.

Для предотвращения эпидемий муниципалитет объявил обязательные, бесплатные для бедных, антихолерные прививки для всего населения Британской концессии, без исключения. Каждый житель обязывался иметь при себе документ о том, что такая прививка ему была сделана. Полиция плавала по улицам на лодках, входила в дома, проверяя исполнение этого приказа. Не имевшие свидетельства о прививке тут лее увозились полицией на ближайший медицинский пункт и не отпускались до тех пор, пока ими не проделывалась процедура прививки.

Китайское население в массе своей не знает европейской медицины, не доверяет ей, боится её. А тут еще прошел слух о том, что вакцину привозят из Японии и что японцы подмешивают к ней яд, который приведет всех, кому сделают прививку, к постепенному медленному умиранию. В городе, потрясаемом ужасными несчастьями, какие за последние годы переживал Тяньцзинь, верилось всему. Народу, видевшему столько жестокости от японцев, не приходило в голову сомневаться, что все возможные средства для истребления китайцев ими могут быть использованы. Испуганное китайское население старалось избежать прививок, не понимая, почему это вдруг чужестранцам стало так дорого китайское здоровье. Вот тут-то повар и сообразил, как заработать. Живя долгие годы в европейских домах, с европейцами, он не боялся их. Не боялся он и прививок, так как видел, что в доме их делали все, и одинаковые и себе и китайцам. И вот он странствовал от одного медицинского пункта к другому, делая себе прививку и получая удостоверение. А затем он продавал эти документы богатым китайцам за приличную цену. Обилие прививок сделало его больным.

Услышав это, мать испугалась.

– Повар, – сказала она, – это опасно. Ты поступил плохо, ты можешь умереть. Пойдем сейчас в госпиталь. Я расскажу по секрету нашему доктору – никто больше не узнает, – и он скажет, как тебе лечиться.

– Мадам, – ответил повар, – заработок будет длиться еще только недели две. Я потом пойду к доктору.

– Повар, – сказала она, – понимаешь: в тебе яд, и это опасно.

– Мадам, – отвечал он, – кругом много яда – и в пище, что мы теперь едим, в воде, что пьем, в воздухе, которым дышим. Это бесплатно. А тут – за деньги. Пусть еще немного яду, я потерплю. Потом буду лечиться.

У нее не было времени дольше убеждать повара, так как похороны Аллы должны были состояться без промедления.

Ее отпели в доме. Священник служил просто, но горестно звучали его слова. «Житейское море» заставило всех содрогнуться при мысли, что море будет и могилой Аллы. Лида и генерал составляли хор. Все плакали. Мадам Климова горевала о том, что была не в полном трауре. Стоять за гробом единственной дочери в зеленом платье было «просто невыносимо».

Мать Лиды сама зашивала труп в холстину – два грязных ужасных мешка были выстираны ею и сшиты вместе. Ей не помогал никто. Одни боялись мертвецов, другие – заразы. Лиде она сама не позволила. Мадам Климова не могла видеть «такого ужаса» и, уйдя к себе, она там громко проклинала свою жизнь, день своего рождения и день рождения Аллы.

Лида сидела на ступеньке, обессиленная, в отчаянии.

«Если б теперь не было со мною мамы, я бы умерла, я бы не перенесла – всё равно, как бы ни были велики мои надежды на будущее. Я бы не могла, пережив всё это, еще хотеть жить. Забуду ли я когда-нибудь это зловоние, эту грязь, этот липкий гют? Я пропитана этим, я этим отравлена. Все грязно, все зловонно. Я не могу видеть эту землю, эту воду, этот воздух…

Но в это время вышла похоронная процессия, и Лида поднялась со ступеньки.

Впереди шел священник, за ним генерал нес мешок с Аллой на вытянутых руках, далее следовали остальные. Лишь запах ладана освежал атмосферу, и, как всегда, чем-то остро напоминал Россию, ее могилы с крестами, на просторных кладбищах, под зелеными деревьями, под родным небом.

В лодку погрузились только генерал, священник и два китайца гребца. Священник перекрестил мешок с Аллой, и генерал, раскачав его на руках, бросил в мутную воду в середине широкой реки. Священник благословил то место, куда упал мешок – и лодка повернула обратно.

Равнодушная тысячелетняя Хей-Хо спокойно катила свои волны, неся и эту новую ношу к морю, к океану, туда, к тем островам, где Алла танцевала при жизни.

Глава четырнадцатая

Из всех городов мира Тяньцзинь, пожалуй, оказался наиболее сдержанным в выражении своих чувств, когда была объявлена война, вскоре получившая наименование Второй Мировой. Третье сентября застало Тяньцзинь еще не оправившимся от наводнения. Вода, правда, энергично выкачивалась специальными мощными машинами, привезенными из Шанхая, но уровень человеческих страданий от этого нисколько не понизился.

Всё в жизни имеет и свою обратную сторону. Бесстрашные люди – это, обычно, те, кто видел много опасностей. Сострадательный человек, чаще всего, стал таким, потому что сам пережил много горя. Веселый человек – это тот, кто плачет один, в тиши ночей, а утром является с улыбкой, – у него не осталось ни единой непролитой слезы. Живые и энергичные люди – это те, кто живет в беспокойной или враждебной обстановке.

Жители Тяньцзиня были закалены в несчастьях и научились и встречать и переносить их. Кое-кто выработал в себе психический иммунитет против страха перед ужасами жизни. Тяньцзинец не испытывал нервного потрясения от того, что объявлена еще одна война. Русские эмигранты все последние десятилетия жили на военном положении, в состоянии войны и между собою и с остальным миром; молодежь родилась в этой атмосфере, не имея понятия об иной жизни. И для китайцев война давно стала частью повседневной жизни. Японцы сами рвались к войнам, создавали для них поводы. Другие национальности в Тяньцзине, представляя собой «иностранный капитал», вложенный, как в банк, в эту страну, интересовались почти исключительно финансовой стороной всякого события, и к войне подходили с вопросом: чем это будет для них – прибылью или убытком. Были еще и миссионеры, но они вообще и всегда были недовольны поведением человечества, не ожидали от него ничего хорошего, и война не могла их поразить. Короче говоря, под ударами судьбы обитатели города так глубоко ушли в свои личные и ближайшие, совершенно неотложные проблемы, что идеологическая и героическая сторона этой войны для них просто не существовала. Услышав новость о начале войны, генерал воскликнул: «Еще одна! Да будет воля Твоя!» – и перекрестился. Мать Лиды сказала только: «Да будет воля Твоя!» – и перекрестилась. Лида ничего не сказала, заплакала и перекрестилась. Мадам Климова всплеснула руками: «Чувствую, эта война будет чревата событиями!»

Фактически война внесла мало перемен в жизнь города. Русские, наиболее резонёрствующая часть населения, уже высказывали вслух заключение: какая сторона ни выиграет войну, русским эмигрантам будет хуже. Они предоставляли другим, менее опытным народам, надеяться на лучшее будущее. Еще никем не издан закон, запрещающий гражданам надеяться. Что же касается русских эмигрантов, смешно и наивно от них ожидать оптимизма.

Только бывшие военные слушали по радио военные сводки, но то, что они слышали, повергало их в ярость. Одни скрежетали зубами, другие почти плакали:

– Что они делают! Боже, что они делают! Разве так надо вести войну? Какое безумие!

Мадам Климова являлась одной из немногих, кто ожидал личных выгод от Второй мировой войны. У нее был свой тонкий расчет.

– Теперь, наконец, русский горизонт проясняется. Германия, с запада, дойдет до Урала; Япония, с востока, тоже дойдет до Урала. Большевизм будет сплющен там и раздавлен. Наши друзья – союзники – восстановят для нас монархию. Русь! Колесо истории твоей повернулось!

И она замолкла, задыхаясь от восторга. – О как мы заживем снова!

– Но кому быть царем? – начинала она вдруг волноваться. – Где династия? – Говоря по совести, она не знала ни одного законного кандидата, кого бы могла поддерживать от всего сердца.

– Но, – успокаивала она себя, – даст Бог, найдется! Есть же родственные связи между династиями. Найдут кого-нибудь, хотя бы среди иностранцев! – и она оставляла этот вопрос, перенося всю силу своего горячего воображения на то, как улучшатся ее личные дела.

У генерала хранился послужной список, и долгие годы в изгнании, пока он не обратился в мистика, он ежемесячно выписывал себе жалованье и в должное время производил себя в следующий чин. Соответственно с этим он прибавлял себе жалованье – и снова ежемесячно выписывал его, не забывая и наградные. Генерал был честный человек, не брал лишнего, – его расчет был точен до копейки. Но подпав под влияние философа Сковороды и узнав себя в словах:

Алчен в желании богатства,

Жаден в искании его,

Беспокоен в хранении его,

Печален в потерянии его,

генерал устыдился. Он громко, исповедался в своем греховном заблуждении перед мадам Климовой и хотел уничтожить послужной список и денежные записи. Но, на правах жены, она завладела книжкой, в первый раз похвалив генерала за проявление «здравого смысла», какого от него и не ожидала никогда. Процесс выписывания жалования увлек ее. Она с нетерпением ожидала двадцатого числа и выписывала его с восторгом. Потом еще догадалась: вписала всю сумму, как положенную в государственный банк, с шестью годовыми процентами. Насчитала проценты и на прошлое – вышла громадная сумма, капитал, богатство! В получении этих денег «когда-нибудь» она не сомневалась, «ибо за царем ничто не пропадает». Велик был долг России перед генералом, и всё еще возрастал с каждым годом!

Итак, на первое время по восстановлении монархии, мадам Климова была обеспечена. Но мечты неслись дальше. Генерал был стар, для действительной военной службы – жаль – не годился. Мадам Климова подыскивала ему подходящую должность при дворе. Он мог быть, например, шталмейстером двора Их Величеств, – О, эти будущие встречи старых друзей при дворе! – восторгалась она. – Для одного этого стоило жить! – Она уже слышала приветственные речи, обращенные к ней лично. Население выражало ей горячую благодарность за то, что она возвратилась в Россию.

Мать Лиды менее всего думала о будущем. Ежедневные заботы так заполняли жизнь, что не оставляли ей этой возможности. Повар лежал в больнице. В доме жило шестнадцать жильцов, из которых ни один не платил за квартиру. К тому же, все эти жильцы яростно ссорились между собою, составляя ежедневно новые коалиции и союзы, с перебежчиками к концу дня, и стараясь изгнать враждебную группу из квартиры. Но всё покрывала постоянная забота о добывании пищи.

Лида сокрушалась о гибели своего пианино. Разбухшее, безобразное, оно потеряло всякую цену, а им предполагалось окупить стоимость билета в Америку.

Между тем, и мистер Райнд снова появился в Тяньцзине. После своего приключения в Харбине он решил оставить мысль о поездке в Россию и через Тяньцзинь возвращался обратно домой, в Соединенные Штаты. Ему пришлось ждать очереди на пароход.

Он нашел Тяньцзинь страшно изменившимся. Конечно, улицы и постройки остались те же, но вид заброшенности, разрушения поражали глаз. Город сгнивал на корню. Всё то, что было затоплено во время наводнения, выглядело отвратительно: грязное, липкое, облупившееся, подгнившее, зловонное. Выше уровня, где прежде стояла вода, степы были чуть лучше. И повсюду теснились толпы людей, преимущественно китайцев, которые выглядели еще беднее, чем прежде. Казалось, город представлял собою какое-то сказочное царство нищих. Мистер Райнд видел немало городов в своей жизни, но ни один из них не мог бы сравниться с Тяньцзинем в это утро.

Из окна своей комнаты в отеле он смотрел вниз на мостовую. Мостовая теперь являлась единственным жилищем многих тысяч людей. Тот, кто сидел на ней, боялся сойти с места, чтобы не потерять его. И толпа, обычно движущаяся, растекающаяся по улицам города, здесь была как бы прикреплена к мостовой. Эта вынужденная неподвижность придавала оттенок уныния, бессилия, безнадежности всем сидящим внизу, на кого смотрел мистер Райнд из окна. Люди сидели и ждали. Чего? Что могло случиться, чтоб вывести их из этого положения, вернуть им их поля, их дома, их прежнюю жизнь?

С тоской мистер Райнд размышлял о том, что все обычные, известные ему средства недостаточны: миссии, переговоры, благотворительные общества, даже война. Он просто не видел выхода из создавшегося международного положения.

Глава пятнадцатая

На второй день своего пребывания в Тяньцзине мистер Райнд решил предпринять утреннюю прогулку по городу. Он предполагал пройтись пешком.

Швейцар отеля был горестно разочарован, узнав, что мистер Райнд не желает взять такси: он получал десять процентов от шофера и не любил, когда эти деньги ускользали от него. Он даже осмелился пробормотать что-то о нарушении традиций, поскольку американцы известны миру, главным образом, как любители машин. Подозревая худшее, то есть, что у мистера Райнда недостаток в деньгах, он, снисходительно улыбаясь, предложил – не позвать ли просто рикшу. Когда же мистер Райнд отклонил и это предложение, швейцар посмотрел на него уже с глубоким состраданием. И это чувство было уже бескорыстным, так как он зарабатывал от рикши только два цента с пассажира, весьма незначительный процент с незначительной суммы.

Но и без приглашения ряд рикш, примчавшихся неизвестно откуда, уже выстроился перед мистером Райндом. Им запрещено было иметь стоянку около отеля, они имели право являться лишь на зов. Откуда они немедленно узнавали, что из отеля вышел иностранец и не желает брать такси – неизвестно, но рикши явились, не упустив и мгновения. Наперерыв они выкрикивали особые, редкие, неслыханные достоинства своего экипажа, ударяли руками по сиденью, чтобы показать, какое оно мягкое, и при каждом ударе облако пыли подымалось от подушки. Нужен был. твердый характер и большая сила воли, чтобы устоять, не взять рикшу единственно для того, чтобы прекратились крики и улеглась пыль. Мистер Райнд был упрям: он решил пройтись пешком, и ничто не могло заставить его изменить это решение. Он шел вперед, а за ним следовали рикши, число которых всё увеличивалось. Подозревая в нем исключительно разборчивого потребителя, всё новые и новые рикши присоединялись к процессии, и выкрикивались уже, действительно, неслыханные удобства прибывающих экипажей. Это портило прогулку. Только когда мистер Райнд прошел несколько кварталов, рикши, наконец, отстали, послав по адресу Мистера Райнда несколько изысканных проклятий ему и его потомству.

Оставленный в покое, он смог, наконец, осмотреться и понять, где он.

Он был на Французской концессии. Ему нужен был один адрес, и он решил обратиться к полицейскому.

Полицейские, обычно, стояли на перекрестках, посреди улицы, на специальном возвышении, летом под гигантским зонтом. Они представляли собой особую породу китайцев, да и людей вообще: гигантского роста, массивные, имеющие необыкновеннее сходство с истуканами, они казались неодушевленными; грубые очертания их странных, с бессмысленным выражением, лиц словно хранили великий секрет, смысла которого они сами не понимали.

Мистер Райнд подошел к полицейскому и, глядя на него снизу вверх, спросил, где находится такая-то улица. Дерзость вопроса поразила полицейского, он даже отступил на шаг. Поступок мистера Райнда был нарушением этикета. Уважающий себя член китайской полиции не говорит на иностранных языках. В городе, где каждый повар, слуга, рикша, торговец умеет – так или иначе – сговориться с потребителем на восьми европейских языках, полицейский не унижается до того же.

По современной китайской расценке официальных положений, полицейский – важный господин, он регулярно получает жалование, он носит форменную одежду, он представляет правительство. К такому господину нужно подходить, зная этикет, одним из параграфов которого является необходимость обращаться к уважаемому господину на его родном языке. Спрашивать же адрес у чиновника – смешно и дерзко: вокруг всегда вертится стая рикш, идут пешеходы, и это их гражданский долг указывать улицы.

Итак, полицейский лишь посмотрел на мистера Райнда, затем полузакрыл глаза и ничего не ответил. Мистер Райнд повторил вопрос. Глаза открылись в изумлении и тут же снова захлопнулись; уста не произнесли ни звука. На вопрос, повторенный в третий раз, полицейский тряхнул головой и окончательно превратился в совершенно неподвижного идола. Он так и понимал свои служебные обязанности: он стоял для украшения города.

Попытав счастья с парой других полицейских, на других перекрестках улиц, и всё с тем же неизменным успехом, мистер Райнд решил самостоятельно найти нужный ему адрес.

С грустью брел он по улицам, наблюдая вокруг картины человеческого горя. Растрепанные китаянки, в лохмотьях, сидели повсюду на мостовой, окруженные каждая кучкой детей. Те, что поменьше, были совершенно голы, на старших болтались кое-какие остатки одежды, правильнее сказать, рубища.

Маленькие китайские дети очаровательны. Их лица всегда полны жизни, веселья, лукавства – и тупое, покорное и, вместе с тем, скрытое выражение лиц, присущее взрослым, приобретается лишь с годами тяжелой жизни. Дети же – полны инициативы и оптимизма. Ведя таких славных детей и в такой бедности, мистер Райнд жалел их, и это, очевидно, выражалось на его лице. Инстинктом китайский ребенок сразу и безошибочно угадывает, кто и как к нему относится. Они видели: идет богатый иностранец, и в сердце его жалость, а в кармане, конечно, деньги. Немедленно детишки ринулись к нему с криками о милостыне – и в несколько секунд мистер Райнд был окружен и оглушен толпою детей. Их было не менее сотни.

Как и всё остальное, нищенская профессия в Китае имеет свои особенности. Только благодаря баснословному терпению и выносливости китайца эта профессия там не прекратилась, так как средний китаец не подает милостыни. Это отношение к нищему основано на древней мудрости: для всего живущего у богов есть свой план, в который человеку небезопасно вмешиваться. Очевидно, по каким-то высшим небесным соображениям, определенный человек назначен быть бедняком – пусть он им и остается. Если понадобится изменить его судьбу, боги достаточно могущественны, чтоб сделать это без вмешательства прохожего. С появлением иностранцев в Китае профессия нищенства ожила, подняла голову и достигла зенита – всё это под ироническим взглядом того же среднего китайца, в чьих глазах дающий милостыню, другими словами, разбрасывающий свои деньги по улице, не может считаться нормальным, разумным человеческим существом: глупец помогает плуту. Даже и нищий, будучи тоже китайцем, чувствует свое превосходство в понимании жизненных явлений и слегка презирает своего благодетеля.

Китайский нищий, бегущий милю за потенциальным благодетелем, не сделает шагу за тем иностранцем, кто из принципа не подает милостыни. Как он распознает эти разновидности человека с единого беглого взгляда – его профессиональная тайна. Этим объясняется странное, на первый взгляд, явление: одни иностранцы свободно ходят по улицам Китая, за другими следуют нищие, группами, семьями, кланами, преследуя их из города в город, ночуя за оградой их жилищ и отставая лишь у океанского парохода.

Мистер Райнд воспринимался нищими, как человек, «разбрасывающий деньги по мостовой», – и ему не было пощады. Когда он обернулся к толпе бегущих за ним детей; улыбнулся и бросил им горсть мелочи, – он запечатлел свою судьбу в Китае. С тех пор, куда бы он ни шел, куда бы он ни ехал – за ним бежали толпы нищих. Круглые сутки стояли у отеля дежурные, следя за появлением мистера Райнда, и подавали сигнал остальным. Они всюду следовали за ним. Если он входил в лавку или в дом, они ожидали его. Терпение их было неистощимо. Если он садился в парке на скамейке, они стояли «стеною вокруг. Если он вступал в разговор со случайно встреченным знакомым, они вежливо отступали шага на два-три и ожидали, зорко следя за малейшим движением мистера Райнда.

При его появлении на улицах матери расталкивали сбившихся в кучу детей: – Вон идет безумный, разбрасывающий деньги по мостовой. Бегите за ним!

И дети бежали то рядом с ним, то забегая вперед, то отставая и всё время крича, выпрашивая милостыню. Если он орал рикшу, они толпою бежали за рикшей, и это было тяжелое зрелище. Дети задыхались, отставали один за другим, в изнеможении падая на землю. Те, что покрепче, бежали с посиневшими лицами, с глазами, выкатившимися из орбит от напряжения, уже не имея сил кричать и только тяжело дыша. Мистеру Райнду видно было, что подобное напряжение может оказаться фатальным. Когда еще один из его преследователей падал, он, содрогаясь, думал, что, возможно, ребенок упал замертво. Не имея сил выдержать долее, он бросал монету. Поймав ее, преследователь клал ее в рот, чтоб не отняли, и падал на землю – отдыхать.

Мистер Райнд горестно размышлял об этих детях и судьбах будущего человечества. Китайцы – пятая часть населения всего земного шара. Дети самого многочисленного народа на земле проходили на его глазах подобную школу жизни. Что же они внесут в жизнь человечества, какой вклад даст их поколение?

Однажды, преследуемый толпою нищих, мистер Райнд был спасен от них своей старой знакомой, миссис Браун. Она ехала в автомобиле и, узнав его, предложила довезти, куда нужно. Ей не угрожала опасность преследования, так как она ни разу в жизни не подала и копейки нищему. Она верила лишь в организованную помощь, тратила несколько сотен в год на помощь китайскому населению, давая исключительно на больницы, но милостыни не подавала.

Мистер Райнд обрадовался ей. У него к ней было поручение из Харбина, от Питчеров.

Дело заключалось в том, что Питчеры переслали Никитку в Тяньцзинь с тем, чтобы он поступил в английскую школу (в Харбине английских школ не было). Устройство этого было поручено миссис Браун. Из-за наводнения, блокады, японской цензуры и других обстоятельств почта задерживалась. К тому же, ни миссис Питчер, ни миссис Браун не отличались энтузиазмом в корреспонденции. Таким образом, мистер Райнд, до некоторой степени сдружившийся с Никиткой, не имел о нем сведений.

При его вопросе, при упоминании имени Никитки лицо миссис Браун омрачилось. Она сообщила, что Никитка исчез, сбежал, о чем уже было заявлено полиции, но мальчишка до сих пор не найден.

– Но что с ним случилось? Почему же он сбежал? – заволновался мистер Райнд.

– Ничего особенного не случилось. Его уличили в том, что он обманывал учителя. Его наказали. Он сбежал.

– Это было тяжелое наказание? – спросил мистер Райнд. – Телесное? Удивительно! В английских школах всё еще бьют детей!..

Миссис Браун посмотрела на него холодным, высокомерным взглядом. Она не допускала иностранной критики по отношению к Англии.

– Его наказали так, как наказывают провинившегося английского мальчика во всех английских школах на всем земном шаре, – не больше. Это наказание переносят английские дети, без сомнения, лучшие дети, из лучших семейств. Вы полагаете, Англия должна менять свои школьные традиции для подобных случайных бродяг?

Мистер Райнд ничего не ответил.

Глава шестнадцатая

Правда о жизни Никитки в Тяньцзине была очень печальна: он стал бездомным бродягой. Это не явилось исключительной виной ни миссис Питчер, ни миссис Браун, ни английской школы, – но все они вместе, плюс обстоятельства прошлого, выбросили этого славного ребенка из круга порядочных людей, лишив его шансов на честную жизнь.

Прежде, в своей бедной семье, он легко приспособлялся ко всем обстоятельствам. Он рос веселым мальчишкой. У него были отец и мать, дом – основа жизни. Голод, холод, часто незаслуженный окрик или даже родительские побои он переносил без надрыва, легко, как неотъемлемую часть детской жизни. Все приятели его в бедной слободке жили точно так же.

Смерть отца, горе матери, появление загадочной миссис Питчер явились событиями, которые трудно было осмыслить ребенку. Никитка стал терять почву под ногами.

Пребывание в комфортабельном доме богатых Питчеров, исключительная атмосфера этого дома, полная душевная растерянность, где же во всем этом его, Никиткино, маленькое место? Что, собственно, от него требуется? – все это окончательно сбило его с толку, испугало, определило вдруг его низкое общественное положение, ничтожество его личной ценности, отобрало у него его человеческое достоинство. Всё, что было в нем, не годилось, подлежало исправлению. Он был уничтожен. Он не мог бы объяснить этого словами, но превосходно понимал чувством. Постоянная настороженность, неловкость, неуверенность в себе и в окружающих вызывали в нем порою острое недоброжелательство к добродетелям. Между тем, он ощутил впервые разницу между нищетой и богатством, и казалось ему, понял, что первая – являлась результатом тяжкого труда, а вторая – следствием полного безделья. Это наблюдение родило в нем мысль о «счастье», об «удаче», о «везении» в жизни. Перемена в мальчике совершилась, несомненно, к худшему. Рутина новой жизни вскоре стала ему ненавистной. Она была такова: в восемь часов, ежедневно, кроме воскресений, Никитка шел в переплетную мастерскую, где его обучали ремеслу. В двенадцать тридцать он возвращался домой, то есть к Питчерам. Полчаса ему отводилось на то, чтоб умыться, почиститься, причесаться, переодеться. Затем он завтракал один, отдельно, в подвальном помещении, в большой комнате, отведенной специально для него. В час тридцать начинались уроки: миссис Питчер занималась с ним в маленькой комнате – классной – наверху. В три часа она спускалась с Никиткой в большую комнату в подвале, где он демонстрировал то, чему научился в тот день у переплетчика. У них дома имелось большое количество «сырого материала» для этого ремесла, то есть кипы детективных романов мистера Питчера. Это время было также назначено для «содружества», взаимного ознакомления и понимания, и Никитке вменялось в обязанность рассказывать о себе. Ему задавались разнообразные вопросы. В его ответах поправлялись ошибки – в построении фраз, в ударениях, в выборе слов. Это обстоятельство, а также и то, что он должен был говорить «только правду», делали разговор для мальчика мучительной пыткой.

Затем Никитке отводилось двадцать пять минут для отдыха.

В пять пятнадцать он обедал один, в классной комнате. Миссис Питчер присутствовала при этом, чтоб учить Никитку манерам: как держать вилку и нож, глотать суп, жевать и прочее. Закончив обед, Никитка должен был сложить салфетку, встать, задвинуть стул, повернуться к миссис Питчер, поклониться и сказать: «Благодарю вас!»

Он заканчивал день приготовлением уроков. Перед сном ему полагалось сесть у своей постели и мысленно проследить взором весь прошлый день, вспомнить все свои ошибки, вспомнить все добрые советы, преподанные ему в течение дня самой миссис Питчер, покаяться в погрешностях и принять благие решения на будущее.

По праздникам его отпускали домой. Жалованья он получал три доллара в месяц. Ему обещаны были настоящие часы, если он хорошо выполнит все свои обязанности в течение указанного срока.

Пунктуальность, точная и мертвая рутина – труднее всего для бывшего уличного мальчишки. Никитка был пунктуален лишь в том, что касалось еды. Сказать правду, пища была единственным, чем он поистине наслаждался в своей новой жизни, особенно, когда ел один, без манер и замечаний. Почти всё остальное он переносил с напряжением и мукой, не видя в нем никакого смысла.

Единственным, чем оставалась довольна сама миссис Питчер, это – готовностью Никитки умываться, переодеваться, причесываться. Ей прежде казалось, что бедные люди естественно сживаются с грязью и даже любят ее. Франтовство Никитки, всегда готового еще раз умыться теплой водой и душистым мылом, вылить на свою голову одеколон, подтянуть поясок, его широкая улыбка при виде новой рубашки – указывали ей на возможность успеха в перевоспитании мальчика, являлись моральной наградой миссис Питчер за ее труды. Но во всем остальном он подавал лишь малые надежды: он был рассеян, как-то неопределенно и тупо внимал тому, что она ему внушала, не интересовался идеей собственного воспитания. Он не проявлял лично к ней никакой привязанности, никакой теплоты, предпочитая ей китайца-повара на кухне, и она чувствовала, что Никитка испытывает большое облегчение, когда она скрывается с глаз.

Мистер Питчер в предприятие жены с уличным ребенком не вмешивался. Совет доктора относительно этого способа лечения касался исключительно одной миссис Питчер. Ему, конечно, случалось бывать в одной комнате с Никиткой, встречаться с ним в коридоре, но осталось невыясненным, замечал ли он его присутствие или нет.

Ремесло переплетчика нисколько не увлекало мальчишку. Не имея понятия о ценности книг, он и в нем не видел смысла. К тому же ему, как ученику, для начала давали дешевые и старые книги: почему бы им и не оставаться без переплета?

Безжизненные уроки миссис Питчер угнетали его живой, нетерпеливый характер. Необходимость сидеть прямо, не болтать ногами, не почесываться, правильно держать перо – всё было трудно, для всего требовалось напряжение. Всё было скучно. И только картинки в детективных романах мистера Питчера серьезно заинтересовывали его. Эти револьверы, автомобили, трупы, сокровища, кровь – это было ярко – и тут заиграло горячее детское воображение. Под этим углом зрения открывались Никитке широкие горизонты жизни. Его поманило вдаль.

Событием, нарушившим первоначальный план воспитания, явилось «преступление» Никитки. Он был уличен в воровстве. Тот факт, что мальчик украл провизию, чтоб унести ее младшим сестрам и братьям, не менял в глазах миссис Питчер дела и не подсказывал ей иного решения, кроме изгнания из дома своего воспитанника. Она заключила, что не умеет воспитывать, обвиняя отчасти и себя. С другой стороны, взяв на себя ответственность за мальчика, она считала бы нечестным просто отослать его обратно домой. После краткой беседы с мистером Питчером было решено отправить Никитку с «оказией» в Тяньцзинь, поручив миссис Браун определить его в английскую школу. Всё это финансировалось самой миссис Питчер, она также решила выдавать прежние три доллара в месяц матери Никитки, как его жалованье.

Каким это счастьем показалось вдове! Ее сын будет учиться в английской школе! Она знала, что после этого он сможет стать даже клерком в банке и получать – Боже мой! – сто долларов в месяц. Она бросилась на колени и хотела поцеловать руку миссис Питчер. Бездетной миссис Питчер была непонятна такая экзальтация, неприятно и такое выражение восторга. Она отдернула руку и прочла женщине краткую холодную нотацию о том, что один человек не должен унижать своего достоинства перед другим человеком.

В Тяньцзине миссис Браун кратко распорядилась судьбой Никитки: он был помещен в русскую семью, чтобы учиться в английской школе.

Жил он у бездетных стариков. Это были уже не люди, а «тени минувшего», и этим минувшим была Российская Империя, Морская улица, их дом, их чин, их круг. Настоящее для них не имело смысла. Оно было чьей-то горькой ошибкой, о которой лучше не думать и не говорить.

И снова Никитка оказался в призрачном мире, которого он не понимал, с которым у него не было связи.

В школе, как не знающего языка, его поместили в первый приготовительный класс. Он оказался среди очень маленьких детей, почти в детском саду, где учили лепетать слова по кубикам и бросать маленький мягкий мячик. Он и тут был постоянно унижаем тем удивлением, с каким глядели на него все, в первый раз вошедшие в класс: этот мальчик здесь? Дети его сторонились. Английский язык был труден для Никитки. Его ответы учительнице вызывали дружный смех малюток, – они все были или английские дети или дети из семейств, где говорили по-английски.

Все Никиткины попытки завязать дружбу в старших группах школы были безуспешны. На переменках он стоял одиноко в углу школьного двора, из самолюбия пытаясь показать, что ему и одному хорошо: он то прыгал на одной ноге, то сам для себя бросал мячик.

Учительница, старая английская дева, находила это положение в порядке вещей.

Но Никитка был русским, а это означало, что душою он – каково бы ни было внешнее положение человека в обществе, – верил, что во внутреннем духовном мире все люди братья и все равны. Братство людей ощущалось им непреложною истиной, внешние же преимущества одних над другими – жизненной случайностью. Никитка легко переносил обиду, насмешки, удар, оскорбление, если они наносились кем-либо, стоящим с ним наравне, то есть человеком человеку, без высокомерия, не сверху вниз. Его положение в школе, низводившее его на уровень низшего существа, с которым даже не разговаривают – глубоко ранило его, заставило его усомниться в единственном своем жизненном сокровище – в своем человеческом достоинстве, в собственной человеческой ценности Обратной стороной этого горького чувства явились всё возраставшие в нем неприязнь и недоверие к обществу.

Учиться по-английски ему было трудно. Умея читать и писать по-русски, он усвоил фонетическую систему языка легко и просто. Заучивание слова по буквам изумило его, он не понимал сути, произносил каждую букву в слове, как звук, и вызывал этим и смех класса и гнев учительницы, даже не понимая ‘причины бурной реакции. Заучивание текстов из Библии было для него мучением, и попался он именно на ней: списывал с заготовленной бумажки заданный текст.

В глазах педагогов это было мошенничеством и ложью – наиболее тяжкими и строго наказуемыми школьными пороками. В глазах Никитки это было легким проступком. Не будучи лжецом по натуре, Никитка в нужде легко прибегал ко лжи во имя самосохранения, как часто делают бедные иди беззащитные дети, спасаясь от наказания. Все те, кого он знал, тоже при случае лгали, и чаще всего по тем же соображениям – из страха. Так, например, все лгали японской полиции, китайским судьям, сборщикам налогов, таможенным чиновникам. Создавался особый моральный принцип: лгать плохо, грех, если это вредит ближнему; лгать допустимо, если это спасает тебя от врага, от беды.

Пойманный на обмане в школе, Никитка готов был извиниться, побожиться, что больше не будет, стать на колени, если надо. Если б учительница тут же, в порыве гнева, избила его, он не защищался бы, перенес, как должное, его били не раз. Если б весь класс тут же накинулся на него, и это бы Никитка перенес и на другой день забыл.

Но организованное унижение человека ему было и ново и непонятно. Поэтому когда ему объявили, что в назначенный день он будет публично телесно наказан, он изумился, не веря: в русских школах о телесных наказаниях давно не было слышно. Он не предполагал, что это вообще возможно.

И все же он явился в должное время, чтобы быть наказанным. Он шел один, с лицом, горящим от смущения, от нового вида страха перед человеком, – всё еще не веря, что его могут публично бить за списанный текст из Библии. Он слыхал, что бьют в тюрьме, но… в школе?..

Всё было готово. Ученики школы в полном составе были выстроены в ряды, девочки взвизгивали от волнения. Учителя стояли торжественной группой – и, наконец, появился директор школы с розгой. Пока он наказывал Никитку, школьный колокол звонил редкими похоронными ударами, чтобы все, и в школе и вне ее, знали о печальном событии – падении человека.

Насколько сильна была физическая боль, Никитка не помнил. Но в душе его произошел надрыв, которого он уже не смог вынести.

Когда наказание было закончено, он встал, подтянул свои штанишки и ушел – прямо, из города, из Тяньцзиня, чтоб никогда уже не возвращаться.

Позже, покидая Китай, мистер Райнд увидел Никитку в Шанхае.

Мальчик стоял на углу улицы, прислонясь к стене. Он казался выросшим, был очень худ, бледен, оборван и грязен. Его блестящие, когда-то светлые и волнистые волосы напоминали войлок.

В нем ничего не осталось от прежнего мальчишеского задора, готовности услужить, веселья. Его глаза были тусклы, и он напряженно, но как-то бесцельно, смотрел перед собой вдаль.

Лишь наполовину уверенный, что это, правда, Никитка, мистер Райнд позвал его:

– Никитка!

Мальчик вздрогнул. Это слово как бы ударило его наотмашь. Он глянул на мистера Райнда и узнал его. На миг – в лице его начала уже проступать прежняя, широкая детская улыбка. Но вдруг он как бы насторожился, поколебался мгновение и потом кинулся в противоположную сторону. Он бежал, что было силы, и вскоре скрылся в толпе.

Глава семнадцатая

День Лидиного отъезда был назначен, деньги от мисс Кларк получены, билет куплен, все бумаги в порядке.

– Всё готово! – сказала Лида, разложив на столике эти богатства. – Виза, билет, паспорт. Посмотри, мама!

Она читала и перечитывала свои документы, радовалась, любовалась ими: дверь к будущему, дорога к счастью.

– Я начинаю новую жизнь! А ты остаешься одна, мама! Я не успокоюсь, пока не выпишу тебя к себе. Я буду думать об этом с первой минуты, как приеду в Америку. Возможно, это займет около года, не больше.

– Ты не беспокойся очень обо мне, Лида! Чтобы здесь ни случилось, помни одно: я ничего не боюсь.

– Давай помечтаем, мама! Подумай, какая перемена в жизни! Я почти ничего и не помню, кроме нашей семьи и этого города. Я увижу новые страны, новых людей. Я выйду замуж. Я буду учиться петь. Ах, если только будет возможность, я буду не только петь! Я стану изучать все искусства. Все. Все семь!

– Не забудь и еще одно искусство, восьмое, – с улыбкой сказала ей мать.

– Восьмое?

– Да, искусство страдать.

На прощанье устроили чай, оповестили всех знакомых, всем хватило места, так как дом, наконец, высох, и только запах сырости напоминал о наводнении.

Стоял чудесный золотистый октябрьский день. Гости стали собираться с полудня. Окна были открыты. Из них волнами выливались звуки: говорили о политике, о будущем России и мира вообще; пели и соло, и хором; играли на балалайке, на мандолине, на трех гитарах. Духовенство и старушки утешались разговором о покое в будущей жизни. Мадам Климова и ее «подружки» шумно и страстно играли в маджан. Затем гости, вдруг бросив, всё, заспорили. Спор о политике поднялся до горячей ссоры. Тут Лида напомнила, что она уезжает. Спор затих, разногласия отложили до другого раза, и снова каждый гость занялся тем, что ему было по душе. Чай лился рекою, а остальное угощение подавалось скудно, каждому на отдельном блюдечке.

К вечеру гости стали расходиться, по возрастам: сначала старички и старушки, чьи «кости жаждали покоя», потом средний возраст, кому «тяжела теперь и радость, не только грусть, душа моя», а оставшаяся молодежь устроила бал, то есть танцы. Лиде даны были десятки адресов «на случай»: вдруг окажется возможность вызвать в Америку, где всем есть работа; Лидой же были даны десятки самых искренних обещаний. Еще раз спели хором традиционные песни русских вечеринок: и «Не осенний мелкий дождичек», и «Жалобно стонет», и «Быстры как волны» и те, что повеселее – «Гоп, мои гречаныки» и «Как ныне сбирается вещий Олег», и «На солнце оружьем сверкая». Шумное веселье привлекало общее внимание. Прохожие останавливались. Под окнами собрались нищие.

Соседи-иностранцы, в радиусе двух кварталов, посылали свою прислугу узнать, в чем дело. И слуги возвращались со словами: «Russian people giving a partv»[12] Иностранцы пожимали плечами: но почему такой шум, такой восторг? Можно подумать, что белые восстановили монархию.

А когда все ушли, и дом опустел и затих, Лида впервые всем существом почувствовала, что она уезжает. Ей впервые стала понятна мысль о «невозвратном прошлом». Обрывается и умирает один период ее жизни. Она больше никогда не увидит ни этого города, ни этого дома, разве только во сне, в беспокойную ночь. Больше не будет этой фантастической жизни, без планов на завтрашний день, жизни, ни к чему не прикрепленной, как бы висящей в воздухе, жизни – временного бивуака— на одну ночь – по пути, неизвестно откуда, неизвестно куда. Она уезжает в страну, где царит порядок, где будет и регулярный труд и покой. Но страна эта ей вдруг показалась страшной. Огромное пространство, на нем сто пятьдесят миллионов населения – и единственное звено со всем этим Джим. И еще Ива Кларк и мистер Райнд, – утешала себя Лида, – я не затеряюсь там. Я найду русских, познакомлюсь с ними, найду церковь. Я не затеряюсь там…

Но кончилось тем, что, обняв мать, она начала горько плакать.

– Мы расстаемся с тобою, мама! Я боюсь, я еще не жила без тебя!

В слезах она всё повторяла обещание выписать мать при первой же возможности, но теперь ей казалось, что случится это через столетия. И при мысли, что оставляет мать, все теряло для нее обаяние, все гасло – и океан, и пароход, и Сан-Франциско, и даже Джим тускнел, и вставала лишь одна пугающая неизвестность.

– Зачем ты отпускаешь меня? – рыдала Лида.

– Ты должна ехать, – утешала ее мать, – Здесь русских ожидает гибель. Смотри: чем дальше, всё хуже. Как сама станешь на ноги, я приеду. Сможешь – устроишь проезд и еще кому-либо из наших друзей. Не греши – не плачь. Радуйся и благодари Бога.

– Кончена, кончена моя жизнь в Китае, – всхлипывала Лида, оплакивая свою жизнь, будто этот период был полон необычайного счастья.

Мадам Мануйлова помогла устроить кое-что с Лидиным отъездом. До Шанхая Лида ехала одна. От Шанхая до Сан-Франциско она должна была ехать на том же пароходе, что и мистер Райнд. Это очень успокаивало и Лиду и ее мать – знакомый человек. «Не дай Бог, что случится, не будешь одна. Он поможет».

Лида оставила город в туманное раннее утро. Она была в таком душевном волнении, что никогда потом не могла дать себе отчета, какие из запомнившихся ей подробностей были на самом деле, а что вообразилось. Ей казалось тогда, что ничего не осталось определенного, крепкого, твердого во внешнем мире, и она не шла по земле – твердой земли не было – а двигалась по воздуху – в облаке, в тумане – с тенью, с маленькой тенью около себя, которая была ее матерью. За ними таял, расплывался в небытие город и прежняя жизнь.

Она отплыла на моторной лодке в океан, чтобы сесть на пароход, шедший в Шанхай, в Тан-ку. С ней ехало еще несколько незнакомых ей пассажиров. Лодке дана была охрана с Британской концессии, но всё же боялись встречи с японской морской полицией, контролировавшей море. Случись эта встреча, Лиду могли вернуть обратно в Тяньцзинь, так как у нее не было разрешения, выдаваемого белым русским из японского консульства, чтобы покинуть город. Оно выдавалось за деньги, которых у Лиды не было.

В полдень моторная лодка подъехала к английскому пароходу. Конец опасностям! Уже никто не смел ни задержать, ни вернуть Лиду. Стоя на палубе и глядя в ту сторону, где находился Тяньцзинь; Лида мысленно прощалась с прежней жизнью. «Будет когда-нибудь время, – думала она, – и я скажу спокойноспокойно: в молодости моей я долго жила в Китае!»

Глава восемнадцатая

Так началось Лидино путешествие в новую жизнь.

Она снова увидела баснословный Шанхай, его великолепие и его нищету, а затем Великий океан, Японию, в ее единственной, неповторимой красоте. Сотни маленьких островов, отороченные белоснежной полосой океанской кипящей пены, казалось, тихо плыли, слегка покачиваясь, то удаляясь, то приближаясь, по океану. Они состояли из скал, изъеденных прибоями, истерзанных ветрами. На скалах росли сосны. И здесь ветер, капризный и требовательный художник, не оставил ни одного ствола, ни одной ветки в покое – всё выгнул, выкрутил, всему придал фантастические формы. Иглы сосен, трава – всё было необыкновенного, невиданно-зеленого цвета, так же как и неповторимый голубой цвет морей. Летали, сверкая серебром, чайки. Рыбачьи лодки, на парусах, уносились и исчезали вдали. Казалось, это была совсем особенная страна, таинственная и сказочная, с глубоко скрытой, загадочной жизнью.

– Япония! – с восторгом воскликнула Лида. – Это и есть Япония! А я думала, она похожа на водяное чудовище, уродливое и серое, вроде крокодила. Я научилась ненавидеть одно ее имя! Возможно ли. что отсюда, из этих миниатюрных, золотистых на солнце домиков, веселых и легких, выходят те жестокие, бездушные солдаты, от одной поступи которых содрогается все живое в Китае. Они рождаются здесь, здесь играют; согнувшись, трудятся на тех изумрудных рисовых полях, – а потом, в какой-то момент, превращаются в страшное войско, от которого сторонится с ужасом мирный живой человек. Интересно, что делают с их душою, как они могут так изменяться, оставаясь сами живыми, и еще хотеть при этом жить?

Отчасти Лида поняла эту загадку превращения, когда увидела безобразие японских городов, склады товаров, арсеналы, укрепления – весь этот асфальт, цемент, железо, окрашенное в защитный цвет, Города выглядели серым, сухим лишаем на прекрасном теле. Там, очевидно, и менялся человек, приобретая новую форму.

Затем она еще яснее поняла причины такого чудовищного превращения.

В Токио мистер Райнд по каким-то своим делам должен был навестить одного из своих японских друзей, довольно крупного государственного чиновника. Этот господин Миамура получил воспитание в Европе. В его семье все говорили по-английски. Мистер Райнд пригласил Лиду с собой.

В европейском, с виду, доме жила одетая по-японски, живописная семья. Комнаты, предназначенные для гостей, были выдержаны в европейском стиле, но у них был нежилой вид, точь-в-точь, как декорации на провинциальной сцене, и было ясно, что настоящая жизнь семьи, скрытая от посторонних глаз, происходила где-то в глубине дома.

Лиду угощали зеленым чаем с бисквитами, которых ни сама хозяйка, ни ее дочери не ели. Они вели беспредметный, бессодержательный разговор с гостьей, заранее, с торопливой готовностью, улыбаясь ее каждому, еще не произнесенному слову.

В это время вернулся из школы Сейзо, старший сын Миамура. На нем была дешевая и безобразная европейская одежда, форма для учеников, принятая в Японии.

Затрудняясь в выборе новых тем для разговора, который все время обрывался на улыбках, мадам Ханаки Миамура заговорила о школьном европейском образовании сына.

Мальчик развернул свою географическую карту и с большой точностью указывал горы, города и даже селения Японии, но он не знал, где Париж и где Лондон. Ему было лет двенадцать, но он ничего не знал, кроме своих островов, смутно представляя, что на пяти континентах живут чужеземцы-варвары, люди безусловно низшей породы.

Сейзо с гордостью рассказал Лиде, что боги намеревались сотворить одну только Японию. Они сделали ее острова прекрасными, работая над ними, как мастер трудится над шлифовкой драгоценного камня. Осколки же были выброшены, и из них создался весь остальной мир – низший, ибо был создан из негодных для Японии остатков. Населив Японию героями, боги покровительствуют ей, совершенно не интересуясь остальным миром.

Лида спросила, в чем состоит европейская часть образования в школе. Ей ответили – в изучении иностранных языков и кое-чего из техники, позже будет кое-что из географии, может быть, и истории.

Тут Сейзо развернул свой последний чертеж: прекрасно выполненный разрез паровоза.

– Кто открыл силу пара? – спросила Лида.

Сейзо молчал. Он не знал этого.

– А кто построил первый паровоз? И где?

Он опять не ответил. Но потом вдруг тряхнул головой, как бы догадавшись.

– Никто не открыл. Люди Японии всегда знали это.

Затем Сейзо раскрыл свой учебник и показал чертежи, хорошо в них разбираясь, кратко и ясно толкуя практическое применение машин. Но он не знал ни одного имени тех ученых, кто трудился над этими открытиями и изобретениями, как не знал и стран, которым мир был ими обязан. Беседу он закончил вопросом:

– Скажите, в других странах, вне Японии, люди знают об электричестве?

Так из ребенка создавался безжалостный воин, не знающий мира, не понимающий истории человеческого развития, не способный рассуждать, не допускающий критики, – бездушный воин, убежденный в своем превосходстве над всеми, в избранности своего народа.

Потом Лида удивлялась Алеутским островам в поясе бурь, яростные валы которых, как тяжеловесные молоты, опускались и били землю, сами о нее разбиваясь в брызги. «Боже мой, и так круглый год! И есть люди, которые тут только и жили всю жизнь и только одно это знают».

Затем пароход шел по Великому океану, и наступили длинные-длинные спокойные и пустые дни. Каждый день был долог, как целая жизнь. С ними как будто восстанавливалось здоровье, успокаивались душевные волнения, медленнее текли мысли, поднимала голову надежда, уверенность в том, что жизнь, несмотря ни на что, больше благо. Стушевывались пережитые ужасы, сглаживались острые углы печальных картин прошлого. Душа готова была уже начинать новую жизнь.

Пароход приближался к берегам Америки. День накануне прибытия был отмечен всеобщим волнением. Все укладывались, торопясь, роняя вещи, спеша, хотя не было смысла спешить.

Мистер Райнд обещал, не оставлять Лиду, пока не увидит «своим глазами», что ее встретили, что она устроена, и ей не грозит никакая опасность. Самого мистера Райнда никто не встречал, он был с другого берега, из Нью-Йорка.

Они стояли вдвоем, Лида и мистер Райнд, с утра на палубе, среди массы других пассажиров, ожидая увидеть, наконец, желанный берег. Даже мистер Райнд был слегка взволнован – за Лиду: вот-вот должен был выступить из неизвестности мифический Джим, от которого так часто «не было писем». Лида дрожала от страха и волнения перед «великим моментом» встречи.

Но вся эта встреча прошла, как в тумане. Вдруг послышались крики мисс Кларк, и она появилась, одетая в зеленое и желтое, с ярким лицом и радостным смехом. С ней был Джим, такой же, как раньше, и улыбался так же, только он был повыше ростом и, как будто, постарше. Они оба смутились – и Джим и Лида – не кинулись друг другу в объятья, а стояли и смотрели молча, как бы не веря своим глазам. Потом Джим протянул руку, Лида дала ему свою, и они пошли с парохода. Они говорили о чем-то, но сбивчиво, смутно и неясно, потом не могли и вспомнить, кто и что спросил, и кто что ответил.

Мисс Кларк предложила увезти мистера Райнда в отель на своем автомобиле, а Джим и Лида решили идти пешком.

Лихо правя, Ива Кларк умчалась с мистером Райндом, и с ними исчезли смущение и неловкость. Джим и Лида вдруг громко засмеялись и поцеловались.

Они шли, держась за руки, то и дело останавливаясь, чтобы еще раз посмотреть друг на друга, сказать о чем-то, что вдруг почему-то вспомнилось, спросить и тут же забыть вопрос, не ожидая ответа. Этот разговор, бессвязный и радостный, состоял из восклицаний и смеха.

– Боже! Апельсины! – крикнула вдруг Лида в восторге. Кое-кто из прохожих даже обернулся. На открытом прилавке у входа в магазин возвышалась гора чудесных ярких апельсинов. Она никогда в жизни не видела их в таком количестве и такими прекрасными. В Тяньцзине, привозные, они были маленькими, жалкими, завернутыми в бумажки. Их покупали только богатые. Но тут лежали холмы, горы из апельсинов – такого великолепия Лиде не грезилось и во сне.

– Мы купим, – сказал Джим.

Они вошли в лавку, и Джим купил две дюжины апельсинов для Лиды. Затем они снова шли по улицам, держась за руки, полные счастья.

Когда вышли на одну из главных улиц, Лида остановилась, испуганная движением.

– Это не страшно, – сказал Джим. – Мы перейдем улицу, когда будет зеленый огонь.

– Я не боюсь. Я ничего больше теперь не боюсь, – сказала Лида, подняв к нему свое радостное, сияющее лицо.

Ей казалось, что она говорит чистую правду. Жизнь – с горем и радостью, как день, с восходом и закатом, с грозой и часом мирной тишины после бури – всё ей казалось в этот миг простым, приемлемым, понятным и благостным.

– Я ничего не боюсь, – повторила она, улыбаясь.

Конец

Примечания

1

«Где мой сын?»

2

«Я здесь, мама!»

3

«Они меня били, мама!»

4

«Что? – Она моя мама! Убирайся вон!»

5

«Как это хорошо».

6

«Я снова дома».

7

Приблизительный смысл – отверженный.

8

«Добродетель меня пленяет. Грех мною владеет».

9

«Любовь – крохотный цветок»…

10

Нервный удар.

11

Справедливость.

12

Русские принимают гостей.

Content

Нина Федорова
Дети

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Примечания