Алексей Макаров

Идеализм‑2005

Издано при участии Василия Кузьмина, Павла Никулина, при поддержке «Левого блока» и коллектива moloko plus

Книга выпущена под лицензией Creative Commons Attribution-NonCommercial (by-nc)

Инъекция революции

Перед вами книга про нацболов. Многие из современных леваков гневно зашипят и заклеймят Алексея Макарова, а заодно и меня, злыми и страшными фашистами. Примерно так же было и в то время, которое описывается в книге. Хейтеров у нацболов хватало всегда. В середине нулевых тогда еще не запрещенная партия была самой яркой из оппозиционных. Их акции гремели на всю страну, «Лимонкой» зачитывалась вся прогрессивная молодежь, а партийный Бункер был своего рода городской легендой и сильнейшим центром притяжения. В то время нацболы сумели отодвинуть имперскую херню на второй план и занимались преимущественно акциями в защиту социальных и гражданских прав населения. Защищали слабых и бросали вызов крепнувшей путинской диктатуре. Упоротым красным реконструкторам и нытливым евролевым не хватало не столько людей, сколько смелости для радикальных акций прямого действия. Нацболы шли в тюрьмы за свои убеждения, а политические импотенты слева продолжали клеймить их фашистами и придираться к внешнему виду флага. Думаю, что история уже расставила все по своим местам.

Я и сам, мягко говоря, не совсем разделяю идеологию национал-большевиков. Иначе бы, наверное, был в рядах этой организации. Автор книги тоже попал в партию отнюдь не из-за слогана «Россия — все, остальное — ничто!». Будучи отборным пассионарием, он тянулся в первую очередь к радикальным акциями и боевому товариществу. Идеология была вопросом третьего порядка. Те, кто были активистами в середине нулевых, вряд ли будут спорить, что нацболы притягивали в несколько раз сильнее всех остальных организаций, вместе взятых. Злые и остроумные лозунги, красивые девушки, брутальные парни — в их мощную колонну действительно хотелось встать. Честно говоря, я и сам ездил с Лехой во второй бункер на партсобрание. Однако, в отличие от него, организацию не поменял и остался в гораздо более скромном Авангарде Красной Молодежи, который всячески пытался двигать влево и с переменным успехом очищать от совков. Лехин выбор всегда уважал, да и объективно было за что. «Неугомонный Макаров», как однажды написал о нем сам Эдуард Лимонов. Достижения Лехи отмечали не только однопартийцы, но и спецслужбы, оценив революционность едва отметившего 18 лет пацана двумя годами тюрьмы. И это был только первый срок.

Сегодня Макаров является убежденным анархистом и до сих пор в строю. Естественно, он критически переосмысливает свой жизненный опыт в целом и нацбольское прошлое в частности. Когда его пытаются обвинить в непоследовательности и измене собственным взглядам, мне становится смешно. Сколько я его знаю (а это уже без малого 15 лет), Леха был, есть и остается последовательным борцом за свободу и равноправие. Он из тех, что всегда будут вместе с угнетенными против угнетателей. Алый стяг АКМ, запрещенный штандарт нацболов или знамя цвета ночи в данном случае достаточно условны. Важнее стальная воля к борьбе и неравнодушие, которого моему другу не занимать. А как еще может быть у человека, за свои убеждения прошедшего через тюрьмы четырех стран.

О самой книге много говорить смысла не вижу, ее просто нужно прочитать. Если провести параллель с компьютерными играми, то «Идеализм‑2005» — это 3D-action от первого лица. Читаешь и как будто сам прорываешься через охрану административных зданий, раздаешь пиздюли прокремлевским провокаторам и огребаешь от мусоров, сидя в сцепке.

Особенно нужна эта книга молодому поколению левых активистов. Для них она важна не меньше, чем «Капитал» или «Хлеб и Воля». Даже поважнее будет. Ибо умников и кружковцев полно, а смелые люди нынче на вес золота. Политический климат в России и в середине девяностых не был особенно комфортным. Сейчас же вообще вечный лед, сломать и растопить который смогут только такие пламенные революционеры, как автор. Пусть эта книга станет настольной книгой для молодых, своего рода инъекцией революции. И пусть каждый вакцинированный станет непроходящей головной болью для государства и капитала, как в свое время Алексей Макаров.

Василий Кузьмин

Идеализм‑2005

От автора

Случается, что в фейсбуке у моего друга и бывшего политзаключенного Володи Акименкова спрашивают, когда речь в комментариях заходит об НБП: что за люди вообще были эти нацболы, чего они хотели, к чему пришли? Поэтому я решил написать ответ. Получилось, прямо скажем, развернуто, ну как уж есть. Может быть, для кого-то картина прояснится хотя бы немного.

Я пишу о Московском отделении НБП[1] в 2005–2006 годах. О том, что видел, в чем участвовал, что пережил. Эта книга — взгляд назад, в те серые времена, когда мы, нацболы, старались что-то поменять. Поменяли или нет, история еще покажет. А может быть, уже показала. «Приморские партизаны» — это ведь живое отражение и нашей, нацбольской этики.

Эта книга и о мертвых тоже. Антон Страдымов, Лазарь, был убит в январе 2009 года. Ночью и «при невыясненных обстоятельствах». Антон всю свою сознательную жизнь боролся с российским государством и погиб в этой борьбе. Вечная память герою.

В дни, когда я дописывал последние главы этой книги, закончил свой земной путь еще один бывший нацбол, о котором я вспоминаю на этих страницах. Кирилл Ананьев, известный в Партии по прозвищу Чугун был убит в Сирии под городом Дейр-эр-Зор. Он не сражался там за революцию, он был наемником в одной из частных военных компаний. Оправданий этому, конечно, нет. Могу только сказать, что был и другой Кирилл, тот веселый и злой московский нацбол, каким его знали в Партии.

А теперь к делу.

С вечной верой в революцию в России.

ИДЕАЛИЗМ‑2005

Рома и Лена

— Леха, скинь телефон кому-нибудь, — говорит мне Ольга К., красивая светловолосая девушка. — Пока после собрания народ втыкает, успеем парой слов перекинуться.

— Женя, подержи, — я передаю трубку, мой видавший виды черно-белый «самсунг», командиру Восточной бригады Московского отделения НБП.

— Да, давай, — Женя 3. — дисциплинированная нацболка и лишних вопросов не задает.

Ольга и я спускаемся на улицу. Уже темно, моросит дождь, пахнет осенней сыростью.

— Ты что завтра вечером делаешь? — спрашивает она меня.

— Никаких планов нет, учиться думал.

— Есть к тебе тема.

— Всегда готов, для этого и в Партию вступал.

— Хорошо. В общем, будь завтра к шести часам вечера в Макдоналдсе на «Сухаревской». Понятно?

— Да.

— Без телефона. Оставь дома.

— Ага.

— Ну и никому не говори, конечно же, куда и зачем идешь.

— Я и сам пока не знаю, зачем.

— Завтра узнаешь.

— Отлично.

— Да, смотри насчет «хвостов», когда ехать будешь. Ты ведь в курсе? «Хвосты» там, опера, наружное наблюдение?

— В курсе, конечно. Насчет «хвостов» понял все.

— Очень хорошо. На этом все пока. Пошли обратно. А то до тебя Кирилл Борисович еще доебется потом, — Ольга улыбается. — Сам знаешь он до всех доебывается, кто долго со мной говорит, — улыбка нацболки переходит в звонкий хохот.

Кирилл Борисович — это Кирилл по прозвищу Чугун, ее молодой человек, коренастый белозубый силач. Участник исполкома Московского отделения, бессменный бункерфюрер Второго Бункера, взятого штурмом спецназом ГУИН в июне 2005 года. Нацболы Кирилла не любили. Высокомерный, придирчивый, возводивший дисциплину в абсолют, он выгонял на улицу пьяных панков, раздавал зуботычины за беспорядок и немытую посуду. Но уже тогда я знал, что он вскрыл себе вены перед входом в мусарню, где пытали Ольгу после захвата Минздрава 2 августа 2004 года. Такой вот парадокс. Кирилл вскрывался и во время штурма Второго Бункера, но тогда это имело конкретный политический смысл.

Когда мы возвращаемся к горкому КПРФ, где проходили партийные собрания, под дверью уже стоит толпа нацболов. Идет дым от одновременно закуренных сигарет.

— Нацболы! Выдвигаться пора, — командует В…та. — До метро идем все вместе, никто не отстает. «Аргументы» на изготовку. До «Павелецкой» все едем в одном вагоне. Сейчас, может, будет махач, скауты нашистов рядом лазают.

— Нормально все? — заботливо спрашивает меня Женя 3., командир звена Восточного и Центрального округов, или просто Восточной бригады, когда протягивает мне мой черно-белый «самсунг».

— Да вообще заебись.

Женя идет рядом со мной, я чувствую ее теплое плечо. Моя рука сжимает газовый баллончик.

Бомбера, косухи, спортивные куртки Umbro. Гриндера, берцы, кроссовки. На многих партийные значки. Плотные ряды двигаются к метро. Нацболы расходятся с еженедельного собрания.

* * *

На «Сухаревской» я был без десяти шесть. Огнями переливалась октябрьская Москва, ветер гонял по асфальту желтые листья. На выходе из метро лили пиво какие-то студенты.

Я еще раз оглянулся. Да, все чисто. «Хвостов» нет.

Перед входом в Макдоналдс курил высокий, немного сутулый человек в очках. На нем были куртка-бомбер и черная кепка. Сигарета отсвечивала на перстне с черным камнем.

Я подошел ближе.

— Здорово, Леха, — обернулся он ко мне.

— Привет.

— Роман, — протянул мой новый товарищ руку.

— Я знаю, как вас зовут. Вы были гауляйтером Московского отделения НБП раньше. До захвата Администрации президента в декабре прошлого года. Еще вы на суде по «декабристам» недавно ведь были.

— Был, был. Ладно, пойдем, — Рома улыбнулся. Потом выкинул сигарету и открыл дверь.

Я молча пошел за ним.

Московских обывателей в макдаке было немного. Мы дошли до стола в дальнем углу.

— Привет, — протянула руку девушка в черной джинсовке и с длинными черными волосами, которая сидела за столом, — Лена.

Это была Елена Боровская, боевая подруга Ромы, его заместитель, организатор почти всех громких акций НБП.

— Леша.

— Садись, садись. Как дела?

— Хорошо.

— Тебе купить чего-нибудь?

— Ну, кока-колу.

— Роман Андреич, сходи за кока-колой, мне тоже одну возьми.

— Слугой тут, блин, у вас стал, — с притворным недовольством улыбнулся Рома. — Леша, тебе большую, среднюю?

— Среднюю.

— Андреич, мне большую.

— Да, Елена Васильевна.

Когда Рома отошел, я отметил про себя следующую деталь: он смотрит на собеседника исподлобья, наклонив немного голову в левую сторону. Жестикулирует правой рукой и чуть-чуть запинается. В эту манеру речи я влюбился сразу и впоследствии даже сам ее копировал.

Лена в это время начала что-то отмечать на листке бумаги.

«Вот классно, планы какие-то крутые, видимо, постоянно составляет», — подумал я.

— Разбирайте, — Рома вернулся с подносом. — Ты в МГУ учишься? — спросил он меня, когда я втыкал трубочку в пластиковую крышку.

— На истфаке, да.

— Я в Брянске на истфаке учился. То еще веселье было. Факультет фашистов, блин. Я и в школе историю любил. Помню, карты исторические особенно в учебниках любил рассматривать. Представлял, как мы в разных странах будем ебашиться. Еще когда классе во втором был, солдат Ваффен-СС в тетрадке рисовал.

— Прикольно.

— Ага, блин, прикольно. На учет поставили, из пионерской организации чуть не исключили.

— Сейчас нет такого уже.

— Ну смотри, это пока нет. Скоро нашисты[2] это вам устроят. С брошюрой своей «Гламурный фашизм», помноженной на иконы Столыпина.

— у нас в школе раздавали ее. «Гламурный фашизм», то есть. Забавно они пишут там. Ну что типа те, кто против Путина, те за эсэсовца Дитриха.

— Молодежи какие-то бабкины сопли и бредни втирают. Серость и скука, как и все здесь.

— Да, типа того.

— Леха, телефона нет? — Лена посмотрела на меня.

— Нет. Дома оставил.

— Хорошо.

— Мы с Dead Head, то есть Еленой Васильевной, прочитали твою анкету о вступлении в Партию, — Рома наклонился к столу и говорил тихо. — Мы сейчас все новые анкеты пересматриваем. И от бригадира твоего, от Жени, и от других достойных партийцев о тебе много хороших отзывов.

— Спасибо.

— …Ты в сентябре в Партию вступил?

— Да, в начале месяца.

— Понятно. Ты пишешь в анкете, — продолжал Рома, — что хочешь заниматься акциями прямого действия, готов к любым последствиям.

— Так и есть.

— Знаешь, какие последствия могут быть?

— Знаю. Тридцать девять человек сидят в клетках Никулинского суда, и я тоже посижу, если понадобится.

— Хорошо, — Рома посмотрел на меня внимательно, — хороший, нацбольский ответ.

— Спасибо, — я произнес это еще раз и поморщил лоб.

— Ты раньше в АКМ[3] был?

— Да.

— Удальцов пытается движухи как мы делать, но ничего у него не получается, — Рома откинулся на спинку стула. — Ты в каких акциях участвовал?

— Демонстрация у украинского посольства в поддержку одесских комсомольцев, это июнь 2004. Потом в июле мы приковывались на Ильинке, рядом с Администрацией президента, когда компания против монетизации льгот шла. 2 августа, когда вы Минздрав захватывали, на прорыве был. Потом в захвате Министерства образования участвовал год назад.

— А правда, что внутренняя группа внутри здания заблудилась, а внешняя от гастарбайтеров убежала?

— Ну, как сказать, — я потупил взгляд в стол с виноватой улыбкой, — я в наружной группе был, и мы не должны были приниматься по плану. Видим — пазик едет. Подумали, ОМОН. Решили, так сказать, отступить. Бежим, а автобус за нами. Все, думаем, прием. Пазик нас обогнал, на светофоре остановился. Смотрим — внутри гастарбайтеры. Журналисты это тоже выкупили, написали в газетах.

— Весело у вас там было, — Лена засмеялась негромко.

— Потом, когда пенсионеры бунтовали, на «Калужской» с ментами дрался. В феврале этого года. Тоже прикольно получилось. ВВшники из дивизии Дзержинского испугались, дубинками отмахивались, как в последнем бою. В больницу несколько человек наших поехали.

— На нацболов тогда «Гладиаторы»[4] в метро прыгнули, — сказал Рома.

— Я знаю.

— Не смогли, блин, отмахаться. Позорно для революционной организации…

— Я на «Автозаводской» полтора месяца назад был. Когда с битами на нас прыгали после собрания.

— Да, та еще история, штурмовики, блин, революционные… Пизды от гопников каких-то получаем. Сейчас с Леной освоимся в Москве и начнем все это дерьмо разгребать потихоньку.

— Да, это очень хорошо. Хотя и те, от кого пизды получаем — серьезные пассажиры, лучшие хулиганы московские.

— Это не важно, революционеры ни от кого пиздюлей получать не должны. В этом направлении надо работать.

— Леха, как у тебя со спортом, кстати? — спросила Лена.

— Ну как… С семи лет лыжными гонками занимался, на соревнованиях всероссийских выступал. Потом дзюдо, боксом немного. Прошлый год в универ готовился поступать, поэтому подзабил на спорт немного. Когда в АКМ был, то с бонами, скинами и фанатами то есть, драться приходилось. Хотя я как-то больше «на говне» дрался с ними, с баллончиком газовым и прочими штуками.

— Хорошо. Полезные навыки, одним словом.

— Смотри, Леха, у нас своих правых фанатов хватает, — Рома усмехнулся.

— Я в курсе.

— В общем, отлично, весь твой политический опыт нам пригодится.

— Да ладно, какой там опыт.

— Но сейчас к тебе другая тема, — продолжил Рома.

— Слушаю.

— Нам сейчас нужны люди, которые акциями будут заниматься. После Администраци президента много народу сидит. А акции должны продолжаться.

— Я для того в Партию и вступил. Самопожертвование — путь к революции, я так верю.

— Хороша мы это будем иметь в виду, — Рома кивнул. — Общую технику безопасности знаешь?

— Про телефоны, прослушку, «хвосты» знаю.

— Разведку знаешь как проводить?

— Разведку перед акциями?

— Да.

— Это приходилось.

— Есть аппаратура для этого подходящая, фотоаппарат или видеокамера?

— У матушки видеокамера есть, могу ее использовать.

— Замечательно.

— Карта Москвы?

— Есть, конечно. И в бригаде нашей у всех есть.

— Отлично. Карта всегда пригодится.

— Да, я знаю, карта всегда нужна. У меня она и сейчас в кармане.

— Хорошо. Что скажешь, Елена Васильевна? — Рома повернулся к Лене.

— Будем работать, что тут еще сказать.

— Леша, а у тебя в Восточной бригаде есть еще ребята, которые этой темой могли бы заниматься? — глаза Ромы блестели за очками.

— В бригаде?

— Да.

— Есть парень один. Только в Партию вступил. Молодой, ему семнадцать, как и мне. Студент из Мордовии. Кличка Дарвин. Зовут Серега.

— Почему Дарвин?

— Не знаю, представился так.

— Ладно, не суть важно. Подтягивай тогда его потихоньку тоже со временем. Так… — Рома запнулся на секунду. — Женя у вас командир.

— Да, она. Хорошая девушка, отличный бригадир.

— У тебя время есть плотно бригадными делами заниматься?

— Найду.

— Хорошо. Мы тебя, короче, заместителем Жени тогда назначаем. Пора тебя к московским делам подтягивать, благо только хорошее про тебя слышали. Будешь ей помогать по бригаде. На следующий исполком вместе приходите. Послезавтра. Встречаемся рядом с Макдоналдсом на «Проспекте Мира». В семь вечера.

— Понял. У Жени раньше был заместитель, Марина, та, что из Арзамаса. Но она слилась куда-то. Вы ее знаете точно.

— Знаем. Раз слилась, то тем более тебе теперь заместителем быть.

— Да.

— Хорошо. Елена Васильевна, мы все обсудили?

— Да вроде все, Роман Андреич. Леха, мы на следующем исполкоме скажем, где и когда по нашей теме встретимся. По акциям.

— Понятно.

— Ну все, пошли тогда.

Мы вышли на улицу, Рома и Лена закурили.

— Леха, скоро мы начнем такие дела делать, все тут нахрен перевернем, — Рома мечтательно огляделся, — столько всего впереди. Сейчас тут только в Московском отделении снова освоимся, и начнется.

— Да, скорее бы. Круто будет, — я преданно посмотрел на Рому. Он был выше, и я смотрел снизу вверх.

— Тебе куда ехать?

— По кольцу до «Курской» и оттуда до «Первомайской».

— Точно, ты ж с Восточной бригады. Мы тут еще погуляем с Еленой Васильевной немного.

— Понял. До встречи тогда. До послезавтра.

— До встречи. Слава Партии!

— Слава Партии!

Я спускался в метро. Головокружение от счастья прямо какое-то наступило. «Эти люди будут делать революцию, они поведут нас в настоящие бои. И они доверяют мне, — думал я, в меру патлатый, худощавый, сильно неуверенный в себе семнадцатилетний нацбол. — Теперь как будто в Боевую организацию эсеров приняли, осталось только самому как Егор Сазонов или Иван Каляев[5] стать. Рома и Лена — все, остальное — ничто».

Когда я доехал до «Курской», было около восьми. Час пик, полно народу, толкучка, мелодии музыкантов из перехода. Я остановился, прицепил к бомберу партийный значок. Весело зашагал по переходу.

* * *

Неделей раньше я видел Рому на суде по делу о захвате Администрации президента. Тот осенний день заслуживает отдельного рассказа.

Наш бригадир Женя З. назначила стрелу Восточной бригады рядом с метро «Университет». Туда я собирался подойти, отсидев половину первой пары.

Было почти по-летнему солнечно. Недалеко от круглого вестибюля мели асфальт таджики в оранжевых жилетках. От ларьков остро пахло беляшами и шаурмой. Туда-сюда спешили студенты и интеллигентные москвичи постарше.

Женя З., красивая, высокая девушка из Рязани с большими голубыми глазами, как у персонажей аниме, и каштановыми волосами, стояла рядом с выходом.

— Привет! Вроде не опоздал, — я резко остановился рядом с ней. — С пар бежал.

— Все нормально, Леша, ты успел. Алина еще должна подойти, но что-то опаздывает. Пять минут подождем, потом выдвигаемся.

— Понял. Женя, вот и она! — нацболка как раз выходила из метро.

— Привет, Алина! — поздоровалась с ней Женя. — Мы как раз тебя вспоминали.

— Привет! Молодцы, что могу сказать, — она улыбнулась. — Привет, Леша!

— Привет! Как дела?

— Да отлично все.

— Ну, все, звено в сборе, — пошутила Женя З., — больше никого сегодня быть не должно. Можно идти. Леха, ты ведь дорогу знаешь?

— Знаю, на суд с универа уже в который раз иду.

— Долго топать?

— За полчаса дойдем. Или минут за двадцать, если быстрым шагом.

— Отлично. Леха, веди.

— Ага.

— Как в универе дела? — спросила меня Женя З., когда мы тронулись.

— Отлично, сдал вчера реферат про финикийцев, — я смотрел вниз, на желтые листья, которые сбивал в стороны с асфальта своими черными гриндерами. Почти всегда смотрю в землю, когда иду.

— И что ты написал про этих финикийцев? — большие глаза Жени смотрели на меня с притворным удивлением.

— вообще они отвратительные были какие-то. Детей в жертву богам своим приносили. Особенно Баалу-Хаммону, — я старался отвечать по-простецки, но получалось как-то витиевато, заумно. — Когда в школе про Пунические войны читал, как-то больше за Карфаген был. Карфаген ведь фиикийской колонией был сначала. Сочувствовал им, как проигравшим, наверное. А сейчас думаю, да и хуй с ними, проиграли — и хорошо.

— Харчиков[6] еще на митингах про Карфаген поет, — расхохоталась Женя 3.

— Да, и он тоже. Я финикийцев от этого не начинаю больше любить.

— Я письмо от Вовы Тюрина получила, — Женя стала серьезнее. — Сегодня покажу ему, что дошло.

— Мне рассказ его в «Лимонке» как-то так, — ответил я. — Написано хорошо, выразительно. Но не революционно как-то. Юмор есть, а революционности нет. Захватили Администрацию президента, но массовые беспорядки устраивать не хотели, кто-то там еду искал в кабинете. Что за фигня, что за фантазии. Понятно, что юмор и все такое. Но не то, как по мне.

— Да ладно, Леша, хороший рассказ.

— Мне тоже не особо понравилось, — встала на мою сторону Алина, высокая, красивая нацболка с добрым лицом и каштановыми волосами. — Зачем акцию в балаган было превращать, даже в типа юмористической форме? Ну что он пишет, беспорядков делать не хотели, а своими делами занимались, или как там. Написано хорошо, конечно, но про захват АП[7] и лучше писали до него.

— Предали, блин, командира…

— Вова все равно герой Партии, да к тому же из Восточной бригады. Гордость наша, без всяких преувеличений, — Алина вынесла общее заключение, — и рассказ тут не важен.

— Да, — я кивнул. — Нам сюда идти надо.

Мы свернули с проспекта. Листьев под ногами стало меньше. Небо закрыли серые новостройки.

Прогуливались несколько мамаш с маленькими детьми, на лавочках болтали старушки.

— Молодец, Леха, довел, теперь близко уже, — похвалила меня Женя З., — отсюда я и сама дорогу знаю.

— Надо бы приготовиться на всякий случай, если нашисты…

— Да. Давайте шагу прибавим. Все на «ударах»[8]? — спросила Женя.

— Да.

— Отлично. И повнимательнее. По сторонам смотрим.

— Минуты две осталось идти. Если прыгнут, то сейчас, наверное, — подумал вслух я.

— Ничего, Леша, отобьемся, — ответила Женя. — Может быть, отобьемся… Эти последние две минуты мы шли молча.

Никулинский суд находился на самой окраине района, за ним начинался пустырь.

Было заметно, что день тут выдался необычный. Перед зданием стояли металлические заграждения, переминались несколько пузатых ментов. На крыльце прохлаждались два спецназовца ФСИН в камуфляже. Нас они осматривали пристально и неодобрительно.

— Смотри. Эти самые. Нацболы, — пробормотал один.

Мы отвернулись от элитного мусора.

— Куда? — встрепенулся на пропускном пункте пристав в синей форме. — Что за заседание?

— НБП, — ответила за всех Женя З. Она не только была командиром звена, но и выглядела на порядок цивильнее меня и Алины.

— A-а, понятно. Эти самые. Оружие, колюще-режущие предметы? Имеются?

— Нет.

— Паспорта?

— Да, вот, смотрите, — Женя З. повернулась к нам. — Ребят, покажите ему паспорта.

— Вижу. Проходите, — пробормотал пристав, на рамке металлоискателя я «зазвенел».

— Что это, блять? — пристав поднял зад со стула.

— Пряжка от ремня.

— Хрен с тобой, проходи. В следующий раз другой ремень надень.

— Охуенно, оружия совсем у меня никакого, конечно, нет, — улыбнулся я Жене — «Удар» — то с собой.

— А мы даже не звякнули, — она взглянула на меня своими анимешными или рязанскими глазами.

— Патроны пластиковые, что ли, у вас?

— Да, я специально подумала. Чтобы на суды ходить.

— У меня железные, поэтому «зазвенел». Зато они в деле лучше.

— Это, Леша, ты так думаешь…

— Я тебе точно говорю.

— Ладно, — Женя усмехнулась, — пошли наверх.

Мы поднялись по лестнице к конференц-залу. Ни один другой кабинет суда не вмещал тридцать девять подсудимых. В коридоре стояло человек двадцать нацболов.

— Привет — поздоровался с нами Алексей Сочнев, парень среднего роста с длинными черными волосами. Он отвечал за работу партийного сайта и ходил обычно на суды. — Нормально дошли?

— Да, вообще без проблем, — ответила Женя 3.

— Снаружи все спокойно?

— Мусоров много. Спецназ тоже. Нашистов не заметили пока.

— Обратно до метро вместе пойдем. Всякое может случиться.

Я оглянулся. Чуть в стороне стояли родители заключенных нацболов. В нашу сторону оттуда раздавалось раздраженное шипение:

— Делать вот нечего, по судам мотаются.

— Действительно, работать бы шли.

— Лимонов-то поди не пришел, сопляков вместо себя прислал.

— И захватывать Администрацию эту тоже сам-то не пошел, а наших вот послал. Теперь сидят, а он живет себе припеваючи…

— Да не говорите…

Матери заключенных были замотаны в черные и серые платки. «Они сюда будто на похороны приходят, — подумал я. — Не рассекают же они постоянно вот так по улицам в платках».

Определение «похороны» подходило. Для этих обывателей государственные репрессии были самой страшной трагедией. И трагедию они хотели пережить по-обывательски, в платках, в соплях, с водкой на кухне.

В коридоре показались спецназ ФСИН и ФСБшники в штатском.

— Значит, в клетки уже завели ребят, если спецназ пришел, — шепнула мне Женя, — сейчас запускать будут.

— Родственники первыми, наверное, пойдут?

— Да.

Жирный ФСИНовский мусор в камуфляже и черном берете, с укороченным Калашниковым на плече встал перед дверью:

— Заходите давайте. Родители, родственники — первыми. Паспорта показывайте в развернутом виде.

Родня подсудимых заняла первые два ряда. Нам, партийцам, отводились задние скамейки.

— О, здорово, патлатый, опять пришел, — когда я входил в зал это произнес заключенный, сидевший ближе всех к двери, Женя Королев. После двух месяцев судов он знал меня в лицо.

— Да, Смерть! — ответил я, поднимая вверх сжатую в кулак руку. А что еще делать?

— Вот видно, наш человек, — он засмеялся и толкнул локтем соседа. — Молодец, патлатый.

— Эй, не разговаривать! — спецназовец ткнул меня в спину.

Я сел рядом с Женей 3. Она радостно махала рукой Вове Тюрину, невысокому парню в синей куртке. Тот умиленно смотрел на нашего бригадира.

Матери нацболов в это время заливались слезами, наблюдая чад в трех огромных клетках. Будто похороны, натурально.

А на самом деле парни приехали из тюрьмы посмотреть на девчонок, девчонки на парней. А кто-то просто спал целыми днями.

Тут же, в конференц-зале, были адвокаты, прокуроры, судья, мусора.

Но это так, декорации, фон.

Ходячая мантия, плешивый дядька, устроилась в кресле. Действие качалось.

— …Суд вызывает для допроса свидетеля Попкова…

Пристав, шнырь судьи, затрусил в коридор.

И прибежал обратно. За ним прихрамывающей походкой шел Рома.

Под расстегнутой черной курткой-бомбером был виден потертый зеленый «бундесверовский» свитер. Бывший изгнанник, которого десятью месяцами ранее ФСБ искала по всей Москве за организацию захвата путинской Администрации.

— …Преступлений никто не совершал, вы тут тридцать девять человек невиновных держите, — закончил Рома отвечать на вопросы плешивой мантии и прокурорш.

— Это не вам решать! — завелись две фурии в синих прокурорских мундирах. — Это суд разберется.

— Да, свидетель Попков, суд разберется, — пообещал судья. — Обвинение, защита, еще вопросы есть?

Вопросов больше не было.

— Свидетель, вы можете идти. Паспорт возьмите.

Рома развернулся. Он медленно подошел к клеткам. Окинул взглядом товарищей.

— Да, Смерть! — вверх поднялся сжатый кулак.

— Да, Смерть! — ответили нацболы по другую сторону решетки.

Судья, тетки-прокурорши, мусора, спецназ ФСИН впали в ступор от такого святотатства в храме российского порядка. Государство воздвигло здесь три огромные клетки, окружило их спецназовцами. Гособвинение уродливым бюрократическим жаргоном говорило о виновности заключенных. Власть каждым шагом, каждым жестом демонстрировала здесь свою вечность, незыблемость, готовность раздавить любой бунт. Подчинение, страх, мольбы о прощении, обращенные к прокурорским мундирам и судейским мантиям — таким путинский режим хотел видеть процесс над тридцатью девятью нацболами.

А вместо этого в конференц-зале Никулинского суда раздавалось партийное приветствие.

«Да, Смерть!» — как ответ столетним традициям российской государственности, с их покорностью и трусостью.

Суд закончился. Мы выходили на улицу.

Этой чудесной осенью 2005‑го года черное и золотое воевало с серым. Асфальтные джунгли, серые дома, обезличенные новостройки. Но посреди всего этого — золото. Густой золотой блеск осеннего солнца. Золотые осенние листья, которые ветер носил по серому асфальту. Золото отсвечивало на черных куртках партийцев. На коротких черных волосах Ромы.

Вечность отражалась в настоящем. Администрацию президента нацболы захватили 14 декабря, в день восстания декабристов. На Сенатской площади декабрист Каховский застрелил царского генерала Милорадовича.

«Да, я прямо посреди вечности, — решил я тогда, в тот день, — я в вечности, но и одновременно в октябре 2005 года». И в Роме, этом высоком изгнаннике было что-то от мрачного декабриста Каховского.

Бункер

«Станция — Каширская». Двери вагона распахнулись. Рому и Лену я разглядел сразу, они стояли посреди платформы. На командире Московского отделения был его обычный черный бомбер, на его заместителе — просторная серая куртка. Она могла завернуться в нее как минимум два раза.

Было пять часов вечера. У столичных обывал подходил к концу рабочий день.

— Привет! — сказал я.

— Привет, Леха! — ответила Лена, протягивая руку.

— Хайль, — Рома улыбался. — Как дела, как настроение?

— Отлично все.

— Это отлично, что отлично. Ладно, давайте выдвигаться. Леха, мы тебе по дороге все объясним.

— Ага.

— Елена Васильевна сегодня как Сонька Золотая Ручка, — кивнул Рома на просторную куртку Лены. — Dead Head, а ключи у тебя с собой? — спросил он ее. — Вдруг там никого нет.

— Да, с собой, — Лена достала из огромного бокового кармана связку ключей. — Там к тому же Абель должен быть с оренбуржцами.

— Хорошо, — Рома повернулся ко мне. — Смотри, Леха, какая тема. У Партии ведь нет Бункера…

— Нет, — я кивнул, — штурм Второго Бункера я сам видел. Спецназ ФСИН штурмовал. Те, что клетки в суде охраняют. Кирилл и еще ребята вскрылись тогда во время штурма. Классно было.

— Да, Кирилл Борисович как всегда на уровне оказался, — сказала Лена.

— … В общем, Бункера нет но теперь будет, — продолжал Рома. — Нашли тут один подвал подходящий. Там раньше офис какой-то был. Эстетическая составляющая так себе поэтому. Но для наших целей подвал подходит…

— Понятно.

— …Не то чтобы Бункер нам нужен сильно, на самом-то деле. ФСБшники жучков сразу понаставят, нашисты под выходом караулить будут. Разве что для привлечения панкоты всякой сгодится. Но Абель и Лимонов считают, что пусть будет. Только такой, чтоб представительно выглядел, как у серьезной организации. Без всякой арт-хуйни, с сухим законом. Кирилла Борисовича бункерфюрером поставим, он справится.

— Для регионалов вписка будет, — добавила закутанная в серую куртку Лена.

— Да…

Ноябрьский день давно погас. Под моими берцами хлюпали коричневые разбухшие листья. Пахло осенней гнилью и бензином. Хрущевки принимали в себя возвращавшихся с работы людей, изрыгали из себя собачников, парней и девчонок с баклажками пива в руках, пенсионеров. Мы подходили к Третьему Бункеру.

* * *

Десять ступенек вниз. Рома нажал кнопку звонка.

— Дверь хорошая, Елена Васильевна.

— Да, Андреич, дверь что надо.

— Хотя во Втором Бункере тоже дверь та еще стояла. Гопники Киллера все равно спилили.

— Роман Андреич, об обороне обязательно подумаем, как обустроимся.

— Да уж придется, — Рома усмехнулся, — а то за нас подумают.

За дверью послышалось движение. Потом щелкнул замок.

— Слава Паэтии! — на пороге перед нами стоял щуплый невысокий парень в синем бомбере. Он заметно картавил, поэтому получилось не «Партии», а «Паэтии».

Рома и Лена прошли внутрь.

Когда я поравнялся с парнем, он протянул мне руку.

— Скиф, — представился он.

— Леха.

— Хорошо, Леха, проходи.

Интонация моего нового знакомого была немного глумливой. Мне это не понравилось.

За дверью начинался длинный коридор. На стенах, покрытых обоями «под дерево», висели примитивные натюрморты в рамках. Пошлость и безвкусие российской буржуазии, как они есть.

— Совсем убого как-то, — Лена улыбалась и морщила лоб одновременно.

— Искусство висит. Пусть нацболы к культуре приобщаются, — засмеялся Рома. Он открыл дверь в зал. — Здравствуйте, Владимир Ильич.

— А, привет!

С черного дивана поднялся высокий человек средних лет с большими темными глазами. Черные волосы были слегка тронуты сединой. Всем своим видом он, Владимир Линдерман, или Абель, латвийский эмигрант и фактический политический руководитель Партии, напоминал революционера-подпольщика начала прошлого века. Кроме него в комнате находился короткий бритый качок в зеленом бундесверовском свитере. В тяжелых ботинках качка красовались отглаженные белые шнурки. Это было немного комично с учетом еврейского происхождения Абеля.

— Чай хотите? — спросил качок.

— Да, хорошо было бы, — ответил Рома.

Крепкий нацбол щелкнул электрочайником. Мы взяли стулья, сели вокруг стола.

— Какие впечатления от штаба? — спросил Абель.

— Второй Бункер эстетичнее, конечно, был, — Рома высказал общую точку зрения.

— С одной стороны — да. С другой, мы вроде как серьезная организация. Если уж штаб делаем, то пусть таким будет. Картины эти снимем нахуй, нормально будет выглядеть. Сюда и журналистов позвать не стыдно, и просто людей неполитических приглашать можно. А в остальном — жить тут можно.

— О безопасности надо будет подумать, — заметила Лена.

— Это да, подумайте, — Абель посмотрел на нее.

— От метро далеко, — сказал Рома, наливая кипяток в чашку. — Во дворах этих нас поубивать всех к хуям могут.

— Ну, так-то везде могут. Нападали и на старый Бункер, и на горком КПРФ, — Абель повернулся к командиру отделения, — а горком в двух минутах ходьбы от «Автозаводской». С этим просто жить приходилось и придется еще.

— Да заебались уже все, наверное, за прошедший год с этим жить, — Рома замолчал на секунду, — Бункерфюрером Кирилла Борисовича мы назначим, — продолжил он, — он тут устроит Ordnung. Чтобы бухие регионалы не валялись нигде.

— Это вам виднее, — Абель уставился с едва заметной улыбкой в стол, — тут вот пока только двое оренбуржцев живут.

Он и сам был бездомным, несмотря на пост в Партии. Вписывался у тогдашнего пресс-секретаря организации Аверина.

Мы обошли помещение. Несколько комнат, кухня, туалет и прочие бытовые удобства.

— Нормально, хоть и внешне убого, — Лена подвела итог наблюдениям.

— Ничего, Елена Васильевна, главное, нацбольский дух чтобы был.

— Это точно. Что скажешь, Леха?

— Да вообще отлично все, по-моему, — ответил я, почесав нос. — Революцию и тут можно делать. Мне все нравится.

— Не знаю, сколько мы продержимся, — сказал Рома. — Второй Бункер муcoрa пришли штурмовать через год, а нашисты еще раньше. Но пока мы тут, надо по максимуму помещение использовать. Может быть, действительно что-то толковое вокруг этого вырастет. Собрание через две недели проведем. Следующий исполком тут тоже во дворах надо бы собрать. Осмотримся, подумаем об обороне. В общем, у Московского отделения новый проект появился.

— Да. — Лена улыбнулась и кивнула.

Вера и радость светились в ее глазах, и в глазах Ромы. «Все хорошо и правильно». — думал я, глядя на них.

* * *

Дисплей моего «самсунга» загорелся: «Под Бункером менты, общая тревога. Сбор на "Каширской"». Сообщение пришло с номера Ромы. Такие смс, без всяких кодов, рассылались участникам исполкома только когда предполагалась срочная общая мобилизация и никакой секретности уже не требовалось.

Я был в универе. До конца пары по истории Древнего мира оставалось десять минут.

Быстро разослал сообщения нацболам моего звена. Минуты превратились в одно затянувшееся «на старт, внимание, марш». А потом — только вперед, к хорошим делам. Я бежал с пятого этажа первого гуманитарного корпуса вниз по прокуренной лестнице, на бегу натягивал бомбер поверх бундесверовки. Вокруг толпились студенты с моего потока, мои приятели и знакомые. Но их присутствие уже не имело значения. Как минимум двое из них неоднократно проявляли сочувствие к НБП. Но подошел бы я сейчас к ним, сказал бы: «Ребята, такие дела, у нас новый штаб, мы там не успели даже обустроиться, уже менты штурмуют. Надо делать что-то, погнали». И какой бы ответ я услышал?

— Не могу, домашнее задание, мама не пускает.

И взгляд, каким смотрят на абсолютно ебанутых. Так что идите уж вы на хуй, маловеры. Не для вас наши мистерии.

До метро я бежал. Бегал я хорошо, быстро. А уж по партийным делам, так тем более. Перед вестибюлем молодые москвичи жадно вдавливали в себя шаурму, обливались отвратительным коричневым жирным соком. Такое происходило каждый день в это время, и штурм Бункера никак на это не влиял. Но поскольку для меня этот день выдался особенным, привычные детали отпечатывались в памяти. Перебирая ногами ступеньки эскалатора, я нащупал в кармане бомбера «удар». Оружие было на месте. И запасные патроны еще в рюкзаке. «Пусть моя кровь вольется в кровь Партии…»[9]. Пусть! Открытая дверь вагона, поезд трогается. Есть мои товарищи и менты. Остальное — декорации.

На «Каширской» я был в четыре часа дня. В вестибюле станции, рядом с выходом, стояли пятнадцать-двадцать партийцев. В основном нацболы из Южной и Юго-Восточной бригад. Два младших брата несостоявшегося бункерфюрера, Кирилла по прозвищу Чугун, невысокие крепыши в очках. Тут же был Лазарь, нацбол из Южного звена. Из исполкома здесь была Ольга К. Тогда у нее была подписка о невыезде за вывешенный с гостиницы «Россия» баннер «Путин, уйди сам».

За стеклянными дверями первый осенний снег счищал грязь с потрескавшегося асфальта столичной окраины.

— Слава Партии! — я тихо поздоровался с Ольгой.

— Здорово, Леха.

Крепкая рука нацболки в зеленой куртке жмет мою ладонь. Мы, участники исполкома, отходим в сторону.

— Что известно, какие планы? — спросил я.

— В Бункере Рома и Лена, несколько регионалов. Снаружи менты и ФСБшники. Хотят зайти внутрь. Говорят, владелец помещения им разрешил.

— Но не зашли пока?

— Нет, конечно, кто их пустит. Наверное, штурмовать будут.

— Нам к Бункеру надо идти?

— Да, надо. Журналисты должны подтянуться. Можно попробовать с ментами толкучку устроить, сцепиться, на землю сесть. Кипиш, в общем, нужен.

— Ольга, тебе не надо в этом участвовать, у тебя подписка.

— Да понятно. Я и не буду, — нацболка усмехнулась, — а вот ты…

— Да я и не против… Как идти думаешь?

— На группы надо разделиться, наверное. Ты дорогу знаешь?

— Да. Но кроме нас двоих ее не знает никто. И потом, дорога минут пятнадцать-двадцать займет. Прыгнуть ведь могут… Если они и нашистов тоже напрягли. Одна группа не отмахается.

— Да, толково. Тогда давай выдвигаться двумя группами, и так, чтобы постоянно друг друга видеть. Пойдем так, а перед Бункером еще раз перегруппируемся.

— Ага. Сейчас пойдем?

— С твоей бригады надо кого-то ждать?

— Нет, сейчас никого не будет. Дарвин сказал, что позже подойдет.

— Тогда ждать некого. Тех, кто позже соберется, я встречу. Сейчас люди там нужны. Так что давайте выдвигаться.

— Да.

Ольга повернулась к нацболам.

— Поближе все подойдите, чтобы мне не орать на всю станцию. В общем, идем двумя группами. Я с первой пойду, Леха со второй. Держимся на расстоянии, но так, чтобы видеть друг друга. Полное внимание насчет нашистов. Все на «аргументах»?

— Да, все, — откликнулась пара голосов.

— Я сейчас выхожу. Лехина группа ждет немного. Ясно? Заебись.

Партийцы дисциплинированно кучкуются. Ольга уже держит открытой двери ждет, пока все ее нацболы выйдут. Илья, брат Чугуна, стоит рядом со мной.

Мы ждем минуту.

— Все, пошли.

Группа тронулась.

Мы сразу свернули во дворы. Снег таял на бомбере, ноги давили коричневое месиво из грязи и снега. В сумраке я старался не упустить из виду Ольгу и ее ребят. Правая рука сжимала в кармане бомбера «удар».

Первая группа остановилась метрах в ста от Бункера. Справа от товарищей светились витрины продуктового магазина.

Мы быстро подтянулись.

— Пришли, — Ольга коснулась рукой моего плеча, — теперь начинается, импровизация. Я по дороге Рому набрала. Он говорит идти к Бункеру. Если мусора вас не пустят, стойте под штабом, мешайте им начать штурм. Сцепляйтесь, на ступеньки под дверь садитесь. Сам, в общем, знаешь. Смотрите по ситуации, но, скорее всего, вас примут.

— Понятно.

— Я пойду обратно к метро, буду остальной народ ждать.

— Хорошо.

— Удачи там.

— Спасибо, Ольга.

Я посмотрел на нацболов. В глазах Лазаря горел фанатичный огонек, кто-то потирал лоб.

— Короче, народ! — сказал я. — Теперь идем очень быстро. Цель — подойти можно ближе к Бункеру. Да, Смерть!

— Да, Смерть! — сказал Лазарь и стиснул зубы.

Мы начали последний рывок.

Но нас опередили. Из-за рыжей хрущевки на нас неслась толпа в сером камуфляже, с дубинками в руках. На головах шлемы.

— Стоять, блять, не двигаться!

— Нацболы, разворачиваемся! Быстро!

Мы побежали в другую сторону. Грязные брызги из-под ног летели в глаза. Кто-то поскользнулся. Упавшего товарища подняли на ноги.

Вой сирен. Дорогу перекрыли две «газели», из них высыпали серые менты, у некоторых в руках автоматы.

«Ебать, вот хуйня», — подумал я.

— Че делаем? — спросил меня брат Чугуна, — прорываемся?

— Не прорвемся. Да и журналистов нет. Мы на «говне» все.

— У ментов может спросить, чего они хотят?

— Можно.

— Давай.

— Что это? — обратился я к мусорам, которые подошли вплотную. — Мы просто идем, никого не трогаем.

— Не пизди, просто идут они, — ответил мент с капитанскими погонами. — В райотделе разберемся.

— Почему в райотдел-то? Что мы нарушили?

— Профилактика терроризма.

«Сука, я бы тебе устроил терроризм», — думаю про себя.

И надежда, что когда-нибудь устроим.

Нас загружают в автобус. Но притворный пацифизм все-таки дал результат. Через час все были на свободе, без протоколов и обвинений. О нашем приеме сообщило «Эхо Москвы». Штурм Третьего Бункера не начался.

* * *

Мы пьем кофе из пластиковых стаканчиков. Я, Лазарь и Ольга. Снег продолжает падать, но теперь он не тает сразу, а ложится, заметает черный ночной асфальт. Мы стоим под навесом, почти вплотную друг к другу. Так теплее.

— Как в мусарне? — Ольга закуривает.

— Да ничего особенного. Паспорта посмотрели только. Родителей моих даже не грозились вызвать.

— Это хорошо. А то кто бы Бункер сейчас шел оборонять, — Ольга хохочет заливисто. — В общем, Рома пишет, мусоров не видно больше. Так что если идти хотите, то сейчас идите.

— Понятно. Сейчас, кофе только допьем.

— Завтра штурм будет, сто процентов. Смотрите, нормально так отпиздить могут.

— Да переживем, че.

— Если вены будешь резать, сухожилие не повреди.

— Кирилл не повредил, когда Второй Бункер штурмовали?

— Нет, он не повредил. Но помнить о таких вещах надо, короче. Я завтра в универ, но в курсе событий буду. Вечером вам передачку загоню, — Ольга продолжает смеяться. — Все, пора вам.

Мы бросаем пластиковые стаканчики в урну, жмем руки.

— Слава Партии!

— Слава Партии!

Через полчаса Лазарь и я были в Бункере.

* * *

В двенадцать часов дня я занял главный пост около главной двери. Рядом возвышалась баррикада из стульев и тумбочек, перетянутых веревками. Под ней валялась арматура — на случай атаки прокремлевских футбольных фанатов.

В полпервого раздался звонок в дверь. Пришло подкрепление — мой друг Дарвин, скуластый, вечно веселый мордвин родом из Саранска, и нацбол из Юго-Восточной бригады по прозвищу Ленин. Теперь в Бункере нас было человек пятнадцать.

— Спокойно все снаружи? — спросил я, когда партийцы миновали баррикаду.

— Пока да, с-совсем т-тихо, — ответил Ленин. Он сильно заикался.

— Это пока только. Поинтересуйтесь у Ромы и Лены насчет постов. Расписание вчера на собрании составили, но все равно может подменить кого надо.

— Д-думаешь, понадобятся п-посты еще с-сегодня?

— Ну, пока не штурмуют, а там видно будет.

Все началось в час. Перед нашим подвалом резко остановились сразу несколько автомобилей.

— Тревога! — мой сигнал.

Я смотрел в глазок, не отрываясь. Люди в форме МЧС несли к двери автоген. Рядом суетились типы в одинаковых черных куртках. Опасный сигнал. Когда «Гладиаторы» вместе со своим предводителем Васей Киллepом спилили дверь и ворвались во Второй Бункер в марте 2005 года, на них была черная форма частного охранного предприятия, а не обычные хулиганские шмотки.

— Что там, Леха? — рядом стоял командир Московского отделения.

— Рома, это не мусора.

Он сощурился, посмотрел в глазок.

— Нет.

И уже на весь штаб:

— Нацболы, строимся в коридоре. Арматуру разбираем.

Снаружи запахло жареным в самом прямом смысле — заработал автоген.

— С-сейчэс т-тебе с-слома-ают нос, — с тихим нацбольским стоицизмом предрек Ленин. Несмотря на злоупотребление коктейлем «Черный русский» в банках по пол-литра, он регулярно выигрывал локальные турниры по боксу. Его присутствие радовало. — Леха, к‑как настроение?

— Отлично, отлично! — за всех ответил Рома. На нем была его обычная камуфляжная бундесверовка. Его высокая худощавая фигура излучала прямо настоящую воинскую доблесть. Немецкий студент начала XIX века, которой идет в партизанский отряд…

Рядом морщила лоб и улыбалась Лена. Она часто так делала. И три ряда нацболов в узком коридоре.

Снаружи были враги, российское государство.

Когда автоген почти снес дверные петли, замелькали погоны.

— Там мусора.

— Так, ментов арматурой не бьем, — распорядился Рома, — отходим.

Хреначить их в Бункере действительно вариантов не было. Всем минимум по пять лет гарантировано, к тому же у мусоров огнестрел. Исход сражения с ментами был фактически предрешен, оставалось только проигрывать красиво, по-нацбольски.

— Идем в последнюю комнату по коридору, — скомандовал Рома, — там закрываемся.

Нацболы быстро и дисциплинированно выполняют маневр. Н. Н., высокий светловолосый партиец в черном пальто и костюме отступал последним. Перед тем, как мусора ворвались в Бункер, он разрядил свой «удар» в сторону оставленной баррикады — пусть надышатся.

Последний рубеж обороны. Мы ждем. Слышны шаги мусоров.

— Че-то быстро штурмовать пришли, — кто-то нарушил эту странную паузу. — Месяца не прошло.

— ФСБшники на владельца помещения вышли, — начала объяснять Лена, — они вчера не просто так заявляли, что собственник им разрешение на осмотр подвала дал. Те, в черных куртках, крыша бандитская владельца какая-то.

— Понятно. Уебки, блин…

И опять молчание.

У нацболов было особое отношение к пространству. Сначала мы врывались, захватывали кабинеты и офисы. А потом сидели там и ждали, когда нас примут. Закрепиться на нескольких квадратных метрах и потом там же получать дубинками по голове. Совершенно обычное для нас дело. Зачем? Потому что надо, потому что правильно. Так бы я тогда ответил.

Во время такого ожидания я был счастлив. Я находился там, где должен находиться. Это было очевидно, математически объективно, но и в то же время как откровение.

Там, в Бункере, на последнем рубеже, все происходило так, как должно. Если бы мусора тогда меня застрелили, я умер бы с чувством полнейшего счастья.

А по железной двери застучали какие-то кувалды. Она начала поддаваться.

— Нацболы, готовы? — Рома окидывает взглядом свое малочисленное войско. — Да. Смерть!

— Да. Смерть! — грянуло в подземелье.

— Леха, не хочешь приковаться? — Лена где-то нашла три пары наручников.

— Давай! Пусть мусора возятся, — я повернулся к нацболу из моей бригады. — Дарвин, наручники есть!

— Круто!

— Давай я батарее.

Третьим в нашей компании стал Лазарь. Остальные сели на пол в два ряда перед нами, сцепились руками.

— Слава Партии!

— Смерть врагам!

Дверь рухнула. За ней стояло толстое тело в кожаной куртке и с позолоченной цепочкой на шее.

— Что это, блять, за хуйня? — заревело тело.

— Да, Смерть! Да. Смерть!

— Вы че, блять? Охуели?

Менты были меньше настроены на переговоры, чем толстый бандит. Замелькали дубинки. Партийцев начали по одному вырывать из сцепки. На полу показалась первая кровь — кому-то разбили голову.

Жирный бандит ударил Рому по лицу.

— Сука, пидр, — я рванулся на помощь к командиру, — Мразь толстая.

— Ты чего, щегол, — дубинка мусора с силой приземлилась мне на колено, — ты как разговариваешь!

За пять минут менты всех скрутили. Остались только прикованные Лазарь, Дарвин и я. Усатый капитан изучил внимательно наручники.

— Ну и нахуя вы это сделали? Вам больше всех надо, что ли?

— Нам надо, чтобы вы свалили отсюда. Мы с вами разговаривать не собираемся.

— Ебанутые, — усач покачал головой. — Ну пизды значит еще раз получите. Мусора опять взялись за «демократизаторы».

Пришли спасатели, перепилили болгаркой железо. Потом с заломленными руками нас вывели наверх. Снаружи — нацболы, менты, чекисты в штатском, телевизионные камеры.

— Да, Смерть! — раздавалось среди хрущевок.

Короткая история Третьего Бункера была закончена. Мусорские «газели» везли нас в ОВД.

Никулинский суд

Лена и я сидим в Макдоналдсе на «Сухаревской».

— Показывай, Леха, что наснимал, — говорит она мне.

— Вот, смотри.

На маленьком экране видеокамеры появляется Никулинский суд. Серое семиэтажное здание, железный забор. На втором этаже балкон. Под крыльцом курит судебный пристав в синей форме, топчется туда-сюда. Снег лежит на крышах «ракушек», на ветках деревьев.

Снегопад. Начало декабря 2005 года.

— Отлично, — говорит Лена тихо. — Ты не сладился там нигде?

— Нет, я аккуратно из-за гаражей снимал. Никого не было.

— Хорошо.

— Я тебе сейчас еще одну съемку покажу, крышу. Зашел в подъезд высотки, что рядом стоит, поднялся на последний этаж, оттуда поснимал.

— Показывай.

— Вот, смотри, тут пожарная лестница оканчивается, а в остальном крыша как крыша, ничего примечательного.

— А через чердак можно туда попасть?

— Я не знаю. Это невозможно, наверное, проверить. Думаю, да, если ключи есть или если дверь сломать.

— Ладно, через пожарную лестницу в любом случае проще.

— На первом видео лестница есть, плохо заметна только. Прямая, прямо до самого седьмого этажа. Подняться можно легко, если высоты не бояться.

— Очень хорошо. Будем считать, что с разведкой закончено, Молодец. Смотри, что у нас дальше. Понадобится твоя помощь регионалов встречать. Их должно иного на акцию приехать. Сможешь?

— Смогу, конечно.

— Да, вот еще что. У тебя же дача есть?

— Ну, не у меня, у родителей…

— Не суть важно. Там народ можно вписать на пару дней?

— Да, это можно решить.

— Дача далеко от Москвы находится?

— Нет, двадцать пять километров по Щелковскому шоссе. Есть автобус, что прямо рядом с дачным поселком останавливается. Но он редко ходит. А так от Щелковского шоссе пару километров пройти надо.

— Для регионалов вписка нужна на несколько дней перед акцией. А с баблом на это сейчас проблемы. И по домам у нацболов их не разместишь, сам понимаешь. Спалимся так.

— С домиком в деревне решим.

— Хорошо. Дадим тебе в помощь Кирилла Борисовича, чтобы он за порядком там следил.

— Ага.

— По встречам регионалов стрела во вторник в Макдоналдсе на «Новослободской». В семь утра.

— Понял.

— С твоей бригады кого-нибудь на акцию подпишешь? Только сам знаешь, чем может все закончится.

— Сам пойду. Серегу Молдована подпишу, он мне говорил, что на акцию хочет.

— Он в курсе, что закрыть могут?

— Да. Нормально к этому относится.

— А этого, как его, Дарвина? — спрашивает Лена.

— Дарвина пока, наверное, брать не надо, пусть в Московском отделении получше освоится. В следующий раз.

— Хорошо, тебе виднее.

— Район там, вокруг суда, уродливый, конечно, — произношу я задумчиво после короткой паузы. — Одни новостройки, деревьев даже нет почти. Я думал, захватывать что-нибудь в историческом центре буду…

— Главное — политический смысл акции. А в центре или нет — это не важно.

Вся революция в центре не делается.

— Да, я согласен, конечно, Лена.

— Тогда до вторника. Меня в понедельник на собрании не будет. Во вторник увидимся. Да, и смотри, чтобы Молдован твой трепаться не начал.

— Я ему скажу.

* * *

Макдоналдс на «Новослободской». Горячий кофе прогоняет остатки сна. На столе лежат маленькие бумажки, схемы и планы. Вокруг — группа по подготовке акции. Три Ольги: Ольга К., Ольга М. и Ольга Ф. Рядом с Ольгой К. — Кирилл Чугун. На Кирилле очки. Несмотря на свою близорукость, он старался обходиться без них, но по особо важным случаям делал исключения. Рома и Лена, конечно же. Макдоналдс пуст, пуста и заснеженная улица. В темноте снаружи бредут тетки с баулами — рядом Бутырская тюрьма, и очередь на передачу там занимают с шести утра. За этот угасающий 2005 год через «Бутырку» прошло несколько десятков партийцев. Там же скоро могли оказаться и мы. Это правильно. Может быть, революции не сделать, но мы будем идти дорогой революционеров.

— В общем, тему знаете, — Рома начинает инструктаж, — сегодня и завтра в Москву приезжают регионалы, около тридцати человек, по нашим подсчетам. Наша задача их встретить без палева, собрать в одном месте и отправить к Лехе на дачу. На стрелах нужно стоять до конца, столько, сколько придется. Хоть целый день. Некоторые стопом едут. Понятно? — гауляйтер осмотрел всех пристальным взглядом из-под очков. — Хорошо. Мы тут с Еленой Васильевной составили список, кому куда идти.

— «Хвосты» смотрите по дороге, — добавляет Лена, — сейчас, как поедете, и потом, как встретите. У нас все чисто вроде, но регионалы «наружку» нечаянно могут с собой привезти.

— Леха, ты поедешь встречать орловцев, — Рома поворачивается ко мне. — Парень и девушка. Они нормальные, адекватные, я с ними по «мылу» переписывался. Жди их с полдевятого рядом с Макдоналдсом на «Улице 1905 года». Когда они точно будут, неизвестно. Стопом добираются. Никакого специального сигнала опозновательного мы вам не придумали, вы там как-нибудь разберетесь. Нацбол нацбола увидит, короче.

— Да, разберусь.

— Насчет «хвостов» помни.

— Я помню.

— Мы с пяти вечера будем в «Кафемакс», тут, рядом, на «Новослободской». Там решим все окончательно. Если сегодня всех соберем, то всех к тебе за город отправим. Если нет, то завтра.

— Отлично, ключ от дачи у меня. Так что в любое время.

Я допиваю мой кофе одним глотком и быстро выхожу на заснеженную улицу.

* * *

Узнал их сразу. На пацане — черная военная куртка, серые гриндера. На девушке черное пальто. Тяжелые ботинки. Оба озирались по сторонам насторожено. Увидели бы их опера или даже простые менты, непременно спросили бы документы.

— Привет, — подошел я к ним. Мои патлы в сочетании с бомбером не могли оставить у орловцев сомнений.

— Здорово.

— Орловцы?

— Да

— Хорошо, Че, поехали тогда.

Мы молча пошли к метро. Ни расспросов, ни жалоб. Ребята, что надо.

— Проходки есть? — спросил их.

— Нет, мы только со стопа.

— Я куплю. Вы перед турникетами не светитесь, нам проверка документов не нужна. Стойте здесь, со мной в очереди.

— С документами-то у нас все в порядке.

— Все равно. Сами понимаете, московские мусора, они такие.

— Да, понимаем.

Орловцы замолчали. Пацан приобнял девушку за плечо. «Симпатичная», — подумал я.

— Леха! — представился я.

— Дима.

— Аня.

— Очень приятно, — я улыбнулся.

Мы доехали до «баррикадной», перешли на «Краснопресненскую». Сели в последний вагон. Народу в крайних вагонах на кольце обычно нет почти, и этот день исключением не стал. Напротив нас спал бомж.

— Через две станции выходим. Когда дверь начинает закрываться, — объяснил я привычный московский маневр, — срываемся резко и выбегаем. Расталкиваем всех, если народ заходит.

— Понятно, — кивнул Дима.

Через пять минут я вылетел одним плечом вперед, схватился за двери. Через них вылезли орловцы.

— Отлично, чисто все. Ни из нашего, ни из соседних вагонов не ломанулся никто, — я высказал им мои соображения.

— Нет, никто вроде.

— На следующий поезд садимся.

Мы проехали еще круг по кольцу, потом по красной ветке вниз и обратно. Еще два раза проверили «хвосты» тем же способом. Ничего нового.

В «Кафемакс» на «Новослободской» на столе перед Ромой и Леной лежали чистые трубки — дешевые «моторолы». Обстановка была немного напряженной.

— Кирилл, блин, до сих лор не вернулся, половины регионалов нет, — пояснил командир отделения. — Хорошо хоть у вас все нормально.

— Да, у нас все ровно.

Орловцы спокойно сели на стулья в стороне.

— Ольга, — Лена повернулась к Ольге М., — пробей по газетам насчет съема хаты на один день. Половины регионалов нет, а в два захода их палевно к Лехе отправлять. Как всех соберем, тогда уже. Чистая трубка — вот.

— Да, — нацболка из Юго-Восточной бригады взяла телефон и вышла на улицу.

— Ребят, подойдите сюда, — сказала Лена орловцам, — по одному. Начнем с тебя, — она показала на Диму. Заместитель командира отделения достала блокнот и ручку. — Имя?

— Дмитрий Васильев.

— Из Орла, так?

— Да.

— Телефонов с собой нет у вас?

— Нет. Инструкция же была — без телефонов.

— Хорошо. Сам знаешь, за акцию последствия разные могут быть. Кому сообщить, если что?

— Бабушке, — ответил Дима.

— Как?

— Вот номер телефона, — орловец продиктовал.

— Да, — Лена записала, — болезни какие-то хронические, аллергия?

— Нет, ничего такого нет.

— Хорошо. Высоты боишься?

— Нет.

— По пожарной лестнице сможешь залезть на седьмой этаж?

— Я смогу, — задумчиво произнес нацбол, — я не знаю, сможет ли она, — он кивнул на девушку.

— Понятно. Ладно, определим вас в одну группу тогда.

— Да, спасибо…

— Окей. Позови ее.

Запыхавшийся Чугун пришел в одиннадцать вечера. За ним плелись пятеро лохматых панков в косухах.

— Нашлись вот, — упал он на кресло рядом с Ромой и Леной.

— Не прошло и года, блин, — посмотрел на них командир отделения.

— Что мне с ними делать? — спросил Чугун.

— За город ко мне не ходит ничего уже, — уточнил я.

— Да понятно. И регионалы не все приехали, — сказал Рома, — Кирилл, забирай их на ту хату, что Ольга сняла. Проследи, чтобы они не шумели и не палились там никак. А то от панков от этих хуй знает чего можно ожидать. Ольга, покажи дорогу.

— Jawohl, Рома, — Чугун поднялся.

— Давайте тогда сейчас выдвигаться. Завтра дел куча.

— Да, — Ольга М. надела куртку.

— Это вот, Кирилл, — сказал я Чугуну, — завтра автобус от Щелковской в шесть едет. Он прямо до дачного поселка идет. Надо на него успеть по-хорошему.

— Да.

— Завтра все встречайтесь без пятнадцати шесть на выходе с «Щелковской», — решил Рома. — Акция 20‑го будет. В «день чекиста». Поняли? 20-то в два дня — последняя стрела. Торговый центр рядом с «Проспектом Вернадского». Леха, найдешь?

— Да.

— Кирилл, Леха, слышите? Дорогу до последней стрелы объясните регионалам, которые понадежнее. Чтоб, если что с вами вдруг случится, другие не потерялись. Ясно? Хорошо. Кирилл, Ольга, выдвигайтесь.

— Ребята, вам с ними, — сказал я орловцам, — завтра увидимся.

— До завтра.

— Пока.

Остались Рома, Лена и я.

— Нервно как-то получается, — сказал Рома устало.

— Завтра разберемся со всем, — ответил я ему, — все срастется в итоге ведь.

— Леха, жалко будет, если тебя закроют. Только дела начали.

— Да ладно, Рома, ничего страшного. Мы ведь за революцию и за героизм. И тюрьма не конец, пожизненное, наверное, сразу не дадут.

— Все правильно, Леха.

* * *

Утро 20 декабря. Я проснулся, вскочил рывком, скинул спальник. Китайские «командирские», как их называли нацболы, часы Асахи на левой руке показывали половину шестого.

Отлично, вчера решил в пол шестого проснуться и проснулся.

Тело повиновалось духу.

— Доброе утро, Леха, — Чугун бодрствовал. Он и еще двое партийцев за ночь нарисовали баннер «Путин, уйди сам», поэтому сильно пахло краской. — До подъема полтора часа еще, спи.

— Да ладно, Кирилл, выспался уже, пойду кофе попью.

На кровати дремала Нина Силина, бывшая подельница Лимонова по Алтайскому делу. По плану акции ее группа захватывала крышу суда.

По деревянным ступенькам я спустился со второго этажа дачного дома моих родителей, где расположился наш нацбольский штаб. В двух комнатах внизу вповалку спали партийцы. На кухне сидел дежурный — Серега Молдован.

— Леха, я все никак заснуть не мог. До начала дежурства своего глаз не сомкнул. Я, ебать, волнуюсь, — поделился он сразу своими переживаниями.

— Да ладно, Серег, все заебись будет.

— Это точно, блин. А вдруг посадят? Ты как думаешь?

— Поживем, увидим, че говорить-то. Главное, днем все сделать правильно, а там похуй.

Я налил из рукомойника воды в чайник. Совсем немного, чтобы закипел быстрее. Насыпал в чашку четыре ложки растворимого кофе. Залил подоспевшим кипятком. Откинулся на спинку стула.

Молдован включил телевизор.

— Смотри, не разбуди народ. Пусть спят, — предупредил я.

— Да я тихо совсем.

На улице шел снег. Сугроб доходил почти до подоконника.

Я отхлебнул обжигающий кофе, прикрыл глаза.

Мы захватывали Никулинский суд в «день чекиста», 20 декабря. Так получилось, что акция совпала и со столетием Декабрьского восстания 1905 года в Москве. Больше тысячи революционных боевиков установили контроль над половиной города, построили баррикады, начали охоту на городовых и жандармов. Эсеры взорвали московское охранное отделение, будущие московские эсеры-максималисты, которыми Владимир Мазурин командовал, вытащили помощника начальника сыскной полиции Войлошникова прямо из его дома и расстреляли потом в переулке.

Повстанцами в Москве командовал Михаил Соколов, эсер, идеолог аграрного террора. Летом 1906 года, уже будучи максималистом, он организует взрыв резиденции Столыпина на Аптекарском острове в Петербурге.

Московский гарнизон царские власти заперли в казармах, чтобы солдаты на сторону революционеров не перешли. Но уже ранним холодным и темным утром 15 декабря 1905 года в Москву на помощь потрепанным правительственным силам прибыл гвардейский Семеновский полк, а 16 декабря — лейб-гвардии Конно-гренадерский и Ладожский полки. 17 декабря царская артиллерия начала обстрел центра восстания, рабочих районов на Пресне. Затем войска начали зачистку. Рабочих расстреливали вместе с их семьями, жгли нищенские пролетарские пожитки. Точно так же действовали царские отряды на Казанской железной дороге. Город Люберцы был тогда центром рабочего повстанчества. После Московского восстания там расстреляли машиниста Алексея Ухтомского, боевика-эсера, отряд которого громил казаков и полицию в рабочих городках.

Смысл жизни — продолжать восстания, начатые задолго до нас.

Такой была моя утренняя медитация. Медитация мечтательного студента-историка.

Глаза снова открылись. Ничего не изменилось. Молдован смотрел новости. Кофе остывал.

На кухню спустился Кирилл.

— Леха, давай минут через пятнадцать людей будить потихоньку. Только не всех сразу. Чтобы очереди в туалет не было и толпы на кухне.

— Да, давай.

Но нацболы и сами уже просыпались. Натягивали на себя свитера, куртки, которые лежали под головами, как подушки.

— Не толпитесь, — бункерфюрер Кирилл Чугун наводил порядок на кухне, — все, блин, все успеют. И чай попить, и поесть. Инструктаж не скоро еще.

* * *

Мы выдвинулись. На инструктаже Чугун и я поделили партийцев на три группы. Но в пустом дачном поселке группы выглядели бы еще хуже, чем толпа.

— До Шелковской езжайте все вместе, — решил Кирилл.

Ключ от дома я оставил Чугуну. Он в захвате не участвовал, а для меня акция могла закончиться в изоляторе временного содержания. Кто-то к тому же должен был прибраться после нацбольской вписки.

Нацболы шли по проселочной дороге, по колено в снегу. Настоящий такой марш-бросок. Было совсем темно. Сначала все молчали, потом стало веселее.

— Бля, снегу дохуя! — громко переговаривались партийцы.

— В ботинки попадает, сука.

— Шире шаг, — маленькая, с мальчишеской стрижкой «под горшок» Нина, одетая в шитый-перешитый серый тулуп, в больших и нелепых мерных башмаках, шла в самом начале колонны, прокладывала дорогу остальным, — пиздеть не мешки ворочать.

— Курить есть у кого?

— Только легкие.

— Хрен с ним, давай!

Утренний морозный воздух, близкие хорошие дела. Классно.

На Шелковском шоссе нацбольский спецназ загрузился в автобус. Старый, вонючий, мрачный. Забитый до отказа хмурыми дядьками, бабками, тетьками. Народ толкается локтями — а зачем? Езжайте себе уж спокойно.

— Нина, из автобуса надо уже группами выходить, — напомнил я нацболке.

— Я помню. Все хорошо будет, разберемся, — Нина улыбалась чему-то мечтательно.

— Ну, хорошо тогда.

В сыром автобусе нацболов охватила какая-то дремота. Слышно было только как пенсионеры власть ругают.

— От жида Лужкова жизни никакой нет, — донеслось откуда-то старческое шамканье.

— Да не говори уж, — проскрипел такой же старческий ответ, — кайло бы ему в руки, да на Колыму.

Автобус подъехал к «Щелковской». Моя группа вышла через заднюю дверь. Серый плохо пахнущий людской поток подхватил нас, понес к подземке.

— Илья, смотрите, не теряйтесь, — сказал я нацболу из Кемерово в «конской»[10] красно-синей розе.

— Все заебись, я тут, — ответил он, — главное, чтобы группа однофамильца твоего из Воронежа не потерялась. Среди них москвичей нет.

— У него Скиф в группе. Он в Москве уже три месяца живет, найдет дорогу. Блин, у турникетов очередь смотри какая. Этой хуйни только не хватало. И менты.

— Ага, — вяло отозвался Илья.

— Спрячь лысину под шапкой, а то у мусоров какая-нибудь операция «Скинхед» вдруг опять. Заберут тебя, а нахуй оно…

— Хорошо, — Илья нехотя одел шапку.

Турникеты мы прошли без проблем. В поезд еле залезли — люди едут на работу, на учебу, по своим делам. На перроне давка, людские тела распихивают друг друга, прокладывают себе путь к вагонам…

К одиннадцати часам мы добрались до места стрелы. Макдоналдс в торговом центре рядом с «Проспектом Вернадского» был почти пуст.

Рома и Лена сидели за столиком в дальнем конце зала. На обоих были черные полувоенные куртки.

— Привет, — подошел я к ним, — вот, приехали. Все готовы, все чисто.

— Здорово, Леха, — ответил Рома, — отлично, молодцы, берите стулья, садитесь. Не шумите.

Нацболы придвинули стулья. Некоторые сразу задремали.

— Хорошо, что спят, — кивнул на них Рома с доброй улыбкой, — меньше, блин, кипиша.

— Ага.

Подошла группа Нины Силиной. Она кивнула командирам и села со своими ребятами за соседний столик. Еще через двадцать минут на месте был и воронежец с группой.

— Оу, нацболы, — тихо произнес Рома, — сюда подтянитесь все быстро.

Партийцы сели вокруг стола.

— Все обо всем в курсе? Хорошо. Кто с Ниной на крышу, кто с Лехой на балкон, тоже разобрались? Заебись! Сейчас все быстро делаем.

— Тем, кто приковывается, — Лена протянула под столом две длинные цепи Нине.

Два человека из ее группы должны были приковаться на лестнице.

— Фаера, листовки.

Нацболы незаметно распихали их по рукавам и карманам.

— Отсюда идите пешком, — продолжала Лена. — Как раз вовремя будете, к подходу журналистов. Леха, Нина, дорогу знаете? Отлично! Двумя толпами только не идите, а маленькими группами. Ну, это вы разберетесь по дороге.

— Да, разберемся.

— Так, чистые трубки, — Рома протянул Нине и мне две «моторолы», — созвон, как на исходных будете. Леха, на твоей вбит номер Марины, он должна отписаться, как журналисты на месте будут. Потом начинайте. Она так и напишет: «На месте». Потом созвон с Ниной. Симку не забудь сломать и выкинуть.

— Понял, — я положил «моторолу» в левый карман джинсов.

— Слушайте, — сказала Лена, — там, на исходных можно особо не прятаться, мусора все равно сделать ничего не успеют. Но все равно лучше с условным сигналом. В гости идете. Так вашего разговора потом в материалах дела не будет. Типа: «мы в гости идем, вы на месте?» Потом начинайте. Поняли?

— Ага, — ответила Нина.

За соседним столом я заметил трех типов в кожаных куртках и отороченных мехом картузах.

— Рома, посмотри налево. Мутные чуваки какие-то. И трое, как опергруппа.

— Бля, этого нам еще не хватало!

Тут эти типы встали и вышли из Макдоналдса.

— Леха, посмотри, — сказал командир Московского отделения.

— Jawohl.

На улице сомнительные граждане сели в автомобиль. Машина тронулась. Никаких других признаков наличия оперативников не наблюдалось. Я вернулся.

— Уехали.

— Хорошо. Давайте выдвигайтесь, а то действительно какие-нибудь опера появятся.

— Пошли, — скомандовала Нина своим, — Леха, до созвона. До гостей.

— Слава Партии, — произнес Рома тихо.

— Вам того же, Роман Андреич, — с улыбкой ответила Нина. — Не переживайте, все как надо сделаем.

* * *

Вся моя группа на месте. Все двадцать человек. Стоим посреди гаражей-ракушек. Несколько нацболов в спешке курят. Трубка в левом кармане джинсов зашумела: «На месте».

— Те, кто в гости, все тут, — говорю по телефону Нине.

— Хорошо, хорошо. Мы тоже в гости направляемся, — подельница Лимонова отвечает спокойно, бодро и с веселыми нотками в голосе.

— Ну, мы пошли тогда.

— Идите, идите, в гостях хорошо, — смеется Нина, — и мы вот.

— Выдвигаемся, — говорю нацболам. Сам достаю из «моторолы» симку, ломаю ее пополам, бросаю в сугроб.

Плотной толпой быстро, почти бегом, выходим из-за гаражей и идем к суду. Под крыльцом — журналисты с приготовленными камерами. Все по плану.

Красный закат отражается на белых, с грязными пятнами, сугробах. «Сугробы высокие, до середины железных ворот доходят», — успеваю подумать.

На зарешеченных окнах первого этажа висит мишура и гирлянды. Хоть и суд, хоть и срока тут людям дают, а уебищный российский Новый год никто не отменял.

Я тяну на себя входную дверь. Мы внутри, половина успеха.

Пристав в синей форме и бронежилете сидит на положенном ему месте.

— Здравствуйте, на суд, — бросаю ему.

— Э-э-э, разберемся, — нерешительное мычание.

— Да хуй ты разбираться будешь, подумал я про себя, А вслух сказал, — Мы все вместе, к одному судье. По одному делу. Вы должны знать, у вас там помечено. Административное дело, посмотрите у вас там в бумагах.

И прохожу мимо.

Металлоискатель отчаянно звенит, но это не имеет значения. Нас уже не остановить.

Бежим по лестнице. Второй этаж. Трехгранные ключи открывают окна.

Мы выпрыгиваем на балкон. Окна закрываются.

Мы становимся в два ряда на балконе суда. С громкими хлопками загораются красные и зеленые фаера. Вниз летят листовки. Декабрьский ветер играет нацбольскими флагами.

— Свободу политзаключенным! — раздается над серой московской окраиной.

Вторая группа карабкается по обледенелой лестнице на крышу. С нее спускается огромный баннер «Путин, уйди сам». Белые буквы на черном полотнище.

«День чекиста» сделан.

В коридоре под окнами толпятся приставы и мусора. Злые. Их мало и они пока не вмешиваются.

С балкона мы видим, как из расположенного рядом с судом ОВД выходит толпа серых тулупов.

— Отлично, отлично, начальство весь личный состав к нам гонит, — говорит мне Илья.

— Да, сейчас будет прием. Веселый прием.

Окна распахиваются. Из них лезут менты с дубинками и автоматами.

— Да, Смерть! — кричу я.

— Да, Смерть! — повторяют нацболы.

Наши два ряда сцепляются. Мусора пытаются вырывать нас по одному. Мы падаем. Сверху сыпятся удары.

— Вы че, совсем охуели! — вопит какой-то мусор. Рот искривлен. Резиновая дубинка с силой опускается вниз — на кого-то из нас.

Жестокие мусора превратятся потом в жалких терпил, напишут заявление на орловца Диму Васильева. Он якобы ударил ментовского майора ногой в грудь и разбил ему рацию. Диме дадут год лагеря.

Рядом со мной — девушка из Великого Новгорода. Милая такая девушка, в желтой куртке. Два мусора вцепились в ее черные гриндера, тянут на себя ее ноги. Она держится за мою правую руку, моя левая рука сжимает ее плечо. Мент подбегает ко мне сзади. Удары по затылку — бум, бум.

Девушку волокут за ноги по снегу. Хорошо, что его много тут, на балконе. Следующим выносят меня.

Нас ставят на растяжку в коридоре. Обыватели вскакивают с насиженных банкеток и пропадают на других этажах.

Российская правоохранительная система столетиями запугивает, терроризирует народ, интересы которого якобы оберегает. Как боги из древней Месопотамии, российские прокуроры и судьи могут сменить гнев из милость после человеческих жертвоприношений. Обыватели пришли в тот день в суд, чтобы задобрить божеств в мантиях и синих мундирах, а увидели молодых парней и девчонок, не боявшихся их высшего гнева. Такого святотатства обыватели не вынесли.

— Оружие, блять, наркотики? Есть? — шмонает. — Нет нихуя? Ну так вот вам!

Снова глухие удары дубинками. На полу кровь. Наша.

Щелкают наручники.

— Пошли! По одному! Смотреть вниз!

На первом этаже — толпа ОМОНовцев в синем камуфляже. В руках дубинки. Посередине лежат товарищи с крыши. Лицом вниз, с руками за головой.

— Где, блять, МЧС? — орет в рацию ОМОНовец со звездами на погонах. — На лестнице два этих уебка приковались! Не можем сами снять!

— Едут, едут, уже вызвали, — шипит мусорская волна.

— Давайте, нахуй, быстрее! Я из этих двоих отбивную сделаю, блять!

— Ты совсем мудак, что ли? Сука! — два опера в штатском и прокурор орут на пристава, что нас пропустил.

— Да не сообразил как-то, — заикается тот.

— Сторожем в детский сад работать пойдешь, мудак!

Мы лежим на кафельном полу, нас то и дело начинают ожесточенно пиздить.

Мимо нас проходят несколько человек в оранжевой форме МЧС. У одного в руках внушительных размеров «болгарка».

— Не смотри туда, — приказывает работяге ОМОНовец, — за мной давай иди.

Через несколько минут ОМОНовцы приводят приковавшихся партийцев — парня и девчонку. У парня с разбитой губы капает кровь.

— В автобус всех! По одному! — орет ОМОНовский капитан.

Скифа первым поднимают с пола и волокут к выходу.

* * *

— Телефоны, документы! Сюда давайте, быстро! — орет на нас мусор из дежурки.

— Да мы обыскивали их уже там, в суде, — отвечают ему коллеги в форме. Орловца Диму Васильева сразу закрывают в отдельную камеру. Всех остальных сажают в обезьянник.

— Чечен чего-то не приехал еще, он обычно быстро, — говорит кто-то.

— Профессиональный праздник не позволяет, — смеется Нина.

Чечен — фсбшник. Короткий, жилистый, смуглый, с маленькими, темными, как у хорька глазенками. Он пытал арестованных по делам о захвате Минздрава и Администрации президента. В тот раз Чечен не приехал, но его свита явилась, как полагается.

— Вот его, — чекист в пальто и отороченном мехом картузе подходит к обезьяннику и указывает на меня ментам, как на рыбу в аквариуме. — Макаров фамилия.

— Выходи.

— Я не пойду никуда.

Мы сцепляемся руками.

Менты врываются в обезьянник. В который уже раз за день я получаю дубинкой по голове. Меня вытаскивают наружу.

— Ну что, Леша, сейчас поговорим, — ухмыляется ФСБшник. Кривой рот чекиста густо покрыт черной щетиной.

Трое чекистов в штатском ведут меня в подземный гараж райотдела. Удар по затылку сбивает с ног.

— Признавайся, что это Попков тебя сюда послал!

Надо мной лицо упивающегося властью садиста. Глаза горят, происходящее очевидно доставляет ему наслаждение. В руках у чекиста дубинка. — Признавайся, блять! Хуесос малолетний! — бах, бах — в голову дубинкой.

Я молчу, не говорю совсем ничего. Лучше так.

— Мы тебя закроем, ты у нас в камере с петухами сидеть будешь. Там тебя будут ебать, как негр вашего Лимонова.

Я дышу ровно, спокойно. Никаких нервов, никакого отчаяния. Все идет, как планировалось, по другому и не предполагалось. Эти мрази не добьются от меня ни единого слова. Российский дзен.

— Мы сейчас тебя сами выебем тут. Ты сначала будешь кричать от боли, а потом постанывать, как девочка. Тебе, блять, может понравится даже, — гадкий совершенно смех.

«Так, если до такой хуйни в натуре дойдет, то вены перегрызать надо, — думаю про себя. — Хуй их знает, эти на все способны».

Вены перегрызать не пришлось. Дальше угроз ФСБшники не пошли. Через несколько минут я оказываюсь в кабинете инспектора по делан несовершеннолетних.

«Неужели уголовки нет, — думаю, — даже странно как-то».

— Ну, — обращается ко мне в назидательном тоне тетка средних лет.

Волосы ее несут следы регулярного использования бигудей, — садись.

Я молча следую указанию, занимаю стул. С меня не убудет.

— И чего это тебя в суд-то понесло?

Не поднимаю головы, останавливаю взгляд на моих ботинках.

— И говорить не хочешь, — тон тетки становится жестче, — ты, видно, бывалый у нас нарушитель. Ты зря вот этим вот занимаешься. В стране у нас, как-никак, стабильность нормализовалась. Ты свою эту политику брось, она только до тюрьмы доведет. Ты бы лучше учился, о себе бы думал. Так хорошо бы было.

«Ну ты и мразь, — в голове носятся мысли, — агитацию она развела. Ты ведь, хуятина ты такая, знаешь, что меня чекисты в гараже пиздили. А ты мне о вреде политики».

Нельзя быть слабым в этой стране — если ты слаб, тебя попытаются унизить, подчинить, а потом будут рассказывать, чем ты провинился. Нужно быть сильным, черпать силу из ненависти к врагам.

Мне семнадцать лет. И мусорша говорит мне:

— Телефон родителей диктуй, без них тебя никуда отсюда не выпустят.

— Вы сами узнать не можете? _

— Зачем тебе упрямство это? — продолжает мусорша. Скажи телефон, и домой. Да, и объяснение мне с тебя взять надо.

— Я не даю объяснений.

— Как не даешь? Положено!

— Даже если бы вы меня без родителей выпустили сейчас, я не дал бы никаких объяснений.

— Так, вот ты как! Ты домой хочешь?

— Мне без разницы.

Инспекторша ворчит что-то там себе под нос.

Мусорша пробивает мой домашний номер. Однако, о госпожа фортуна, моя матушка отказывается меня из ментовки забирать. Мусорше она говорит, что слишком уж часто меня принимают, теперь пусть я сам как хочу выкручиваюсь. «Монстра с заплаканными глазами» сегодня не будет.

А инспекторша за десяток дней до Нового года готова отказать себе в садистском ментовском рвении, домой тете хочется. В полночь она требует от меня обещания:

— Ты идешь домой и никуда больше. Понял?

— Да-да, как не понять. Давайте только быстрее, метро закроется.

Менты — не люди. Менту грех лапши на уши не навесить.

Дежурный с автоматом выводит меня на улицу, в снежную декабрьскую ночь.

Там — товарищи. Родные, самые близкие лица.

— Н-ну к‑как оно, Л-леха? — обнимает меня заикающийся Ленин.

— Да отлично. Все прошло, как надо. Я на свободе, хотя на срок расчитывал.

— К‑как ф-фэс-сбэшники? П-пиздюлей д-дали?

— Дали, — улыбаюсь в ответ.

— Н-ну, б-бы-ыв-вает.

Паша, Николай Николаевич и Ольга К. втыкают в сугроб огромный фейерверк. Уродливый спальный район на юго-западе Москвы оглашается взрывами и красивым салютом.

— Это для ребят, — поясняет с улыбкой Николай Николаевич, — для тех, кто сидит до сих пор.

— А что с ними? — спрашиваю. — Знаешь?

— Регионалам по десять-пятнадцать суток дали. Суд весь вечер работал. А на орловца уголовку завели.

— Да, его сразу в отдельную камеру посадили.

— У пацана срок начинается. Нацбол, че, — Паша хлопает меня по плечу.

— Да… Но мы-то рассчитывали, что вообще всех закроют.

— Леха, коньяк хочешь? — подбегает ко мне Дарвин. — Шоколадка тоже есть, «Аленка».

— Заебись, давай.

— Че, Леха, как в мусорне?

— Да нормально, как обычно.

— Классно, классно, в следующий раз тоже на акцию пойду.

— Давай.

В его глазах — задор, радость, решительность. «С ним мы сварим кашу со временем», — думаю.

— Л-леха, — говорит мне Ленин, — х-хочешь, у м-меня впишешься сегодня. «Ягуара» наебнем.

— Хочу, конечно. Инспектора по делам несовершеннолетних хватило, а дома еще «монстр с заплаканными глазами»[11].

— П-погнали тогда. А то п-потом ко мне в Люберцы ничего не ходит.

— Да, сейчас выдвигаемся.

Я обнимаю Пашу, Н. Н., Дарвина.

— Пацаны, скоро увидимся. Да, Смерть!

— Да, Смерть!

К часу мы с Лениным доезжаем до «Курской». Закупаемся коктейлями, забиваем ими рюкзаки. Пьем их в электричке по дороге в Люберцы, где жил Ленин.

«День чекиста» заканчивается для меня там, где сотней лет раньше погиб эсер Ухтомский.

Ленинский проспект

На следующий день я проснулся на полу. Надо мной возвышалась боксерская груша. Голова жестоко болела. Сказывались последствия приема и допросов вперемешку с влиянием алкоголя на молодой организм.

На кухне играла композиция группы CWT «Fair Play»[12].

— Ленин, — я сел, начал протирать глаза, — есть минералка?

— Есть! П-подтягивайся сюда.

— Ебать, время половина первого, — пробормотал я, натягиваю бундесверовку.

— Д-да, н-нормально н-на массу д-дали. Есть хочешь?

— Было бы неплохо.

Ленин режет хлеб, на столе появляются бутерброды с сыром.

— Т-ты чего сегодня д-думаешь?

— В универ куда уж ехать? А что у нас сегодня по московским делам?

— Ольга смс н-написала, что передачку на Петровку загнали уже тем, кто там с-сидит. В-вечером — пикет н-на «Ленинском» в пять.

— Думаешь, будет че? С нашистами?

— Не знаю. Я в л-любом случае п-поеду. Работы с-сегодня нет, надо партийным д-делам д-день посвятить.

— Погнали. У меня только «аргументов» никаких с собой нет

— Д-два ф-фа-аера где-то з-завалялись тут. Пойдет?

— Пойдет, конечно.

— Давай тогда через час выдвигаться.

— Да, надо.

* * *

Мы вышли из дома в половине четвертого. На улице уже стояли сумерки, посреди сугробов серели «ракушки». Зажглись фонари. Валил веселый декабрьский снег, заметал грязь на тротуарах. Был небольшой минус — погода очень приятная. Голова уже не болела, пришло радостное возбуждение — прыгнут на нас сегодня или нет?

Перед выходом я приготовил к бою ленинские фаера, один красный, другой зеленый. Выломал картонные крышки, просунул наружу веревки с кольцом, поставил крышки на место. Теперь от рывка до воспламенения должны пройти всего какие-то доли секунды. Один фаер я засунул в левый рукав бомбера, а второй — в задний карман джинсов.

— Ленин, ты куда? — спросил я, когда по дороге на станцию товарищ свернул в сторону.

— Д-допинг. Т-ты будешь? Угощаю.

Употребление алкоголя перед партийными мероприятиями порицалось. Однако день все-таки был особый, накануне прошла успешная акция. «Заслуги перед Партией исчезают в полночь», говорили нацболы, но все же…

— Давай. Одну банку.

— «Яг-гуар» или «Черный русский»?

— «Черный русский». Говорят, много «Ягуара» вредно пить.

— Да, т-точно, врачи не рекомендуют…

Ленин зашел в небольшой круглосуточный магазин и вернулся с четырьмя банками «Черного русского» и двумя сникерсами.

— Т-теперь к бою г-готовы.

— Я одну банку только хотел…

— Н-не будешь — м-мне отдай.

— По дороге видно будет. Начну с одной.

Через столицу мы проехались в совершенно приподнятом настроении. Без четверти пять были в вестибюле станции «Ленинский проспект».

Здесь уже стояли полтора десятка нацболов. Руки у всех в карманах — на «аргументах».

За проведение пикета на «Ленинском» отвечали звенья Южного и Юго-Восточного округов. Среди «южан» на месте был Лазарь и еще несколько молодых ребят. Юго-Восточное звено, в котором состоял Ленин, стояло вокруг своего командира, Ольги Ф., невысокой, но очень физически крепкой рыжеволосой девушки, землячки Ромы из Брянска.

— Здорово, Леха, — Ольга крепко пожала мне руку, — как оно вчера?

— Да все отлично, лучше не бывает.

— Ну хорошо. Молодец.

— Спасибо.

— Сейчас посмотрим, как тут пройдет все.

— Да по-любому все классно будет.

— Ты, как всегда, оптимист.

Подошли рыжий Ваня и Дима из Шахт, оба из Южного звена.

— Леха, как вчера? Нормально? — поинтересовался Дима.

— Да как всегда. Где наша не пропадала.

— Молодец. Хорошо, что не закрыли.

— Я‑то вообще думал, что закроют, когда на акцию шли.

— Ты туда не торопись.

— Я не тороплюсь. Да и случай еще представится, думаю.

— Это-то да.

Без двух минут пять Ольга развернулась к остальным:

— Все, начинаем.

Мы вышли из метро. Небольшую площадь с одной стороны ограничивал вестибюль, с остальных — ларьки с беляшами и шаурмой, магазин «Связной». Между ними сновали люди.

— Пусть те, кто с газетой, тут встанут, рядом с самым выходом, — указывала командир Юго-Восточного звена, — остальные — стройтесь метрах в десяти. Кто газету будет продавать?

— Я, — сразу отозвался Лазарь. От нервной задачи по распространению «Лимонки» он никогда не отказывался.

— Хорошо, Антон. Чуть позже заменю тебя кем-нибудь.

Мы встали полукругом. Под ногами — пустые стеклянные бутылки, в бою пригодятся. Посреди развевался черный серп и молот в белом кругу на красном поле. Флаг на деревянном древке внушительного размера держал Ваня.

До Лазаря, который очищал нравственное состояние столичного населения партийной прессой, сразу доебался какой-то штемп. Лысеющий бич в сером пуховике, с жирным отвратительным беляшом в правой руке и авоськой в левой решил поговорить «за жизнь».

— …Ну а кто платит-то вам? — мужик щурился и лыбился так, будто он разгадал самую страшную тайну, и теперь ему светит Нобелевская премия мира.

— Никто не платит, — совершенно по-простому ответил Антон.

— Да ладно, не гони! Кто же просто так, бесплатно, стоять с флагом будет?

Лазарь, святой совершенно человек, лишь пожал плечами.

— А флаг-то у вас фашистский, — бич решил перевести тему. Жир с беляша гадко тек по его подбородку, и многим из нас уже давно хотелось ему переебать.

— Нет, не фашисткий, — честные глаза Антона посмотрели прямо в прищур с хитрецой.

— И Лимонову вашему жид Березовский платит. Даже передачу про это по телевизору показывали.

— Мы за революцию. За то, чтобы люди лучше жили. За это не платят.

— Эдичка-то ваш устроил уже революцию, — мужик засмеялся цинично, гадко, показывая нам гнилые свои зубы, — в Америке, с негром-то.

— Иди давай нахуй отсюда, — Ольга подошла к бичу сзади и говорила негромко, но в самое его ухо, — иди нахуй, потому что тебе тут ебало сейчас сломают.

Мужик сжался аж ведь, быстро попятился:

— Да вы чего, ребята. Я‑то ничего, я‑то за вас. Газета сколько стоит?

— Пять рублей.

— Я куплю одну, — грязные масляные руки полезли в карман пуховика, — я ж это вот, я ничего…

Заплатить он не успел. Появилась, так сказать, настоящая гидра контрреволюции.

Из метро резво выбежали штук двадцать типов в синих и зеленых куртках модных марок. Лица кремлевцев закрывали медицинские респираторы.

— Нашисты!

Дальше секунды пошли медленно, впечатываясь в голову.

Лазарь со стопкой «Лимонок» в замерзающих пальцах стоял первым перед врагами. Его ударили стеклянной бутылкой по голове. Он упал. Голова была разбита. Антон сразу же поднялся и с залитым кровью лицом бросился в гущу начавшейся рубки.

— Нацболы, вперед! — в правой руке у Ольги короткая бейсбольная бита.

Между нами и врагами за секунду оказалось целое отравленное облако — кремлевцы были на баллонах и «ударах».

Один — прямо передо мной. Мне в лицо — оранжевая струя. Сразу потекли слезы, картинка перед глазами размылась. И дышать тяжело.

Я вырвал зажженный фаер из левого рукава, прыгнул вперед и воткнул его изо всех сил в закрытый респиратором ебальник.

— А-а-а! — раздался крик.

Враг согнулся пополам и отвернулся.

Я ударил его ногой куда-то в область паха, навалился сверху. Мы упали оба.

Вскочил на ноги первым и еще несколько раз прижег фаером вражеский ебальник. Придавил кремлевца коленом — так удобнее.

— На, сука, сука! Сдохни!

Тот закрылся руками. Крик какой-то неразборчивый: А-а-а!

Мне ударили чем-то тяжелым по голове, наверное, арматурой. Упал.

Удар пришелся вскользь и шапка смягчила. Ничего серьезного. Закрыл руками голову — сейчас ведь он продолжит сверху меня хуячить. Но нашиста залили в упор из газового баллона. Пронесло.

Поднялся на ноги. Темно, дымили фаера. Под ногами хрустело разбитое стекло. Не стоять, помогать своим! Тот, с арматурой, залитый газом, сам уже лежал на асфальте. Вместе с еще одним нацболом начали ебашить его ногами. Еще один продажный хулиган спал неподалеку в позе эмбриона. Ленин свалил на него урну, полную отходов жизнедеятельности москвичей. На грязном снегу — бурые пятна крови.

Кремлевцы сбились в кучу рядом с вестибюлем.

— Убивать! — раздался крик.

Нужен был только последний натиск.

Мы снова построились и прыгнули на врагов.

Первый ряд, второй зажженный фаер. Тот, из заднего кармана. Нашист ударил меня чем-то по голове. На ногах устоял. В ответку — фаером в лицо правой рукой, левой схватил врага за куртку. Красное пламя в руке носилось взад-вперед.

Кремлевец отчаянно пытался вырваться. И упал — под ноги нацболам.

Враги побежали. Некоторые кубарем покатились вниз по лестнице в метро. Нацболы добивали тех, кто оказались не такими проворными.

Мы снова собрались все вместе. Ольга Ф. где-то достала платеж, принялась вытирать кровь раненому Лазарю.

Победа! Это была вторая победа Партии за два дня.

Ленин, я и еще несколько нацболов дошли пешком до станции «Воробьевы горы» и сели в поезд там, во избежание репрессий.

«Монстр с заплаканными глазами» и украденное детство[13]

Потом я ехал домой. Голова болела уже вдвойне, помимо ОМОНовских дубинок, по ней прошлась арматура кремлевцев. Вечернее московское метро — тетки с авоськами, молодежь с баклажками пива, целующиеся парочки, — все было будто в тумане.

Oт нормального состояния, от захватов и драк, я возвращался к ненормальному, отвратительному, ненужному. К себе домой. На смену всему правильному приходило все неправильное. В революции наступала очередная пауза, эту паузу заполняла тяжелая пустота.

Хотите, я расскажу вам про мою семью?

Воскресенье, одно из многих. Часов семь вечера.

Кухня. На кухне играет радиоприемник.

Радио «Эхо Москвы». Поет Болтянская.

— …Самый верный путь в бессмертье — это аутодафе…

Мой отец сидит и ест салат, приготовленный матушкой. Пустые глаза уставились в тарелку.

Так и жил. Ел, слал.

Вот и все. Больше и нечего рассказывать. Трусость, пустота, одиночество, ненужность.

Ах, да. Отец мой был научным сотрудником МГУ, химический факультет, кафедра физической химии.

Тогда, в семнадцать лет, мне вообще не сильно хотелось жить. Я, конечно, искренне верил, что наша борьба имеет смысл. Но жить все равно мне не хотелось. Наверное, моему отцу тоже. Но он жил, механически, как бы по привычке.

С пятнадцати лет я мечтал сесть в тюрьму, чтобы не видеть моих родителей. В восемнадцать — сел.

Почему с детского сада вдалбливают, что родителей обязан человек любить? Кто это постановил, как доказал? Я ведь их не выбирал. Как можно любить то, что навязано тебе случаем и биологией?

А в школе я больше всего не любил ветеранов. От «уроков мужества» с их участием всегда попахивало лицемерием и чем-то несвежим. Путинский культ 1945 года еще больше укрепил эти мои настроения.

Хотя исторические примеры меня вдохновляли, я, можно сказать, ими жил.

У НБП был лозунг — «Россия без тюрем». В годы Второй мировой войны эта идея почти достигла практического воплощения. В январе 1942 года в лагере «Лесорейд» под Воркутой заключенные подняли восстание, перебили вертухаев, забрали у них оружие. Попробовали организовать партизанское сопротивление. В городе Усть-Уса повстанцы освободили зэков из местной тюрьмы. «Россия без тюрем!» — вот с чего начинается настоящая революция в этой стране.

Восстание заключенных могло охватить новые районы и это означало бы смерть для лагерной империи. Поэтому против бунтовщиков власти бросили огромные силы «войск внутренней охраны республики». В ходе ожесточенных боев повстанцы потерпели поражение, тех, кто попал в плен, НКВДшники расстреляли. Как всегда, добро проиграло. Наш мир — трагедия. В этой трагедии мертвые были для меня важнее живых.

Помню, в мой последний школьный год, весной 2005, нас собрали на линейку. Тема — «против терроризма и экстремизма».

Вышел какой-то кавказец из параллельного класса, местный общественный активист, нашист. Взял микрофон и начал громко вещать:

— Скажем тэрроризму нэт! Скажем экстрэмизму нэт!

Вот же уебанство было.

Авиамоторная

Начало января. «Кружка» на Чистых прудах. Первое собрание московского исполкома в новом 2006 году. За соседними столиками бухие москвичи. Борщ наш тоже без сознания почти.

— И че, бля, и че! — Паша горячится и делает немного смешные рывки головой. — Они еще в октябре сообщали, что Шамиль убит. И где там? Хуй там, федералы.

— Точно, Паша! Сказал, как отрезал! Басаев — наше все, ебта! — Борщ отхлебывает из кружки с пивом и снова падает на стол. Он освободился несколько дней назад и бухает с тех пор, не просыхая. Дело святое. На Борще лагерная роба — как наглядная демонстрация того, что страданул за идею.

— Это, блять, эти так называемые наши истинные партийцы все про империю какую-то пиздят. Империю им, блять, подавай. Вон Путин строит им империю. Пора это говно нахуй вытравить, — Паша смешно растягивает слова, доказывая тем самым ничтожность «истинных партийцев». Он говорит с выраженным южным акцентом, и поэтому получается не «говно», а «г'овно», с украинской г'. — Рома и Лена вернулись, так что скоро пиздить их начнем, партийцев наших этих заслуженных. Во че у меня с собой есть, — с этими словами заместитель командира Юго-Западного звена достает из черной рабочей сумки бейсбольную биту.

— Бля. Паша, что это? — Рома подходит сзади и толкает его в плечо. — Убери.

— Здорово, Рома, — Паша неловко заталкивает биту обратно в сумку. — Да я про наших старых партийцев вспомнил.

— А-а-а, понятно. Нацболы, подвиньтесь, а то мне и Елене Васильевне и сесть некуда.

— Что это с ним? — Лена показывает на спящего Борща.

— Это Борщ, — поясняет Ольга К., — герой Партии.

— Борщ, Борщ, заслуги перед Партией исчезают в полночь, — Рома с притворной строгостью трясет бывшего политзаключенного. — В полночь, слышал?

— Знаю, Роман Андреич, — голова со скомканными волосами приподнимается над столом, — знаю, виноват, — голова снова падает.

— Хуй с ним, Новый год, — Рома повернулся ко мне и Ольге Ф., командиру Юго-Восточной бригады, которая сидела рядом. — Теперь по делу. Леха, Ольга, как пикет на «Авиамоторной»?

— Стоим там по субботам. Поток людей огромный, рядом железнодорожная станция, Лефортовский рынок. Газета отлично идет, деньги на политзаключенных тоже собираются. Народ там не ебанутый ходит, работяги из Подмосковья в основном.

— Хорошо, Ольга. Только прыгнут на вас.

— Да, скаутов замечали там уже.

— Че у вас по этому поводу?

— У меня все звено вооружено, и у Ольги тоже, — вставляю свои пять копеек, — и со всей Москвы народ на пикет подтягивается.

— Я там каждую субботу, — подтверждает Назир, студент пятого курса истфака МГУ из Дагестана, бывший моряк Черноморского флота.

— Отлично, отлично. Слава Богу, сейчас хотя бы с охраной разобрались.

Хорошо тебя, Назир, командиром московской охраны поставили, справляешься ты здесь отлично. Вооружили все отделение наконец, а то ходили придурки — кулаки в карманах. А потом от Киллера[14] бегали.

— Нацболов меньше двадцати на «Авиамоторной» по субботам не бывает, обычно больше, человек тридцать, — киваю на моряка. — Назир и его группа отдельно от остальных стоят. Это вроде как засада, фактор внезапности против нашистов.

— Хорошо. Пизды надо им дать, если прыгнут. Пора эту войну выигрывать.

— На «Ленинском» отмахались.

— На «Ленинском» они прыжок наспех готовили, им после захвата суда как-то отреагировать надо было. Поэтому и послали карданов[15] каких-то убогих.

— Мы и там отмахаемся.

— Да, Рома, пиздюлей дадим, — черные глаза моряка блестят, — нацболам сейчас только дай подраться. Тем более, ты сам говоришь, карланы убогие, а сейчас у них такие только и остались, Киллера и остальную основу давно не видно.

— Когда видно будет, тогда уже поздно, — заметила Лена.

— Елена Васильевна права, — Рома смотрит на нас из-под очков, наклонив вбок голову, — но в целом, ход мыслей у вас, нацболы, правильный.

— Кяфиров хуячить — дело святое, че, — добавляет исламист Паша. Все хохочут.

— Я в вас не сомневаюсь, — Рома улыбается. — Коммунисты, фашисты и исламисты, блин, гремучий студень. Ладно, что у нас по другим делам…

На столе появляются новые пивные кружки.

Борщ посапывает во сне. Начинается 2006 год.

* * *

14 января, в субботу, Восточная бригада собиралась перед пикетом на «Курской-радиальной». Юго-Восточное звено — на «Площади Ильича». Остальные нацболы Московского отделения подтягивались на одну из этих стрел.

Выходить всем вместе на «Авиамоторной» было совершенно разумно. Одиночки часто становились легкой добычей наемных хулиганов.

Мы, Восточная бригада, человек десять, вышли из перехода с «Римской». В центре зала стояли около пятнадцати нацболов. В середине нестройного круга — рыжеволосая Ольга Ф., Назир, Ленин. Он держал в руках мощное деревянное древко для флага.

— Привет! — я поздоровался с товарищами.

— Здорово, Леха!

— Ленин, ты зачем дубину на пикет принес? — Дарвин шутил над древком.

— Д-дубина з-заебись. Я и капу взял сегодня, — и партиец достал из кармана бойцовскую капу.

— Бля, это как в советской песне пионерской: «Если б не было школ, человек бы в гости с дубиной пришел», — Дарвин совсем уже бессовестно хохотал. — Это вот про тебя, Ленин.

— См-мейся, см-мейся…

— Привет, Леха, привет, Дарвин, — Назир обнял меня и товарища. — Погнали, че?

— Дарвин, что это у тебя на голове? На пилотку что-то похожее. Шерстяную пилотку, блин, — подошедший вместе с Назиром Женя К., бывший заключенный по делу о захвате Администрации президента сорвал с Дарвина шапку.

— Женя, отдай, — мой друг начал возмущаться, — и никакая это не пилотка. Модная шапка, вон Umbro написано.

— Ты смотри, Дарвин, в такой шапке заезжать в тюрьму нельзя, — коренастый круглолицый Женя продолжал тянуть прикол.

— Почему это?

— Ну как. Зэки спросят, чего это ты пилотку на голову натянул.

— Это не пилотка, это шапка.

— И что ты, Дарвин, зэкам тогда скажешь?

— Я не знаю… Что это не пилотка никакая.

— Смотри, Дарвин, — Женя смеялся, — если тебя спросят так, то скажи: я пилотку надевал, но в пилотку не нырял. Тогда может быть нормально все с тобой будет.

— Так мы поедем сегодня или нет? — Назир сам давился смехом. — Все на месте вроде.

— Ага, щас поедем, — ответил я. — Ольга, ваши все тут?

— Да, все, кто собирался подорваться, все тут.

— Надо ехать тогда, — сказал моряк. — Нацболы, садимся в следующий поезд. Все в один вагон.

— Прыгнут сегодня, как думаешь? — спросил я Ольгу.

— Увидим. Ты будто не хочешь, чтобы прыгнули?

— Хочу, конечно.

— Я тоже не против, — землячка Ромы посмотрела на меня с улыбкой.

— Ну вы кровожадные, диву с вас даюсь, — Назир окинул нас веселым взглядом. — Однако, молодцы, нацболы.

— Все, погнали, там пошутим, — Ольга слегка толкнула меня. — В поезд заходи.

Народу в вагоне было немного. У некоторых осунувшиеся лица — признак пятничной пьянки. Равнодушие, апатия. Если бы я крикнул: «Мы едем ебашить кремлевцев, слышите, вы!», никто бы и носа не почесал.

Хотя к чему кричать, дело нужно молча делать.

У Дарвина металлическими патронами от «удара» забиты оба кармана, он достал один и принялся что-то объяснять нашей подруге, Ольге М. Оба захохотали.

— Л-леха, смотри, Д-дарвин на в-весь вагон «а-аргум-менты» демонстрирует, — Ленин наклонился к моему уху, — м-мо-ожет пресечь?

— Да ладно, приехали уже почти.

— Ну как-то все равно серьезнее надо быть, — рыжеволосый командир Юго-Востока была самим воплощением дисциплины.

* * *

«Авиамоторная». Выходим из вагона. Тесной толпой идем по платформе. Теперь только внимание.

На дворе — приятный январский морозец. Причудливые узоры инея на деревьях в парке. Шофера-бомбилы жмутся в куртки под «Крошкой-картошкой», пьют кофе из пластиковых стаканчиков.

Мы встаем, как всегда, дугой, лицом к выходу из метро. Красный флаг с белым кругом и черными серпом и молотом развевается на зимнем ветру.

Ольга Ф. достает из кармана пачку сигарет, закуривает.

— Ментов нет, — оглядывается она, — значит, прыгнут.

— Да вон т-та-ам, за палаткой, их скауты уже, — Ленин кладет руку ей на плечо.

— Ага, вижу, — рыжеволосая Ольга затягивается, щурясь. — Готовимся!

— Че, спять рубка.

— Ага, заебись.

Кровь партийцев разгоняется. В зимнем свежем воздухе висит радостное ожидание.

Семь человек в куртках модных марок стоят метрах в сорока от нас, на другой стороне проезжей части. Один говорит по телефону. Потом скауты ныряют в подземный переход.

Мы знаем, что это значит.

— Нацболы, строимся! — командует Ольга.

Этот маневр занимает две секунды, к нему мы привыкли. Теперь мы стоим в два ряда, «аргументы» готовы к бою.

Назир со своей засадой выдвигается к переходу.

Из подземки по ступенькам выбегают штук тридцать наемников. Респираторы, куртки в стиле «кэжуал». Останавливаются.

В руках — фаера. Кидают в нас эти, зажигают новые.

Я закрываю лицо обеими руками. Шипящий фаер ударяется о куртку, падает под ноги. Я поднимаю его, отправляют обратно. Оглядываюсь. Пострадавших в наших рядах нет.

Движением большого пальца правой руки снимаю «удар» с предохранителя. Начнем так.

Из наших рядов летит бутылка в сторону врагов. Глухой удар и звон. Цель поражена.

— Вали говно! — звериный вопль Ленина.

Мы движемся на врагов. Те идут навстречу.

В этот момент моряк и его бойцы с фланга жестко заливают кремлевцев из «ударов» и газовых баллонов. Несколько кремлевцев сгибаются пополам, протирая глаза. Черноморец уже охаживает одного коленом.

Это последнее, что я вижу. Потом — завеса густого черного дыма. Прямо в гущу этого кромешного мрака — раз, два, три, четыре, пять — из «удара». В кого-нибудь да попаду.

Дышать нечем, от газа слезы ручьем. Не один я ведь такой умный.

Оглядываюсь. Чуть левее Дарвин пытается свалить с ног плотного хулигана в синей куртке. У обоих в руках «удары», но никто не стреляет. Патронов нет.

Хватаю нашиста за шею сзади, вдвоем валим его на грязный асфальт. Хорошенько ебашим ногами, кулаками. Когда тот уже просто лежит, закрывая руками голову, прыгаем на ней по очереди двумя ногами. «Сдохни, мразь!»

Дарвин вбивает в «удар» новые патроны, руки трясутся.

В нескольких метрах от нас красивая нацболка в черном пальто, короткой юбке, колготках и ботинках Getta Grip травит в упор из газового баллона кремлевца с нехилой такой арматуриной в правой руке. Зажигаю фаер, сую в нашистский ебальник. Меня чем-то бьют сзади. Падаю. Товарищ Кр. Вл. хуярит врага огромной бейсбольной битой — прямо в макушку. Продажный хулиган ложится, я поднимаюсь. Кр. Вл. машет битой дальше. Темнота, в ней люди в окровавленной одежде, крики, газ, соленый привкус победы.

На нашем правом фланге, где работает моряк со своей группой, враги бегут. Через две секунду по тапкам дают все остальные. Хватаю одного за шкирку, сую пару раз кулаком в ебальник. Сразу подбегают еще несколько нацболов, начинают жестоко затаптывать упавшего кремлевца. Нехуй падать. Для нашиста это обернется больницей, конечно же.

Повсюду вокруг — остатки фаеров, битое стекло, гильзы от «ударов», брошенные респираторы. Несколько трофейных шапок Fred Perry, Lonsdale нацболы рассовывают по карманам — что с голытьбы возьмешь.

— Да, Рома, прыгнули, — рыжеволосая Ольга Ф. говорит по телефону, — да, дали пиздюлей.

Командир Юго-Восточного звена звонко смеется:

— Слава Партии, Рома! Увидимся — расскажу.

* * *

Война в тот день не закончилась. Назир получил сильный ожог лица от фаера. Его отправили в травмпункт в сопровождении Жени К. и Жени 3. Прямо под вывеской с красным крестом на них прыгнули пятеро кремлевцев с арматурой. Черноморец отправился на заслуженный отпуск в больницу с травмой головы.

Новостной эфир заполнили сообщения о победе Партии на «Авиамоторной». Пресс-служба движения «Наши» выпустила очередное заявление, что они никакого отношения к нападениям не имеют, что их блядская контора «за дедов и против фашистов», а нацболы — наоборот. ГУВД Москвы опровергало сообщение о двух драках с политическим подтекстом и несло какую-то ахинею, якобы двое пикетчиков поругались межу собой и надавали друг другу подзатыльников.

Но для тех немногих, кого это интересовало, факты были очевидны. Администрация президента навязала Партии уличную войну — и мы выиграли. Мы были последовательны, мы были готовы к жертвам. Поэтому мы и ту хуйню нашистскую перемололи, она нас не остановила, как не останавливали раньше ни пытки чекистов, ни тюремные сроки. Да, мы старались серьезно относиться к тому, что делали. Для некоторых из нас это была единственная мечта, единственная страсть.

Наверное, вечером того же дня ФСБшники и менты решили закрывать нас за наши уличные победы. А в какой-то чекистской голове начала вызревать идея подключить к жандармской работе убийц из подмосковного УБОП.

Нижний Новгород, Горьковский автозавод.

Мы сидели в подвальном зале «Кружки» на Чистых прудах. Рома и я.

— Доехали нормально, но «хвосты» были. Еще в Москве стрем какой-то был, помнишь?

— Помню, — ответил мне Рома. — Сбросили?

— Да, — я замолчал на пару секунд, — на все сто уверен, что да.

— Откуда уверенность такая?

— Мы до вокзала не доезжали, конечно, раньше с автобуса соскочили. Все равно, когда в метро спускаемся — как чувствуем, что-то не так. Утро, и знаешь, чувствуется присутствие непонятных типов каких-то помятых. Но помятых не натурально как-то, понимаешь? С виду бомжи, но больно гладкие. Не пахнут даже. Все по стандартной схеме сделали, конечно. Когда уже из вагона выбегаем, народ расталкиваем, один, что с понтом спал на сиденье напротив — за нами ломится. Не успел. Еще три раза «хвосты» проверили. Чисто вроде все было.

— Понятно. Ну, будем надеяться.

— Да ровно все, уверен. И Лена тоже. Мы потом полдня эту улицу Янки Купалы искали. Ну, улица, где вписка. Смотрели «хвосты» все время. Чисто.

— Хорошо. Что с объектом?

— Решили заводоуправление захватывать, — я наклонился над столом, понизил голос, — самый нормальный вариант получается.

— А как с цехами? Елена Васильевна что-то с этим думала.

— Попасть тяжело, на проходных охраны много, колючка по периметру. И территория ГАЗа ну совсем огромная. Три дня ее смотрел с разных сторон, мороз пиздец был. На проходные местных можно отправить. Листовки чтобы раздавали. Ну а партийный спецназ, наверное, внутрь. По обычной схеме, прорыв.

— Ладно, тебе и Елене Васильевне видней, вы на месте были. Что там с охраной?

— Типаж «секьюрити», — проводя разведку, Лена всегда делили службы безопасности на три категории: «сторож», «охранник», «секьюрити». — Но справимся, как всегда.

— Хорошо. В общем, молодцы, — Рома откинулся на спинку стула и затянулся сигаретой, — я в вас не сомневался. А регионалов, что в Москве собрались, начнет отправлять по одному, по двое.

— У Лены и тех нижегородцев, что в курсе подготовки, все готово, чтобы встречать.

— Знаю. Что там с твоим Дарвином? Он в теме?

— Да, я говорил с ним. Сказал, что ехать в другой город придется. Только он немного нервничает. Первая акция все-таки. Родственники мозг ебут. Он им успел рассказать, что с экстремистами связался.

— Он про эту стрелу в курсе?

— Да, должен подойти.

— Ну ждем тогда.

Рома закурил еще одну.

Через пару минут в темный подвал по лестнице сбежал Дарвин. Я сидел прямо напротив входа, поэтому сразу заметил его. Он оглянулся по сторонам, я молча помахал ему рукой. Боец моего звена плюхнулся на стул рядом с Ромой.

— Здорово, Дарвин, — Рома посмотрел на нацбола из-под очков и протянул руку.

— Привет, Рома! — Дарвин ответил немного неуверенно, с глуповатой улыбкой.

— Ты у нас на акцию первый раз едешь?

— Ага.

— И как?

— Да нормально, — Дарвин потупился, — только у меня родственники в Москве, они мне звонят каждый день. Если я отвечать не буду, они моим родителям в Саранск позвонят, кипиш начнется.

— Дарвин, е-мое, придумай, блин, что-нибудь.

— Что?

— Скажи, что встретил блядь и загулял.

Дарвин замолчал, посмотрел в стол. Потом поднял голову:

— Ну не знаю, можно попробовать…

— Попробуй, только сегодня прямо. И по красоте как-то, лишнего по телефону не болтай.

— Хорошо. Я на акцию по-любому поеду. Долго акции ждал.

— Молодец, правильно.

— Я вот только думаю, может записку какую родственникам написать. Ну, на случай, если закроют.

— Пиши, Дарвин, пиши, — Рома вздохнул, — бумага все стерпит.

— Ага, — Дарвин достал из рюкзака ручку и тетрадный лист в клетку.

— Завтра тебя автобусом с ребятами из Обнинска отправим.

— Отлично, — Дарвин приободрился, — я вот уже и написал.

— …У вас стрела завтра в девять утра, метро «Сокольники», центр зала, — продолжал Рома. — Я вас там встречу, расскажу в деталях, как и что, куда ехать. В автобусе главное ведите себя хорошо. И ни слова никому.

— Ага, понял.

— Тогда до завтра. Не опаздывай.

— Не буду. До завтра, — Дарвин поднялся, остановился. И выдохнул приглушенно, — Слава Партии!

Потом быстро вышел.

Рома строго посмотрел ему в след.

— Ты уверен насчет него?

— На все сто. Один из лучших и преданнейших нацболов.

— Ну будем надеяться, — Рома закурил еще одну сигарету, — получится все в это раз, я уверен.

— Да, Рома, конечно получится.

* * *

Крупнейшим акционером Горьковского автозавода тогда был олигарх Олег Дерипаска, личный приближенный Путина. Кремлевская пропаганда заливалась байками о «поддержке отечественного производителя». И тогда же, в конце декабря 2005 года, на Горьковском автозаводе решили уволить сорок тысяч человек. У нашей московской партийной группы, которая занималась акциями прямого действия, появилась работа.

Сейчас, спустя двенадцать лет, я по-другому смотрю на социальные конфликты. Нет, мое отношение к владельцам заводов, яхт и пароходов не улучшилось, скорее наоборот. Но столкнись я с подобной ситуацией сегодня, я бы предложил иной план действий — создать на заводе подобие рабочего совета, где люди могли бы обсуждать ход общей борьбы и принимать совместные решения, развивать конфликт в наиболее радикальном направлении, вплоть до оккупации предприятия и расправ над особо жестокими начальниками и владельцами.

В январе 2006 года мне казалось, что наша успешная акция сама по себе подтолкнет десятки тысяч работяг к активным действиям. К тому же НБП укрепит влияние в рабочей среде. А это уже было немало, ведь Партии принадлежит историческая миссия уничтожения путинского государства. Так я верил.

Из Москвы в Нижний я уезжал вечером 24 января. Автобусом, там паспорт не требуют, а только фамилию спрашивают. Поэтому можно ведь хоть Васей Пупкиным представиться. Сама акция была назначена на 25‑е. В рюкзаке у меня лежали стопки листовок к акции и несколько фаеров. Карман черной полувоенной куртки приятно отягощал «удар».

В Нижний Новгород я приехал часа в два ночи. Городской транспорт начинал ходить около пяти. Как дойти пешком до вписки, я не знал. Называть адрес таксисту нельзя — как знать, кто за рулем сидит. Согреваться до утра в зале ожидания тоже варианта не было, вокзалы всегда кишат операми. А согреваться было от чего, на улице стоял мороз -25. Иного выхода, кроме трехчасовой обзорной экскурсии по городу, не имелось.

И я просто пошел, куда глаза глядят, подальше от вокзала. В одном из дворов обнаружил подъезд без кодов и домофонов. Пахло пылью и как-то тепло, усыпляюще — плесенью. Зеленые обшарпанные стены. Не холодно.

Но радость эта оказалась недолгой. Через тонкие стены хрущевки до меня доносились бормотание жильцов, возня на кухне и прочие отзвуки жизнедеятельности нижегородцев. Рассудок в теплой парадной оставался холодным: «Я сейчас залипну тут, и кто-нибудь движение на лестнице услышит. Ментов по доброй советской традиции вызовут. А у меня в рюкзаке реквизит к акции. И что я тогда скажу?»

Немного отогревшись, продолжил ночную прогулку. Из подворотни на меня с лаем выскочила стая бродячих собак. Замерзли, бедняги, да и оголодали, наверное. Вырвал из кармана «удар», направил его в сторону моих новых четвероногих приятелей, товарищей по странствиям среди каменных коробок.

«Ничего, лохматые друзья, — промелькнуло как-то в голове, — завтра акция, завтра мы прорвемся через растерянных охранников в костюмах, выгоним перепуганных менеджеров из их кабинетов. Завтра новый шаг к нашей победе. К нашей весне для брошенных и беззащитных, для оставленных на улице».

Стрелять, к счастью, не пришлось. Я попятился быстрыми шагами, и собачье стая проводила меня громким лаем. Может быть, я им действительно понравился, или признали они во мне если не своего, то и не врага хотя бы. Я очень любил стрелять из моего «удара» по продажным сурковским фанатам, видеть, как они, получив струю перца в лицо, сгибаются пополам, закрываются руками, превращаются в легкую добычу. Но моя совесть не была бы чиста, если бы мне пришлось как-то навредить четвероногим обитателям нижегородских улиц.

«Я ненавижу, когда обижают слабых», — так лаконично сформулировала Лена идеологию НБП тех времен.

К началу морозного январского утра, сам не зная как, я добрел до нижегородского Сормовского района.

Сто лет назад, в декабре 1905, на улицах Сормова стояли баррикады, рабочие сражались с жандармами и казаками. Сормовское восстание, наряду с Московским, стало одним из важнейших событий первой революции в России. Несколько месяцев готовились рабочие отряды к схватке с царизмом. Революционные организации закупали оружие, кустарным способом изготовляли кинжалы, топоры, пики — все, что могло пойти в дело в уличном сражении. Сормовский токарь Париков вместе с товарищами собрал даже пушку на заводе по собственным чертежам. И действовала она вполне прилично.

13 декабря повстанцы захватили здание Московского вокзала — того самого, к которому меня доставил автобус из столицы.

Тогда повстанцы стреляли во врагов из браунингов, кидали бомбы, палили из самодельной пушки. Было правильно, так, как надо. Революция.

Утром 25 января 2006 года нижегородские работяги не готовились защищать заснеженные баррикады. Спали они, забившись в муравейники из кирпича и бетона, отогреваясь в одеялах перед раздражающим звонком будильника. Через несколько часов, когда мы выслушаем инструкции, спрячем фаера в карманы рукава, эти сонные люди будут давиться яичницей, запивать ее растворимым кофе. Торопиться на автобусные остановки, вжимаясь в дешевые вьетнамские пуховики. Горбатиться целый день на Олега Дерипаску и других вельмож. А увольнения на Горьковском заводе означали для многих конец даже такой безрадостно-рабской стабильности. «Пусть мы сядем, пусть нас убьют, но мы станем примером, мы покажем, что так жить нельзя, — думал я. — Что нужно воевать, что нужно мстить этому государству за участь, на которую оно нас обрекло — быть трусливыми быдлом перед жадными и наглыми господами».

Сормовский район Нижнего Новгорода осветили первые розовые лучи восходящего солнца. Первые ручейки пешеходов потянулись к открывшемуся метро.

На вписке я был около шести часов утра.

Позвонил в дверь. Там — движение, изучение обстановки через глазок.

— Здорово! — дежурным был Риза, нацбол из Обнинска, маленький такой азербайджанец.

— Привет! — тихо ответил я, — как у вас тут? Лена спит?

— Нет, Лена на кухне.

В одной единственной комнате на полу вповалку спали нацболы.

Я подумал тогда: «Дарвину просыпаться на полу одновременно с парой десятков других людей еще не приходилось. А засыпать в ИВС со статусом обвиняемого по уголовному делу тем более. И ничего, не переживает, видимо, сильно».

Лена пила на кухне кофе и улыбалась задумчиво.

— Привет, — поздоровался я.

— Здорово, Леха, как доехал?

— Отлично, морозно только немного было.

— Чаю хочешь? Или кофе?

— Нет, не сейчас, чуть позже.

— До подъема час, можешь позалипать немного.

— Да, может быть.

Я разобрал рюкзак, умылся. Сел на стул в кухне и прикрыл глаза. Спать не хотелось. Мне семнадцать лет, а впереди только революция и подвиги, зачем вообще спать?

«Это хорошо, то, что мы делаем. За тех бездомных собак и за тех повстанцев, что сто лет назад воевали. За мечту, за то, чего сразу не видно, но что все равно есть», — такой, наверное, была та утренняя медитация.

Мы шли на акции и в тюрьмы за нашу мистику.

* * *

Толпа нацболов устроилась на кухне, кто чай пьет, кто бомж-пакет заваривает. Утро перед акцией.

— Блять, потише давайте, — Лена наводит порядок.

— Потише, вам Лена говорит! — Риза помогает поддерживать дисциплину.

— Короче, кто готов, начинайте выдвигаться потихоньку, — продолжает а то от вашего шума соседи мусоров вызовут. Дарвин, Молдован, хватит ржать!

— Да, поняли, — отзывается виноватый голос.

— Леха, бери первую группу. Сквер ведь ты помнишь? Там встречаемся. Этих двоих забери, — заместитель командира Московского отделения показывает на провинившихся.

— Понял. Риза, пошли. Кто еще с хавкой и чаем закончил, тоже сюда, в прихожую подтягивайтесь.

— Да, идем!

Восемь нацболов, парни и девушки, быстро натягивают куртки.

— Как выйдем, сразу на две группы делимся. Я с ними, — показываю на Дарвина и Молдована, — Риза, ты с остальными. Нас из виду не упускайте.

— Понял, — кивает маленький азербайджанец.

— Мы ж не хотели, мы не специально, — Серега Молдован продолжает извиняться.

— Да все нормально. Пошли, пошли.

Мы спускаемся в январский мороз.

— Леша, хватит под Рому Попкова косить, — язвит вновь повеселевший Дарвин, — ты уже давно жестикулируешь как он, а теперь и походку начал копировать.

— Давай не говори дохуя.

— Да я все, молчу.

Пробирающий до костей январский ветер прекращает разговоры.

Пока ждем на веранде в сквере остальных, замерзаем окончательно, так, что пальцы ног не чувствуются. Всей толпой согреваемся подпрыгиваниями. На улице — ни души, от кого скрываться?

— Прорываться сейчас заебись, там тепло, — говорит Риза.

— Да скоро уже…

— Ухи, мои ухи мерзлые, — Молдован прыгает и растирает мочки ушей. Мы хохочем над ним.

Подтягиваются Лена и все остальные — одной толпой. В руках у Ильи из Кемерово две баклажки синего «Очаково».

— Мы тут бухаем типа, — поясняет он.

— Легенда подводит, сейчас даже морж ебанутый на улице бухать не станет, — смеется Риза.

— Это да.

— ГАЗ, Горьковский автозавод, — Лена начинает последний инструктаж, — все ведь знают? Хорошо. Дерипаска увольняет сорок тысяч рабочих, это вы в курсе уже. По делу. Захватываем заводоуправление. Прорыв через охрану, и на второй этаж. Там закрепляетесь. Листовки, фаера, вот матюгальник. Текст листовки надо прочитать. Леха, матюгальник ты возьмешь?

— Да, — засовываю мегафон в рюкзак.

— Разбирайте фаера с листовками. Пропускной пункт там серьезный довольно, кто покрепче, встаньте в конце, отбиваться придется.

— Мы пойдем, — Молдован и еще три крепких регионала поднимают руки.

— Замечательно.

— Сходу там охрану как-нибудь отвлеките — и на прорыв. Леха, ты знаешь.

— Знаю.

Лена отходит в сторону, созванивается с разведкой.

— Все, выдвигайтесь. Так же, группами. Там, на месте — ориентируйтесь на Леху, как он начинает идти, все подтягиваетесь. Леха, ты командуешь там, внутри.

— Ясно.

— Все тогда. Удачи, — Лена молчит пару секунд, — Да, Смерть!

— Да, Смерть!

* * *

Через полчаса мы стоим напротив бело-оранжевого здания в стиле хай-тек. Рядом со мной Дарвин. Неподалеку, под высокими декоративными елями ждут остальные партийцы. Журналисты какого-то телеканала распаковывают камеру.

— Пора! — подхожу к Ризе. Он и три девушки из его группы идут вслед за мной и Дарвином ко входу.

Остальные полтора десятка быстро к нам подтягиваются. Теперь мы — плотно построенный отряд, готовый к слаженным действиям. Кто нас остановит?

Дергаю на себя дверь.

«Смелость, смелость и еще раз смелость, и Франция будет спасена», — говорил якобинец Дантон. Смелость и полная невозмутимость. Делай свое дело.

Быстрыми шагами подхожу к турникету-вертушке. В стеклянной будке сидят два секьюрити. Бритые затылки, костюмы, как у Джеймса Бонда.

— Куда? — булькает вопросительно один из них.

— На экскурсию.

— Не положено, — Джеймс Бонд чешет репу.

— На не положено хуй наложено, слыхал?

Перепрыгиваю под носом у охранника через турникет и бегу по лестнице на второй этаж. Нацболы несутся за мной. Замыкающие оттесняют пришедшую в себя службу безопасности.

Группируемся на втором этаже. Внизу — крики в рации.

— Туда! — показываю дорогу.

Бежим по коридору к окнам.

Большой холл. В креслах вертят головами переполошенные сотрудники заводоуправления ГАЗ, упитанные типы в брюках и накрахмаленных рубашках.

— Мы из НБП, — информирую сытый офисный планктон, — у нас тут акция против увольнения рабочих, если хотите, можете идти.

— Позовите кто-нибудь охрану, — выскакивают из кресла самый борзый менеджер.

— Дядя, успокойся, охрана скоро придет.

— Сергей, Сергей, не лезь, — тянет менеджера за руку женщина лет тридцати в серой юбке, — пусть они себе.

— Говорят тебе, не лезь, ебта, — повторяет ему Риза.

Через распахнутые окна летят листовки. Кто-то срывает жалюзи, они с грохотом приземляются внизу. Горят фаера. «Не думай долго, олигарха в Волгу!», «Дерипаска — людоед!» — гремит над Нижним. Вокруг журналистов собирается приличная толпа зрителей. Я сажусь на подоконник и читаю обращение Партии к рабочим.

Менеджеров ни одного уже на рабочем месте нет. Нацболы, отчаянные, злые, оглядываются по сторонам.

— Там, на первом этаже, движение какое-то начинается, — Риза дергает меня за рукав.

— Да, ОМОН приехал, вон два пазика остановились.

— Сейчас начнется? Прием?

— Начнется, конечно, — и уже громче, — нацболы, сцепляемся!

— Да, Смерть! Да, Смерть! — потолок и стены холла в заводоуправлении звонко отражают партийное приветствие.

ОМОНовцы в камуфляже и с дубинками в руках, несуразные серые менты, местные Джеймсы Бонды — вся эта кодла несется на нас по коридору.

— Лежать, блять, не двигаться!

— Да, Смерть!

— Вы че, бля? Лежать нахуй!

Прямо передо мной оказывается ОМОНовец. Его левая рука хватает меня за воротник куртки. В правой — дубинка. Удар, удар. Я на полу.

Акции начинаются и проходят по-разному, но финал всегда одинаковый, отличия незначительны. Сцепка с товарищами, мусора в камуфляже и мусора в штатском, дубинки, наручники, кровь на ковре или паркете, растяжка вдоль стены.

И убежденность, что новый шаг к восстанию, к революции — сделан. А значит жертвы эти незначительные — оправданы.

— Смотреть только вниз, блять! — прием продолжается. Нас вытаскивают по одному на улицу, рассаживают на полу ОМОНовского автобуса. И пиздят уже там.

По некой иронии такие же автобусы, пазики, возили в России трупы на кладбище. ОМОН — как особое кладбищенское ведомство. Если ты вдруг увидел свет, контора уже в пути.

Мы сидим на полу и едем в царство мглы. Над нами — злые полубожества в камуфляже с дубинками в руках.

* * *

— Это все ты организовал! — ФСБшник орет мне в лицо.

— Я не хочу с вами разговаривать.

— Охуел? Мы хотим!

Откуда-то сбоку прилетает колено. Я лечу со стула на пол: «Ну вот, как всегда…».

Весь вечер просидел в отдельной камере. «Делюгу, что ль, завели, — думал, — мы там все-таки жалюзи оторвали и еще что-то сломали, так что хуй знает. Дерипаска может материальный ущерб какой предъявил».

Было уже за полночь, когда железная дверь с лязгом и скрипом открылась.

— Выходи!

— Куда? На допрос не пойду, тащите, блять, меня.

— Иди давай, сейчас увидишь, куда. Все ему расскажи!

Мусор повел меня по коридору, потом по лестнице. На первом этаже сидели Дарвин и Риза. Я сразу все понял. Остались иногородние, те, кому нет восемнадцати. А значит, нас ждал детский спецприемник.

Среди ментов выделялась толстая тетка в штатском. Ясно, местная инспекторша по делам несовершеннолетних.

Я как-то обреченно попробовал вступить в переговоры.

— Здравствуйте!

— А, и ты. Тебя еще сегодня не видела. Ты, как и эти двое, никаких объяснений не даешь?

— Я с вами не об этом поговорить хотел. А о том, почему мы тут сидим.

— Как это так почему? — инспекторша превратилась в курицу-наседку, испуганную чем-то. — А порядок как же? Вы иногородние. Вас родители должны забирать. Да вы еще к тому же эти, как их там, экстремисты.

— Так есть же взрослые, которые могут обязательства подписать, что час домой сопроводят. Все официально, с нотариусом.

— Знаю я ваших взрослых. Такие же экстремисты. Так что сиди и помалкивай!

— Мразь, — тихо, шепотом.

— Что-о-о?

— Что что? Что слышали.

Мусор вынес из дежурки какие-то бумаги. Инспекторша их быстро подмахнула.

На нас надели наручники.

— В машину этих! — распорядился капитан из дежурки.

Из организатора захвата заводоуправления ГАЗ я превратился в малолетнего преступника. Приключения в Нижнем Новгороде продолжались.

Привезли в спецприемник. Всех троих посадили в одну камеру. «Хата», даже по тюремным меркам, была совсем сиротской. На полу только три железные койки стояли.

— Начальник, а параша? — Риза начал вживаться в роль сидельца.

— В конце коридора. Ночью не выпускаем. Утра жди.

— Вы нам куртки наши верните, тут холодно, — вмешался я в разговор.

— Не положено.

— Так тут температура под ноль сейчас.

— Слушай, ты! Нам похуй. Ты не на курорте. Сиди и не выебывайся. Дверь захлопнулась. Наступила темнота.

— Пацаны, — предложил я, — давайте с мусорами дипломатично держаться, не орать там матом на них. А то они нас рассадят по разным камерам, а так, втроем, весело ведь.

— Да, дело, — Дарвин выразил одобрение. — Пусть мусора только сами не выебываются.

— Ну выебываться мы им не дадим, конечно, особенно Риза. Так ведь?

— А то! Веселый такой выезд получился. Не начнем же мы теперь мусоров ебаных слушаться.

— Нет, Риза, не начнем, — ответил Дарвин.

— Ладно, я спать. Спокойной ночи, пацаны.

— Спокойной ночи, Леха.

— Посмотрим что и как завтра.

— Да, посмотрим…

Я свернулся калачиком под тонким одеялом и быстро заснул.

* * *

Утром выяснились еще подробности охуительные.

— Подъем, — рявкнул мусор, с грохотом открывая железную дверь, — в туалет по одному.

Я побрел по коридору в сопровождении мента. Размышлял спросонья: «Этот ебанат смотреть будет, как я ссу, что ли?»

Ебанат смотреть не стал, а остался снаружи. Но стоял прямо под дверью.

Через пятнадцать минут старшой снова пришел командовать:

— Давайте на завтрак. В столовую!

Мы лениво вывалились из камеры.

— Руки за спину возьмите! И идите шеренгой!

— Бля, че за дурдом, — Дарвин вздохнул, — шеренгой, блять.

Но дурдом только начинался.

За столами сидели еще человек тридцать несовершеннолетних преступников. Большинство — бездомные, судя по виду. В жизни им определенно приходилось труднее, чем нам.

Мы поставили перед собой тарелки с мерзкой и холодной кашей, собирались уже начать ее точить, за неимением ничего лучшего. Но тут в дверь ввалился усатый тип в погонах. Заключенная молодежь вскочила:

— Здрав-ствуй-те!

Тип остановился и окинул всех взглядом. Потом произнес лениво и снисходительно:

— Приятного аппетита.

— Спа-си-бо! — опять хором.

И сели.

— Ебаный в рот, — прокомментировал я, — ничего себе заведение.

— Даже не знаю, что тут сказать, — отозвался со слабой улыбкой Дарвин.

— Попали, пацаны, — заключил веселый Риза, — ладно кормят вот этим — он кивнул на тарелку, — но чтоб вслух благодарить…

Мы засмеялись.

После завтрака — опять камера. Четыре стены, три шконки.

— Днем спать запрещено, — прорычал мент.

Дверь в камеру он оставил открытой, закрыл только железную решетку.

— Давайте в лесенку играть, что ли, отжиматься, — предложил Дарвин, — делать нечего, а от физкультуры здоровья прибавляется.

— Да тут и температура такая, что пар изо рта идет, — ответил я ему, — так что отжимания вообще в тему.

— С пяти сразу начнем?

— Да, с пяти. До двадцати и обратно. Можно отдыхать между подходами.

Когда Риза делал свою двадцатку, заявился молодой мусор.

— Полы не хотите в коридоре помыть? — лениво спросил он, дыша перегаром.

— Не, мы политические, — ответил азербайджанец, поднимаясь. — Убирать там или чистить че-то, — не будем.

— Хуй с вами, с мудаками.

И ушел.

Через пару минут по коридору с тряпкой носился кто-то из беспризорников.

— Шамиль Басаев крут. Только он тут настоящий революционер остался, — Дарвин завел после физкультуры вдохновленную Пашей пропаганду исламского терроризма.

— Нет, эсеры круче были, — возразил я, — ближе нам.

— Эсеров сейчас нет, а Басаев есть.

— Вопрос не в том, есть или нет, а в том, есть ли для тебя.

— Как это?

— Ну как сказать. Вот Ивана Каляева нет, но он меня вдохновляет и всегда будет вдохновлять. Он есть для меня, хотя я его никогда не видел. Вообще это нормально, воевать за то, чего нет сейчас и чего сам не видел.

— Блин, ты о чем?

— Помнишь же Настю из СКМ?[16] Она живет же на севере Москвы, на «Владыкино». Я когда с ней встречался, то пропускал закрытие метро, если у нее задерживался. И шел домой через всю Москву. Часам к пяти утра добирался пешком до «Курской», а оттуда уже по прямой ехал на первом поезде. Приятные прогулки, в общем. Только знаешь, что я думал. Быть как эсеры, воевать и погибнуть на войне за революцию, это же круче всего. Лучше любых там отношений. Это прямо как будто видения у меня теми ночами были. Эсеров нет, но я их видел, почти как тебя сейчас.

— Леша, ты чего-то загнул, — Дарвин нахмурился, — Басаева Путин боится. Надо объединяться с теми, кого Путин боится. То есть сейчас, не сто лет назад, как ты говоришь, а сейчас, только Басаев остается.

— Ну, у нас самих все впереди еще. Ты не веришь?

— Верю, Леха.

Я действительно так думал, что все еще впереди, и что мы, нацболы, будем кидать бомбы, как Каляев.

На побелке мы выцарапали крупными, во всю стену, буквами: «Да, Смерть!»

Вечером менты посадили в соседнюю камеру совсем еще молодую девушку. Ей лет пятнадцать с виду было.

— Это проститутка местная малолетняя, — с гаденькими ухмылками пояснили мусора.

Через день нас повезли на суд продлять срок содержания в слецприемнике. В «газели» с нами ехали несколько дюжих ОМОНовцев. За окном шел снег, засыпал лед на Волге, красный Нижегородский кремль. Мы приехали сюда, в этот город, навели шороха. Теперь с ОМОНом катаемся.

Суд стал локальным событием. Пришли журналисты. ФСБшники притащили «вещдоки» — флаги, отобранные мусорами на акции, древки, листовки. Хотя формально все это никакого отношения к делу не имело.

Все закончилось быстро. Жирная тетка в мантии продлила срок содержания до тридцати суток, или пока родители не заберут. Также с ОМОНом поехали обратно.

Но теперь государство решило активно вмешиваться в нашу арестантскую жизнь. Нас сразу рассадили по трем разным камерам. Встречаться мы теперь могли только в столовой.

— Пришли утром ФСБшники, вывели в отдельный кабинет, дали пиздюлей, — рассказал Дарвин в обед на следующий день, — хотели, чтобы подписал бумагу о сотрудничестве.

— Не подписал?

— Бля, Леха, не смешно.

— Не смешно, — я задумался на пару секунд. — Может, вскроемся?

— Или голодовка?

— Вот голодовка — хуйня, — вмешался Риза.

— Да, лучше вскрываться, — одобрил Дарвин.

— Давайте, короче, так — если еще что-нибудь такое повторяется, разбиваем прямо тут, в столовой, что-нибудь, и вскрываемся, — я высказал мое окончательное решение.

— Придется, хули делать.

— Согласен, надо вскрываться, — кивнул маленький азербайджанец.

Мы посмотрели друг на друга и улыбнулись: «Вы у нас, бляди, еще напляшетесь».

— Эй, вы, трое, — на горизонте нарисовался мусор, — давайте по камерам. Вскрываться не пришлось. Ни Дарвин, ни я не были сиротами, мы выросли в обычных российских семьях. Надо признать, что при массе патологий семья гарантирует ряд юридических преимуществ. Ни меня, ни моего друга на несколько месяцев в нижегородском спецприемнике родственники оставлять не намеревались.

Дарвина родители забрали на следующий день после того разговора. Еще через сутки за мной приехала моя матушка. Ризу азербайджанская родня тоже в беде не оставила.

В первых числах февраля я вновь был в Москве. Массовых увольнений на Горьковском автозаводе так в том году и не произошло. Наша ли это заслуга — не знаю. Но короткий срок в неволе того, конечно, стоил.

Свадьба

Рома позвонил мне сразу же, как я приехал из Нижнего.

— Здорово, Леха! Как оно? Как детский спецприемник?

— Привет, Рома! Хорошо все, отлично вообще!

— Молодец! Давай по телефону много не будем. Увидимся — расскажешь.

— Ага.

— Такая еще к тебе тема. Ты завтра к нам на Кузьминки сможешь подъехать? Только это рано утром надо.

— Смогу, конечно. А во сколько?

— К семи тридцати утра.

— Да, точно смогу.

— Отлично, Леха! Тогда ждем завтра.

— Понял, буду.

Я знал, что у Ромы и Лены на следующий день была свадьба. Нацболы собирались к ЗАГСу в середине дня.

«Может, с чем помочь надо? — подумал я, — или еще какая тема, чего по телефону не скажешь».

Утром я надел выглаженную черную рубашку, выстиранную зеленую бундесверовку поверх нее, сунул «удар» в карман куртки.

Вышел на улицу. В темноте прохожие утаптывали февральский снег на тротуарах.

Дверь открыла Ольга К. Я скинул начищенные гриндера в прихожей. Рома и Лена курили в окно на кухне. На столе стояли чашки с кофе. Вокруг сидели Чугун, Борщ и Ольга Ф. На Роме и Чугуне были белые рубашки, на Борще — черный военный свитер.

— Здорово, Леха! — Рома обнял меня. — Ну что, почти герой теперь. Несовершеннолетний правонарушитель, блин.

— Да нет, только учусь пока.

— Привет, Леха! Молодцы, акция отлично прошла, — повернулась ко мне Лена.

— Спасибо.

— Абель доволен очень. Привет тебе передавал.

— Классно.

— Он позже подъедет, так что он сам все скажет еще.

— Отлично.

— Ладно, нацболы, — Рома потушил сигарету в пепельнице, — все на месте. Давайте выдвигаться, пока темно.

Товарищи молча начали обуваться. Чугун и Ольга К. взяли два факела, на которые я раньше не обратил внимания. Я все еще не понимал что происходит, но было очень круто. Как мистерия какая-то.

Мы свернули в сторону парка. Тропа петляла среди деревьев. Темно-синее светлеющее небо отражалось на снегу. Ольга и Кирилл зажгли факелы.

— Тут, — командир Московского отделения Партии остановился.

Рома и Лена повернулись друг к другу лицом. Чугун встал рядом с командиром, Ольга — рядом с его заместителем.

— Ну что, нацболы, все самое главное сегодня здесь произойдет, — начал Рома. — ЗАГС, паспорта, штампы, подписи, пьянка, и все, что потом… это все хуйня в общем. Все то, что имеет смысл — здесь.

Командир обвел нас взглядом из-под очков.

— Вы — самые верные наши соратники, с вами нам идти до конца. Поэтому и то, что действительно имеет значение — с вами, — Рома запнулся на мгновение и продолжил. — Ну что, Елена Васильевна, начинаем?

— Давай, Роман Андреич!

Опять все смолкло. Пламя факелов сверкало на темно-синем снегу. Рома смотрел под ноги. Потом поднял глаза, поправил очки. Наклонил голову чуть набок.

— Елена Васильевна, я рад, что годы мы прошли вместе. Рад буду пройти еще столько, сколько отведено. Клянусь тебе в верности. Да, Смерть!

— Роман Андреевич, все то же самое, я тоже рада, — Лена посмотрела в упор на нашего командира. — Клянусь тебе в верности. Да, Смерть!

Потом они достали из карманов лезвия. Сделали разрезы на ладонях…

Ручеек крови окрасил снег красным…

Борщ достал из кармана черной военной куртки пол-литра водки. Сделал несколько глотков из горла. Протянул мне:

— Ебани, Леха!

Бутылка пошла по кругу. Рома и Лена ополоснули водкой ладони, перевязали Бинтами.

Потом мы молча двинулись обратно.

Впереди был долгий день с поздравлениями, стрельбой из ракетниц под ЗАГСом, общепартийной попойкой. Но все это уже действительно не имело значения.

Почему тогда, на какой-нибудь акции, меня не застрелили менты или охранники? Ведь могли бы, наверное. Я закончил бы эту жизнь с осознанием полного, безграничного счастья.

«Министру Иванову — судьбу Сычева!»

Я сижу на подоконнике на одном колене. Высоко, пятый этаж. В руке горит фаер. Главный зал Савеловского военкомата в центре столицы. «Министру Иванову — судьбу Сычева», — написано на мягко падающих на землю листовках.

Андрей Сычев, уроженец Свердловской области, проходил срочную службу в батальоне обеспечения Челябинского танкового училища. В ночь на 1 января 2006 года сержант Сивяков и его приятели заставили Андрея Сычева провести в состоянии полуприседа несколько часов. Так они праздновали Новый год. В результате у Андрея Сычева началась гангрена, ноги пришлось ампутировать. Солдат подвергался и другим издевательствам.

Потом руководство части, где он служил, скрывало случившееся от его матери и от журналистов. К концу января СМИ все-таки узнали о трагедии. На пресс-конференции министру обороны был задан вопрос о солдате. Иванов заявил, что находился в отпуске за границей, катался на лыжах, и что «ничего серьезного не произошло».

История Андрея Сычева страшна от начала и до конца, но ведь на самом деле это обыкновенная российская схема отношений власти и подчиненных, воспроизведенная в замкнутом армейском коллективе. А Иванов с барской широтой выразил по поводу случившегося барскую свою точку зрения. Для него в самом деле ничего не произошло. Отпуск, видимо, хорошо прошел, о показных правилах приличия забыл.

Закрытая на щеколду дверь трясется от сильных толчков снаружи. Слышны крики: «Открывайте, суки!» Через минуту с подоконника меня стащат офицеры, сотрудники военкомата. Повалят на пол, будут прыгать по моей голове.

Потом мы сцепимся с товарищами руками и будем отбиваться от минобороновцев. «Министру Иванову — судьбу Сычева», — высечено у меня на сердце, это мой новый обет, это клятва перед боем. Квинтэссенция ненависти к окружавшей меня с детства действительности. К трусости, покорности, эгоизму, слабости, которым меня пытались учить все семнадцать лет моей жизни.

Рядовой Андрей Сычев был одним из миллионов российских призывников. Возможно, его детство и ранняя юность во многом напоминали мои или моих друзей. Сначала детский сад, воспитательницы, следившие, чтоб все спали в тихий час. Потом школа, толстые и скучные классные руководительницы. Математика, обществознание, литература. Дома и в школе тебя учат, что «надо кем-то стать», «чего-то добиться».

Ни школа, ни семья не учили наше поколение защищаться, стоять за собственное достоинство, за справедливость. Наоборот, нас воспитывали с причитаниями «никуда не лезь», «обойди стороной», «слушайся старших по возрасту и по должности». Мне повезло, Партия хоть как-то научила меня жизни до достижения совершеннолетия. Андрей Сычев не занимался антиправительственной деятельностью. Его мировоззрение, как и мировоззрение его сослуживцев-садистов, формировалось в российской семье и в российской школе.

Я вырос в семье ученых, химиков, научных сотрудников МГУ. Несмотря на это, моя матушка в 90‑х начала заряжать воду от телевизора. Потом она стала часто ходить в церковь, где молилась весьма абстрактному Богу. Абстрактному потому, что матушка моя не знала никаких основных догматов православия. Ее религиозность стала результатом тяжелой повседневности, неуверенности в завтрашнем дне. Страха перед конкретными социальными трудностями, одним словом.

Матушка регулярно таскала в церковь и меня, не объяснив даже в общих чертах, о чем все это. Просто стоять в церкви и взывать к крайне непонятному Богу о помощи — так делала моя мама и миллионы других. Эти люди со схожими, в общем, проблемами настолько были чуждыми, непонятными друг другу, что даже частью одной организованной религии стать не могли, а изобретали свои унизительные культы какие-то, смесь христианства и веры в барабашек с домовыми.

Почему унизительные? Во втором классе я часто оставался в группе продленного дня. С отвратительными бабками-надзирательницами. На издевательства над слабыми они никакого внимания не обращали, считая их частью нормального естественного отбора. Я был тогда крайне замкнутым, нелюдимым ребенком, и поэтому быстро стал объектом для насмешек, особенно со стороны детей постарше.

Моя детская психика, не испорченная еще воспитанием, реагировала на несправедливость спонтанно и резко. Поэтому однажды я кинул камнем в дного из моих обидчиков-третьеклассников. Травмы серьезной не было, но потекла кровь. Такой поворот событий явно нарушал установленные учителями правила контролируемого моббинга. Моим родителям и в школе рассказали, что я был инициатором конфликта. Моя матушка в школьную версию поверила. И потащила меня в церковь — «просить прощения у Бога». Я искренне, конечно же, не понимал, что за прощение и у какого Бога. Со священниками матушка не общалась. А стоять перед иконой и повторять «виноват-с» мне уже тогда казалось дичью. Я просто не понимал, зачем, почему! Мне было восемь лет и самый близкий мне тогда человек так наказывал меня за защиту своего достоинства, за правду.

Эта унизительная до слез процедура до сих пор одно из самых моих в страшных воспоминаний. Многие мои сверстники проходили через подобные унижения в родной семье. У каждого из них в семье было что-то такое, о чем во взрослом возрасте стыдно вспоминать. Настолько это отвратительно, гадко.

И заметьте, я говорю сейчас о вполне «нормальных» семьях.

Российское воспитание — самый верный союзник власти. Ведь родительская так называемая любовь на деле означает любовь к самому себе и воспроизводство собственных жизненных установок в детях. В этом причина сословности российского общества, когда дело касается поведенческих стереотипов. Бедные, трусливые, забитые люди производят на свет трусливых, забитых, несчастных людей, отучают их драться за справедливость с самых ранних лет. У верхушки же общества совсем другие добродетели в цене. Про мажоров, детей российской элиты, всем хорошо известно.

«Думай о себе, а то тебя посадят и ты испортишь себе жизнь», — такие наставления я выслушивал от матушки после каждого приема мусорами. Она искренне верила, что малодушие и эгоизм — залог успешного выживания. Но не моя мама это придумала, она просто повторяла распространенную точку зрения.

Меня всегда удивляло, как реагировало большинство родителей нацболов на репрессии государства.

Плохими парнями почти всегда оказывались Лимонов или Рома Попков, но не сотрудники ФСБ, менты, судьи и прокуроры. Хотя уголовные дела заводил государственный аппарат. Очень немногие отваживались хотя бы на словах обвинять в репрессиях жестокую и несправедливую власть. Потому что государство сильнее, а тот, кто сильнее, тот и прав.

Судьба Андрея Сычева стала для многих из нас примером того, на что обрекало нас государство с его военкомами и ментами, наша школа с ее учителями, семьи, в которых мы выросли. В этой трагедии виновато все российское общество, но оно этого никогда не признало. «Вы за пидараса вписались», — говорили нам ОМОНовцы, которые принимали нас после захвата Савеловского военкомата. Так же считали многие жители нашей страны. Хотя большая часть россиян в аналогичной ситуации оказалась бы на месте Андрея Сычева. На больничной койке без ног. Или на месте его сослуживцев-садистов, что куда хуже.

К Андрею Сычеву российское общество было враждебно-равнодушным. С подобострастным равнодушием воспринимались помещичьи выходки семьи Иванова. Сын министра обороны, Александр Иванов, сбил 20 мая 2005 года насмерть на пешеходном переходе шестидесяти шестилетнюю Светлану Беридзе. Иванов ехал со скоростью 120-140 км/ч в черте города, но дело о ДТП путинские следователи закрыли через полгода. Более того, зятя погибшей Олега Плюща обвинили в избиении барчонка.

Андрея Сычева значительная часть россиян сочла «пидарасом, который сам виноват», но сын министра обороны в их глазах виновным не был. Нет, на оппозиционных интернет-форумах, конечно же, возмущались. Но не более того. Никакого практического выражения заслуженной ненависти к власти. Поразительное российское лицемерие. Слабый виноват уже по факту своей слабости. Сильный же всегда прав, какие бы отвратительные действия не совершал.

Стать частью чужой судьбы, разорвать цепи равнодушия и эгоизма — вот первые шаги к освободительному проекту. Но простой взаимопомощи мало, необходима ненависть к врагам, к конкретным объектам из плоти и крови, с именами и фамилиями. В феврале 2006 года мы предлагали единственную реальную и действенную альтернативу российскому порядку: «Министру Иванову — судьбу Сычева!»

* * *

Кирилл Чугун угощает меня чаем у себя на кухне.

— В раю же нет котят, в Писании сказано, — Чугун смеется, откинувшись на спинку стула.

— Тебя не будет в раю, — подмигиваю котенку, который играется под столом с моими ногами.

— А раз кот мяукает, значит, жив, — продолжает своим задорным басом коренастый широкоплечий нацбол. — Я встал, глаза протер — жив. Блин, меня же так никогда током не шарахало. Сколько раз в розетках ковырялся — и ни разу. Думал, все, помер, в рай попал. Но тут вот этот вот котенок…

— …Мне кажется, нужны коты и собаки в раю, — я не соглашаюсь с Кириллом.

— Леха, блин, я тебе такие вещи даже объяснять не хочу. Сходи в церковь и сам у батюшки все спроси, — Чугун замолкает на секунду. — И постригся бы ты, Леха. А то патлатый слишком.

— Постригусь.

— Да, надо бы, Ольгу Ф. попроси, она пострижет.

— Это ты у нас православный, — я довожу до конца начатый разговор. — Ну ладно, нет котят в раю, так нет. Тебе виднее, может быть.

— Вот да, слушай старших… А, Леха, ты же ведь слышал эту песню?

— Какую?

— Ну вот ту, что сейчас играет.

Я прислушиваюсь. «Любо, братцы, любо…», — доносится из колонок.

— Слышал, конечно. Это ты типа казачьим хором увлекаешься?

— Да, слушаю иногда.

— Почему нет. Хотя казаки демонстрации разгоняли при царе.

— Это не важно сейчас. Вот, Леха, смотри. В этой песне есть в конце, в последнем куплете, такие слова: «Атаман узнает, кого не хватает, эскадрон пополнит и забудет про меня». Сейчас сам услышишь.

— Да я знаю, что есть.

— Смотри. Это же вся нацбольская идеология. Вся наша идеология в одной строчке.

— Кирилл, — я задумываюсь на секунду, — да, ты определенно прав.

— Да, — Чугун смотрит мне в глаза и улыбается, — очень хорошо, что ты это понимаешь.

Мы молчим. Я отпиваю чай из кружки. «…Атаман узнает». Да, так и есть. И это правильно. Жертвы — это нормально.

Раздается звонок в дверь.

Чугун идет открывать. На пороге — Борщ и рыжеволосая Ольга Ф.

— Здорово!

— Привет, проходите, не стойте в проходе, — отвечает Кирилл. — Чай будете?

— Нет, мы сейчас выдвигаемся уже. Леху только заберем. Давай, Леха, обувайся.

— Ага, я уже, — зашнуровываю берцы.

— Ладно, Леша, — Чугун скалится, — я уточню у батюшки насчет котов Командиры наши, Роман Андреич и Елена Васильевна, тоже, наверное, считают, что кошек и собак в рай пускают. Любители животных, блин.

— Ага, Кирилл, уточни.

— В следующий раз расскажу.

— Да, — я обнимаю Чугуна, — увидимся скоро, Кирилл.

— Пока.

Борщ, Ольга и я выходим на улицу. Стоит февральская оттепель, пасмурно и влажно. Борщ достает из кармана черной куртки бутылку «Балтики 3», открывает зажигалкой — с громким щелчком.

— Пошли сейчас до «Коломенской», ближе к центру выйдем где-нибудь из метро, решим все окончательно. Леха, у тебя ведь проходка неограниченная?

— Студенческая. Сколько угодно можно ездить.

— Телефона нет?

— Нет, конечно.

— Ты объект видел? — спрашивает Ольга.

— Да.

— Ну, тогда смотреть нам его всем вместе не обязательно, чего там военкомам глаза мозолить.

— Нет, не обязательно. Я помню все.

Борщ делает внушительный глоток из бутылки и до самого метро мы идем молча. Начинает смеркаться.

Выходим на «Новослободской», сворачиваем во двор потише. Детская площадка залита мутной талой водой.

— Ну что, по поводу акции сейчас давайте все… — начинает Борщ. — Рома и Лена в отпуске, но они нам дают добро. Говорил с ними утром.

— Отлично.

— …Я посылал внутрь разведку. Колю, школьника из моей бригады. Говорит, вход свободный. Военкомат же блин, — Борт усмехается.

— Драки на входе не будет, значит. Делай что хочешь.

— Да. Заебись, че.

— Ольга, что у нас по людям? Регионалов только шестеро вроде. — спрашиваю у рыжеволосого командира Юго-Восточного звена.

— Да, шестеро с регионов приехали, еще шестеро москвичей подписались. Не много, но хватит. Прорываться ведь не надо. Я с моем бригадой буду листовки раздавать под военкоматом. Ты…?

— Я — внутрь.

— …Отлично. Поведешь спецназ.

— Да, как обычно.

— Листовки и фаера я на вписку с регионалами притащу, — говорит борщ, — ты ведь знаешь, где они вписались?

— Я с Кириллом их вчера туда отвозил. На «Речной вокзал».

— Подъезжай туда с утра. Или завтра с ними перед акцией вписаться можешь.

— Посмотрим, — на самом деле я уже знаю, что останусь с регионалами, подальше от «монстра с заплаканными глазами».

— Ну все, тогда решили все. Погнали к метро. Жильцы чего доброго мусоров вызовут. Подозрительные лица, блин.

— Ага, поехали. Все ровно будет, думаю.

— Да, по-любому, Леха, — Ольга смотрит на меня.

Перед входом в подземку Борщ закупается еще двумя бутылками пивa — «в дорожку».

* * *

Через сутки, 6 февраля, я и шестеро нацболов, регионалов, втыкаем поодиночке и парами на выходе из метро «Савеловская». Народу вокруг полно, и самого разного, от школьников до пенсионеров.

«Хорошо, так не спалимся», — думаю. И про погоду: «Холодно, блин, ждать. Не так, чтобы совсем, но приятного мало».

Из метро выходит Борщ со знакомой журналисткой из «Коммерсанта». И ровно через минуту — шестеро москвичей. Впереди младший брат Чугуна. Они идут мимо нас.

— Нам пора, — я кладу руку на плечо Лере, красивой невысокой нацболке в очках и с мальчишеской стрижкой «под горшок».

Оглядываюсь: «Отлично, все свои заметили, что пора выдвигаться».

Мы смешиваемся с потоком людей на тротуаре. На подземном переходе прямо перед военкоматом подтягиваются замыкающие. Догоняем москвичей.

«Ну все, теперь все получится», — приходит осознание.

Открываю дверь. Какие-то люди, молодежь нервная, тетки, дядьки, серые и мешковатые.

Лестница. Все, как разведка докладывала. Теперь должна быть бабка. И точно — на втором этаже за столом сидела бабушка-вахтерша.

— А куда это вас много-то, ребятки?

— Мы призывники будущие, всей школой пришли. Мы по повестке…

— А, ну молодцы, ну и ладно. Идите, идите.

— Спасибо, здоровья вам и всего самого хорошего.

Среди нас несколько девушек, но бабушке это параллельно.

— Опера вам сегодня мозг выебут, бабуля, — думаю про себя, — нацболы, давайте поторопимся, — говорю уже вслух.

Бежим по лестнице на последний, пятый этаж.

— Пацаны, мы на месте, давайте теперь все быстро делать.

Коридор. Главный зал, наша цель.

— Здравствуйте, — открываю рывком дверь, — учения по гражданской обороне.

— Чего? — смотрит на нас исподлобья молодая светловолосая девица в гимнастерке.

— Учения! А, ладно, хрен с тобой.

На стульях крутят шеями пятнадцать-двадцать молодых людей, добыча ведомства Иванова. Достаем фаера, флаги, портреты Андрея Сычева. Девица хлопает глазами: «Нихуя себе гражданская оборона».

— Нет, мы на самом деле из НБП, — деликатно объясняет ей кто-то, — у нас тут политическая акция против призыва, злоупотреблений вашего ведомства и в знак солидарности с Андреем Сычевым.

— Да, так? — глуповато улыбается девушка.

— Ну конечно! А вы можете идти, если хотите. Мы заложников не берем. Пока, во всяком случае. Но решайте быстро, потому что входную дверь мы сейчас на замок закрываем. И вы, ребята, свободны, — призывникам.

Сотрудницу Минобороны пулей выносит в коридор. Изумленный молодняк тоже пятится к выходу, но двое-трое остаются. Их потом с нами в райотдел отвезут.

Окна в военкомате оказались нечищеными, шпингалеты срослись с краской и грязью. Уходит целая минута, чтобы их открыть.

С шипением загораются алые фаера.

— Министру Иванову — судьбу Сычева!

В широченных окнах военкомата видны портреты Андрея Сычева и партийные флаги.

— Министру Иванову — судьбу Сычева!

— Классно, Леха! Получилось все! — по-детски радуется брат Чугуна.

— Да. Скоро примут, но теперь похуй уже. Надо только подольше держаться.

— Попробуем.

— Надо, чтобы без ОМОНа не приняли.

— Думаешь, вызовут ОМОН?

— Обидно будет, если нет!

Подготовка контратаки занимает у минобороновцев минут пять. Потом входная дверь начинает трястись от ударов.

— Пизда вам! Открывайте давайте!

— Иди на хуй!

— Открывайте, ебанутые!

Наконец щеколда со звоном отлетает. Тыловые крысы из военкомата ломятся вперед.

Я вижу минобороновцев. Их несколько, и на каждом — уродливые туфли. Любимая деталь гардероба облеченных относительно небольшой властью. На одном форменные штаны с лампасами и штатская куртка, на других джинсы и офицерские гимнастерки. И на всех туфли. Первым делом вояки бросаются к окнам.

Нас стаскивают с подоконников и бьют ногами, как в уютном драке.

— Какой вам тут, блять, Сычев!

— Валите к чертям, ущербы ивановские! — кричит нацболка Лера.

К ментовской работе сотрудники военкомата явно непривычны. Одной лакейской злобы для победы не хватает. К тому же численно мы немного превосходим врагов.

— Нацболы, сцепляемся, — кричу, — сцепляемся! Да, Смерть!

— Да, Смерть! Да, Смерть! — отражают стены зала.

Мы опять прорываемся к окнам. Снова разворачиваем нацбольские флаги и портреты замученного российским государством солдата. Квелых вояк отталкиваем ногами:

— Пиздуйте отсюда, никчемные!

Минобороновцы сбиваются в дальнем конце зала. Тут и там валяются разломанные пластиковые стулья.

Вояк спасает от полного разгрома подкрепление. В зал врывается орда ОМОНовцев в серо-синем камуфляже, с дубинками в руках.

— Лежать, блять, всем! Не двигаться!

Удары, крики врагов — и мы лежим на полу, закрываем головы. Растяжка вдоль стены, обыск, погрузка в автобус, вновь ОМОНовские дубинки.

— Смотреть, блять, в пол! — бах, бах, бах.

* * *

В райотделе ОМОНовцы поставили нас в две шеренги перед будкой дежурного. Сотрудники ФСБ и УБОП еще не приехали, допросы не начались. А обезьянник местные менты забили под завязку какими-то бухими, орущими бичами. ОМОНовский капитан решил скоротать время политбеседой.

— Зачем зам этот Сычев сдался, он же петух, обиженный, — ходил взад-вперед мусор. — Учились бы, работали, с девочками бы развлекались.

Я с ментами и ОМОНовцами не спорил, с ними все ясно, горбатого могила исправит. Но кто-то из наших начал возражать:

— Российская армия — это крепостное право.

— Че, бля?

Наш товарищ упал от фронтального удара ногой в грудь.

— Вы чего, блять, делаете?

Элитные мусора вновь схватились за дубинки. Через секунду мы опять лежали на полу. «Ну и хрен с ним, акция-то удалась», — думал я, когда прикрывал голову руками от ударов и ОМОНовских прыжков.

Прибыл Чечен со свитой. На свите были дорогие кожаные куртки с меховой оторочкой, в руках глянцевые черные и коричневые борсетки. Но сам известный ФСБшник кутался в серый замызганный пуховик. Из-под капюшона на нас смотрели маленькие глазки хорька. Чечену нравилось выглядеть необычно, эффектно.

— Под гастарбайтера сегодня нарядился, — пошутил кто-то из партийцев.

В Чечене были черты прирожденного палача, умевшего сохранять необходимую профессии выдержку на эшафоте.

Я часто думал тогда, в 2006 году, замечательно было бы жить лет так на сто раньше. Тогда я стал бы народовольцем или эсером, кидал бы бомбы в царских сановников. Ведь Чечена тоже несомненно посещали мысли перенестись в ту же эпоху. О военно-полевых судах и виселицах темными ночами мечтал этот сотрудник ФСБ.

* * *

У нацболов был такой лозунг: «Любовь и война». Я понимал значение этой короткой фразы буквально. Любовь как всепоглощающая страсть к разрушению российского мусорского порядка.

Но у этого чувства была и другая, более важная сторона. Любовь как деятельное сострадание ко всем растоптанным этим государством, ко всем униженным, обездоленным, к нищим пенсионерам, выпускницам детдомов на панели, к брошенным собакам. К рядовому Сычеву. За него я был готов сесть в тюрьму, возможно, убить или умереть самому. Я не имел никакого права находиться 6 февраля 2006 года где-либо еще, кроме как в захваченном Савеловском военкомате. Заниматься чем-либо иным, кроме как драться с теми никчемными сотрудниками военкомата.

Нет любви и сострадания без практических проявлений солидарности.

Но у любви есть еще одна, третья стадия. Любовь, переживаемая революционером, не может не иметь платонического характера, в саком классическом понимании. В своей жизни я был несколько раз влюблен в девушек, или думал, по крайней мере, что влюблен. Переживал, не мог думать ни о чем, кроме нее, той самой. Жить, казалось, не могу без нее.

А ведь сегодня о многих из них я и не вспоминаю вовсе. Не знаю, что с ними, чем они занимаются. А про некоторых — и знать не хочу.

Сейчас, начиная чувствовать влюбленность, я сразу ловлю себя на мысли, как же это глупо, через месяц, полгода, год не останется ведь ничего от той яркой искры, сверкающей сейчас в груди.

Но любовь к свободе, к справедливости, они никуда не делись, они заставляли меня совершать те поступки, которыми я действительно горжусь. Или мои погибшие товарищи Юра Червочкин, Антон Страдымов… Память о них не погаснет никогда, она заставит мстить, жертвовать собой, делать дела. Вечная верность мертвым героям — и есть мой идеализм.

Вечные идеи, вечные чувства — так или иначе, революционер живет в мире, увидеть который можно лишь вырвавшись из Платоновой пещеры. А в эпохи революций и глобальных потрясений в этот нематериальный мир вступают миллионы людей, целые страны и континенты. Тогда торжествует по-настоящему человеческий дух.

Московское отделение

Московское отделение НБП состояло в 2005–2006 гг. из нескольких звеньев, или бригад. Деление производилось по территориальному признаку. Существовали бригада Восточного и Центрального округов, Северная бригада, Южная, Юго-Западная, и так далее.

Во главе этих подразделений стояли участники московского исполкома. В исполком входили Рома, Лена, Кирилл Чугун, который являлся их неформальным заместителем и доверенным лицом во всех вопросах, командир Московского силового блока Назир, а также бригадиры и, в некоторых случаях, их заместители. Отдельный силовой блок Московского отделения Рома и Лена создали осенью 2005 года. Это было свободное подразделение из бойцов разных бригад.

Пикеты, демонстрации, конфронтации с кремлевцами обсуждались на уровне исполкома. Но прием и адаптация новых партийцев находились в ведомстве звеньевых. Как и расклейка листовок и стикеров, распространение агитационных материалов среди целевой аудитории: студентов, призывников или, в духе старой революционной традиции, рабочих рядом с проходными заводов.

Собрания Московского отделения проходили каждую неделю, сборы на локальном уровне мы проводили раз в одну-две недели. Уровень авторитарности и иерархичности в бригадах варьировался. Часто работа на уровне этих подразделений планировалась коллективно.

Командиры бригад нередко ставили перед собой амбициозные задачи. Моя бригада Восточного и Центрального округов, где я со временем заменил Женю З. на должности командира, защищала один магазин, расположенный в районе «Бауманской». В нем по бюджетным ценам продавались товары первой необходимости. Предприятие что-то не заплатило местным бандитам. Эти самые бандиты угрожали работникам, поэтому они попросили нацболов о защите. Один или два вооруженных «ударами» и прочими «аргументами» бригадных партийца постоянно дежурили в подсобном помещении. Собрание звена, его «несекретную» часть мы, как правило, проводили в этой же подсобке. «Секретные» вопросы обсуждали без телефонов и на улице.

Незначительный, но забавный эпизод. Рядом с этим магазином состоялся нелепый политический дебют прокремлевской «России молодой». Дело было так.

В сентябре 2005‑го, еще до возвращения Ромы к руководству Московским отделением, исполком постановил: надо провести компанию в поддержку магазина, привлечь внимание общественности к бандитскому произволу. Нацболы начали с расклейки листовок. Потом согласовали проведение манифестации.

Простые москвичи особого энтузиазма к акции не проявили. Зато с руководством Московского отделения связались люди, представившиеся неравнодушными студентами МГТУ им. Баумана: «хотим вступиться за народ». Подозрений они не вызвали. Бауманка располагалась совсем рядом. К тому же, нам тогда часто предлагали взаимодействовать молодежные оппозиционные группы типа «Обороны»[17]. «Добро пожаловать, ребята», — ответила им Ольга Ш., спортсменка, победитель и призер многих соревнований по боевому самбо, которая исполняла тогда обязанности командира Московского отделения.

В назначенный день и час к магазину действительно пришли три десятка молодых людей. Мы удивились. Все-таки неравнодушных студентов было слишком много для буднего дня.

Студенты размахивали голубыми флагами с подписью «Россия молодая». Флаги были явно фабричного изготовления. Контакта с новыми союзниками не получилось.

— Ребята, молодцы, что пришли поддержать, — Женя З. попробовала заговорить с одним из флагомахов.

— Да нас прислали.

— Как прислали?

— С университета. С занятий сняли и сюда прислали.

— Ясненько, бывает, — Женя пожала плечами и улыбнулись. Потом повернулась ко мне. — Леха, иди, скажи Паше, что ребят прислали.

На говорившего сразу же зашипели его соратники.

— Лишнего не болтай, — подбежал к нему круглолицый студенческий вожак в серой куртке.

Это был тогда никому неизвестный Мищенко. Его ушлая морда, помноженная на заметную претензию казаться успешным молодым политиком, выглядела совершенно отвратительно. Но тремя неделями ранее на «Автозаводской» на нас прыгали лучшие московские хулиганы с травматами и бейсбольными битами. И ужимки студенческого вожака опасными не казались.

Вместо трибуны использовался стол, который выделили работники магазина. От нацболов выступал наш муслим Паша.

— То, что в нашем народе проснулась какая-то гражданская активность, это хорошо…

Вот тут-то события приняли неожиданный оборот. Из толпы к трибуне вышел здоровый негр в черно-белом свитере:

— I came from New York, — начал он.

— Потом, — отвернулся Паша.

Крепкая Ольга Ш. подвинула негра от трибуны. Но он продолжал свой монолог. Общее внимание переключилось от оратора к африканцу.

Справа от негра встал Мищенко. Мы уже понимали, что происходит какая-то заранее спланированная хуйня. А африканец отжигал по-английски театр одного актера дальше:

— Я приехал в Россию из Нью-Йорка, чтобы найти Эдика, я искал его так долго, я не мог увидеть его, — тут из кармана брюк он извлек красные стринги. — Передайте это Эдику, он это забыл…

Африканец намекал на книгу Лимонова «Это я — Эдичка».

Мищенко захихикал по-идиотски, остальные румоловцы тоже заржали.

Конечно же, они уже нарвались.

Товарищ Палеонтолог пытался избежать физической конфронтации. Негр, скорее всего, понимал по-русски, но партиец все равно дипломатично поинтересовался по-английски:

— А не из ФСБ ли вы, мил человек?

Остальные нацболы были меньше склонны к дипломатии.

— Мочи его! — крикнул кто-то.

Наш боец ударил негра кулаком в голову. Африканец рухнул, как подкошенный.

Мы кинулись ебашить румоловскую массовку под синими флагами. «Неравнодушные студенты» ломанулись в разные стороны. Я только поджопника успел кому-то наподдать.

Вырубленного прокремлевского негра попинали немного ногами.

Осенью 2005 года Румол, видимо, еще не подружился окончательно со спецслужбами, а то бы мы все за «разжигание» заехали. Кстати, ни «разжигания», ни расизма с нашей стороны не было. Нам плевать — черный, белый, настолько не трогай. А вот Мищенко использовал африканца, скорее всего, втемную, не предупредив о последствиях.

Помимо защиты социального магазина от бандитов и кремлевцев, мы регулярно причиняли другое добро. Когда московские власти поставили на железнодорожных станциях по Казанскому и Ярославскому направлению турникеты и охранников ЧОП, наша бригада пилила по ночам дыры в заборе. Чтобы на платформу люди свободно проходили в обход этих турникетов. Рядом мы писали: «Не плати за проезд. НБП».

Вообще, подраться всегда можно было, в любой момент. Как-то в конце июня 2006 года, совсем незадолго до начала моего срока, Восточно-Центральная бригада клеила партийные листовки рядом с «Бауманской», неподалеку от офиса «России молодой». Рядом с листовками мы крепили стикеры с вооруженным мечом самураем и надписью «Да, Смерть!»

Мы разделились по парам, я шел с Дарвином и мы над чем-то смеялись.

Тут перед нами резко затормозила темно-синяя иномарка, из нее вылезло трое карикатурных бандитов, будто из сериалов.

— Мы, блять, из ЛДПР, — представилась братва, — давай сюда нахуй ваши листовки.

Я и Дарвин не сговаривались заранее, но порядок действий все равно знали. В кармане моей синей куртки лежал родной «удар». Поэтому вместо листовок либерал-демократы получили перцового концентрата. Один согнулся пополам, я ударил его левой рукой в бороду. Дарвин тоже пустил «удар» в дело, затравил газом второго. Третий, которому перца досталось меньше, ломанулся к машине и вытащил из ее салона карабин «Сайга». Это обстоятельство могло быстро и фундаментально изменить ход схватки.

— Бля, — я ткнул Дарвина в плечо, — смотри!

— Ебать!

Мы организованно, так сказать, отступили. Но ни одной листовки врагам не досталось.

Наступательные операции планировались как на уровне всего Московского отделения, так и на уровне бригад. Звенья по собственной инициативе регулярно разрисовывали партийной символикой и лозунгами стены вдоль железнодорожных путей, школы, ПТУ, ВУЗы. Во время антипризывной компании нацболы, вооруженные баллонами с краской, делали вылазки к московским военкоматам, оставляли на их стенах призывы косить от службы в вооруженных структурах режима. Каждый бригадир был обязан держать в голове список отделений милиции, административных зданий и потенциальных объектов для атаки в условиях революционной ситуации или каких-то массовых демонстраций, уметь ориентироваться в «родном» куске столицы, знать транспортные развязки.

Операции на уровне всего отделения привлекали внимание СМИ и общества к Партии. Но это были и своего рода учения, подготовка к революции…

В начале марта 2006 года исполком Московского отделения постановил атаковать как можно больше офисов Единой России за одну ночь. В качестве орудий использовались стеклянные бутылки с «Кузбасслаком», густым несмываемым веществом черного цвета. На фасадах баллонами рисовались партийные лозунги, «Кузбасслак» летел через разбитые стекла внутрь вражеских контор. Каждое звено, разделившись на группы по два-три человека, накрыло за ночь до десятка отделений правящей партии.

На следующий день газеты запестрели возмущениями путинских бонз, ФСБ и МВД пообещали поймать нарушителей. На партийном сайте появился отчет об акции, фотографии из разных районов столицы.

Почему к нам шли люди? И кто? В середине 2000‑х годов как доброжелатели, так и враги сравнивали НБП с партией эсеров. С одной стороны, это совершенно абсурдно. Эсеры бросали бомбы, убивали высших сановников империи и организовывали народные восстания. Ничего подобного НБП — икогда не делала. Ни НБП, ни кто-либо еще. «Приморские партизаны» попытались собственным примером вывести антиправительственное движение на этот эсеровский уровень, но остались выдающимся и героическим исключением.

С другой стороны, те парни и девушки, что садились в тюрьмы за акции, дрались на улицах, погибали — они ведь были людьми своеобразного эсеровского склада. Такие, которые сами искали, как пожертвовать собой за свободное общество, за народное счастье, за достойную жизнь, да за брошенных собак и кошек, в конце концов. Одним словом, смертники. Люди, всем сердцем ненавидевшие окружавшую их действительность, Физически не способные с ней мириться.

Конечно, в другую историческую эпоху, да или хотя бы несколько лет спустя они могли поехать сражаться в Курдистан или начать реальную войну с евсюковской бандой, как Андрей Сухорада. Но тогда, в середине 2000‑х, смертники вставали в наши ряды.

Причем мы об этом никогда не говорили. Мы просто смотрели друг на друга — и понимали все без слов. Делали то, что надо, делали молча. Никакой рефлексии, сомнений.

Сейчас, спустя много лет, я только смертников и помню. Антона Страдымова, моих подельников, особенно Рому и Лену. Было много других Вась и Маш. Студентов, рабочих с заводов, офисных служащих. На собрания одного звена Восточного и Центрального округов приходили иногда до пятидесяти человек. Но и не-смертники, маловеры, малодушные долго в Московском отделении НБП не задерживались. Нападения кремлевских хулиганов, избиения в райотделах, проблемы на работе или в университете, постоянная угроза тюремного срока — все это влияло, конечно же.

Многие пытались несколько месяцев что-то делать, в чем-то участвовать. Но запал подросткового бунта иссякал, гнев повзрослевшего неудачника переставал вести к грезам о революции после пары ночей в райотделе или после разбитого в уличной драке носа. Смертников же, всем своим образом жизни бросавших вызов гадкой российской действительности с ее равнодушием и эгоизмом, насчитывалось мало. Но они были.

Справедливости ради скажу, что Московское отделение НБП привлекало и субъектов совершенно иной породы. Сомнительные художники, сторонники конспирологических теорий, квасные патриоты — такой сброд тоже попадался. Подходы к ним искались разные. Некоторые звеньевые пытались их перевоспитывать, другие просто пополняли бригадные кассы и счета для политзаключенных средствами этих личностей, если средства имелись. Но московский исполком был един во мнении: доверять таким деятелям нельзя ни в коем случае.

Гэрри Пауэлл — Анатолий Тишин

Мы шли вдоль проспекта. Рома, Лена и я. Справа в темноте угадывались темные очертания хрущевок. Впереди светлел вход в метро «Кузьминки». Рядом с переходом пили пиво пожилые гопы. Было часов одиннадцать вечера.

Дул сильный, холодный ветер, и мы шли, немного пригибаясь, кутаясь в куртки.

— Тут, — Рома открыл стеклянную дверь мрачной забегаловки. Синей светящейся гирляндой над входом было выведено «Кафетерий».

— Мы здесь разве стрелу назначали? — уточнила Лена.

— Да, Елена Васильевна.

— К дому как-то близко, Андреич. Как бы…

— «Хвостов» вроде не было…

— Все равно…

В забегаловке за столами стояли (именно стояли, это были высокие стоячие столы) конченые совсем типы в пуховиках и кожаных куртках, лили водку из пластиковых стаканчиков. Из колонок играла российская эстрада.

— Н-да, — оглянулась Лена.

— Народ, — Рома улыбнулся, — наш народ, Елена Васильевна. Только вот почему нацболов нет никого?

— Ладно, ждем. Пойду чаю какого-нибудь возьму, если стрела тут…

— Леха, я Елене Васильевне помогу, а ты тут оставайся, а то сограждане единственный свободный стол займут.

— Ага, понял.

Я снял шапку. Длинных кудрей под ней не было. После нравоучений Чугуна «Леха, когда ты уже пострижешься», я все-таки постригся. Точнее, побрился. Ольга Ф. старательно побрила станком.

Рома и Лена вернулись с тремя стаканчиками чая.

— Не пришел никто? — спросил командир Московского отделения.

— Нет.

— Нацболы, блин, расслабились чего-то.

— Да, должны быть уже тут по времени.

Слух внезапно отчетливо различил слова очередной песни: «…как упоительны в России вечера». За соседним столом два бухих нищеброда в грязных пуховиках решили подпеть: «…и вальсы Шуберта, и хруст французской булки». От бичей шел тошнотворный запах.

— …Рома, что это, блин, такое? — я кивнул на соседей.

— Все патроны из «удара» бы расстрелять, выйти и дверь за собой закрыть… — улыбался он.

— Ага…

Тут в «Кафетерий» вбежала светловолосая Ольга К. На ней была зеленая зимняя бундесверовка Чугуна.

— Здорово! — выдохнула она. — Кирилл, Назир, Паша и Женя через пять минут подойдут. У Назира и Паши в общаге ремонт какой-то или что-то. Поэтому задерживаются.

— Хорошо, — Рома поправил на носу очки, — ждем.

Потом он полез в рюкзак и достал книгу, положил ее на стол.

— Ольга, ты читала?

— Что это?

— Книга, блин. На стрелу нацболы все равно опаздывают, хоть о литературе хорошей время есть поговорить…

Я посмотрел на стол. На желтой обложке книги был изображен воин в колпаке Ку-клукс-клана, с голубоглазым ребенком на руках. За плечами какая-то фантастическая штурмовая винтовка, через плечо — патронная лента.

— …Вот что надо читать, — сказал убедительно Рома.

— «Дневник Тернера»! Я читал.

— Леха, что ты читал, я не сомневаюсь. Ольга, советую, очень крутая книга, все как надо…

— Да, настоящее революционное мировоззрение, сожженные мосты, бескомпромиссность… — добавил я.

— Все правильно, Леха!

В «Дневнике Тернера» мое внимание особенно привлек один эпизод, отлично показывающий основную дилемму любой радикальной организации.

Главный герой, Эрл Тернер, рассказывает об убийстве его товарищами «руководителя Ячейки 5» Гэрри Пауэлла. Пауэлл отказался следовать решению Организации — уничтожить двух высокопоставленных священнослужителей. Этот локальный руководитель был вообще против террора, он считал, что борется за реформирование существующей системы в нужном направлении. Ну, там, сократить налоги, справиться с преступностью, одним словом, сделать спокойнее жизнь обычного гражданина.

«Оказывается, он считал, что целью Организации было вынудить Систему провести определенные реформы, тогда как на самом деле мы все стремимся разрушить Систему, стереть ее с лица земли и построить на ее месте что-то совершенно другое, ничем на нее не похожее», — так комментирует Эрл Тернер противоречия между идеями революционеров и ходом мыслей Пауэлла.

Этого ренегата в итоге застрелили и закопали в десяти километрах от Вашингтона.

Но в реальной жизни таких Пауэллов намного больше, чем на страницах «Дневника». И часто именно они побеждают, к сожалению.

Как Ольга обещала, через пять минут подтянулись остальные. Первым в мрачную забегаловку вошел Чугун, он осмотрелся, недовольно поморщился. Потом Паша, у него через плечо висела его рабочая сумка. На Назире было кашемировое пальто, и он улыбался чему-то. Улыбался и Женя К. В своем черном кожане и кепке типа «аэродром» он лучше всех вписывался в обстановку.

— Привет, Рома, Лена! Здорово, Леха! — сказал он, подойдя к столу. — Злачное вы место выбрали, ничего не скажешь.

— Какое есть, Женя, — ответила Лена.

— Ладно, давайте к делу, а то мы тут полночи просидим, — начал Рома, оглядывая пришедших. — Слушайте, нацболы…

— Да, Роман, слушаем, — Паша часто называл нашего командира именно так, полным именем.

— …В общем так. Мы с Еленой Васильевной подумали, и с некоторыми из вас раньше об этом говорили. Со съезда надо нахуй слать Тишина. Тишин за раскольников.

— Это не просто будет, — произнесла задумчиво Ольга К., — Тишина нацболы многие любят.

— То есть как не просто, Оля? Если эта мразь бородатая там рот откроет, выеденного яйца не стоит вся наша революционность. Тишин, блять, на Лимонова показания по Алтайскому делу дал[18]. Он жалуется, что ментов нацболы не уважают, — Рома опять поправил очки. — Блять, что это за хуйня получается. Теперь этот обыватель бородатый раскольников фСБшных защищать на съезде будет. Дерьмо ебаное вокруг себя собирать. Нацболы любят, блять. Не далеко с такой любовью Партия уйдет.

— А Лимонов что? — спросил тихо Чугун.

— Лимонов ничего. Лимонов, блять, не понимает, а мы понимаем.

— Хорошо.

— Я полностью за, — Паша явно одобрял идею и радовался ей. — И ты ведь тоже, Назир?

— Да, — просто ответил моряк.

— Я тоже, хули там, — кивнул Женя К., — нахуй он нужен, Тишин тот, Толя ебаный рот. Мусор хуев. Только права Ольга, многие его уважаемым партийцем считают. Ну там, бывший заместитель Лимонова, все дела.

— Рома, как скажешь, так и сделаем, — я давно уже все для себя решил.

— Хорошо, Леха, — посмотрела на меня Лена.

— Тогда, — Рома поднял глаза от стола, — в общем, нацболы, я так думаю.

На последнем этаже горкома возьмем на себя последний контрольный пункт, где решетка. Где все делегаты по спискам проверяться будут. Кто-то из нас на том посте останется. Придет Толя Тишин, посылаем его нахуй.

— Он ведь не один придет, — заметил Паша.

— Нет, не один. Будет выебываться — дать по шее. И ему, и тем, кто с ним.

— А если лимоновская охрана с ним? — спросила Ольга К.

— Придется, будем драться. Верных партийцев из Московского отделения на последнем этаже поставим. Те, на кого мы рассчитывать не можем, тех в наружные группы.

— Рома, хорошие ребята в наружных группах тоже нужны, — сказал Назир, — прыгнуть нашисты ведь могут.

— Да, Назир, знаю. Но ты, как ответственный за охрану, распредели так, чтобы и на последнем этаже были бойцы, что надо.

— Понял, — кивнул моряк.

— Леха, возьмешь на себя последний этаж? — Лена посмотрела на меня.

— Да, конечно.

— Женя, поможешь Лехе?

— Без базара. Мне Тишин ебаный никогда не нравился, — Женя К., бывший политзаключенный по делу о захвате Администрации президента, круглолицый, крепкий весельчак, пребывал, как всегда, в приподнятом настроении.

— Хорошо. Тогда это решили. «Аргументов» с собой побольше берите.

— Ага, это не вопрос.

— Назир, Кирилл, на скольких мы можем положиться точно? — Лена всегда уточняла детали.

— Человек двадцать-тридцать, — прикинул Чугун. — Есть регионы, нам абсолютно лояльные. Обнинск, еще с Поволжья ребята…

— Рома, а что делать, если сам Лимонов все это дело увидит? — спросила Ольга К.

— Блин, при Лимонове махам не надо, наверное, устраивать, — Рома улыбнулся. — Посмотрим.

— Ольга, тогда импровизируем на месте, — ответила Лена.

— Кирилл, из тех двадцати-тридцати человек мне минимум пятнадцать внизу понадобятся, — Назир поправил расчеты Чугуна.

— Да. Назир, тебе здесь виднее.

— Назир, — Рома стал серьезнее, — разберись так, чтобы и наверх нашлись люди. У тебя ведь завтра стрела с московской охраной? Там и разберись, Хороших ребят, без каких в наружных группах можно обойтись, тех на последний этаж. И утром, в день съезда, нацболам, кто в теме окажется, последние инструкции надо дать по Тишину. Назир, сделаешь? И запомни: в день съезда ничего важнее нашего пропускного пункта нет. Исходя из этого по людям и решай.

— Да, понял.

— Отлично. Тогда решено. Пойдемте тогда потихоньку, приятного в местечке этом все равно мало, — командир московского отделения осмотрел бухающих бичей.

— Роман, мы с Назиром в общагу не успеваем уже…

— У нас можете вписаться, Паша.

— Классно, спасибо.

— Рома, книгу-то одолжи, в метро буду читать, — напомнила Ольга.

— Бери, конечно, Оля. Тебе понравится.

— Спасибо, — «Дневник Тернера» пропал в ее зеленом рюкзаке.

— Все, нацболы, погнали.

Мы вышли из забегаловки. Рома, Лена, Ольга и Чугун закурили. Ветер стал еще злее.

Мы стояли под синей вывеской, прижимаясь плечами друг к другу.

* * *

В марте 2006 года проходил съезд Партии. Он созывался как внеочередное мероприятие. Руководители нескольких сибирских и уральских отделений присоединились к так называемой НБП без Лимонова. Антипутинские акции являлись, согласно их пропаганде, предательством «традиционного национал-большевизма». Имелись небеспочвенные подозрения, что к расколу приложила руку ФСБ. Целью московского съезда было исключение из партийных рядов «истинных», «не антипутинских» национал-большевиков.

Но мы, Московский исполком, готовы были идти дальше. Мы считали нашим врагом любого сторонника раскольников. Лимонов не был настолько последователен.

Партийная драма разыгрывалась в горкоме КПРФ, рядом с метро «Автозаводская». Там же, где проходили наши еженедельные собрания. Главный зал располагался на последнем этаже старого кирпичного здания. Здесь же, за железной решеткой, находился наш московский контрольный пункт. Утром все шло по плану. Назир проинструктировал отобранных им нацболов Московского отделения. Теперь вместе со мной и Женей К. нас на контрольном пункте было человек десять. Рома и Лена находились в зале, с делегатами из регионов.

Тишин пришел рано. Этот бородач в сером неряшливом макинтоше поднялся по лестнице в компании нескольких личных охранников Лимонова. Мы преградили дорогу.

— Толя, проваливай, — сразу отвязно начал Женя К., — тебя тут не ждут.

— Пропустите, — тяжело выдохнул Тишин.

— Да кто вы такие, чтобы заслуженному партийцу так предъявлять, — вперед полез пузатый лимоновский охранник в черной кожаной куртке, — охуели совсем…

— Не пизди давай, заслуги перед Партией исчезают в полночь, забыл? — я достал из кармана «удар».

— Пацаны, давайте сюда, — Женя собирал подкрепление.

Москвичи собрались за решеткой. В руках у нацболов появились «аргументы». Тишин и свита стояли на прежнем месте. Подкрепление из числа лимоновских телохранителей подтянулось и к ним. Несколько регионалов смотрели на это выпученными глазами.

В этот момент история НБП могла за одну минуту преодолеть этап, на который понадобилось четыре года. Бунтари и латентные консерваторы имели шанс устроить небольшое побоище и окончательно разойтись.

— Блять, Лимонов, — Женя от злости ударил кулаком о стену.

— Ебанный… — вырвалось у меня.

По лестнице поднимался лидер Партии с бодигардами из той же группы, в которой числились приятели Тишина.

— Здорово, пацаны, — Лимонов посмотрел на меня и Женю. — Здравствуйте, Анатолий, — сказал он Тишину.

— Здравствуйте, Эдуард Вениаминович, — ответил Женя.

— Как тут у вас? Хорошо все?

— Хорошо, Эдуард Вениаминович.

Лимонов пошел дальше. Тишин прошмыгнул следом. Пиздить его при Лимонове было бы как-то уж слишком…

* * *

Несмотря на возражения Тишина и еще нескольких членов Партии, раскольников исключили. Но Роме, Лене и нам, исполкому, такой половинчатый вариант совершенно не нравился.

Сразу после расхода регионалов Рома подошел к нашему пропускному пункту, сказал мне и Жене:

— Соберите тех, кто на последнем собрании был. Кирилла, Ольгу, Пашу и Назира. Есть тема.

— Jawohl!

Женя остался на посту, а я бросился исполнять приказ командира.

Через пятнадцать минут мы стояли во дворе рядом с горкомом. Было часов семь вечера. На улице потеплело, пошел снег с дождем.

— В общем так, Тишина надо отпиздить, — сказал Рома, — сегодня же.

— Тишин ушел уже, — ответила Ольга К., — я сама видела.

— Значит найдем…

— Роман, идея очень хорошая, — перебил Паша, — только у меня не получается, у меня учеба, блин.

— Паша, ты чего же, Тишина бить отказываешься, — Назир засмеялся, — это ж мечта твоя. На тебя прям не похоже.

— Ну вот никак сегодня не получается. Хочется, но не получается.

— Понятно. Ничего страшного, в другой раз значит.

— Да я тоже так думаю, — Паша посмотрел на Назира.

— Мне тоже идти надо, — сказал Женя К.

— Что это, блин, за дела, расходятся все, — Ольга К. шутливо сердилась.

— Ничего не поделаешь, идите, конечно. На исполкоме увидимся.

— Да, Рома, увидимся, — Паша немного виновато перетаптывался на месте, — удачи вам желаю, товарищи. Имперец этот пиздюлей давно заслуживает.

— Спасибо, Паша, — ответила Лена.

— Ну, мы погнали тогда. От нас пользы все равно сегодня уже не будет. Слава Партии!

— Слава Партии!

Паша и Женя пожали нам руки и ушли. Нас осталось шестеро. Совет продолжался.

— Ну что это за дело, отпиздить, — Чугун улыбнулся, показал клыки, — это все не то. Давайте как-то красиво делать. Ну там подраться его позовем один на один.

— А кто драться будет? — поинтересовался Назир.

— Ну я могу, — ответил Чугун с той же наглой, белозубой улыбкой.

— Ничего план, Кирилл Борисович, — одобрила Лена.

— Хорошо, веселая идея, поединок, — Рома кивнул, — а если подстава какая, то тогда все вместе уже…

— Да, тогда я могу один со всеми не справиться, — Чугун уже громко смеялся, — тогда все вместе.

— Это решили, значит, — Рома поправил очки. — Оля, а где Тишин сейчас может быть?

— С лимоновской охраной, конечно, — ответила Ольга К., — они бухают, а он, трезвенник, смотрит за ними…

Все засмеялись.

— …От «Алексеевской» на трамвае можно доехать, — договорила. Ольга.

— Отлично, поехали тогда. Прямо сейчас.

В ларьке на темной заблеванной кем-то трамвайной остановке Рома, Лена и я закупились коктейлями «Ягуар» — для поднятия настроения.

— Кирилл Борисович, взять тебе? — спросил Рома.

— Нет, — ответил Чугун угрюмо. Он был сосредоточен.

— Правильно, — Рома хлопнул его по плечу, — заслуженному партийцу Толе не каждый день выпадает возможность по ебалу съездить. Так что готовься, да…

Чугун молчал всю дорогу, пока в трамвае ехали. Рома попивал «Ягуар», смотрел в окно.

— Че, Леха, — он внезапно обернулся ко мне, держась двумя руками за поручни, — как на охоте, блин…

— Ага, вроде того…

— Все, приехали, — подсказала нам Ольга.

— Выдвигаемся! — Рома толкнул Чугуна в плечо, — Кирилл, выходим. Только не говори, блин, что ты Тишина бить передумал. Человеком настроения не будь!

Кирилл посмотрел на него сосредоточенно, а потом улыбнулся.

От трамвайной остановки ходьбы было минуты две. Мы остановились под хрущевкой. Домофона в подъезде не было. Вокруг — ни души.

Рома тихо начал инструктаж:

— Так, Кирилл, иди давай наверх, вызывай Тишина на поединок. Если он выходит один, забивай его в асфальт прямо тут, сразу. Если их несколько будет, то мы их заливаем из «ударов» и забиваем в асфальт всех. Ясно?

— Понятно. Ну, я пошел.

— Иди.

Коренастая фигура Чугуна в зеленой бундесверовке и белых джинсах пропала в подъезде.

Мы встали сразу за дверью:

— Тише! Приготовились.

Я снял «удар» с предохранителя. Назир сделал то же самое.

Мы ждали минут пять.

Потом подъезд распахнулся, из него вышел Чугун. Один. Он смеялся.

— Кирилл, а где Тишин? — строго спросил Рома.

— Там, наверху.

— А почему не тут?

— Он сказал, что не пойдет никуда.

— Как не пойдет?

— Сейчас расскажу. Слушай. Я позвонил в дверь. Толя открыл. Я думаю: «Шансов на отступление нельзя оставлять». И сразу, с порога: «Толя, ты пидарас».

— Та-ак. А он?

— А он ничего. Смотрит на меня телячьими глазами и бормочет: «Я не буду с тобой драться».

— Блять, мерзость какая!

— Я ему: «Ты, чмо, пошли на улицу». И леща отвесил. А он: «Нет, Кирилл, не пойду».

— А охрана лимоновская что?

— Они с кухни даже не вылезли. Не в состоянии уже.

— Днище ебаное Тишин этот, — Рома покачал головой, — заместитель лидера Партии, блять.

— Я ему еще затрещину дал, говорю: «Толя, ты жалок, блять, иди, сука, на хуй». Пиздец, короче. Дай «Ягуара», что ль, ебану, может, полегчает, — Кирилл продолжал смеяться.

— Блин, Кирилл, я даже не знаю, что сказать. Я всякого ожидал, но не такого. Тишин даже мои ожидания скромные превзошел.

Чугун сделал большой глоток из Роминой банки.

— Н-да, блин. Ну ладно, не получилось поединка. Хуй с ним, в следующий раз, — Рома махнул рукой. — Поехали к нам на Кузьминки, итоги дня обсудим…

— Погнали, Рома, — Чугун все еще хохотал.

Кирилл погибнет через двенадцать лет в Сирии. Погибнет за то государство, с которым поклялся бороться.

* * *

Охота на Тишина началась с мрачных типов в «Кафетерии».

А ведь на самом-то деле Тишин, его приятели из лимоновской охраны, часть партийного руководства и многие члены НБП даже в лучшие времена были такими же вот бичами.

Мы, исполком Московского отделения, мечтали раз и навсегда уничтожить традиции российской государственности, хотели построить совершенно новое общество с чистого листа. Ведь по-другому в России нельзя, тут надо жечь все.

А те, с ними все иначе. Они готовы были вписать свои существования в более брутальное, более милитаризированное государство, чем то, которое они видели в 90‑е. Раскол НБП середины 2000‑х годов объясним, в те времена Путин заявил о новом патриотическом курсе, о возрождении государственного величия. Противников власти кремлевские пропагандисты начали называть «пятой колонной» на службе у Запада. Уже тогда часть партийцев предпочла революции показное величие нефтяной империи. От консервативного поворота Партию удерживали несколько десятков честных нацболов Московского отделения и еще десяток достойных регионалов. Мы врывались в кабинеты чиновников, дрались там с ОМОНом, молчали на допросах и говорили «Да, Смерть!» из-за решеток, когда судьи просили нас выступить с последним словом.

Имперцы и государственники тихо бухали на своих вписках.

Потом времена изменились, и выполз неизвестно откуда политрук Прилепин, бывший ОМОНовец, который и на акции-то ни разу не был, которого я, нацбол, объездивший с партийными поручениями больше десятка крупных российских городов, в глаза не видел. Он не сидел в тюрьме и даже в мусарне бывал разве что по работе, он не знал наших товарищей, убитых государством.

Тогда, в 2006 году Рома, Лена, другие участники Московского исполкома хотели избавить организацию от Гэрри Пауэллов из «Дневника Тернера». Но Пауэллы сказались сильнее. Омерзительные российские Пауэллы, которым подавай политручество, портрет Сталина и французскую булку.

Пару лет назад я видел на Youtube, как на одной из антиукраинских демонстраций лимоновского охвостья Тишин вел колонну. Несмотря на союз лимоновцев с властью, маршировать им позволили в каком-то парке на окраине Москвы. Тишин был, как всегда, с бородой и в сером макинтоше. Впереди таких же помятых людей он орал в мегафон про присоединение Украины к российскому государству и прочую чушь. Маленьким и совсем еще аполитичным детям Толя там, наверное, казался лешим или иным отталкивающим полусказочным существом.

Сбербанк

«Кружка» на Чистых прудах. Я сижу за столом напротив Ромы.

— Группа захвата встретится на «Таганской-радиальной» в десять, — Рома набрасывает мелким почерком схему на тетрадном листке. Рядом лежит развернутая карта Москвы. — Леха, ты там, как обычно?

— А то нет, — отвечаю вслух. Про себя я думаю: «Я пойду куда ты пошлешь, в огонь и в воду».

— Стойте там так, чтобы не палиться…

— Да, как обычно, по двое, по трое.

— наружная группа пусть на выходе из метро концентрируется. Их много будет, человек тридцать. Ленина там рулить поставим. Дверь в контору надо надолго заблокировать. И народу полно ходит, есть кому листовки раздавать. Журналистов разместим во дворе где-нибудь рядом, Рома продолжает чертить, — не под банком же ебланить — мусоров, как грязи. Поведем их сразу за вами, за спецназом. И в банк они сразу с вами заходят. Скажем им, чтобы от самой двери начинали снимать. Хорошая картинка получится. Да, наружную группу с черными флагами поставим, надо, чтобы к ним журналисты привыкли раньше, чем красные запретят.

— Да, идея. Нас в спецназе сколько будет?

— Человек восемь. Больше не успеем собрать. Да и не надо. Подберем надежных сорвиголов. Поговори с Молдаваном с твоей бригады.

— Он подпишется.

— Дарвин в Саранске до сих пор?

— Ага, его после Нижнего в Москву родители не хотят отпускать. Говорит, сбежит скоро.

— Пусть сбегает Для нацболов из дома сбегать — дело обычное, — гауляйтер достает сигарету из пачки.

— Я уже с народом в бригаде говорил, чтоб вписку ему на крайний случай найти.

— Хорошо. Если что, на уровне отделения придумаем чего-нибудь.

— Это отлично тогда вообще.

— Там, в Сбербанке, должно получиться все, — Рома щелкает зажигалкой.

— Конечно, получится отлично. Кашу сварим.

— Зря Абель на собрании про солидарность с народом, блин, больно много говорил, — командир Московского отделения задумывается на секунду, — понятно, инъекция политического смысла, как он говорит, и все такое. Но как бы не спалиться так.

— Ну он же правильно все сказал, все как надо развалил. До нацболов дошло. А про Сбербанк он никак не намекал даже.

— Ладно, будем надеяться…

— Все круто будет, Рома!

Схема горит в пепельнице. Рома откидывается на спинку стула, затягивается Captain Black. Темные глаза за очками слегка сощурены, сигарета отсвечивает на перстне с черным камнем. Командир Московского отделения доволен планом.

Рад близкой акции и я, его семнадцатилетний протеже.

— 16 марта тогда, — произносит Рома, — центральный московский офис Сбербанка. Решили.

— Да.

* * *

Партия требовала вернуть людям вклады, потерянные в ходе шоковой терапии 1990‑х. В листовках к акции указывались совершенно понятные вещи: государство получает огромную прибыль с продажи нефти, но деньги эти оседают в карманах правителей. А граждане России, которые чудовищно обеднели по вине переобувшихся коммунистических вождей, не получают никаких компенсаций от нефтяной империи. Хотя она им должна.

Акция имела и более глубокий смысл.

— В народе надо пробудить любовь к справедливости, — говорил Абель на собрании Московского отделения недели за три до акции, — мы показываем, что за эту справедливость надо стоять всем вместе.

Мы пытались донести до народа простые вещи: от шоковой терапии 90‑х пострадали все. Для многих потеря вкладов стала настоящей катастрофой. Кто-то из-за этого погиб. Власти кинули всех нас, обошлись с нами, как со скотом, это ведь мы голодали, умирали, спивались, когда они превращали фабрики в бордели и казино. Так давайте вместе потребуем свое. А если не отдадут, а они не отдадут, что ж, они сами тогда нам вариантов не оставляют. Да, мы пока проигрываем, мусора, чекисты, чиновники выходят победителями. Мы смелы, решительны, но нас мало. А когда нас будет много — они не выстоят.

Государственному произволу мы противопоставляли солидарность. Наши акции казались нам катализатором этого прекрасного человеческого чувства, без которого невозможно никакое восстание. Солидарность и разговор народа с властью на языке силы — вот и весь рецепт революции.

Но в России мы имели дело с обществом-инвалидом, обществом-уродом. Государство нас за людей не считает, но это пустяки, в общем, с этим можно справиться. Проблема в том, что нам самим друг на друга совершенно наплевать.

Местные трусость и эгоизм не имеют аналогов в современном мире. Среднестатистический житель какого-нибудь центрального региона нашем страны боится чиновников и ментов, и у него есть на это куча причин. При этом он жене, ночами под боком лежащей, доверяет еще меньше, чем упырям в форме. А сосед по лестничной клетке вообще как другая, неизведанная вселенная. Ни о какой взаимопомощи, солидарности, простом сострадании в такой ситуации не может быть и речи. Атомизация, одиночество, страх — отсюда и засилье нелепых религиозных культов, черных магий, гаданий. И другие индивидуальные психологические проблемы, ставшие общественной эпидемией: склочность, неспособность выслушать чужое мнение, житейская повседневная трусость.

Мы, конечно же, видели эти симптомы и предлагали лекарства. НБП всегда выступала за всеобщую легализацию огнестрельного оружия. «Огнестрел научит людей взаимоуважению», — пояснял нацболам Абель. Оружие уравнивает в известной степени не только физические возможности. Вооруженные люди относятся друг к другу, как к равным. А эта ведет к преодолению отчуждения.

Свобода немыслима без искоренения отвратительных рабских черте характере людей. Свободное ношение оружия излечило бы наше общество от склочности, склонности к сплетням, к интригам за спиной. Наш сограждане научились бы слушать и уважать друг друга, относиться к друг другу, как к равным. Следующим шагом неизбежно стало бы свержение тирании.

Освободительный проект — это вооруженные смельчаки, которые не идут им на какие компромиссы, которым есть дело до любой несправедливости. Что-то вроде «Приморских партизан», в масштабах всей страны. НБП, конечно же, не вышла на такой уровень. Но мы пытались напомнил людям об их достижимой свободе. Уже за это российское государство закрывало нас в тюрьмы, бросало против нас наемников. Антона Страдымова, Лазаря, который тоже участвовал в захвате Сбербанка, это государство убило в январе 2009 года.

* * *

Ровно десять часов утра. Я и Жека, нацбол из Юго-Западной бригады, выходим из поезда на платформу. Посреди «Таганской-радиальной» стоят по парам шестеро партийцев.

Мы замечаем друг друга в утренней толпе. Переглядываемся, выдвигаемся к эскалатору.

Наружная группа рассыпана за вестибюлем. Я смотрю на Ленина, он смотрит на меня. Мы шагаем мимо. Все очень хорошо, без всякой суеты. Комильфо.

Из-за припаркованных автомобилей выходят журналисты и Борщ. Они идут за нами, метрах в двадцати.

Исходные позиции заняты без единого слова. Очень по-нацбольски, на пятерку прямо.

Впереди — бело-зеленый пятиэтажный дворец посреди ровной площади. Под ногами камень, снег начисто убран. На нас почти одинаковые черные куртки. Но народу вокруг много, и наше подозрительное скопление молодых людей все равно не разглядеть из-за прохожих.

Последние метры перед входом мы идем совсем тесно друг к другу. Я поправляю фаер в рукаве. Журналюги распаковывают оборудование.

Сонный мент с автоматом на плече ебальником толью щелкает. Камеры и штативы не производят на него никакого впечатления. Уже, значит, первая удача.

— Сейчас! — произношу негромко, но отчетливо.

Мы срываемся с места в бешеный спринт и за пару секунд добегаем по лестнице до пропускного пункта на втором этаже. Зажигаем фаера, перепрыгиваем через турникет-вертушку, через кресло охранника.

— А-а-а, что-о-о! — вопит охрана в зеленой форме.

Все, мы на балконе. Разворачиваем баннер. Летят листовки. Горят красные фаера.

Отчаянно визжит какая-то сирена.

Из кабинетов, из будок, из каждой банковской щели лезут менты и охранники, в руках Калашниковы, приготовленные к бою. Журналисту внизу, в холле, под захваченным балконом, кричат:

— Не стреляйте, это не ограбление, а политическая акция.

Через секунду я падаю на мраморный пол от сильного удара по затылку. Крепкий тип в форме вырывает у меня из рук фаер и тыкает несколько раз им мне в лицо. Пытаюсь закрываться руками. Товарищи лежат рядом, на головах у них прыгают менты.

Бум, бум, бум — глухие удары обутых в берцы ног.

— Да, Смерть! Да, Смерть!

— Замолчите, суки! Молчать!

Через минуту враги устают. Они надевают на нас наручники и сажают

Паника в шипящих рациях:

— Подкрепление, сюда, быстро. ОМОН, блять, где?

— Они, блять, и перед входом собрались! Цепей везде повесили! Дверь не открывается!

— МЧС вызывайте, цепи пилить!

— Как нам людей выгонять? Тут эти листовки ебаные везде лежат. Бабки их, блять, подбирают!

— Да хуй его знает. Их тут снаружи тридцать человек, без ОМОНа не справимся!

— А нам, блять, тут этих охранять надо!

— ОМОН чего не едет! — шипит властный бас. — Банк, блять, не работает! Что за хуйня!

Мусора снова нас пиздят:

— Суки, вы чего тут устроили?

А руки в наручники закованы — не закрыться даже.

— ОМОН в пробке застрял, блять. Что за хуйня сегодня происходит? — все тот же властный бас.

ОМОН приезжает через полчаса. Получаем свежую порцию пиздюлей. Наши же куртки натягиваются нам на головы:

— Смотреть только вниз, — нервно вопят ОМОНовцы.

Нас выводят из здания через сбербанковские потайные ходы, через подземный гараж.

* * *

Удачный захват Сбербанка стал боевым крещением нашего черного знамени. Запрет организации был уже вопросом времени. А экстремистский статус означал уголовную ответственность за демонстрацию запрещенной символики. Поэтому с февраля 2006 года черный флаг с белым кругом и черными серпом и молотом посередине стал постепенно вытеснять красный. Партийная наружная группа, которая блокировала вход в Сбербанк, стояла с этими знаменами.

А в 2014–2015 годах под черными флагами на акции солидарности с Украинской революцией выходили нацболы-повстанцы героического политзаключенного и моего друга Миши Пулина. Под этим полотнищем продолжилась борьба с российским государством и его имперским охвостьем.

Таганский суд

Мы стояли в парке за Театром на Таганке. Недавно оттаявшая земля была рыхлой, по склону вниз стекали мутные ручейки. Где-то еще лежал почерневший лед.

Лена проводила инструктаж Московского исполкома. В Таганском суде рассматривалось дело о юридическом статусе НБП. Московское отделение готовилось к предстоящему заседанию.

— Надо их отпиздить. Пока не отпиздим, не поймут, — спокойно и деловито рассуждала заместитель гауляйтера. — Нужно еще один раз, как на «Авиамоторной», в общем…

— Нужно, будет, значит, — кивнул Назир. Он стоял справа от заместителя командира Московского отделения.

— …Суд все видели? Я в прошлый раз говорила съездить суд посмотреть. Подойти с трех сторон можно, все помнят? Нашисты, скорее всего, пойдут к главному входу. Вряд ли с другой стороны, там конвоирки и автозаки. Двор суда — узкая площадка, со всех сторон отгороженная домами, забором. Там особо не развернуться. Но нам это на руку.

— Лена, я скаутов все равно на всех подходах поставлю.

— Да, Назир, правильно, конечно. Теперь подробнее по сценарию. На нас они вряд ли прыгнут. У них теперь Лимонов цель. На него нападут или закидать чем-то попытаются. Может, из ракетницы в него выстрелят, как в прошлый раз. А мы им не сильно нужны. Мы с Назиром о тактике подумали. Она проста очень. Суд 13 апреля в пол-одиннадцатого начинается. Мы в десять минут одиннадцатого должны быть под судом. Становимся под входом и ждем. Эдуарда Вениаминовича подвозит его охрана на машине. Они в суд заходят. Мы — отбиваемся, если придется. Всем понятно?

— Лена, как думаешь, что за оппоненты будут? — спросила Ольга Ф.

— Не думаю, что топовые хулиганы. Они для таких акций собственный актив держат. Так что, скорее всего, румоловцы или что-то из этой серии. Фанаты если и будут, то на вспомогательных ролях.

— По стреле. Общий сбор на выходе с «Таганской-радиальной», полдесятого. Оттуда, конечно, все вместе идем. Ясно? Назир, ты со скаутами решил уже все?

— У меня с ними отдельная стрела позже.

— Замечательно. По людям. Понятно, рабочий день, много не соберем. Но вы все равно с нацболами поговорите. Скажите, дело важное.

— Ребят, нам человек пятнадцать минимум надо собрать, — Назир посмотрел на нас своими карими глазами, — ясное дело, работа, учеба. Но наберите народ. Минимум человек пятнадцать должно быть. Я сам на универ постоянно забиваю, у меня от этого проблемы уже начались. После «Авиамоторной» нашисты два месяца не появлялись, и вот теперь опять началось. Надо, блин, их обратно загнать в курятник. Нужны люди, короче.

— Да, и проследите, чтобы все на «аргументах» были, — добавила Лена, — Вопросы есть еще?

— Нет, понятно все, — ответила за всех Ольга Ф.

— Отлично. Тогда расход. На стрелу не опаздывайте. Слава Партии!

— Слава Партии!

Участники исполкома расходились в разные стороны по одному, по двое.

* * *

Для Восточной бригады стрелу я назначил на девять часов на «Курской-радиальной». Накануне четверо партийцев обещали подтянуться. Это было нормально для утра буднего дня, не хуже, чем у других.

Когда я приехал, рядом с уходящим вниз переходом на Кольцевую ветку стоял один Дарвин.

— Привет! — поздоровался я с другом.

— Привет, Леша.

— «На говне»?

— Да, «удар» взял.

— Я тоже. Еще бейсбольную биту позавчера купил, короткую. Под ремень помещается, — я приподнял быстро бундесверовку и показал биту. — Может, испытаю сегодня. В деле, так сказать.

— Классно, — мордовские скулы моего друга расплылись в улыбке. — Надеюсь, будет сегодня что-нибудь. Что не просто так на универ забиваю.

— Ну хрен знает. На прошлой неделе Лимонов с телохранителями своими еле от румоловцев съебался. У них вроде как одна победа есть. Станут ли они еще раз рисковать, неизвестно.

— Посмотрим сегодня.

— Да, Дарвин, посмотрим. Мы-то все правильно делаем, что подрываемся, в любом случае.

— Ага.

Из подземного перехода с «Курской-кольцевой» поднялся Коля, высокий, светловолосый нацбол.

— Здорово, — выдохнул он, — я не опоздал?

— Не-а, нормально все. Алина еще подойти должна, потом выдвигаемся.

— Окей.

Коля был как всегда немногословен. Он отошел в сторону и прислонился к колонне.

Еще через пару минут из вагона вышла Алина.

— Привет! Извини, что поздно пришла.

— Да херня, отсюда до «Таганской» пять минут ехать.

— Леша, ты оптимист, как всегда, — заметил Дарвин.

— А что, больше?

— Ну не пять, во всяком случае.

— Дарвин, это не важно. Не пять, так не пять, все равно успеваем, — я снял кепку, почесал лоб. — Ну, вроде все на месте. Выдвигаемся тогда.

— Пошли пиздить нашистов, — сказал Дарвин довольно громко.

— Потише, Дарвин!

— Да ладно, забей.

— Блин, давай это вот, серьезней!

Дарвин засмеялся. Я тоже.

Мы перешли на Кольцевую ветку.

— У тебя «удар» с собой? — спросил я Алину, пока мы ждали поезд.

— Да. Думаешь, понадобится?

— Очень возможно.

— Ясно. «Удар» с собой, короче.

— Отлично.

Через десять минут мы были на месте.

Рома, Лена, еще десяток нацболов стояли на выходе из метро. Назир сидел на бордюре и пил «Ред Булл».

— Привет, Рома! — поздоровался я с командиром.

— Здорово, Леха? Сколько вас?

— Четверо.

— Хорошо. Как настрой?

— Да заебись.

— Молодцы.

— А что там происходит вообще?

— Ждем отзвона от скаутов.

— Понятно.

Нацболы вокруг вяло переговаривались. Кто-то курил. Из метро вышли Двое парней из Северного звена, оба школьники.

Я подобрал прозрачную стеклянную бутылку из-под «Боржоми».

— Пригодится — кинуть можно, — так я прокомментировал для Дарвина это боевое нищенство.

— Тебе виднее, — лениво отозвался мордвин.

— Так, — Назир спрыгнул с бордюра, — скауты отзвонились. Короче, рядом с судом во дворах стоит толпа этих. Их очень много.

— Сколько? — уточнил быстро Рома.

— Говорят, около сорока.

— Ага.

— Ну, как и ожидали, — сказала Лена.

Рома поправил очки, переложил «удар» из кобуры на поясе в карман куртки. Партийцы прекратили разговоры, собрались вокруг гауляйтера.

— Так, нацболы, — громко начал командир Московского отделения, — сейчас выдвигаемся к суду. Идем все вместе, полная готовность! Понятно? Пошли тогда.

Я, Дарвин и Коля встали рядом с Ромой в первый ряд. Рука сжимала стеклянное горлышко бутылки: «Вот бы уже въебать кому-нибудь».

По дороге приключений не случилось. Через считанные минуты мы были перед дверью суда.

— Строимся прямо перед входом, — отдал команду Рома.

Мы встали в два ряда.

— Ебать, поскорей бы уже, — сказал мне на ухо Дарвин.

— Да не нервничай, сейчас все будет.

Навстречу нам выползала серая толпа врагов.

— Приготовились! — голос гауляйтера.

Но кремлевцы остановились.

— Понятно, Лимонова ждут, — заметил вслух Назир. — И ментов нет.

— Ментов не случайно нет, — ответила Лена, — хотя ведь тут суд, как-никак.

— Стоим, ждем, пока Лимонов в суд зайдет, — металлический голос Ромы. Бомба была поставлена на таймер. Московское отделение партии превратилось в сжатую пружину. Мы молча и кровожадно ждали.

Начали изучать кремлевскю орду.

— Н-да, обеднел Сурков что-то, — проговорил товарищ Володя, — незнамо, блин, кого в это раз прислал.

— Ага, дегенерация во всей красе, — Рома улыбнулся.

Гауляйтер был, как всегда, прав. К Таганскому суду куратор пригнал малолетних бонов в покрытых слоем грязи бомберах. Рядом с ними поплевывала семечками интернациональная гопота в пестрых спортивных костюмах.

— Рома, это какое-то командование их, — Назир указал на четверых странных личностей, которые озабоченно переговаривались друг с другом чуть в стороне от кремлевской массы.

— Да, я тоже так думаю, — ответил командир Московского отделения. — Назир, маякни скаутам, чтобы сфоткали их.

— Ага, сейчас сделаю.

— Они таких кривых и косых в этот раз нагнали, что без координаторов им тут не справиться.

— Да уж точно.

Руководство кремлевцев состояло из краснолицего молодого человека лет тридцати в сером спортивном костюме (впоследствии выяснилась его фамилия — Симунин. Он возглавлял движение «Местные» в Подмосковье) и стремноватой тетки того же возраста с крашенными под блондинку короткими волосами. Она держала в руках фотоаппарат. Ее мы впоследствии признали как корреспондентку связанных с Румолом информационных ресурсов. Рядом с этими двумя стояли престарелый интеллигент в пальто и черном берете и дядька в солнцезащитных очках. Дядька, видимо, думал косить под бандита, но больше всего напоминал прораба.

К будущему полю боя медленно выруливал автомобиль с символикой телеканала «РТР».

— Как спланировали-то все, — Рома зло улыбался, — Лимонова решили в асфальт втоптать и по телевизору показывать потом.

Зазвонил телефон Назира. Он быстро ответил и потом сказал громко:

— Подъезжают!

— Готовимся! — скомандовал Рома.

Кремлевцы зашевелились. Видимо и у них своя разведка имелась. Товарищ майор в качестве скаута.

В руках у врагов появилось «говно»: бутылки, арматура.

Теперь игра шла в открытую. Бутылку я решил кинуть в толпу врагов сразу как начнется веселье. Потом переходить к «удару» или кбите, по ситуации и по настроению.

Черная «Волга» Лимонова резко затормозила в метре от входа, за нашими спинами. Лидер Партии вышел, окруженный телохранителями.

В нашу сторону полетели бутылки. Две разбились о каменную стену, осыпав нас стеклянными осколками. Но кремлевская орда нерешительно встала на месте. Только десяток врагов несмело приблизился к нашим двум рядам. Их сразу залили из «ударов».

— Погнали! — голос Назира.

Я кинул бутылку, она разбилась со звоном о чью-то голову: «Отлично минус один». Теперь в руке у меня была бита: «Только вперед, только добраться до них».

Но драться не пришлось. Враги дали по тапкам. Прямо передо мной кремлевец в камуфляжных штанах упал на бегу — от страха, наверное. Я перепрыгнул через него. За моей спиной нацболы принялись охаживать его ногами и еще чем-то. Я бежал дальше, за следующим. Враги высыпали на проезжую часть, забивались в магазины, прижимались к прохожим на остановке. Настоящий такой животный страх был. И бить таких — никакого азарта.

— Пошли обратно, Дарвин, — сказал я другу, после того, как мы отмотали за кремлевской ордой метров сто пятьдесят, — не хотят они снами играть сегодня.

— Ага. Леха, хуй с ними.

Мы легкой пробежкой вернулись к суду. Здесь краснолицый кремлевский куратор с парой его подопечных не удрали, а решили прикинуться шлангами. Назир, Володя и еще двое партийцев кинулись на них. Моряк красиво залил врагов из своего «удара», те согнулись. Я и Дарвин подорвались на помощь товарищам — куратор как-никак, тут основательный Подход нужен.

В этот момент воздух прорезал высокий, уродливый вопль:

— Помогите! А-а-а-а! На помощь!

Орала крашеная румоловская журналистка, которую никто пальцем не тронул. И только теперь, после позорного бегства кремлевцев, из суда Выбежали трое ментов. Вцепились в Володю.

— Ребята, сюда! — Назир звал подкрепление.

Нацболы быстро собрались, отбили товарища. Мы сцепились руками.

— Еб твою мать, что за хуйня происходит? — тихо ругались менты, поглядывая на нас.

— Ты чего, старшой, — учил мусора Рома, — белены объелся, что ли? Эта сумасшедшая тут разоралась, а ты и рад услужить. Эх, ты!

— Хрен с вами. Драк больше тут не устраивайте, — мусора мялись с ноги на ногу.

Потом отвалили обратно в суд. С ними ушли краснолицый куратор и страшная журналистка.

Лимонов совершенно спокойно вышел через два часа из суда, и остаток дня прошел без драк и приключений.

События этого дня стали впоследствии «Таганским делом». В его основу легли фотографии, сделанные крашеной журналисткой. Очередной провал своих комсомольцев система использовала себе на пользу. Государство продолжило действовать против нас привычными, «некреативными» методами — спецназом и тюремными сроками.

* * *

В конце апреля 2006 года заседание с участием Лимонова проходило в Савеловском суде Москвы. На этот раз прокремлевская «Россия молодая» организовала официальный митинг. Кремлевцы притащили огромный, несколько метров в высоту, транспарант с изображением принца Лимона из сказки про Чиполлино, который повелевал солдатами в нелепых шляпах. Акция Румола была заявлена как антифашистская.

— Глубоко, творчески, — хохотали нацболы над кремлевским творчеством фабричного изготовления.

«Фашисты избили детей» — с такими заголовками вышло несколько репортажей в центральных СМИ после событий 13 апреля на Таганке.

«Не допустим чисток, которые устраивают нацболы в Москве», — распинался в микрофон Мищенко перед румоловской массовкой.

Прямо под принцем Лимоном, в толпе румоловцев, известный нацист по кличке «Дед» из группировки «Формат 18» махал над головой штык-ножом. А древки с огромным полотнищем придерживали его соратники с закрытыми медицинскими респираторами лицами.

— Пизда вам, антифа, — кричали нам нацисты. А мы в это время стояли в плотном ОМОНовском окружении.

В нацистской среде, несмотря на бескомпромиссность и смелость отдельных ее представителей, всегда было полно готовых продаться государству за мелкий прайс.

Сурковская Администрация президента демонстрировала себя во всей красе: гитлеристы с триколорами, которые собрались драться с антифа, держали транспарант, клеймящий позором фашистов из НБП.

— Пошли на хуй, дебилы продажные, — отвечали нацболы.

С продажностью все действительно было очевидно. Штык-ножи у румоловской массовки никак не напрягали шнырявших вокруг оперативников ФСБ.

На гитлеристах-антифашистах театр абсурда не закончился. Несколько карикатурных кавказских мажоров в красных мокасинах, с непонятными пакетами в руках, ошивались целый день рядом с Лимоновым, его телохранители их отгоняли. Кавказцы светились позже в качестве координаторов на митингах движения «Наши».

Как и 13 апреля, мы были готовы к драке. Хотя в этот раз Кремль мобилизовал куда более серьезных пассажиров. Все могло закончиться нехилым кровопролитием.

Но нацболы Московского отделения провели целый день в мусорском оцеплении. В отличие от бонов со штык-ножами. Впрочем, защиты и подачек от государевых слуг мы не ждали. Пришлось бы — сами бы как-нибудь справились.

В любом случае, столкновений в тот день не произошло. ФСБ, МВД администрация президента, возможно, что-то между собой не согласовали.

Первомай в Смоленске

Абеля я встретил в армянском кафе рядом с метро «Рязанский проспект». Место стрелы сказала мне Лена накануне.

Товарищ Палеонтолог, охранник Абеля, стоял на улице за дверью. Молча кивнул ему.

Политического руководителя Партии заметить было нетрудно. Народу в кафе почти не было. Абель сидел за столом в дальнем углу.

— Здорово, Леха, — он протянул мне руку, — садись. Чай будешь? Или кока-колу какую-нибудь?

— Здравствуйте, Владимир Ильич. Чаю? Чего бы нет.

— Сиди тут, сейчас принесу.

Абель пошел к кассе и вернулся с двумя чашками, из которых торчали пакетики «Липтона».

— Как дела-то вообще? — спросил он меня.

— Дела… Да как обычно. Бригада наша Восточная растет, развивается, это главное дело.

— Рома мне говорил, что самая большая сейчас в Москве бригада у вас.

— Да.

— Молодец ты.

— Да все молодцы, не я один.

— Я слышал про друга твоего, как его там, Дарвин.

— Дарвин отличный боец, да.

— Это хорошо, — Абель улыбнулся. — В общем, сейчас такая тема. Ты ведь в Смоленске был?

— Да. Полгода назад. На смоленский марш «Антикапитализм‑2005» по поручения Фомича ездил. В сентябре.

— Замечательно. Город представляешь?

— Ну, совсем в общих чертах.

— А гауляйтера смоленского знаешь? Саню?

— Нет. Слышал только про него. В сентябре не довелось встретиться. Его в городе не оказалось тогда.

— Ну ладно, это мелочь, в общем, — Абель замолчал. Потом посмотрел пристально на меня. — В общем, смотри. Есть тема на Первомай акцию в Смоленске устроить. Что тебе в Москве делать? Ты ведь сборища эти традиционные все равно не любишь.

— Нет, Владимир Ильич, не люблю. А на акцию я всегда готов, вы ж знает.

— Да. Леха, знаю, — Абель улыбнулся.

— На демонстрациях этих все равно ничего толком не происходи, ни драк, ни прорывов. Только Харчиков, уебан этот, поет.

— Ну, с Карликовым подожди, его может и в Смоленске слушать придется, — усмехнулся Абель. — Смотри, какая тема. Под смоленской областной администрацией первого мая будет митинг коммунистов и профсоюзников. Понятно, там красные бонзы всем рулят. Но народ-то все равно недовольный. Надо захватить администрацию и призвать типа всех этих людей поддержать захват, присоединиться. Если они в само здание пойдут, это прямо почти восстание получается. Человек сто хотя бы, а?

— Круто, да.

— Мы таких вариантов с массовыми захватами не пробовали, а надо попробовать.

— Надо, — я кивнул.

— Губернатор в Смоленске тоже объект подходящий. ФСБшник. Разруха в области полная. Отопления зимой нет. Менты торговлю паленой водкой крышуют. А Маслов, губернатор этот, устраивает спектакли ебаные единороссовские. «Народный собор» называется, или как-то так. То есть политический смысл у акции огромный.

— Понятно.

— Смоляне сами не справятся. Так говорят, по крайней мере.

— Ну, значит мы справимся.

— Да, Леха, об этом и речь. Ты на разведку сможешь туда сгонять? На пару дней. Потом уже с группой из Москвы надо ехать.

— Смогу. Когда?

— В идеале завтра утром там надо быть.

— Значит завтра и буду.

— Отлично, Леха. Тогда мы по электронной почте Сане, гауляйтеру, маякнем. Вписка там есть. Местных тоже по разведке напряги, нечего им совсем расслабляться.

— Понял. А как встретимся там с Саней этим?

— Как встретитесь? Давай в руках у тебя «Московский комсомолец» будет, пополам сложенный. Рядом с автовокзалом есть вроде контора «Сбербанка», Фомич говорил. Давай вы там, рядом с этой конторой, найдетесь. В девять утра. Автобус раньше приедет, у тебя будет время насчет «хвостов» посмотреть.

— Да, очень хорошо.

— Близко к автовокзалу стрела. Вариант поэтому так себе. Но внимания очевидного к Смоленску мы тут, в Москве, не проявляли. Так что чисто все, наверное.

— Понятно.

— Деньги вот на все дела, — Абель достал кошелек из нагрудного кармана своей светлой рубашки.

— Ага.

— Хватит?

— Должно хватить, — сказал я, быстро пересчитав, — еще сверху останется.

— Хорошо. Вопросы есть по теме еще?

— Нет, понятно все.

— Отлично, Леха. Удачи там тебе.

— Спасибо, Владимир Ильич.

Ночью я садился в автобус на белорусском вокзале.

* * *

Смоленск я любил. Это была любовь с первого взгляда. Еще осенью мне очень понравились его крепостные стены, не слишком широкие улицы. Простецкое настроение провинции и какая-то затаившаяся сила неуловимо сочетались на берегах совсем еще маленького в этих местах Днепра. Куда приятнее, чем пестрая, вонючая, давящая суетным эгоизмом Москва. «Акция в первый день мая в Смоленске, когда тепло, когда все цветет, зеленеет, когда солнечно, — это политическое действие класса люкс. Даже несмотря на неизбежный прием ментами, допросы, возможный срок», — думал я, когда по ночной автостраде автобус нес меня из запад.

Без десяти девять я стоял около того самого «Сбербанка», что рядом с вокзалом. Дверь под зеленой вывеской была все еще закрыта. Неподалеку ярко отражало восходящее солнце светлое здание вокзала. А так довольно серо было, серые бабки с сумками, серые мусора. Достал газету. С лавочки поднялся коренастый, плечистый парень, быстрой походкой подошел ко мне. С виду — типичный гопник, серая куртка Nike, джинсы.

— Здорово!

— Привет!

— Саня меня зовут!

— Леха.

— Пойдем, Леха. Чего, тут, на вокзале, ворон считать.

— Да, погнали.

— Как доехал?

— Отлично. А у вас тут как дела?

— Да тоже хорошо. Ты надолго?

— На два дня.

— Ну мы так как раз и рассчитали.

Когда мы отошли немного от вокзала, смолянин неожиданно начал оправдываться:

— Леха, смотри, с разведкой помочь никак не могу. Работаю по десять часов каждый день.

— Да ничего страшного. Объект я сам посмотрю. Мне только внутрь здания вряд ли попасть удастся. Может, вы с этим как-нибудь поможете?

— Подумаем чего-нибудь.

— А что со впиской?

— Да есть тут у нас инженер один. Парень новый, не засвеченный.

Но надежный абсолютно. Женя зовут. Он про твой приезд в курсе. Давай сейчас к нему, он тебя ждет. Ему на работу потом.

— Да, давай.

Следующие два дня я провел в комнате коммунальной квартиры. Коммуналка была ветхой, захламленной. Но жилище свое инженер обставил опрятно, даже со вкусом. Этот приветливый парень лет тридцати пяти выделил мне раскладушку, кормил вкусными щами и по вечерам знакомил с классикой британского ска 1970‑х годов.

Днем он работал, а я осматривал объект.

Здание смоленской областной администрации возвышалось посреди центральной городской площади. Напротив фасада, через площадь был небольшой сквер. Серое каменное чудовище с колоннами было настоящим олицетворением власти, имперской мощи. Контраст со смоленскими покосившими двухэтажными домами делал его еще более уродливым.

Техническая сторона захвата была крайне сложной. Коммунистический митинг означал присутствие мусоров и прочих силовиков. На главном входе турникет-вертушка за двумя тяжелыми дверями охранялся несколькими ментами. Двери и окна с боковых сторон — закрыты. Если разбить стекло и залезть, то неизвестно, где окажешься. Внутреннего устройства здания я не знал. Под каким выдуманным предлогом попасть туда мне, студенту из Москвы, я так и не придумал. Те варианты, что приходили мне в голову, выглядели одинаково стремно и палевно.

Перед отъездом я поделился моими опасениями с Саней. Мы сидели вдвоем на скамейке во дворе дома инженера. Смоленский гауляйтер курил «Тройку».

— Саня, попробуй кого-нибудь по красоте в администрацию послать, — говорил я, — надо хотя бы знать куда бежать, если через мусоров прорвемся. Кабинеты, их количество, размер. Особенно на губернаторский стоит внимание обратить. Это сложно, но посмотри, может, получится. Я не знаю, какие у вас в области расклады. Попробуйте придумать байку, типа экскурсия от университета или что-то вроде того.

— Не переживай, Леха, — смолянин махнул рукой, — сделаем. Как-нибудь проберемся.

— Это замечательно просто!

— Все в лучшем виде вам обставим. Только с людьми на акцию вряд ли поможем, я Фомичу писал об этом.

— Люди есть.

— Ну вот и Слава Богу! — смолянин даже вздохнул облегченно.

— Насчет разведки, Саня. В крайнем случае на месте будем импровизировать. Но знать всегда лучше, сам понимаешь.

— Придумаем!

— Ладно, мне на автобус пора, — я протянул Сане руку, — 30‑го тогда встретимся. В сквере том, около вокзала. В девять.

— Помню все, — смоленский командир выкинул бычок. — В Москве всем привет, особенно Фомичу. Наш земляк, как никак.

— Ага, передам. Ну все, погнал я. Пока!

— Пока!

Я быстрым шагом направился в сторону вокзала.

* * *

Вечером 29 апреля, без пятнадцати семь, я сел на скамейку рядом с Макдоналдсом на «Проспекте Мира». Я сел, как водится, не на сиденье, а на его спинку. Так принято, что ли.

Было тепло, дул слабый приятный ветер и пахло одуванчиками. На Москву медленно надвигались сумерки.

Я ждал группу захвата. Всего девять человек вместе со мной. Мы выдвигались в Смоленск.

Через пять минут подошла Алина из моего звена. Джинсы, опрятная черная полувоенная рубашка, рюкзак за плечами. Все, как надо. Мы молча обменялись рукопожатием. Она села рядом.

Эта красивая девушка лет двадцати пяти работала переводчицей в довольно серьезной компании. Раньше ей неоднократно приходилось драться с кремлевцами, но на акцию с неизбежным приемом и всеми возможными последствиями она ехала в первый раз.

Двумя днями ранее, после обычного сбора бригады, я отвел Алину в сторону и спросил:

— Есть тема поехать на акцию прямого действия в другой город. Чем все может закончиться, сама понимаешь. Ты как?

— Еду, — просто и решительно ответила она.

— Отлично. Детали тогда перед выездом объясню, 29‑го числа. Стрела рядом с Макдоналдс на «Проспекте Мира». Оттуда выдвигаемся.

— Понятно.

— Тогда там увидимся.

— Хорошо.

— Ну все, пошли к остальным.

— Да, пошли.

Она даже не спросила, куда мы едем. Хотя я бы и не сказал.

А теперь мы сидели на одной скамейке в теплых весенних сумерках.

Быстрой походкой подошли Дарвин и Молдован.

— Здорово, здорово, Леха! Здорово, Алина, — затараторил скороговоркой Дарвин, — как дела?

— Привет, — ответил я, — да отлично все. Ждем вот.

— Инструктажа не было ведь еще?

— Нет, Дарвин.

— Окей.

— Ебать, тебя трясет, что ли, Дарвин? Нервы?

— Хватит тебе, Леха, меня не трясет.

— Да где там не трясет, ты бы себя видел.

— Ага, Дарвин, Леха прав, — улыбнулась Алина.

— Что вы доебались-то, — Дарвин возмущался, — все нормально со мной, готов к хорошим делам.

— Да ну уж конечно, готов он.

— Готов, как и всегда!

— Ладно, ладно, шутим, больше не будем, — я успокоил друга.

По одному, по двое подтягивались остальные нацболы.

«Пора начинать», — решил я.

— Нацболы, телефоны все дома оставили?

— Да, — кивнула Алина.

— Оставили, оставили, Леха, — Дарвин опять начал скороговоркой, — рассказывай давай, что за движ, интересно же.

— На самый крайний случай у меня одна разобранная чистая трубка есть. Но она нам вряд ли понадобится. Не должна понадобиться, во всяком случае. А тема такая. Едем в Смоленск. Объект — областная администрация. Акция — послезавтра, на Первомай. Утром будем в Смоленске, там — сутки на вписке. Потом движуха. Это понятно?

— Понятно, — ответ.

— Сейчас по парам выдвигаемся на «Белорусскую». Там рядом с выходом из метро — автобус, который в Смоленск едет. Отправляется в пол-одиннадцатого.

— А что с билетами? — спросил Дарвин.

— Сейчас объясню, подожди. Разбирайте карты Смоленска, — я достал из рюкзака стопку очень подробных карт, которые купил еще во время первой поездки, — там найдете памятник князю Владимиру. Смотрите на карте. От автовокзала, почти прямо вниз, через Днепр только перейти надо. Там в девять утра нас встречают смоляне. То есть, к девяти там всем надо быть. Только осторожно. Ясно?

— Автобус тяжело на «Белорусской» найти? — спросил нацбол из Северного звена.

— Нет, он стоит прямо рядом с выходом из метро. Увидите. Там народ еще наверняка будет толпиться, с баулами, со всей хуйней.

— Ясно.

— Теперь еще детали. Но самые важные. Едем-то мы как?

— На автобусе, — по-простецки ответил Молдован.

— Да понятно, что на автобусе. В общем, такие дела. Сейчас делимся на пары. Кто-то в тройке поедет. Да, вот вы трое, — я указал на ребят из Северной бригады, двух парней и одну девушку. — Начинаем выдвигаться сразу после инструктажа. Гуляем, катаемся на метро. Смотрим «хвосты». В пятнадцать минут одиннадцатого начинаем загружаться в автобус. Билеты можно у водилы купить. Он спросит фамилию, но не паспорт. Свои фамилии называть, конечно, не надо. Водиле похуй, он в бумажку запишет то, что скажете. Но бумажку эту мусорам потом отдать может, поэтому и не надо представляться, как в паспорте написано. Билет триста рублей стоит, бабло после инструктажа раздам. Все вместе не садимся, лучше на расстоянии как можно большем. Ведем себя тихо. «Да, Смерть!.» не кричим, панковских песен уебанских никаких не поем…

— А «Коловрат» можно? — Дарвин засмеялся. — Или Федора Волкова[19], вот это вот «День рождения художника, день рождения артиста».

— …Нет, нельзя. Автобус будет уже в Смоленске часов в семь-полвосьмого. До самого автовокзала не едем. Бабки с баулами раньше начнут выходить. И мы с ними. Но опять-таки, не все вместе. Одни с одной бабкой, другие с другой. Там несколько остановок в городской черте точно будет. Потом уже в городе стрела, та, что в девять. Карты города под рукой держите, по ним ориентируйтесь. Всем все понятно? Проходки в метро у всех есть? У кого нет?

— У меня, — сказал Молдован.

— Денег дам на проходку, — я достал кошелек из кармана, — ты и Дарвин выдвигаетесь первыми. Прямо вот уже.

— Как всегда я первый, — заворчал Дарвин с притворным недовольством.

— Настоящие герои, которые ко всему готовы, всегда идут первыми, так то.

— Ну раз так…

— Алина, мы с тобой едем, — сказал я, когда Дарвин и Молдован тронулись в сторону метро. — Пойдем последними. Часок можно тут погулять, времени все равно много.

— Хорошо.

Через два с половиной часа мы загружались в автобус.

— Петров, — назвал я фамилию на вопрос водителя.

— Краснова, — сказала Алина.

Так нас и записали. Все было чисто, никакого присутствия оперов не наблюдалось.

— Давай ближе к началу автобуса сядем, — предложил я, — потому что в конце Молдован и Дарвин разместились, их отсюда слышно. Рядом с ними тусоваться — палева больше.

— Да, ты прав, — Алина улыбнулась.

— Ты у окна поедешь? — спросил я нацболку.

— Да мне без разницы.

— Ну, если совсем без разницы, тогда я около окна сяду. Мне так всегда нравилось.

— Окей, — Алина тепло и внимательно посмотрела мне в глаза.

Автобус тронулся. Ночная Москва переливалась огнями.

— Да все классно будет, — сказал я, чтобы сказать что-нибудь.

— Я не сомневаюсь нисколько, — последовал ответ.

По интонации было понятно, что Алина говорит чистую правду.

Потом я натянул капюшон на голову: «Все, часов пять поспать. День впереди тяжелый».

Где-то на другом конце автобуса Молдован громко рассказывал очередной совсем уж неприличный анекдот, а Дарвин заливался смехом как буйнопомешанный.

* * *

Первомай. Краснеют флаги и несет нафталином. Идет коммунистический митинг.

— Народ негодует, и мы негодуем вместе с ним, — распинается с трибуны оратор с ярко розовым зюгановским шарфом, откормленный, лоснящийся боров.

С десяти утра мы на исходных позициях в сквере. Опять — по парам. Но так, чтобы видеть друг друга.

Коммунист заканчивает свой монолог. Играет Харчиков. Правильно все Абель предрекал.

Обычный спектакль для отчаянных, ополоумевших людей, я такое в свои семнадцать лет десятки раз видел. А электронные дешевые часы показывают двадцать минут одиннадцатого. Нам пора.

— Алина, выдвигаемся.

— Да.

Паша как-то шутил, что такие часы, китайский ширпотреб, боевики в Чечне используют для подрыва фугасов. Мы фугасов только вот не взрываем… Часы мы сверили заранее. Значит и остальные тронулись. Я оглядываюсь. Да, так и есть.

Внутреннего устройства администрации мы по-прежнему не знаем.

— Вы были в здании? — спросил я смоленского командира накануне.

— Нет, Леха, извини, так и не получилось, — ответил Саня.

— Ну что ж вы так. Ладно, хрен с ними, сами разберемся.

До этой импровизации остается какая-нибудь минута. Хрен с ним, не в первый раз.

Метров тридцать до входа. Нацболы подтягиваются.

— Теперь быстро идем.

Из здания нас девятерых видно, как на ладони. И выглядим мы не то чтобы очень хорошо.

Тяну на себя обитую деревом ручку тяжелой высокой двери. Поворачиваю налево, толкаю от себя такую же тяжелую дверь с табличкой «вход».

В государственных учреждениях с двумя дверями первая всегда открывалась на себя, а вторая, расположенная не сразу за первой, а чуть левее — от себя. Успел выучить.

Менты в форме. Четверо. Четверо против девятерых — плохая комбинация для быстрого прорыва. Но враги нас не ждут. Один развалился на стуле, ноги на турникете лежат.

Он же спрашивает удивленно:

— Кто такие? Чего надо?

Я не отвечаю ничего. И шаг не сбавляю, а наоборот, ускоряюсь. Прыжок через турникет.

— Стоять, блять! Стоять!

Мы бежим по лестнице. Второй этаж. Сворачиваем в коридор. Здесь, по моим расчетам, губернаторский кабинет.

Лакированный паркет, пестрая ковровая дорожка, картины. Посередине коридора — огромная, с резными какими-то узорами, дверь.

Толкаю ее рукой.

— Сука, закрыто! Закрыто, блять!

Слышны близкие крики мусоров.

— Давайте к окнам! Быстро!

В конце губернаторского коридора светлеют оконные рамы. Они выходят на площадь, где коммунисты собрались.

Пробегаем эти метров двадцать. Время еще есть.

Окна открыты. Летят вниз листовки. Загораются фаера. Нас видят с коммунистического митинга. С трибуны раздается что-то про провокаторов.

А по ковровой дорожке уже несутся мусора. Не те, четверо, а целая орда. Против нас, девятерых.

Меня сбивают с ног, начинают пиздить. Прикрываясь руками, вижу, как двое мусоров хреначат ногами и дубинками Молдована.

Мы лежим в одной куче. На нас по одному надевают наручники. Я осматриваюсь — как там с остальными. У молодого парня из Северной бригады под глазом внушительный синяк. Пересчитываю партийцев. Все тут? Нет, кого-то не хватает.

— Дарвин, а где Алина? — тихо спрашиваю друга, который, как всегда, рядом.

— Блин, а где она, в самом деле?

— Ее мусора никуда не дели?

— Да нет вроде.

Но мусора и сами что-то подозревают.

— Их девять было, — говорит один из тех, что сидели внизу, — а теперь восемь.

— Эй, вы, где еще один? — орет плотный мусор с капитанскими погонами.

Мы молча смотрим в пол.

— Вас, блять, спрашиваю, ебанутые.

— Ты, сука, говори, — капитан бьет Молдована ногой.

— Какого хуя ты делаешь? Это вы считать не умеете.

— Не пизди! Где еще один?

— Мы все в райотделе вскроемся, если ты эту хуйню продолжишь, — говорю капитану.

— Су-у-ука, — ворчит тот.

Но попускается.

В коридоре появляются ФСБшники в штатском.

— Так, так, НБП, значит, — оглядывает нас один.

— Тут это вот, как бы потеряли одного вроде, — отчитывается капитан.

— Что? Так ищите давайте. Организуйте тут все это дело и ищите.

— Да ОМОН вызвали уже.

— ОМОН, блять. Одного сами найти не можете?

Мусора в брониках и с Калашниковыми отправляются зачищать губернаторское логово.

— Ебанаты, — смеется Дарвин.

Ему сразу же прилетает удар дубинкой:

— Заткнись, блять!

Приводят Алину. В наручниках. Она улыбается.

— Давайте их вниз. По одному, — распоряжается ФСБшник, — в райотделе везите.

* * *

Смоленская мусарня ничем не отличалась от тысяч таких же заведений по всей стране. Серые менты с обывательскими премудростями «зачем оно вам надо», «сидели бы дома».

ФСБшники сразу увели меня на допрос в отдельный кабинет.

— Мы знаем, что ты организатор, — сказал тот, что осматривал нас в губернаторской администрации.

Я сижу молча, смотрю в пол: «Ничего, скоро закончится».

— На, сука! — сильный удар коленом по лицу отвлекает от ленивых размышлений.

«Ну что вам, бляди? Мы-то дело свое сделали, а вы — нет», — думаю про себя.

На ночь нас закрыли в КПЗ. Камеры находились в подвале райотдела.

Моим соседом оказался молодой еще бич. Поговорить не удалось, как и поспать толком: у сокамерника началась белка.

— Пантеры, они тут, лежат, — повторял бич, мечась из угла в угол.

Охота на пантер продолжалась всю ночь. Только утром этот болезный вырубился. Прямо на полу, с пантерами.

А еще через полчаса пришли мусора:

— Собирайся на суд.

Так я понял, что уголовного дела нет. Обвинений ведь не предъявляли.

Рядом с будкой дежурного в окружении ментов стояли остальные.

Я подошел к Дарвину.

— Такое дело, смотри, — начал я тихо, чтобы мусора не услышали, — у тебя паспорта нет?

— Нет.

— И показаний ты не давал?

— Нет, не давал.

— Отлично. Такая тема. Сейчас нас мусора отправят в контору для несовершеннолетних, как в Нижнем. Там можно месяцами сидеть, сам знаешь.

— Знаю, да.

— Но не все потеряно, в общем. Если приписать год, и сказать, что мы не 88 года рождения, а 87, то нам по восемнадцать лет выходит, понимаешь?

— Понимаю.

— А если нам по восемнадцать, то самое худшее, это пятнадцать суток. Лучше, чем приемник для малолетних.

— Лучше, конечно.

— Я думаю, короче, назвать судье 87 год рождения. Хуже ведь не будет. Мы ничего от этого не проигрываем. В Москве они пробили бы, конечно, а тут не Москва. Может, сработает.

— Толково придумано. Давай попробуем.

— В машину пиздуйте, — прервал наш разговор мусор.

План действительно сработал.

— Макаров Алексей Борисович, 1987 («хуй тебе, мразь, а не 88 год», — думаю про себя) года рождения, — так я представился рыхлой крашеной судье.

— Пять суток административного ареста, — сказала та, не поднимая голову от стола.

Так и в постановлении своем записала, и печать с подписью на нем поставила.

Пятью сутками окрестили и Дарвина, и всех остальных. Систему мы провели. В общем, обманывайте мусоров и судей как можно чаще, оно того стоит.

Во второй половине дня мы уже были в приемнике для отбывания административного ареста. Здание находилось в самом центре города. Его дверь выходила на одну из главных смоленских улиц.

Меня и Дарвина посадили в одну камеру. Ни матрасов, ни одеял, ни кроватей. Темно. На стенах — «шуба». В дальнем от входа конце камеры находилось возвышение, напоминавшее сцену, там предполагалось спать.

— Хуйня, пять суток на одной ноге простоять можно, — вынес я свое заключение, — всяко лучше, чем детский спецприемник.

— Мусора на работу погонят, наверное.

— Хуй им, а не работа. Будем вон там, — я показал на «сцену», — прохлаждаться вместо работы.

— Да, я тоже так думаю.

— Дарвин, ты видел табличку перед дверью сюда? — спросил я нацбола.

— Нет, не обратил внимания.

— Ну, там типа памятная доска такая. Написано, в память о смоленских НКВДшниках, которые в июле 41‑го в боях за город погибли. Походу укатали немцы всю смоленскую мусорню тогда.

— Прикольно, да.

— Вот я думаю, главное, что поголовье тогда их мусорское сократилось.

Так радует это.

— И путинские мусора того же заслуживают.

— Безусловно…

Дарвин замолчал ненадолго. Потом сказал:

— Вот выйдем, купим водки и «Ягуара», будем хуярить всю дорогу до Москвы.

— Да, дружище, давай именно так и сделаем.

Я лег на «сцену», снял бундесверовку, накрылся ей.

— Сидел прошлую ночь с ебанашкой, к которому белка пришла. Пантер, блять, всю ночь ловил. Не спал почти, а день тяжелый выдался. Прилягу ненадолго. Если смоляне дачку с колбасой принесут — буди. Колбаса сейчас вообще в тему была бы.

— Ага. Пантеры — прикольно. Я с дедом каким-то вонючим сидел…

Штурм Горкома

Тогда, весной 2006 года, я думал, что скоро все начнется по-настоящему, что весной 2008, во время выборов — все, революция.

А на самом деле приближался конец. У российских спецслужб имелись свои наработки, и никакой революции они допускать не собирались.

В понедельник 15 мая в горкоме КПРФ на «Автозаводской» шло обычное собрание Московского отделения. Рома говорил. Я сидел во втором ряду, рядом с Дарвином. Не в первом — первый для руководства или бывших подельников Лимонова. Назир стоял за дверью зала. Было слышно, как он переговаривался по рации со скаутами на улице.

Назир резко открыл дверь:

— Тревога!

Нацболы достали разом кучу «аргументов», в основном «удары», но у кого-то даже травматы с собой были.

— Что случилось? — спросил Рома. — Нашисты?

— Не знаю, — ответил моряк, — скауты говорят, автобусы какие-то подъехали.

Из состава исполкома на собрании были я, Ольга Ф. и Назир. Лены не было.

Исполком собрался вокруг Ромы.

До пятого этажа добежал по лестнице запыхавшийся партиец из наружной группы скаутов, нацбол из Юго-Западной бригады.

— Что там? — спросили его.

— Два черных микроавтобуса, стекла тонированы. Внутри, похоже, спецназ. На улице ФСБшники, УБОПовцы, толпа целая.

— Баррикадируемся, — сказал Рома, — баррикаду ставим там, за железной решеткой. Леха, тебе задача.

— Да, — я кивнул, — Дарвин, и вы трое, пошли.

Мы принялись строить баррикаду рядом стой самой решеткой, через которую Тишина не пускали. В ход пошли стулья, тумбочки. От спецназа защита слабая, но что-то.

— Успокойтесь, все будет хорошо, вот увидите, — успокаивал кто-то седовласую коммунистическую вахтершу, — вы лучше с руководством вашим свяжитесь. А то в офисе парламентской партии незнамо что происходит.

— Ох, ох, ох, что же это делается, вот ведь фашисты какие, — качала головой бабушка.

— То мы фашисты, то теперь мусора фашисты. Все вокруг одни фашисты, — пошутил нацбол из Северной бригады.

Хоть и было не до шуток совсем.

Ольга Ф. в это время рядом пыталась дозвониться до «Коммерсанта». Слабая баррикада и либеральные журналисты — вот и вся защита наша сомнительная.

Я стоял за баррикадой, когда лестница задрожала от топота ног. В пoследнем пролете перед решеткой показались враги. Маски, черная спецназовская экипировка, разгрузки. Автоматы приготовлены к бою. Наши «аргументы» тут ничем помочь не могли[20].

Увидев закрытую решетку и баррикаду, спецназовцы пропустили вперед двоих с огромными кувалдами.

— Рома, дверь они минуты за две снесут, не больше, — сказал я громко.

— Отступайте в зал.

Мы оставили нашу бесполезную баррикаду.

Рома отдал последний приказ:

— Нацболы, сцепляемся!

Мы, человек сорок нацболов Московского отделения, встали в дальнем от двери конце зала. Намалеванный на картине Ленин под красным знаменем вдохновленными глазами наблюдал за происходящим. В первом ряду, слева от меня, стоял Рома, справа — Дарвин.

«О более достойной компании и мечтать невозможно», — в который уже раз думал я.

Баррикада с грохотом рухнула.

Элитные мусора осторожно, крадущейся походкой вошли в зал. Автоматы направлены на нас.

— Руки вверх!

Такого мне раньше видеть не приходилось. Да и почти никому из нас, наверное. Мы привыкли, что нас били дубинками или прикладами тех же автоматов. Но чтобы вот так, руки вверх, и два десятка наставленных стволов…

И мы, и совсем молодые, но опытные партийцы, и парни и девчонки, которые пришли первый раз на собрание, и работяги с московских заводов, которые выбираются на партийные мероприятия раз в два месяца, и исполком Московского отделения, мы все подчинились, мы подняли руки. Я не знаю, что было бы, если бы мы рук не подняли, возможно, они начали бы стрелять, такими полномочиями их тогда, несомненно, наделили…

Гипнотический эффект приготовленного к бою огнестрельного оружия или осознание бессмысленности сопротивления, но перед спецназом в черной экипировке партийцы тогда капитулировали.

Четыре года спустя бывший нацбол Андрей Сухорада, который увидел российское государство через прицел своего автомата, предпочтет смерть плену. Конечно, это связано в первую очередь с личным героизмом приморского партизана. Но дело, возможно, и в том, что революционное совершенство достигается путем телесного контакта с металлическими предметами, несущими смерть врагам свободы.

А тогда мы так и стояли с поднятыми руками, под прицелами автоматов. Нас обыскали по одному, отобрали документы, у кого они были.

Спецназовцы отвели в сторону Рому, нашего командира, Назира Магомедова, ответственного за безопасность в Московском отделении, бывшего моряка Черноморского флота, Володю Титова, писателя, и Серегу Медведева, нацбола из подмосковных Химок.

Надели наручники, вытащили из карманов «удары».

Потом их увели, посадили в один из черных микроавтобусов. Через несколько месяцев мне предстояло встретиться с ними в Бутырской тюрьме. Но московское отделение НБП лишилось Ромы, проповедника нашего революционного катехизиса, нашего рыцаря веры.

Эта потеря оказалась фатальной.

Арестом 15 мая спецслужбы вывели из строя самую боеспособную часть Партии, Московское отделение. В результате этого разгрома организация навсегда лишилась своей революционной квинтэссенции. И никакого восстания не произошло.

Путин

НБП никогда близко не стояла рядом с героями прошлых эпох, с «Народной волей» или эсерами. Нацболы не бросали бомб и не убивали даже тех, кто очевидно заслужил смерти. Разные вещи совсем, одним словом.

Ликвидировать физически кремлевского самодержца мы не планировали. И не факт, что справились бы с этой задачей, даже если бы захотели. Но акциям в присутствии Путина мы придавали особое значение. Российская власть тоже, видимо, считала их особо важными. Позже, когда НБП запретили в 2007 году, в первой десятке членов «экстремистской запрещенной организации» оказались те, кто накрывал президента. В том числе и я.

Какой-нибудь продвинутый интеллектуал назвал бы нацбольскую охоту за Путиным «постмодернистской». Вред ВВП если и наносился, то символического характера, не совсем по-настоящему. Но это с одной стороны. А с другой, смыслом этих акций было народное восстание, революция. Наших товарищей это государство убивало.

В апреле 2006 года нацболы накрыли Путина в Томске. В этом сибирском городе Путин проводил совместную конференцию с Ангелой Меркель. Группа партийного спецназа отправилась из Москвы в поход на восток. Автостопом.

— Да ничего особенного, — рассказывала потом Лена на исполкоме, — когда Путин вместе с Меркель выходили из здания, разбросали листовки, флаг развернули. Фаера зажгли. Журналисты все сняли. Текст к Меркель попал.

— С флага она, наверное, охуела, — засмеялся Рома, — тень прошлого, блин.

— Как из ментовки выпустили, — продолжила заместитель командира отделения, — целый день по городу «хвосты» были. Вечером прыгнули пять человек. В масках. На машине подъехали. Все с арматурой. ФСБшники или бандиты их ручные. Кирилла Борисовича пытались в машину затащить. Отбились, блин. Не отбились бы, все. Кирилла не увидели бы больше. Сибирь, закон — тайга.

Чугун сидел рядом и молча улыбался своей белозубой улыбкой.

Обратно партийцы летели на самолете в сопровождении журналистов. Сибирские лоханувшиеся чекисты могли действительно пойти на убийство.

Меньше чем через два месяца после Томска нацболы встретили Путина на Всемирном газетном конгрессе в Москве.

* * *

Лена и я встретились рядом с метро «Китай-город» где-то через неделю после ареста Ромы и остальных.

Когда я подошел, Лена сидела на скамейке и курила. Я сел на скамейку рядом. На улице было по-летнему тепло и солнечно.

После ареста Ромы к Лене перешло командование Московским отделением.

— Никакого уныния, морального упада от всего этого быть не должно, — сказала она довольно хмуро, — и нацболы, и враги должны понять. Акций меньше не будет.

— Да, Лена.

— Хорошо, что ты понимаешь. Ладно, к теме. 6 июня открывается Всемирный газетный конгресс в Москве. В Кремлевском дворце. Соберется несколько тысяч журналистов. Свободу слова будут, блин, обсуждать. Резолюции всякие примут. Диссидент из Ирана приедет, из тюрьмы только освободился. Но самое главное — там будет Путин. Тоже типа за свободу слова.

— Понятно.

— Надо туда попасть. Регистрируем газеты, получаем аккредитации. ФСО несколько тысяч журналистов пробить не успеет. Так что тема может получиться.

— Может конечно.

— Нужны надежные ребята к акции, сам понимаешь, дело серьезное.

— Да.

— Ты сам как?

— Всегда готов, конечно!

— Дарвин?

— Он тоже.

— Кого-нибудь третьего надо. Ладно, пара дней есть еще, поищем. Иди уже на этой недели аккредитацию получать. И Дарвин. Ты ведь знаешь, как это делать?

— Ага, знаю.

— А Дарвин?

— Я с ним встречусь, объясню.

— Хорошо. У меня все пока. Давай через полторы недели увидимся, расскажешь, как прошло. В пятницу.

— Давай.

— На «Бауманской» на выходе?

— Как бы там на румоловцев не наткнуться. Нас-то они в лицо признают.

— Ну, на выходе из метро найдемся быстро, а там во двор куда-нибудь свернем.

— Пойдет, наверное.

— Тогда увидимся.

— Увидимся, Лена.

Через день я одел свой костюм с выпускного вечера и пошел в Кремль. Заявки на аккредитацию подавались в Кремлевском дворце.

Стояли рамки металлоискателей, простых смертных на входе шмонали.

— Здравствуйте, я корреспондент газеты …, хочу попасть на конгресс, — обратился я к сотруднику ФСО в черном пиджаке.

Тот посмотрел на меня изучающе.

— Заполняй анкету, редакция получит ответ. Вот бланк.

Я сел за журнальный столик и за десять минут оформил все письменные формальности.

По указанному адресу довольно быстро пришло разрешение.

Дарвин и девушка из Северной бригады подали свои заявки с таким же результатом. Это была просто сумасшедшая удача. Наши планы срастались.

* * *

Мы все трое вышли из вагона на «Боровицкой». Я достал из кармана журналистский бейджик, повесил его на шею.

— Че, ребят, пошел я. Выдвигайтесь после меня с пятиминутным интервалом. В Кремлевском дворце помните, где встречаться? Сразу за металлоискателями. Но так тоже, чтобы еблами поменьше торговать.

— Да, это помним, — ответил Дарвин.

Наша соратница только головой кивнула.

— Аккуратно давайте только. Тут мусора Центрального округа повсюду. На нацболов они натасканы.

— Да ладно, Леха, проскочим как-нибудь, — махнул рукой Дарвин.

— Думаю да, проскочим. Но все равно. Тут тоже не светитесь, подозрительно как-то.

Я сделал шаг в сторону, и толпа пешеходов сразу же оттеснила меня от товарищей. «Хорошо, что час пик», — подумал.

Выход из подземки, Александровский сад.

Вокруг пояса у меня черный транспарант с надписью «Путин — палач Беслана». Волосы покрашены в черный цвет — Лена настояла. В целях конспирации, так сказать. Волосы я сам красить раньше не пробовал. И в это раз пробовать не стал. Даша, нацболка из Мурманска красила.

Троицкие ворота, Кремлевский дворец.

Рамки металлоискателей. Перед ними очередь. Английская, немецкая речь, еще какая-то. Конгресс-то всемирный.

ФСОшники шмонали, но поверхностно. Не станут же они мировую журналистскую элиту догола раздевать и заставлять приседания делать, в самом деле. Никаких проблем не возникло. Так, по карманам все того же черного пиджака с выпускного посмотрели.

Я встал в фойе. Через десять минут рядом улыбался Дарвин.

— Нормально все? — спросил у него.

— Вообще отлично.

У Дарвина были листовки. У нашей соратницы — флаг.

— Бля, а где подруга? — сказал я, когда прошло минут пятнадцать ожидания.

— Не знаю, мы разделились, как по плану.

— Вот началась хуйня-то. Искать придется. Может она тут уже. Точнее, надеюсь что тут. Давай вместе, а то и друг друга потеряем.

— А где искать-то? Народу смотри сколько.

— По другим этажам пробьем для начала.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж. К счастью, здесь же отыскалась соратница. Она стояла, прислонившись к колонне.

— Блин, что за фигня? — навис я над ней строго.

— Да я забыла… Нервы.

— Ладно, ничего страшного. Главное, нашлись. Погнали в зал, места пиздатые самые займем.

Как только мы спокойно прошли мимо ФСОшников на входе в зал, я понял, что акция точно получится.

Свободным был второй ряд задней части партера. Тридцать-сорок метров от сцены. Впереди нас стоял еще один ряд кресел, а за ним — широкий проход. Второй ряд имел очевидные преимущества. ФСОшники, которые стояли по периметру зала, не могли видеть наших действий за спинами находящихся впереди, Но и к сцене близко. А еще ближе мы с нашими простыми, не-виповыми аккредитациями все равно сесть не могли.

Через минуту вокруг нас разместились японские или корейские журналисты.

Погас свет. Заиграла музыка. Началось.

Точнее началась новая фаза ожидания. Отыграла специально написанная к открытию конгресса увертюра, потом наградили иранского журналиста, вышедшего из казематов аятолл.

Опять музыка, классика. А гвоздя программы, Путина, все не было.

— Ебать, где он уже, — шепнул сидевший справа от меня Дарвин.

— Все хорошо, ждем. Приедет.

И мы молча ждали. Прошел еще час. Потом свет опять осветил весь зал. Зашевелились телевизионщики с камерами.

Первым делом я толкнул локтями товарищей, что сидели по сторонам.

Достал чистую трубку и быстро набрал кодовое сообщение Лене: «Напишу репортаж». Разобрал трубку, сломал симку.

Приподнял пиджак и аккуратно потянул за баннер. Положил его на колени.

И в условиях нашей полной боевой готовности на сцене показался улыбающийся царь. Он вышел из-за кулис с левой от нас стороны.

Зал встал. Раздались бурные овации. Наши соседи-азиаты истошно хлопали в ладоши, не хуже соотечественников. И закрывали нас. В это время я спокойно передал правый конец баннера Дарвину, левый — соратнице. Товарищи достали флаг и листовки.

Аплодисменты продолжались минут пять. Мы ждали.

Зрители расселись по креслам. В наступившей тишине стоять остались только мы трое.

Напротив царственной особы красовался растянутый баннер «Путин — палач Беслана».

Я сделал глубокий вдох. И выдохнул:

— Путин — палач свободы!

— Путин — палач свободы! — повторили мы несколько раз.

Со всех сторон уже бежали ФСОшники в черных костюмах.

— Путин, уйди сам!

— Путин, уйди сам! — все вместе.

В следующую секунду меня дернули несколько крепких рук, подняли в воздух. Ноги оторвались от земли. Я проделал какое-то невероятное сальто, перелетел через первый ряд кресел. Жесткая посадка в проходе. В десяти сантиметрах в пол смотрела голова Дарвина.

Вокруг щелкали журналистские фотокамеры.

Нас подняли на ноги, повели с заломленными за спину руками к выходу. И дальше, через первый этаж, по каким-то потайным кремлевским ходам.

В комнате, где несколько сотрудников ФСО глазели в мониторы компьютеров, нас уложили лицом в пол.

— Руки за голову, блять! Не двигаться! Убьем нахуй!

Лакированный ботинок приземлился на мой затылок.

Так мы пролежали часа полтора. ФСОшники периодически принимались энергично пиздить нас ногами. Меня это не расстраивало совершенно: дело-то сделано, похуй теперь.

— Главный хочет с вами говорить, — с такими словами меня и Дарвина кремлевские охранники подняли с пола.

Слово «Главный» ФСОшники произнесли с испуганным придыханием, и стало понятно, что насчет титула они не шутят. Главный в самом деле был где-то рядом.

На нас надели наручники.

— В пол, блять, смотри! — удар по затылку.

Я понял, что ФСОшники не хотели показывать лица: «Ни хуя себе, боятся».

С заломленными руками мы прошли метров двадцать по кремлевским лабиринтам. Остановились перед кабинетом.

Меня затолкали внутрь, а Дарвина оставили в коридоре.

Обстановка в помещении Главного буквально ослепляла, там все было позолоченным, а может быть золотым. Султанский дворец, не иначе. В черном кресле сидело огромное, напоминающее медведя тело. «Ебать, это воевода XVII века какой-то», — в голове как-то невольно возникла историческая аналогия.

Главный (нынешний командующий российской национальной гвардией Золотов) посмотрел пристально на меня. Потом не спеша поднялся. Внушительного размера кулак проехался по скуле. В глазах потемнело на секунду.

А Главный понес сущий бред.

— Я тебя всего насквозь вижу, — начал он свой монолог с осуждающей, немного обиженной интонацией. — Вижу, у тебя в груди злоба на нашего президента. Но мы тебя от такого отучим. Я пошлю своих ребят, они твоим родителям дверь яйцами закидают. Мы с тобой еще и не так поговорим. Вот будет тебе.

От этих слов несло откровенным слабоумием. Отвечать я не собирался, но даже если бы захотел, что бы я сказал? Не кидайте ваши яйца? Или же спросил: «Вы тут совсем, в Кремле вашем, ебанулись?»

В общем, я молчал. Смотрел в пол.

— Как в Кремлевский дворец попал? — задал, наконец, Золотов более-менее адекватный вопрос.

Молчание.

— Вот ты как! Мразь ты такая, — удар, удар, бах, бах.

Я упал на пол. Золотов при двухметровом росте весил килограмм сто тридцать, не меньше. Удары чувствовались.

— Забирайте его нахуй отсюда, — рявкнул Главный в коридор подчиненным, — пока я его не убил. Мы до тебя еще доберемся, — сказал он мне, — ты у нас еще попляшешь.

Меня привели обратно в ФСОшный кабинет, опять уложили лицом вниз.

Минут через десять кремлевская охрана вывела нас всех троих на улицу и усадила в мусорскую «газель». Мы сразу узнали ментов из ОВД «Китай-город».

В китай-городской мусарне нас заперли в обезьяннике.

Приехал Чечен с приближенными. На ФСБшнике были в этот раз белые брюки, зеленая гавайская рубашка и солнцезащитные очки.

— Ну вы, Леша, навели сегодня шороху, — с притворным добродушием начал он, подойдя к клетке, — по всему миру про вас говорят.

Я отошел от решетки, отвернулся в другую сторону.

— Дарвин, Дарвин, иди сюда, — теперь Чечен обращался к моему другу, — смотри, какой у меня котик.

Он показал изображение с мобильного телефона. Там красовался котенок с пририсованным в фотошопе автоматом в лапах.

— Ну его, — сказал я тихо, — стой тут.

— Да понятно, — ответил мне Дарвин.

— Заебал ты нас, Леша, — продолжил Чечен громче, — закроем мы скоро тебя. Сегодня не поговорим. Шуму от вас сегодня много. В другой раз, — он отвернулся и пошел к выходу. — Пока, скоро увидимся.

— Вроде свалил, — произнес Дарвин, когда ФСБшник скрылся из виду.

— Да, походу. Мразь ебаная…

— Допросов с ним не было, уже хорошо…

Договорить нам не дали.

— Макаров, ты? — обратился ко мне дежурный мусор.

— Да.

— К инспектору по делам несовершеннолетних. Вам никому восемнадцати ведь нет. Так что всех инспектор будет допрашивать.

— Вот, блять, охуенно, — прокомментировал я для Дарвина. — Ладно, инспекторша не Чечен.

— Все равно приятного мало.

— На хуй ее легче по красоте послать, по крайней мере…

— Это да.

— Так ты идешь там? — торопил мусор.

— Иду. Давайте потише, я никуда не спешу.

— Ты с кем разговариваешь? Совсем охуели, нацболы ебаные.

— С вами, с вами разговариваю. Куда идти там?

От будки дежурного мы свернули направо.

— Сюда, — указал мент на дверь.

Я открыл.

— Здравствуйте, — поздоровался вежливо.

— Здравствуй, — ответила инспекторша по делам несовершеннолетних, нестарая еще женщина. Вид у нее был откровенно растерянный. — Ну что, это вы там, в Кремле?

— Не могу точно сказать.

— Макаров! Я тут посмотрела список задержаний. Тебя в который раз уже задерживают! Пора за ум взяться. Тебе восемнадцать скоро. Тебя посадят!

— Началось, блять, — думаю про себя, — мне это сегодня уже говорили, — отвечаю вслух.

— Давай объяснение. Я записываю.

— Ничем не могу помочь.

— Как это так?

— Вот так.

— Все дают объяснения, кто сюда попадает! Ты один такой умный, что ли?

— Не знаю. Я не даю.

— Нет, ты обязан! Ты несовершеннолетний задержанный!

— И что?

— Ты обязан поэтому!

— Нет.

— Я вызову твоих родителей и скажу им!

— Что объяснение не даю? А если будете голос повышать, я вообще буду молча сидеть и вы ни одного слова не добьетесь. И родители мои за мной не приедут. Вы сами сказали, мне восемнадцать скоро. И они то же самое скажут.

Родителей она не вызвала. В мусарню названивали корреспонденты СМИ с мировым именем и спрашивали о нашей судьбе. Об акции говорили и писали в Лондоне, Нью-Йорке, Париже. Китай-городские менты с таким вниманием дел иметь не желали. Поэтому нас вежливо выпроводили из райотдела без всяких гадских формальностей.

На улице нас встречала толпа партийцев. Стояли журналисты с камерами.

— Слава героям! — загремело, когда мы выходили из узкого двора китай-городского ОВД.

Героем я себя не чувствовал. Просто легкое чувство, которое приходит после качественно сделанной работы. И на улице было тепло, солнечно. Казалось, все лучшее, все самое яркое еще впереди.

Бунт в Южном Бутово

Из вестибюля станции метро «Бутово» я вышел без десяти семь. Когда садился в вагон на «Первомайской» в шесть утра, вагоны пустыми уже не были, но и толкучка еще не началась. А сейчас новостройки блевали толпами людей. Когда я выходил из метро, огромная толпа серых прохожих с мутными глазами шла мне навстречу, в основном молодежь.

Я поднялся по ступенькам. Под киоском «Печать» стоял Лазарь. Руки в карманах серых джинсов, две верхние пуговицы черной рубашки расстегнуты. Он был один, смотрел в асфальт как-то отрешенно.

— Привет, Антон, — я протянул руку другу.

— Здорово, Леха! — он резко поднял голову.

— Чего-то нет никого.

— Рано еще. Стрела на семь ведь забита.

— От вас с Южной бригады будет еще народ?

— На сборе бригады четыре человека обещали…

— Хорошо. Ждем, ладно.

— Ждем.

— Как вообще дела, Антон?

— Да так себе. Мать из дому опять выгоняет. Говорит, толку от тебя никакого нет все равно.

— Понятно… Да вроде много от тебя толку. У тебя есть где вписаться-то?

— Да, есть. Я и работаю сейчас и… А мать все равно.

— Если негде будет жить, звони. Мы в бригаде придумаем что-нибудь. На улице не спи, ну нахуй.

— Да на улице сейчас тепло, — Лазарь улыбнулся, — можно и в парке на лавочке спать.

— Можно, конечна Но давай лучше получше вариант замутим, Антон.

Мы замолчали.

Из метро вышли четверо нацболов с Юго-Восточного звена, с ними Даша Мурманская. Потом Северная бригада подтянулась. Слава, заместитель бригадира, нес на плече связку белых пластиковых и деревянных древков. Решение использовать деревянные древки принял Московский исполком четырьмя днями ранее. В социальном конфликте они как раз то, что доктор прописал.

О ситуации в Южном Бутово я, как и большинство других московских партийцев, узнал от Абеля. На собрании Московского отделения. После ареста Ромы собрания вел он.

— Московские власти будут изымать земельные участки вместе с домами, — Владимир Ильич рассказывал нацболам о ситуации. — Формально под застройку, но там понятно, что о чиновничьей наживе речь идет. Жильцам предлагается компенсация, но со стоимостью дома и участка сравнить ее невозможно. Одна семья обжаловала решение московского правительства в суде. Чем это закончилось, понятно. Быстро в пользу чиновников все решили. Но на улицу жильцы выезжать добровольно отказались. Силой будут менты выкидывать.

Абель поднял глаза от пола, обвел ими партийцев.

На задних рядах кто-то прошептал, давясь смехом:

— Бутово, двое разутых ебут обутого.

Фактический руководитель Партии продолжал:

— Но все это херня, суды-муды. В Южном Бутово сопротивление начинается. Хорошее такое сопротивление. Хотят остановить выселение. Жители других домов, которых тоже выселять будут, построили вдоль забора баррикады, дежурят посменно.

Опять секундная пауза, большие темные глаза главного стратега Партии смотрят на нас.

— Они сами с нами на контакт вышли. Сами вышли, понимаете. Такое ведь не часто бывает. Я с ними разговаривал, они про нас знают. Ждут от нас поддержки. Надо туда. Хуево, что они с Кучереной, Сванидзе (при слове «Сванидзе» — смех в зале, как-никак главный кремлевский рассказчик о нацболах) и другими мудаками из Общественной палаты трут. Ждут от них тоже помощи. Кучерена со Сванидзе их еще наебать не успели, поэтому и доверие. Но нас это волновать не должно. Мы — за народ. А тут народ и сам за себя к тому же. Баррикады — лучшая школа солидарности.

Южное Бутово обсуждалось потом и на исполкоме, и на сборах бригад. Мы без телефонов уточняли практические детали. По сведениям жильцов, выселение было назначено на 19 июня. Мы готовились к этому дню.

А теперь нацболы стояли на выходе из метро «Бутово», чтобы отсюда идти к мятежному дому. Когда мои наручные часы показали четверть восьмого, нас на стреле было человек пятнадцать.

— Нацболы, пора. Выдвигаемся! — сказал я, ответственный за операцию. — Только всей толпой не идем, надо бы рассредоточиться по группам как-то красиво…

* * *

Эта часть Южного Бутова совсем не походила на Москву. По одну сторону грунтовой дороги неровно встали довольно ветхие синие и зеленые дома. Но столица росла как опухоль: на желтом пустыре с другой стороны велись масштабные строительные работы. Дорогу обрамляла зеленая изгородь кустарника.

Когда мы пришли, на мятежном участке уже было многолюдно. Вдоль всего забора вокруг стояли автомобильные покрышки. Ворота прикрывала внушительная по российским меркам баррикада из бревен, арматуры и старой мебели. Открытой оставалась только узкая калитка.

Через нее мы прошли на участок. На крыльце старого одноэтажного дома, выкрашеного в зеленый цвет, стояли две женщины. Одна была старше, другая моложе. На обеих были какие-то пестрые лохмотья, то, что в России называется «домашней» одеждой. Я понял, что это хозяйки, те, кого московские власти собирались выселять. Подошел к крыльцу.

— Здравствуйте, — представился, — мы из НБП.

— Молодцы, ребята, спасибо что пришли, — ответила без раздражения, но и без особого энтузиазма та, что моложе.

— Мы вам сегодня помогать будем. Бороться против выселения, — обозначил я наши цели.

— Спасибо, спасибо, ребята…

— Вам прямо сейчас в чем больше всего помощь требуется?

— Да вы, ребят, вон у мужиков спросите. Они строят, таскают чего-то.

— Хорошо, поняли, — я кивнул им головой. — Хотел бы вот только у вас одну деталь уточнить. У нас партийные флаги с собой. Вы не против, если мы их развернем? Ну, когда ОМОН штурмовать будет… если будет.

— А что? Мы не против. Если штурм будет, что хотите разворачивайте.

— Понял. Очень хорошо.

Мы отошли обратно к забору.

— Ребята, помогите для баррикады бревна притащить, — обратился к нам дядька лет сорока, в байковой рубашке в крупную клетку и потертых джинсах с дырками на коленях. — Вон с того участка, соседнего.

— Мы с радостью, давайте…

— Вы сами-то местные? Бутовские? — уточнил дядька, пока мы шли.

— Нет, мы нацболы, НБП. Слышали, может быть?

— Слышал, конечно. А сюда драться приехали?

— Ну как вам сказать. Если коротко, то да, — ответил Лазарь.

— Все правильно! Только так с ними можно. С Лужковым и со всеми остальными. Только драться. По-другому нельзя.

— И мы так думаем. Революцию нужно делать. Всех их скинуть нахрен.

— Революция… Революция — дело непростое.

— непростое, конечно. У нас сейчас больше десятка товарищей по тюрьмам и лагерям сидят. Но все равно мы дело свое делаем. Верим в него.

— Да, правильно это все. Но таких мало, как вы.

Замолчали. Ухватились поудобнее за первое бревно, понесли.

— Мало сейчас, — произнес задумчиво Лазарь, — но дальше будет много.

Дальше работали без раговоров.

— Молодцы вы, — сказал мужик, когда новые укрепления были готовы, — удачи вам желаю.

— Спасибо. И сегодня удачи всем нам.

— Будет удача!

День наминался совершенно необычно для России. Такого, как в Южном Бутово, я никогда не видел на коммунистических митингах. Здесь люди знали о предстоящей драке с мусорами, ждали этой драки. Мы видели решительность и ожесточение, ими заряжались присутствующие. Из запуганных, забитых москвичей люди превращались в бойцов. Меня даже какая-то эйфория охватила. Теперь-то мы им покажем!

Кто-то из местных повесил на стену дома портрет Путина. Сразу поднялась волна возмущения:

— Замен эта херня тут нужна!

— ОМОН, суды, Лужков — все же под ним!

— Убрать нахуй!

— К чертям собачьим!

Народный суд был скор. Президент на картинке упал под ноги собравшихся.

Подошел лидер Авангарда красной молодежи Сергей Удальцов с десятком леваков. Подъехали автомобили нескольких телеканалов. Солнце светило жарче, день входил в колею.

Враги появились в десять утра.

— Леха, смотри, — Лаша Мурманская дернула меня за руку.

— Ага, вижу.

Прямо по пустырю с другой стороны грунтовой дороги силы государства шли на закрытые баррикадой ворота.

— Двумя колоннами почему-то идут, — сказал я Даше, — слева ОМОН. А те, что справа — спецназ ФСИН. Те, что клетки с нашими декабристами охраняли.

— Ага, и Второй Бункер они же штурмовали, — ответила нацболка.

— Да, они самые. Подготовились, суки, основательно. Вон, смотри, там за этими ебанатами ФСБшники стоят. Чечена только пока не видно.

— В мусарню потом приедет, — Даша засмеялась.

— Пора флаги расчехлять, как думаешь?

— Да пора бы.

— Нацболы, разворачиваем флаги!

Черные и красные полотнища с серпом и молотом в белом круге поднялись вверх на деревянных древках, заиграли на ветру.

АКМовцы Удальцовы тоже достали флаги.

Толпа народа встала вплотную к воротам. Теперь, когда все кучковались, можно было оценить численность южнобутовских бунтарей. Драться с мусорами собрались человек сто-сто пятьдесят.

Колонна ОМОНа приблизилась.

— Строимся, нацболы!

Мы сцепились руками. Остальной народ последовал примеру. Люди встали в несколько цепей.

Элитные мусора прыгнули с разбегу ногами на железную решетку. Это, конечно же, не помогло. Тогда они начали рвать решетку на себя. Народ не растерялся. ОМОНовцев хреначили древками флагов по рукам, в них летели деревяшки, комья земли. О шлемы ударились несколько брошенных камней: тук, тук, тук. Звук восстания.

Враги отхлынули, прикрывая головы.

В это время спецназ ФСИН совершил быстрый обходной маневр. Два десятка амбалов в шлемах и бронежилетах с разбегу бросились на менее укрепленную часть забора. Несмотря на подпорки, изгородь с громким треском рухнула.

Спецназовцы с дубинками побежали на нас с тыла и фланга. Цели сразу распались, народ бросился врассыпную. Несколько остались лежать на земле. На людях скакали дородные ФСИНовцы.

Нацболов, которые пытались отступать организованно, толпа смела. Я упал. Через долю секунду поднялся. Прямо передо мной были два ФСИНовца, один схватил за руку. За другую меня держал кто-то из наших. Началось перетягивание. Минюстовскому мусору об голову ударилась какая-то палка, прямо об стеклянное забрало. Я вырвался.

Мы отбежали на несколько шагов.

Оглянулся. Рядом со мной стояли Лазарь и Даша.

— Приниматься рано еще, нацболы. День только начался.

— Оборону уже не организовать, — Даша заметила скептически, — чего-то все разбежались.

— Давайте на крышу.

— Мысль!

Мы, поддерживая друг друга руками, полезли на крыльцо. Так оказались на крыше. Под ногами застучал серый шифер.

Над домом Лазарь развернул огромных размеров партийный флаг.

А жильцы дома закрыли дверь перед носом у спецназовцев. Те начали ее выламывать. Вокруг встало ОМОНовское оцепление.

— Это ж Удальцов, там, на том конце крыши, — Лазарь указывал рукой, — вон, с флагом АКМовским, в черной футболке.

— Ага, вижу. Пошли, поздороваемся.

— Здорово, — лидер АКМ уже шел к нам сам, — чего делать думаете?

— Народу много, можно продолжать веселье. Пока только человек пять приняли.

— Да, Леха, только у народа бодрости надолго не хватило, — заметила Даша. — Россия все-таки, тут у нас так все. А начиналось-то! Скоро они и нас полезут отсюда снимать.

— Придумать надо чего-нибудь. Скучно просто так ОМОН ждать.

— Да, просто так стоять тут смысла нет, — произнес Удальцов задумчиво.

— Чердак, блин, открыт! — Лазарь чуть ли не подскочил от неожиданного открытия, — можно в дом попасть.

— Полезли тогда, — я согласился с товарищем. — Мусора внутрь ломятся, значит и мы там сейчас нужней.

— Да, толково, — сказал Удальцов медленно.

— Только за собой надо закрыть дверку-то, а то и ОМОН по ней залезет, — напомнила Даша.

— Ага, закроем.

В положении полуприсяда мы пролезли по пыльному чердаку и приземлились посреди маленькой комнаты, заставленной видавшей виды утварью. Посередине на стульях сидели две женщины, те самые хозяйки дома, у которых я про флаги утром спрашивал.

Удальцов сразу упал на потертый диван, достал из кармана свою черно-белую «нокиа»:

— …Да, вот мы, ребята из АКМ, тут сидим, забаррикадировались, защищаем дом, не пускаем спецназ, — он поднял глаза на нас, потом добавил, — и нацболы тоже.

— И пиздюлей от ОМОНа тоже вместе получим… — вставила Даша свое слово в удальцовский диалог с журналистами.

Участники Авангарда красной молодежи называли своего лидера «Цезарем». Происхождение этого тяжеловесного прозвища успело потом обрхти легендами. Мне даже приходилось где-то читать, что свой псевдоним Удальцов, короткостриженный политик, косивший под рабочего парня, получил за свою роль в протестах зимой и весной 2011–2012 годов. На самом деле прозвище это более древнее, оно появилось за несколько лет до создания его «Левого фронта». И сама история весьма курьезная.

В конце января 2005 года проходил очередной съезд Авангарда красной молодежи. Несколько старых коммунистических бонз выделили средства на это благое дело. Поэтому мероприятие было организовано в музейном комплексе «Горки Ленинские» под Москвой. Молодые коммунисты, среди которых затесался и я, разместились во вполне приличном пансионате.

Съезд длился два дня. Первый прошел вполне благовидно, с докладами об общеполитической ситуации и о ситуации в регионах.

А вечером началась настоящая вакханалия. Преувелечения большого в определении нет, античные мотивы действительно присутствовали. Кульминация съезда наступила, когда подмосковный наркоман Ярик и замечательный товарищ, мой друг, анти-авторитарный длинноволосый марксист Вася закинулись гликодином[21] или еще чем-то в этом роде, отчего окончательно утратили связь с действительностью.

— Смерть гвардейцам кардинала! Ришелье отстой! — безумно кричали молодые коммунисты, которые стали мушкетерами на службе французского короля.

Вася и Ярик врывались в комнаты к регионалам, переворачивали кровати. Искали Ришелье.

Затем настала античность, поздняя Римская республика. Удальцов превратился в Цезаря, а АКМовцы — в его патрициев и легионеров.

— Аве, Цезарь, — бились в исступлении Вася и Ярик.

Два совершенно упоротых товарища отправились воздать хвалу пожизненному диктатору.

Удальцов же на общей кухне культурно пил водку с регионалами поприличнее.

— Ну Вася, еб твою мать, что ж ты так-то, — тяжело вздохнул он при появлении «патрициев».

Иная реакция была невозможна, Вася все-таки тащил в то время на себе всю деятельность АКМ в столице. Но громогласно озвученный во время неформальной части съезда титул «Цезарь» так никуда и не делся.

А теперь с Удальцовым-Цезарем мы сидели в окруженном ОМОНовцами доме в Южном Бутово.

— Ребята, помогите дверь шкафом подпереть, — попросила нас одна из хозяек, та, что помоложе.

— Мы с радостью, — ответил я, — какие вы молодцы тут…

— Спасибо.

— …Нам не часто приходится слышать, чтобы дверь помогли подпереть. Не часто, то есть, люди властям сопротивляются, от ОМОНа отбиваются, — я обернулся к Лазарю. — Антон, хватай с того края.

— Давайте еще тумбочки туда поставим, вот эти две, — предложила Даша, когда шкаф был превращен в баррикаду.

— Да, можно, — согласилась хозяйка.

— Смотрите, если они сейчас эту дверь не выломают, то газ сюда пустят. «Черемуху», — пошутила Даша.

— Ну пустят, так пустят, — дама ответила с придыханием и обреченно как-то.

— Даша, шутки шутками, а ведь могут, — шепнул я нацболке.

— Да хуй с ним, — улыбнулась она в ответ, — на месте тогда разберемся.

— Сдаваться не будем! — отчеканил Лазарь.

Женщина постарше все это время с кем-то говорила по телефону. Суть этих разговоров скоро выяснилась.

— Анатолий Григорьевич приехал! — неожиданно громко и с какой-то искрящейся радостью воскликнула она. — Теперь-то спасены мы!

— Даша, кто такой Анатолий Григорьевич? — спросил я вполголоса.

— Ну, судя по тому, что Абель на собрании говорил, видимо Кучерена.

— Ебать, он-то что тут забыл?

— Вот и я хотела бы узнать. В пиаре ебаном дело, вероятно.

— Блин…

— Смотрите, — Лазарь указал на маленькое окошко, — мусора от дома уебывают.

— В самом деле, что ли?

— И чины какие-то приехали.

— Вот хуйня, ебаная Общественная палата. Пиарщики, блять, — Даша злилась.

— Шкаф-то обратно отодвигать? — спросил меня Лазарь. — Менты уходят вроде.

— Сейчас разберемся, Антон.

— Отодвигайте, ребят, отодвигайте, — затараторила шумно хозяйка, — с Анатолием Григорьевичем они-то уж не посмеют. А мы уж его чаем-то напоим.

— Ну, мы с Кучереной чай пить не собираемся, — Даша покачала головой.

— Мусора-то нас не примут теперь, если выйдем? — спросил Лазарь.

— Нет, сегодня они уже вряд ли кого-то принимать будут, — отозвался со своего дивана Удальцов. — Тут видите какое дело, Кучерена за них, — он кинул на женщин, — вписался. Если и примут, то позже. Хотя зарекаться, как в народе говорят, никогда нельзя…

Мы разобрали сооруженные нами же укрепления из мебели, вышли наружу. На крыльце стояли Кучерена, Сванидзе и еще какие-то пузатые типы в пиджаках.

— Родные вы наши, спасители, — бросились хозяйки на грудь Кучерене и Сванидзе, — спасибо-то вам какое огромное!

— Фу, блять, мерзость, — Даша отвернулась от этой картины.

— У Кучерены счеты какие-то с Лужковым… — размышлял в это время Удальцов.

— Вот, блять, мрази! Если бы нас закрыли за кипиш этот утром, Кучерена хуй приехал бы нас защищать, — продолжала Даша, — а Сванидзе, сука, еще и фильм бы новый снял: «Нацболы нападают на ОМОН в сельской местности, устраивают аграрный террор», блин.

— Да, Даша, все так, конечно же, — я замолчал на секунду. — Это, кстати, в революцию 1905 года аграрный террор был. Очень хорошая вещь. Помещиков жгли, полицию стреляли.

— Нам пример брать надо. Суки, блин, ненавижу. Сванидзе с Кучерской приехали, заступники нашлись, видите ли.

Несмотря на красивое начало бунта, осадок неприятный у нацболов остался.

Меньше чем через месяц меня посадили в Бутырскую тюрьму. За развитием событий в Южном Бутово я следил оттуда меньше. Но все равно старался быть в курсе. Как-то в середине лета 2007 года я из тюрьмы говорил по телефону с Пашей.

— А ты знаешь, одна из тех теток южнобутовских, у которых ты в доме баррикадировался, в «Справедливую Россию» вступила. Они ее как народную героиню на пресс-конференции таскают, — поделился новостью товарищ.

На этом мой интерес к Южному Бутово закончился.

* * *

В июне 2006 года я работал расклейщиком объявлений в московском метро. Смешные наклейки на дверях вагонов «мужья на час» — это было и моих рук дело. Контора, где я вкалывал, так рекламировала услуги сантехников и электриков.

Расклейка объявлений в метро была делом противозаконным, поэтому ментам на глаза мы, расклейщики, старались не попадаться. Правда, последствия от задержания ограничивались, как правило, сотней рублей, отданных метрополитеновским мусорам. Вроде не очень много, но все равно жалко. За расклейку политических стикеров могли и в мусарню отвезти, а потом и ФСБшников вызвать, чтобы допросили. Бывали случаи. Но между «мужьями на час» и политикой никаких связей, благо, не имелось.

Работа мне была не в тягость, напрягали только ранние подъемы. Вставал в пять часов, чтобы в шесть начинать клеить. После восьми работать становилось тяжело, слишком много народу, не протолкнуться.

Заходя в вагон, я первым делом осматривался, нет ли мусоров. Сразу обращал внимание на ноги пассажиров, потому что мента, который на смену едет, по лампасам видно, а сверху ведь у него и гражданская одежда может быть.

В одну из моих рабочих смен на меня набросилась бабка. Впилась, как клещ, в зеленую бундесверовку.

— Ты не москвич, — кричала мне социально-сознательная пожилая женщина, — ты приезжий чурка, раз метро пачкаешь!

— Отстаньте от меня, я работаю, — пытался я вразумить гражданку.

— Я тебя в милицию сдам!

— Да оставьте вы меня в покое, — продолжал я, одновременно осознавая тщетность усилий.

— Да вот еще чего, оставить! В милиции с тобой разберутся, не так еще поговорят!

— Ладно, ладно, — я показательно смирился со своей участью, — закон есть закон, чего уж теперь.

— Вот то-то же! — торжествовала бабка, довольная, что кого-то укротила. — Вот будет тебе теперь!

Поезд подъехал к платформе. Бабка вывела меня на перрон, что соответствовало моим планам.

— А ну пошли. В отделение!

— Ну пойдемте, да.

В это время подъехал поезд, который шел в противоположном направлении.

— Иди на хуй, — я легко вырвался и пошел к открытым дверям.

— Милиция, милиция! На помощь, — бабка визжала страшным голосом, — хулиган! Хулиган убежал!

Меня эти крики мало уже касались. Двери закрылись, поезд уехал.

Вечером того же дня я вспоминал бабку. На ум также неожиданно пришли и совсем недавние южнобутовские баррикады. Я попытался собрать все это вместе, в единый смысл. Получалось вот что.

Мой проступок, если так его можно назвать — ничто по сравнению с кровожадностью российского государства, бабка, может быть, это сама видит. Но набросилась она все равно на меня.

Значит, это еще одно подтверждение того, что россияне те еще людоеды по отношению друг к другу, но перед властями — покорны. Привычку эту гадскую искоренить можно. Но для этого нужны забастовки, восстания, баррикадные бои. Тысячи таких, как в Южном Бутово. Восстание исправит людей.

Еще тогда, в июне 2006 года, мне нравились до безумия стихи Всеволода Емелина. Я помню, после строк из его бесконечной песни «Вслед бегству Антанты — Здорово, ребята! Нам субкоманданте кивнет бородатый» меня всегда охватывало приятное волнение. Это как вечно горящая внутри вера, оформленная в лирическую форму.

Вот в Южном Бутово было что-то от этих строк. Неуловимое ощущение бунта, когда много людей говорят себе: сейчас или никогда. Какие-то сколько секунд держалось это настроение, а потом — исчезло. Но воздуха того я успел вдохнуть. Как раз прямо перед Бутыркой, перед началом срока.

Всеволоду Емелину — спасибо за веру. Она мне пригодилась.

Прием

Я открыл дверь. Здесь, в съемной двухкомнатной квартире рядом с Рязанским проспектом после майских арестов жили Лена и Даша Мурманская. Было темно. Только в маленькой комнате Лены тускло горела настольная лампа.

За столом сидели Лена, Чугун и Кирилл М., бывший заключенный по делу о захвате Администрации президента, а еще до этого — хулиган из «Ярославки»[22]. После ареста Назира он командовал силовым блоком Московского отделения. Тогда первым делом Кирилл М., при поддержке и одобрении Лены, активно занялся физическим обликом нацболов, который иногда оставлял желать лучшего — в Московском отделении были организованы совместные тренировки по рукопашному бою.

Лена писала что-то на листе бумаги.

— Привет! — произнес я негромко.

— Привет, Леха, — Лена подняла голову от стола, — нормально все?

— Да, симки купил. На ВДНХ. Все чисто, без паспорта.

— Отлично, — Лена затянулась сигаретой. — Ты зря разувался. Сейчас все равно на улицу идти надо. Тут говорить палевно.

— Да ладно, ничего страшного. Обуюсь.

— Нацболам надо кирзовые сапоги выдать, — пошутил Чугун, — и чтобы их не снимали и время на обувание не тратили.

— Мне и в кроссовках заебись, — ответил я, натягивая свои белые Adidas.

Мы вышли на улицу. Кирилл М. достал из рюкзака две банки «Ягуара».

— Леха, будешь? — протянул мне одну.

— Давай, конечно. Не по спорту, конечно.

— Похуй, — он улыбнулся как-то под нос, — погода хорошая, грех не ебануть.

— Ага, — моя банка открылась со щелчком и шипением.

Лена и Чугун закурили.

Мы прошли три двора. Сели на лавочку рядом с пустой песочницей. Время приближалось к полуночи, была полутемная июльская ночь. Слегка дул теплый ветер.

— Нормально вроде все? — произнесла вслух Лена, оглядываясь. — «Хвостов» нет.

— Да, чисто, — отозвался Кирилл М.

— Хорошо. Значит так. Леха, мы тут уже по постам прикинули, что как, но сейчас еще раз обговорим. И по людям.

— Понятно.

— …По народу, — продолжала Лена, — от Московского отделения минимум шестьдесят человек должно быть.

— Будут, — кивнул Кирилл М., — я думал об этом как раз. Завтра на сборе приблизительно столько будет, и на самой конференции тоже.

— Отлично. Ожидается вся мразота, вся. НАШИ, Румол, ЕСМ[23], возможно, Вася Киллер. ФСБ и мусора будут им содействовать. Поэтому люди нужны.

— А что там с охраной Каспарова? — спросил Чугун. — Вы с ними виделись?

— Да, я и Кирилл встречались с ними сегодня. Ну, а что они? Спортсмены и мусора в отставке. На окладе. Их кроме Каспарова никто не волнует. Даже если «Гладиаторы» прыгнут, они только его защищать будут. То же самое касается и нашистских провокаций. Охрана на самой конференции, это только к нам.

— Хорошая история.

— Какая есть. Давайте по делу уже. Значит так, изначально я отвечаю за все это дело. Кирилл, — она посмотрела на Кирилла М., высокого, светловолосого, образцового арийца, — заместитель. Да, Кирилл, сколько раций у нас?

— Двадцать штук. И у охраны Лимонова свои.

— Отлично. Завтра на собрании номера постов объявим.

— Постов ведь тоже штук двадцать, так решили? — Кирилл М. посмотрел на Лену.

— Да, так выходит. Говорили ведь с тобой раньше об этом.

— Значит, на все посты и группы должно раций хватить.

— Верно, Кирилл. Вот еще, по журналистам. Особенно главного входа касается. Проинструктировать надо тех, кто на посту рядом с главным входом будет стоять, чтобы аккредитации проверяли. Похуй, кто там что говорит. Ущемление, блин, свободы слова или еще какая хуйня — нам главное нашистов не пустить. Проверять аккредитации — и все. Если они совсем уж очевидно липовые, слать на хрен. Нашисты так проходить будут, понимаете ведь?

— Понял, сделаем, — кивнул Кирилл М.

— Замечательно. Вот еще что. Кирилл, пост около главного входа на два надо разделить. Один внутренний и один наружный. Те ребята, что снаружи, должны за передвижениями врагов следить. А внутри больше на ряженых журналистов внимание обращать. Так лучше будет.

— Да.

— И у нас на «аргументах» все, конечно же, должны быть, Кирилл…

— Уже проводили ведь инструктаж на исполкоме на эту тему.

— Все равно завтра на сборе надо будет еще напомнить. Мероприятие серьезное, поэтому «удары» лучше, конечно, чем биты подходят, — все засмеялись. — Так нацболам на собрании завтра и надо объяснить.

— А можно фаер взять? — спросил я. — У меня дома фаеров навалом. Ну, для бригады, для нужд наших всяких.

— Можно, Леха, можно, — Лена улыбнулась, — только так, чтобы журналисты не видели. И применять их только в самом крайнем случае.

— Хорошо.

— И этот крайний случай я определяю.

— Понял.

— Теперь насчет непредвиденной хуйни. Если со мной что-то случится, рулишь ты, Кирилл. Ну и с Кириллом Борисовичем и с Лехой советуйся.

— Ясно, — Кирилл М. кивнул.

— А если не случится хуйни, ты, Кирилл, отвечаешь за наружные посты, — Лена повернулась к Чугуну. — Кирилл Борисович, на тебе безопасность на самой конференции, в зале. Леха, ты командуешь группой быстрого реагирования.

— Отлично, — меня это назначение радовало, — где драка, там и я.

— Да, приблизительно так. Только помните, везде журналисты будут, в том числе вражеские. Так что сильно никого бить не надо. На улицу выводите. Леха, к тебе это в первую очередь относится…

— Понял.

— …Если уж там Вася Киллер на штурм пойдет, то другой дело.

— А сколько народу у меня? — я уточнил.

— Человек десять. Остальные на посты.

— Можно я нацболов с Восточной бригады к себе в группу возьму?

— Можно и нужно.

— Колю я только забираю с твоей бригады, — вмешался Кирилл М., — он около главной двери мне понадобится. Он ответственный очень, таких даже в Московском отделении мало.

— Я тогда Лазаря с Южной бригады возьму.

— Ну вы тут устроили, — Чугун засмеялся, — исполкомовский торг.

— Все нормально, дела житейские, — спокойно ответил Кирилл М.

— Ладно, если все решили, то пойдемте, — прервала нас Лена, — завтра общая стрела Московского отделения, шесть часов, «Проспект мира». Там еще поговорим, людей по постам разделим окончательно. Послезавтра, 11‑го, встреча в холле «Ренессанс Москвы». Восемь утра. Никому не опаздывать. Понятно?

— Понятно, — ответил за всех Чугун.

— Ну все, пошли тогда.

По дороге назад Лена сказала мне:

— Леха, Рома сегодня звонил, часа два назад, ты как раз ушел. Говорит, сидит на «третьем коридоре», в самой охраняемой части Бутырки.

— Рома! — я громко воскликнул при имени командира. — Как он там?

— Настроение бодрое.

— Хорошо…

— Он тебя с днем рождения твоим прошедшим поздравил еще. Ты ж теперь совсем взрослый у нас, совершеннолетний.

— Блин, вот классно-то. Рома! Рома будет нами гордиться.

— За акцию в Кремле тебя хвалит. Он по телевизору видел.

— Классно, классно!

— А насчет гордиться — он в этом не сомневается. И я тоже.

* * *

11 июля, в день открытия оппозиционной конференции «Другая Россия», Дарвин и я подошли ко входу в гостиницу «Ренессанс Москва» в половине восьмого.

Перед прозрачной крутящейся дверью стояло пять-семь интеллигентов в мешковатых свитерах и в очках с толстыми линзами. В руках они держали плакаты.

Мы подошли поближе. На листах А3 фломастером неровно было выведено «Каспаров продался фашистам», «Нет союзу с фашистами» и так далее.

— Фашисты, это мы походу, что ль? — спросил Дарвин.

— Ну а кто… — тут я слегка толкнул друга в плечо. — Смотри, смотри, сама Валерия Ильинична здесь!

— Ебать она жирная… — произнес задумчиво нацбол, оглядывая, мягко говоря, полную Новодворскую, как забавный экспонат.

— Ну а ты как думал. Раньше ее не видел?

— Не-е-е, не приходилось. Только по телевизору. А ты?

— Я тоже только по телевизору. Зато теперь насмотрелись. День не скучно начался.

— Может их погнать отсюда?

— Пусть стоят. Не нашисты ведь. Вреда мало от них. Так, цирк погулять вышел.

Мы прошли через дверь в холл. Тут уже стояла внушительная толпа нацболов.

— Здорово, Леха! — Чугун обнял меня, улыбаясь. — Новодворскую видел?

— Ну ее тяжело из виду упустить. Не иголка в стоге сена.

— Нет, не иголка… Свиноматка в сене, — Чугун захохотал. — Как настроение?

— Отлично. Веселый день сегодня будет походу. Раз с Новодворской начался.

— Ага. День мужика, блин. День махачей и подвигов.

— Лена не подошла еще?

— Нет.

— Понятно. Тогда ждем.

— Ну а че еще делать. Вы скаутов нашистских заметили, пока шли?

— Вроде чисто все. Хотя еще рано совсем. Позже появятся, конечно.

— Появятся, куда без них…

— В общем, ждущий режим, ничего не происходит. Можно отдыхать, — с этими словами я упал на черный диван.

— Леша, кофе хочешь? — подошла ко мне Ольга М.

— Да. А где оно?

— Не оно, а он.

— Какая разница, блин. Главное, где.

— Вон там кофе автомат есть, — Ольга показала на другой конец холла.

— Далеко идти, — я улыбнулся, — хотя делать все равно пока нечего. Пошли вместе, поможешь мне с автоматом этим разобраться.

— Ладно, пошли, помогу, — Ольга М. улыбнулась мягко.

Через две недели Ольга будет первой, от кого мне придет письмо на Бутырку.

Пришли Лена и Кирилл М. На Лене был черный пиджак и черные джинсы, на ее заместителе — зеленая бундесверовка.

— Привет! — я пожал им руки, — Как дела?

— Отлично, Леха, — ответила Лена, — народ собрать надо. Инструктаж проведем последний — и по постам.

— Здорово, Елена Васильевна! — веселый Чугун улыбался до ушей.

— Привет, Кирилл. Собирайте с Лехой народ сюда.

— Jawohl! — Чугун повернулся к партийцам. — Нацболы, собираемся все, подходим. Быстрее!

— Получается у него это, — кивнул на Чугуна Кирилл М.

— Быстрее, не слышите, что ли? — повторил этот низкорослый, коренастый нацбол еще громче.

Разошедшиеся по холлу гостиницы партийцы собрались в кучу. Чугун ходил вокруг и подгонял отставших.

— Внимание, — начала Лена, — сюда все слушайте. Посты, что вчера распределяли, все помнят? Что? Кто не помнит, у Кирилла уточните. Через пять минут все должны быть по местам. Рации разбираем — и вперед.

— А если я вчера на собрании не был? — вопрос откуда-то из задних рядов.

— Кто не был вчера, спросите у Кирилла, что вам делать.

— На первом этаже народ нужен, — пояснил Кирилл М., — подожди, не уходи после инструктажа. Найдем тебе занятие.

— Ага, понятно.

— Леха, рация, — Лена протянула мне аппарат.

— Да, давай. Блин, ненавижу наушники. Можно я их тебе отдам?

— Ну, с наушниками как-то лучше с точки зрения конспирации.

— Ладно, — я вставил один наушник в правое ухо. — Мы пошли тогда на исходные.

— Идите.

— Резерв, выдвигаемся.

Я и еще десяток нацболов пошли к лестнице, и по ней на четвертый этаж. Там, в специально отведенной комнате рядом с пожарным выходом нам предстояло ждать появления врагов.

— «Аргументы» у всех есть? — уточнил я по дороге.

— Есть, — отозвался кто-то из партийцев.

— Леха, а у тебя? — спросил язвительно Дарвин.

— Типа подъебал? «Удар» и два фаера.

— Ну ладно тогда. Оправдал звание бригадира. Молодец.

— Ты тоже хорош.

* * *

Прошел час. Через холл «Ренессанс Москвы» в окружении своих охранников прошли Лимонов, Каспаров и Касьянов. А сама гостиница, где началась учредительная конференция оппозиционной коалиции «Другая Россия», оказалась в настоящей осаде.

«Пятая колонна, фашисты, изменники родины, национал-предатели», — мощные звукоусилители доносили до нас вопли с улицы.

— Неплохо они подготовились, — сказала нам Лена, которая обходила посты, — прямо перед входом Румол митингует, человек двести. Ну и с других сторон вся их шобла, «НАШИ», «Местные», «Молодая гвардия Единой России». Румол хулиганов с собой привел.

— Понятно. Скоро, значит, они сюда заявятся.

— Да, Леха, заявятся. Так что наготове надо быть.

— Ну, мы наготове.

— Вы молодцы, — Лена улыбнулась. — Ладно, ждите, скоро будет у вас дело. Я посмотрю как там у Кирилла Борисовича в конференц-зале дела.

— Можно по рации спросить.

— А можно не по рации.

— Тоже верно.

Как Лена и предсказывала, приключения не заставили себя ждать. Через пять минут в рации раздалось:

— Тревога! Резерв — к конференц-залу!

— Погнали! — крикнул я и побежал, придерживая фаер в рукаве синей толстовки. На бегу до меня доносился топот партийцев за спиной.

Когда мы были на месте, все уже кончилось. Нескольку человек лежали лицами в пол. Над ними стояли Лена, Чугун и еще несколько нацболов.

— ЕСМовцы, пять штук, — кивнула Лена на пленников. — Касьянов по коридору шел, эти придурки к нему бросились. Его охрана среагировала. Ну и мы постарались.

Патлатые, как хиппи, евразийцы в черных рубашках смотрели на нас испуганно снизу.

— Мы вас пиздить не будем, — объяснил им Чугун, — если вы все ровно делать будете, как мы скажем. Мы вас сфоткаем только. Ну, чтобы вас, так сказать, впредь знать в лицо. Согласны? Тогда поднимайтесь по одному и без резких движений.

ЕСМовцы сжались вдоль стены. Защелкал фотоаппарат.

— Леха, выводи их отсюда, — сказала мне Лена, когда фотосессия была окончена, — через главный вход.

— Пошли, ебанаты, — я взял одного за патлы и поволок за собой таким образом. — Пацаны, берите остальных.

Попытки напасть на делегатов или кинуть в них чем-то пошли одна за другой. Чтобы проникнуть в здание кремлевцы использовали пожарные ходы, окна. Дружба и полное взаимопонимание со спецслужбами давали им такие возможности.

Когда в гостинице начинались свалки между делегатами конференции и путинскими комсомольцами, сбегались провластные журналисты:

— Прекратите насилие, ваши действия противозаконны, отпустите ребят! — верещали продажные корреспонденты.

— Так никого и не задерживаем, — отвечали мы, — только на улицу выводим.

— Вы их пытаете! — не унимались продажные корреспонденты.

— Это вы не знаете, что такое пытать, поэтому и говорите.

Уже в тюрьме я нашел «Московский комсомолец», «Комсомольскую правду» и другие газеты, в которых писалось о конференции. «Пытки», «терзания фашистским сапогом», — такими эпитетами эти правдорубы характеризовали наши действия. Хотя нацбольские методы не шли ни в какое сравнение с ОМОНовскими задержаниями, не говоря уже о настоящих чекистских пытках.

После очередного сигнала тревоги мы, резервная группа, окружили прямо перед конференц-залом группу евразийцев, штук шесть. Это были личные приближенные Дугина.

— Давайте нахуй отсюда, — начал я.

Вместо ответа бритый «опричник» ударил меня кулаком.

— Нацболы, гасим их.

Сам прыгнул прямым ударом ноги в грудь дугинцу. Тот еле на ногах удержался. Я махнул изо всех сил кулаком в сторону ЕСМовского ебальника и потом прыгнул еще раз, коленом вперед. И упал на лакированный паркет — прямо на кремлевца.

Подбежавший молодой партиец из моей группы врезал по вражеской голове, как по футбольному мячу. Дугинец закрылся руками. Я поднялся на ноги и засадил ему разок кулаком в ухо.

Все было кончено. ЕСМовцы лежали, а ультранасилия мы старались избегать, согласно инструкции.

— Че, суки, сами идти не хотели, только через пиздюли доходит?

— Мы все, уходим, — испуганно пробормотал один из ЕСМовцев.

Но бритый, которому больше всех досталось, не угомонился.

— Слава империи, смерть Другой России! — верещал он ослиным голосом, надеясь привлечь внимание журналистов.

— Дарвин, смотри, чтобы кремлевские корреспонденты сюда не подходили, — сказал я другу, — выносим мудвина этого, — я схватил евразийца за левую ногу. — Тяжелый, сука.

— Ты че такой тяжелый, пидр? — спросил нацбол, который держал ЕСМовца за руку, — На тебе, мразь, — и отвесил «опричнику» звонкого леща.

Мы понесли евразийца по коридору.

— Слава империи! — продолжалось всю дорогу.

— Бля, ты реально тупая мразь, — я повернулся к партийцам, — вон там колонна хорошо стоит. Давайте чуть вправо свернем.

Ребята все поняли. Каменная колонна оказалась прямо у кремлевца промеж ног. Мы резко ускорились…

— Милиция, помогите! — истошный визг.

— Заткнись, сука, — в голову ЕСМовцу прилетело несколько ударов.

— Не надо, не надо больше! не надо! — бритый скулил теперь тихо.

— Молчи, мразь, и с тобой ничего не будет!

— Хорошо, xopoшо!

— Выкидываем его за дверь, нацболы. Все, свободен, иди на хуй!

Мы бросили евразийца на асфальт. Среди стоявших рядом румоловцев раздались вопли и негодования.

— Отсосите теперь у него, ебланы! — крикнул врагам молодой нацбол, еще школьник, тот, что так красиво приложился ногой по нашей жертве.

— С вами со всеми так будет, мрази, — добавил Дарвин.

Мы развернулись и пошли обратно.

— Свидетелей не-нацболов не было, — сказал мне молодой нацбол, когда мы поднимались по лестнице на наш пост, — я смотрел.

— Отлично, красава! А эта мразь нас запомнит.

— Да, точно запомнит! Навсегда!

Партийцы из моей резервной группы хохотали немного кровожадно.

* * *

Лена, Чугун, Кирилл М. и я собрались на короткое совещание в нашей «резервной» комнате сразу после часа дня.

— Молодцы все, — начала Лена, — ничего у них пока не получилось толком.

— Да, прокричали только немного, — произнес Кирилл М.

— …Ага. Это с их ресурсами. Кретины, блин. Но сурковская контора на этом не успокоится. Наверняка у них какой-то запасной план есть.

— Хулиганов очень много, — Кирилл М. задумался.

— Да, — ответила Лена, — в этом-то и дело.

— Думаешь, нападение будет? — посмотрел на нее Чугун.

— Да, может быть.

— Мусора все-таки стоят.

— Мусора отвернутся, или их отвернут, если понадобится.

— Похуй, отобьемся, — сказал я.

— Леха, наверное, да, — посмотрела на меня Лена, — но чтобы отбиться, готовыми надо быть.

— Мы готовы…

— Ты готов, я не сомневаюсь.

— Елена Васильевна, ты какие-то изменения в плане предлагаешь? — спросил Чугун.

— Пока нет. Я первом этаже, в холле встану. Там все произойти может. Полное, в общем, внимание. Если в рацию вызываю, отвечайте сразу.

— Jawohl, — кивнул Кирилл.

— Понятно, — почти в один голос ответили я и Чугун.

— Отлично. Тогда — по постам. Слава Партии!

— Слава Партии!

Лена и Кирилл М. ушли вниз, на первый этаж. Чугун направился в конференц-зал. Я остался в комнате для резервной группы.

— Что там? — поинтересовался Дарвин.

— Да ничего, махача ждем.

— А, ну отлично.

— Тревога! Первый пост говорит! — зашипела наушник от рации. — Чечен и ФСБшники в гостиницу вошли.

— Понял, — ответил я. Такой же ответ прозвучал с других постов.

На этом все только начиналось.

— Хуйня какая-то, Чечен заявился, — успел сказать я Дарвину.

— Чего за нахуй, почему?

— Непонятно.

— Первый пост говорит! Лену приняли, — опять в рации.

— Блин, что это… — вырвалось у меня. — Лену приняли.

— Ебать.

— Леха, — в комнату резко вошел Чугун, — видишь, что за херня?

— Вижу, конечно, Кирилл. Надо выяснить, что случилось.

— С Кириллом говорить надо, он командир теперь.

— По рации?

— Плохая идея, Леха. Ее неизвестно кто слушает.

— Да. Надо бы тогда вниз сгонять. Там и Кирилла найдем.

— Пошли. А то дольше спорим.

— Нацболы, — я повернулся к моей группе, — Дарвин остается вместо меня за старшего. Дарвин, встаньте около конференц-зала пока. Мы скоро вернемся.

— Есть, — кивнул Дарвин.

Мы побежали вниз по мраморной лестнице, покрытой пестрым ковром.

— Коля, что происходит? — мы подошли к высокому светловолосому нацболу из моей бригады.

— Пришел Чечен и еще ФСБшники. Схватили Лену, надели наручники, утащили. Мы и сделать ничего не успели.

— А где Кирилл?

— Да вот только что прямо здесь стоял.

— Короче, выйду, посмотрю, что там. Спрошу у народа с наружного поста насчет Лены, — сказал я.

— Леха, не надо. Давай может ты тут останешься, — Чугун нахмурился и начал возражать, — адвокатам надо звонить сейчас, пусть выясняют.

— Надо Кирилла в любом случае дождаться. Он ведь тут где-то. А я пока сгоняю туда и обратно.

— Хорошо. Я по рации тогда маякну, как Кирилл подойдет. Сразу тогда тут будь.

— Да.

— Я с тобой, — сказал мне Коля.

— Давай.

— Туда и обратно! — напомнил Чугун.

Мы быстро вышли на улицу. В двадцати метрах стояли румоловцы с триколорами. Оттуда же продолжалось что-то про «пятую колону» и предателей».

— Коля, где наши?

— Да вон же, — Коля указал на трех нацболов, которые наблюдали за Румоловской массовкой.

— Ага.

Подойти к ним мы не успели.

С левой стороны прямо на нас бежали Чечен и его свита.

— Блин, Коля, — успел сказать я.

Цепкая клешня Чечена впилась в мою руку чуть выше локтя.

— Ну, Леша, пойдем, — пробормотал приглушенно ФСБшник. Он улыбался в своей мудацкой манере.

Я сделал резкий шаг назад, попробовал вырваться. Но помимо Чечена меня уже держал еще один чекист.

Те трое нацболов, что скаутили за румоловцами, схватили меня сзади за плечи, за толстовку, начали вытягивать. От этого перетягивания я потерял равновесие и упал.

К месту свалки спешили ОМОНовцы в полной экипировке.

«Все», — понял я, — прием. И в этот раз надолго.

Отстегнул от ремня рацию, бросил ее туда, где зеленела бундесверовка Коли. Товарищ ее подобрал. «Ну и отлично, теперь похрен», — про себя.

Потом резкий рывок — и я отлетел на несколько метров, приземлился на теплый июльский асфальт. На спине сидели ФСБшники, выкручивали руки. Щелкнули наручники, сталь сжала запястья.

— Машину сюда! — орал Чечен на своих приближенных.

— Не можем, движение перекрыто.

— Блять! Похуй, так ведем! Пошли! Быстро!

ФСБшники встали в кольцо. С левой стороны меня держал сам Чечен, а с правой — его приближенный, здоровенный опер в голубых джинсах и светлой рубашке. Этот вообразил себя тайским боксером, несколько раз приложился коленом по моей наклоненной вперед голове, что было делом совсем не хитрым в той ситуации. Но удары получались смазанными, боли я не чувствовал совсем, только досаду от бессилия.

Всю дорогу до парковки, которая находилась в метрах ста от главного входа, за процессией тащился иностранный журналист.

— Куда ви его виедете? — на ломанном русском вопрошал он.

— Отъебись! На хуй иди! — кричали в ответ ФСбшники.

— Куда виедете? — не отставал он. — Куда, куда, скажиете! Кто приеказал?

— Ну заебал, — процедил сквозь зубы Чечен, когда мы уже подходили к автомобилям.

ФСБшник развернулся, отвесил журналисту звонкого леща с правой. Потом вырвал из рук камеру и разбил ее об асфальт.

— Говорили же, на хуй иди, — пояснил чекист.

Меня втиснули на заднее сиденье черной BMW, сверху уселись двое сотрудников госбезопасности.

— Сука, вниз! В пол! Вниз смотри!

Но я рванул голову вверх и успел бросить взгляд через заднее стекло. За происходящим с интересом наблюдали несколько футбольных хулиганов из силового блока Румола.

Ни один из них не крикнул «Все менты ублюдки».

А тот журналист, немец, написал, как потом говорили, репортаж о моем аресте.

Автомобиль резко, с визгом, тронулся.

* * *

Через десять минут «бэха» со мной и ФСБшным конвоем остановилась перед зданием Главного следственного управления, которое примыкает прямо к Бутырской тюрьме.

Въехать через ворота во внутренний двор у чекистов по какой-то причине не получилось. Поэтому ФСБшники припарковались на Новослободской улице и метров двадцать меня вели по улице.

Две симпатичные девушки в коротких летних платьях окинули меня, закованного в наручники, окруженного держимордами в штатском, настороженно-романтическим взглядом. «Закроют, но начало все равно интересное», — решил я и улыбнулся.

Лестница, закоулки коридоров. Потом меня завели в кабинет.

В кресле за компьютером сидела молодая, полноватая, но по-своему смазливая девица с пухлыми щечками.

— Здравствуй, Леша, — она посмотрела исподлобья и заулыбалась придурковато, — я следователь по вашему делу. Садись, — она показала на стул.

Я ничего не ответил и молча сел.

Чечен вытряхнул следовательницу из ее кресла. Я посмотрел на монитор. ФСБшник играл увлеченно в «Марио».

— Ты сам все знешь, — напротив меня опять нарисовался «таец» в голубых джинсах, — около Таганского суда ведь был? Сейчас — опознание.

— Все, Леша, приехал, — поднял голову от компьютера довольный Чечен. И уткнулся обратно в монитор.

— Ты же ведь знаешь, что такое опознание? — начала объяснять следовательница. — Мы посадим тут статистов, двух. Ты можешь выбрать один из трех стульев. Потерпевший должен указать, узнает ли он кого-то, — она остановилась на секунду. — Смотри, может быть, не опознают.

— Да уж как же, не опознают, — вставил Чечен.

«Таец» привел двух статистов. Те тащили за собой отведенные им стулья.

«Судя по заточке, мусора», — определил я.

За статистами зашли понятые. Тоже, видимо, граждане, связанные с органами.

— Алексей, выберите место среди статистов, — сказала следовательница довольно официальным тоном.

— Мне разницы нет. Я тут посижу.

— Давай не выебывайся, — подал голос «таец», — тебя в хате на Бутырке уже ждут

«Иди нахуй», — про себя.

— Статисты, садитесь тогда по сторонам, — следовательница вежливо блюла формальности.

Мусора в штатском устроились слева и справа.

«Таец» вышел из кабинета за терпилой.

И через считанные секунды вернулся. За ним ввалился мясистый, краснолицый координатор кремлевцев, которого мы сфотографировали рядом с Таганским судом. В джинсах, пестром свитере. Успешный молодой политик.

— Здравствуйте, — он любезно, почти с поклоном, поздоровался с Чеченом.

— А, ты… — ответил ФСБшник, не поднимая головы.

— Потерпевший, узнаете ли вы кого-нибудь в этой комнате? — подчеркнуто громко задала вопрос следовательница.

— Вот он, — пухлая мясистая кисть, такая же красная, как ебальник, ткнула в мою сторону, — вот его.

— Когда и при каких обстоятельствах вы видели этого человека?

— Мы стояли около суда, а они напали, стали бить, стрелять газом. В апреле это было, в апреле, — тут терпила почти слезу пустил.

— Все понятно. Спасибо за вашу помощь. Подпишите протокол вот тут.

— Да, понял, — потерпевший теперь любезничал, — еще надо чего-нибудь?

— Пока нет, — снисходительно ответила следовательница.

— Ну что, Леша, — «таец» радовался, будто математическую задачу решил после долгих раздумий, — один есть, ага. Пиздец тебе.

— Подозреваемый, вас опознал потерпевший, как вы можете это прокомментировать? — сдержанно обратилась ко мне пухлощекая мусорша.

— Никак.

— Как же это?

— Так.

— Ну ладно, — следовательница надулась и бросила сердитый взгляд исподлобья, — ладно, тебе же хуже.

— Да все, Леша, послезавтра ты уже в хате, — пробормотал Чечен, не отрываясь от монитора.

— …Сейчас еще одно опознание будет, — продолжала мусорша, — а вы, потерпевший, можете идти. Мы с вами свяжемся.

«Таец» и красномордый терпила вышли из кабинета.

Через полтора года потерпевший Симунин, подмосковный координатор движения «Местные», давал показания в суде. Там его плач растянулся на два часа. Потом я вновь услышал эту фамилию в связи с делом националистов из БОРНа. Кремлевский куратор, оказывается, имел сношения с этой группировкой националистов. В 2014 году Симунин занимал высокопоставленную должность в министерстве энергетики ДНР.

А действо в Главном следственном управлении тем временем продолжалось.

— Леша, перед новым опознанием не хочешь местами поменяться со статистами? — уточнила следовательница.

— Нет.

— Ну как хочешь, — и уже громче, — заводите потерпевшую.

— Чего орешь так?! — рявкнул Чечен из-за компьютера.

— А… Я не хотела, извините.

— Хорошо… — Чечен показал, что сменил гнев на милость.

«Таец» ввел ту самую страшноватую румоловскую журналистку, что была около Таганского суда.

— Здравствуйте, потерпевшая. Узнаете ли вы кого-нибудь в этой комнате? — началось с начала.

— Да, вот его, — страшная тетка указала на меня.

— При каких обстоятельствах вы видели этого человека?

— Я была около Таганского суда. 13 апреля.

— Что вы там делали?

— Я хотела сфотографировать Лимонова.

— И что случилось? — следовательница, очевидно, повторяла заранее отрепетированные реплики.

— А они там такое устроили! Нацболы эти! Они там такое устроили, мне до сих пор страшно. Я аж вся кричала.

— А что делал молодой человек, на которого вы указали?

— Он там тоже бил ребят. И газом стрелял.

— Понятно, — кивнула следовательница, — спасибо, этого достаточно.

— Не переживайте, мы с этими экстремистами разберемся, — Чечен включил дядю Степу.

— Потерпевшая, подпишите протокол, вот здесь, — следовательница протянула румоловской журналистке лист бумаги.

— Я вам еще фотографии показывала, — засуетилась та, — вы же ведь их видели?

— Да, видели. Мы их к материалам дела приложили.

— Вот ведь как хорошо, — потерпевшая подмахнула ручкой, — вот, смотрите, я все подписала.

— Замечательно. Можете идти, — следовательница повернулась к понятым. — Вы тоже подпишите и идите.

— Иду, иду. Вы мне только позвоните, я все сделаю, — сыпала холуйскими любезностями страшная журналистка.

— Да, мы про вас помним, — «таец» ответил ей казенной улыбкой.

Понятые поставили автографы на ментовских бумагах.

— Леша, — пухлощекая следовательница опять обратилась ко мне, — ты теперь в статусе подозреваемого. Протоколы опознания подпишешь?

— Я не буду ничего подписывать.

— Ну как хочешь. Сейчас все равно в ИВС поедешь. А завтра тебе обвинение предъявлю.

— Да, давайте.

— У тебя право на звонок есть. Домой будешь звонить?

— Вину не хочешь признать? Меньше дадут, наверное.

Я засмеялся.

— Он из этих, из революционеров, — пояснил «таец». — Молодец, Леша, надолго в тюрьму поедешь. Там тебе место.

«Классно, теперь я с Ромой по одному делу сижу», — пронеслось в голове.

— Вставай, — Чечен закончил игру в «Марио». — Настроение сегодня хорошее, разобрались, наконец, с вами. Сам тебя на Петровку повезу. Вставай, чего расселся, в тюрьме насидишься.

В кабинет зашли опера из Чеченовой свиты. На меня надели наручники, вывели в коридор. Там в окружении ФСБшников стояла Лена, тоже в наручниках.

— Как оно, Леха? — спросила она меня.

— Да все отлично, Лена!

Мы посмотрели друг на друга и улыбнулись.

— Пошли, — опер толкнул меня в спину.

Нас повели по лабиринтам коридоров. В подземном гараже Главного следственного управления усадили в две разные машины.

Дорога до Петровки заняла минут пять.

Я вновь увидел Лену, когда выходил, придерживаемый ФСБшниками, из той же черной «бэхи», в которой приехал в ГСУ.

— Да, Смерть! — крикнул я ей.

— Да, Смерть! Скоро увидимся, Леха!

В одиночной камере ИВС я засыпал с чувством спокойной радости, без тревожных мыслей. Так бывает после сильных физических нагрузок.

«Я наконец там, где должен был оказаться. Мне предстоит прикоснуться к тому пути, которым героев прошлых времен вела их путеводная звезда», — подумал я, и мой ум отключился, уступил место вечернему забытью. Прекрасное прошлое светило мне в настоящем, наполняло маленькую камеру бесконечно широким смыслом.

Алексей Макаров

Март 2018

Примечания

1

НБП является запрещенной экстремистской организацией на территории РФ.

2

Имеется в виду прокремлевское движение «Наши».

3

Авангард Красной Молодежи, левацкая организация, сейчас не существует.

4

Группировка хулиганов московского «Спартака».

5

Участники Боевой организации эсеров.

6

Хардиков — исполнитель коммунистических и шовинистических песен, известный среди пожилых сторонников коммунистических партий. Его песни часто играли на коммунистических митингах. Женя имеет в виду песню Харчикова «Карфаген быть разрушен», где есть фраза «Новый Карфаген — Америка».

7

Администрация президента.

8

К осени 2005 года почти все московское отделение закупилось средствами самообороны. Предпочтения отдавались «ударам». Это такое пластиковое приспособление, отдаленно напоминает пистолет. Стреляет перцовым или слезоточивым газом.

9

Текст так называемой Молитвы нацбола.

10

Имеется в виду московский ЦСКА.

11

Так Лимонов называет российскую семью в книге «Другая Россия».

12

CWT — Clockwork Times, популярная в среде правых футбольных хулиганов группа.

13

Отсылки к книге Лимонова «Другая Россия».

14

Имеется в виду Вася Киллер, лидер фанатской группировки «Гладиаторы».

15

В субкультурной фанатской среде так называли молодых бойцов.

16

Союз коммунистической молодежи, в те времена молодежная организация при КПРФ.

17

«Оборона» — молодежная организация демократического, либерального толка, которая появилась в начале 2005 года.

18

Дело о подготовке войны на севере Казахстана, по которому сидел Лимонов.

19

«Коловрат» — популярная в праворадикальных кругах группа, Федор Волков — популярный в праворадикальных кругах исполнитель.

20

Уже потом мы выяснили, что горком штурмовал ОМСК, Отряд милиции специального назначения, спецназ при ГУВД. ОМОН появился в 2002 году, в эту структуру был переформирован СОБР.

21

«Гликодин» — лекарство от кашля, популярное в народе за свои побочные эффекты.

22

Известная группировка фанатов московского ЦСКА.

23

Евразийский союз молодежи, прокремлевская организация ультраправого толка во главе с Александром Дугиным.

Content

Алексей Макаров
Идеализм‑2005

Инъекция революции

От автора

Рома и Лена

Бункер

Никулинский суд

Ленинский проспект

«Монстр с заплаканными глазами» и украденное детство

Авиамоторная

Нижний Новгород, Горьковский автозавод.

Свадьба

«Министру Иванову — судьбу Сычева!»

Московское отделение

Гэрри Пауэлл — Анатолий Тишин

Сбербанк

Таганский суд

Первомай в Смоленске

Штурм Горкома

Путин

Бунт в Южном Бутово

Прием

Примечания