Эстела В. Уэллдон

Мать. Мадонна. Блудница. Идеализация и обесценивание материнства

Я благодарна своим друзьям и коллегам, но несравнимо более велика моя признательность моим пациентам. Именно им я и посвящаю эту книгу с благодарностью и надеждой, что она принесет пользу и другим людям, которые страдают или могут страдать от проблем, сходных с теми, с которыми столкнулись мои пациенты.

В оформлении обложки использована работа Эдварда Мунка «Женщина II (Три возраста женщины)», 1895 г.

Публикация на русском языке осуществляется с разрешения автора. Все права защищены. Любое использование произведения или его фрагментов без разрешения правообладателя запрещается.

© 1988 by Estela V. Welldon

© 2016 Константин Немировский, издание на русском языке, оформление

© 2016 Константин Немировский, Ольга Перфильева, Валерия Парамонова, Наталья Бойко, Анастасия Архипова, перевод на русский язык

От «темного континента» к «сильному полу»: предисловие к русскому изданию

Перед вами книга, которую можно и нужно назвать важной и смелой по нескольким причинам. Она, прежде всего, представляет большой интерес для практикующих специалистов — психоаналитиков и психотерапевтов, поскольку в ней рассматриваются вопросы женственности, женской сексуальности и материнства в их сложной и часто противоречивой взаимосвязи. Как известно, психоаналитическая концепция развития женской сексуальности разрабатывалась и пересматривалась специалистами много раз, и сам Зигмунд Фрейд в рамках своей теории влечений считал ее «темным континентом» (Фрейд 2008). Многие вопросы, касающиеся закономерностей развития женственности, причин торможения женской сексуальности и т. д. остаются неразрешенными и поныне. Не менее сложными являются и вопросы соотношения между так называемой нормальной и девиантной (первертной) сексуальностью. Долгое время сексуальные перверсии считались в основном мужским уделом, что с точки зрения автора этой книги не совсем верно.

Название книги и шокирует, и притягивает одновременно. Исследование проблем материнства и комплекса расщепления женского образа по типу мадонны и блудницы был, как известно, впервые описан Фрейдом в связи с изучением особенностей мужского психосексуального развития (Фрейд 2006а). Фрейд также описал феномен психической импотенции у мужчин, который заключается в том, что, когда они любят, они не могут получать сексуальное удовлетворение, а когда испытывают сексуальное возбуждение, то не могут любить (Фрейд 2006б).

В дальнейшем этот феномен привлек внимание Мелани Кляйн, которая связала его с потребностью в создании идеализированного материнского образа, исключающего женское сексуальное желание. По мнению Кляйн, при этом на фантазматическом уровне происходит расщепление на «женщину-грудь» и «женщину-вагину» (Кляйн 2007). Об этом же расщеплении писали затем и многие другие авторы, исследовавшие вопросы первертной сексуальности.

Эстела Уэллдон предлагает несколько новый подход к этой теме, исследуя указанные феномены идеализации материнства не с точки зрения истории и судьбы каждого конкретного индивида, а через идеализацию материнства в обществе в целом. Подобная идеализация препятствует осознанию фактов жестокого обращения и использования (в том числе сексуального) детей их матерями, а также удовлетворения собственных мстительных тенденций с их помощью. С этой точки зрения материнство, по мнению Уэллдон, может при определенных условиях приобретать первертный смысл.

Глава, названная «Материнство как перверсия», по замыслу автора является центральной. Речь в ней, по сути, идет о первертных объектных отношениях, при которых ребенок на бессознательном уровне вначале выступает как недостающий фаллос матери, а затем превращается в игрушку или «вещь». Эта «вещь» может быть использована различными способами, в том числе для манипулирования мужем, отцом ребенка, реализации конкурентных и мстительных желаний, а также для разрешения бессознательных конфликтов с собственной матерью. Достаточно часто, например, можно наблюдать, как искажение объектных отношений приводит к игнорированию или отрицанию пола ребенка со стороны их матерей. Это, как известно, приводит в дальнейшем к явной или скрытой сексуальной перверсии. Одна из причин подобного искажения, по мнению автора, связана с пережитыми унижениями и отрицанием женственности, с которыми такие матери сталкивались в детстве, и в дальнейшем повторяют опыт, разыгрывая его уже на уровне отношений с собственными детьми.

В главе «Матери, совершающие инцест» исследуется проблема сексуального использования детей. Уэллдон приводит несколько примеров из своей клинической практики, что делает этот материал особенно ценным. При этом она подчеркивает, что не ставит целью осуждение или преследование подобных случаев, а делает акцепт на том, что эти женщины являются, прежде всего, дочерями своих матерей и повторяют межпоколенческую травму. В крайних случаях в таких семьях осуществляется реальный инцест, но, по мнению автора, причиной его являются не сексуальные желания как таковые, а скорее невозможность проделать работу по сепарации и позволить ребенку построить свою собственную, отдельную жизнь. Как часто показывает практика, непосредственного инцеста может и не быть, но в то же время сексуальное использование детей происходит в скрытой, завуалированной форме. Здесь нельзя не согласиться с мнением Уэллдон, что убежденность общества в невинности и чистоте матери-мадонны позволяет игнорировать многочисленные случаи нарушения телесных и эмоциональных границ детей со стороны их матерей. Можно также добавить, что взгляды Фрейда, высказанные более ста лет назад, касающиеся психосексуальности и, в частности, того, что любая мать испытывает сексуальное влечение к ребенку и реализует его в сублимированном виде при уходе за ним (Фрейд 2006в) до сих пор не разделяются и оспариваются обществом.

В главе «Власть материнской утробы» затронуты интригующие вопросы фантазий о беременности и родах. Уэллдон находит достаточно интересный подход к теме, разделяя фантазии о беременности и последующем материнстве. По ее мнению, некоторые женщины одержимы желанием забеременеть, но при этом они на глубинном уровне не готовы стать матерями. Их беременность может быть нагружена желаниями мести и триумфа над собственными матерями в рамках соперничества и конкуренции. В другой главе Уэллдон продолжает эту мысль, говоря, что беременность нередко становится средством мести и обретения власти над мужчиной. В обоих случаях близость с ребенком, забота о нем и его ценность в целом являются сомнительными. В этой же главе автор развивает взгляды Кляйн (Кляйн 2007) об открытии ребенком телесного пространства (утробы) внутри матери, к которому в психике любой женщины существует крайне конфликтное, окрашенное завистью и ненавистью отношение. В процессе своего сексуального развития девочка и будущая женщина должна идентифицироваться с сексуальностью своей матери, которая часто на бессознательном уровне отрицается и атакуется, что составляет одну из основных сложностей на пути становления ее женской идентичности.

Не меньший интерес представляет исследование феномена женской проституции, приведенное в главе «Символическая мать-блудница». Автор предпринимает попытку исследования этого феномена как с женской, так и с мужской стороны, т. е. исследования бессознательных психических конфликтов у обоих полов. С помощью глубокого анализа психоаналитической литературы, посвященной этой теме, и на примере клинических случаев Уэллдон обосновывает, что выраженный садистический компонент, избегание близости и глубоких личностных отношений позволяет отнести проституцию к одной из форм женской сексуальной перверсии. По ее мнению, сексуальность как мужчин, так и женщин, вовлеченных в этот процесс, имеет псевдогенитальный характер и характеризуется выраженным анальным компонентом. Кроме того, это патологическое взаимодействие только с виду происходит между двумя взрослыми людьми, а на бессознательном уровне осуществляется между ребенком и матерью/отцом и имеет четко выраженный инцестуозный смысл.

К нам редко обращаются женщины, занимающиеся проституцией, но при этом достаточно часто эта тематика возникает при работе с некоторыми мужчинами, которые прибегают к услугам проституток в надежде справиться со страхом поглощения со стороны архаичной матери, а также с плохо осознаваемой ненавистью по отношению к материнской фигуре. Нередко мы сталкиваемся и с особым переносом на аналитика, возникающим в результате расщепления женского образа по типу идеализированной матери и женщины-проститутки. В тени этих конфликтов, как правило, обнаруживается обесцененный образ отца, проецируемый на аналитика и разыгрываемый в виде атаки на аналитическую теорию, сеттинг и правила. Это порождает крайне сложную динамику лечения подобного рода пациентов.

Главы «Сексуальность и женское тело» и «Женские сексуальные перверсии» посвящены особенностям женской сексуальности и предпосылкам для возникновения сексуальных перверсий. Автор высказывает гипотезу, что женские сексуальные перверсии встречаются не реже мужских, однако, если у мужчин агрессия направлена на внешний частичный объект, то у женщин она часто направляется на себя, на собственное тело, которое они бессознательно не отличают от материнского. При этом у женщин нередко возникает анорексия, булимия и собственно перверсия, связанная в этом случае с деструктивным, а не эрогенным мазохизмом. По нашему мнению, эта идея позволяет дополнить взгляды других авторов (например, 3. Фрейда, Ж. Шассге-Смиржель, Ж. Шеффер) на этиологию женского мазохизма и торможение женской сексуальности.

Жизненный и профессиональный путь автора книги не менее интересен. Эстела Уэллдон родилась в середине тридцатых годов XX века в Аргентине и, получив диплом преподавателя по работе с детьми с синдромом Дауна, вскоре поняла, что ее влечет психиатрия. Хорацио Этчегоен, один из будущих президентов Международной психоаналитической ассоциации и автор классического труда «Основы психоаналитической техники», занял тогда пост декана в Университете Мендосы, «города солнца и хорошего вина», как говорят сами аргентинцы. Именно на его курс на факультете психологической медицины и поступила Уэллдон. Этчегоен стал ее первым аналитиком и первым талантливым ученым, оказавшим на нее влияние.

Уже в процессе обучения у Уэллдон возник интерес к работе с делинквентностью, и она какое-то время проработала в колонии для несовершеннолетних. После окончания университета Уэллдон получила возможность пройти обучение групп-аналитической психотерапии в Школе психиатрии Меннингера, возглавляемую в то время Карлом Меннингером и семинары в которой проводили Маргарет Мид, Отто Кернберг, Роберт Валлерштейн и Максвел Джонс.

Шестидесятые годы прошлого века ознаменовались не только тектоническими сдвигами в общественном и политическом устройстве, но и либерализацией психиатрической помощи: в это время начали возникать дискуссии о новых подходах к лечению и в целом об отношении к психиатрическим пациентам. Роберг Лэйнг в Великобритании и Франко Базалья в Италии оказали влияние на Уэллдон и стали ее друзьями, когда после окончания Школы Меннингера она получила пост в Больнице Хендерсона. Закрывшаяся несколько лет назад Больница Хендерсона была первым в Великобритании лечебным заведением, ориентированным сначала на лечение лиц с психопатическими расстройствами, а затем женщин, переживших сексуальное насилие и страдавших тяжелыми саморазрушительными расстройствами.

Спустя три года Уэллдон начала работать в Паддингтонской больнице, которая была создана в 1931 г. на базе Института по изучению и коррекции делинквентного поведения. В ней она познакомилась с Айзмондом Роузеном, психиатром и психоаналитиком, автором первого многотомного научного труда о сексуальных девиациях. Перейдя вскоре в Портмановскую клинику — ведущее лечебное заведение, специализирующееся на помощи антисоциальным пациентам разных возрастов, — она работала под руководством Адама Лиментани, будущего президента Британского и Международного психоаналитического общества, много писавшего о сексуальных девиациях и делинквентности.

Работе в Портмановской клинике Уэллдон отдала тридцать лет, и в сфере ее внимания были психиатрические пациенты, совершившие убийства, изнасилования, обвиненные в педофилии и других тяжелых преступлениях. Хотя многие старшие коллеги из этой сферы считали, что тюремное заключение и наказание — единственный метод «работы» с этой категорией преступников, она вскоре обнаружила, что так называемым «судебным пациентам» очень помогает психологическая помощь, а именно психоаналитически ориентированная психотерапия.

В процессе работы с этим пациентами Уэллдон обнаружила, что многие из них сами были жертвами насилия в детстве. Это понимание является общепризнанным в современном психотерапевтическом сообществе, однако в шестидесятые-восьмидесятые годы прошлого века лишь небольшое число специалистов интересовалось тяжелым прошлым таких пациентов, считая это важным фактором, влияющим на формирование будущего преступника. Во время работы в Портмановской клинике Уэллдон не только сделала важный вклад в понимание этиологии сексуальных и насильственных преступлений, но и разработала новые формы психотерапевтической помощи, в частности групповую психотерапию для преступников с психиатрическими диагнозами, которых она часто помещала в одну группу с жертвами аналогичных преступлений. Как показал опыт Уэллдон, только когда преступник и жертва сведены вместе и имеют возможность взаимодействовать друг с другом, у них появляется возможность по-настоящему отгоревать пережитый каждой из сторон ужасающий опыт. Этот революционный для тех времен подход к судебной групповой психотерапии стал впоследствии обычной практикой для разных лечебных заведений (Kahr 2011).

В начале восьмидесятых годов Эстела Уэллдон организовала ряд международных встреч, посвященных судебной психотерапии, на платформе которых в 1991 г. была создана Международная ассоциация судебной психотерапии — организация, объединяющая традиционную судебную психиатрию с психоаналитической терапией, членами которой являются несколько сотен специалистов из разных стран. Ныне Уэллдон — ее почетный и пожизненный президент. Также в конце восьмидесятых в Портмановской клинике она организовала и стала вести, а затем курировать первую в мире учебную программу по судебной психотерапии, которую спонсировали Британская федерация последипломного медицинского образования и Университетский колледж Лондона (UCL). За двадцать лет Уэллдон лично обучила несколько поколений специалистов по судебной психотерапии.

После публикации книги «Мать. Мадонна. Блудница», которая была признана авторитетным «Британским медицинским журналом» классическим трудом по медицине, Уэллдон несколько лет занималась судебно-психиатрической экспертизой матерей, обвиненных в различных правонарушениях, в том числе жестоком обращении с детьми и проституции. В 1997 г. после выхода под ее редакцией «Практического руководства по судебной психотерапии» она удостоилась степени почетного доктора Университета Оксфорд Брукс.

Несколько лет спустя президент Американской психоаналитической ассоциации Роберт Пайлс присвоил Уэллдон степень почетного члена за новаторский вклад в психоаналитическую теорию и практику в области судебной психиатрии, а также за обучение сотрудников Портмановской клиники и работу с матерями, обвиненных в насилии над детьми. Эта работа считалась ранее невозможной из-за негативного контрпереноса, который вызывают эти женщины.

Вне зависимости от того, пишет ли Уэллдон о первертных матерях, садомазохизме, преступлениях на сексуальной почве или об обычных пациентах, она не задается вопросом наказания. Для нее важнее осознание, целью которого является не оправдание или попустительство преступному поведению, а более глубокое осмысление сознательной и бессознательной мотиваций человека, преступившего закон (моральный или установленный государством), что позволяет в будущем защитить как общество, так и самого виновника от новых правонарушений.

Уэллдон не относится к своим пациентам ни с сентиментальностью, видя в них исключительно жертв, ни с неумолимостью психиатрической диагностики, видя в них больных. Кроме того, она считает, что доброхотам, ищущим любви и приятия, не место в психотерапии. Терапевтам приходится иметь дело с людьми, испытывающими к ним ненависть из-за того, что у них не было возможности выразить ее по отношению к тем, кто не заботился, унижал, а норой и буквально насиловал их. Им не нужно утешение, они не хотят слышать (а даже если и услышат, то не поверят), что какая-то их часть хорошая. Они нуждаются в возможности открыто говорить, в том числе и о своей ненависти (Welldon 2011). Фрейд считал, что быть абсолютно честным с самим собой — хорошее упражнение. Уэллдон остается предельно честной с собой и предлагает своим пациентам оставаться честными по отношению к себе.

Эстела Уэллдон безусловно смелый и оригинальный автор, а ее книга представляет интерес и для более широкой, а не только профессиональной аудитории. Она одновременно бросает вызов традиционному представлению о святости и непорочности материнства, мужским эротическим представлениям о женской сексуальности и феминистским представлениям о роли женщины. В конце восьмидесятых название этой книги вызвало резкую неприязнь, но вскоре после ее прочтения пришло осознание, что реальные женщины с их настоящими проблемами имеют мало общего с романтическими представлениями о них. Это дало возможность матерям, которые жестоко обращались и использовали своих детей, а также страдали от нарушений сексуального влечения, обратиться за профессиональной помощью, не считая себя ненормальными. Это помогло им и многим другим женщинами в дальнейшем защитить себя и своих детей от патологического разыгрывания старых драм.

К сожалению, ситуация в России далека от этого. Клиторотомия, вернуться к которой для обуздания плотских влечений женщин призывают некоторые служители культа, оправдание ими физического наказания детей и законопроект о декриминализации семейных побоев (при том что от домашнего насилия в России ежегодно погибает 14000 женщин) — это лишь несколько недавних примеров так называемой «биополитики насилия» (Медведев 2016). Ее проявления можно обнаружить на самых разных уровнях общественного устройства: от «разборок» на дорогах и убийств в отделах полиции, до несправедливой и жестокой судебной системы и государственной политики подавления несогласия и преследования инакости. Ее суть — насилие сильного, облеченного властью над слабым и бесправным. Насилие отцов и матерей над своими детьми, о котором пишет Уэллдон в этой книге, лишь часть этой проблемы.

Без проработки травмы, возможности ее личного и публичного признания, а также работы с ее последствиями невозможно выздоровление жертвы. Поток осуждения и осмеивания женщин, рассказавших в социальных сетях об опыте сексуального насилия (#янебоюсьсказать), или годами замалчивавшиеся факты сексуальных домогательств со стороны учителей по отношению к ученикам одной из элитных школ лишний раз демонстрируют, что многие из нас пока не готовы к работе горя — критически важному процессу, помогающему преодолеть депрессию. Однако эта неготовность не означает, что нужно опустить руки. Историк Илья Венявкин пишет о деавтоматизации насилия, «о признании силы нелегитимным инструментом, о выходе из порочного круга насилия и молчания. Этот круг размыкается прежде всего речью: публично исповедуя свою боль, проговаривая свою травму, женщина обретает голос и право на память» (цит. по Медведев 2016). Это дает ей возможность превратиться из объекта злоупотребления в субъект влияния.

Эмма Экштейн, первая женщина-психоаналитик (анализ сна о которой — об инъекции Ирме — положил начало систематическому толкованию сновидений), как-то шутливо заметила Фрейду, когда он не смог перенести зрелища, как она истекает кровью: «Вот это и есть сильный пол» (Bonomi 2015). Смелые женщины на всем протяжении истории нередко помогали менять общественное сознание, делая его более толерантным, свободным и миролюбивым. Эстела Уэллдон своей книгой о материнских перверсиях делает свой особый вклад в это изменение, снимая заговор молчания с запретных тем и давая возможность участникам этих драм говорить, а нам, ее читателям, лучше понимать их и себя.

Элина Тришкина

член Московского психоаналитического общества (МПО) и Международной психоаналитической ассоциации (IPA)

Константин Немировский кандидат Московского психоаналитического общества (МПО) и Международной психоаналитической ассоциации (IPA)

Предисловие

«Мужчины — перверты, женщины — невротики» — Эстела Уэллдон была первой, а возможно, самой первой в этой области, кто поставил под сомнение это распространенное психосоциальное клише. Благодаря работе в качестве психиатра, специализирующегося на сексуальных перверсиях, профессиональным связям и личным знакомствам с представителями феминистского движения, она показала, что это разделение исходит из особого мужского мировоззрения. Подобное нежелание замечать женские перверсии удерживало бесчисленное количество женщин в тяжелом положении, а их детей подвергало потенциальной опасности. В книге «Мать. Мадонна. Блудница» Уэллдон приводит доводы в пользу того, что женская психофизиология рисует совершенно иную картину перверсий. Перверсии материнства находятся в самой сердцевине женских перверсий.

Причины как мужской, так и женской перверсии могут быть связаны с нарушением отношений между матерью и ребенком, однако объект, на который направлена перверсия во взрослом возрасте, различен. И те, и другие нападают на мать, которая использовала, пренебрегала или подвергала их лишениям, однако женщины нападают еще и потому, что мать по-прежнему интернализована в их собственном теле или проявляется, когда они сами становятся матерями. Ненавидимая ими мать является объектом идентификации и находится либо в них самих, либо в их детях, которые становятся расширением их Я, так же как раньше эти женщины сами были расширением своих матерей. В результате, перверсия у женщин обычно влечет за собой самоповреждение или насилие над ребенком.

Уэллдон утверждает, что для понимания первертной женщины необходимо обладать информацией о ее матери и матери ее матери. Перверсии материнства — продукт многократно повторяющегося насилия или постоянного пренебрежения ребенком. Воспроизводство материнства — это также воспроизводство первертного материнства. Становясь взрослой, женщина превращает свой детский страх и беспомощность в жестокое превосходство — насилие или ненависть к слабому: клиенту проститутки или собственному ребенку. Уэллдон стремится донести мысль: нужно прекратить идеализацию материнства; вместо этого необходима социальная политика и психологическое осмысление, помещающие материнство в центр внимания гуманитарных проблем, изучая хорошее и плохое одинаково пристально. Все, что так или иначе выходит за рамки, в хорошем смысле материнства или в плохом, оказывается под сильным давлением: здесь встречаются чудо и отчаяние, спонтанность и напряженный труд.

Уэллдон с большой осторожностью прокладывает путь для своей чрезвычайно важной идеи. Ее сострадание исходит не из сентиментальности (и сопутствующей ей внеэтичности), а из стремления, колоссальной попытки понять другого человека, вне зависимости от того, кем он является — первертом, «нормальным» или невротиком. Ведь не только мужчины, но и женщины — среди которых встречаются и радикальные феминистки — с готовностью идеализировали материнство. «Мать. Мадонна. Блудница» — это не только интереснейшая мысль и многообещающая позиция, но акт мужества.

Джулиет Митчелл

Лондон. Сентябрь 1991 г.

Предисловие автора к русскому изданию

К моей великой радости, эта книга теперь будет доступна и моим русским коллегам. Я говорю «коллегам», но, как и любой писатель, я надеюсь, что она попадет в руки всех интересующихся человеческой природой, а не только специалистов из нашей области.

Сложность и многогранность поведения человека привели меня к изучению психиатрии, и всю жизнь целью моей работы было изучение «удела человеческого» в его разнообразных и многочисленных проявлениях. К своему удовольствию, я узнала, что открытия и идеи, изложенные в этой книге, не только дали пищу для размышлений специалистам из самых разных областей, но и оказались полезными для их собственной работы, вне зависимости от того, кем они являлись — социальными работниками, адвокатами или криминологами.

Женщинам приходится выносить бремя множества социальных ожиданий, и не удивительно, что понимание того, что значит быть женщиной, приковывало мое внимание как врача, терапевта и матери. Этот вопрос лежит в основе моей книги. Материнская забота приобретает самые разные формы: вспомните «Русь-матушку» — часто сказочную и изумительную, но порой переходящую все границы. Это роль сложная и, как часто полагают, бессознательная. Но так ли это? Именно этим вопросом была проникнута моя социальная работа на протяжении многих лет, и я надеюсь, что в этой книге вы найдете ответ.

Я искренне благодарна Константину Немировскому за публикацию перевода моей книги в России. Я всегда жалела, что у меня не было возможности выучить русский язык, поскольку всю свою жизнь я получала огромное удовольствие от самого звучания его поэзии и богатства русской литературы, а русская музыка озаряла мою жизнь.

С возрастом я поняла, что хотя современный мир и бросает нам все новые и новые вызовы, самой сложной задачей в конечном счете остается то, как примириться и понять, что же на самом деле значит быть человеком.

Эстела В. Уэллдон

Лондон. Май 2016 г.

Предисловие автора к английскому изданию

Эта книга впервые увидела свет в Великобритании в октябре 1988 года. Тогда она вызвала большой интерес и жаркие споры, поскольку заставила обратить внимание на те стороны женской психопатологии, которые раньше не замечали или не могли диагностировать. Первой реакцией было неверие и отрицание. Когда прозвучала идея, что «вину в который раз возложили на женщин», книга немедленно оказалась в черных списках феминистских книжных магазинов. Однако первая реакция быстро прошла, после того как книга была прочтена, а послание понято. У некоторых женщин, оказавшихся в затруднительном положении из-за того, что они не соответствовали требованиям материнства, не было возможности получить адекватную профессиональную помощь (поскольку «матери так не поступают») — пример крайней идеализации материнства. Я рада отметить, что сейчас ситуация изменилась.

Первая трещина в монолите устаревшего понимания проблем некоторых матерей появилась в шестидесятые годы, когда врачи уже не могли закрывать глаза на то, что матери часто оказывались в числе тех, кто избивал своих детей. Это подготовило почву для пристального изучения специалистами моих клинических изысканий, продемонстрировавших широкий спектр сексуальных перверсий у женщин, а также дало возможность проанализировать их случаи, многие из которых были связаны с нарушениями материнской заботы. Всем, конечно же, известны проявления перверсий у мужчин, но поскольку аналогичные действия у женщины чаще всего не наблюдались, было принято считать, что у лишенной пениса женщины перверсий быть не может. Это пример еще одной незамеченной женской проблемы, что произрастает из убеждения: то, что годится для мужчин, сойдет и для женщин. Как показала моя работа, у женщин не только бывают перверсии, но и они могут выражать их всем телом. Стремление отомстить и снизить тревогу сексуального характера с помощью самоповреждения — не такое уж редкое явление. Нервную анорексию, булимию и самоповреждения, которые наблюдаются преимущественно у женщин, можно нередко рассматривать как эквивалент мужских перверсий.

Средства массовой информации тепло приняли эту книгу. так, например, ведущие журналисты номинировали ее на премию «Книга года» в 1988 г. Из разной конструктивной критики, прозвучавшей тогда, я хотела бы выделить один комментарий, появившийся в обзоре журнала New Statesman and Society[1] в декабре 1988 г.: «Хотя сейчас признано, что подвергавшийся насилию ребенок сам начинает жестко обращаться с детьми, даже в профессиональных кругах можно встретиться с нежеланием осознавать все последствия этого. Противоречивые женские теории (феминистского или же реакционного толка) сходятся во мнении, что женщины — это жертвы, объекты, а не виновники насилия, игнорируя при этом тот факт, что положение жертвы совсем не мешает ей стать преследователем, а, по сути, влечет это за собой». Редакционная статья «Британского медицинского журнала», опубликованная в мае 1990 г. под названием «Женщины, совершившие сексуальное насилие над детьми», продемонстрировала, что основная идея моей работы была принята «правящими кругами» в качестве общепринятого мнения.

Идеи этой книги быстро обрели популярность среди специалистов в Великобритании и получили некоторое распространение в США. Однако поскольку там оказалась лишь незначительная часть тиража, я с радостью приняла предложение издательства Гилфорд о публикации американского издания книги. Может быть, это позволит узнать о ней более широкому кругу читателей. Я рассчитываю на это, поскольку причина, изначально побудившая меня написать эту книгу, не потеряла актуальности: понимание и лечение женщин, страдающих перверсиями, еще очень далеко от совершенства.

Я надеюсь, книга скажет сама за себя. Все ее недостатки лежат на моей совести. Она ни в коем случае не является истиной в последней инстанции в этом вопросе: ее ценность, каковой бы она ни была, заключается в том, что это лишь самое начало пути. Однако у каждой идеи есть свои предшественники, и я благодарна многим людям, у которых я училась. Появлением этой книги я во многом обязана полученным знаниям, однако в этом Предисловии я также хотела бы выразить свою благодарность многим людям, чье мнение, высказанное или написанное, па протяжении многих лет помогало мне развиваться, и к ним я прежде всего отношу своих пациентов.

Эстела В. Уэллдон

Лондон. Сентябрь 1991 г.

Благодарности

Каждый автор — это семья из одного родителя, и, естественно, ответственность за моего ребенка лежит целиком и полностью на мне. Однако у этого ребенка есть много дядь, теть, а также бабушек и дедушек. Некоторые изо всех сил старались помочь, другие принимали участие, сами о том не подозревая. Кто-то стоял у истоков идеи проекта, некоторые помогали в его развитии, а остальные сделали его более последовательным и довели до ума, что для меня одной было бы непосильной задачей. Некоторые оказали серьезное влияние на этот проект на каждом этапе его развития: доктор Эрл Хоппер не только поддерживал меня, но также вселял уверенность и делился крайне важными соображениями; Грегорио Кохон все это время оставался внимательным и конструктивным критиком.

Если у этой книги была, так сказать, отправная точка, то она берет начало от решения Мервина Глассера, главы Портмановской клиники, назначившего меня ответственной за проведение первого семинара по женским перверсиям. Мой опыт работы в Портмановской клинике, где я проводила диагностику и лечение нарушений, связанных с перверсиями и преступностью, показал, что среди ее пациентов было гораздо больше мужчин, чем женщин, и это заставило меня призадуматься. Возникшие в результате этого соображения легли в основу разнообразных дискуссий с моими коллегами по клинике, и я благодарна им за поучительные комментарии. В расширенном виде эти идеи воплотились в лекции по «материнству и сексуальным перверсиям», которые многие из моих коллег с блеском читали: Луиза Альварес де Толедо, Памела Ашурст, Ферн Крамер-Азима, Мария Дюфо-Катт, Флоренцио Экардо, Заида Холл, Луис Каплан, Моис Лемлих, Адам Лиментани, Терри Лир, Норман Моррис, Мариса Пасторино, Джонатан Педдер, Малкольм Пайс, Барт де Смит, Фрэнк Тэйт, Патрик Вудкок и Моника Сурети. Я хочу особо поблагодарить Жанин Пюже за ее комментарии и поддержку. Благодаря приглашению прочитать эти же лекции в Фонде Менингера в Топика, штат Канзас, которому я обязана сформировавшим меня образованием, я смогла продвинуться дальше в понимании этой темы. Я особенно благодарна доктору Рамону Ганзарейну, Бонни Бушель и Лари Кеннеди за их великодушные комментарии и знакомство с соответствующей современной литературой.

Хочу отметить и другое, не менее сильное влияние. У меня есть несколько подруг, никак не связанных с моей профессией, которые тем не менее оказали большое влияние на этот масштабный проект, несмотря на мое упорство или его отсутствие, невнимательность, самостоятельность и прочее. Среди них, в частности, Хелена Кеннеди и Джорджия Браун, заставившие меня искренне поверить в то, что им интересны мои умозаключения, и я благодарна им, вне зависимости от того, делали они это сознательно или нет.

На последних этапах удивительного процесса превращения мыслей и опыта в хорошо пропеченный пирог с точно выверенными слоями — или главами — особый вклад внесла Салли Белфредж, которая знает, как создать книгу и как быть женщиной в современном мире.

Факты должны — и я надеюсь, что это получилось, — подчеркивать изложение, стиль и аргументацию. Маргарет Уолкер и ее команда из библиотеки Тавистокской клиники щедро делились своим временем, и я извлекла пользу из их громадного опыта, доброго юмора и долготерпения. Другие, как например офисный персонал Портмановской клиники, и в особенности Джуди Уилкинс, в течение многих лет помогали мне оставаться точной. Многие из них практически предугадывали мои намерения.

Могут быть люди, известные или не очень, которым я не уделила должного внимания в этой благодарности. Я приношу им свои извинения и могу лишь сказать, что изложенный в этой книге материал принадлежит многим.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Женские сексуальные перверсии

Неожиданно мне вспомнилось давнее замечание одного мужчины, которое он как-то высказал, размышляя о том, как странно устроен человеческий род. Ему показался достойным удивления тот факт, что, изучая друг друга со времен Адама, два пола по-прежнему не в состоянии понять друг друга. Возможно, подумала я, эта горькая полуправда частично объясняется склонностью одного пола проецировать на другой свои собственные ожидания. В мире, где преподавание и написание книг является прерогативой мужчин, это может служить частичным объяснением длительной нехватки понимания проблем женщин. Дело не в том, что женщинам не уделяют внимания, а в том, что сделанные допущения ложны, однако сами женщины наравне с мужчинами готовы их принять. Источники этих предположений могут быть различными.

Психоанализ открыл нам доступ к бессознательному и к мотивам, лежащим в основе наших действий. Это вселило в нас оптимистическую уверенность, что мы смогли углубить понимание противоположного пола и приблизились к взаимному самопознанию. Это предположение оказалось преждевременным. В поисках света в конце этого тоннеля мы еще не прошли и половины пути.

Фрейд — автор всех этих бесценных открытий — хоть и был гением, но, будучи мужчиной, не вполне мог передать понимание всех сложностей либидинального развития обоих полов. Он провозгласил эдипов комплекс, основанный на мужской модели, краеугольным камнем нормального либидинального развития. Согласно Фрейду, этот комплекс имеет место на фаллической стадии, в возрасте между тремя и пятью годами. В его основе лежат два желания: желание обладать родителем противоположного пола и желание смерти родителя своего пола, что позволит мальчику в дальнейшем обладать своей матерью. Ребенок боится возмездия со стороны отца за свои смертоносные желания: кастрация кажется ему неотвратимым последствием. Единственный удовлетворительный способ справиться с кастрационной тревогой — это отказ от инцестуозного объекта. Таким образом эдипов комплекс разрешается, и мальчик вступает в латентный период. Эта классическая теория все еще широко используется в практике по отношению не только к нормальной сексуальности, но также для понимания ее первертных проявлений.

У этой теории два основных фокуса: во-первых, фаллос как генитальный орган и, во-вторых, положение ребенка в триангулярных отношениях, где он поначалу пытается завоевать мать, но потом вынужден смириться с местом вне родительского союза. Поначалу все это относилось к либидинальному развитию мальчиков, но вскоре было перенесено и на развитие девочек. «Аналогичная» ситуация у девочек рассматривалась с возникновением «зависти к пенису». Девочка входит в эдипов комплекс под влиянием комплекса кастрации. Она не только меняет свой сексуальный объект с матери на отца, но также и свое желание иметь пенис, который ей не дала мать, на желание иметь ребенка от отца. Образуется символическое уравнивание пениса и ребенка.

Для самого Фрейда женская сексуальность оставалась «загадкой». Он попросил своих коллег-женщин пролить свет на их собственную сексуальность, так как, по его мнению, у них было преимущество в этом вопросе: в переносе их пациентов они подходили на роль «заменителя матери». Эта просьба сама по себе была необычной, поскольку, как заметил Шафер, «…он [Фрейд] традиционно недооценивал принципиально андрогинную роль психоаналитика в переносе… Мало что указывает на то, что Фрейд обратил внимание или был поражен фактом материнского переноса на аналитика-мужчину и материнским контрпереносом со стороны аналитика-мужчины» (Schafer 1974, р. 477[2]). И далее:

«Фрейд не был готов углубиться в чувства матерей… он в сущности не проявлял устойчивого интереса к их субъективным переживаниям, за исключением негативных чувств по поводу их женственности и ценности, а также компенсаторного стремления быть любимыми и оплодотворенными, особенно своими сыновьями… Кажется, он понимал отца и видел кастрата как в самом себе, так и в других мужчинах, но не смог понять мать и женщину» (Ibid., р. 482).

Ответ коллег-женщин Фрейда был ошеломляющим. Многие женщины-психоаналитики решились выступить с новыми идеями, оригинальными и глубокими, соглашаясь или не соглашаясь с постулатами Фрейда. Очень жаль, однако, что их идеи были услышаны не как голоса женщин в защиту своих прав, а как выражение их несогласия. Одной из первых высказалась Хорни, которая в работе «О происхождении кастрационного комплекса у женщин» заявила: «…утверждение, что половина человечества недовольна своей половой принадлежностью и может преодолеть это недовольство только в особо благоприятных условиях, представляется совершенно неудовлетворительным, и не только с точки зрения женского нарциссизма, но и биологической науки» (Homey 1924, р. 38; Хорни 1993, стр.6).

Подтверждением того, что женщины-психоаналитики внесли важный вклад, является множество опубликованных статей и книг, среди которых Ривьер (Riviere 1929; Ривьер 2014), Брайерли (Brierley 1932, 1936) и Пейн (Payne 1935). В это же время Дойч (Deutsch 1925, 1930; Дойч 2013) и Лампль де Гроот (Lampl de Groot 1928, 1933; Лампль де Гроот 2012), а позже Мак Брюнсвик (Brunswick 1940; Мак Брюнсвик 2013) — все женщины-психоаналитики — признали значимость доэдиповой матери и отмечали, что Фрейд не смог уделить должное внимание очевидному влиянию на своего ребенка архаичной, могущественной, контролирующей матери (см. Barglow & Schaefer 1970).

В свою очередь, Хорни (Horney 1924, 1926, 1932, 1933; Хорни 1993), Мюллер (Muller 1932) и Барнетт (Barnett 1966) писали о том, что маленькая девочка переживает вагинальные ощущения и импульсы, что позволяет ей чувствовать себя женщиной с самого начала, а не просто рассматривали отсутствие у нее пениса. Опираясь на свой клинический опыт с взрослыми женщинами, Гринакр (Greenacre 1950) пришла к выводу, что осознание вагины происходит у женщин задолго до пубертата.

Эти женщины-психоаналитики дали нам важные открытия в отношении женского тела и его символизации во внутреннем мире женщины. Можно сказать, что они разработали альтернативную теоретическую систему. Но все напрасно. Мир идей психоанализа к тому времени принадлежал мужчинам: примат фаллоса получил неограниченное, неоспоримое и бесспорное принятие. Казалось, работы этих женщин никак не повлияли на классический психоанализ, даже несмотря на то, что их теории, созданные на своем поле, были намного более сложными и оригинальными, чем предложенные мужчинами. В рамках психоаналитического движения эти идеи появлялись в малоизвестных работах, которые не привлекли особого внимания. Более того, предполагалось, что женщины-психоаналитики будут заниматься практикой, выступая в качестве «заменителя матери» и источника утешения и заботы, но не будут выдвигать новые теории. В то время как пенис почитается анатомической реальностью, термин «фаллос» используется как символ, означающий власть. Таковым было доминирование мужчин в мире идей и философии. Превосходящая власть фаллоса считалась само собой разумеющейся. Теории, разработанные женщинами, были возвращены к жизни только в последние два десятилетия, и это произошло в основном благодаря давлению со стороны женского движения, а не со стороны мира психоанализа. Раньше женщины были вынуждены слушать и неохотно соглашаться с теориями профессионалов-мужчин. Некоторые до сих пор ссылаются на разногласия в области женской сексуальности между Фрейдом (Freud 1905, 1931, 1933; Фрейд 2006, 2015, 1989) и Джонсом (Jones 1927), в то время как идеи их современниц не принимают во внимание или относятся к ним со снисходительным безразличием.

Относительное положение двух полов в обществе сильно разнится, как убедительно показано Эриксоном: «Женщина на протяжении всей истории (по крайней мере в эпоху патриархата) соглашалась на роли, позволяющие эксплуатировать заложенный в ней мазохизм: она соглашалась на замкнутую и неподвижную жизнь, позволяла порабощать себя и превращать в инфантильное существо. Ею торговали, ее эксплуатировали, в лучшем случае она получала взамен то, что мы в психологии называем "вторичной выгодой", — возможность косвенно на что-то влиять» (Erikson 1968, р. 284; Эриксон 1996, стр.298-299). А Шафер выразил это так: «…человеческая сексуальность — это на самом деле психосексуальность… Психосексуальность это ментальная сексуальность, что значит сексуальность смыслов и личностных отношений, которые развились и были организованы вокруг реальных или вымышленных переживаний и ситуаций в социальном мире… Подобная установка на исключительно детородную генитальность объясняет некоторые изъяны в понимании Фрейдом женской психологии…» (Schafer 1974, р. 472-473, курсив автора).

Только в последние пятнадцать лет в нашей профессиональной сфере увидели свет и были приняты всерьез важные теории женской сексуальности и перверсий, сформулированные такими коллегами-женщинами, как Шассге-Смиржель (Chasseguet-Smirgel 1985а, 1985b) и МакДугалл (McDougall 1986; МакДугалл 2002). Они оказали огромное положительное влияние как на теорию, так и на практику.

В традиции психоанализа, т. е. в теории Фрейда, мужские перверсии считаются результатом неразрешенного эдипова комплекса, в котором кастрационная тревога является главной и основной составляющей. Когда такой мужчина достигает зрелости, он не в состоянии достичь примата генитальной зоны с человеком противоположного пола, так как в его бессознательном все еще находится образ матери и он ужасно боится быть кастрированным своим отцом. И тогда он отрицает разницу полов и создает фаллическую мать.

Традиционная теория с ее «навязанным параллелизмом» между мальчиками и девочками была опровергнута исследователями благодаря систематическому изучению данных наблюдений за материнско-детскими отношениями и в связи с признанием важности для обоих полов периода привязанности к матери в так называемый доэдипов период. В настоящий момент считается, что в этот период закладываются основы психопатологии мужских перверсий, психогенез которых во многом связан с сильным страхом быть либо брошенными, либо соблазненными матерью. Однако существование женских перверсий по-прежнему не признано, несмотря на установленный факт, что мужские перверсии часто являются результатом нарушений материнского отношения в раннем возрасте. Почему так трудно осмысливать представление о первертном материнстве и других разновидностях женского первертного поведения в качестве отдельной, абсолютно иной психопатологии, которая берет начало в женском теле и связана с заложенными в нем врожденными признаками? В свете мужских теорий стало довольно трудно понять некоторые особенности женского поведения, включая и женские перверсии, иногда до такой степени, что свидетельства существования женских перверсий вовсе отрицаются. Возможно, причина, по которой опыту женщин, описанному в последующих главах, очень редко придавалось значение, заключается в том, что существует давняя традиция считать женское сексуальное развитие аналогичным мужскому — то, что считалось нормой для мужчин, считалось таковым и для женщин.

Эта книга представляет собой исследование неизведанной области женских перверсий, основанное на двадцати годах клинической работы с пациентками. Прежде чем мы перейдем к подробному обсуждению, необходимо отметить, что существует разница между обыденным и профессиональным использованием термина «перверсия». В то время как в обыденной речи это слово является неодобрительным и содержит моральную оценку, в психоанализе оно всего лишь означает нарушение сексуальной составляющей в развитии личности (для сравнения, термин «девиация», часто используемый вместо термина «перверсия», содержит в своем значении компонент статистического отклонения от нормы; он описывает действие, которое обычно не совершается в определенных обстоятельствах в данной социальной среде). Хочу подчеркнуть, что я использую термин «перверсия» в психоаналитическом значении. В этом заключается огромное отличие от обычных невротических или психотических нарушений, и поэтому я настаиваю на употреблении термина «перверсия», так как он указывает на существование некоторых специфических и характерных черт. Однако Сторр (Storr 1964), как и другие авторитетные авторы, предпочитает использовать термин «девиация», говоря о перверсии. Он пишет: «Это навязчивое замещение гетеросексуального коитуса чем-то другим в обстоятельствах, где подобный контакт был бы возможным, и это в основном характеризует поведение, которое мы определяем как сексуальную девиацию» (Ibid., р. 13, курсив Э. У.).

Перверсия — это «любая форма взрослого сексуального поведения, где гетеросексуальный половой контакт не является желаемой целью», как это просто формулирует Райкрофт (Rycroft 1968, р. 116; Райкрофт 1995, стр.65). Определение перверсии незначительно отличается у разных авторов. Для А. Роузена (Rosen 1979а, р. 32) перверсия всегда предполагает сексуальную разрядку, приводящую к генитальному оргазму, в то время как Лапланш и Понталис смотрят шире: они рассматривают перверсию как «совокупность форм психосексуального поведения, которое сопровождает подобные аномалии при получении сексуального удовлетворения» (Laplanche & Pontalis 1973, р. 306; Лапланш, Понталис 2010, стр.373). Все эти определения подходят для мужчин. Но их практически невозможно применить к женщинам, поскольку они иногда используют функцию «гетеросексуального коитуса» (или имеют первертную цель). Хорошо известно, что определение «истинной сексуальной перверсии» должно обязательно включать участие тела. Другими словами, одних фантазий о причудливых или первертных действиях недостаточно, чтобы попасть в разряд перверсий. «Телесный барьер» означает, что человек обязательно должен задействовать тело для совершения первертных действий. Однако я полагаю, что при определении перверсии слово «тело» неверно рассматривали исключительно через мужскую анатомию и физиологию, точнее говоря, связывали это с пенисом и генитальным оргазмом. Иначе как же мы могли упустить, что тело женщины полностью подчиняется реализации заложенных репродуктивных влечений, сопровождаемых порой чрезвычайными первертными фантазиями и последствия которых материализуются в ее теле?

Поскольку мужчины считают перверсию способом справиться со страхом потери пениса, к женщинам понятие перверсии стало неприменимо. Следуя этой логике, если у женщин нет пениса, их эдипов комплекс и кастрационная тревога должны выражаться иначе. Поэтому распространенное мнение, что «у женщин не может быть сексуальных перверсий, так как у них нет пениса», редко подвергалось сомнению. Фрейд предположил, что маленькие девочки разрешают свой эдипов комплекс, представляя, что у них внутри есть дети от отца. Развивая его идеи, мы могли бы заявить, что «у женщин не может быть перверсий, так как у них могут быть дети».

Центром моего внимания при описании перверсии будет понимание первертного индивида. Мы рассмотрим основные этапы психологического развития, и я выскажу предположения, как они могут быть связаны с формой и содержанием первертных действий. В то же время мы должны помнить, что у обоих полов перверсия включает в себя сильное расщепление между генитальной сексуальностью, как жизненной или любовной силой, и тем, что лишь кажется относящимся к сексуальности, но по сути имеющим отношение к более примитивным стадиям, где все пронизано прегенитальностыо.

В случае мужских перверсий это глубокое расщепление проходит между тем, что индивид ощущает как свою физиологическую зрелость, и психическим представлением о собственном теле, в котором он видит себя разъяренным и отчаявшимся ребенком. По этой причине, хоть он и реагирует на физическом уровне генитальным оргазмом, фантазии его остаются на доэдиповых стадиях.

Позже, когда он становится совсем взрослым, он готов к осуществлению мести. Он не осознает своей ненависти. Обычно он действительно не понимает, «что на него нашло» или почему он делает «эти вещи», которые не приносят ему никакого удовольствия помимо кратковременных периодов относительного спокойствия, но длящиеся достаточно долго, чтобы почувствовать освобождение от нарастающей тревоги. Он не знает, почему определенные, порой причудливые действия, которые, как он знает, являются чем-то неправильным, приносят ему облегчение. Это тем более странно для него самого, так как он знает, что есть множество альтернатив, очевидно приносящих больше удовлетворения и являющихся социально приемлемыми. Он может только болезненно осознавать навязчивое побуждение повторять определенное действие, совершенно не замечая стоящей за этим враждебности. Более того, знание о том, кого он ненавидит и кому хочет отомстить, остается глубоко бессознательным.

До сих пор все сказанное относилось к обоим полам, однако теперь я должна ввести некоторые различия, чтобы показать, что происходит с женщинами. До сих пор никто не ставил точный диагноз при подобных нарушениях у женщин, как будто из опасения достичь более глубокого понимания, возможно потому, что, как я предполагаю, было принято считать, что женщины неспособны совершать первертные действия.

Как клинический специалист я заметила, что основное различие между первертными действиями у мужчин и у женщин касается цели этих действий. В то время как у мужчин действие направлено на внешний частичный объект, у женщин оно направлено обычно на себя: либо на своё тело, либо на объекты, которые воспринимаются как собственное творение — на своих детей. В обоих случаях и тело, и дети используются как частичные объекты.

В целях корректности и для привлечения внимания я буду использовать «непривычное» местоимение «она», когда речь будет идти о чувствах или поведении, которые могут относиться к обоим полам.

Первертная женщина не думает, что ей можно получать удовольствие, чувствуя себя отдельным человеком с собственной идентичностью. Другими словами, она не испытала свободы быть самой собой. В результате у нее появляется глубокое убеждение, что она является не полноценным существом, а лишь частичным объектом своей матери, каким она себя и чувствовала рядом с матерью в раннем детстве. Очень рано она почувствовала себя ненужной, нежеланной, пренебрегаемой или, наоборот, очень важной, но практически нераздельной частью жизни своих родителей (обычно матери). В последнем случае она будет чувствовать себя парализованной от «чрезмерной опеки» (что, по сути, означает полное отсутствие опеки). И то и другое порождает сильное чувство небезопасности и уязвимости, а также вызывает сильную ненависть к тому, кто явился их причиной и был для нее самым важным человеком в детстве — к своей матери.

Такие люди меняют роль жертвы на роль гонителя. В своих поступках они становятся преследователями, которые издевались и унижали их ранее. Они обращаются со своими жертвами так, как им казалось обращались с ними: как с частичными объектами, которые должны удовлетворять их прихоти и причудливые ожидания. Такое очевидное сексуальное отыгрывание является маниакальной защитой от жуткого страха, связанного с угрозой потери матери и собственной идентичности.

Главной особенностью перверсии является то, что на символическом уровне женщина при помощи первертных действий пытается побороть громадный страх потери матери. Будучи ребенком, она не чувствовала себя в безопасности со своей матерью, напротив, будучи беззащитной, она воспринимала мать как очень опасную. Следовательно, глубинная мотивация перверсии является враждебной и садистической. Этот бессознательный механизм характеризует первертную психику.

Мои выводы целиком базируются на моем собственном клиническом опыте. Но теперь, когда я достигла некоторого понимания женских перверсий и причин их возникновения — не в последнюю очередь неадекватного материнства, мне стало очевидно, что некоторые трудности в принятия этого положения проистекают из особенностей социальной среды. Я не собираюсь писать о социальной истории, но трудно проигнорировать тот факт, что в настоящее время мы сталкиваемся с серьезными противоречиями во взглядах на женщину, на ее эмоциональные нужды и биолого-репродуктивные функции.

Например, я хорошо помню, как в шестидесятые годы теория Лэйнга о «шизофреногенной» матери (Laing 1961; Лэйнг 2002) была неправильно интерпретирована и использована как профессионалами, так и непрофессионалами для обвинения таких женщин. Согласно этой теории такие матери посылали противоречивые послания своим детям, которые Бейтсон ранее назвал «двойными посланиями» (Bateson 1956; Бейтсон 1993). В результате в головах детей возникала путаница, им казалось, что их матери не позволяли им узнать, что правда, а что нет. Так закладывались основы психотической организации их психики. В то время и профессионалы, и обыватели считали, что «понимание» шизофренических пациентов стало доступным до такой степени, что они стали считать себя «пророками нового мира». А что же матери? Они стали автоматически считаться виновными в нарушениях своих детей. Им не досталось ни настоящего сочувствия, ни понимания: их следовало «осуждать» за «плохое» поведение. И лишь немногие люди из неклинической сферы понимали, что у этих матерей в свое время был не менее травмирующий опыт, который отчасти и привел к такому «двойному» отношению к собственным детям. Они сами были жертвами и, в свою очередь, сделали жертвами других.

И, опять же, в шестидесятых мы не хотели признавать, что же в действительности происходило с «детьми, подвергшимися жестокому обращению». Никто, даже опытные врачи, не могли поверить в то, что повреждения этим детям наносили их собственные матери. Никто не мог понять, что эти женщины были матерями: «женщины» казались способными совершить подобные действия, но не «матери». Конечно же, прежде всего они были дочерями и женщинами, из которых некоторые по чистой случайности стали матерями. Невозможность точно диагностировать таких женщин, я полагаю, отчасти проистекала из общественной тенденции возвеличивать материнство и нежелании признавать, что у материнства могут быть и негативные аспекты.

Спустя два десятилетия мы сходным образом не можем принять возможность существования материнского инцеста. Все с готовностью признают инцест со стороны отца, который, насколько нам известно, больше распространен, но не со стороны матери. Никто не верит, что такое бывает, — иногда даже к досаде самих матерей.

Чтобы понять проблемы перверсии и материнства, которые являются центральной темой этой книги, мы должны освободиться от некоторых убеждений — профессиональных и социально обусловленных, о которых я уже упомянула, и вернуться к истокам. Мы должны начать с женского тела и присущих ему качеств. И тогда окажется совсем неудивительным то, что женская психопатология совершенно непохожа на мужскую.

Фокусом моих исследований женской психопатологии будет этот более примитивный уровень либидинального развития. Первертный человек был с самых ранних лет лишен возможности достичь сексуальной эмоциональной зрелости (т. е. генитальной сексуальности) и, следовательно, сталкивается с трудностями при построении удовлетворительных гетеросексуальных отношений. Этот факт является решающим в понимании перверсий. Я наблюдала в ходе терапии, а также в переносе, который возникает у этой группы пациентов, какое важное для них значение имеют очень ранние отношения с матерью. На этой стадии отец играет второстепенную роль. Как я покажу далее, такое положение дел меняется в дальнейшем, особенно в юности.

Я буду придерживаться теории объектных отношений, разработанной Кляйн и другими, в которой подчеркивается особая важность первых месяцев жизни и детско-материнских отношений, и то, как защитные механизмы, используемые ребенком в это время, сохраняются на протяжении жизни и играют решающую роль в эмоциональном и либидинальном развитии.

Рассматривая женскую сексуальность, я придерживаюсь взглядов Джонса (Jones 1927), Кляйн (Klein 1928, 1932, 1933, 1935; Кляйн 2008), Хорни (Horney 1924, 1926,1932,1933; Хорни 1993) и других исследователей, которые не только ставили под сомнение первичность зависти к пенису у маленькой девочки, но также утверждали существование у нее раннего бессознательного знания о вагине. Кляйн связывала это с чрезвычайно ранним эдиповым развитием. Ее теории сосредоточены вокруг сильной зависти маленькой девочки к репродуктивным функциям ее матери. Это порождает в ней серьезную враждебность по отношению к матери и способствует развитию фантазий о вторжении в материнское тело с целью разграбления его содержимого. Используя проективные механизмы, она надеется, что мать в свою очередь отнимет у нее ее собственную способность к деторождению. Я наблюдала работу этих психических механизмов у женщин, с которыми работала, и я полагаю, они являются эквивалентом кастрационной тревоги мальчиков.

Девочки, как и мальчики, в детстве могут оказаться в обстоятельствах, которые во взрослом возрасте приведут их к первертным установкам или перверсиям. Но женщины, когда они станут матерями, могут совершать первертные действия по отношению к своим детям.

Структура следующих глав была определена с учетом этих общих соображений. Глава 2 сосредоточена вокруг идеи о том, что качественные характеристики тел самих женщин и их потомства являются основополагающими в женской психологии. Ключевым моментом является то, что женское тело особым образом устроено для рождения и вскармливания детей. В этой главе также подчеркнуто, что женские репродуктивные органы имеют более обширную локализацию, чем мужские. М. Пайнс пишет об этом:

«Сравнивая тела мальчиков и девочек, Дойч обращает внимание на то, что благодаря постоянной стимуляции пенис обнаруживается довольно рано и становится эрогенной зоной до того, как сможет выполнять свои биологические функции… Из-за того, что клитор является неполноценным сексуальным органом, он не может привлечь к себе так же много либидо, как и пенис. Вследствие "меньшей тирании" клитора женщина на протяжении всей жизни может оставаться более инфантильной, и для нее все тело целиком может оставаться сексуальным органом» (Pines 1969, р. 5, курсив Э. У.).

Хотя это и устаревшие идеи, в которых упор делается на зависти к пенису и чувстве неполноценности у женщины в процессе ее сексуального развития, но даже в них женское тело целиком признается в качестве сексуального органа.

Мы знаем, что женщины зачастую ведут себя так, как будто их тела являются сексуальным органом. Патологические случаи включают в себя широкий спектр повреждений, причиняемых женщинами своим телам, что можно рассматривать как перверсию: например, анорексия, булимия и самоповреждения. Хорошо известно, что подобные нарушения чаще встречаются у женщин, чем у мужчин. Они сопровождаются нарушениями менструального цикла, что может указывать на неразрешенные проблемы, которые имеются у этих женщин не только в связи с образом тела, но также в связи с принятием его сексуальности и биологических функций.

В Главе 3 эта мысль получает развитие, внимание обращено на власть материнской утробы. Ее власть не уступает фаллосу, но выражается по-другому. Материнско-детские отношения достигают своего пика с биологической и психологической точек зрения тогда, когда к моменту пробуждения ребенка от голода, грудь матери наполняется молоком. Две половинки совпали, и мир блаженства открывается перед ними. Конечно, учитывая принцип реальности, мы знаем, что два человека никогда не смогут прожить эти моменты абсолютно одинаково. Мы можем пытаться воспроизвести эту утопию, но чем старше мы становимся, тем лучше понимаем, что наши ожидания неизбежно натолкнутся на ограничения. Однако некоторые люди так и не смогли принять принцип реальности, потому что, будучи детьми, они пережили слишком много фрустраций и травмирующих ситуаций. Они все еще продолжают искать обещанный рай, встречая множество опасностей на своем пути. Это лишь начало того, что разворачивается в мире фантазий перверта. Однако мы понимаем, что в целом все гораздо сложнее, когда сталкиваемся с преобладающим элементом садистической мести, так точно названным Столлером «эротической формой ненависти» (Stoller 1975; Столлер 2016, в печати).

Из этой мысли рождается Глава 4 о материнстве и сексуальной перверсии, и она может рассматриваться как центральная глава книги. В этом качестве она говорит сама за себя.

В последующих главах речь пойдет о причинах и последствиях патологических состояний, описанных в Главе 4. К ним относятся материнский и отцовский инцест (Глава 5) и его наиболее распространенные последствия, а также проституция (Глава 7). В них также рассматриваются проблемы мужчин, обращающихся к проституткам, а также отношения между клиентом и проституткой (Глава 6). Все это очень непростые темы, которые до недавнего времени находились под строжайшим социальным запретом, но они имеют непосредственное отношение к основной теме. Сделанные мною выводы, как, впрочем, и сама книга, являются результатом моей клинической работы и ее осмысления.

Если эти гипотезы могут внести какой-то вклад в профессиональное понимание проблем женщин, то это только благодаря тому материалу, который предоставили сами женщины, по тем или иным причинам ставшие моими пациентками. Кто-то может подумать, что клинические виньетки, предложенные здесь, представляют собой единичные или особые случаи женщин, оказавшихся в бедственном положении. Отчасти это так и есть. Однако схожие проблемы переживает множество женщин, не решившихся открыто заявить в присутствии мужчин о своих трудностях. Они предпочитают оставаться наедине со своими мыслями, чтобы избежать отвержения и непонимания. Мне бы хотелось, чтобы те опасные ситуации, в которых оказываются эти женщины и за которые они чувствуют свою вину, стали известны и осознавались как таковые. Я не пишу об их лечении. Это отдельная тема, которая заслуживает особого внимания в будущем, но я надеюсь, что мои размышления положат начало новому подходу к диагностике.

Написание этой книги о женских сексуальных перверсиях стало для меня очень важным делом с профессиональной точки зрения, поскольку, занимаясь клинической практикой, я многое узнала о женщинах, их нуждах и о различных аспектах их сексуальности. Женщины приходят ко мне с эмоциональными трудностями, связь которых с сексуальностью не всегда выявляется сразу, но, как правило, обнаруживается при более глубоком исследовании. Хотя благодаря мировым феминистским течениям женщин стали понимать лучше, большинство из них все же не решается говорить о проблемах в области сексуальности, опасаясь быть неправильно понятыми. Этот страх частично объясняется их собственным смущением и стыдом, а частично — все еще значительными пробелами в знаниях в данной области.

Я пишу лишь о тех проблемах женщин, которые мне известны. Они связаны не только напрямую с сексуальностью, но и с фрустрацией, незащищенностью и одиночеством. Порой мои пациентки так тщательно скрывали эти мучительные конфликты, что на протяжении долгого времени вовсе не получали поддержки, не говоря уж о профессиональной помощи. Иногда они пытались компенсировать беспомощность при помощи различных действий, которые лишь повергали их в пучину стыда.

Женщины, с которыми я работаю, попадают ко мне по разным причинам. Некоторых направляют ко мне в связи с сексуальными проблемами. Другие сами ищут профессиональную помощь в связи с различными конфликтами в их жизни, а третьи обращаются с трудностями в личных отношениях. Консультативные службы направляют пациентов, имеющих проблемы с законом. Некоторые женщины вежливо отказываются признать необходимость в помощи, что часто свидетельствует об их заниженной самооценке и приводит к тому, что они продолжают настаивать на том, что их не нужно воспринимать всерьез. Однако поскольку они попали ко мне, многие из них определенное время проходили интенсивную психотерапию, во время которой вскрылись проблемы, которые я постараюсь описать.

Большинство женщин, с которыми я работаю, не являются явно психотичными и не страдают от полной дезинтеграции Эго. Их можно назвать пограничными личностями, которые страдают нарциссическим расстройством разной степени тяжести. Некоторым удалось сделать профессиональную карьеру, выстроить взаимоотношения, которые их тем не менее не удовлетворяют. Другие же оказались способны лишь на неустойчивое существование во внешнем мире.

Мой опыт изучения женщин обогатился благодаря работе в качестве групп-аналитика в некоторых группах занятых профессиональной карьерой женщин в Европе, которые гораздо меньше нуждаются в помощи, чем мои пациентки в Лондоне. Цель участия в группе — лучше узнать себя и таким образом сделать свою жизнь счастливее. К тому же они хотят понять, как это — быть в группе, состоящей из одних женщин. Это является смелым и, я думаю, успешным проектом. В этих группах возникает исключительная степень близости и доверия. То, как эти женщины выражают свои чувства и описывают проблемы, идентифицируясь с другими женщинами или противопоставляя себя им, значительно отличается от того, как они общаются, находясь в смешанных компаниях. Иногда группа обеспечивает возможность контейнирования секретов, травм, стыда, разочарования. А иногда женщины в группе могут свободно говорить о своих успехах, достижениях и чувстве удовлетворенности в личной и профессиональной жизни, не боясь спровоцировать зависть других женщин — напоминание о зависти их матерей.

Эта книга частично является результатом моих изысканий, сделанных в этих группах, касающихся проблем, с которыми «женщины с тяжелыми расстройствами» обращаются ко мне за помощью и которые в определенной степени известны многим другим женщинам. Часто не удается выделить какие-то особенные проблемы, с которыми женщины сталкиваются в процессе самопознания, — проблемы, которые усугубляются разнообразными и множественными требованиями, предъявляемыми к их важной роли близкого человека — не только женщины, но и матери. Понимание своей женственности, независимой от материнства, является для многих женщин недоступной роскошью, возможно потому, что женская психика и тело устроены гораздо сложнее, чем у мужчин.

Опыт, полученный в этих женских группах, убедил меня в том, что не все можно объяснить исключительно биологическими или психологическими причинами. Социальные структуры и культурная среда также играют свою роль. Вслед за Хоппером (Hopper 1985) я призываю к последовательному применению социологических наработок, т. е. внутрипсихические феномены должны рассматриваться на протяжении достаточно долгих временных периодов и с полным учетом социально-психологических аспектов. Необходимо рассмотреть как минимум три поколения с учетом разнообразных социальных и культурных явлений, которые делают материнство основным доступным для женщин источником власти и контроля. В моей области невозможно достичь полного понимания психопатологического поведения, берущего начало в материнско-детских отношениях, если не знать события, которые имели место в ранней жизни матерей и бабушек по материнской линии.

Материнская функция дает некоторым женщинам возможность реализовывать «первертное» отношение к своим детям, используя их в качестве продолжения своего тела для удовлетворения собственных бессознательных нужд. Эти феномены являются результатом смешения психологических, физиологических, биологических, социальных, исторических и культурных факторов. Однако такие общие рассуждения помешали нам полностью признать существование первертного поведения у женщин. Мы все стали участниками молчаливого сговора в системе, в которой нельзя ничего изменить до тех пор, пока существование такого поведения не будет признано. Это и помешало нам лучше понять трудности некоторых женщин.

Я предлагаю свои идеи с осторожностью. Я не проводила исследования и еще в меньшей степени строила теории. Я просто обратила внимание на очевидные факты в своей клинической практике. Они показались мне удивительными в свете существующих теорий о перверсии, особенно в отношении женщин, и я почувствовала необходимость описать и упорядочить свои наблюдения, а затем придать им смысл. В результате получилась эта книга. Несмотря на приверженность личным наблюдениям, я осознаю, что не являюсь единственным специалистом в этой сфере, и надеюсь, что мои комментарии отражают это понимание. Я также осознаю, что мой клинический материал и наблюдения могут быть спорными и, следовательно, по той или иной причине, могут быть встречены с непониманием или неодобрением. Это болезненно, но, вероятно, неизбежно с таким особенным типом психопатологии, который только начинает изучаться. Мне бы хотелось избежать ненужных споров настолько, насколько это возможно. И все же, так как я несу ответственность в первую очередь перед своими пациентами, я должна отдать должное тому, чему они меня научили, и постараться научить других, как распознавать и по необходимости избегать тех проблем, которые они имели смелость раскрыть мне.

Оборотная сторона материнства, или «первертное материнство», будет рассмотрено не только в том виде, в каком оно встречается в реальной жизни, но также в некоторых из его многоликих символических репрезентациях. Повторное разыгрывание во взрослой жизни некоторых аспектов материнско-детских отношений может приводить к гротескным проявлениям, которые кажутся пародией на ранние отношения. Это относится к некоторым видам женской проституции. В Главе 6 я обращусь к этой также упорно незамечаемой проблеме, которая касается не только проституток, но и мужчин, обращающихся к ним. И в том, и в другом случае можно найти общие корни этой проблемы — нарушение отношения матери в раннем детстве, которое может быть следствием эмоциональной депривации в семье, а также угрозы для гендерной принадлежности. Иногда инцест может заменять «материнское отношение», как показано в Главе 7. Некоторые девочки, пережившие подобный опыт, видят в проституции единственный способ выживания. Какой бы ни была история этих женщин, мы видим мощную работу расщепления, а также эйфорию по поводу обретения полного контроля и главенства, при которых месть, сознательная или бессознательная, является основной движущей силой. Это маниакальные защиты, противопоставляемые скрытому процессу горевания, который связан с ощущением беспомощности и безнадежности. Девочки, подвергавшиеся насилию в детстве, сталкивались с этими переживаниями, но затем вытеснили их.

Нас не должно удивлять существование этой «оборотной стороны» материнства. От женщин ждут, что они будут справляться с трудной и ответственной задачей материнства без достаточной — если она вообще есть — эмоциональной подготовки. На них лежит ответственность воспитания здоровых и психически устойчивых детей, способных успешно и в полной мере адаптироваться к возрастающим внешним требованиям. На самом же деле женщины оказываются в полном одиночестве перед лицом этих требований, в чем и заключается принципиальное отличие мужчин от женщин. Нужно помнить, что именно в первые несколько месяцев отношений с матерью подрастающий ребенок приобретает психологическую основу, на которой будут строиться его отношения во взрослой жизни. Этот процесс будет происходить, невзирая на то, является ли его мать психически стабильной и эмоционально зрелой. Независимо от воспитания матери, всегда ожидается, что «материнский инстинкт» пробудится и сотворит чудеса. Или, говоря словами Кестенберг, «…наше идеальное представление об истинной женщине-матери заключается во всемогущей, всезнающей матери, которая знает, что делать с ее ребенком благодаря чистой интуиции» (Kestenberg 1956, р. 260).

Общество ожидает, что матери будут вести себя так, словно у них есть волшебная палочка, не только освобождающая их от предшествующих конфликтов, но и наделяющая их способностью справляться с новыми вызовами материнства умело, аккуратно и проворно. Почему нам так трудно понять, что в случае некоторых женщин материнство обостряет их проблемы настолько, что они становятся уже не в состоянии справляться? Они знают о детях лишь то, что с их появлением они должны испытать удовлетворение и счастье, даже невзирая на трудности и практические неудобства. Удовлетворение и счастье часто приходят, но иногда бессознательно всплывает старый болезненный опыт. Пугающее чувство отчаяния, уныния и несостоятельности могут легко превратиться в ненависть, направленную на ребенка.

Чем больше я слушала женщин, неловко подбирающих в полумраке слова, каждая со своими особыми проблемами, тем более я убеждалась, что как общество, бережно относящееся к своим гражданам, мы должны заполнить огромный пробел, который существует между тем, что нам уже известно о женской сексуальности, и подлинной правдой о женщинах и превратностях их сексуальной жизни.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Сексуальность и женское тело

Те же органы, которые задействованы в продолжении рода, запускают динамику сексуального удовлетворения. Многие люди воспринимают это спокойно. Однако некоторые не в состоянии включить в психическое представление о своем теле ни реальную, ни символическую связь между разрядкой сексуального напряжения и его воздействием на репродуктивные органы. Более того, некоторые совершенно игнорируют взаимосвязь между этими явлениями. Они не понимают, как взаимодействие с внешним миром посредством гениталий, позволяющее достичь близости с человеком другого пола, может обогатить их внутреннюю жизнь.

Ценность оргазма для эмоционального и физического сближения пары неизмерима. Он не только порождает ни с чем не сравнимую физическую близость, где царит взаимное доверие, но и подлинное осознание различий между полами, ведущее к их принятию и ощущению взаимодополняемости.

Любовь соединила нас

И, соединившись, мы стали единым целым.

В таких отношениях происходит бесчисленное множество внутренних событий, открывающих много фантазий и вопросов о загадках и особенностях Другого. Если все складывается удачно, это невероятно обогащает обоих партнеров.

Понимание всего этого необходимо для раннего развития гендерной идентичности. Для некоторых людей это очевидно. Рано или поздно, по мере эмоционального углубления отношений, они осознают не только свои тела, но и репродуктивные функции, связанные с телами. В этот момент они начинают фантазировать о рождении нового человека, который наследует эмоциональные и физические характеристики их обоих и который, как они надеются, еще больше сблизит их. Бибринг и соавторы обращают наше внимание на то, что «интенсивное объектное отношение к сексуальному партнеру приводит в итоге к такому явлению как наполнение, когда значимая репрезентация объекта любви становится частью Я» (Bibring et al. 1961, р. 15).

Однако многие не разделяют это желание/надежду/мечту. Они отдают свои тела в угоду быстрому удовлетворению сексуальных нужд в безудержной и бездумной манере, не уделяя внимания любовным аспектам. Несмотря на участие репродуктивных органов в этом процессе, первертный мужчина не может извлечь пользу из положительных психических символических репрезентаций своих репродуктивных органов. Это дополнительное измерение ему просто не доступно.

Для женщины дело обстоит иначе. Из самых глубин своей гендерной идентичности она знает, что у нее есть репродуктивный орган и в результате коитуса может случиться беременность, что радикально, хотя и временно, изменит ее тело, а также повлияет на всю ее жизнь. Эта глубинная перемена протекает по-разному на разных стадиях беременности. Как уже отмечали Бибринг и соавторы, «инородное тело» вызывает увеличение концентрации либидо на самой на себе и приводит к усилению нарциссизма в начале. Это проходит, когда появляются первые шевеления плода. В этот момент плод начинает восприниматься как отдельный объект внутри себя, и это осознание прерывает нарциссические переживания беременной женщины. Согласно Лестер и Нотман, «шевеление плода устанавливает первый контакт матери с младенцем и знаменует, таким образом, пробуждение материнской заботы у нее… и это побуждает вынашивать ребенка и заботиться о нем» (Lester & Notman 1986, р. 364). «Ребенок всегда будет частью нее, и в то же время ему придется оставаться объектом, который является частью внешнего мира и частью ее сексуального партнера» (Bibring et al. 1961, р. 16). Конечно же, эти идеи применимы в тех случаях, когда беременность рассматривается как фаза развития в процессе созревания и как важная ступень роста. Однако не следует забывать о патологических исходах, на которые указывает Д. Пайнз, особенно при первой беременности. В конечном итоге, изменения тела и психических репрезентаций себя, объекта и отношений неизбежно и навсегда меняют самовосприятие беременной женщины (Pines 1972; Пайнз 1997). «Став подростком, ты уже не можешь снова стать ребенком; достигнув менопаузы, ты уже не можешь родить ребенка, а став матерью, ты уже никогда не станешь отдельной единицей» (Bibring et al. 1961, р. 13).

Для женщин любовный акт имеет иное значение, чем для мужчин, поскольку они больше, чем мужчины, осознают, что для продолжения рода и для получения удовольствия используются одни и те же органы. Неописуемое великолепие, порождаемое красивым любовным актом между мужчиной и женщиной, может осознаваться женщиной даже как причиняющее боль. Некоторые женщины — не только мои пациентки — говорили мне об уверенности в том, что зачали во время самых блаженных моментов коитуса. Сроки беременности подтверждали правильность их неожиданного понимания, что взаимодействие тел и эмоций было настолько полным, что единственно правильным и естественным результатом могло быть рождение ребенка. Это настолько глубокое женское чутье, что даже бесплодные женщины рассказывали мне о своей убежденности в том, что, будь они способны зачать, они бы зачали в определенный момент, когда они находились в наивысшей точке переживания прекрасного сексуального слияния. Это и есть — или может быть — осознание женщинами своих тел и их психических репрезентаций.

Такое осознание укореняет их в принципе реальности на биологически-психологической основе больше, чем мужчин, которые в этом смысле больше склоняются к принципу удовольствия. Влечения женщин ориентированы на объект, поэтому некоторые женщины склонны к определенным первертным сценариям, которые чужды мужчинам. Есть женщины, которые беременеют, полагая, что это единственный способ обрести уверенность в отношениях с мужчиной, даже когда он не горит желанием оставаться в них. У других желание беременности происходит из жажды мести по отношению к мужчине, которого они стали ненавидеть из-за пережитого сильного унижения. Я вспоминаю одну мою бывшую пациентку, женщину в возрасте тридцати одного года, которая обратилась за профессиональной помощью в связи с сильнейшей депрессией, вызванной полной фригидностью и отвращением к сексу. Ее также мучили навязчивые и болезненные фантазии о смерти дочери в возрасте одного года. Эти симптомы появились после того, как она забеременела дочерью. Тремя годами ранее она влюбилась в умного и успешного мужчину и начала с ним отношения. Сначала он был очень добр к ней, но вскоре стал вести себя жестоко и избивать ее. Ей казалось, что она не может открыто себя защищать. Вместо этого перед коитусом она втайне разговаривала с собой, что приносило ей некоторое горькое утешение:

«Если бы я только смогла забеременеть от него, он бы понял, кто тут главный, и тогда он начал бы уважать меня, поскольку я ношу его ребенка. Я ненавижу его, но не хочу это показывать. Я хочу причинить ему очень сильную боль и знаю, что это самый лучший способ добиться своего, так как он уже не сможет избавиться от меня».

Эти навязчивые размышления сексуально возбуждали ее и давали возможность получить сильное эротическое удовольствие, а также временно облегчали тревоги, но как только коитус заканчивался, ее переполняло отвращение к себе. Здесь мы видим, как мстительная составляющая объединяется с навязчивым либидинальным повторяющимся действием, что включает в себя быстрое переключение с Эго-синтонного состояния на Эго-дистонное — главными показателями перверсии. Другими словами, действие, которое сначала переживалось как отвечающее требованиям Эго, становится неприемлемым после его завершения, что сопровождается угрызениями совести и виной. У женщин такие действия направляются непосредственно на себя, на объект и на отношения с ним. Возможно, в профессиональной литературе, также как и в головах этих женщин, существует путаница между женственностью, сексуальностью и материнством. Все они, конечно же, являются производными от фундаментальной психобиологической реальности женской природы.

«Большую роль играет не только анатомия, но и психическая репрезентация: понимание того, что такое мужчина или женщина — это опыт, накопленный в психической структуре, которая функционирует независимо. Можно предположить, что эта репрезентация во многом зависит от физиологии или, говоря диалектически, от психологических и социальных факторов. Такие категории Фрейда, как: кастрационный комплекс, женская кастрация, зависть к пенису, фаллическая стадия, неосознавание вагины, приравнивание клитора к пенису, рассмотрение его как мужского органа, ребенок как замена пенису, клиторальный оргазм по мужскому типу, активная мужская сексуальность, пассивная женская сексуальность — объединяют биологию с психологией, из чего и складывается понимание женской сексуальности. При этом культурно-социологические факторы отсутствуют или появляются в основном как второстепенные. Следовательно, такое объединение является механистическим, а не диалектическим» (Arnaiz, Puget & Siquier 1983, рр. 33-34).

Это утверждение выходит за рамки исключительно анатомии и содержит глубокий символизм. Авторы указывают, что «даже с появлением теорий М. Кляйн, поставивших под вопрос фаллоцентрические теории, женская психическая структура представлена диалектически как мать, которая прежде всего является грудью, а потому сконцентрирована вокруг воспитания и беременности. Таким образом, женщина рассматривается с экологической точки зрения как млекопитающее» (Ibid., р. 33-34).

Пациентка рассказала мне о ненависти к собственному телу: ей казалась отвратительной даже мысль о том, что ее муж прикасается к ней. Во время коитуса она позволяла ему лишь проникать в себя и тем и довольствовалась. Она никогда не испытывала удовольствия от предварительных ласк. Во время беременностей она была довольна своим телом и гордилась им. Казалось, что собственное тело не воспринималось ей как источник личного удовольствия, а было лишь «связующим звеном» для сексуальной разрядки мужчины или вынашивания детей.

Блейхмар указывает, как «кастрационный комплекс у девочки направляет и нормализует сексуальное желание, а не гендерную принадлежность, нагруженную социальными значениями и коннотациями. Другими словами, в основном он будет определять организацию женской сексуальности, а не женственность» (Bleichmar 1985, р. 27).

В то время как интеллектуальные достижения мужчин считаются естественным проявлением их гендерной принадлежности, женщины в сходной ситуации иногда оказываются в ситуации конфликта не только из-за успешной реализации своих интеллектуальных способностей (что часто считается прерогативой мира мужчин), но и из-за собственной женственности, которая нередко тесно связана с использованием тела. В этом случае умственные способности женщины и ее женственность подвергаются расщеплению. Это в особенности заметно у женщин, чьи матери не использовали свой интеллектуальный потенциал, в том числе под давлением социально-экономических обстоятельств, которое, однако, не коснулось их дочерей. Эти женщины боятся успеха, полагая, что не только мужчины, но и их внутренняя мать будет мстить им за их достижения. Это может привести к резкому ухудшению, возникающему вследствие недооценки умственных способностей и одновременному уравниванию переоцененного женского тела с женственностью. Некоторые занятые карьерой женщины, которые приходят на терапию, реализовали свой интеллектуальный потенциал и пожинали богатые плоды этого. Мужчины в подобных ситуациях легко хвастаются своими успехами, но этим женщинам трудно признать свои достижения, а если они и решались на это, то делали это со смущением и неверием. Казалось, они воспринимали это как явное неповиновение устоявшимся нормам. В профессиональной и социальной сферах, вопреки самим себе, они испытывают смешанные чувства, когда на них обращают внимание непривлекательные и неинтересные мужчины. С одной стороны, они чувствуют себя униженными и злятся, а с другой — в глубине души они ощущают уверенность, им льстит это нежеланное внимание. Такова горькая власть, которую женское тело и женственность получили как компенсацию недостатка власти, предоставляемой женским интеллектом.

Одна история в этой связи. Ко мне обратилась пациентка: несмотря на выдающиеся достижения в учебе, ей было трудно добиться значительного успеха в профессии. На терапии она рассказывала о том, что не может представить себя одновременно и в роли женщины, и в роли успешного специалиста. Затем она объяснила, что ей удалось преодолеть отвращение к коитусу, когда она начала «грязно выражаться»: она рассказывала любовнику свои фантазии о том, как его соблазняет «распутная и дурно пахнущая» незнакомая женщина. Она преподносила эти фантазии в виде историй, рассказывая их медленно, используя неприличные слова и непристойные сюжеты. И чем «грязнее» все это было, тем больше ее это возбуждало, и в итоге она испытывала оргазм, представляя своего партнера с другой женщиной. При этом она была привязана к кровати, абсолютно обездвижена и полностью подчинена партнеру. Но потом все это казалось ей ужасным, она чувствовала себя подавленной и недостойной нежности и любви.

В процессе терапии стало понятно, что фантазии этой женщины имели отношение к безразличной и отвергающей матери, которая вышла замуж по расчету за мужчину, которого презирала. Моя пациентка не считала себя достойной любви мужчины и фантазировала о своей матери, идентифицируясь с ней во время коитуса. Степень идентификации была такой, что она расщепила себя на двух женщин, живших внутри нее. Одна из них была недостойным существом, которое могло достичь оргазма через унижение, «занимаясь ненавистью», а не любовью. Другая была профессиональным ученым, обесценивающей и принижающей мужчин, а также неспособной получить удовольствие в близких отношениях с ними. Профессиональный успех бессознательно ассоциировался с убийством матери. Мать воспринималась буквально как «внутренний диверсант», который сводил на нет все усилия по достижению успеха. На примере этой пациентки хорошо видно расщепление на «либидинальное Эго» и «внутреннего диверсанта», описанное Фэйрберном (Fairbairn 1944; Фэйрберн 2006). Согласно его теории, ребенок вырабатывает подобный механизм, столкнувшись с несостоятельностью материнской заботы. В этом смысле, как замечает Сэйерс (Sayers 1986, р. 65), Фэйрберн возвращается к поздним взглядам Хорни (Horney 1939; Хорни 2009) на эдипов комплекс девочки, где она утверждает, что инцестуозная привязанность возникает у ребенка лишь в том случае, если родители настолько поглощены собственными интересами, что забывают об интересах детей.

Лаш указывает на приведенное Райх описание женщин, чьи матери относились к ним как к замене отсутствующих или неудовлетворяющих мужей. Они рассказывали фантазии-желания, восходящие к раннему детству, в которых они использовались в качестве отсутствующего материнского фаллоса. Одна женщина, актриса, описывала состояние эйфории, в которое ее приводило восхищение публики: «Сильное возбуждение разливается по всему телу и появляется чувство, словно все ее тело как бы растет вверх, распрямляясь». «Очевидно, — добавляет Райх, — она ощущала себя фаллосом» (Lasch 1984, р. 171-172., курс. К. Л.).

Проще и, вероятно, привычнее считать, что женское тело используется как символический фаллос, чем увидеть женское тело и его символизм как самостоятельное и отличное от мужского. Но почему женское тело становится фаллосом в фантазии, почему вместо этого оно не представляет важные, сложные и уникально женские физические, физиологические и символические характеристики? Вероятно, проще придерживаться прежних взглядов, чтобы сохранить и увековечить превосходство мужчин. Тем самым, считается, что мужчина обладает фаллосом как символом всей власти, которой женщины могут обладать исключительно опосредованно или в искусственной форме, психологически или даже «анатомически» маскируясь под мужчину. По-моему, матери, описанные Анни Райх, были жертвами этого явления, чувствуя себя хуже мужчин. Они не могли в свое время сформировать ощущение собственного Я и умственные способности во всем их многообразии. Им пришлось согласиться на эталонную модель поведения, основанную на мужском превосходстве.

Времена меняются, и у нас уже есть свобода и выбор. Однако некоторые женщины, которые знают, что их матери использовали свои тела, чтобы доставить мужчинам сексуальное удовольствие, и свою изобретательность, чтобы суметь сохранить власть в мире мужчин, до ужаса боятся бросить вызов прежним устоям. Эти женщины живут в постоянном страхе, что их матери будут завидовать недоступным для них учебным и интеллектуальным достижениям. Этот «страх успеха» у женщин может стать аналогом страха кастрации, ранее приписываемого женщинам. Теперь мать становится «внутренним диверсантом», который подавляет достижения.

Женское тело создано так, чтобы разместить в себе другое живое тело. Но изумление вызывает даже не это, хотя этот факт удивителен сам по себе. Удивительно то, что одно тело растет внутри другого, и это невозможно не замечать, как бы тревожно и нежеланно это ни было для матери. Действительно, многие женщины испытывают сильное отвращение по этому поводу, в то время как другие (об этом говорилось ранее) чувствуют только радость во время беременности.

Беременность сосредотачивает психическое внимание на реальности. Часто говорится о том, что женская сексуальность остается «тайной», возможно потому, что женские гениталии «спрятаны» и остаются невидимыми. Конечно же, этот аргумент теряет силу, если попытаться применить его к тем изменениям, которые происходят с женскими гениталиями во время беременности. Эти изменения так очевидны, что они вызывают множество сильных чувств и у мужчин, и у женщин. Грудь и матка набухают и изменяются. Грудь выполняет не только функцию кормления, она также является сосредоточением сексуальных стимулов, Фрейд (Freud 1905; Фрейд 2006) называл ее «органом удовольствия», другими словами, она может доставлять сексуальное удовольствие без обязательной прямой связи с функцией жизнеобеспечения. Это очень хорошо известно будущим отцам, которые часто говорят о том, что, когда ребенок родится, они лишатся всех удовольствий, которые может дать материнская/либидинальная грудь, потому что она достанется ребенку. Случается, что многие женщины переживают вагинальный оргазм, когда их сексуальный партнер ласкает и сосет их грудь.

Для некоторых женщин любое сексуальное удовольствие, связанное с грудью, становится недоступным не только во время беременности, но и в течение нескольких лет после отнятия ребенка от груди. Об этом мне рассказывали многие женщины, которые испытали ощущение огромной потери, когда возобновили сексуальную жизнь со своими партнерами и осознали, что лишились того, что раньше вызывало у них такое эротическое возбуждение. Некоторые из них кормили детей грудью до двух лет и иногда находили это сексуально приятным. Они допускали, что с появлением ребенка важная часть их тела становилась непригодной для сексуальной стимуляции, а их право на удовольствие замещалось новой функцией, намного более жизненно важной при выполнении основной функции вскармливания потомства.

Чрезвычайно трудно отделить женственность от материнской функции, возможно, потому что ее природа настолько тесно переплетена с эмоциональными, физическими, биологическими, гормональными, культурными, социологическими и физиологическими факторами, всецело связанными с женской природой. У женщин, как и у мужчин, оргазм может иметь множество телесных и психических репрезентаций. Но тот факт, что женское тело вмещает увеличенный мужской половой орган, а также потенциально и плод во время беременности, добавляет абсолютно новое измерение.

Многие психоаналитики с самого начала изучали оргазм. Я упомяну только некоторых. Ференци говорил о фаллосе и вагине как о всеобъемлющих символах, но не в мифологическом смысле, а объясняя эмбриологические, физиологические и психологические факты. Ему принадлежит идея о том, что вся жизнь определяется стремлением вернуться в материнскую утробу, что иногда бывает заметно во время коитуса. Кульминацией сексуального развития индивида является примат генитальной зоны, который достигается в процессе продвижения от аутоэротизма через нарциссизм к генитальной объектной любви. Нет такой части организма, которая не была бы репрезентирована в гениталиях, поэтому во время коитуса сексуальное напряжение получает разрядку во всем организме. Он выдвинул теорию о том, что «взаимное притяжение является ничем иным, как выражением фантазии о слиянии своего Я с телом партнера или, возможно, о том, чтобы целиком пробраться внутрь него (как заместителя материнской утробы)» (Ferenczi 1924, р. 34). И снова мы видим, как его теорию можно применить к мужчинам, но не к женщинам. Как говорит Шассге-Смиржель, «Ференци почувствовал себя обязанным написать об идентификации женщины с мужским пенисом во время коитуса, чтобы обеспечить для обоих полов симметричное удовлетворение желания вернуться в материнскую утробу» (Chasseguet-Smirgel 1985b, р. 33). Д. Пайнз дает поясняющий комментарий по этой теме:

«В моем опыте встречается иногда универсальное желание вернуться в безопасность материнской утробы. Мужчина может удовлетворить это желание бессознательно, проникая в тело сексуальной партнерши, в фантазии — в тело его матери, и может чувствовать себя удовлетворенным и способным удовлетворить ее. Это переживание во взрослой жизни может во многом исцелить раны детства. А женское тело позволяет женщине добиться этого, только когда она сама станет матерью и сможет идентифицироваться со своей матерью и с собой как с ребенком» (1986, р. 7; Пайнз 1997).

Моя подруга-писательница, читая рукопись этой книги, заметила: «Как-то я задала вопрос большому количеству мужчин: «Когда вы видите беременную женщину, с кем вы себя идентифицируете?» Почти все ответили: «С ребенком». Можете ли вы представить хоть одну женщину, которая ответила бы также?»

Пациентки рассказывали мне, что они испытывали оргазм и даже чувствовали момент оплодотворения как символический захват их вагины ребенком во время коитуса с партнером. Многие женщины говорили мне о фантазии, что во время коитуса с партнером в их вагину входит ребенок. Им хотелось позаботиться и защитить своего партнера, поскольку он казался им ребенком, возвратившимся в утробу. Похоже, это находит отклик в мужских фантазиях во время коитуса. Я помню одну пациентку, которая рассказала о просьбе ее последнего любовника во время занятия любовью: «Я хочу поместить все мое тело в тебя». Моя пациентка продолжила: «Я была в ужасе, как будто тело этого мужчины стало телом ребенка, который захотел вернуться в тело своей матери, но ведь это было мое собственное тело». Согласно Лемуан-Луччони (Lemoine‑Luccioni 1982), беременность и роды для женщин равнозначны коитусу для мужчин. Более того:

«Во время коитуса мужчина ищет в женщине Другого, но находит свою мать, что пробуждает в нем архаичное либидо, существовавшее до сексуализации и дифференциации полов, в котором у него нет собственной сексуальности. Женщина ищет в мужчине отцовский всемогущий фаллос, но находит лишь слабый пенис. Чтобы сохранить фантазии об отцовском фаллосе, женщина прибегает к материнству и сама становится фалличной» (Ibid., р. 39).

Почему же настолько сложно одинаково относиться к мужчинам и женщинам? Если мы попытаемся это сделать, мы увидим следующую схожую ситуацию для обоих полов. Маленький мальчик завидует способности отца вступать в интимные отношения с его матерью, потому что отец отнимает у него его первые объектные отношения, в которых он испытывает все влечения, включая и сексуальное. Мальчик оказывается в ситуации, в которой он завидует отцу и ненавидит его, а также боится собственных спроецированных фантазий об отцовском возмездии, включая кастрацию.

Маленькая девочка также завидует тому, что мать наслаждается сексуальными отношениями с отцом, и тому, что они могут привести к зарождению внутри материнского тела новой жизни. Девочка завидует способности матери вынашивать детей, и страхи девочки связаны с ее собственными спроецированными фантазиями о возмездии со стороны материи, а именно с лишением ее способности иметь детей. Этот страх является эквивалентом страха кастрации (Klein 1928, 1932, 1933, 1935, 1955; Кляйн 2007, 2010). Таким образом, мы получаем одинаковую ситуацию для мальчиков и девочек, включая их взрослые варианты. Отрицая эту ситуацию, мы отрицаем дифференциацию полов. Любая теория, которая пытается описать эти феномены только через один пол, вносит путаницу.

Проблема при этом заключается в смене объекта у девочки. По словам Блейхмар (Bleichmar 1985), вопрос не только в повороте к отцу от матери, но также в том, почему маленькая девочка должна захотеть быть девочкой в отцовском, мужском и фаллическом мире. Митчелл задает сходный вопрос:

«Перед девочкой стоит другая задача. Ее любовь к матери, по сравнению с мальчиком, не представляет опасности в культурном отношении, не является сексуально «нереализуемой» с точки зрения культуры. Если она будет настойчиво верить в то, что у нее есть пенис… она будет отрицать реальность, и это послужит основой для будущего психоза. В «идеальном» варианте она признает свою фаллическую неполноценность, идентифицируется с матерью, на которую должна равняться, и позже хочет занять место рядом с отцом» (Mitchell 1984, р. 231).

Я полностью согласна с Кохоном в том, что «независимо от пола ребенка важное значение имеет угроза потерять мать» (Kohon 1984, р. 78). В психоаналитической литературе большинство авторов признали этот факт. Это особенно относится к психопатологии перверсии, где нарушения на доэдиповых фазах — оральной и анальной — объясняют возникновение перверсий в большей степени, чем считалось ранее. Сперлинг указывает на этот момент, говоря: «Детский фетиш представляет собой патологическую защиту против сепарации от матери на оральной и анальной фазах: складывается впечатление, что сепарационная тревога, вызванная потерей, удовлетворяющей матери доэдипового периода, играет бо́льшую роль, чем тревога кастрации» (Sperling 1963, р. 391).

Тем не менее психотерапевты обычно обращаются к традиционным теориям либидинального развития девочек, которые отталкиваются от развития мальчиков. Я полагаю, что мы цепляемся за теорию женской зависти к пенису для того, чтобы избегать бессознательного опасения уникальной власти матери над своим ребенком на ранней доэдиповой стадии.

По словам Кохона, не стоит прибегать и к схожим представлениям о «зависти к утробе» у мужчин. На самом деле, по его словам, «вместо того чтобы пытаться объяснить разницу между полами, эта концепция ликвидирует различия» (Ibid., р. 79). По словам Митчелл: «Покуда мы воспроизводим себя как социальные существа посредством гетеросексуальных отношений, человеческое сообщество должно проводить различие между полами… Чтобы человечество вообще могло существовать, мужчины и женщины должны характеризоваться как отличающиеся друг от друга существа» (Mitchell 1980, р. 234-235).

Давайте сначала попытаемся определить это отличие, а затем разберем особенности каждого пола. Либидинальное развитие мужчин и женщин различно, так же как различны и его психопатологические аспекты. В описаниях мужских перверсий часто подчеркивается тот факт, что имеется «универсальная вера детей в наличие фаллоса у матери, а не в существование реального, пениса у отца» (Kohon, р. 79, курсив Грегорио Кохона). Интересно, действительно ли мы, говоря о «воображаемом материнском фаллосе/груди», имеем в виду «грудь/фаллос», дающую власть и контроль, которые мать может использовать, управляя жизнью своих детей?

В этой связи я благодарна Зильбах (Zilbach 1987) за ее оригинальные и очень полезные идеи. Она бросает вызов теориям Фрейда о сексуальном развитии девочек, особенно на фаллической стадии, и предлагает женскую альтернативу мужского понятия фаллоса. Она считает, что первичная ядерная феминность у девочки начинает формироваться очень рано через идентификацию с матерью и продолжается в желании иметь ребенка как возможности к созиданию. Позже, когда она становится взрослой, процесс непосредственного воспроизведения потомства начинается в глубине женского тела, когда сперма «активно захватывается», а не пассивно получается, как считалось ранее. Такой «активный захват» является основой, началом и квинтэссенцией созидательной способности женщины. Возможность к созиданию с помощью активного захвата не имеет конфликтный и эдипальный характер и создает основу для многих последующих психических шагов по направлению к женственности. С точки зрения Зильбах, генитальная фаза не является завершением отдельной линии развития для женщин, так как существуют последующие стадии, такие как начало менструаций, беременность и так далее. Эти стадии также было бы полезно пересмотреть в свете ее теорий.

Мой собственный клинический опыт показывает, что женщины могут воспринимать свои тела целостно только во время проникновения, происходящего при коитусе. Их вагина оживает, и они уверены, что обладают органом, который отвечает Другому, дополняя его. Это чувство также присутствует во время родов. Согласно поверьям, об этом напоминает нам Лемуан-Луччони (Lemoine‑Luccioni 1982), беременность не только приносит ребенка, но и способствует иногда вагинальному оргазму. Таким образом, согласно поверью, деторождение может вылечить от фригидности.

В своей работе «Влечение к двуполости» Кьюби (Kubie 1974) описывает, как мужчина и женщина схожим образом стремятся на бессознательном уровне добавить или дополнить свой собственный пол противоположным. Чем более бессознательно это влечение, тем саморазрушительнее оно становится и тем большее оказывает влияние на определение жизненного пути, начиная с выбора партнера и заканчивая профессиональными достижениями. Этот процесс, однако, обречен на провал и чреват сильным разочарованием, поскольку эта бессознательно выбранная цель недостижима никогда. Кьюби продолжает размышлять о том, что для некоторых целью коитуса является не оргазм или продолжение рода, но процесс «волшебного превращения». Следовательно, и «post coitum tristum» (посткоитальная грусть), возможно, относится к тому, что стремление стать двуполым посредством коитуса недостижимо. Кьюби рассматривает возможные последствия, в частности сильное влияние, которое это влечение оказывает на недостаток готовности к длительным отношениям, что причиняет им множество страданий. Более того, он говорит, скорее, о символических и бессознательных стремлениях, чем о биофизических или биохимических потребностях, которые искажены бессознательными оральными символами, а потому их невозможно утолить. Пенис бессознательно приравнивается к фрустрированной груди, становясь неспособным сексуально удовлетворить, лишь предлагая дальнейшую фрустрацию.

«Эта ненасытность (неосуществимость невозможного) связана с тем, что люди зачастую в постели занимаются ненавистью, теша себя иллюзией, что они занимаются любовью. И, к сожалению, очень часто даже полное физиологическое удовлетворение сексуального желания приносит не чувство наполненности, а грусть, страх и злость, и, что важнее всего, требует немедленного и постоянного повторения» (Ibid., р. 417).

Он добавляет, что невозможно выйти из этого порочного круга и успокоиться, поскольку непосредственное оргазмическое удовлетворение становится скоротечным обманом — иллюзией — из-за того, что оно всего лишь приводит к возвращению потребности. В его описаниях мы можем найти много характеристик первертного поведения. В этой же работе он замечает, что в определенный момент следует понять, каким образом частичные компоненты влечения стать двуполым соотносятся с такими нарушениями, как эксгибиционизм, трансвестизм, крайняя гомосексуальность, пищевые нарушения и клептомания. Мне кажется, он описывает два разных процесса. В «волшебном превращении» нет ни удовольствия, ни продолжения потомства, а лишь иллюзия достижения двуполости, приводящая в итоге к отсутствию гендерных различий. Однако, когда он пишет о «занятии ненавистью», он определенно описывает основную суть перверсий, которую можно обнаружить в проблемах многих моих бывших пациентов (см. стр.48).

В женских перверсиях не только тело, но и его психическая репрезентация используется для выражения садизма и враждебности. Женщины выражают свое первертное отношение не только при помощи своего тела, но и по отношению к своему телу, очень часто через саморазрушение. Если мы посмотрим на психопатологию, часто встречающуюся у женщин, мы обнаружим синдромы самоповреждения, связанные с биологическими или гормональными нарушениями, которые влияют на репродуктивную функцию. К ним относятся нервная анорексия, булимия и различные формы самоповреждения, где менструация — ее отсутствие или наличие — может служить индикатором серьезности патологического состояния. Когда эти женщины голодают, они испытывают восторг от манипулирования своими телами, который, однако, исчезает, когда они снова начинают есть. Они испытывают чувство могущества, управляя очертаниями и формами, которые принимают их тела в результате физического повреждения и злоупотребления, которому они подвергают себя.

Перверсии у женщин не так четко и непосредственно связаны с выражением враждебности и разрядкой тревоги через один определенный орган, как у мужчин. Они также не имеют такой фиксированности, как у мужчин. Возможно поэтому прогноз у женщин в целом лучше, чем у мужчин. У женщин перверсии распространяются на тело целиком. Иригарей следующим образом описывает богатство женской сексуальности: «Гениталии женщины везде. Она испытывает удовольствие практически всем телом. Даже не ссылаясь на истеризацию всего тела, можно сказать, что география ее удовольствия намного шире и многообразнее, намного сложнее и тоньше, чем принято представлять, чем рисуется в воображении, слишком сконцентрированном на похожести» (Irigaray 1977, р. 103). По моему мнению, эти «множественные источники удовольствия», о которых пишет Иригарей, могут стать для первертных женщин мишенью для причинения боли самой себе, которая затем приносит им первертное либидинальное удовольствие.

Возможно, мои размышления станут понятнее, если я опишу те проблемы, о которых поведали мне мои пациентки, и что, в свою очередь, определило ход моих мыслей.

Случай «первертной» косметической операции. Миссис Z обратилась ко мне в связи с «предменструальным напряжением» (ее собственные слова). Она была очень привлекательной, высокой, светловолосой, стройной и со вкусом одетой женщиной, выглядящей намного моложе своих тридцати восьми лет. Ее глаза, однако, казались пустыми, а ее движения не выражали никаких эмоций. Безупречность ее внешнего вида и отсутствие недостатков напоминали мне мужчину-трансвестита. Возможно, эта первая реакция в контрпереносе непосредственным образом помогла мне понять некоторые ее проблемы, которые долго не проявлялись на сессиях из-за того, что она не могла облечь их в слова.

Во время первичного интервью она рассказала, что постоянно чувствует себя подавленной и что ее «сильно беспокоит» неотступное чувство, которое она описала как «нахождение вне себя». Она имела в виду, что осознавала, что не полностью включается в ситуации, как будто ни ее разум, ни ее тело не принадлежали ей. Она была лишь свидетелем своих действий, не испытывая при этом никаких чувств, вне зависимости от того, какое влияние они оказывали на ее жизнь.

Она не смогла ничего больше об этом рассказать и затем начала связывать свое состояние с событиями из прошлого. Она была уверена, что ее проблемы начались пять лет назад, когда она до свадьбы забеременела от своего (пятого) мужа, который был категорически против беременности. Ее оскорбило это, но она не смогла отстоять свои права и сделала аборт, чтобы угодить ему, а также в обмен на обещание жениться на ней. Ее муж, очень состоятельный мужчина, был «по-матерински» ласков с ней. Однако она с неохотой вспомнила, что в ночь перед абортом он вел себя грубо, особенно когда отказался ласкать ее грудь из-за того, что она стала «слишком большой» в результате беременности. Он ни разу не навестил ее в клинике, и от этого ей было очень больно. С того времени она пребывала в унынии и чувствовала себя опустошенной.

Что было еще хуже, спустя три или четыре месяца после того, как начались их отношения (это было семь лет назад), она узнала, что он трансвестит. В ее отсутствие он надевал ее одежду. Когда она спросила его об этом, он признался в переодевании. Затем он «потребовал», чтобы она тоже принимала в этом участие. Она согласилась в надежде, что это как-то избавит его от проблемы или снизит ее интенсивность.

Однако ее участие произвело обратный эффект, так как он становился все более требовательным в отношении затрат времени, безупречности и совершенствовании навыков. Теперь он хотел заниматься этим каждый день: не только он должен был переодеваться в женщину, но и она должна была надевать довольно специфическую одежду, как правило, очень вульгарную. Она должна была разыгрывать сценки, в которых ей доставалась «доминирующая» роль, но всегда по его сценарию. Поначалу эти сценки были довольно безобидными, но со временем становились все жестче и агрессивнее, с использованием туфель на шпильках, цепей, плеток, удавок и т. д. Все это казалось ей отвратительным и окончательно отвернуло ее от секса.

Как может показаться на первый взгляд, это всего лишь еще один случай садомазохистического поведения, нередко встречающееся в парах, в которых первертные действия совершаются по взаимному согласию. Однако мне бы хотелось особо отметить сильное отрицание моей пациенткой себя как целостного человека и ее крайнее принижение себя как женщины. Она обратилась ко мне, прикрываясь предменструальным напряжением, и, кажется, сама не слишком верила в это объяснение.

Позвольте теперь перейти к самой сути проблемы, которая обнаружилась намного позже во время ее лечения. После аборта и выторгованной таким образом свадьбы последовала длинная череда претензий со стороны мужа по поводу ее внешнего вида. Сначала ему не понравилась форма ее носа, и он «предложил» ей сделать косметическую операцию, за которую был рад заплатить. После того как она последовала этой «рекомендации», он сказал, что «возможно, ее зубы не совсем в порядке», и она подверглась обширной стоматологической операции. Потом были «мешки под глазами», а также он вдруг счел, что ее грудь «слишком большая». Она не только молча соглашалась на все операции, но и, рассказывая о последней, резко возразила: «Это было также по медицинским показателям», — так как в молочных железах было обнаружено много кист. Хирург удалил грудные железы и заполнил пустоту силиконом. Она сказала, что после операции ее грудь стала абсолютно нечувствительна к эротической стимуляции.

Эта пациентка, с которой я встречалась много лет назад, иллюстрирует гипотезу Граноффа и Перье (Granoff & Perrier 1980). Объясняя психопатологию первертной женщины, они указывают, что расщепление Эго, вызванное косметической хирургией, оказывает глубокое необратимое влияние на личность женщины. По их мнению,

«женщина сама по себе становится фетишем, наделенным, как все фетиши, сексуальной значимостью, но в то же время абсолютно непригодным для реализации обычных сексуальных целей. Такая женщина за счет своего тела-фетиша служит в гетеросексуальных отношениях защитой от латентной гомосексуальности. Мужчина при этом становится средством для достижения цели, так как он был отвергнут ею в тот момент, когда попытался установить с ней фаллические отношения. Его твердое убеждение, звучащее как «ты моя женщина», связано с его согласием также обращаться с ней как с фетишем» (р. 80).

Я описала этот сложный механизм, наблюдаемый у многих пациенток. В процессе терапии миссис Z начала постепенно защищать себя. Ее муж начал все больше беспокоиться из-за этих изменений и «заявил права» на «владение» ею. Он внезапно организовал поездку за границу, которое бы увело ее от возрастающего осознания самой себя. С тех пор я ее не видела. Она остановила свой процесс индивидуации, когда почувствовала, что это может угрожать ощущению безопасности ее собственного выживания.

Нет ничего удивительного, что эта женщина не чувствовала, что и ее собственное тело, и ее психика принадлежат ей. Они и на самом деле ей не принадлежали. Крайнее презрение к собственному телу и фигуре привели ее к тайному сговору находиться в первертных взаимоотношениях с мужем. Ей понадобилось много лет и пять браков, чтобы достичь своей цели: найти «подходящего» партнера для отмщения своей гендерной принадлежности, а также подвергнуть свое тело и психику уничтожению согласно ее собственному бессознательному первертному сценарию. Ее психика была захвачена этим первертным мужчиной, который с явным садизмом относился к женщинам, а ее тело было переделано в соответствии с его представлениями о женском теле. У нее не осталось ничего своего.

Хан помогает нам понять перверсию этой женщины и ее мужа, описывая, как

«перверт не может отдаться близости, а удерживает отщепленный диссоциированный и манипулятивный контроль Эго над ситуацией. Это его победа и его проигрыш в ситуации близости. Этот проигрыш вынуждает навязчиво повторять процесс снова и снова. Самая большая близость, на которую перверт может решиться, это визуальная, тактильная и сенсорная идентификация с другим объектом в ситуации близости в состоянии покорности. В результате, хоть перверт организует и стимулирует идеализацию влечения, сам он лишен переживания оргазма» (Khan 1979, р. 22-23, курс. М. X.).

Чтобы понять женскую сексуальную перверсию, мы должны оставить за скобками ее мужскую версию и взглянуть по-новому. Иначе выводы, основанные на сравнении женских перверсий с мужскими, становятся надуманными и неточными. Это и было, как мне кажется, ошибочным в работе Завитзианос (Zavitzianos 1971) о фетишизме и эксгибиционизме у женщин. Я высоко ценю кропотливый и почти героический труд этого автора, но не согласна с его выводами. Я постараюсь коротко продемонстрировать причины моего несогласия.

Завитзианос описывает свою пациентку, Лилиан, страдающую фетишизмом и экгибиционизмом. Ее мастурбация за чтением книг понимается им как фетиш, заменяющий не «материнский пенис (как в случае мужского фетишизма), а отцовский пенис» (р. 302). Это началось, когда Лилиан было три года и ее выселили из родительской спальни после рождения брата. Ее эксгибиционистское поведение также началось, когда она была маленькой девочкой. Она обычно ходила нагишом и играла со своими гениталиями, заставая окружающих врасплох. Она также начала воровать, сначала деньги из кошелька матери, а затем и прочие вещи, которые ей нравились или были нужны. Она воровала виртуозно и очень осторожно. В ходе анализа ее преступные наклонности сошли на нет, но возобновилась мастурбация, использование книг и эксгибиционизм, который она практиковала, находясь в машине своего отца. Мне кажется, что это возобновление было вызвано глубокой регрессией на оральную стадию, представляющее собой ее раннее желание слиться с матерыо/аналитиком.

Я полагаю, что книги символизировали материнскую грудь, которая приносила ей облегчение, избавляла от одиночества и помогала уснуть. А эксгибиционизм в отцовской машине изнутри напоминал утробу, которая давала ей безопасность и чувство защищенности, так же, как и кабинет аналитика.

Несмотря на расхождения во мнениях, я все же согласна с диагнозом, поставленным Завитзианос: Лилиан страдала перверсией. Однако я полагаю, что ее перверсия не была эквивалентом перверсий, обнаруживаемых у мужчин. Напротив, по своей природе это была женская перверсия. Этот диагноз подтверждают не только ее психопатологические симптомы, но также и обстоятельства раннего детства. «Лилиан очень хотела иметь своих детей, — сообщает Завитзианос, — однако же она пренебрегала и плохо обращалась с теми детьми, за которыми ей приходилось временно ухаживать. Она получала настоящее удовольствие оттого, что причиняла им боль, толкая или щипая их, часто до синяков. Она также сексуально стимулировала маленьких мальчиков и обнимала (но не мастурбировала) маленьких девочек» (Ibid., р. 298). Он продолжает: «Мать Лилиан также была психопатической личностью с такими же, как у Лилиан, поведенческими паттернами. Ее отношения с пациенткой были нарциссическими и симбиотическими. Она эгоистично и ревностно не подпускала ее к отцу. Она использовала дочь, чтобы опосредованно удовлетворять свои собственные нарушенные желания». Он также упоминает тот факт, что «она была телесно перестимулирована тем, что ее гениталии стимулировали в младенчестве» (Ibid., р. 299), и хотя неясно, делали это ее мать или отец, но похоже, что последний все же принимал в этом участие. Однако мне кажется, что она была объектом сексуального соблазнения со стороны матери. Здесь разворачивается механизм женской перверсии: выполняя «материнскую роль», она проделывала с другими то, что проделывали с ней в раннем детстве. Ее мать также соответствует моему описанию первертного материнства. Эксгибиционистское поведение Лилиан сходно с поведением моей эксгибионистской пациентки, которая подверглась сексуальному насилию со стороны матери (полное клиническое описание случая дано в Главе 5). Я полагаю, что Лилиан тосковала по ранним доэдиповым отношениям любви/ненависти со своей «нарциссичной и психопатичной» матерью, которую она потеряла в возрасте трех лет, когда родился брат.

Завитзианос также утверждает, что противоправное поведение его пациентки частично обусловлено полным запретом на мастурбацию. И здесь снова можно увидеть его большую приверженность идее уравнивания женской и мужской сексуальности. В этом отношении уместно процитировать утверждение Лауфер, что «часто предполагается, что женская мастурбация имеет то же самое обыкновенное значение, что и мужская» (Laufer 1982, р. 301). Она полагает, что избегание использования рук при мастурбации является характерным признаком, отличающим женскую и мужской сексуальность. Далее она развивает гипотезу о том, что маленькая девочка бессознательно идентифицирует свою руку с рукой матери, и качество отношений между матерью и дочерью будет определять дальнейшее отношение последней к мастурбации на различных стадиях. На доэдиповой стадии, если девочка чувствует, что не может идентифицироваться с матерью из-за невозможности рожать детей, она будет с тревогой воспринимать действия, совершаемые рукой. В юности, если она ненавидит сексуальное тело своей матери и не может идентифицироваться с ней и ее телом, девушка будет использовать руку, чтобы навязчиво нападать на собственное тело, например, нанося порезы на запястьях или руках. Подобные действия, по мнению Лауфер, возникают в результате «вспышки неконтролируемой враждебности против матери, сексуального партнера или аналитика» (Ibid., р. 298). Я наблюдала точно такую взаимосвязь у женщин, которые «потакали» своему навязчивому желанию воровать в магазинах, что, на мой взгляд, можно понимать как женское первертное поведение, о чем пишет Гринакр (Greenacre 1953а).

Проблемы этих женщин связаны с их гендерной принадлежностью, в том числе с репродуктивной функцией. Нанося подобный вред своему телу, они выражают крайнее недовольство не только собой, но и своими матерями, которые дали им тело, с которым они теперь воюют. Власть, которую дает материнство, едва ли можно переоценить. К этой теме я вернусь в Главе 4.

Моя точка зрения, однако, заключается в том, что репродуктивные функции и органы используются обоими полами для выражения перверсии. Первертные мужчины используют пенис, чтобы нападать и выражать ненависть символическим источникам унижения, обычно представленным частичными объектами. Если перверсия у мужчины связана с пенисом, то и у женщины она также будет выражаться посредством репродуктивных органов. В то время как мужчина преследует свои первертные цели при помощи пениса, женщина делает это посредством всего тела, так как ее репродуктивные органы имеют более масштабный характер, а их проявления легко различимы.

Власть материнской утробы отличает женщин от мужчин и ведет к власти материнства, воистину такой же могущественной и зачастую более масштабной и вездесущей, чем власть денег, закона или социального статуса. Могут потребоваться годы или даже поколения, прежде чем эта форма власти проявит себя полностью, что редко бывает обратимым. В норме эта власть используется в позитивных целях, но тот же инстинкт, что формирует любовь, удовлетворение и безопасность, может, если что-то пойдет не так, формировать противоположные вещи. Власть утробы может привести к перверсии, что я и опишу в следующей главе.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Власть материнской утробы

Исследование некоторых характеристик женского либидо и других параметров, отличающих женский внутренний мир, могло бы помочь нам понять этиологию перверсии у женщин. Это позволило бы нам обнаружить характерные только для женщин причины, лежащие в основе их перверсий, а не просто видеть в них аналоги психопатологии, обнаруженной у мужчин.

Наиболее важным моментом является способность женщин к деторождению, и воплощение этой способности фундаментально отличает опыт ощущений мужчины и женщины. Она кардинально влияет не только на эмоциональную жизнь женщин, но и на их психические репрезентации своих тел и, разумеется, на их физические тела, пусть и в течение фиксированного периода времени. Исходя из этого, нам нужно понимать по меньшей мере два различных, но взаимосвязанных феномена, раз уж мы хотим выдвигать гипотезы о женских сексуальных перверсиях.

Первый феномен имеет отношение к «внутреннему пространству» — термин, используемый Эриксоном (Erikson 1968; Эриксон 2006), для описания не только беременности и родов, но также лактации и всех разделов женской анатомии, связанных с полнотой, теплом и щедростью. Он говорит, что внутреннее пространство обладает большей реальностью, чем «отсутствующий орган», пенис. Как он показал в своем исследовании в Университете Калифорнии, мальчики и девочки используют пространство по-разному. Мальчики чаще используют внешнее пространство, тогда как девочки придают большее значение внутреннему пространству. Стало быть, два пола различаются в своем «фундаментальном восприятии человеческого тела» (Ibid., с. 287). Далее Эриксон говорит о том, что «для женщины «внутренне пространство» — источник отчаяния, хотя оно же и условие ее реализации» (Ibid., с. 292). Это «внутреннее пространство» связано с ядерной гендерной идентичностью[3] женщины и ее психическими репрезентациями своего тела.

Второй феномен касается времени и связан с циклами и биологией. Речь идет о «биологических часах». Это явление является особенно важным в принятии зрелых решений о материнстве, в частности, когда «подходит время».

Это явление может стать сложно переносимым для некоторых женщин, всецело посвятивших себя карьере. В начале своей взрослой жизни они приняли осознанное решение не иметь детей, с тем чтобы продвинуться в профессиональном плане. Женщины из этой группы обычно приходят на терапию в тридцать лет, страдая от растущей тревожности и амбивалентности в отношении своей многолетней убежденности в нежелании иметь детей. Их преследует время и надвигающаяся менопауза. Я обнаружила, что это явление частое, но далеко не неизбежное. Многие женщины, испытывающие давление биологических часов, тем не менее ощущают всю полноту женственности.

Аналогичной точки зрения придерживается Лакс, которая утверждает: «Одинокие женщины ближе к сорока годам часто ощущают угрозу со стороны «биологических часов». Такие женщины чувствуют приближение менопаузы намного раньше, чем женщины, которые находятся в приносящих удовлетворение отношениях, и в это время поиск мужчины приобретает у них несколько лихорадочный характер» (Lax 1982, р. 160). Она добавляет, что женщины под давлением описанных обстоятельств зачастую вступают в неподходящие взаимоотношения и если за нежелательной беременностью следует аборт, это приводит к тяжелой депрессии. Лакс говорит об еще одном варианте развития событий в этой группе женщин: на поверхность выходят лесбийские влечения как результат отказа от надежды на взаимные любовные отношения с мужчиной. Подобные влечения указывают на частичную психосексуальную регрессию к ранним отношениям с матерью. Лакс продолжает: «Эти женщины не выказывают никаких признаков гомосексуальной паники. Несомненно, подобное отсутствие паники в определенной степени обусловлено современным смягчением нравов, которое также укрепляет рационализацию лесбийских отношений этими женщинами» (Ibid., р. 160).

В женственности и материнстве существуют характерные области тревожносги/ощущения реализованности, которые говорят о завершении или неудаче на более ранних стадиях психологического созревания, и они подчиняются ходу биологических часов.

Внутреннее пространство и биологические часы являются различными феноменами, но их воздействие перекликается между собой. В кризисе жизненного развития женщины иногда важнее один феномен, а иногда — другой. В подростковый период более значимо, пожалуй, «внутреннее пространство», связанное с фантазиями о беременности, тогда как позднее на первый план могут выйти «биологические часы». В период менопаузы два феномена сходятся. Представленные в этой главе доводы приблизительно следуют этим вехам.

Пайнз делает важное замечание, указывая на «заметное различие между желанием забеременеть и желанием подарить миру нового человека, а также стать ему матерью» (Pines 1982, р. 311; Пайнз 1997, с. 44). Первое возникает на самых ранних этапах жизни. Ядерная гендерная идентичность женщины включает в себя доэдипову идентификацию с матерью, которая прочно устанавливается на втором году жизни, когда осознание тела и внутренние репрезентации становятся отчетливыми, а значит, состоялось признание различий между полами. Желание иметь ребенка стало к тому времени частью «первичной женственности» (Stoller 1976). Данные явления были хорошо изучены в исследованиях матерей и младенцев, проводимых в первые три месяца жизни ребенка. Эти исследования открывают нам доступ к теории объектных отношений и к оценке нормы и патологии как гендерной идентичности маленьких девочек, так и функционирования взрослых женщин как матерей.

В этой главе я обращусь к особенностям ядерной гендерной идентичности женщины и ее трансформации в раннем детстве и в подростковом возрасте. Я представлю клинический материал работы с женщинами, которые боролись не только за обретение своей собственной гендерной идентичности, но и за признание гендерной идентичности своих детей.

В процессе формирования ядерной гендерной идентичности объектные отношения ребенка с матерью, ее принятие и признание пола ребенка с момента рождения имеют решающее значение. Это предполагает принятие матерью как ее собственной гендерной принадлежности, так и психических репрезентаций, что иногда может быть трудным и болезненным процессом из-за имеющихся у нее глубинных бессознательных ожиданий относительно пола ее будущего ребенка в связи с ней самой.

Формирование гендерной идентичности очень сильно различается у мальчиков и девочек. Абелин (Abelin 1978) считает, что ранняя гендерная идентичность легче достижима для мальчиков, девочки же склонны создавать «поколенческую идентичность». Под этим он имеет в виду, что Я девочки оказывается между двумя объектами, один из которых, больше, чем она сама, — ее мать, а второй, меньше, — символический младенец: «Я меньше, чем мама, но больше, чем младенец» (Ibid., р. 147). Я полагаю, что такая поколенческая идентичность связана не только с созданием дубликата тела матери в теле девочки, но также с биологическими часами, целиком и полностью относящимися к женскому миру. Широко отмечено, что мальчики отделяют свою идентичность от материнской гораздо раньше, чем девочки. В то же время отцы играют более важную роль в ранние годы развития мальчиков, чем девочек. Действительно, с самого начала мужчинам дается богатый и уникальный опыт, недоступный женщинам. В младенческом возрасте их первые объектные отношения складываются с человеком противоположного пола. В дальнейших отношениях с женщинами такое положение дел в раннем детстве дает им возможность оказаться в уже знакомой и понятной ситуации, в то время как женщины отдалены от своих отцов на доэдиповой стадии и, следовательно, могут испытывать трудности в отношениях с мужчинами. Конечно, это не гарантирует мальчикам более легкую жизнь; все зависит от качества этих ранних отношений с матерью. Одни мужчины становятся заботливыми, нежными, чувствительными и ответственными, тогда как другие вырастают совершенно иными: ненавидящими, жестокими, садистичными и бесчувственными.

С таким набором возможностей женщины приходят к материнству. Очевидно, что ранний опыт не объясняет все возможные психологические особенности в будущем, но, безусловно, он оказывает сильное влияние на всех без исключения. В свете этого давайте взглянем на некоторые различия между полами.

Некоторые из этих различий заданы изначально, другие связаны с широким спектром символизаций, которые проистекают из безмерного мира фантазий у обоих полов. Действительно, мальчики рождаются с пенисом, который мог бы символически (т. е. в фаллических фантазиях) давать им ощущение власти и превосходства, которому женщины могли бы легко завидовать. Объектом зависти к пенису является не столько физический орган, сколько доминирующее положение мужчин в мире. Я считаю, что этому было придано преувеличенное значение и в результате было упущено из виду, что женщины, которые чувствуют себя в подчиненном положении, пытаются косвенно, но действенно реализовать свои собственные фантазии о власти с помощью собственных репродуктивных органов, а также посредством их отыгрывания. Разрешение этих фантазий колеблется в широком спектре от устрашающих до вселяющих надежду. Глубинная мотивация варьирует от так называемой нормальной до крайне садистичной и жестокой. Эта более жестокая мотивация, скорее всего, составляет основу фантазий женщин, которые чувствуют себя обесцененными, униженными и отвергнутыми из-за своего пола.

Давайте начнем с фантазий о беременности. Что эти фантазии означают для молодых девушек препубертатного возраста? Иногда конфликты, возникшие в самом начале их жизни, приводят к тому, что они чувствуют себя сломленными, беззащитными, явно или скрыто бунтующими против своей матери из-за того, что не смогли достичь положительной женской идентификации. Эти трудности выходят на поверхность, когда девочки достигают половой зрелости.

Молодые женщины чувствуют себя неловко и неуверенно, сталкиваясь с мощными чувствами относительно огромных изменений, происходящих с их телом изнутри и снаружи, иногда они не находят поддержки у своих матерей в подтверждении ощущения своей женственности. Как известно, некоторые матери мальчиков-подростков хвастаются ими и получают нарциссическое удовлетворение, когда их отношения воспринимаются ошибочно, и эти же матери, находясь в компании с привлекательными дочерьми-подростками, чувствуют себя отвергнутыми и лишенными внимания со стороны мужчин, которые делают комплименты их дочерям. Свежая прелесть тел девушек становится все более очевидной по мере того, как их матери стареют. Возникает мощное чувство соперничества, особенно если матери приближаются к периоду менопаузы. Опять же, мы говорим не только об одном органе, как в случае с мальчиками, которые, сравнивая себя со своими отцами, могут чувствовать себя неполноценными и приниженными; в результате они признают, что власть находится у отца. Отцы редко состоят в такой открытой конкуренции со своими сыновьями. Мальчик-подросток легче переносит привязанность от матери к другой женщине, чем девочка-подросток, так как мальчику не нужно менять объект своей первой любви. Девочка же должна переключиться с привязанности к матери на привязанность к отцу. Если отец ее отвергает, она может искать отмщения в фантазиях о беременности.

Очень важно, как отец реагирует на трудности дочери в период ее зарождающейся сексуальности. Если он относится к ней с пренебрежением и безразличием, девушка-подросток будет чувствовать себя сломленной и ненужной; если он склонен критиковать и обесценивать, она будет чувствовать себя опустошенной. Такие чувства могут найти свое выражение в типичном подростковом бунте, включая, возможно, навязчивый и беспорядочный «сексуальный» поиск, в котором цель девушки — завоевать признание себя и своего тела. Подобное поведение имеет разнообразные психические репрезентации. Девочка чувствует себя отвергнутой сначала матерью, а затем отцом и пытается обрести обоих, мечась от одной не дающей тепла груди к другой — груди, скрытой под маской пениса. Тем не менее эта первичная потребность являет себя под «сексуальной» маской, что объясняется переполняющим миром фантазий, полных сумятицы и пришпоренных вторичными половыми признаками, так внезапно появляющимися на этом жизненном этапе. Действительно, каждый «сексуальный» контакт, как каждый неловкий проступок, совершенный этими молодыми людьми, оборачиваются для них и надеждой, и разочарованием. Надежда исчезает очень скоро и сразу сменяется мощным разочарованием, поскольку то, что было целью поисков, — символическое слияние с матерью или, точнее, с материнской грудью и всеми присущими ей кормящими качествами — недостижимо. Они не понимают, что цель этих поисков — надежные любовные отношения. Это скрыто не только от них самих, но и от мира, в котором их бунтарские действия встречают довольно сильное неодобрение и непонимание. Уверенность, которую они стремятся обрести, нельзя получить извне, поэтому они пытаются с помощью посредников создать ее внутри себя посредством фантазий о беременности. В таких случаях беременность становится неопровержимым доказательством принадлежности к женскому полу.

Молодые девушки в это время на биологическом уровне чувствуют, что их внутреннее пространство готово к заполнению не только пенисом, но также и беременностью/ребенком, даже если они порой эмоционально и психологически совершенно не готовы иметь дело с глубокими изменениями, которые приносит материнство, и их последствиями. Это отчасти объясняет, почему подростковый возраст является легко уязвимым этапом в жизни. Будучи неуверенными в своей женственности, ощущая свою несостоятельность, они чувствуют, что не в силах фантазировать о символах, связанных с внутренним пространством; вместо этого они используют свои тела определенным образом и беременеют. Зачастую это наблюдается у молодых девушек, склонных к правонарушениям и беспорядочным связям.

Чтобы понять промискуитет, следует оставить в стороне сексуальность и больше узнать о психических репрезентациях тела у этих молодых женщин. Они связаны с ощущением разочарования и ущерба, полученным от матери в младенчестве. Промискуитет — это, в основе своей, навязчивая и иллюзорная попытка создать объектные отношения, которые обречены на провал, поскольку молодая женщина в действительности пытается спастись от неудовлетворительных отношений с матерью, которая, по ее мнению, не смогла позаботиться о ней должным образом. Сейчас она навязчиво и без разбора ищет в мужчинах то, чего ей не хватало в ее отношениях с матерью. Это приводит ко все большим разочарованиям. Они коренятся в двух разных источниках: реальная мать и символические отец/мать. Подобное ощущение представляет собой крайние случаи конфликта, с которым сталкиваются девочки в подростковом возрасте. С пробуждением внутренней сексуальности и развитием вторичных половых признаков, их тела становятся похожими на тела их матерей. Как следствие, возрождаются все неразрешенные ранние конфликты с матерью, особенно те, которые связаны с разочарованием и гневом.

В своей клинической практике я сталкивалась с молодыми девушками, которые страдали от подобных проблем, над которыми они работали в терапевтическом сообществе[4]. Находясь там, они заводили неразборчивые связи с бунтующими юнцами, при этом их тайным желанием было достичь той степени близости, какой они никогда раньше не испытывали. Эти связи не только были обречены на провал, но также несли девушкам новые разочарования. Если их поиски заканчивались беременностью, это приводило их в приподнятое расположение духа, так как теперь они были уверены в принадлежности к женскому полу. Для некоторых девушек беременность сама но себе была главной целью, и они быстро искали возможность сделать аборт. Другие считали необходимым родить, но собирались сразу отказаться от ребенка, считая, что они не смогут должным образом заботиться о новорожденном. Для некоторых беременность все же давала надежду на близость с растущим внутри их тел плодом. Временами у них было возникало ощущение триумфа и мести своим матерям. Теперь они понимали, что предполагаемые враждебные чувства их матерей по отношению к ним в реальности не повредили их способности к деторождению. Именно поэтому психическая репрезентация превращения в мать — это как минимум процесс, связанный с тремя поколениями: женщина становится своей матерью и матерью своей матери. Порой чувство мести у девушек по отношению к своей матери или отцу, связанные с тем, как последние обращались с ними, может указывать на то, какая жизнь ждет новорожденного.

Не все авторитетные источники согласны с этой точкой зрения. Например, Лиментани пишет:

«Зависть к пенису также может быть серьезной проблемой в случае женщин-первертов. Но, опять же, является ли это просто выражением тоски по одной из частей мужского тела? Также может быть, что иногда она выражает глубокое чувство разочарования в связи со своей неспособностью претворить в жизнь амбициозное желание подарить матери ребенка, символический акт репарации за прошлые фантазийные проступки» (Limentani 1987, р. 421).

Эта точка зрения справедлива в некоторых случаях, но мой клинический опыт показывает иное: как уже было сказано раньше, зависть к пенису переоценивается. То, как это представляется в фантазии, зачастую отличается от того, чем это является в реальности: беременность дает многим женщинам возможность отомстить своим матерям, что совершенно не похоже на репарационные фантазии в их отношении.

В связи с этим мне вспоминается шестнадцатилетняя пациентка, которую мать бросила в возрасте двух лет, решив, что с нее довольно. К моменту нашей встречи она воссоединилась со своей матерью, с которой у нее теперь были трудные и напряженные отношения: она не могла простить мать за то, что она оставила ее так рано. Мать сама была отдана ее собственной матерью при рождении. Первая реакция моей пациентки, когда она узнала о своей беременности, была восторженной, она говорила: «Теперь моей матери придется мириться с моим ребенком». Эта девушка была настолько переполнена гневом на мать, что ее первыми словами были: «Это будет уроком для моей матери».

Другая пациентка с похожей историей, которая воспринимала свою мать как холодную и пренебрегающую, отреагировала на свою беременность так: «Мать убьет меня». Очевидно, что она выражала надежду, что ее мать очень живо откликнется на это и, тем самым, признает ее и как личность, и как женщину.

Еще одна фантазия (которая, кстати, является обычной для большинства женщин) связана с опасениями родить ребенка с дефектами или пороками развития. Выраженность этой фантазии является для женщины показателем того, насколько она признает за своим телом способность порождать прекрасное или отвратительное. По словам Рафаэль—Лефф, «беременность, как и все переходные периоды, пробуждает ранее неразрешенные конфликты и тревоги. Архаичная схватка между внутренними воображаемыми животворящими и смертоносными силами переходит в пространство родов и испытания и завершается попыткой подтвердить свою созидательность или разрушительность» (Raphael‑Leff 1985, р. 16, курс. Дж. Р.-Л.).

Многочисленные и разнообразные ожидания, на которые будущая мать может не обращать внимания, могут существовать с момента ее рождения и иметь даже весьма яркий и драматический характер. Некоторые из этих ожиданий связаны с полом будущего ребенка. Бывает, что после рождения ребенка «не того» пола остается эмоциональный осадок.

Время от времени чувство замешательства берет верх над всеми другими чувствами, связанными с полом будущего ребенка. В такой трудной ситуации оказалась одна беременная пациентка, которая сказала: «Я буду разочарована в любом случае: мальчиком, потому что у меня не будет с ним никаких общих интересов, и я понимаю это особенно, когда вижу фотографии девятилетних мальчиков с футбольной экипировкой; девочкой, потому что рождению мальчика в английском обществе придается такое особое значение». Она продолжила:

«В нашей семье всего один племянник, и очень неприятно наблюдать, как вся семья часами решает, в какую школу его нужно отдать, а ему сейчас всего три года. В то же время его сестра собирается пойти в колледж и всем на нее плевать. Когда я поняла, что у меня нет братьев, а только сестры, то словно камень свалился с плеч, иначе бы к нам отвратительно относились».

Давайте рассмотрим самые обычные, безобидные ожидания, которые возникают у женщин в связи с материнством, принимая во внимание разницу между желанием забеременеть и желанием стать матерью. Страх материнства иногда существуют у женщин бок о бок с огромным ощущением власти, связанным с деторождением. Когда женщина готова к воспроизведению потомства, ее мечты и фантазии могут реализоваться в наиболее близких отношениях с ребенком любого пола, в эмоциональной близости и физической зависимости, которую женщины могут создать с любым новым человеком вне зависимости от его пола. Эта ранняя зависимость от женщин может оставить не только физические, но и эмоциональные следы. Только у женщин есть возможность оказывать столь раннее и решающее влияние на своих отпрысков, но это исключительное право реализуется только тогда, когда они достигли зрелости в своей репродуктивной функции. До этого женщины (или, скорее, девочки), которые подвержены различным разочарованиям из-за опыта, пережитого в детстве, предрасположены к сильной зависти, которая может перерасти в пугающее стремление к мести. Они могут быть вынуждены порождать мстительные фантазии, в которых они не хуже мальчиков, а иногда, в своих областях, даже лучше их. У девочек, как правило, есть фантазии о продолжении рода, разыгрываемые с куклами, друзьями, братьями или сестрами, в которых они ведут себя либо как добрые матери, либо как злобные и безобразные ее заместительницы. Всем нам знакомы подобные истории из сказок, но сейчас мы видим это и в реальной жизни неблагополучных семей.

Взглянем на ситуацию с точки зрения женщины. Внутри женского тела находится то самое мужское тело, которое согласно принятой в классическом психоанализе точке зрения вызывает у женщин чувство зависти, конкуренции и соперничества. Оказываясь в роли матери, женщины испытывают растерянность и сильный восторг оттого, что они вынашивают мальчиков. Ведь у внутри них находится существо противоположного пола. У некоторых тайное желание произвести на свет мальчика может вызывать чувство удовлетворения оттого, что их мать не смогла родить ни одного мальчика. Я помню одну пациентку, которая рассказывала мне о рождении сына: «Когда я услышала, что у меня мальчик, мне стало так спокойно. Моя мать, у которой три дочери, смотрела на меня и в сердцах приговаривала: «Как ты могла? Как ты посмела?»

Другая пациентка, чей ребенок был первым мальчиком в трех поколениях, сначала испытывала большую гордостью и удовлетворение, которое вскоре сменилось обеспокоенностью. Она рассказала мне, что чувствовала себя сбитой с толку, когда поняла, что она начала обращаться к нему как к «ней», и ловила себя на навязчивом желании купить для него «девчачью» одежду. Это была ее попытка утихомирить существовавшие в ее фантазии завистливые нападки на нее со стороны ее матери, бабушки и сестры. Другими словами, ее удовлетворение должно было быть скрыто камуфлированием гендерной принадлежности ее ребенка для того, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Для некоторых это удовлетворение связано с возможностью располагать мужским телом, поскольку женщина бессознательно хочет принадлежать к мужскому полу. Другие женщины, напротив, боятся «загрязнения своей женственности мужественностью» (Raphael‑Leff 1985, р. 16). Некоторые открыто говорят о желании иметь сына; другие чрезвычайно скрытны в этом отношении и признаются в том, что никому другому не нужно знать об их «тайном желании». Ярые феминистки, которые не хотели, чтобы их «сестры» знали об этом, часто посвящали меня в эту тайну. Что это значит для женщины — вмещать в своем собственном теле другой пол? Такие чувства передаются после рождения и могут сохраняться длительное время. Таким образом, отношение матери к мальчику оказывает ключевое влияние на то, как ее сын будет становиться мужчиной.

Давайте теперь обратимся к женщине, ожидающей девочку. Мы могли бы сказать, что девочки тоже обладают уникальным опытом первых объектных отношений с человеком одного с ними пола. С того момента как рождается девочка, ее мать, воспитывая свою дочь, видит миниатюрную версию себя, женщину. В нормальных условиях это приводит к глубокому ощущению привязанности и надежной безопасности (Zilbach 1987). Но проблемы возникают при повторном разыгрывании материнства. Отношение матери к развитию ее дочери зависит от того, как она ощущает себя по отношению к своей матери, к телу, которое ей подарила мать, и от того, чувствовала ли она в детстве, что мать принимает ее гендерную принадлежность. Таким образом, рождение девочки может вызвать у матери такую же реакцию, какую вызывало у ее собственной матери.

Одна моя пациентка испытывала отвращение к своей беременности и подумывала о том, чтобы стать настолько «плохой матерью» и настолько игнорировать своего ребенка, чтобы позволить ему умереть. Она была уверена, что не сможет кормить его грудью, поскольку считала это ужасным для собственного тела. Когда она рассказывала о себе, то делала это от лица старшего ребенка. Было ясно, что ей не просто жилось со своей женской идентичностью, к тому же у нее были гомосексуальные отношения в подростковом возрасте. Когда у нее родился ребенок, она была растеряна и вместе с тем довольно «бесстрашно» стремилась сделать «все правильно». Так, она кормила грудью своего ребенка и, к ее огромному удивлению, даже наслаждалась заботой о нем. Она сказала: «Я чувствую такое облегчение, что родился мальчик, поскольку теперь я знаю, что он сможет отделиться от меня. Ему будет легче добиться самостоятельности, чем если бы у меня была девочка». Затем она впервые поведала мне о том, как мать рассказывала ей, что еще до того, как опа появилась на свет, ее старшая сестра умерла в возрасте двух месяцев из-за того, что мать не смогла справиться со всеми требованиями и в особенности с кормлением. Эта пациентка не могла представить себе пол будущего ребенка — она настолько боялась оказаться причиной смерти девочки из-за «злого рока». Ее мать тоже была вторым, но первым выжившим ребенком, и бабушка по материнской линии оказалась в похожей ситуации: ее старшая сестра умерла в возрасте трех месяцев. Все эти факты были изолированы от осознания моей пациентки, но бессознательные воспоминания терзали ее во время беременности.

Этот случай показывает, как психические конфликты женщины, связанные с ее собственной гендерной принадлежностью, могут привести к перверсии или первертным отношениям, которые вполне можно проследить как минимум в трех поколениях. Если молодая мать с самого рождения была объектом разочарования родителей из-за того, что она девочка, и если такое родительское отношение сохранялось долгое время, это почти автоматически спровоцирует в ней чувство интенсивной неприязни и ненависти к своему собственному телу. Тем не менее она может в конечном счете преодолеть эти чувства и постепенно принять свою собственную роль в качестве матери.

Большая часть из того, о чем шла речь выше, относится к феномену «внутреннего пространства». Теперь давайте обратимся к «биологическим часам». Существует поразительно глубокое различие в ощущении времени у мужчин и женщин. У женщин есть биологические часы, которые начинают свой ход с момента их рождения. От менархе до менопаузы эти часы определяют продолжительность жизни женщины и дают ей надежду/страх беременности. Это надежно укореняет женщин в принципе реальности. Мало того, что они имеют либидинальное развитие, отличное от мужчин, они также испытывают неотложную необходимость, вызванную ощущением неумолимого течения времени, что характерно исключительно для их пола и тесно связано с репродуктивными функциями. Установленный срок в девять месяцев беременности делает женщин особенно внимательными ко времени и реальности, и не обязательно только, когда они беременны. Множество физических изменений, которые происходят во время беременности, направляют психическую деятельность и помогают женщинам гораздо лучше, чем мужчинам, осознавать события в их жизни, связанные с гендерной идентичностью, гормональной активностью и репродуктивными органами. Порой это становится причиной разных проявлений нарушения сексуальности у двух полов. Эта «биологическая неумолимость» является непреодолимым и неопровержимым фактом и может лежать в основе отмеченных психологических различий между мужчинами и женщинами.

Подростковый период дает всем нам второй шанс, возможность восполнить урон, нанесенный травмирующими событиями в младенческом возрасте. Однако если обстоятельства против нас, все может быть гораздо сложнее, особенно если речь идет о гендерной проблематике. У девочек пубертат может иметь серьезные и радикальные последствия, даже когда в их жизни не было травматического опыта. Как мы увидим из истории одной моей бывшей пациентки, достигшее половой зрелости женское тело изо всех сил пытается проявить свою гендерную принадлежность при неблагоприятных обстоятельствах, которые могли бы оказать на него негативное воздействие.

Дни первой менструации — менархе — возглашают фертильность девушки-женщины. Впоследствии каждые четыре недели у нее будут такие дни — месячные, которые будут постоянно напоминать ей о надежде/страхе забеременеть. Они будут напоминать об этом многие последующие годы, но не всегда. Следовательно, двойственность в вопросе о возможности стать матерью во многих случаях связана с сильной тревогой, которая будет только возрастать с течением времени. Окончание менструации может сопровождаться побочным эффектом «мини-траура»; женщина может ощущать как утрату неслучившийся опыт беременности, даже если это ее сознательный выбор в данный момент.

Когда время поджимает, приоритеты могут измениться. Биологические часы запускают окончание репродуктивного возраста — менопаузу. Ее иногда встречают с облегчением и чувством умиротворенности, но большинство женщин испытывают огромное чувство потери; они чувствуют себя обесцененными и ощущают снижение самоуважения. Иногда это корреспондирует с гендерными неудачами, случившимися в подростковом периоде.

Именно так обстояло дело с занятой карьерой женщиной тридцати одного года, которую я наблюдала несколько лет назад, когда она неожиданно начала чувствовать мощное давление, из-за того что не могла определиться, заводить ли ей ребенка. Ранее она приняла решение не иметь детей. Этот конфликт усугублялся ее влюбленностью в коллегу, и не было ничего, что бы помешало им быть вместе и завести семью. Она оказалась в «неудачном» положении, в котором она не могла винить внешние обстоятельства в том, что они давят на нее.

Казалось, что с самого начала ее жизнь складывалась нормально. Она была желанным ребенком, вторым в семье, ее брат был на три года старше ее. Родители были работающими представителями среднего класса, которые, как и следовало ожидать, хотели стать «крепким» семейством. Таким образом, они были в восторге от того, что первым родился сын, а потом — дочь; это, по их мнению, было самым удачным сценарием. У мальчика была роль главного в семье, не только потому, что он мальчик, но и в силу порядка рождения. Планировалось, что он оправдает честолюбивые замыслы родителей, ожидавших от него немалых успехов в учебе, а маленькая девочка наследует привычную модель семейного очага — выйдет замуж за успешного профессионала и заведет свою собственную семью. Отец был эмоционально вовлечен в жизнь своей дочери и радовался ее играм и кокетству; мать гордилась «своим мальчиком» и проявляла свою привязанность к нему необременительным и естественным образом. Оба ребенка чувствовали себя в безопасности и не сомневались в выбранных для них ролях. Тем не менее это не мешало им ссориться из-за сильного соперничества: каждый из них обвинял другого в том, что тот является любимчиком матери или отца, и говорил, что хотел бы быть единственным ребенком, чтобы получить исключительное внимание обоих родителей. Это делалось не только с враждебными чувствами, но и с теплотой, так как они были очень близки друг к другу.

Это уравновешенное, гармоничное и сбалансированное единство внезапно рухнуло. В возрасте четырнадцати лет мальчик заболел и его показали терапевту, который ошибся с диагнозом. Через два дня он умер на операционном столе от острой кишечной инфекции. Реакция отца на психическую боль была катастрофичной. Его чувства к дочери полностью поменялись: в его глазах она вдруг стала ответственной за смерть своего брата. Он схватил одиннадцатилетнюю девочку, поднял ее к лицу мертвого мальчика, лежащего в гробу, и закричал: «Теперь ты получила, чего хотела, — избавилась от него и осталась одна!» Он сразу же отпустил ее на глазах повергнутых в ужас людей, присутствовавших на похоронах, которые не знали, как реагировать на этот кошмарный поступок. На девушку нашло смертельное оцепенение, сменившееся ужасным отчаянием и полным одиночеством. Она была оставлена братом, который был не только ее лучшим другом, но и уравновешивающим партнером. Она была лишена отцовской любви; взамен у нее осталась его ненависть. Мать, которая раньше была заботливой, из-за невыносимой потери стала эмоционально отсутствующей. Весь мир этой одиннадцатилетней препубертатной девочки, внутренний и внешний, рухнул за несколько часов. Она столкнулась с событиями, которые коренным образом изменили ее судьбу. Оказалось, ее ожидания относительно себя самой и своей гендерной принадлежности полностью изменились. Прежние стереотипы о преуспевающем в учебе мальчике и довольной семейной жизнью девочке больше не годились.

Неделю спустя, когда она собиралась на панихиду в память о брате, она почувствовала боль в животе и испугалась, увидев кровь, сочащуюся из ее вагины. Рядом не было никого, кто мог бы помочь ей или успокоить ее. Тем не менее ее тело позаботилось о ней, удостоверяя, что менархе подтверждает ее гендерную принадлежность. Это был здоровый сигнал о том, что ожидания, будто она займет место своего брата и даже заменит его, никогда не воплотятся. Теперь она была уверена в своей собственной гендерной идентичности. Но, несмотря на этот физиологический знак, она все еще нуждалась в дальнейшем утешении перед лицом тяжелой утраты и необходимости не разочаровать своих родителей.

Отец стал еще более жестоким. Он не мог смириться со смертью своего сына; его переполняло чувство мести, и он приобрел пистолет, чтобы отыскать врача, который поставил неправильный диагноз. Моя пациентка была в значительной степени мишенью его патологического горевания. Он заставлял ее ходить в черном в течение двух лет и принуждал сопровождать его на кладбище, чтобы два раза в неделю навещать могилу своего брата. Первые физические и эмоциональные проявления женственности были встречены насмешками и презрением ее отца. Теперь он был охвачен ревностью, и на любые попытки, которые она предпринимала для утверждения своей женственности, он отвечал яростью. Он начал регулярно избивать ее, используя любой предлог, чтобы заставить ее почувствовать унижение и стыд из-за того, что она женщина (по-своему, он совершал с ней своего рода инцест). Он не мог выносить мысли о том, что она может быть с мальчиком, и запрещал ей встречаться с кем-либо после школы.

Ее мать пребывала в глубокой депрессии и была эмоционально отстранена от всех этих событий. Моя пациентка была в то время яркой, веселой и красивой девушкой, с большим интеллектуальным потенциалом, но по финансовым и социальным причинам она не смогла продолжить учебу. Еще в молодости она страдала ревматоидным заболеванием, которое впоследствии дало осложнение на сердце, из-за чего врачи советовали ей забыть о беременности, чтобы не нанести вред своему здоровью. Несмотря на это, впоследствии она смогла дважды забеременеть. После смерти брата моя пациентка стала заботиться и ухаживать за своей матерью и тайно ненавидела своего отца. Подобно тому, как это мог бы делать сын, она мечтала избавиться от отца и сама заботиться о матери.

В возрасте семнадцати лет моя пациентка неожиданно поступила в университет. Она хотела стать врачом. Этим она удивила всех, кто ее знал, включая себя саму, так как ее всегда считали начисто лишенной амбиций, а она сама никогда не говорила о том, что хочет всерьез получить какую-то профессию. Она же испытывала огромное внутреннее давление, связанное с желанием разделять и мужскую, и женскую гендерную идентичность и оправдать ожидания, связанные с обоими.

С тех пор она решительно преследовала цель достичь серьезных успехов в учебе. Ее страстные желания пытались прорваться наружу, но она наотрез отказывалась прислушаться к ним; все они имели отношение к ее собственной сексуальности. Это выразилось в анорексии; ее отказ от еды привел ко многим проблемам. Ее родители говорили: «Дети в Европе голодают из-за войны, так что ешь», а она думала про себя: «Как же я могу есть, когда дети умирают? Лучше бы я тоже умерла, как брат».

В тот момент возникло новое осложнение. Ее отец очень гордился своей дочерью и ее достижениями. Однако ее мать плохо приняла стремление дочери стать врачом; она воспринимала его как балаган и к тому же как угрозу потерять сиделку (что она считала «куда более подходящей профессией для девочки»). Мать чувствовала себя недооцененной, поскольку девушка не захотела повторить ее судьбу, и по-прежнему остро переживала страдания, принесенные материнством. Она была полна зависти к собственной дочери за вновь приобретенную свободу и независимость, которых никогда не было в ее собственной жизни.

Через десять лет после смерти брата, когда моя пациентка была на втором курсе в медицинском институте, ее мать перенесла инсульт, впала в бессознательное состояние и спустя сутки скончалась. Хотя моя пациентка была с ней все это время, отец в этот раз обвинил ее в смерти матери. Оставшись одна с отцом, она смогла продолжить свою карьеру, но жила как старая дева. У нее появились некоторые истерические черты, и она стала чрезвычайно скованной и подавленной в сексуальных вопросах. Она страдала от обмороков и была подвержена приступам плохого настроения и раздражительности, пока она не решила начать психотерапию. В ходе терапии она многое поняла и смогла осознать, что единственная возможность жить собственной жизнью — съехать от отца.

У моей пациентки случались близкие отношения с женщинами разного возраста, что приносило ей большое удовлетворение и дарило чувство общности. Это воссоздавало приятные взаимоотношения, которые когда-то были у нее с матерью. В своих попытках построить отношения с противоположным полом она выбирала либо грубых мужчин, которые были невосприимчивы к ее потребностям, либо неудачливых, слабых сверстников, которым она посвящала свое время, помогая им развиваться. Так она пыталась либо умиротворить, либо оживить их, вновь разыгрывая отношения с разгневанным отцом или слабым, умершим братом.

Она была настолько эмоционально неудовлетворена, что не могла даже и представить себя в роли матери. Она никогда не рассматривала всерьез такую возможность. Ей потребовалось несколько лет, чтобы прийти ко мне, начав отношения со своим коллегой. Только после того как мы распутали ее предыдущую историю, она смогла понять свое страстное желание стать матерью, подавленное с тех пор, как она посчитала, что материнство запретно для нее. И в самом деле, когда она написала отцу о своей беременности, то получила небывало быстрый ответ, «предупреждающий» ее, что у нее «еще есть время, чтобы сделать что-то с этим»: «В конце концов, любая женщина может иметь детей, но ты должна заниматься более важными вещами». Она чувствовала себя и польщенной, и сломленной. Эта двойственность в ее реакции показывала мужскую и женскую идентичности.

История этой пациентки иллюстрирует замысловатую и сложную природу гендерной идентичности и ее обретения, а также уязвимость и хрупкость подросткового возраста, оказавшегося под воздействием травматического события. Весь диапазон отношений и ожиданий, которые человек считает своим творением, в действительности передан ему в наследство другими (по крайней мере, тремя предыдущими поколениями). Описанную выше женщину по большинству критериев можно было бы оценить как нормального и целостного человека. Ее твердое решение не иметь детей можно было бы с легкостью считать, как и во многих других случаях, принятым на основе трезвой оценки ситуации и осознанного выбора. Тем не менее этот выбор никогда не был ее собственным. Она всегда чувствовала себя во власти желания отца, который хотел воскресить в ее облике умершего брата, чтобы его мечты реализовались и он мог бы испытывать гордость.

Этот случай показывает особую важность внутреннего пространства в подростковом возрасте и биологических часов, когда время истекает. Эти два явления объединяются определенным образом вокруг периода менопаузы. Менопауза является исключительно женской проблемой, и ее значимость следует понимать как еще одну причину, почему теории, включая теории перверсии, основанные на клинических наблюдениях за мужчинами, нельзя автоматически переносить на женщин.

В то время как репродуктивные органы мужчины находятся в его «полноправном владении», женщины распоряжаются ими только «на правах аренды». Или, возможно, было бы точнее сказать словами Рафаэль—Лефф (Raphael‑Leff 1985), что во время беременности «хозяин-захватчик» вступает во владение ее телом; но когда женщина чувствует, что ее тело полностью принадлежит ей? В возрасте, когда женщины теряют свои репродуктивные возможности, таковые у мужчины остаются в целости и сохранности (хотя и с меньшим количеством сперматозоидов, чем в молодости). Лакс формулирует это таким образом:

«Женская повышенная нарциссическая уязвимость в связи с окончанием репродуктивного возраста может также усугубляться тем, что у мужчин возможность воспроизводить потомство не заканчивается в среднем возрасте. Этот факт составляет существенную разницу между мужчинами и женщинами на этой фазе жизненного цикла, а именно, мужчина может или мог бы создать новую семью и завести детей, а у женщины такой возможности уже нет» (Lax 1982, р. 159).

Я считаю, что эта разница во многом объясняет, почему педофилия гораздо больше распространена среди мужчин, чем среди женщин. «Синдром Лолиты» часто наблюдается у стареющих мужчин, пребывающих в поисках «бессмертия», которого их сверстницы женского пола, находящиеся во власти биологических часов, уже не могут обрести. Когда стареющий мужчина видит привлекательную девушку, он может не только фантазировать о ней в сексуальном плане, но также может рассматривать ее как потенциальную молодую мать своего будущего ребенка. Почему же в похожей ситуации, когда женщина того же возраста видит привлекательного молодого человека, то все — включая ее саму — считают, что она представляет своего сына? Существует ли культурный, социальный процесс, допускающий подобные двойные стандарты для мужчин и женщин? Есть ли у нарциссизма гендерные различия? Или оказывает ли эта «печать времени» разное влияние на мужской и женский нарциссизм? Вероятно, будет целесообразно завершить главу, в которой говорится о власти материнской утробы, упоминанием о травматических последствиях для женщин гистерэктомии — удаления матки. Это находит символическое выражение в осанке женщин, входящих и покидающих гинекологические и акушерские отделения. Беременные входят, преисполненные гордости за свою плодоносную выпуклость; те, кто появляются после гистерэктомии, как правило, горбятся, наклоняясь вперед, дополняя воображаемую вогнутость своих ограбленных животов. Происходит резкое изменение — от рождения к разрушению.

Мужчине, лишенному этого «внутреннего пространства», которое является чрезвычайно важным для женщин, часто бывает трудно понять значение гистерэктомии для женщины. Гистерэктомия может быть еще более разрушительной, чем менопауза, потому что в ней есть элемент мучительного выбора. Несмотря на сильное кровотечение, возникающее на фоне сильной боли в животе, которая может сделать гистерэктомию рекомендуемой процедурой, врачи, выслушав «субъективные» жалобы пациентки, редко настаивают на ней. «Решение остается за вами», — говорит врач-гинеколог. «Да пошло все к черту», — отвечает женщина.

Я встречала женщин, которые в гораздо более раннем возрасте, чем период наступления менопаузы, проходят через многие колебания и сомнения, прежде чем решаются на гистерэктомию. Это были женщины всех возрастов, гетеросексуальные и гомосексуальные, некоторые из них уже были матерями, некоторые нет, другие были слишком стары для беременности, но все они сильно сомневались перед лицом угрозы потерять орган, глубоко связанный с женственностью и женским началом. Эти женщины испытывали мучительный конфликт из-за отказа от этого замечательного и дающего жизнь органа, который сделал или мог бы сделать возможным рождение детей, прекрасных младенцев в реальном мире или мире фантазий женщины.

Процесс горевания начинается до операции. Матери чувствуют, что совершают предательство, отказываясь от органа, который так много значит для них. Женщины, которые никогда не ощущали радость и боль деторождения, начинают страдать и испытывать горе при мысли о том, что они уже никогда не смогут выносить ребенка. Поскольку это горевание зачастую связано с воспоминаниями об аборте, у них возникают ночные кошмары, в которых нерожденные дети внезапно вновь заявляют о себе в сознании женщины.

Материнство является центральной темой данной книги — материнство, со всем его благотворным влиянием, а порой с перверсиями. Внутреннее пространство, материнская утроба и ее психические репрезентации, являются уникальными для женщин и имеют ключевое значение для материнства. Быть лишенной материнской утробы значит испытать настоящую потерю власти, характерной только для женщины.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

Материнство как перверсия

Это может показаться странным, но некоторым женщинам материнство дает прекрасную возможность для реализации первертных желаний по отношению к детям и отмщения своим собственным матерям.

В норме развитие ребенка опирается на здоровое материнство, в котором мать получает удовольствие от ухода за ребенком и помогает ему становиться независимой и самостоятельной личностью со своими уникальными свойствами. (Винникотт утверждает, что ребенок достигает своего «истинного Я» благодаря «достаточно хорошей матери» [Winnicott 1965]). Однако легче сказать, чем сделать, поскольку матери, в свою очередь, являются дочерями своих матерей — со всем множеством собственных травм и ранних переживаний. По словам Чодороу, «материнское отношение… воспроизводится из поколения в поколение» (Chodorow 1978, р. 3; Чодороу 2006, с. 9). Блум соглашается с ней: «Мать человеческого существа продолжает заботиться о ребенке долгое время после окончания периода его полной зависимости, пронося свое отношение вместе с материнскими качествами своих матерей во взрослую жизнь следующего поколения» (Blum 1980, р. 95).

Слово «перверсия» используется в психоанализе обычно в связи с сексуальностью, но, как указывают Лапланш и Понталис, до Фрейда это понятие применялось для обозначения «отклонения инстинкта», и добавляют: «Те авторы, которые допускают существование различных инстинктов, вынуждены сильно расширять область перверсии и увеличивать число ее форм: это извращения «морального чувства» (преступность), «социальных инстинктов» (куначество); пищевого инстинкта (булимия, запой)» (Laplanche & Pontalis 1973, р. 307; Лапланш и Понталис 2010, с. 373). Представляется странным, что, хотя концепция инстинктов простирается вплоть до проблем с питанием, в том числе в виде крайних проявлений вроде дипсомании[5], нет практически никаких упоминаний о перверсии «материнского инстинкта», притом что в «нормальном» проявлении этот термин часто и достаточно вольно используется. Другими словами, материнство как перверсия практически никогда не признавалось. Редким исключением является Дж. Н. Роузен, который говорит довольно красноречиво:

«Понятие перверсии материнского инстинкта согласуется с данными, полученными в результате наблюдения за этиологией шизофрении. Оно согласуется и с поведением матерей шизофреников, и с материалом, полученным от психотических пациентов, а также с фактом, что на биологическом уровне проявление каждого инстинкта может подвергнуться перверсии. При всем разнообразии инстинктов я не нахожу среди них ни одного, который не подчинялся бы этому правилу. Я не нахожу ни одного инстинкта, который не мог бы приводить к искажению отношений между целью и объектом, которое мы и называем перверсией… Искажение исходит от первертной матери, не наделенной особым даром настраиваться на нужную волну, который бы позволил ей понять плач своего ребенка и вернуть это переживание в его мир всемогущего удовольствия… Ребенок должен расти. Если его развитие проходит с родителем, чей материнский инстинкт отягощен перверсией, ребенок с самого начала сформируется на ослабленной психосексуальной основе» (Rosen 1953, р. 100-101).

В то время как Роузена волновала этиология шизофрении и понимание взрослого-ребенка, попавшего под влияние первертной матери, меня больше интересует поведение такой матери.

Эта глава посвящена рассмотрению материнства как перверсии и его различным последствиям. Я подкреплю свои рассуждения клиническим материалом.

В поисках объяснений этого процесса я обращусь к двум типам данных. Первый — то, что некоторые взрослые пациенты мужского пола не только рассказывали о своих ранних отношениях со своими матерями, но и переживали заново в переносе те чувства поглощения и зависимости, через которые им пришлось пройти. Они пытались заставить терапевта заново разыграть или наглядно продемонстрировать свой прошлый опыт. В связи с этим мы можем обратиться к работам Малер (Mahler 1963; Малер 2011) о фазах «симбиоза» и «сепарации/индивидуации» в нормальном развитии ребенка и к работам Глассера (Glasser 1979) о «центральном комплексе», который содержит в себе глубинное и всеобъемлющее стремление к интенсивной тесной близости с другим человеком, состоящей в «слиянии», «состоянии единства» и «блаженном союзе». Оно остается неосознанным, отчасти из-за того, что при эмоциональном сближении такой человек чувствует угрозу своей идентичности и отступает (Ibid., р. 278-280). Это особенно заметно в переносе, когда пациент снова разыгрывает стремление к слиянию с матерью, которая не допускала ни его сепарации, ни индивидуации. Мне кажется, что это стремление связано не с защитой от зависти — такова характерная кляйнианская гипотеза, а скорее, как полагает Хоппер (Hopper 1986), с защитой от афанизиса[6] или от страха аннигиляции и беспомощности, которые с равным успехом могут предшествовать зависти или порождать ее, а также следовать за ней или быть ее результатом.

Второй тип данных — рассказы некоторых первертных пациенток об их отношениях с детьми, а также о злоупотреблении властью и контроле над ними. Снова и снова психическое здоровье матери оказывается решающим фактором в развитии ребенка. Такой вывод можно сделать, к примеру, опираясь на Гринсона, который описывает свою работу с мальчиком трансвеститом-транссексуалом пяти с половиной лет:

«Я думаю, что уверенность женщины по поводу гендерной идентичности и сомнения мужчин по этому поводу связаны с ранней идентификацией с матерью… Мать может способствовать или препятствовать дезидентификации, то же может делать и отец в отношении контридентификации… Мальчик должен попытаться отказаться от удовольствия и чувства безопасности, достигаемого благодаря идентификации с матерью, и начать идентификацию с менее доступным отцом… Мать должна хотеть позволить ему идентифицироваться с отцовской фигурой» (Greenson 1968, р. 371, курс. Э. У.).

Гринакр (Greenacre 1960) и Малер (Mahler 1968) указывали на важную роль отца, помогающего разрушить симбиоз матери и ребенка. Таким образом, отец содействует процессу сепарации-индивидуации. Лёвальд видит роль отца как положительной и поддерживающей силы, помогающей доэдипову ребенку избежать повторного поглощения со стороны матери: «По сравнению с угрозой материнского поглощения отцовская позиция является не угрозой или опасностью, а поддержкой могущественной силы» (Loewald 1951, р. 15).

Уже в 1968 г. Расковский и Расковский в своем классическом ныне исследовании по детоубийству обратили внимание на серьезные и частые повреждения, наносимые ребенку в результате отыгрываний со стороны родителей. К их числу относятся «травмы, возникшие в результате беременности и родов, обрезание, нарушения естественного или искусственного вскармливания и, в особенности, отказ от ребенка, различающийся по выраженности и интенсивности». По их мнению, эти факторы отвечают за «повышение уровня врожденной агрессивности и зависти и, как следствие, за психопатическое поведение и отыгрывание у взрослых». Авторы отмечали, что игнорирование данной темы в психоаналитической литературе можно рассматривать как «проявление всеобщего сопротивления признанию, что влечение матери к детоубийству, несомненно, самая ужасная и необъяснимая реальность, с которой нам приходится сталкиваться» (Rascovsky & Rascovsky 1968, р. 390, курс. Э. У.). В более поздней работе те же авторы подчеркивают определяющее значение отношения родителей к врожденной детской агрессивности. Они утверждают, что отцеубийство «должно рассматриваться как следствие угрожающего и опасного поведения по отношению к ребенку, а его корни стоит искать в идентификации младенца с родительской агрессивностью» (Rascovsky & Rascovsky 1972, р. 271). Они напоминают нам о деструктивном поведении родителей по отношению к своим детям, которое прямо или косвенно проявляется в «раннем или повторяющемся отказе от ребенка, психологическом или физическом наказании, жестокости, физических или словесных нападках, а также в безразличии к страданиям» (Ibid.) Авторы добавляют, что пострадавший ребенок интроецирует этот опыт в виде внутренних преследующих объектов, которые тесно связаны с его реальными родителями, а не являются лишь фантазией о них.

Между тем детоубийство является древнейшей практикой, которая в определенной степени имеет отношение к двойственности родителей. По наблюдению Блума: «Полное историческое и психологическое значение детоубийства и проистекающего из него влияния на детей, испытавших на себе плохое обращение и побои, вероятно, было полностью изучено только в этом столетии, столетии детей и психоанализа… Фактически психоанализ и начался с изучения насилия над детьми, которое предшествовало открытию универсальных инцестуозных конфликтов у детей и их родителей». Он утверждает, что «потребность ребенка в социализации может быть использована родителями для разрядки собственных антисоциальных импульсов… В этой борьбе за власть всемогущий родитель может быть уверен в своей победе» (Blum 1980, р. 109-110).

Согласно Бенедек, «нарушенное материнство превращает симбиотические отношения в порочный круг. Ребенок, обвиненный в агрессивном катексисе, интроецирует репрезентацию объектов и самости» (Benedek 1959, р. 397).

Удивительно, как дети, подвергшиеся плохому обращению, отвечают комплементарным образом[7] на использование со стороны матери: вероятно, для них это становится средством выживания. Они боятся потерять мать, и, как следствие, свое собственное существование. В этой связи описанный Кернбергом (Kemberg 1975) механизм расщепления Блум (Blum 1980) видит следующим образом: «Наказывающий родитель в защитных целях может идеализироваться или же отделяться от образа «хорошего объекта». «Обесцененная, плохая часть», идентифицированная с обесцененным наказывающим родительским образом, часто вытесняется. Противоречащие Эго-идеалы могут существовать в сознании благодаря «вертикальному расщеплению»[8], при котором защитным образом избегается полное осознание этих несоответствий» (Blum 1980, р. 111). При этом для выживания ребенку необходимо «вспомогательное Эго»[9] (Spitz 1946,1951) изначально предоставленное родителями. Это подтвердилось во многих исследованиях развития детско-родительских отношений (например, Bowlby 1951,1958; Bowlby et al. 1956; Боулби 2005; Burlingham & Freud 1943). О похожем процессе в исследовании роли матери в формировании пограничной личности пишут Мастерсон и Ринсли (Masterson & Rinsley 1975). Авторы подчеркивают влияние на ребенка чередования либидинальной материнской доступности (поощрения) и ее отсутствие на этапе сепарации-индивидуации. Ребенок, у которого в будущем сформируется пограничная личность, откликается на поощрение со стороны матери отрицанием сепарации. Это само по себе подкрепляет отыгрывание ребенком его фантазий воссоединения с материнским частичным объектом и способствует его зависимости и страху быть брошенным в случае, если он осмелится отделиться. Лотштейн (Lothstein 1979) пришел к аналогичным выводам при изучении роли матери в формировании транссексуализма у мужчин и женщин. По его словам, «такие матери не могли выносить сепарацию и ипдивидуацию своих сыновей, происходящую через мужскую идентификация и оставались привязаны к ним посредством женской идентификации. Вероятно, они воспринимают гендерную обособленность мальчика как угрозу своей собственной целостности». Лотштейн описывает процесс, наблюдаемый при воспитании дочерей, становящихся впоследствии транссексуалами:

«Такие матери воспринимают продолжительную и непрерывную идентификацию своих дочерей как угрозу их собственной целостности. Активно отодвигая дочерей от женской идентификации, они словно защищают себя от симбиотического слияния и регресса. Наши клинические данные свидетельствуют о том, что мужская идентификация их дочерей может в определенной степени иметь защитный характер, помогающий отразить от самих себя и от собственных матерей обоюдные убийственные желания» (Lothstein 1979, р. 221).

Далее он выдвигает гипотезу, что «склонность матери к срыву гендерной идентичности ребенка будет меняться в зависимости от пола ребенка, напряжения между супругами, текущих отношений с собственной матерью и нынешнего состояния ее бисексуального конфликта» (Lothstein 1979 р. 232, курсив Э. У.). Эти дети соответствуют ожиданиям своих матерей, что является для них единственной возможностью для выживания. Поступая таким образом, они формируют ощущение ложного Я со свойственными ему структурными дефектами и слабостью.

Как говорит Бенедек: «Психоанализ часто показывает нам, что родители узнают о своих бессознательных мотивациях по отношению к ребенку, предугадывая поведение ребенка и его бессознательные мотивы… Вероятно, и родители, и дети, подобно параноикам, получают именно то, что вызывает тревожное ожидание, и пытаются избежать этого» (Benedek 1959, р. 406).

Женщина, которая все свое детство противостояла наказывающей ее матери, затем, подчинившись собственному Супер-Эго, идентифицировалась с агрессивной матерью, может с легкостью напасть на ребенка, вызывающего у нее разочарование и ограничивающего ее свободу (Steele 1970). В соответствии с бессознательной мотивацией, определяющей ее материнство, этот ребенок для нее не существует.

Давайте рассмотрим исходное психологическое обоснование этого процесса, избегая научного языка. Обычно считается, что мы учимся на собственных ошибках, но не так часто признается, что эти самые «ошибки» бессознательно связаны с полученным в детстве опытом. Следовательно, мы можем не помнить значения слов или действий, которые неожиданно и внезапно появляются в нашей жизни. Они оказывают на нас огромное влияние, особенно когда мы становимся родителями. Из-за них мы чувствуем отчуждение и страх потери психических репрезентаций самих себя. Так, например, люди, пережившие болезненные и унизительные отношения со своими родителями, дают себе клятву никогда не поступать так со своими детьми. Однако бессознательное играет с нами злую шутку, и мы вдруг замечаем, как неожиданно из глубин нашего существа всплывает нечто, что мы отказываемся считать частью себя, и застает нас врасплох. Мы считаем, что в этом виноваты родители. Тот ужасный родительский голос или действие, которого мы так старательно хотели избежать, помимо нашей воли возникает в отношениях с нашими собственными детьми, и мы моментально испытываем чувство вины и стыда. На мой взгляд, многим из нас подобное понимание дается очень болезненно, и чем явственнее наше осознание, тем сильнее мы хотим исправить это внутреннее «проникновение». Мы стремимся стать самими собой, найти свое «истинное Я», которое даст нашим детям шанс достичь того же самого. Однако для некоторых это оказывается совсем не простой задачей, особенно если они неоднократно сталкивались с унизительными и разрушительными ситуациями.

Я склонна согласиться с идеей Грюнберже (Grunberger 1985; Грюнберже 2009), что девочка неизбежно находится в более уязвимой позиции уже по факту рождения, поскольку мать не является ее «истинным» сексуальным объектом. Не получая такого же катексиса, который достается сыну, она больше зависит от своих объектов любви, чем мальчик. Женские перверсии могут формироваться разными путями, но в этой главе я опишу лишь относящиеся к материнству и отношению женщины к признанию пола своего ребенка. Иногда от женщин требуются по-настоящему героические усилия, чтобы поступать «правильно», учитывая, через что им пришлось пройти, особенно если они сами, как и их матери до них, никогда не чувствовали себя принятыми в своей гендерной идентичности. Этот процесс повторяется вновь и вновь, подвергая опасности каждое поколение.

Пятидесятилетняя женщина обратилась за помощью из-за склонности раз за разом завязывать крайне садомазохистские отношения с мужчинами. Она дважды была замужем, заводила множество романов, и во всех случаях партнер избивал ее. Она была яркой, умной и образованной женщиной, успешным профессионалом в мире искусства. На первой встрече она с горечью пожаловалась на свою мать, которую считала «чертовой коровой» внушившей ей необходимость подчиняться и покоряться мужчинам. По ее мнению, такое отношение к мужчинам было связано с рождением брата, который появился, когда ей было четыре года, после чего ее отправили в закрытую школу. Всю жизнь она чувствовала себя досадной помехой, и ее мать легко с этим примирилась.

Она была любимицей отца, но с появлением брата это сошло на нет. После этого она чувствовала себя брошенной и нелюбимой обоими родителями. Ее мать восторгалась сыном и попустительствовала ссорам между братом и сестрой, что породило у моей пациентки сильное соперничество и ненависть по отношению к мужчинам. Тем не менее она смогла сублимировать эти чувства в профессии, где ощущала себя «не хуже, а иногда даже лучше мужчин». Вместе с тем она постоянно заводила отношения со слабыми мужчинами-неудачниками, что лишний раз убеждало ее в том, что она лучше их. Она становилась очень придирчивой и порой настолько безжалостно унижала их, что в итоге подвергалась физическому насилию с их стороны.

У пациентки было двое детей от первого брака. Когда у нее сначала родилась дочь, а через четыре года сын, она увидела в этом повторение ее собственной истории. Будучи умной женщиной и отдавая себе отчет в происходящем, она была не в силах удержаться от воспроизведения материнской модели поведения. Ситуация была такова: она старалась любить обоих детей одинаково сильно, но не могла. С самого рождения дочери она испытывала чувство ужасного соперничества и не смогла справиться с сильной враждебностью по отношению к ней. Намного позже, когда ее дочь стала красивой молодой девушкой, она с большим трудом осознала, что вела себя с дочерью точно так же, как и ее собственная мать с ней.

Хотя она и хотела избавиться от своей дочери, она очень старалась быть хорошей матерью. Однако при этом она не замечала проблем, с которыми ее дочери приходилось сталкиваться. Девушка связалась с уголовником, и когда однажды она пришла домой покрытая синяками, выяснилось, что он использовал ее для занятий проституцией и продажи наркотиков. При этом сын добился больших успехов в учебе, но из-за сильной привязанности к матери у него не получалось выстраивать какие-либо отношения со сверстниками. В процессе терапии моя пациентка сделала много болезненных и важных открытий о себе и осознала то, каким первертным способом она перенаправляла свою сильную ненависть к матери на отношения с собственными детьми. Она не смогла дать дочери поддержку и уверенность в ее женственности; женщины продолжали обесценивать себя три поколения подряд. Ее дочь не считала, что заслуживает хороших отношений со сверстниками и вовлекалась в такие же садомазохистские отношения, как и ее мать. Что касается сына, то она никогда не допускала даже намека на индивидуацию.

Гринакр (Greenacre 1968) пишет, что, работая с пациентами, имеющими сексуальные перверсии, она обнаруживала определенные нарушения в ходе их развития в первые два года жизни. Эти нарушения влияют на нормальное течение процесса сепарации-индивидуации и препятствуют ему.

«Неспособность к адекватной заботе, когда мать либо недодает, либо перегружает младенца, создает благодатную почву для дальнейшего развития первертных наклонностей, однако сама по себе эта неспособность не определяет специфического содержания перверсии. Это означает, что существует долгий период неопределенности относительно Я и Других и что уже существует ситуация, постоянно подтачивающая стабильность отношений. Эти условия, как правило, приводят к ухудшению или замедлению формирования объектных отношений, а затем и к большему удержанию первичной агрессии, а также к повышению вторичной агрессии вследствие разочарования… В ответ на насилие со стороны матери, это впоследствии трансформируется в садизм» (1968, р. 53-54).

Мои клинические наблюдения показывают, что матери с первертными наклонностями в отношении своих детей, реализуют их в течение первых двух лет жизни ребенка. В терминах Винникота (Winnicott 1953) «переходный объект» используется первертом для создания, манипуляции, использования и злоупотребления, разрушения и отвержения, поощрения и идеализации, симбиотической идентификации и умерщвления всего и сразу. На мой взгляд, все это и разворачивается в психике первертной матери, манипулирующей своим ребенком. Другими словами, для такой матери сам ребенок превращается в «переходный объект», как об этом писал Столлер (Stoller 1968). Гранов и Перье также пишут о разновидности первертных отношений между матерью и ребенком, в которых он вначале отождествляется с недостающим ей фаллосом, а затем становится ее «вещью» или «игрушкой», что делает это взаимодействие «похожим на отношения с «частичными объектами» у первертов-фетишистов» (Granoff & Perrier 1980, р. 85).

Как я уже говорила, в своей клинической работе я заметила, что основное различие между женским и мужским первертным действием заключается в его направленности. Если у мужчин оно направлено на внешний частичный объект, то у женщин — против себя: против собственного тела или объектов, которые они сами создали — их детей. В обоих случаях и с детьми, и с телом обращаются как с частичными объектами. В этой связи мне вспоминается пациентка, направленная на психиатрическую экспертизу из-за жестокого обращения со вторым ребенком. Первая беременность стала для нее неожиданностью, но она решила ее сохранить, сочтя ее своего рода страховкой от угрозы остаться в одиночестве, поскольку ребенок, которого она сможет полностью контролировать, будет полностью от нее зависеть. Когда первый ребенок появился на свет, ее охватило отвращение и неприязнь к нему. Она уже собралась наброситься на него, но, подумав, решила, что будет считать, что ребенок — это часть ее тела: сегодня ее правая рука будет ребенком, а завтра — им станет ее левая нога; это позволит ей подавить враждебные чувства. Таким способом ей удалось справиться с импульсивным желанием избить своего первого ребенка. Позже, после появления второго ребенка, она утверждала, что «на ее теле не осталось места для второго ребенка. Все уже было отдано первому».

Она была профессиональной воровкой, более десяти лет просидевшей в различных тюрьмах. С самого детства она постоянно воровала деньги, одежду, украшения — неважно, что придется, у кого придется. В детстве ей удавалось не попадаться, но тем не менее родители отправляли ее в исправительные центры, поскольку она была трудным ребенком и они не могли с ней справляться. Позже она сосредоточилась на кражах из сетевых супермаркетов, а также совершенствовала технику краж со взломом. Поскольку она никому не доверяла, то все кражи совершала в одиночку. Она говорила, что используй она свои деньги с умом, то могла бы разбогатеть, но ее «воровская часть» требовала после кражи потратить все подчистую. Пациентка живо описывала чувство искушения, которое она испытывает в магазине. Они никогда не думала о жертвах своих преступлений, и ее не тревожили стыд и вина. Она стояла и смотрела на товар, пытаясь внушить себе, как ужасно будет, если ее поймают, особенно для ее домашних животных (в этой связи она никогда не упоминала своих детей), которые будут страдать, если ее посадят; под конец она иногда прихватывала «лакомство и для них». Хотя порой она и могла заплатить за приглянувшиеся ей вещи, она говорила себе: «Проедать все деньги — глупо». Это не значит, что она вообще не переживала из-за последствий своих действий, — она чувствовала себя несчастной в связи с перспективой нового тюремного заключения. В этом проявлялась ее крайняя амбивалентность.

На первой встрече она рассказала мне, что ее старший ребенок, мальчик, первый раз в жизни дал ей испытать «чувство осознанности». Она описала, что понимает под этим, рассказав, что до того, как стать матерью, она никогда не думала, что ее поступки могут повлиять на другого человека. Это открытие оказалось для нее невыносимым, поскольку, если ее посадят в тюрьму, она будет слышать голос сына в голове и будет знать, что он нуждается в своей матери. Чтобы справиться с этим, она приняла вполне осознанное решение: не думать, что сын — отдельный человек, а относиться к нему как к части ее собственного тела, что поможет им стать единым целым: «мы оба находились в коконе». Когда у нее родилась дочь (сыну было три года), поместить ее в этот кокон пациентка уже не смогла. Все потребности девочки казались ей чрезмерными, и она начала грубо с ней обращаться, а затем бить. Долгое время она ненавидела свою дочь и считала ее захватчиком, незаконно проникшим в ее жизнь. Позднее пациентка признала, как много мстительного удовольствия она получала от постоянных побоев дочери, хотя она чувствовала себя отвратительно после этого.

Другая пациентка обратилась за помощью из-за сильной и навязчивой потребности в проявлении физической привязанности со стороны своей семилетней дочери. После трех лет терапии, когда она смогла осознать свое базовое недоверие к терапевту и сильный страх, что она не справится с переносом, она рассказала, как ее дочь довольно точно «диагностировала» ее нарушение: «Мама, мне кажется, когда ты решила родить меня, то хотела ребенка, который должен был всегда оставаться маленьким. Мне десять лет, и ты до сих пор обращаешься со мной как с маленькой и никогда меня не отпустишь». К этому времени она поняла, что использует дочь как замену чувственному удовлетворению, а также увидела свою сильную злость на то, что дочь подрастает и становится независимой.

Еще одна пациентка обратилась ко мне в сильном смятении и замешательстве. Ей было трудно справляться со своим двухлетним ребенком, и если она была разочарована или раздражена, то била его. Это помогало ей избавиться от тревоги, а также доставляло сексуальное удовлетворение. Она резко прекратила побои, когда поняла, что ее ребенок с ликованием смотрел на нее и, по ее словам, «даже получал удовольствие» от жестокого обращения с ним. В этот момент она поняла, что ребенок одержал над ней победу и начал манипулировать, выводя ее из себя. Теперь он стал «главным».

По мнению Столлера, «враждебность в перверсии принимает форму фантазии о мести, скрытой в действиях, которые и образуют перверсию и служат для преобразования детской травмы в триумф взрослого» (Stoller 1975, р. 4; Столлер 2016, в печати). В своей клинической практике я заметила, что возможность полного контроля над ситуацией, которую дает материнство, создает для женщин, переживших травмирующие и разрушительные события, благоприятную почву для злоупотребления и насилия над своими детьми. Именно это порождает матерей, которые избивают своих детей, чьи дети становятся транссексуалами и прежде всего — сексуальными первертами мужского пола.

У мужчин с сексуальными перверсиями ранние отношения с матерью часто оказываются решающим фактором, определяющим формирование нарушенных объектных отношений в дальнейшей жизни. Как известно, матери, которые избивают своих детей, — это нестабильные и эмоционально обделенные люди. В их рассказах о том, как происходят избиения, присутствует элемент триумфа над бунтующим ребенком. Такую же устойчивую модель отношений можно обнаружить у матерей, которые одевают своих мальчиков в девичью одежду, или же наоборот: присутствует месть и угроза лишения материнской любви, если мальчик не ведет себя как девочка. Эти матери не смогли признать гендерную принадлежность своего ребенка и использовали свою контролирующую власть для придания ему противоположной гендерной принадлежности. Не случайно, будучи детьми, они сами прошли через унижение своей женственности. Здесь присутствует не только элемент мести, но и определенная дегуманизация объекта. Как говорит МакДугалл:

«Ранний образ матери играет постоянную, неотъемлемую роль в бессознательном всех неосексуальных творцов. Идеализированный материнский образ не только предполагает, что у матери нет никаких сексуальных желаний, но и содержит неявное отрицание важности генитальных различий. Вера в то, что различие между полами не играет никакой роли в возбуждении сексуального желания, лежит в основе всякого неосексуального сценария» (McDougall 1986, р. 249; МакДугалл 2002, с. 251)

Столлер (Stoller 1968) открыл нам, что одним из главных компонентов в закреплении ядерной гендерной идентичности у ребенка являются детско-родительские отношения, в особенности психологическая конфигурация эдиповых и доэдиповых отношений. Признание матерью пола своего ребенка играет чрезвычайно важную роль в формировании и подтверждении его ядерной гендерной идентичности.

Я хочу проиллюстрировать важность материнства в формировании ядерной гендерной идентичности ребенка с помощью клинического материала другого пациента, на сей раз женатого мужчины сорока с небольшим лет, отца четверых детей, который написал письмо самому себе. Давайте посмотрим, как он сам объясняет свои затруднения:

«Большую часть своей жизни я носил в себе то, что проявлялось как поведение и переживания трансвестита и транссексуала. Пока что мне удавалось подавлять эти чувства, но рано или поздно наступает момент, когда я уже не могу больше справляться — как сейчас… и впервые попытка изувечить себя кажется мне оправданной… Мне очень нужен кто-то, кто мог бы мне подсказать надежный способ подавить или сдержать это чувство, или же предложить другую возможность освободиться от этой нескончаемой пытки. Симптомы, которые я испытываю в данный момент, делятся на две категории: психологические и физиологические. Психологически я чувствую себя женщиной, когда в обычной ситуации мне приходится скрывать свой образ жизни из-за того, что я не так идеален, как хотел бы… Я отдаю себе отчет в недвусмысленных перспективах после «смены пола». Из-за этого я почти полностью эмоционально изолировался от окружающих: когда я начинаю думать, внутри меня разгорается конфликт: кому должен сохранять верность: моей семье, которая живет своей собственной жизнью, или самому себе, в чьем распоряжении одна единственная бесценная жизнь?.. Физическое напряжение можно уменьшить, только надевая что-то непохожее на мужскую одежду… Более яркие физиологические симптомы: утренняя тошнота, рвота на протяжении всего дня, потеря аппетита, озноб, боль в пояснице и самый яркий признак, который говорит мне, что я скоро «сорвусь»: моя грудь становится чувствительной и болезненной — именно в эти моменты, когда мои соски трутся о шерстяной джемпер, я готов завопить…»

Дальше в том же духе. Описание пациентом своего состояния дает нам возможность живо прочувствовать колоссальное отчаяние и чувство уныния и опустошения.

На примере этого случая ясно видно, что там, где дело касается перверсий, нет места счастью и чувству удовлетворения. Давайте взглянем на историю жизни этого пациента. Как можно догадаться, она будет очень сложной, но довольно характерной. Его детство прошло в атмосфере разного рода первертных умонастроений. Он был младшим из двух детей в семье, у него была старшая сестра. Когда ему исполнился год (дело было во время войны), его, из соображений «безопасности», отправили пожить к тете. Первое, что он помнил, — это ощущение потерянности. Его воспоминания о времени, проведенном с тетей, были очень сумбурными. Она была доброй и сердечной женщиной, которая, когда ему исполнилось три года, вдруг дала ему четко понять, что он потеряет ее расположение, если не будет исполнять все ее желания. Условия, которые она поставила, включали в себя не только ношение девичьей одежды, но и соответствующее поведение. Он до сих пор с содроганием вспоминает тот период своей жизни. Вначале пациент пытался сопротивляться прихотям своей тети, но вскоре понял, что это может привести к его полной изоляции. В конце концов, его уже бросила мать, которая так ни разу и не навестила его, а лишь прислала пару открыток. Так он начал выполнять все, что от него требовали.

У тети была дочь, которая умерла в очень раннем возрасте. Она решила отправить своего племянника в женскую школу и научила его вести себя как девочка. Когда его нужно было показать врачу, она ездила к своему знакомому в Лондон. Когда ему исполнилось двенадцать, он вполне определенно выглядел как девочка. По случаю свадьбы одного из членов семьи его сделали подружкой невесты. Он стал причиной страшного скандала, когда во время церемонии его настоящая мать, которая не видела его с тех пор, как отправила к тете, вдруг поняла, что эта прелестная «девочка» в сопровождении тети на самом деле ее сын. Родная мать забрала его с собой посреди разразившихся воплей, криков и рыданий. Она не только жестоко наказала его, но и сразу же отправила в мужскую школу. Там его страдания, мучения и унижения приняли такой масштаб, что, в конце концов, его мать решила отправить его обратно к тете, заявив, что он слишком изнежен и глуп для того, чтобы она имела с ним дело в дальнейшем. Он с радостью вернулся к тете, но все изменилось. Теперь он мучился из-за того, что тетя обесценивала его «мужественность». Я бы предпочла дальше не углубляться в этот случай, но приведенного материала уже достаточно для того, чтобы передать то отвращение и ужас, которые внушили бедному мальчику эти две женщины в роли матери с младенчества до подросткового возраста.

Существует несколько психоаналитических исследований, посвященных специфике психопатологии в первертных отношениях матери и ребенка. Среди них я бы выделила исследования Сперлинг (Sperling 1959, 1964), которых я придерживаюсь, делая выводы. Следующие цитаты взяты из этих работ: «Довольно сложно с точностью определить этиологическую значимость определенного детского опыта в жизни перверта из его реконструкции в анализе, особенно если отсутствуют явные признаки соблазнения» (Ibid., р. 236); «…по моему мнению, отклонение в сексуальном поведении ребенка динамически является нарушением Супер-Эго, возникающим в результате интернализации некоторых бессознательных родительских установок. Я считаю необходимым терапевтическим условием переработку бессознательных установок, полученных от объектов, на которые опирается Супер-Эго» (Ibid., р. 238); «Я обнаружила, что отношения между матерью и ребенком, описанные мною [1959] как первертный тип объектных отношений, являются тем ранним фактором развития, который определяет патологическое функционирование Эго и Супер-Эго ребенка» (1964, стр.484, курсив Э. У.).

Весьма прискорбно, что Сперлинг хотя и говорит о «первертном типе объектных отношений», и берет в анализ матерей мальчиков-трансвеститов охотнее, чем самих детей, она больше никогда не обращается к первертному материнству. Исключение составляет фрагмент, где она попутно упоминает двух матерей: «Обе матери имели полноценную сексуальную жизнь и наслаждались своей принадлежностью к женскому полу. Роль женщины не была уничижительной: на самом деле некоторые женские функции, в особенности материнские, ценились довольно высоко. В сравнении с этим роль мужчины, по всей видимости, была в какой-то степени менее важной, поскольку ему не доверяли заботу о детях» (Ibid., р. 485, курс. Э. У.). Даже когда Сперлинг выступает за лечение матерей первертных детей, ей не удается осмыслить первертные установки в их материнстве, вместе этого она говорит о «материнских функциях, [которые] ценились довольно высоко». Я, со своей стороны, полагаю, что указанные пациентки злоупотребляли своим положением матери и демонстрировали то, что я бы назвала первертными материнскими отношениями. Как я уже говорила в Главе 1, неспособность диагностировать этих матерей надлежащим образом проистекает отчасти из идеализации материнства со стороны общества и нежелания даже предположить, что у материнства может быть темная сторона. Голви говорит:

«Женщины имеют преимущество перед мужчинами, будучи наделенными способностью в большей степени использовать свои тела по прямому назначению, которая вместе с принятым в обществе одобрением телесной идеализации поддерживает фантазию о том, чтобы быть ранним дарящим уход и заботу объектом в идеализированной форме… Это, вероятно, одна из причин, почему сексуальные перверсии, большинство форм преступного поведения и в целом чрезмерное использование власти чаще встречаются у мужчин, которым приходится поддерживать свою уверенность в успешной идентификации с или господства над прототипическим идеализированным материнским объектом» (Gallwey 1985, р. 134, курс. Э. У.).

В этой превосходной работе Голви подходит очень близко к сути женской первертной сексуальности в материнстве, где «дарящий уход и заботу объект» под воздействием стрессовых факторов может превратиться в объект абсолютного контроля и господства, но затем отходит от этих выводов из-за чрезмерной идеализации женского тела и материнства. Он отрицает потенциальные первертные возможности матери.

Нельзя также упускать из виду важность бессознательной мотивации желания стать матерью. В связи с этим актуально исследование Рафаэль-Лефф (Raphael‑Leff 1983) о моделях материнства и о влиянии ребенка на мать. Она описывает две базовые модели материнства. Одна из них «регулирующая». В ней мать ожидает, что ребенок будет подстраиваться под нее. Другая — «облегчающая», в которой мать приспосабливается к ребенку. Это исследование проводилось среди работающих женщин среднего класса, и Рафаэль-Лефф интересовало воздействие ребенка (качественное и количественное) на «надежды и чаяния» матери. Мне кажется, что у женщин с тяжелой психопатологией помогающая мать, поощряющая зависимость младенца и тесную симбиотическую связь, при сильных нарушениях может воспитать трансвестита, фетишиста или мальчика-транссексуала. С другой стороны, регулирующая мать в своем крайнем проявлении может оказаться матерью, избивающей своего ребенка.

Ринсли (Rinsley 1978) представляет нам похожие результаты при описании детско-материнского взаимодействия в происхождении пограничной психопатологии. Мать награждает ребенка за зависимость и пассивность и лишает своей любви, когда сталкивается с его агрессией и настойчивостью. Согласно Ринсли, мать будущего пограничного подростка, а затем и взрослого, пользуется унизительной зависимостью младенца и постоянно мешает его врожденному влечению в направлении сепарации/индивидуации. Это удовольствие от зависимости ребенка в своем чистом виде недолговечно и длится от рождения до второго месяца жизни. Таким образом, говорит Ринсли:

«Обычно лицо пограничной матери, которая только начала воспитывать будущего пограничного ребенка и взрослого, расплывается в блаженной улыбке, когда ее спрашивают о новорожденном. Когда же речь заходит о более активном ребенке, которому уже исполнилось полгода и больше, ее лицо остается неподвижным, лишенным эмоций, и она лишь молча хмурится, выражая презрение… Мать будущего пограничного пациента обращается с ним в сущности так же, как обращалась с ней ее собственная мать в этот важный период… Психотическая мать не получает никакой радости от материнства, она может реагировать на своих детей только, когда лишает их человеческого облика, превращая в переходные или похожие на фетиш объекты» (Rinsley, р. 45-46).

Некоторые женщины также формируют первертные установки по отношению к телесным функциям, связанным с материнством, ведь в течение долгого времени тело ребенка занимает их собственное. Как мы уже видели, у женщины может быть первертная бессознательная мотивация, когда она беременеет и манипулирует своим телом. Во время родов она ощущает схватки, которые могут быть довольно сильными. Некоторые женщины чувствуют огромную потребность в «слиянии с телом ребенка» и полном обладании им; рождение представляет собой вызов этой врожденной потребности. Мать испытывает чувство негодования, даже желание мести, когда видит живого и в каком-то смысле независимого младенца. Теперь она не только видит свое опустошенное тело, но и чувствует себя глубоко оскорбленной этой критической сепарацией. Для нее это сильный удар. Новое существо теперь изо всех сил пытается завоевать собственное пространство. Это довольно сильный шок. Кроме того, беременную женщину сложно не заметить, общество предоставляет ей всевозможные привилегии, преимущества и уступки, неожиданно забирая их в тот момент, когда ребенок является на свет. Хуже всего, что теперь она оказывается единственным благополучателем всех новых эмоциональных, физиологических и биологических требований. Этим можно частично объяснить послеродовую депрессию.

Здесь мы снова видим важную роль, которую играет эмоциональное равновесие матери. Оно создает основу для достижения ребенком сепарации и индивидуации от матери, а также принятия собственной гендерной идентичности. Мать будущего перверта можно описать с точностью до наоборот. Шассге-Смиржель (Chasseguet-Smirgel 1985b), как и до нее Сперлинг, описывает отношения между сыном и матерью и вмешательство матери в его развитие, однако она явно не связывает это с каком-либо первертным материнским отношением. Мать рассматривается только с точки зрения ее статуса матери перверта — очевидно, мальчика. Она идет дальше, говоря: «Часто отмечалось, что особенностью этиологии перверсий является часто возникающие отношения соблазнения и сообщничества со стороны матери» (Ibid., р. 12). Здесь не дается описание психопатологических особенностей матери, хотя именно она способствовала первертному развитию личности своего ребенка.

Я полагаю, что иногда женщина становится матерью по бессознательным первертным причинам. Женщина знает, что, став матерью, она автоматически становится главной, полностью контролирующей другое существо, которое должно подчиниться не только эмоциональным, но и биологическим требованиям матери, какими бы неприемлемыми они ни были. Действительно, как принято считать, некоторые женщины, ощущающие себя несостоятельными и незащищенными, находят в ребенке единственный доступный источник эмоционального насыщения, и жажда физической привязанности разряжается на ребенка. Матери, с которыми мне приходилось работать, иногда беспокоятся о негативном влиянии, которое они могут оказать на ребенка, а порой остаются равнодушными к этому.

Причина, по которой родители порой не могут адекватным образом реагировать на «нормальные» требования ребенка, заключается в том, что им самим пришлось пройти через унизительные ситуации, связанные с их собственным ощущением женственности или мужественности. Как мы знаем из работы Столлера, в процессе взросления мальчик может отреагировать на такой опыт формированием первертной психической структуры. Согласно Шассге-Смиржель, у мальчика устанавливается первертная структура, когда мать заставляет его чувствовать себя ее «идеальным партнером со своим незрелым пенисом» (Chasseguet-Smirgel 1985а, р. 29). Однако что происходит с маленькой девочкой, к которой с самого рождения относились с презрением лишь потому, что она принадлежит к женскому полу? Свойственное мужчинам первертное решение ей практически недоступно. Тем не менее, когда она становится матерью, у нее появляется иной, хоть и бессознательный способ, с помощью которого она сможет сама отомстить за то, что она женщина. У меня вызывает сомнение идея Шассге-Смиржель о том, что перверсии чаще встречаются у мужчин, так как женщины располагают временем, чтобы ждать отца как объект любви. Мне кажется, что первертная женщина ждет, но не столько любви отца, сколько возможности отмщения за то обесценивание, с которым она столкнулась намного раньше.

Зильбах (Zilbach 1987), по счастливому совпадению, поддерживает мою теорию первертного материнства, когда, как описано ранее, она определяет предложенное ею понятие женского «активного поглощения» как часть нормального развития женщины. Я предполагаю, что первертная мать использует и извращает это «активное поглощение» таким образом, что она ощущает своего ребенка как часть себя, с которой она никогда не расстанется, и не позволит ему развить свою собственную гендерную идентичность, уже не говоря о достижении индивидуации. Она получает большое удовлетворение от того, что заставляет ребенка выполнять свои неуместные требования.

Когда женщины становятся матерями, мы можем обнаружить у них некоторые психодинамические основания, встречающиеся при перверсиях. Способность женщины к продолжению рода — то есть беременеть и вынашивать ребенка в собственном теле — обеспечивает ей те же самые эмоциональные особенности в ее объектных отношениях, которые в преувеличенной и крайне искаженной форме можно встретить в первертных отношениях. К ним относятся желание поглотить другого человека, дегуманизировать объект, вторгнуться и получить полный контроль над Другим и слиться с ним.

Не странно ли, что в то время как Эдип, Кориолан и Гамлет часто становятся предметом глубокого анализа, Иокасте, Волумнии и Гертруде уделялось так мало внимания? Они являют собой самые известные литературные примеры нарушенного материнства, матерей, которые эксплуатируют и злоупотребляют властью над своими сыновьями. До сих пор литература (за некоторыми исключениями, среди которых «Преступления Иокасты» Стюарта [Stewart 1961]) была занята исключительно пониманием психопатологии сыновей.

Другой пример из литературы — Медея — иллюстрирует не только власть матери, но и то, как «биологические часы» определяют поведение женщины. Медея умна, любима и находится у власти. Когда она резко и неожиданно лишается всего этого, то обнаруживает единственную власть, оставшуюся ей: своих детей, которые и становятся объектом мести их отцу Ясону. Когда он решает оставить ее ради более молодой и влиятельной женщины, Медея вынашивает тонкий расчетливый план, нацеленный на то, чтобы причинить как можно больше боли Ясону, — убить их детей. Она считает свои действия вполне оправданными — настолько сильны ее мучения в ужасной ситуации, и она совершает страшное деяние в течение суток.

Подводя итоги, можно сказать, что материнство как перверсия проявляется в виде поломки внутренних психических структур, в результате чего мать чувствует себя не только эмоционально неспособной справляться с огромными психологическими и физическими требованиями ее ребенка, но также бессильной и беспомощной получить удовлетворение из других источников. Окружающий мир видится ей как место, где ей негде искать помощи и поддержки. Именно тогда она прибегает к неподобающему и первертному поведению, что, в свою очередь, заставляет ее чувствовать свою беспомощность. Одновременно, как это ни парадоксально, она считает свое первертное поведение единственной властью, доступной ей по праву распоряжаться эмоциональным и физическим состоянием ребенка. Таким образом, первертное материнство следует рассматривать как результат эмоциональной нестабильности и недостаточной индивидуации, которые охватывают по меньшей мере три поколения. Однако еще одна сторона этой проблемы связана с обществом. В нашей культуре поддерживается представление об абсолютном владении матери своим ребенком, чем мы и поощряем указанные намерения первертной матери. Слепо прославляя материнство и не замечая того факта, что некоторые матери могут поступать первертно, мы не помогаем ни первертной матери, ни ее детям, ни обществу в целом. В следующей главе я покажу это на конкретных примерах, а затем перейду к их обсуждению, сделав акцент на ожиданиях и установках по отношению к позиции женщины со стороны общества.

ГЛАВА ПЯТАЯ.

Матери, совершающие инцест: ребенок-заместитель

Насколько чаще, чем нам кажется, матери совершают инцест? Насколько чаще, чем мы можем представить себе, это происходит по инициативе матери? Можно ли сказать, что наша идеализация материнства препятствует нашему восприятию такого рода проблем? Конечно, можно: вот почему мы упускаем из виду ответственность Иокасты в исходной Эдиповой ситуации. Ее случай — важнейший случай инцеста.

Мы всегда склонны больше винить Эдипа, нежели его мать. Всю ответственность мы возлагаем на ребенка-мальчика, отсюда, соответственно, и вытекает вся дальнейшая концепция эдипова комплекса: мы по умолчанию считаем, что Эдип бессознательно «знал», что это его мать, и поступил как перверт, женившись на ней. Но на самом деле у Иокасты было куда больше возможностей признать, вполне осознанно, в Эдипе своего сына, чем у него — признать в ней свою мать. Она единственная знала, что Эдип, возможно, выжил; Лай считал, что ребенок погиб. Почему же мы не признаем ее преимущественную, если не полную, ответственность за осуществление ее собственных инцестуозных желаний? Ведь если она и не была первертом сама, то во всяком случае была тесно связана с безусловным первертом — своим мужем Лаем, гомосексуалистом и педофилом, который именно поэтому и не хотел детей. Она не только вышла за него замуж, добровольно став жертвой первертных отношений (клиническая аналогия опять-таки уместна), но и с помощью хитрости — напоив его допьяна — забеременела от него. Таким образом, она уже тогда приобрела власть над своим будущим ребенком, что приведет ее к тому, чтобы отказаться от него после родов. Она уже тогда, вероятно, бессознательно понимала, что она — или, вернее, он, ее дитя, — будет стремиться восстановить утраченные отношения и ее материнская власть будет впоследствии заменена еще более желанной для нее инцестуозной властью.

Ученым не стоило изобретать комплекс Электры как аналог эдипова комплекса: ведь у нас уже есть Иокаста. Похоже, существует устойчивая тенденция видеть в женщине слабый пол, всегда жертву, а не инициатора сексуального насилия. Женщин всегда считали неспособными осуществлять свои первертные сексуальные желания, а мальчики (юноши) признавались единственными, кто разыгрывает свои сексуальные фантазии. Я считаю, что большинство теорий женского сексуального развития вытекают из ложных предпосылок, отчасти потому, что в основе их лежит потребность в образе извечной «матери-земли» — идеализируемой или даже обожествляемой женщины, на чьи грехи и проступки мы попросту закрываем глаза. Ее изображают бессильной перед лицом непростой зависти к пенису или же, в соответствии с современными феминистскими идеями, жертвой социальных отношений, даже как заслуживающую пренебрежения, поскольку она менее значима, чем мужчина. Похоже, все мы стали безмолвными соучастниками системы отношений, в которой женщины, с какой стороны на них ни погляди, либо полностью лишены власти, либо являются сексуальными объектами и жертвами мужчин. Мы не наделяем их ни малейшей ответственностью за их собственные уникальные функции, связанные на глубинном уровне с плодовитостью и материнством, — функции, способные время от времени проявляться в первертном ключе. Почему именно Иокаста, когда ей и Эдипу открываются все обстоятельства их инцестуозной связи, немедленно совершает самоубийство? Очевидно, что Эдип не способен сразу понять, что произошло; Иокаста куда ближе к осознанию.

Какое-то время назад я консультировала за границей пациентку, которая знала о моем особом интересе к женщинам, оказавшимся в затруднительном положении. Я думаю, она выбрала меня, потому что не могла больше выносить обуревавшую ее тревогу, и то обстоятельство, что я жила далеко, придавало ей дополнительную уверенность в конфиденциальности.

Эта тридцативосьмилетняя женщина, очень молодо выглядящая, привлекательная, элегантная и подтянутая, нашла в себе силы — хотя давалось ей это очень непросто и с большой болью — рассказать о своей беде. Она отметила, что для нее важно, что я женщина: именно поэтому она решилась поведать мне свою ужасную тайну, с которой жила уже много лет. Возможно, добавила она, я сумею понять ее или хотя бы с сочувствием отнестись к ее рассказу.

Поначалу было трудно понять, в чем причина ее беспокойства. Она с тревогой рассказывала о том, что ее сын в двадцать один год решил жить отдельно. То, что поначалу выглядело как искренняя заинтересованность в благополучии сына, на поверку оказалось глубоким отчаянием: она была в ужасе, что останется одна, и считала, что жизнь ее кончена.

Она рассказала мне о себе:

«Я росла, как в раю, мне ни в чем не было отказа. Родители обожали меня. Но когда мне было семь лет, отец неожиданно умер, а мать замкнулась от мира и полностью, без остатка посвятила себя мне. Я стала объектом ее обожания и беспредельной преданности. Поначалу мне это очень нравилось, но постепенно я начала осознавать, что задыхаюсь в этой атмосфере и остановилась в своем развитии. Мне не позволялось ходить в школу и заводить друзей. Я пыталась бороться с таким вмешательством в мою жизнь, но все было бесполезно. Мать следила за всем, что я делаю. У меня даже возникло чувство, что она может проникать в мои мысли и сны. Если я задерживалась в ванной, она входила туда, очень странно смотрела на меня и задавала множество интимных вопросов. Я думаю, она хотела влезть мне в голову, настолько сильным было ее вмешательство. Когда я достигла подросткового возраста и у меня начались месячные, все стало еще хуже. В первый раз она в ужасе отшатнулась от меня, как будто я вдруг превратилась в отвратительного пришельца с другой планеты, а потом стала пугать меня всяческими опасностями, которые исходят от этих странных мужчин. Она говорила, что они помешаны на грязных вещах, связанных с сексом. Мать не могла перенести того, что я превращаюсь в молодую женщину. Из дома мы выходили только по воскресеньям, в церковь, и мать превращалась в дикого зверя — она следила за всеми, кто пытался подойти ко мне. Она сама была привлекательной женщиной, но очень строгой, получившей суровое религиозное воспитание. Мы никого не приглашали к себе домой и сами никуда не ходили, разве что по случаю церковных праздников, когда нас приглашали к себе наши родственники. В один из таких визитов я познакомилась с симпатичным и приятным молодым человеком и тут же влюбилась в него — а может быть, я просто увидела возможность вырваться из дома. Мне было шестнадцать, когда я вышла за него замуж и сразу же забеременела.

Мать так и не простила меня за то, что я ее бросила, и даже рождение ребенка ее не смягчило. Моему сыну было пять лет, когда мой муж неожиданно погиб в аварии. Мать тут же пришла ко мне, как будто я никуда и не уходила от нее, но я сказала ей, что нам лучше жить раздельно. Вскоре я поняла, что отвергла мать потому, что не хотела делить с ней своего сына. Я хотела, чтобы он принадлежал мне одной. Я замкнулась в своей идиллии с сыном — до такой степени, что мне не нужен был другой мужчина.

Мы вместе проводили каникулы. Я очень ярко помню один эпизод: дело было на море, тогда в моду вошли мини-юбки. Это был поворотный момент в моей жизни. Сыну было четырнадцать лет. Я танцевала в нашем отеле с молодежью и довольно много выпила. Когда я вернулась в свой номер, сын лежал в постели, заливаясь слезами. Я разволновалась и стала спрашивать, чем он так расстроен. Он сказал, что смотрел, как я танцую, и чувствовал себя таким одиноким, брошенным, и что он приревновал меня к этим молодым людям. И тут на меня внезапно снизошло чувство глубокого покоя и удовлетворения: все мои страдания и волнения показались мне такими ничтожными. Я победила: он принадлежал мне полностью. Мы теперь всегда будем вместе, только вдвоем. Казалось таким естественным забраться к нему в постель, чтобы утешить его. Но мне хотелось показать ему свою любовь в ее наиболее естественном проявлении. Я была разгорячена танцами и выпивкой и почувствовала возбуждение. Я показала ему, как заниматься любовью. Постепенно я учила его шаг за шагом, что и как нужно делать. Я создала из него великолепного любовника, и мы оба были в экстазе. Так продолжалось все эти годы. Нам больше никто не был нужен. Мы жили в идеальном мире. Он всегда казался мне таким счастливым и расслабленным мальчиком.

Я приняла все меры к тому, чтобы со стороны наши отношения выглядели как обычные отношения матери и сына. Вся моя жизнь была сосредоточена только на нем; я была достаточно обеспечена финансово для того, чтобы сохранить такое положение дел навсегда. У меня и в мыслях не было, что он может предать меня. Но когда он окончил школу, то начал проявлять нетерпение и стремиться к самоутверждению. Сначала он захотел отправиться за границу, чтобы продолжить там учебу, но я не могла его отпустить. Хотя я и сумела убедить его тогда остаться, он остается непреклонным в своем желании жить отдельно. Помимо него я общаюсь только со своей матерью, я вижусь с ней каждое воскресенье, но я все время очень нервничаю, что он воспользуется моим отсутствием и начнет с кем-то встречаться. Я всегда старалась поддерживать себя в форме, чтобы выглядеть моложе. Наши дни и ночи такие насыщенные.

В пятнадцать лет он начал писать стихи, такие страстные и взрослые, что я боялась, что учителя прочтут их и догадаются о наших истинных отношениях. Он всегда читал мне свои стихи, но в последнее время перестал мне их показывать. Я просмотрела его бумаги и обнаружила, что теперь он пишет горькие саркастические стихи, полные желания мести. Он даже втайне разработал очень хитрый план, как избавиться от меня. Мне на это наплевать. Я уже сказала ему: если он меня бросит, я покончу с собой. Без него моя жизнь теряет всякий смысл».

Мне не сразу удалось восстановить терапевтическую нейтральность, настолько яркие и смешанные чувства вызвал у меня рассказ этой женщины. Я пыталась понять, как мне следует отреагировать на ее сильную боль, одиночество и беспомощность. Я представила ее себе семилетней девочкой, только что потерявшей отца: должно быть, ее захлестывали противоречивые чувства, сначала, наверное, это был ужасный шок, онемение, а потом — восторг от того, что теперь все внимание матери полностью поглощено ею. Ее мать застряла в патологическом горевании, чрезмерно полагаясь на отрицание и изоляцию. Девочке не позволялось открыто горевать по отцу, ведь она не хотела расстраивать мать. Однако ей так нравилось быть единственным объектом неусыпной заботы матери, что, наверное, она должна была чувствовать вину за смерть отца. Они обе создали замкнутый круг, который оказался разорванным, когда девочка достигла зрелости. Именно тогда мать почувствовала угрозу их близким отношениям, а дочь стала задыхаться от этой чрезмерной близости (в которой, вероятно, присутствовал инцестуозный оттенок). Вполне вероятно, что у моей пациентки стали возникать фантазии об убийстве матери, и она решила, что единственным выходом для нее будет сбежать: отсюда ее маниакальный гетеросексуальный поступок, выразившийся в слишком раннем замужестве.

Возможно, у нее были сексуальные проблемы с мужем и она чувствовала недовольство из-за разрыва с матерью и груза обязанностей, связанных с ее собственным материнством. И в этот момент она снова столкнулась с внезапной смертью и оказалась в том же положении, в каком в свое время была ее собственная мать. Только на этот раз она контролировала ситуацию. Так же, как и ее мать, она была неспособна проделать работу горя и прибегла к привычной маниакальной реакции, создав идеальные отношения с собственным ребенком. Была ли она обречена поступить со своим сыном так, как когда-то поступили с ней, или она могла избежать этой участи? Было ли в ее силах дать ему какое-то личное пространство, позволить ему повзрослеть и жить своей собственной жизнью? Или же она должна была оказаться изобретательнее своей матери и дать мальчику такое удовлетворение, чтобы ему было трудно, почти невозможно, ее покинуть? У нее был выбор из двух вариантов, точнее, она видела всего два выхода: вернуться назад к матери или превратить сына в своего будущего партнера. И она без раздумий выбрала второй вариант. Я должна была напомнить себе, что у этой женщины в силу ее предыстории и в силу отсутствия доступных внешних и внутренних ресурсов просто не было возможности найти какое-то иное решение. Она оказалась в ловушке: она чувствовала, что у нее просто нет выбора. Можно ли ее считать первертной матерью, если она использовала своего сына в качестве сексуального партнера? Я думаю, что она скорее была первертной жертвой. Будучи жертвой, она впоследствии стала мучителем, воспользовавшись своей властью для того, чтобы сделать сына единственным источником сексуального удовлетворения.

Я прониклась большим состраданием к этой пациентке, сочувствием ее беде, растянувшейся на три поколения, и вспомнила проницательное наблюдение Шенгольда: «Я обнаружил, что супервизанты в основном лучше отслеживают в контрпереносе склонность винить родителей, чем склонность их жалеть. Потребность терапевта (несмотря на рациональное принятие) прибегать к отрицанию в случае разрушительного родительского поведения столь же интенсивна и неоднозначна, как и схожая потребность отрицать эдипов комплекс» (Shengold 1979, р. 554, курс. Э. У.). Но с тех пор я думаю, как бы я отреагировала, будь я мужчиной. Должна признать, что моя первоначальная реакция смятения и обескураженности была связана с тем, что мужская составляющая во мне была в ярости. Но, будь я мужчиной, отреагировала ли бы я сильнее? Может быть, я тогда идентифицировалась бы с сыном, полным ярости из-за возмутительного поведения этой женщины?

Это подводит меня к вопросу об одном феномене контрпереноса, с которым мне приходится сталкиваться в моей повседневной профессиональной деятельности: как наша гендерная принадлежность определяет нашу реакцию на ярко выраженную психопатологию наших пациентов. Пациенты, страдающие от гендерной дисфории, часто испытывают сильные чувства по поводу «пола» диагноста или терапевта. Опираясь на записи сессий, я также сделала наблюдение, что одни и те же пациенты говорят разные вещи в зависимости от гендерной принадлежности диагноста. Эта разница — следствие не только переноса, но также и того, как мы, терапевты, реагируем на рассказы пациентов и интерпретируем их страдания. Ганзарейн и Бушель (Ganzarain & Buchele 1986) рассказывают о своем опыте работы ко-терапевтами с группой взрослых пациентов, переживших инцест. Смелые и содержательные комментарии этих авторов дают нам бесценную возможность узнать о чувствах, возникавших в их контрпереносе по отношению к этим пациентам: недоверие, острое любопытство, сексуальные фантазии и желание спасти. Будучи терапевтом-мужчиной и терапевтом-женщиной, они сравнивали свои эмоциональные отклики на взаимодействие с пациентами и обсуждали, как именно эти отклики могут быть связаны с гендерной принадлежностью терапевта. Они также отмечают, что в психоаналитической литературе этот вопрос практически никогда не обсуждается.

Разумеется, это не означает, что та или иная гендерная принадлежность дает преимущество при работе с пациентами, столкнувшимися с инцестом в качестве жертв или насильников, но мы обязаны отдавать себе отчет в разнице между нашими реакциями при оценке и лечении этих людей. Это в свою очередь поможет нам лучше понять, насколько по-разному общество реагирует на проблемы наших пациентов, мужчин и женщин, переживших сексуальное насилие.

Рассуждения Шенгольда о том, почему инцест между матерью и сыном встречается гораздо реже, чем инцест между отцом и дочерью, как мне кажется, дают нам свежий взгляд на проблему. Он задается вопросом: «Возможно, все дело в том, что большинство психиатров — мужчины, сталкивающиеся с сильным сопротивлением, которое мешает им обнаружить или обнародовать случаи, когда запретное мужское эдипальное желание получает реальное осуществление?» (Shengold 1980, р. 462). Он откровенно говорит о внутренней борьбе в процессе размышлений над этой статьей, задуманной с тем, чтобы преодолеть свое собственное сопротивление, связанное влиянием такого отношения.

В той же самой работе он описывает случай своего пациента, который начал терапию в возрасте тридцати с лишним лет из-за депрессии и ощущения неудовлетворенности. В раннем подростковом возрасте он был вовлечен в инцестуозные отношения с матерью. Он был первым ребенком: мать очень хотела девочку и заставляла его одеваться и выглядеть как девочка, но при этом вести себя как мальчик. Она проявляла навязчивую заботу о его теле, а потом ей это надоело, и она не интересовалась им, пока ему не исполнилось двенадцать лет. В тот момент она вновь начала проявлять к нему острый интерес и вторгаться в его личное пространство. В конце концов это привело к инцестуозным отношениям, которые продолжались несколько недель. Они характеризовались тем, что мать соблазняла сына и достигала оргазма, в то время как он был не в состоянии достичь эякуляции. Эта ситуация никогда не обсуждалась и не признавалась; эти отношения внезапно прекратились, когда во время одного из сексуальных контактов с матерью мальчик впервые достиг эякуляции. Она закричала, пришла в страшное смятение и убежала. Инцест больше не возникал и даже не упоминался. Шенгольд дает следующее объяснение: «Оглядываясь назад, я понимаю, что мой пациент, идентифицировавшийся со своей матерью, был не в состоянии, как и она сама, допустить мысль о том, что она может забеременеть от него» (Ibid., р. 471). Он, несомненно, видит в матери соблазнительницу и пишет о том, что сын считал себя ответственным за инцест и принял на себя вину матери, обвиняя больше себя, чем ее. Далее он пишет о том, что «в инцестуозных отношениях между матерью и сыном мать непосредственно участвует в том, что между ними происходит, и занимает главенствующее положение в фантазиях и сына, и матери» (Ibid., р. 470, курс. Э. У.). К большому сожалению, он не сумел распознать первертную психопатологию матери или, по крайней мере, допустить такую возможность, хотя и справедливо оспаривает психоз как градиционный диагноз для таких матерей, отказываясь навешивать такой ярлык на мать пациента.

С моей точки зрения, в поведении этой женщины по отношению к своему сыну очень рано начали проявляться первертные черты. Она мне очень напоминает мать будущего перверта в описании Шассге-Смиржель (Chasseguet-Smirgel 1985а): она превращает доэдипова сына с незрелым пенисом в своего идеального партнера. Мне кажется очевидным, что дело не в том, что сын решил прекратить инцестуозные отношения из-за боязни, что мать забеременеет от него (хотя такие опасения и могли присутствовать), а скорее в том, что мать прекратила эти отношения по той причине, что сын перестал устраивать ее в качестве «идеального партнера» или, иными словами, перестал быть частичным объектом, идеально соответствующим ее первертным целям. Как только мальчик стал взрослым и впервые достиг эякуляции, она уже больше не могла, как прежде, управлять ситуацией. Теперь она, на телесном и психическом уровне, была с мужчиной и тем самым — в ее фантазии — отдана на его милость.

Какое место занимает инцест в спектре женских перверсий? Судя по всему, виновник инцеста, мать, атакует своего ребенка и в то же время она поглощает его, заключает его в круг, не давая своей жертве сбежать. Не этот ли собственнический материнский инстинкт заставляет Шенгольда задаться вопросом: «…не является ли эта сексуализация потребности в человеческом контакте, которая может привести к инцесту и перверсии, более здоровым вариантом [для ребенка], нежели остановка в эмоциональном и сексуальном развитии?» (Shengold 1980, р. 464). Однако, по моему опыту, инцест и первертное поведение сами по себе приводят как раз к остановке в эмоциональном и сексуальном развитии. Действие и реакция не являются несовместимыми, они дополняют друг друга. Случай за случаем убеждаешься в одном: эмоциональное и сексуальное развитие жертв инцеста или перверсии подвергается травмирующему воздействию с устойчивыми негативными результатами.

Сперлинг, рассуждая об этиологии детского фетишизма, говорит, что «в жизни этих детей имело место реальное соблазнение и реальная гиперстимуляция инстинктов, составляющих ткань отношений с родителями, особенно с матерью» (Sperling 1963, р. 381, курс. Э. У.).

Во всех случаях материнского инцеста, которые описывают Крамер (Kramer 1980) и Марголис (Margolis 1980), лечение было начато из-за проблемного поведения ребенка. Иными словами, дети стали пациентами из-за того, что росло беспокойство родителей по поводу агрессивного поведения ребенка. (Любопытно, что очень часто инцест с матерью выплывает наружу, только когда ребенок начинает открыто проявлять агрессию. Пока не появляется страх, эти отношения по сговору с матерью сохраняются в тайне). Такая ситуация может стать гротескной, как в случае, который описывает Марголис: мать двадцатисемилетнего мужчины впервые попала на прием к психиатру, когда стала жаловаться, что сын ее сексуально домогается. Она также утверждала, что он угрожал пристрелить ее вместе с любовником. До ареста пациент три года состоял в инцестуозной связи с матерью.

«Мать призналась только в четырех случаях сексуального контакта, а сын утверждал, что их было по крайней мере восемнадцать или двадцать. Поскольку ему было очень стыдно об этом рассказывать, трудно предположить, что он нарочно преувеличил число сексуальных контактов с матерью. Скорее наоборот, его мать пыталась максимально занизить это число» (Ibid., р. 268).

Подобным образом в трех случаях, описанных Крамером (Kramer 1981), детей привели на консультацию к психиатру из-за беспокойства родителей. В одном случае ребенка привели на анализ, потому что родители очень боялись его агрессии; в двух других случаях дети так затиранили родителей, что те больше не могли поддерживать прежнее положение вещей в семье.

Судя по всему, во всех этих случаях жертвы начинали проявлять агрессию и насилие на поздней стадии. Большинству профессионалов знаком механизм проективной идентификации (т. е. идентификации с агрессором), который проявляется в подобных случаях. Родители, повинные в соблазнении детей, часто сами оказывались жертвами соблазнения в детстве. Вездесущая, самовоспроизводящаяся по природе своей перверсия проявляла себя вновь и вновь. В случае, который описывает Марголис, это становится особенно очевидно. Крамер приводит случай Эбби, пятилетней девочки, жертвы сексуального насилия своей матери. Эбби пыталась воспроизвести со своей собакой эпизод сексуальной стимуляции, которой ее подвергала мать (Margolis 1980, р. 332). Это пример того, как возникает новая перверсия — бестиализм: собака репрезентирует инфантильные и обесцененные части Я девочки с точки зрения ее внутренней матери.

Мне тоже приходилось сталкиваться с пациентками, страдавшими от сексуальных перверсий, возникших в результате первертных инцестуозных отношений с матерью. Таков случай мисс Е., которую отправили ко мне на консультацию из-за ее навязчивого стремления предлагать себя сексуально людям, наделенным властью, преимущественно женщинам. Из-за этого ее отовсюду выгоняли: из школ, учебных центров, с работы, из терапевтических групп и даже психиатрических больниц — настолько сильным было внушаемое ее действиями ощущение хаоса, недоумения и беспомощности.

Это была полная, довольно невзрачная на вид женщина тридцати четырех лет. При первой нашей встрече она произвела на меня впечатление человека, который очень хочет понравиться и при этом очень напуган. Такое впечатление у меня сложилось, несмотря на то что меня предупреждали, какая она «опасная»: у нее была привычка увлекаться обладавшими властью женщинами и становиться невыносимо навязчивой: она донимала своих врачей письмами и телефонными звонками и даже заявлялась без предупреждения к ним домой и преследовала их своими эксгибиционистскими выходками.

Она рассказала мне, что компульсивное стремление к «сверканию гениталиями» (демонстрации своих гениталий) возникало у нее, когда она начинала испытывать привязанность к кому-то, кого она наделяла идеализированными «материнскими» чертами. Она хотела близости, хотела, чтобы ее заметили и стали о ней заботиться, но она также хотела шокировать свою «жертву». Она всегда «соответствующим образом» одевалась, когда готовилась к встрече с этим человеком: сверху длинное одеяние, вроде пальто, а под ним лишь короткая майка, чтобы ничто не мешало ей в нужный момент действовать в соответствии со своим порывом. Она знала, что это плохо и неправильно и что ее отвергнут, но ничего не могла с собой поделать.

Такие позывы возникали у нее с самого раннего детства, но поначалу она могла их контролировать. В школе она увлеклась одной из своих учительниц, но ограничивалась тем, что просто начинала раздеваться в ее присутствии. Это доставляло ей большое сексуальное удовольствие. В семнадцать лет она увлеклась директором учебного заведения, в котором она на тот момент находилась, и впервые поддалась своему навязчивому импульсу. С тех пор она уже не могла контролировать свои позывы и постоянно повторяла это поведение с учителями, врачами, начальниками и т. п. Всякий раз дело кончалось страшным скандалом. Ее выгоняли отовсюду за «антисоциальное» поведение, и ее не могли выносить даже психиатры и психотерапевты.

Как-то раз одна из ее жертв, женщина старше ее, пришла в ярость и ударила ее. Моя пациентка изумилась собственной реакции: она испытала сильное удовольствие и сексуальное возбуждение. Очень быстро она поняла, что больше всего хочет от женщин, олицетворявших для нее «материнскую фигуру»: чтобы они либо стимулировали ее посредством мастурбации, либо шлепали по ягодицам. В сопроводительном письме при направлении на лечение ко мне было сказано, что ее действия, скорее всего, были вызваны мазохистическими, а не сексуальными потребностями. У нее никогда не было близких эмоциональных или физических отношений, ни с мужчинами, ни с женщинами. Начиная с восьми лет, она жила в разных учреждениях — как ученица, стажер, работница или пациентка стационара.

Было несложно поверить в ее рассказ о том, что мать стимулировала ее посредством мастурбации с самого раннего возраста, когда девочка была расстроена или не хотела засыпать; эти слова подтвердились после разговора с ее матерью. Мать мастурбировала не только эту девочку, но и остальных своих четверых детей. По словам матери, «это было проще, чем давать им соску». Она сказала, что тогда у нее была депрессия: она была несчастна в браке с человеком, который пил и постоянно ее избивал. Она также призналась, что эти действия в отношении детей вызывали у нее невероятное чувство покоя и эйфории. Кроме того, только таким образом она сама могла заснуть. Никаких психотических черт у нее не обнаружилось.

Моя пациентка, как и все первертные пациенты, использовала расщепление, проективную идентификацию и сексуализацию как средство спасения, помогавшее ей выживать в мире. Она выработала маниакальные защиты в попытке справиться со своей глубокой, хронической и скрытой депрессией, возникшей в результате интенсивной депривации в детстве, когда ее вынуждали быть частью или продолжением материнского тела, существующим только для того, чтобы доставлять матери нарциссическое или сексуальное удовлетворение. Она в буквальном смысле была «всего лишь» тем, что располагалось у нее между ног, тем, что мать трогала, ласкала или терла: когда пациентке хотелось плакать, она успокаивала себя только таким образом. Все, что от нее требовалось в этой жизни, — лишь реагировать на это непрерывное, повторяющееся движение. И в этом она не была одинока: все ее братья и сестры прошли через это вместе с ней. Позже она научилась выживать в коллективе, поняв, что закон олицетворял собой директор школы, независимость или самоутверждение не поощрялись и что следует держаться незаметно в группе сверстников. Следующим шагом в развитии этой стратегии стало увлечение директором, которая могла бы использовать ее так же, как использовала мать. Она предлагала себя в качестве сакральной жертвы ради всеобщей гармонии.

Шокируя своих жертв, она надеялась, что обладавшие властью женщины — символические матери — отреагируют иначе, чем ее собственная мать, которая использовала ее в качестве частичного объекта; при этом она стремилась довести их до крайности, испытывая на прочность. Донимая их письмами, звонками и визитами на дом, вторжением в интимное личное пространство, она демонстрировала сильную проективную идентификацию с матерью, вторгавшейся в ее личное пространство, ее интимные части тела. Она видела оправдание своим действиям в том, что то же самое проделывалось с ней самой. Она теперь стала агрессором; она даже сама признавала, что поступает скверно, но ничего не могла с этим поделать.

Таким образом, как это обычно и бывает, за ее первертными действиями скрывалась надежда на волшебный счастливый исход. Она мечтала освободиться от своего травматического детского опыта, но в то же время ее действия были настолько пропитаны первертной психопатологией, которая передалась ей от матери, что она также была охвачена жаждой мести. В ее внутреннем мире никогда не было места эмоциональным отношениям.

Интересно, что ее эксгибиционизм лишь по виду напоминал аналогичное «сверкание гениталями» у мужчин, но на самом деле отличался от него. Хорошо известно, что мужчины-эксгибиционисты демонстрируют гениталии только женщинам, причем абсолютно незнакомым, тогда как моя пациентка обнажалась только перед женщинами, к которым чувствовала сильную привязанность. Это еще один пример примечательных гендерных различий (см. Главу 2).

Еще одна пациентка была направлена ко мне из-за целого ряда проблем, в том числе сильнейшего отвращения, которое она испытывала даже при мысли о том, что кто-то может до нее дотронуться сколь угодно невинным образом. Сама идея сексуальных отношений была для нее совершенно непереносима; ее тошнило от одного вида людей, прикасавшихся другу к другу. Кроме того, ее преследовали в высшей степени навязчивые суицидальные побуждения, из-за чего она часто не могла встать с постели. У нее было тяжелое нарушение пищевого поведения: периоды голодания сменялись периодами обжорства, вплоть до рвоты. Во время еды ее иногда посещали навязчивые образы, например, ей внезапно казалось, что она ест не грейпфрут, а мозги своей умершей матери или еще другие части ее тела, что приводило к рвоте, помогавшей ей исторгнуть из себя мертвую плоть. Она считала себя очень уродливой и толстой (на самом деле она была необыкновенно привлекательна). Иногда она часами мастурбировала, чаще всего после рвоты. Мастурбация вызывала у нее глубокое отвращение. Часто она испытывала сильнейший страх общения с другими людьми, что привело к тому, что она была не в состоянии регулярно ходить на работу.

Она была единственным ребенком в неудавшемся браке, в котором мать в одиночку воспитывала ее с раннего детства. Мать до такой степени вторгалась в ее жизнь, что никогда не оставляла ее одну. Пациентка говорила о себе, что ее не существует, «я всего лишь часть моей матери», она была неспособна принимать самостоятельные решения. Она ненавидела свои ноги, потому что они были точь-в-точь, как у матери (или же они были ногами ее матери?) У нее сохранились очень яркие воспоминания о том, как мать приходила к ней в постель по ночам, много плакала и требовала у дочери обещания, что та никогда ее не бросит. Вымолив у дочери такое обещание, она «в награду» всюду ее трогала, особенно ее бедра, что очень возбуждало девочку. И так происходило каждую ночь.

Крамер приходит к выводу, что инцестуозные матери не оставляют своим детям не малейшего шанса на индивидуацию. (Вполне возможно, «комплекс Иокасты» не получил признания еще и по этой причине, ведь Иокаста отказалась от Эдипа сразу после его рождения). Крамер считает, что «материнский инцест происходит вовсе не по недоразумению: это намеренные повторяющиеся действия матери, направленные на стимуляцию ребенка для своего собственного удовлетворения. Ребенок при этом может быть как мальчиком, так и девочкой» (Kramer 1980, р. 328). Я полагаю, что в этом определении, которое Крамер дает «материнскому инцесту», она фактически описывает женскую перверсию.

В описаниях, приведенных выше, уже отмечались такие особенности, характеризующие перверсию как повторение и компульсивное сексуальное удовлетворение посредством сведения целостного объекта к частичному. Другая характеристика — дегуманизация, о чем идет речь в следующем отрывке из работы Крамер: «Я могу предположить, что они [инцестуозные матери] не способны получать сексуальное наслаждение от своих собственных гениталий, поэтому они стимулируют посредством мастурбации гениталии своих детей, не прошедших сепарации и индивидуации и представляющих для матери всего лишь дегуманизированное продолжение ее собственного тела» (Ibid., р. 330). Крамер также считает, что эти матери гомосексуальны. Яркий пример подобной дегуманизации можно обнаружить в рассказе моей пациентки, уподоблявшей своего ребенка различным частям собственного тела (см. выше, стр.100-101). Крамер сосредотачивается на материнском инцесте и задается теми же вопросами, что и я, по поводу женских перверсий, особенно в связи с материнством: «Почему исследователи с такой неохотой называют сексуальную стимуляцию, к которой прибегают матери, инцестом и в то же время почти всегда готовы признать отцовский инцест?» В качестве возможного объяснения она выдвигает предположение, что «сопротивление идее "материнского инцеста" связано с глубоко укоренившимся, почти повсеместно распространенным в мире расщеплением образа матери на мадонну и блудницу» (Ibid., р. 328).

Мои клинические наблюдения подтверждают наличие этого предрассудка. Много раз всевозможные инстанции и организации демонстрировали беспокойство, граничащее с паникой, направляя ко мне пациентов-мужчин, совершивших сексуальное насилие. Это резко контрастирует с тем, как те же инстанции зачастую отказывались принимать всерьез женщин-пациенток. Те немногие женщины, которые в конце концов попадают ко мне на лечение, надеются найти терапевта, который готов сделать усилие, чтобы понять их ощущение чрезмерной эмоциональной и физической близости к своему ребенку, будь то мальчик или девочка. Я замечала, что матерям легче рассказывать об инцестуозных чувствах и действиях в отношении дочерей, нежели сыновей. В последнем случае такая информация появляется гораздо позже, причем обычно в рассказе самих сыновей.

В этой связи мне вспоминается одна моя пациентка, которую изначально направили ко мне из детской консультации-поликлиники, куда ее шестилетняя дочь попала из-за проблем с поведением, связанных с отказом ходить в школу. Согласно диагностической оценке, проблемы девочки возникли на фоне очень непростой и нарушенной семейной ситуации, прежде всего из-за отношений с матерью.

Моя пациентка описывалась как проблемная мать, демонстрировавшая ярко выраженное эксгибиционистское поведение, в том числе чрезмерные физические проявления любви к дочери. Однако когда она еще до этой истории попыталась попасть на консультацию к терапевту из-за своей чрезмерной привязанности к дочери, ей велели не волноваться. Ей было сказано, что «испытывать пылкую привязанность к детям совершенно нормально для матери, особенно если это мать-одиночка». Она так прочно идентифицировала себя с дочерью, что даже сама стала вести себя как маленькая девочка, нуждающаяся в абсолютной заботе со стороны собственной дочери, которая должна была ее ласкать, баюкать и купать. Девочка защищалась от этих чрезмерных требований с помощью самого примитивного инфантильного отыгрывания.

Мать с дочерью создали симбиотические отношения вплоть до того, что спали в одной постели. Мать подтолкнула дочь к активным сексуальным инцестуозным действиям, поощряя ее ласкать ее груди, в то время как сама стимулировала гениталии дочери. Мать не позволяла девочке ходить в школу, потому что не могла вынести мысли о разлуке. Она не разрешала ей заводить друзей, жить своей жизнью и расти.

Пациентка объяснила это так:

«Я хочу быть матерью, которой у меня никогда не было, которая была бы все время со мной, полностью посвятила бы мне все свое внимание, а не так, как это было с моей матерью, которая ненавидела меня за то, что я родилась девочкой, она занималась другими детьми и своим мужем, а для меня у нее и минутки не находилось. Она так и не простила меня за то, что я, ее первенец, родилась девочкой, а не мальчиком. Она так мечтала о мальчике. Меня всегда подвергали унижениям, и все стало еще хуже, когда родились остальные пятеро детей. Все они тоже были девочками. И тогда моя мать возненавидела меня еще больше. [Пациентка воспитывалась в культуре, в которой женщины считаются низшими существами (это выражено гораздо сильнее, чем в Великобритании) и у них очень мало возможностей вести самостоятельную жизнь.] При первой же возможности я эмигрировала в эту страну, чтобы начать самостоятельную "женскую" жизнь».

Приехав сюда, моя пациентка занялась проституцией, профессией, которая, как ей казалось, даст ощущение ценности ее женского тела, за которое прежде ее только презирали. Она испытывала чувство радостного подъема оттого, что мужчины не только желали ее, но и были готовы за это платить. Кроме того, она привнесла в свою работу новый аспект: она была очень умна, у нее были великолепно развиты разговорные и коммуникационные навыки, которые раньше никем не замечались. Она стала настолько искусной рассказчицей, что клиенты платили, так и не дотронувшись до нее, настолько они были заворожены ее эротическими историями. Эти истории ей и самой приносили утешение, поскольку они на время облегчали острое чувство депрессии и низкой самооценки. Но всего этого было недостаточно. Скрытая, подавленная депрессия и отчаяние стали все чаще прорываться наружу, и она уже не могла с этим справляться. Внутри нее скрывалась рассерженная и опечаленная маленькая девочка, которая яростно требовала заботы.

В конце концов она решила завести ребенка и через него осуществить все свои несбывшиеся детские ожидания. Она выбрала мужчину, который просто должен был оплодотворить ее. Она даже не могла вспомнить, кто он такой; возможно, именно это ей и было нужно, поскольку она боялась, что у ее ребенка будет такой же отец, как у нее самой; отец, который не только абсолютно не интересовался ею после рождения, но и препятствовал ее развитию, запретив получать образование, несмотря на наличие у нее явных способностей. К матери она испытывала только презрение, прежде всего потому, что та ее отвергла. Как ей было смириться с тем, что у нее такое же тело, как у матери, и такая же жизнь? В конце концов, быть женщиной, т. е. выйти замуж и родить детей, означало пойти по стопам матери. Каким образом она могла преодолеть чувство самоуничижения, к которому привыкла за долгие годы? Мать была объектом презрения со стороны отца, ведь она рожала одних только девочек, т. е. детей, принадлежавших к неполноценному полу с точки зрения обоих родителей.

Моя пациентка была очень умной, с тонкой душевной организацией женщиной, чье человеческое достоинство никогда не уважалось, не говоря уже о женском. Она никогда никому не доверяла и держалась особняком. Ее «единственными друзьями» были клиенты, но все эти мужчины на самом деле никогда по-настоящему не были ее друзьями. Это она хорошо понимала. Теперь ей нужно было найти того, кому она бы доверяла и кто полностью зависел бы от нее. Кто знает, что бы произошло, родись у нее мальчик, а не девочка? Но у нее родилась дочь. В дочери она увидела собственное отражение и свои собственные потребности. Она считала себя превосходной матерью. Все свое время она отдавала дочери: ее рабочие часы никогда не мешали выполнению материнских обязанностей, поскольку она работала по ночам, когда ребенок спал. Поэтому только когда у дочери возникли эмоциональные проблемы, мать предприняла попытку серьезного и глубокого осмысления своих мотивов. Она так хотела, чтобы у ее дочери было все, чего не было у нее самой, так старалась заработать достаточно денег, чтобы у девочки ни в чем не было нужды, что теперь ее буквально захлестнули противоречивые чувства, которых она не ожидала. Тогда и началось ее лечение.

Некоторый свет на то, почему мы так восприимчивы к опасности отцовского инцеста и слепы к материнскому, проливает существование института (если его можно так назвать) заместительного материнства. «Инцест» с замещающей мать женщиной был весьма распространен в прежние времена, когда домашняя прислуга (горничная или кухарка) посвящала молодого хозяина дома, достигшего зрелости, в тайны сексуальной жизни. Мальчик с благодарностью усваивал эту науку и позднее применял полученные навыки в отношениях с равными ему по статусу. Подобный «благожелательный» акт приобретает совсем другой смысл, когда подобным образом в тайны секса посвящают юную девушку, наставником которой становится «заместитель» отца. В первом случае общество настроено благосклонно, во втором — оно впадает в ярость. В чем причина: в мифе о матерях-мадоннах, сексуальность которых сводится только к воспроизводству? Участие горничной (которая наводит чистоту) или кухарки (которая снабжает едой) можно понимать как в буквальном, так и в символическом смысле. Такая женщина может участвовать в сексуальных актах, которые в подобном обществе считаются грязными и постыдными, но семья и общество на них соглашается, поскольку эта женщина занимает «низкое» положение. Она посвящает мальчика в тайны пола, чтобы «святость» настоящей матери оставалась нетронутой.

Однако, как мы снова и снова убеждаемся, инцестуозное поведение настоящей матери по отношению к сыну обычно приводит к тому, что у него развивается полиморфно-первертная сексуальная психопатология. Ринсли описывает пациента, который имел обыкновение ходить к проституткам: его сексуальная потенция проявлялась только в том случае, если он «ничего» не чувствовал к женщине; как только в нем пробуждались нежные чувства, он становился импотентом. Как пишет Ринсли, «импотенция выполняла взаимосвязанные функции сохранения симбиотической связи с пограничной матерью и отпугивания ее «реальных» соперниц» (Rinsley 1978, р. 52). Начиная с шестилетнего возраста мать стимулировала гениталии пациента во время купания, как раз перед тем, как он пошел в начальную школу, — очевидно, этот соблазняющий маневр понадобился ей для того, чтобы закрепить их симбиотическую связь и продлить его зависимость от нее. Я считаю, что его мать была не пограничной, а первертной личностью. Мы познакомимся с подобными проблемами в Главе 6, в которой речь пойдет о «расщеплении целостности объектных отношений» — как его определяют Мастерсон и Ринсли (Masterson & Rinsley 1975) — которое действует с обеих сторон, точнее в Я и в объекте.

Уол (Wahl 1960) описывает два случая инцеста матери и сына, когда сыновья в результате стали шизофрениками. Уол пишет, что в эдиповом комплексе переживается «бессознательный страх не только по отношению к могущественному, карающему и кастрирующему отцу, но также и по отношению к всепоглощающей матери, которая не только дает грудь, но и что-то забирает, подобно паучихе — после совместного блаженства от самца остается лишь пустая оболочка» (Ibid., р. 192). Это замечание кажется мне полезным, хотя в нем делается попытка скорее принизить женщину, нежели понять, в чем ее проблемы. Уол добавляет: «В истории пациентов-шизофреников инцестуозные проблемы играют куда более значительную роль в развитии этого заболевания, чем до сих пор принято было считать» (Ibid., р. 192).

Столь разная реакции общества на материнский и отцовский инцест может быть связана с недоступными процессами, происходящими в бессознательном мужчин и женщин с самого раннего возраста. С момента зачатия женщины переживают очевидные физические изменения. И у мужчин, и у женщины есть сознательные и бессознательные фантазии по поводу зачатия, вынашивания и родов. Беременность не только преображает тело женщины, но и порождает у нее ожидания, связанные с ней самой, ребенком, ее объектными отношениями и личными обстоятельствами; все это, за исключением телесных изменений, происходит и в психике мужчины. Таким образом, можно сказать, что ребенок существует еще до своего рождения.

Основное внимание всегда уделялось фантазиям самого ребенка, его представлениям о мире, его способности создавать собственные образы. Теперь же, в особенности в свете участившихся случаев инцеста, где родители-насильники сами были жертвами инцеста, стали переосмысляться представления о том, как родители воспринимают ребенка и как его рождение влияет на их мир. Их собственное детство, то, как относились к ним родители, повлияет на их отношение к новорожденному. Изучая родителей, мы больше узнаем о психогенетических факторах в перверсии и лучше поймем причины очевидной разницы в восприятии отцовского и материнского инцеста.

Мать кажется настолько близкой ребенку на биологическом и эмоциональном уровне, что у нее совершенно не предполагается амбивалентность или враждебность по отношению к нему. Отец же считается гораздо более отдаленным от младенца, поэтому его рассматривают как человека, способного злоупотребить своей властью над телом и психикой ребенка. В то время как было признано, что отцовский инцест — это способ, с помощью которого некоторые мужчины пытаются справиться с неуверенностью в себе, более глубокие причины часто упускаются из виду. Подобная уязвимость и неуверенность часто коренится в младенчестве и связана с чувствами, которые мужчина испытывает по отношению к материнству, — чувствами, проистекающими из его отношений с собственной матерью и активизирующимися во время беременности его партнерши.

Почему же так сложно поверить в материнский инцест, признать, что он не менее серьезен, чем отцовский? Даже на групповой терапии, которая представляет собой микрокосмос общественных реакций, женщины и мужчины одинаково — с беспокойством и даже шоком — реагируют на мужчин-насильников. Они, по-видимому, идентифицируются с маленькими девочками, воспринимая действия отца с отвращением и отторжением. Такая реакция нередко производит терапевтический эффект, поскольку мужчин-насильников стыдят в группе так, как их стыдили бы в «большом мире» (хотя здесь к ним, как к членам группы, относятся менее сурово). После определенного периода неприятия со стороны членов группы они начинают вызывать к себе сочувствие и интерес.

По сравнению с этим, женщина-насильница обнаруживает, что другие пациенты в группе занижают значимость ее проблем. Никто не хочет слышать о ее трудностях, никто не воспринимает ее всерьез. Это крайне антитерапевтическая реакция, и, если терапевт не готов интерпретировать всеобщее отрицание в группе, такие женщины никогда не смогут осмыслить свои проблемы, не говоря уже о том, чтобы измениться.

Я считаю, что этиология перверсии тесно взаимосвязана с политикой государства, как психобиологической, так и социальной. Вполне возможно, что столь разное отношение обусловлено неспособностью общества видеть в женщине полноценное человеческое существо. Сложность признания способности матери злоупотреблять своей властью может быть результатом тотального отрицания, способом не замечать неудобоваримую истину. Женщина рассматривается в качестве частичного объекта, не более чем вместилище первертных мужских желаний. У очевидной идеализации, с помощью которой общество стремится замаскировать женские перверсии («женщины не занимаются таким ужасными вещами»), есть двойник — принижение, обесценивание. До недавнего времени отсутствие законодательства, связанного с женскими перверсиями, отражало проблему тотального общественного отрицания этой проблемы.

Исследование политики государства может пролить свет на проблему понимания функций, связанных с материнством. Весьма вероятно, что если бы женщины раньше имели доступ к институтам власти, то их отношение к мужчинам и детям не обусловливалось бы так, как сейчас, слабостью, которую они стремятся превратить в собственнический инстинкт и контроль.

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

Символическая мать-блудница: кто стоит у руля?

В женскую проституцию вовлечены оба пола: как у мужчин, так и у женщин есть проблемы, которые не всегда очевидны. Во многих случаях действуют двойные стандарты. Это не удивительно, поскольку стороны, заключающие контракт, в основе которого лежат деньги, в одних случаях являются союзниками, а других — противниками. У них существуют разные ожидания относительно того, что на первый взгляд является физическим взаимодействием, а на поверку имеет множество символических взаимосвязей. Культурные, социологические и экономические факторы тесно связаны с глубинной эмоциональной мотивацией.

Невозможно понять феномен проституции, если рассматривать только проститутку или только мужчину, обращающегося к ней. Разворачивается динамический процесс, в котором у каждого из взаимодействующих между собой людей есть личная история, сиюминутные жизненные обстоятельства, а также личная потребность установить некий паритет, которого они надеются достичь с помощью контракта. Сторонние наблюдатели или критики могут считать проституцию опасной, дурной или безнравственной, но, безусловно, как для проститутки, так и ее клиента это возможность удовлетворить свою потребность и уповать на удачный и взаимовыгодный исход.

Как показывают мои клинические изыскания, то, что проститутка и ее клиент сохраняют анонимность, остаются незнакомцами, которые не имеют друг перед другом никаких эмоциональных обязательств, является наиболее важной стороной проституции. Анонимность дает каждому из партнеров бесконечную пищу для фантазий (как например, иная гендерная идентичность) благодаря «безопасности», заложенной в избегании близких, эмоциональных или иных отношений. В отсутствии подобной вовлеченности разделение полов и достижение подлинных объектных отношений невозможно. Однако давайте не забывать об имеющей место финансовой сделке, которая оказывает влияние на фантазии каждой стороны.

Нам известны двойные стандарты в применении законодательства. Они могут действовать в обоих направлениях в отношении обоих полов, ставя их в неравное положение. Мои коллеги усиленно интересуются внутрипсихическим функционированием мужчин, обращающихся к проституткам, правовая же система редко принимает его в расчет. Судебная статистика обнаруживает огромную разницу между внушительным числом женщин, предстающих перед судом по обвинению в проституции, и почти полным отсутствием противоположной стороны, которой почти всегда удается избежать обвинений, — мужчин, которые нанимают уличных проституток, крадясь на своих машинах вдоль панели[10]. Таким образом, несмотря на сотрясания воздуха по поводу нарушения внутрипсихического функционирования у мужчин, которые не только готовы платить за услуги проституток, но и слоняются по улицам в их поисках, им не оказывается «юридическая помощь» (не происходит выявление). Иными словами, «соскальзывая с крючка», эти мужчины остаются вне правового поля. Если предполагается, что правовая система должна не только обеспечивать безопасность граждан, но и работать с правонарушителями, это ставит мужчин в неравное положение. По сравнению с женщинами, у мужчин не может быть социально-экономических оправданий: очевидно, что они могут позволить себе обращаться к проституткам, тогда как некоторые женщины, занимающиеся проституцией, скажем, делают это по экономическим соображениям.

Те исследователи, которые заявляют, что женщины, занимающиеся проституцией, делают это исключительно по социально-экономическим причинам, игнорируют имеющиеся у них эмоциональные трудности. Другие же утверждают противоположное: единственные трудности, с которыми сталкиваются эти женщины, эмоционального характера. Меня же больше всего беспокоят двойные стандарты, которые заставляют верить в то, что именно женщинам, а не мужчинам свойственно вовлечение в занятие проституцией как способ решения эмоциональных проблем. В действительности же, как показывает мой клинический опыт, как женщины, так и их клиенты-мужчины откликаются, пусть и по-разному, на ранние отношения со своей матерью. Перед тем как мы перейдем к изучению доказательств этого утверждения, давайте рассмотрим некоторые толкования проституции, предложенные авторами разных научных школ.

Почему проституция — явление, которое гораздо чаще наблюдается среди женщин, чем среди мужчин? По словам Грюнберже, «Фрейд утверждал, что нарциссическая женщина хочет "быть любимой". Это в первую очередь означает "быть выбранной" и, более всего, быть любимой "за то, что она такая, какая есть". Без сомнения, на то существует множество причин, включая потребность освободиться от вины, порождающей внутренний конфликт (которую рассматривает Шассге-Смиржель)… Но это лишь один аспект женского нарциссизма». Грюнберже идет дальше, отмечая: «Мы должны попытаться понять, почему женщины в первую очередь ищут нарциссическое удовлетворение даже в ущерб силе собственного сексуального желания. И почему они предлагают себя как сексуальный объект ради того, чтобы быть любимыми, в то время как мужчины преимущественно стремятся искать сексуальное удовлетворение (мужчины любят для того, чтобы быть удовлетворенными)» (Grunberger 1985, р. 70; Грюнберже 2009, стр.280-281).

Кинси с соавторами предлагает упрощенное объяснение: «Мужчины идут к проституткам потому, что они могут заплатить за сексуальные отношения и забыть о других обязательствах, поскольку коитус с другой женщиной может быть связан с социальными и юридическими последствиями, которых они хотели бы избежать» (Kinsey et al. 1948 р. 607).

Краут Тэбин идет дальше: «Однако, как мы видим, эту дополнительную ответственность за сексуальные отношения можно приравнять к связи с объектом любви, а мужчине с неокрепшим ядром Я подобная близость грозит поглощением» (Krout Tabin 1985, р. 92). Она доходчиво описывает паттерны и бессознательную мотивацию мужчин, обращающихся к проституткам, но она не делает того же самого по отношению к женщинам, занимающимся проституцией.

Кория отмечает: «Очевидно, что в нашей культуре деньги сексуализируются и связываются с маскулинностью и половозрелостью». Она считает, что «проституция тесно связана с образом женщины, предлагающей себя за деньги, но при этом странным образом не учитывается мужчина, покупающий ее» (Coria 1986, р. 23).

Симона де Бовуар говорит, что «в случае проституции мужское желание, не столько единичное, сколько специфическое, удовлетворяется любым телом» (Simone de Beauvoir 1942, р. 569; Симона де Бовуар 1997, стр.400). Казалось бы, она описывает отношения с частичным объектом, характерные для первертных отношений, но она не говорит то же самое о женщинах.

Согласно Гиббенсу, занимающиеся проституцией женщины хотят выставить мужчину свиньей, чтобы отомстить таким образом за детские травмы. Он назвал это «комплексом Цирцеи[11]» (Gibbens 1957, р. 7).

По словам Гловера (Glover 1943), невозможно изучать проблему проституции саму по себе, поскольку, как и у любой другой сексуальной проблемы, у нее есть две стороны и она является лишь одной гранью той роли, которую играет сексуальность в жизни человека. Он добавляет, что в сексуальной жизни как проститутки, так и ее клиента есть выраженные садистические составляющие, скрытые или явные, чьи разрушительные последствия указывают на бессознательный мазохистический компонент, в котором взаимное обесценивание является правилом.

Продолжая предпринятый Гловером всесторонний анализ проституции, Рольф (Rolph 1955) считает, что стремление к обесцениванию сексуального партнера свойственно не только женщинам. Он утверждает, что у мужчины-клиента есть потребность обесценить женщину или материнскую фигуру и проститутка служит достижению этой цели. Таким образом, возникают символические отношения, в которых удовлетворяются патологические потребности проститутки и ее клиента.

На мой взгляд, временами и мужчины, и женщины, вовлеченные в проституцию, повторно разыгрывают на бессознательном уровне ранние отношения матери и сына, которые символически связаны с уходом за ребенком, а точнее говоря, с привитием гигиенических навыков. Принято считать, что проститутка оказывает услуги исключительно сексуального характера, что, однако, далеко от реальности, если верить рассказам как женщин, занятых проституцией, так и мужчин, оплачивающих эти услуги. Нередко клиенту требуется «поддержка» или «утешение», и тогда физический контакт либо сведен к минимуму, либо вовсе отсутствует. Однако деньги фигурируют всегда. Заключается четкий контракт: женщина назначает цену за «товар», который мужчина должен оплатить. При таком обмене у нее есть преимущество, которое символически связано с анальностью, контролем над сфинктерами и, таким образом, над движением его эмоциональных потоков.

Описывая переживания двухлетнего мальчика, который чувствует себя в опасности из-за своего сексуального влечения к матери, Краут Тэбин проливает свет на комплекс блудницы/мадонны. Мальчик отталкивает влечение от себя, расщепляя таким образом мать на две половины. Одна половина предлагает ему поддержку, но не сексуальность, а другая допускает его сексуальные реакции, не отталкивая. Обе части позволяют ему поддерживать иллюзию близости, которая при этом не переходит определенной черты. Подобное расщепление во взрослом возрасте может выражаться в импотенции, включающей в себя использование пениса как частичного объекта. По мнению Краут Тэбин, «кажется, что пенис мужчины не подчиняется его воле» (Krout Tabin 1985, р. 92).

Многих удивляет, что мужчины, которые часто обращаются к проституткам, испытывают смущение и отчаяние. Эти переживания могут достигать такого накала, что они вынуждены обращаться за помощью психиатра. Давайте посмотрим на некоторые трудности, с которыми сталкиваются эти мужчины.

Г-н R, умный, привлекательный, женатый мужчина тридцати восьми лет, добившийся успеха в области искусства, обратился ко мне по причине навязчивой потребности посещать проституток. Чем лучше шли дела в его отношениях с женой, тем больше усиливалось это желание. Это сильно огорчало его, поскольку, как он сам сказал, он очень любил свою жену, с которой у него были самые что ни на есть удовлетворительные сексуальные отношения. Поэтому он не мог понять свою «странную одержимость». Он очень стыдился и был сбит с толку, отчасти оттого, что раз за разом у него случались провалы с проститутками. Хотя это «могло выглядеть нелогично», ему казалось, что это связано с его «сексуальными успехами» с женой. Он считал, что это имеет непосредственно отношение к его навязчивой потребности посещать проституток.

В процессе терапии на поверхность всплыли его огромное ощущение небезопасности, сильнейший страх брошенности и неспособность доверять другим. В течение долгого времени у него было стойкое ощущение, что я прерву терапию из-за того, что он не достоин. Кроме того, он боялся/надеялся, что я буду унижать его всевозможными способами. Он старался вести себя как идеальный ребенок, но с неохотой говорил о своих проблемах. Он упорно не хотел принимать интерпретацию переноса, в которой он, коротко говоря, хотел с помощью терапии заменить «отыгрывание внутри» на «отыгрывание вовне». Другими словами, он втайне надеялся, что, став моим пациентом и оплачивая мои профессиональные услуги, он волшебным образом «исцелится» от потребности оплачивать услуги проституток. Таким образом, психотерапия займет место его перверсии.

Думая о переносе, я сперва предположила, что его страх относится к ранней оральной стадии, на которой он мог чувствовать себя брошенным или бояться расставания с матерью, однако довольно скоро я поняла, что его страх связан с более поздней анальной стадией и отношениями с матерью в период привития гигиенических навыков. Появилось довольно явное подтверждение этого. Он говорил о своем «распутстве» и опасении, что я буду осуждать его за это, поскольку он «знал», что «товар», который предназначался для меня, фактически отдавался другим. Со всем «грязным и зловонным» должны были разбираться проститутки. Я превратилась в деспотичную мать, которая ждала, что он будет всегда опрятным и «во всем мне повиноваться». В тот период терапии он нередко посещал проституток либо по пути на сессию, либо после нее. Когда же он приходил, то с чувством сильного стыда «исповедовался» мне, ожидая/страшась быть отвергнутым, что позволило бы не прерывать этот болезненный, но знакомый паттерн. В другие разы, когда он жаловался на то, что жена не может удовлетворить его сексуальные фантазии, он видел во мне садистичного отца, который говорил, что он как маленький, не может справляться с «капризами» своей матери.

Однако позднее у него появилось болезненное осознание глубоко укорененной ненависти к матери. Постоянно, начиная с самого раннего детства, она настолько глубоко ранила его чувства и использовала в ссорах с отцом, что он не понимал, кто он на самом деле. Поскольку он боялся, что станет похожим на отца, а его будущий ребенок будет похож на него, он не мог представить себя в роли отца. Он был настолько уязвим и зависим от матери, настолько боялся ее права на насилие над ним, что его ненависть привела к посещению проституток. Он делил женщин на два вида: мадонн и проституток. В действительности, «иррациональные причины», упомянутые во время первичного интервью, оказались достаточно верными. Он оберегал свой брак и, конечно, жену от совершаемых в фантазиях садистических нападений на свою мать, а теперь и на меня. Такая перспектива была для него более приемлемой, чем риск довериться одному человеку и в итоге не оправдать его ожидания. Частое посещение проституток было для него единственным способом защитить себя от всех этих внутренних требований и последующих психологических травм. По его собственным словам, «чтобы наслаждаться любовью, нужно быть открытым и уметь доверять, а я слишком незрел и эгоистичен для этого».

Другой пациент, одинокий мужчина двадцати восьми лет, обратился ко мне из-за того, что не мог строить нормальные отношения с женщинами. Он искал совершенства. Он утверждал, что «ему никто не подходит». Он был успешным бизнесменом, который не верил в свою «удачу» и при этом считал, что не может состязаться со своим отцом, который добился успеха с нуля. Из-за этого он постоянно чувствовал себя неполноценным и ни на что не способным. Он был единственным ребенком и с опаской говорил о своей матери, которую он описывал как красавицу. Спустя некоторое время после начала терапии он, хотя и с неохотой, смог рассказать мне о том, что посещает проституток.

Этот пациент казался приятным и вежливым человеком, за внешним обаянием которого скрывалась крайняя деспотичность и непримиримость. Несмотря на его слова о собственной участливости и доброжелательности, временами он превращался в садиста, неутомимо ищущего совершенство и чистоту. Это стало очевидным в процессе терапии, когда он начинал отпускать комментарии о любых переменах в моем кабинете или во мне самой. Без видимой причины он мог резко переключиться от абсолютной идеализации к полнейшему обесцениванию. Всякий раз, когда он эмоционально сближался со мной, я казалась ему привлекательной женщиной и у него возникали фантазии сексуального характера обо мне. Затем его состояние резко менялось, и он начинал ожесточенно поносить меня, не зная жалости и отдыха. Он сказал, что в начале я показалась ему безобразной и омерзительной. Весь этот материал рассматривался в рамках переноса, и он все больше и больше злился на меня.

Было ясно, что в критические периоды возникновения негативной терапевтической реакции пациент хочет подорвать мои терапевтические навыки с помощью крайне провокационных высказываний. В конце концов, он добился своего, отпуская крайне агрессивные комментарии, носящие признаки анальности и акцентированные на запахах, относительно моих представлений о гигиене. По его словам, я «воняла», у меня дурно пахло изо рта, а мое тело источало отвратительный запах. Его слова касались и обстановки в моем кабинете: она была «вульгарной», «обогреватель пах газом» и, может быть, «это из-за того, что вы здесь навоняли». Ему не было равных в упорстве. Он уже начинал побеждать в этой битве, доводя меня до бешенства и бессильной ярости. Он с издевкой высмеивал все мои попытки проинтерпретировать его проективную идентификацию и вышвыривание в меня своих плохих внутренних объектов. Я расценила эти всплески как повторное разыгрывание периода привития гигиенических навыков и ожесточенной борьбы с матерью в тот момент. Кроме того, я поняла, что он смог заставить меня почувствовать то, что сам переживал, будучи маленьким ребенком, когда мать отчитывала его за неопрятность. (Я отреагировала в рамках описанной Кернбергом [Kemberg 1980, р. 212] «комплементарной идентификации»[12]. Работа Кернберга по технике оказалась для меня чрезвычайно поучительной и невероятно полезной при проработке моего контрпереноса с такими пациентами).

Когда пациент услышал эту интерпретацию, его настроение перешло от высмеивания к глубокому отчаянию. Он сказал, что, прежде чем он появился на свет, у его матери было четырнадцать выкидышей. У него была фантазия, в которой он верил, что до того, как мать вышла замуж за его отца, она занималась проституцией. Его ассоциации обо мне и моем кабинете были связаны с примитивными фантазиями о репродуктивных органах матери, с тем, насколько несостоятельными и грязными они были, раз привели к такому количеству смертей до его рождения. Теперь уже он ощущал себя сильно испачканным, а весь этот яд вытекал из его собственного тела, поскольку ему казалось, что это невозможно контролировать. Сказанная им в начале фраза «мне никто и ничто не подходит» была проекцией его собственной ничтожности, а хождение к проституткам отражало невысказанное бессознательное желание слиться с матерью, которую он и любил, и ненавидел. Единственное решение, которое он видел, — родиться заново.

Краут Тэбин описала поведение двухлетнего мальчика как попытку определить «плохое» Я и как стремление противостоять поглощению «хорошей» матерью. Она добавляет: «Негативизм, необходимый при утверждении отдельности, нужен также при выражении фрустрации и гнева в его амбивалентном желании близости с матерью. Таким образом сексуальность смешивается с ужасом, гневом и, при крайнем негативизме, причинением боли и абсолютным контролем над другими. Контроль представляется противоположностью поглощения» (Krout Tabin 1985, р. 92). Это описание представляется мне сопоставимым с ситуацией проституции, не только для мужчин, которые обращаются к проституткам, но и на уровне символизма этого взаимодействия. Упомянутый выше пациент вел себя как проявляющий неповиновение и начинающий ходить ребенок, который надеялся оставить меня беспомощной и полной ярости, и чувствующей абсолютную тщетность прилагаемых мной терапевтических усилий. Однако я все же смогла осознать это неприятное положение и затем восстановить свои терапевтические навыки.

Я часто думала, не становятся ли некоторые женщины в период привития гигиенических навыков более вторгающимися и требовательными, если их начинающий ходить ребенок мужского, а не женского пола, поскольку такие характерные для этой стадии развития личностные особенности как упрямство, несговорчивость и соперничество свойственны больше мужчинам, чем женщинам. Верно ли, что, когда мать оказывается в положении человека, контролирующего работу выходных отверстий и выделения маленького ребенка противоположного пола, это вызывает у нее любопытство и возбуждение, которые ложатся в основу столь разного отношения и его последствий? Или же девочки быстрее обучаются гигиеническим навыкам из-за разности в развития либидо?

В проституции обе стороны хотят установить контроль, но все-таки кого над кем? Начнем с ложного предположения, которое гласит, что подобный контакт непременно имеет сексуально-генитальный характер. Я убеждена, что обе стороны идут на определенный компромисс, при котором сексуальная мать захватывается строгой матерью, обеспечивающей уход за телом. Несомненно, женщина отвечает за первоначальный контракт, а в некоторых случаях и за его результат. Однако мужчина разделяет те же надежды. По его мнению, раз он платит, то он и заказывает музыку, и точно знает, каким должен быть результат. Он платит за иллюзию того, что не будет поглощен всепроникающей матерью, что дает ему ощущение безопасности.

В этом случае мужчина низводится до состояния «паиньки», который доставляет «товары», деньги (фекалии) «анальной» матери и тем самым потворствует и удовлетворяет ее причудливые желания. Он хочет верить, что уже способен к сексуальному удовлетворению, но на самом деле ведет себя так, словно борется со своей матерью, прививающей ему гигиенические навыки. Гловер рассматривает проституцию как обесцененную форму любви и напоминает, что на бессознательном уровне деньги приравниваются к продуктам выделения, которые являются для детей ценным достоянием. Он допускает, что «мужчина с навязчивым влечением к проституткам остается фиксированным на своей старой и вульгарной любви и хочет, не осознавая этого, во взрослом возрасте удовлетворить запретные желания раннего детства. В свою очередь, у проститутки есть схожие бессознательные цели, но они более масштабны. Мужчина, платящий за ее услуги "незнакомец", представляет собой вырожденный образ ее отца; в то же время она демонстрирует крайне ревнивое порицание замужества своей матери, тем самым девальвируя собственную женственность» (Glover 1943, р.5).

То, что женщина торгует своим телом за «презренный металл является еще одним доказательством того, что проституция — примитивный и регрессивный феномен» (Ibid., р. 7). Мне кажется, что Гловер близко подошел к тому, чтобы указать, что обращающегося к проституткам мужчину влечет к матери как к запретному сексуальному объекту. Однако не находя возможности напрямую удовлетворить это желание, он ограничивается приниженной замещающей материнской фигурой, привязанной к регрессивной анальной фазе развития либидо.

Кроме того, в психике обоих участников разворачивается процесс проективной идентификации, который помогает разрешить это примитивное расщепление. В фантазии проститутка наконец становится матерью с маленьким ребенком — ее клиентом, безропотно подчиняющимся ее власти; вместе с тем она выступает и как проститутка, которая сексуально удовлетворяет этого «юнца». Это происходит за счет процесса деперсонализации, а также благодаря обоюдному, взаимному расщеплению и отрицанию возникающих в результате этого эмоций. Этот процесс приводит также к смешению поколений, о чем пишет Шассге-Смиржель при рассмотрении анального пространства перверсии, в котором упраздняются все различия между полами и поколениями (Chasseguet-Smirgel 1985а). При проституции женщина порой становится матерью, а мужчина ребенком. В других случаях клиент становится «похотливым старикашкой», что имеет отношение к деньгам и фекалиям, которые относятся к доэдиповому периоду. Временами он превращается в «папика», который напрямую связан с оральностью, сахаром и молоком; иными словами, в мать, способную накормить женщину/ребенка и удовлетворить все ее капризы. Как пишет Сэйерс, «вне зависимости от своего пола ребенок стремится к повторению не только активных, но и пассивных сторон как анальных, так и оральных удовольствий, извлеченных или «созданных» в результате взаимодействия с теми, кто заботился о его телесных потребностях, связанных с этими удовольствиями» (Sayers 1986). Она добавляет, что «скоптофилию в культуре принято связывать с маскулинностью… девочки также стремятся снова обрести вуайеристкое удовольствие, поскольку они воспринимают это со стороны того, кто контролирует процессы выделения. Как и мальчики, они ухитряются подглядывать за другими в туалете» (Ibid., р. 105-106).

В любом случае, речь идет о доэдиповом диадном пространстве (мать и ребенок), а связанная с этим степень риска предусматривает триангуляцию, заданную строгим и наказывающим Супер-Эго — законом, символическим отцом, призванным для выполнения своего долга. Он должен высвободить обе стороны из первертной и патологической связи и привнести некоторую упорядоченность. Другими словами, проститутка вместе с клиентом повторно разыгрывают «идеальную», иллюзорную и основанную на тайном сговоре ситуацию, в которой символические материнско-детские отношения должны разрешиться без участия мужа/отца, но в то же время они оба осознанно бросают вызов закону/мужу/отцу, ожидая преследования. Однако при применении этого закона отец вступает в сговор с собственной гендерной идентичностью: женщина обвиняется, а мужчина и его эмоциональные трудности игнорируются.

Если мы присмотримся к тому, что происходит в психике и теле женщины в тот момент, когда она принимает клиента, мы довольно скоро увидим, что не существует однозначного объяснения. В действительности, процесс, как бессознательный, так и сознательный, очень сложен. Я придерживаюсь мнения, что проститутка и ее клиент объединяются на телесном и психическом уровне для реализации мстительных и обесценивающих стремлений, направленных на мать. Это тесное, анонимное соучастие приносит обоим удовлетворение и успокоение. У каждого партнера есть схожее расщепленное представление о женщине в рамках комплекса мадонна/блудница. Когда женщина занимается проституцией, она игнорирует все эмоции и в большинстве случаев может быть искусной, оставаясь совершенно безразличной. При этом та же самая женщина может переживать сильные эмоции, быть чуткой и заботливой в отношениях, не относящихся к ее работе. Но там, к сожалению, она часто оказывается в садомазохистских отношениях с партнером, который использует и избивает ее. Я считаю, что похожая склонность наблюдается и у мужчины в отношениях со значимыми Другими, с которыми он не может вступать в нормальные сексуальные отношения. Его импотенция работает в обе стороны: она выражает садистические желания, направленные на близких людей, но также ставит его в положение, где он может легко быть унижен и оскорблен.

Иногда обращение к проститутке — лишь фантазия, в других случаях оно реально, но и тогда коитус не является обязательным. Для некоторых мужчин основная причина обращения к проститутке заключается в том, что они хотят погрузиться в блаженное состояние, дарующее им безопасность.

Это дает мне основание предположить, что проблема проституции относится не только к женщинам, хотя она и гораздо чаще затрагивает их внешний и внутренний мир. Пожалуй, будет точнее говорить во множественном числе, о «проституциях», поскольку здесь наблюдается многоуровневый процесс: некоторые женщины мечтают и представляют в воображении, каково это — быть проституткой, а другие реализуют эти фантазии и зарабатывают этим на жизнь.

У женщин, занимающихся проституцией, можно легко заметить такую особенность, как враждебность и презрительное отношение к мужчинам; однако их пренебрежение к себе и опасность, которой они подвергают свое тело, также не вызывает сомнений. Эти опасности носят не только физический характер; они также связаны с фантазиями, которые включают психические репрезентации собственного тела.

Эти фантазии действуют как в буквальном, так и в символическом смысле, а также имеют ряд особенностей, которые связаны с выраженной депрессией и обесцениванием себя. Их самоуважение находится на очень низком уровне и для того, чтобы выбраться из этих «глубин», они начинают приставать к мужчинам на улице. Если мужчина откликается и готов им заплатить, это приводит их в безумный восторг. Теперь эти женщины чувствуют себя желанными в самом прямом смысле этого слова. Они считают это отвратительным, но в то же самое время им кажется, что их тело — единственный ценный товар, который есть в их распоряжении. К несчастью, так думают не только они.

Таким образом, приставание к мужчинам на улице используется в качестве «регулятора самоуважения», как об этом написал Роузен, говоря о перверсии в общем: «Качество самоощущения при перверсии может довольно сильно различаться и быть противоречивым настолько, что чувство неполноценности (проистекающее из обедненного Я) может дополняться представлением о всемогуществе» (Rosen 1979b, р. 67).

Подобную формулировку я слышала от женщины, которая должна была предстать перед судом за приставание к мужчинам на улице: «Я отвратительно себя чувствую, но чем мне еще заниматься? Я приехала с Севера, где я была вообще никому не нужна, они ждали мальчика. И вот я приехала в Лондон и начала цеплять мужчин на улице. Я уже была в суде несколько раз по этой же причине. Мужчины всегда любезны со мной, они относятся ко мне как к нормальному человеку. Каждый раз, когда мне становится грустно, я выхожу на улицу и чувствую себя гораздо лучше, когда мужчина выбирает меня. Я мало с них беру, но это дает мне возможность ощутить себя нормальной женщиной».

Ко мне обратилась женщина с жалобами на депрессию, суицидальное настроение и ощущение «потерянности в мире». Она была привлекательной сорокачетырехлетней женщиной, которая когда-то была красивой, но затем в ее жизни наступили тяжелые времена. Она много лет занималась проституцией и несколько раз обвинялась в агрессивном поведении и приставании к мужчинам на улице. Она подверглась изнасилованию в семнадцать лет, забеременела и вышла замуж за того, кто это совершил, — вора, который большую часть своей жизни провел за решеткой. Когда у нее родилась дочь, его снова посадили и он уже не мог ее обеспечивать. Она не чувствовала никакой связи с ребенком, благополучие которого ей было абсолютно безразлично. Ее мать вызвалась присматривать за ребенком какое-то время. Однако, несмотря на все попытки моей пациентки затем повидаться с дочерью, мать не давала такой возможности до тех пор, пока той не исполнилось семнадцать и она не стала героиновой наркоманкой.

Моя пациентка называла свою мать «настоящей свиньей», которая всегда относилась к ней с огромным презрением и вместе с этим была безразличной и безучастной. Она говорила: «Я помню самый первый конфликт с матерью, когда она придавила меня подушкой, лежавшей между нами. Хотя я была маленькой, я помню, как от сильного давления мне не хватало воздуха». Она всегда была подавленной и чувствовала себя в изоляции в школе и дома. После первого замужества она несколько раз беременела от разных мужчин, что не удивительно, поскольку она не предохранялась, а затем прерывала беременность с помощью спринцовки как минимум четырнадцать раз. Она также рассказала, что непреодолимое сексуальное желание заставляло ее рисковать. Муж подтолкнул ее к занятию проституцией. Она ненавидела его всем сердцем, но уступила ему в надежде, что проституция поможет ей встряхнуться. Это срабатывало на короткое время, но затем она чувствовала себя еще несчастнее, чем прежде. Она безуспешно пробовала наладить отношения с жившей отдельно дочерью, но та ополчилась против нее так же, как и она сама когда-то против своей матери. Дочь была слишком обижена на нее, а также озабочена собственными проблемами и не могла заниматься налаживанием отношений (за что ее, кстати, критиковал неравнодушный молодой человек). Повторюсь, эта пациентка искала женщину-терапевта, надеясь на установление хороших отношений с заботливой матерью, которая сможет также иметь дело с ее желанием мести.

Работу с ней в течение долгого времени едва ли назовешь легкой. Вначале она попыталась проверить, устою ли я перед соблазнением, а когда я прошла это испытание, она смутилась и разозлилась. На первый план вышла долгая борьба за сепарацию-индивидуацию, которая становилась особенно заметной и мучительной во время моих отпусков. Как я могу заботиться о ней, если я уезжаю и бросаю ее на произвол судьбы, когда она практически не может заботиться о себе? Однако благодаря тому, что подобные события, вызывавшие боль и страдания, происходили во время психотерапии, они, в конечном счете, оказали на нее терапевтическое воздействие по мере того, как она начала понимать, что у меня есть собственная жизнь и потребности, а также, что я была с ней не для того, чтобы она меня соблазняла, а я ее использовала в соответствии с собственными эмоциональными потребностями. Когда она осознала, что я могу доверять ей жить собственной жизнью, а у меня есть своя отдельная жизнь, у нее появилась возможность исследовать свои собственные потребности и желания.

Еще одна женщина двадцати восьми лет обратилась ко мне с жалобами на невозможность получать удовольствие от секса с мужем после рождения ребенка, которому к тому моменту исполнилось девять месяцев. Она очень переживала из-за этого, поскольку очень любила отца ребенка и боялась, что это надоест ему и он уйдет из дома.

Позже она рассказала, что они уже много лет живут не в ладах с законом. Ее муж профессионально грабил банки, а она занималась проституцией. Они смогли объединить эти профессии и, пока были вместе, извлекали из этого максимальную выгоду. Они были редкой парой, поскольку занятие каждого из них символически отражало гнев на мать и вызов отцу. Ее муж, грабитель банков, проникал внутрь материнского тела, забирая то, что принадлежало не ему, а отцу/банку — символу отцовской власти, богатства, мужественности и силы.

По ее словам, муж — человек, с которым у нее впервые в жизни сложились хорошие отношения. Они смогли наладить настолько близкую связь, что решили завести ребенка. Тем не менее ни один из них не собирался бросать свою работу, и оба расстроились, когда после рождения ребенка она полностью потеряла интерес к сексу. Секс, будь то с мужем или с потенциальным клиентом, начал вызывать у нее отвращение. Он стал для нее настолько омерзительным, что она уже не могла на этом зарабатывать, а ее сексуальные отношения с мужем казалась ей настолько шаткими, что она боялась его потерять. В результате они оба переживали из-за ее сильной эмоциональной погруженности в ребенка, ощутимого сокращения доходов, а также из-за разлада в отношениях. Это заставило ее прийти на консультацию.

Раннее детство пациентки прошло в атмосфере эмоциональной депривации, что отчасти привело ее к занятию проституцией. После родов она бессознательно вложила всю свою психическую энергию в ребенка и кормление его грудью, поскольку боялась, что если ее тело использовать в каких-то иных целях, она не сможет ухаживать за малышом надлежащим образом и это помешает его нормальному развитию. Очевидно, что материнство помогло ей в какой-то степени справиться с уже существовавшим расщеплением с помощью сильной идентификации с ребенком и его эмоциональными и физическими потребностями.

В данном конкретном случае я посчитала, что наиболее подходящим вариантом работы будут совместные сессии для мужа и жены. Иногда они приходили с ребенком, которого она изредка кормила грудью. Постепенно сложилось лучшее понимание семейной динамики, что позволило им сохранить отношения. Он смог найти обычную работу со стабильным заработком, а она работала неполный день, имея возможность заботиться о ребенке и, в конечном счете, удовлетворять сексуальные потребности мужа. Секс уже не казался ей несовместимым с эмоциональнобиологической стороной материнско-детских отношений, которые к тому времени уже начали радовать ее мужа.

Я убеждена, что возникшее у пациентки расщепление было связано с запретом на материнский инцест. Как следует из описанных во второй главе фантазий во время оргазма, женщине тяжело принять факт того, что она помещает внутрь своего тела ребенка, который там уже находится. Является ли это точкой возврата к началу жизни? Это напоминает замыкание цепи, рожде-ние/смерть, что проявляется в фантазиях о смерти сына. Именно поэтому, оставаясь отстраненной, такая женщина позволяет незнакомцу — своему клиенту — садистски нападать на ее внутренности, поскольку обе стороны не испытывают любви, а лишь ненависть. Это перекликается с ее отношением к себе — человеку, не заслуживающему ни капли хорошего отношения из-за ненависти, которую она испытывала к собственному телу. Вследствие этого, находясь в проективной идентификации со своим клиентом, она нападала на тело собственной матери. Но иногда, как было в случае этой пациентки, когда женщина сама становится матерью, происходит идентификация с «идеальной» матерью. В рассмотренном случае образ «идеальной» матери не давал пациентке возможность вступать в рискованные отношения с клиентами. Кроме того, на кону оказалось ее самоуважение. Рождение этого ребенка задело ее душу, заставило почувствовать себя нужной, поскольку ребенок был как источником вполне естественных требований к ней, так и неожиданных эмоциональных и физических удовольствий, от которых она не собиралась отказываться.

Я часто наблюдала этот феномен при психотерапевтической работе с женщинами, занимавшимися проституцией. Несмотря на эмоциональную депривацию и неспособность сформировать женский Эго-идеал, некоторые из этих женщин смогли создать материнский Эго-идеал. Хотя он был внутренне противоречивым и непостоянным, он помогал им становиться матерями.

Д. Пайнс пишет о схожем наблюдении при лечении женщин «нормального невротического уровня»: «Появление первенца, и в особенности мальчика, может осложнить взрослую сексуальную жизнь некоторых женщин, поскольку таким матерям может быть сложно использовать собственное тело как для получения удовольствия от сексуального партнера, так и для кормления. Многие женщины испытывают вину и стыд, когда замечают у себя сексуальные реакции при кормлении ребенка грудью. Из этого следует, что женщина может стать фригидной после рождения ребенка, если ей не удастся объединить сексуальные и доставляющие удовольствие реакции взрослого с телесными реакциями матери, что может привести к возникновению трений между супругами» (Pines 1986, р. 5; Пайнз 1997). Между тем моя клиническая практика показывает, что некоторые женщины испытывают от своих детей блаженство, весьма далекое от вины и стыда, и не хотят примешивать к нему ничего другого, что было бы связано с телом.

Однако этого не происходит со многими женщинами-проститутками, которые, забеременев, сталкиваются с похожими сложностями. Их депрессия и ощущение собственной ничтожности настолько сильны, что они не считают себя достойными удовлетворения ни во время беременности, ни в отношениях с ребенком. Как видно из следующего клинического примера, именно это чувство собственной ничтожности проявляет себя в полную силу при идентификации с «плохой» матерью.

Пациентка пришла на психотерапию из-за тяжелой депрессии. Она уже много раз пыталась покончить с собой: «жить вообще незачем». Она занималась проституцией, но, по ее словам, она обратилась за помощью «вовсе не из-за этого». Этой сорокашестилетней женщине, пережившей в прошлом множество эмоциональных и социальных лишений, после скоропостижной кончины отца пришлось ухаживать за матерью, когда ей самой было восемь лет. До этого она часто становилась свидетелем дебошей отца, который, сильно напиваясь, избивал ее мать. Мать говорила: «Если бы у меня был сын, он бы защитил меня». Моя пациентка была единственным ребенком в этой семье, и к ней относились как к «отбросам». Она не только не чувствовала себя желанной, но считала себя обузой для родителей. В тринадцать лет ей пришлось выйти на работу, чтобы обеспечивать себя и мать. У нее была связь с женатым мужчиной, который предложил ей заняться проституцией. Вскоре она познакомилась с одним клиентом, который предложил ей выйти за него замуж, чтобы стать ее официальным сутенером. Замужество сулило ей положение «добропорядочной женщины», которое она хотела получить в угоду матери. Она считала себя обязанной стать матерью для своей матери — символическая забота о муже была лишь заботой о другой матери, и она делала это с большим вниманием и нежностью. В угоду матери она придумала параллельную жизнь: хотя она работала проституткой на своего мужа, матери она говорила, что каждый вечер работает кассиром в ресторане. Она даже выдумывала людей, о которых во всех подробностях рассказывала матери: шеф-повара, разных официантов и множество постоянных посетителей ресторана. Каждое утро после «настоящей» работы, где она всю ночь принимала участие в разнообразных садомазохистских играх множества странноватых клиентов, она возвращалась домой к мужу и матери, отдавая первому свой заработок и «развлекая» вторую анекдотами о своей вымышленной работе в ресторане. Поскольку она фактически «обслуживала» и «кормила» клиентов, эта аналогия была не так уж далека от истины.

Когда пациентка сама стала матерью, у нее возникло множество опасений и неясных ожиданий. Она родила мальчика, к которому она с самого начала относилась с крайним презрением, чувствуя свою несостоятельность в уходе за ним и вину за то, что обладает сейчас тем, что ее мать так хотела иметь когда-то. Она не могла разрешить себе получать удовольствие от отношений с сыном и не могла не относиться к нему, как бы воплощая нереализованные ожидания матери. Он был единственным, кто был для нее доступен для отреагирования садистичного отношения, с которым она раньше сталкивалась со стороны вечно недовольной матери, так и не признавшего ее существования отца, а затем и сидящего на ее шее мужа, который паразитировал на ее «распутных заработках». За плохое обращение со своим сыном ей пришлось заплатить высокую цену — он не только начал приторговывать наркотиками и стал сутенером, но в итоге начал вымогать деньги у своей матери.

Этой пациентке было очень сложно уловить смысл терапии. Она была намерена оставаться в подчиненной роли до конца и считать себя жертвой; несмотря на все сделанные мной на этот счет интерпретации, ее способность к пониманию не менялась. Ей казалось, что она не достойна лучшего внутреннего мира, который ей могла бы открыть психотерапия, и в итоге она прекратила лечение, считая, что это может помочь только женщинам из «среднего класса».

Существуют и другие обстоятельства, при которых женщины ищут мнимого поощрения, которое на самом деле маскирует или оборачивается наказанием. Это относится к женщинам, которые занимаются проституцией с таким безрассудством, что легко попадают в руки правоохранителей.

Когда эти женщины предстают перед судом за приставание к мужчинам на улице, им кажется, что само это обвинение настроит против них всех и никто не даст себе труда их понять, узнать об их воспитании, эмоциональных потребностях и личных обстоятельствах. Они пребывают в таком отчаянии, что не рассчитывая на искреннее понимание, провоцируют сотрудника правоприменяющего органа вступить в сговор с их внутренней потребностью к наказанию, а затем безропотно соглашаются с вынесенным им непропорционально суровым наказанием. Общество и в самом деле настолько враждебно относится не только к их поведению, но и к их неспособности защитить себя, что не видит разницы между поведением и личностью этих женщин. Поэтому вынесенные обществом приговоры несут в себе бессознательное признание их действий и потребности в наказании этих женщин, что никак не связано с имеющими дурную славу проститутками.

Правонарушители ведут свое существование, указывая окружающим на их проблемы. У них всегда наготове нравоучительные рассуждения, ибо «антисоциальные наклонности характеризуются фактором, который придает важность внешней среде», — как писал Винникотт; он также считал, что «в антисоциальных наклонностях заключена надежда» (Winnicott 1956, р. 309). Хотя мы признаем, что подобные «противоправные» действия этих женщин часто, по меньшей мере частично, возникают в результате их эмоциональной депривации, а иногда они вовлекаются в это занятие с надеждой на чудо, окружающие не в силах прекратить указывать на их проблемы.

Это можно отнести к случаю двадцативосьмилетней женщины, которая в момент нашего знакомства много лет назад выглядела на все шестьдесят. Ее направили на судебно-психиатрическую экспертизу из-за нескольких обвинений в приставании к мужчинам на улице. Форма проституции, которой она занималась, представляла собой крайнюю степень самоуничижительного и подавляющего отношения к себе: она делала минет за пятьдесят пенни[13] в парке рядом со своим домом. Из записки о социальном расследовании я узнала, что эта женщина неоднократно представала перед судом по обвинению в проституции, а также, что каждый раз, когда она была в подавленном настроении, она либо возвращалась к занятию проституцией, либо сбегала. Материально-бытовые условия, в которых она жила, были «ужасающими». Она была замужем за мужчиной старше нее на двадцать девять лет. Он однажды подобрал ее на улице и пообещал приглядывать, однако на поверку оказался бездомным, видевшем в этом возможность немного подзаработать и обрести товарища по несчастью. Моя пациентка появилась на свет, когда ее матери было семнадцать лет. Ее отдали бабушке по материнской линии, которая была очень предана ей. Своего отца она так и не видела. Ее побеги из дома и любовь к бабушке отмечалась несколько раз в результатах социального расследования.

У этой женщины было двенадцать выкидышей, и она считала себя недостойной материнства. На самом деле ей казалось, что она вообще ничего не достойна, даже судебно-психиатрической экспертизы. Когда она впервые пришла ко мне, то выглядела очень сдержанной, настороженной и неуверенной. С багровым лицом она села на край кресла, начала сильно потеть, у нее тряслись руки и ноги. Ее первыми словами были: «Послушайте, доктор. Такое больше не повторится. Не хочу тратить ваше время. Уверена, что есть много других людей, у которых есть реальные проблемы». Она выглядела как беззубая старуха. (Самоуничижение, которое мы позже проработали, наложило отпечаток на ее внешность.) Затем она пробурчала что-то вроде: «Мне очень стыдно за себя. Я так больше не буду». Очевидно, это было сказано исключительно ради интервьюера: она была готова подчиниться «закону» и ожидала осуждения, рассчитывая при этом не на искреннее понимание, а лишь на незначительное признание ее «противоправных» действий.

Я хотела бы продолжить обсуждение этой важной особенности, которая наблюдается у женщин, совершивших правонарушения, и уделить особое внимание внутреннему миру женщин, которые на определенном этапе жизни занимались проституцией. Будучи проститутками, эти женщины не воспринимают себя цельными — я даже не говорю сексуальными — существами. Их самооценка очень низка, они чувствуют себя подавленными и используют проекцию, а также расщепление в качестве защитных механизмов. Их крайне презрительное отношение к обществу («мне плевать на них») прикрывает громадную проекцию их собственного пренебрежения к себе. Вдобавок они подвергаются гонениям, сталкиваются с презрением, изоляцией и в итоге оказываются под арестом. Поскольку они очень сильно нуждаются в сильной реакции извне, внешний мир кажется им чем-то навязанным. Вне зависимости от того, будет ли эта реакция негативной или жесткой, в повседневной жизни она обеспечивает их нарциссической поддержкой, которую они не находят в себе.

Независимо от того, сколько времени, физических сил и эмоционального участия требуют от нас большинство профессий, они позволяют нам отделять общественную жизнь от частной. Близость, которую мы находим в последней, дает нам возможность восполнять физические и психические ресурсы. У женщин, занимающихся проституцией, не только отсутствует такая возможность, более того, у них все происходит наоборот. Эту сторону их непростой жизни легко заметить, когда они предстают перед судом, где их частная жизнь становится достоянием общественности. Поскольку их профессия связана с тем, что они предлагают клиентам удовлетворение весьма интимного характера, их собственные личные потребности должны игнорироваться. Все частное должно стать общественным — в этом и заключается суть данного конфликта. Некоторые женщины бессознательно надеются, что, как только их проблемы признают и выведут из тени, они получат помощь, но этого обычно не случается.

Грюнберже описывает нарциссизм как самостоятельное влечение, состоящее из двух элементов: «жизнеутверждающего, любви к себе, и смертоносного», «который может вылиться в психические или психосоматические изменения, а в серьезных случаях привести к смерти». Она не связывает этот «смертоносный» элемент с мазохизмом, поскольку рассматривает его как относительно продвинутый уровень объектных отношений, а значит, он отличается от нарциссизма. По ее мнению, «смертоносный» элемент наделен такими качествами, как «овладение объектом, агрессия, всемогущество» (Grunberger 1979, р. 71-72). Я считаю, что женщины, занимающие проституцией, ищут не «жизнеутверждающего», а «смертоносного» элемента нарциссизма. Безусловно, они не стремятся к созданию объектных отношений, поскольку таковые вовсе не существуют в их профессиональном мире. Как напоминает Оланье (Aulagnier 1966), при перверсии происходит обесценивание нарциссического удовольствия: чем больше оно ассоциируется с грязью, разложением, болью и позором, тем больше напоминает мученический венец, аннуляцию нарциссизма. По ее словам, «первертная женщина, которая "зашла слишком далеко" в своих эротических играх, скорее всего, скажет, что она сделала это «чтобы доставить удовольствие», выставляя свое удовольствие как что-то вроде самоотдачи, жертву, принесенную богу удовольствия» (Aulagnier 1966, р. 75).

Люди, которые содержат публичные дома и подобные им заведения, по-видимому, довольно неплохо «разбираются» в перипетиях этого нарциссического обесценивания и беспрестанно говорят «девочкам», насколько те особенны и бесподобны. Они даже заставляют их соревноваться между собой за количество обслуженных за ночь «клиентов». Женщины неизбежно попадают в эту ловушку. Вместе с тем это дает им возможность почувствовать себя «живыми», возбужденными и сильными. Как следствие, бизнес владельца процветает, а женщины начинают чувствовать себя одураченными потом, когда признаются себе в этом. Все возвращается на круги своя, если не к худшему: даже заработанные ими деньги обесценены и выброшены, иногда в буквальном смысле. В течение многих лет своей клинической работы я слышала от женщин, принадлежавших к разным слоям общества, фантазии о проституции. Я обследовала женщин, которые после предъявления им обвинений в приставании к мужчинам на улице, с неохотой приходили на судебно-психиатрическую экспертизу. Я работала с женщинами, которые по своей воле приходили на психотерапию и которые раньше, в определенный момент, занимались проституцией. Другие обращались ко мне, когда еще «работали». Однако все эти женщины были похожи в одном: у них не было возможности обсуждать с клиентами свою личную жизнь. Например, они не могли поделиться своей печалью, вызванной старением, поскольку характер сделки обязывал их демонстрировать жизнерадостность и молодость.

Много раз я слышала от женщин среднего возраста, занимавшихся проституцией, что они вынуждены скрывать признаки старения, поскольку это невольно лишит их источника дохода. (Убытки иного рода признавать было гораздо труднее.) Как сказала одна моя сорокадвухлетняя пациентка: «Раз я выгляжу как старая кошелка, мне придется выйти из игры, чтобы не заниматься дальше всякими извращениями». Это все, что остается женщине, которая продолжает работать проституткой до средних лет — возраста, когда она нуждается в утешении сильнее, чем раньше. Ее биологические часы снова работают на максимуме.

Психоаналитики часто спорят, бывают ли у женщин перверсии. Почему так происходит, что проституция больше распространена среди женщин, чем среди мужчин? Я считаю, что женскую проституцию можно рассматривать как женскую перверсию. На мой взгляд, большинство моих пациенток, занимавшихся проституцией, испытывали ужасную пустоту. Когда это становилось невыносимым, а они оказывались в подавленном состоянии, они прибегали к проституции. Она давала им ощущение эйфории, которое на короткое время повышало их самоуважение, поскольку поддерживало их «ложное Я», а затем сразу сменялось ощущением ничтожности и покинутости.

Становясь проститутками, некоторые женщины выбирают особый и первертный путь, такой же как и некоторые мужчины. Это напоминает классическое определение перверсии, при которой пародируются близкие отношения. Психика женщины устроена в некотором роде первертно, и в ней можно обнаружить разнообразные символические процессы. Она жестка, напориста и мстительна. Эта месть, которая внешне направлена против социально-экономического подчинения и мужского мира, на самом деле относится к матери. Ее желание мести является также желанием управлять, осознанно контролировать и бессознательно принижать себя и свою гендерную принадлежность. Как и первертный мужчина, она воодушевляется, когда находится рядом с очередным клиентом, но депрессия и отчаяние уже поджидают ее. Этот бессознательный процесс, при котором она использует отрицание, расщепление, деперсонализацию и дереализацию для того, чтобы избежать переживания психической боли. Принято считать, что женщина чувствуется себя униженной и настолько подавлена, что она пребывает в фантазиях о мести мужчинам. На самом же деле она презирает себя и свою гендерную принадлежность, и в этом отношении она идентифицируется со своими клиентами-мужчинами.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

Заместительное материнство. Блудница — жертва инцеста: кто в ответе?

Довольно часто выясняется, что женщины, занимавшиеся проституцией в юности и во взрослом возрасте, нередко были жертвами инцеста в детстве. Конечно, нельзя утверждать, что все жертвы инцеста становятся проституткам или наоборот, но проституция, как отмечают разные авторы, часто становится продолжением отцовского инцеста по отношению к дочери.

Согласно докладу фонда Ciba (1984), большинство клинических исследований показывает, что неразборчивость в связях, фригидность, а также неспособность создавать продолжительные эмоциональные и сексуальные отношения — основные последствия, с которыми жертвы инцеста сталкиваются в долгосрочной перспективе. Я не рассматриваю группу людей, с «отсутствием пагубных последствий», которые в силу специфики моей работы остаются вне моего внимания. Однако, по-видимому, девочки, которые пережили инцест и избежали его разрушительных последствий, были окружены в детстве безусловной поддержкой со стороны друзей и членов семьи, что является важным условием, помогающим избежать забвения, и в значительной степени зависит от социальных и культурных условий.

Я полагаю, что у девочек, ставших жертвами инцеста, очень мало альтернатив занятию проституцией во взрослом возрасте. Так или иначе, их тела отреагируют на это преувеличенным либидо или полностью подавленной сексуальностью. Возникающие у них тяжелые нарушения варьируют от проституции до психосоматических расстройств. За двадцать с лишним лет своей работы я наблюдала тяжелую психопатологию, но ни разу не сталкивалась с более благоприятными вариантами развития, как, например, отсутствие сексуальных или эмоциональных конфликтов у жертв инцеста во взрослом возрасте.

Два разрушительных последствия, промискуитет и фригидность, могут выглядеть антиподами, однако между ними существует тесная взаимосвязь: я часто наблюдала фригидных женщин, склонных к промискуитету или вовлеченных в беспорядочные связи других людей. Как правило, промискуитет сопровождается фригидностью, а проституция сексуальной холодностью, которая ведет к беспорядочным связям и первертным сексуальным фантазиям.

Начнем с «проституции как способа решения проблем». Разнородные статистические данные сбивают с толку, что отражает суть этой проблемы — замалчивание инцеста. Слоун и Карпински (Sloane & Karpinski 1942) обнаружили, что каждая третья женщина, пережившая инцест, становится впоследствии проституткой. Гэнон (Gagnon 1965) выявил, что у восьмидесяти процентов исследованных им женщин наблюдались серьезные сексуальные расстройства, в том числе и проституция. Пятнадцать процентов исследованных Лукьяновичем (Lukianowicz 1972) жертв инцеста стали проститутками. Гудвин приводит следующие данные: «При изучении проституток было отмечено, что пятьдесят девять процентов из них являются жертвами инцеста» (Goodwin 1982, р. 4). Питерс (Peters 1976) также указал на то, что проституция является продолжением инцеста. Джастис и Джастис рассматривают проституцию в ряду возможных последствий инцеста во взрослом возрасте и добавляют: «Занятие проституцией соответствует самовосприятию этих женщин: грязные, плохие, пригодные лишь для сексуальных утех» (Justice & Justice 1979, р. 188). Они также ссылаются на исследование двухсот проституток в Сиэтле, двадцать процентов из которых были изнасилованы в детстве родственниками, и на схожие данные из доклада чикагской полиции нравов: пятьдесят одна из ста трех опрошенных ими женщин отметили, что их первым сексуальным партнером был родной отец. Зилберт и Пайне (Silbert & Pines 1981) при исследовании двухсот несовершеннолетних и взрослых уличных проституток обнаружили высокую распространенность сексуального насилия в детстве: семьдесят процентов обследованных женщин рассказали, что пережитое ими в детстве сексуальное насилие в значительной степени подтолкнуло их к занятию проституцией. Как пишет Реншоу, у некоторых вовлеченных в проституцию женщин в детстве был сексуальный контакт с членом их семьи (Renshaw 1982). Эти данные столь противоречивы (двадцать, пятьдесят или семьдесят процентов), что они наверняка вызовут сомнения или будут говорить о сложности сбора точных данных.

Динамика инцеста учит девочек держать при себе важные и сокровенные тайны. Эти секреты трансформируются в такие примитивные защитные механизмы, как расщепление и отрицание. Окелл Джонс и Бентовим указывают: «Дети, подвергшиеся сексуальному насилию часто ведут себя в соблазнительной или сексуально-провоцирующей манере; для них это единственно понятный способ привлечь к себе внимание и, безусловно, еще одно следствие сформировавшегося у них отношения к сексуальному поведению как к должному» (Okell Jones & Bentovim 1984, р. 6). Их «всепонимание», готовность к самопожертвованию, вычурность и саморазрушительность может жестоко использоваться во взрослом возрасте ради «награды» за эту «новую сделку». Хорошо известно, что большинство жертв инцеста, «становясь взрослыми, могут выбирать агрессивных и деспотичных партнеров» (Ciba Foundation 1984, р. 16). Определяют ли эти полученные ранее «навыки» их судьбу?

Бентовим (Bentovim 1977) провел масштабное исследование, значение которого трудно переоценить. Оно продемонстрировало роль нарушений семейного функционирования в изучении, лечении и поддержке семей, в которых произошел инцест. Инцест в значительной степени определяется семейной динамикой.

Инцест провоцирует появление сильных эмоциональных реакций, поэтому многие психотерапевты могут забыть о своей терапевтической позиции и стать пристрастными. Контрперенос подвержен влиянию этих реакций — в подобных случаях мы обычно сопереживаем жертве и направляем гнев на насильника. Инцест — неординарное событие, и его жертвы вызывают у нас в известной степени собственнические чувства, а также заставляют считать себя особенными. В этой связи мы, с точки зрения жертвы инцеста, проникнуты всеми «добродетелями», дающими нам возможность понимать их лучше, чем все остальные. Если мы разделяем эту «веру», мы воспроизводим эмоциональную атмосферу инцеста, что приводит к вступлению в тайный сговор с насильником или с его жертвой. Мы склонны проявлять настолько больше сочувствия жертве, чем насильнику, что можем легко забывать или не замечать того, что насильники сами могли оказаться жертвами в начале своей жизни. Такое пристрастное отношение приводит к предубежденности, которая не оставляет шансов для досконального понимания этого феномена. Таким образом, жертва получает от нас сочувствие, но лишается шанса на точную оценку ситуации, поскольку происходящее в реальности в чем-то соответствует ее собственным бессознательным фантазиям. Лучше воспользоваться медицинской моделью и рассматривать всю семью как пациента, поскольку в противном случае мы легко становимся молчаливым участником сговора в системе, где право голоса имеют только жертвы. Подобная ситуация может привести к нежелательным последствиям все заинтересованные стороны, включая подвергшихся насилию детей.

Важность семейной динамики при инцесте едва ли можно переоценить, но, несмотря на это, она не всегда принимается в расчет. Специалисты, особенно в прошлом, часто высказывали сомнение или не доверяли матерям, которые отрицали, что могли знать о случаях отцовского инцеста. Такое отношение мешает точной диагностике семейной динамики. В этой ситуации мать не может признать факт инцеста в силу того, что какое-то время эмоционально и/или физически она не могла выполнять возложенные на нее материнские, опекунские, супружеские или партнерские обязанности. Она слишком подавлена, отчуждена и истощена, чтобы выполнять их. Она уже не может справляться. Звучат едкие комментарии о матерях, которые все знали, но отказывались признавать. Некоторые матери не верят своим дочерям, другие, когда уже не могут больше закрывать глаза на правду, начинают дурно обращаться с ними. Если мать оказывается на грани между незнанием и прозрением (что-то вроде сумеречной зоны), порой она может увидеть и осознать происходящее, и тогда обратиться за помощью к врачам, социальным работникам, юристам и полиции. Однако немало случаев, когда произошедшее хранится в тайне.

Иногда «тайна» инцеста хранится очень много лет. Когда пациенты, пережившие инцест, с большой неохотой критикуют своих родителей или детство («все было нормально, все замечательно»), их утверждения не всегда стоит принимать на веру. Если внимательно прислушаться к тому, о чем они не рассказали при описании своей жизни, можно обнаружить происшествия, которые указывают на травмирующий эпизод или ряд событий из детства. В случаях, когда человек, совершивший или участвовавший в преступлении на сексуальной почве, не может ничего вспомнить о событиях раннего детства, дальнейшее исследование дает возможность разобраться, не блокируются ли события этого периода, которые слишком тяжело вспоминать. Это в особенности касается матерей жертв инцеста, которые, как это часто бывает, сами пережили инцест.

Бывает, что дочь бессознательно оказывается замешанной в инцест не только по требованию отца, но также из-за того, что она реагирует на неспособность матери справляться. Именно поэтому большинство девочек сообщают об их изнасиловании отцом, только когда он выбирает другую дочь для выполнения этих «обязанностей». Первая дочь чувствует себя обесцененной и обманутой, не столько из-за того, что ее лишили статуса фаворитки отца, а потому, что у нее больше нет возможности выполнять «обязанности» своей матери. До инцеста ей казалось, что мать не понимает ее, и она всеми силами стремилась сблизиться с ней. Временами, в попытке почувствовать хотя бы небольшую близость с ней, она была готова стать матерью для собственной матери. Таким образом, инцест, если это угодно, становится неизбежным.

Повторюсь, сохранение тайны, особенно отцовского инцеста, лежит в основе данной ситуации: в это вовлечены все члены семьи, «осведомленные» или «неосведомленные», но дружно предпочитающие умалчивать происходящее. Когда отцовский инцест стал свершившимся фактом, уже не важно, признает мать произошедшее или нет; если бы она могла признать такую возможность изначально, он бы не случился. Инцест совершается в надежде создать узы, способные «сохранить семью». Разглашение тайны — новое табу, возникшее из-за нарушения табу на инцест (Ciba Foundation 1984, р. 13). Никто не «знает» об этом, или, лучше сказать, никто не признает это.

Я наблюдала пациенток, переживших в детстве инцест, которые, приходя на групп-аналитическую терапию, вели себя с самого начала как «идеальные помощницы» терапевта. Даже те участницы, которые до этого не имели никакого представления о бессознательных процессах, естественным образом понимали, как «помочь» терапевту/матери/отцу сохранить группу. Другие участники группы сперва изумлялись и недоумевали по этому поводу, а потом начинали соревноваться с ними. Если групп-аналитик интерпретировал то, что новичок воспроизводит патологические паттерны, заложенные в детстве, другим участникам становилось от этого понимания легче, но эта же интерпретация вызывала у новичка ярость. В конце концов, «она ведь очень старается» и почему ее так «грубо отчитывают»?

Является ли проституция символическим маневром, который позволяет сохранить семью? Можно ли сказать, что функция проституции заключается в сохранении семьи с помощью внешнего «поставщика сексуальных услуг» в тот момент, когда дела дома плохи или в воздухе повисло напряжение, которое можно сбросить на стороне? Могут ли жертвы инцеста лучше других справляться с профессиональными рисками проституции в последующей жизни? В этом смысле инцест можно рассматривать едва ли не как профессиональную подготовку. Херман дала очень простую и ясную формулировку: «Отец фактически заставляет дочь расплачиваться собственным телом за близость и заботу, которая должна доставаться безвозмездно. Тем самым он разрушает защитную связь, существующую между родителями и ребенком, и приобщает свою дочь к занятию проституцией» (Herman 1981, р. 4). Херман подробно пишет об ощущении власти над другими, которое эти женщины испытывают в роли «стража тайны инцеста». Фантазии этих девочек часто поддерживает отец, запугивающий их тем, что в их силах разрушить или сохранить семью. Херман отмечает, что, занимаясь проституцией, эти женщины порой по чистой случайности понимают, что среди мужчин, обращающихся к проституткам, есть те, которые «заводятся» от рассказов об инцесте (Herman 1981, р. 98).

Ситуация инцеста развивается довольно медленно. Обычно все начинается со скрытого разрушения семейной структуры, которое может не осознаваться членами семьи. Могут произойти — или может показаться, что произошли, — определенные события, которые впоследствии рассматриваются как «причины» инцеста. Так, например, очень часто этот процесс начинается с отказа жены от сексуальной близости с мужем. Это заставляет мужа, чувствующего себя неполноценным, сомневаться в себе, ставит его в затруднительное положение и вызывает сильную регрессию, которая свойственна совершающему инцест насильнику. Когда его отвергает жена, он идет к своей дочери или сыну не просто за удовлетворением сексуального желания, а за теплом и обретением уверенности в себе. Подобная сильная реакция возникает у мужчин из-за того, что такая ситуация часто напоминает о кошмаре из их собственного детства, в котором происходили схожие кумулятивные травмы. Повторюсь, для понимания поведения каждого члена семьи необходимо рассматривать как минимум три поколения, их динамику, а также влияние социальных и культурных факторов.

Многие мужчин, совершившие инцест, говорили мне, что резкое отвержение со стороны их жен, а также чувство стыда, унижения и неполноценности были похожи на то, что они чувствовали в детстве рядом с властной, деспотичной или пренебрегающей матерью. Период импотенции в отношениях с женой можно рассматривать как клиническое проявление надвигающегося инцеста. Нередко он связан с очередной беременностью жены, родами или депрессией. Такой пациент обычно жалуется на холодность и отдаление жены, ее фригидность и говорит, что она его не хочет. Он не может позволить себе отношения на стороне и, как он сам утверждает, никогда не думал изменять. Говоря об инцесте, он может считать его возможностью «не выносить секс из избы» (с его точки зрения, инцест — меньшая измена жене, чем связь на стороне), и в этом отношении нет ни капли цинизма. В таких случаях совращение ребенка становится «решением», в особенности для пар, в которых партнеры мало разговаривают друг с другом и испытывают определенную эмоциональную депривацию.

У меня был пациент, который в течение пяти лет поддерживал со своей падчерицей сексуальную связь, начавшуюся, когда девочке было шесть лет. Его влечение к ней возникло во время беременности жены, отказавшейся от сексуальной близости с ним. Он вполне мог сдерживать свои сексуальные порывы в надежде на то, что после рождения ребенка отношения в семье наладятся. Спустя несколько месяцев после рождения ребенка, который умер вследствие синдрома внезапной детской смерти, его жена впала в тяжелую депрессию и не реагировала на его сексуальные желания. Период непродолжительной жизни ребенка был очень сложным для них — они ссорились каждый день. После смерти ребенка муж отдалился, оказавшись не в состоянии выразить свои чувства. Вместо этого он почувствовал внутренний позыв к сексуальному сближению с падчерицей. Он не отдавал себе отчета в том, почему делает это, кроме того, что ему очень хотелось тепла, заботы и человеческого общения. Он говорил: «Я подумал, что будет лучше сблизиться с моей девочкой, раз она часть моей семьи и в большей степени часть меня самого». В процессе терапии он осознал свой сильный гнев, очень низкое самоуважение и желание отомстить жене, которую олицетворяла ее дочь. Эта ситуация осложнялась еще и тем, что он втайне винил свою жену в смерти ребенка той ночью, когда он после очередной ссоры ушел из дома. Он проецировал собственную вину на жену, поскольку ему казалось, что, будь он в ту ночь дома, ребенок был бы жив. Он также увидел свою неспособность оплакивать потерю ребенка и маниакальную защиту, которая вылилась в насилие над выжившим ребенком.

Инцест действует на нескольких уровнях одновременно у разных членов семьи: 1) разрядка напряжения между мужем и женой; 2) удовольствие и сексуальное удовлетворение в ситуации, когда объект или, по существу, частичный объект, легко доступен и его можно всегда совратить тайным образом; 3) замалчивание, что важно подчеркнуть, является ключом к пониманию инцеста в силу того, что оно включает в себе некоторое особое положение и выгоды, которые получает совращенный ребенок в этой семейной ситуации, — эти три характерных признака возникают во всей красе в переносе не только в процессе самой терапии, но и уже во время первичного интервью, первой встречи или диагностической сессии; 4) разрядка крайней враждебности: месть направляется на жену, которую представляет «ее ребенок»; 5) восстановление определенной семейной динамики или баланса; 6) раскрытие тайны спустя определенное время, когда инцест уже не требуется для поддержания определенной семейной динамики.

Очень важно отметить семейные обстоятельства, при которых правда выходит на поверхность. Происходит ли это в тот момент, когда жена оправилась от депрессии или потери? Может ли она уже «присутствовать»? Возобновила ли она сексуальные отношения с мужем? Или же другая дочь почувствовала себя втоптанной в грязь, поняв, что ее сестра стала «фавориткой»? Случается ли это в тот момент, когда другой ребенок, терзаясь от сильной ревности к жертве инцеста, угрожает раскрыть тайну отца и сестры?

Позвольте рассказать о сложных ситуация, поведанных моими пациентами, а также о решениях, которые они нашли, чтобы спасти себя. Степень выраженности травмы и возраст, в котором они подверглись насилию, определяет последующий уровень самоуважения и качество жизни, которое они, по их мнению, заслужили.

Находящаяся в разводе, образованная женщина тридцати пяти лет была направлена по рекомендации семейного врача на консультацию к психиатру из-за склонности оказываться в насильственных отношениях с мужчинами. В силу устоявшегося стереотипа она всегда выбирала молодых людей необузданного нрава и, становясь зачинщиком конфликта, провоцировала их на физическое насилие. Исход не менялся: вся в синяках, она часто обращалась к своему врачу. Она также не противилась тому, что любовники физически или психологически использовали ее, хотя это происходило лишь с теми, к кому она была эмоционально привязана. У нее было трое детей от трех разных мужчин, отношения с которыми были непрочными: каждый раз, когда она беременела, эти мужчины внезапно уходили от нее.

Когда эта пациентка пришла ко мне в первый раз, она хотела пройти индивидуальную терапию у женщины. Это, как мне кажется, было проявлением глубокой тоски по чуткой и заботливой матери, уважающей свою женственность и способной примириться с ненавистью и жаждой мести собственной матери. Она боялась, что сможет легко соблазнить и использовать мужчину, поскольку где-то бессознательно она «знала», что именно этим все и закончится в ее фантазии — пониманием, что она очень соблазнительна, но вместе с тем лишена любой «реальной» помощи. Ей потребовалось потратить много времени и пережить много болезненных моментов, прежде чем она смогла понять, что ей нужно «рискнуть» довериться женщине.

Мимоходом она упомянула, что проституция была «той профессией», в которой она всегда могла укрыться от внутренних и внешних проблем. Например, во время работы она никогда не становилась жертвой нападения с применением насилия и никогда эмоционально не вовлекалась во взаимодействие с клиентами. Она специализировалась на садомазохизме: клиенты просили разыгрывать с ними мазохистские игры, в которых она подвергала их телесным наказаниям и унижению.

Работа приносила ей не только хороший доход, но и давала возможность самой определять график «во время занятий в школе», оставляя достаточное количество свободного времени на троих детей, с которыми ей очень нравилось проводить время. Она рассказала, что, когда старший ребенок, сын, узнал о ее занятии проституцией, он сказал: «Лучше помалкивать об этом. Если это приносит деньги, то кому какое дело?»

Такое сильное «расщепление», характерное для ее повседневной жизни, лежало на поверхности. Ее отношения происходили на двух абсолютно независимых уровнях, с двумя совершенно разными наборами потребностей. Это расщепление было важным качеством, которое помогло ей добиться успеха на профессиональном поприще. На работе она была уверенной в себе, независимой и садистичной; там было место для ее жажды мести. Однако при этом она совершенно не осознавала собственных потребностей и страхов и никогда по-настоящему не вовлекалась в отношения. С другой стороны, в близких отношениях она испытывала тревогу и недовольство собой, а также жестко критиковала себя. Она была сильно озабочена собой, порой до одержимости, и демонстрировала потребности, связанные с крайней зависимостью и страхом одиночества. Так она проявляла явную мазохистическую часть себя.

Может возникнуть вопрос о ранних годах ее жизни. Мать бросила ее, когда пациентке было всего одиннадцать месяцев. Ее первое воспоминание — как отец обвиняет ее в уходе матери из дома. Из-за того, что она была девочкой, она всегда чувствовала себя униженной, незначительной и никому не нужной. Остается лишь догадываться о том, что произошло с ее матерью, когда она сама появилась на свет, и что могло заставить ее уйти из дома вскоре после рождения дочери. Когда моей пациентке едва исполнилось четыре года, ее изнасиловал один из родственников. Ей было очень больно, она была сильно дезориентирована и не понимала, что вообще происходит. Она разрыдалась и решилась рассказать все отцу. Он злобно («обоснованно», в соответствии с его представлениями) отреагировал на это, вступив с ней в инцестуозные отношения, длившиеся много лет. И действительно, если она в ответе за то, что мать ушла из дома, то почему бы не использовать ее как заместительницу матери? Это положило начало многочисленным случаям инцестуозных отношений: каждый мужчина-родственник, к которому она обращалась со своими проблемами, оказывался очередным сексуальным насильником.

Несмотря на это, в трудной ситуации она всегда обращалась к мужчинам. Ее крайнее недоверие к женщинам было связано с тем, как она перенесла уход матери из дома. В конце концов, ее отец не только остался с ней, но и заботился о ней. Даже в инцесте ей виделось своего рода внимание, это делало ее особенной для него, хотя она и не могла управлять ситуацией. Почему бы в таком случае не обращаться с проблемами к мужчинам, а не к женщинам? Она «понимала», что сможет получить если не эмоциональный, то хотя бы телесный отклик. Мать же не дала ей ни того, ни другого. Однако высокой ценой этого выживания стал вывод всех эмоциональных и телесных потребностей за рамки обычной жизни. То, что проституция оказалась удобным решением этих проблем, является естественным развитием истории ее жизни. Ведь на самом деле никому не было дела до ее переживаний в раннем детстве. Ее тело было единственным средством, которое действительно помогало передавать и получать эмоции и ощущения.

Проституция оказалась для этой женщины выходом не только потому, что она избавила ее от сильной боли, депрессии, безнадежности и беспомощности, выпавших на ее долю в ранние годы, но и в силу того, что она обеспечила ее орудием мести за те переживания, которые нанесли ей вред и травмировали. Сейчас, по сравнению с прошлым, она обрела полный контроль и сама подвергала унижениям. К своей работе она подходила утилитарно: «Всего-то пару раз в неделю — меня это никогда не трогало». Она также говорила: «Лишь пять лет назад я поняла, что я существую не для того, чтобы удовлетворять мужчин, а для себя самой».

Как ни парадоксально, эта женщина воспринимала проституцию как единственно возможный способ делать что-то для себя, а не для мужчин. Однако такое предательство себя находило выход в близких отношениях, в которых она подвергалась страшному наказанию за то, что творит ее другая половина.

С психоаналитической точки зрения можно предположить, как и в случае многих перверсий, что ее довольно противоречивое Супер-Эго функционировало самым безжалостным образом. Оно продолжало наказывать ее за сильную вину. С чем связана эта вина? Она может иметь отношение к ее собственным инцестуозным фантазиям об отце; или же, например, быть связанной с той огромной неприязнью к себе и своему телу, которая берег начало с момента появления на свет, когда ее вообще никто не ждал, поскольку она была девочкой, а значит более подверженной отцовскому инцесту.

Можем ли мы в данном случае говорить о социальной, общей вине, которую создает столь мощное Супер-Эго? Ей потребовалось много времени, чтобы обратиться за помощью, пусть даже и не связанной непосредственно с ее занятием проституцией, которая была для нее Эго-синтонной (другими словами, непротиворечащей целостности ее Эго) в силу ее раннего опыта. Я считаю, что возраст является важным фактором. Этой женщине исполнилось тридцать пять лет, и ей это уже надоело. «Как будто» личность[14] с ее вторичными выгодами постепенно угасала, и она уже была готова отправиться на поиски пути, который может привести ее к реализации своего настоящего Я.

Другую пациентку направил ко мне инспектор службы пробации[15] в связи с «ее депрессией, неудовлетворительными отношениями и занятием проституцией». Она опоздала на полчаса, что само по себе указывало на смешанные чувства по поводу консультации у психиатра, и призналась мне в этом, а также в сомнениях в отношении причин, побудивших инспектора направить ее ко мне. На протяжении последних шести лет у нее уже возникали проблемы с законом из-за приставания на улице; суд вынес решение о направлении ее на пробацию, а ранее о лишении свободы на три, шесть и восемнадцать месяцев. Она также отметила, что нынешнее трехлетнее решение о пробации подходит к концу и ей грозит очередное разбирательство в суде: после долгого периода «хорошего поведения» ее снова задержали за приставания на улице. Она часто срывалась и нарушала закон в тот момент, когда пропадало сдерживающее ощущение, которое обеспечивалось решением о пробации. Это очередное отыгрывание было бессознательной заменой потребности в еще большем внешнем контроле.

История жизни моей пациентки была наполнена крайне тяжелыми психологическими травмами и лишениями. Мать умерла, когда ей было всего два месяца. Ее приемный отец пытался удочерить ее, но это стало возможным, только когда ей исполнилось пять лет. До этого времени она жила с родным отцом, его второй женой, а позднее с двумя единокровными братьями. Она помнит, что мачеха плохо к ней относилась; однако в приемной семье лучше не стало: ее вновь подвергали физическим наказаниям. Ей нравилось ходить в школу, поскольку это давало возможность не быть дома. По окончании пятого класса она сдала экзамены по программе средней школы, получив минимальный проходной бал. Она часто убегала из дома. Когда ей исполнилось тринадцать, в одном из таких побегов она обратилась к своему родному отцу в надежде найти у него поддержку и утешение. Она их не получила. Вместо этого он вывез ее в соседний парк и попытался совершить с ней половой акт. Она яростно сопротивлялась и, чтобы избежать насилия, сказала, что у нее месячные. Тогда он заставил сделать ему минет, пригрозив тем, что изобьет ее и расскажет приемным родителям о том, что она плохо о них отзывается. Она живо помнила, какой ужас и отвращение она испытывала в тот момент. В крайне подавленном состоянии она вернулась к приемным родителям. В семнадцать она познакомилась с молодым человеком ее возраста и забеременела. С самого начала он не хотел брать на себя ответственность и предложил ей сделать аборт. Она настояла на том, чтобы оставить ребенка, и после рождения дочери он женился на ней. Во время их недолгого брака он постоянно унижал и избивал ее. Когда они расстались, она познакомилась с мужчиной, который предложил ей стать проституткой. Она согласилась и стала каждую ночь выходить вместе с другими девушками на Парк-Лэйн[16] «арканить клиентов». За ночь она обычно зарабатывала около пятисот евро, которые она полностью отдавала своему сожителю. Иногда она сама приходила к клиентам, а бывало, что принимала их у себя дома, где в соседней комнате ее поджидал партнер, требовавший от нее срывать с клиентов еще больше денег.

Она очень переживала, когда ее бывший муж получил опеку над их дочерью, но не смогла оспорить это решение. Когда дочери исполнилось шесть лет, она забрала ее из школы и увезла с собой. Она скрывала ее целый год, однако ее партнер заставил вернуть дочь, поскольку это сильно мешало ей зарабатывать деньги. После этого у нее случались передозировки наркотиков, из-за которых она не раз попадала в больницу. Это продолжалось до тех пор, пока партнер не ушел от нее. За три месяца до нашей первой встречи ей пришлось провести пару дней в тюрьме, откуда ее выпустили под поручительство инспектора службы пробации, с которой у нее сложились очень хорошие отношения. После этого она решила устроиться на работу для того, чтобы ей разрешили видеться с дочерью.

Спустя какое-то время ей разрешили встречаться с ней раз в две недели при условии строгого надзора, но эти встречи оказались для них непростыми: дочь пребывала в замешательстве, а мать в досаде. В итоге она отказалась от этой возможности и больше не встречалась с дочерью, убеждая себя: «Так будет лучше для нас обеих».

Тридцатипятилетняя миссис G обратилась за помощью по рекомендации, в которой было сказано, что она «оказалась на пике отчаянии из-за психосексуальной проблемы». Когда она пришла в первый раз, она показалась мне обаятельной и привлекательной женщиной, которая откровенно говорит о своих проблемах, способна к пониманию и заинтересована в лечении.

Она была одаренным и успешным ученым и сказала, что никто из тех, кто ее знает в профессиональной сфере, не мог бы себе и представить, что ей нужна помощь психиатра. Для внешнего мира она создала такой образ довольного жизнью и независимого человека. Она сказала, что ей «уже надоело запрыгивать в постель с очередным мужчиной» и призналась себе в том, что испытывает отчаяние, безнадежность и в целом несчастна.

Разведясь несколько лет назад, она решила в свободное время заняться проституцией, надеясь тем самым избавиться от внутреннего конфликта «интеллектуальным способом», не обращаясь при этом к помощи специалистов, а также «не отнимая времени у друзей и знакомых и не ставя их в неловкое положение» своими «нелепыми проблемами». Просмотрев соответствующие издания, она познакомилась с людьми, которые помогли ей превратить проблемы в «навыки» и «преимущества», которые она могла бы использовать в своей новой работе по совместительству. В тот период своей жизни она настолько контролировала все «вновь созданные отношения», что довольно скоро потеряла интерес и начала тяготиться ими, поскольку все, кто платил ей, делали лишь то, что она от них требовала. Столлер пишет об этом же феномене, когда приводит слова проститутки о тайне и скуке спустя год работы: «Возбуждение того порочного сорта, что угрожает вскрыть его основания, убивает возбуждение» (Stoller 1975, р. 107; Столлер 2016, в печати). Моя пациентка возбуждала своих клиентов тем, что предлагала им все, но при этом оставалась практически недоступной. По ее словам, их это будоражило. Она «безжалостно мучила их», позволяя им видеть только небольшие фрагменты своего тела, разрешая потом «лишь слегка прикоснуться к ней». Она показывала свое тело и помыкала ими. Чем больше она занималась этим, тем больше возбуждения испытывали эти мужчины. Было ясно, что она стала знатоком садомазохистской проституции. Спустя некоторое время она бросила это занятие, несмотря на то, что у нее была своя «тайна» и огромное удовольствие от мысли о том, как ее коллеги могли бы отнестись к этой «внешней» деятельности.

Она рассказала мне об устоявшемся стереотипе отношений, сложившемся в ее жизни за последние восемнадцать лет. Она знакомилась с мужчиной и увлекалась им, считая его необычайно привлекательным в сексуальном смысле. Затем они начинали сексуальные отношения, в которых она чаще всего была в роли учительницы. Ее заводило это, но спустя примерно три или четыре месяца возбуждение неожиданно гасло. То, что поначалу воодушевляло и удовлетворяло, вызывало потом лишь презрение и отвращение. Близость мужчины приводила к сильному ужасу, доходящему до фобии. В тот момент ей уже ничего не оставалось, кроме как резко оборвать отношения с ним. Сразу после этого она начинала новые отношения, развивавшиеся по тому же сценарию. Ее огорчало это, и она хотела бы научиться поддерживать стабильные отношения.

Этот паттерн сформировался после того, как она наконец отыскала своего отца, давно жившего отдельно. Дело было не только в том, что она впервые увидела его, когда ей было уже семнадцать, но и в том, что во время их первой встречи он продемонстрировал явный сексуальный интерес к ней. Она сказала, что очень хотела сблизиться с ним, но ее потрясло, что, ища близости, она получила в ответ лишь сексуальный интерес. Пережив смятение, она сдалась, поскольку им обоим очень хотелось вступить в сексуальную связь. Многочисленные попытки ни к чему не привели: как любовник ее отец каждый раз оказывался несостоятельным. Она сильно расстраивалась из-за его полового бессилия. Когда она начала замечать взаимосвязь между ее текущими проблемами и отношениями с отцом, она решила больше не встречаться с ним и поняла, что ей нужна профессиональная помощь.

Она появилась на свет по чистой случайности: «просто два человека между двумя браками решили потрахаться на лужайке». Ее матери было двадцать, и она никогда не хотела детей. Когда она была беременна моей пациенткой, она попыталась сделать аборт, который не увенчался успехом. Мать рассказала ей в детстве, что после рождения она пыталась ее задушить. По словам пациентки, ее мать была сексуально озабоченной, она вступала в беспорядочные связи, ее не интересовал эмоциональный аспект близости, и она думала только о получении сексуального удовольствия от собственного тела. Она разошлась с мужем, как только моя пациентка появилась на свет, и отправила ее на воспитание к своей матери, строгой пуританке, которая препятствовала любым встречам матери с дочерью. Затем пациентку отправили в католическую женскую школу.

У миссис G не было ранних воспоминаний, и я полагаю, что в ее детстве было настолько мало моментов радости и заботы, что в памяти ничего не отложилось. Однако она помнит, что, когда ей было пятнадцать лет и ее бабушка умерла, она решила стать безразличной и не испытывать печали. Она сблизилась с матерью, которая демонстрировала навязчивую озабоченность телом дочери-подростка и ее сексуальным образованием. Она делала это довольно первертным способом, подталкивая и поощряя дочь заниматься сексом, но только с очень опытными и искушенными мужчинами.

Миссис G поняла задним числом, что это было глупо, поскольку она начала встречаться с «мужчинами-мачо» и их приятелями, которые формально были опытными, но не проявляли заботы и нежности. Ее мать настолько озаботилась сексуальной жизнью дочери, что, сгорая от нетерпения, требовала от нее подробного рассказа о ее сексуальном опыте, стоило ей только переступить порог. В какой-то момент моя пациентка забеременела и сделала подпольный аборт, оказавшийся для нее очень травмирующим.

В тот момент она полностью разочаровалась в матери и решила поискать одобрения у отца, что закончилось описанными ранее мучениями. Академические успехи оставались для нее единственным источником удовлетворения и самоуважения. Однако даже этот источник с годами начал иссякать; расщепление между аффектами и разумом зашло слишком далеко, и она уже не могла справляться с этим. Она чувствовала себя на грани распада и боялась неминуемой поломки сомнительно функционировавших защит.

Еще одну пациентку, двадцатипятилетнюю миссис М, направили ко мне из многопрофильной больницы в связи с трудностями во взаимоотношениях и фригидностью, начавшейся четыре года назад в период работы «элитной» проституткой. Когда я впервые с ней познакомилась, меня поразила ее внешность, в которой было простодушие, непорочность и неиспорченность; она была воплощением «английской розы»[17]. На меня также произвела впечатление ее твердая решимость получить помощь в решении ее проблем. Однако прошло два года после того, как, бросив ремесло, она почувствовала себя вправе заявить об истинных потребностях. Как она сказала:

«Я решила все бросить, потому что цена тех денег, которые я зарабатываю, была слишком высокой. Такой образ жизни сделал секс чем-то мерзким и отвратительным, не имеющим ничего общего с любовью и близостью… Я начала относиться к мужчинам как к животным, видя в них только плохие качества, и довольно быстро научилась отключать свои чувства, словно во мне живут два разных человека. Я никогда не видела солнца, поскольку жила при свете луны. Я не могла подружиться ни с кем, поскольку меня переполнял стыд, но в то же время я была вынуждена чувствовать себя особенной, ведь в тех ночных клубах, в которых я работала «хостесс»[18], ко всем относились как к очень важным персонам. Довольно быстро я поняла, что все это лишь соревнование с другими хостесс: сколько мужчин мы заарканим за ночь и сколько заработаем. Так что нас просто использовали. Я начала проваливаться в страшную депрессию и много выпивать. Хотя деньги и имели для меня значение, но, как только они оказывались в моих руках, я выбрасывала их, порой на платформу Паддингтонского вокзала, и не могла купить на них что-то приятное для себя. Деньги были лишь отражением того, чего я стою в глазах окружающих. И тогда я подумала: черт, ведь это же несправедливо, я не хочу так больше жить».

Затем она рассказала мне, как долго она думала о том, какая работа ей подойдет. Прежде всего, она решила не работать по ночам, поскольку это ей уже надоело. Как же быть с людьми? Они тоже изрядно надоели ей. Тогда она отказалась от идеи работать бок о бок как с мужчинами, так и с женщинами: в первых она видела «животные» стороны, а от вторых она уже настрадалась из-за постоянного соперничества и ложного ощущения собственной исключительности: «Все было очень обманчиво». Что же ей оставалось делать? Она была молодой, общительной и умной женщиной, которая считала себя в долгу перед людьми и хотела сделать мир вокруг себя лучше. Должна признаться, меня поразил ее профессиональный выбор. Поскольку ей нравилось что-то выращивать, она стала флористом: «Цветы прекрасны, они радуют меня, когда я собираю их в определенном порядке». Когда она стала пользоваться большим успехом в этой сфере, она пришла на психотерапию.

У миссис М было непростое прошлое. Она была девятым ребенком из тринадцати детей. Когда ей исполнилось восемь лет, вместе со старшим братом ее отправили жить к дяде, брату ее матери, и его жене. Родители сказали, что делают этого из-за того, что бедствуют и не могут дать детям все, что им нужно, но при этом так и не смогли объяснить, почему для отправки из отчего дома «выбрали» ее и брата. Тем не менее новый дом оказался гораздо лучше прежнего, и поначалу она быстро приспособилась к переменам. Однако неприятности не заставили себя ждать. Ее пожилой и нездоровый дядя начал делать попытки домогаться ее. Сперва она не понимала, как вести себя с ним, поскольку мать сказала ей, что она должна быть благодарна дяде и тете за то, что они приютили ее в своем доме. Вскоре она стала объектом сексуальных провокаций со стороны дяди и моментально оказалась в роли любовницы. Она испытывала к этому отвращение, но не могла отказать ему, из-за того что считала «своим долгом» выполнять его требования. Когда ей исполнилось шестнадцать, а у дяди начался ревматоидный артрит, ей пришлось бросить школу, чтобы ухаживать за ним. Тетя сказала ей, что тем самым она вернет долг за то, что они воспитали ее. Она попыталась воспротивиться этому, но прекратила эти попытки, когда ее дядя на фоне болезни попытался покончить с собой. Когда он умер, тетя вышвырнула ее из дома и она устроилась на работу няней в семью с маленьким ребенком. Она тут же вступила в связь с главой семьи. Оба, и муж и жена, пытались склонить ее к сексу втроем, но из этого ничего не вышло, и она переехала в Лондон. Так она оказалась в среде ночных клубов и в сфере проституции.

Случай этой женщины довольно примечательный. Она поразила меня с самого начала, и я не сомневалась, что она достигнет прогресса в терапии, поскольку она многого добилась самостоятельно еще до того, как начала искать чьей-либо помощи. Она смогла выбраться из борделей и отказала сутенерам. Очевидно, что ее раннее детство, по крайней мере, пока ей не исполнилось восемь лет, прошло в атмосфере безопасности и надежности, хотя и не без экономических трудностей. Это стало серьезной поддержкой в ее дальнейшей жизни, дало ей уверенность в себе, необходимую для выживания в непростой ситуации. Однако, как только она ушла из дома, в котором она чувствовала себя жертвой сексуального насилия, она переключилась на месть и саморазрушение.

«Проституция как способ решения проблем» — это повторение ранних психологических травм, где переживший их человек безуспешно пытается наладить свою жизнь, но терпит фиаско из-за того, что он не может освободиться от устоявшегося стереотипа поведения, который стал для него обычным или был привычным с детства, и вместо этого вновь подвергается дурному обращению или насилию.

Как я отмечала ранее, полное подавление сексуальности, которое наблюдается при тяжелых психосоматических расстройствах, является еще одним проявлением последствий инцеста во взрослом возрасте. Обычно это называют «невротическим» нарушением. Однако порой вред, который эти пациенты наносят своему телу и психике, заставляет меня сомневаться в том, что в — основании этих «невротических» нарушений нет первертного содержания, в особенности если учитывать внутренние конфликты, связанные с женской сексуальностью, и то, как женщины злоупотребляют своим телом. Это, в частности, относится к садизму, который начинается как проявление мести родительским фигурам, а потом распространяется на любого, кто позволит себе сблизиться с этим человеком.

Так было в случае пациентки, которую в срочном порядке направил ко мне несколько лет назад ее врач-терапевт. С сильной тревогой в голосе он рассказал по телефону о сорокадвухлетней женщине с психосоматическими жалобами, которую он наблюдал на протяжении двадцати лет. Эти жалобы варьировали от астмы, учащенного сердцебиения, головных болей, мигреней и острых болей в груди до желудочно-кишечных расстройств. Не найдя решения, она начала просить об операции для избавления от этих мучительных болей. Всю жизнь она не могла ни с кем сблизиться.

Ее терапевт, неравнодушный специалист, хорошо разбиравшийся в психосоматических расстройствах, оказался в безвыходном положении: он не понимал, что происходит с его пациенткой, он не хотел вступать в сговор с ее намерением нанести себе увечье и не мог ничем ей помочь. Он описал ее как чуткую, приятную, умную и неприхотливую женщину, которая вовсе не была «истеричной». Она была успешным научным работником, жила в полной социальной изоляции. У нее никогда не было отношений ни с мужчинами, ни с женщинами, но при этом она казалась независимой и устойчивой во всех сферах, за исключением физического здоровья, которое порой не давало ей возможности выполнять свои обязанности. От этих симптомов она не получала никакой вторичной выгоды (если только не понимать под этим ее полную неспособность к созданию близких отношений).

Прожив много лет в безнадежности и беспомощности, однажды она пришла к своему врачу в состоянии крайнего эмоционального возбуждения. Вскоре, впервые в жизни, она рассказала ему об инцестуозных отношениях с отцом, которые начались, когда ей исполнилось десять, и продолжались до двадцати двух лет, пока она не нашла в себе сил положить этому конец и уйти из дома. Поначалу она выполняла требования отца потому, что пребывала в ужасе и не могла его «ослушаться». Эти требования начались, когда после рождения мертвого ребенка ее мать снова забеременела.

В этой связи Льюис (Lewis 1979) внес важный вклад в обсуждение «скорой замещающей беременности», которая следует за рождением мертвого ребенка и лишает матерей возможности оплакать потерю. По его мнению, это становится скрытым предрасполагающим фактором последующего насилия над ребенком. Опираясь на свой клинический опыт, он пишет, что некоторые матери в трудной ситуации, связанной с невозможностью оплакать потерю, сталкиваясь с потребностями новорожденного, могут быть склонны к насилию по отношению к нему. В описанных им случаях одна мать угрожала избить своего ребенка, а другая убила своего старшего ребенка спустя восемь месяцев после рождения младшего; ее муж скоропостижно скончался во время беременности. Он добавляет, что рождение мертвого ребенка может спровоцировать семейные конфликты, приводящие к насилию (Lewis 1979, р. 327). Является ли рождение мертвого ребенка еще одним фактором в семейной динамике, предрасполагающим к возникновению отцовского или материнского инцеста?

Если вернуться к истории моей сорокадвухлетней пациентки, она была старшей дочерью, которая очень заботилась о матери и всеми силами стремилась сблизиться с ней, чего так и не случилось. Разорвав инцестуозные отношения и уйдя из дома, она дала себе слово больше никогда не вспоминать об этом. Двадцать два года она следовала этому внутреннему предписанию. Ее психика надежно защищала ее от страшных воспоминаний, но ее тело начало беспощадное и изнурительное преследование, изобретая все новые психосоматические заболевания, основанные на бессознательной мотивации, к которой у нее не было доступа. Она никому не рассказывала о своих нападках на собственное тело. Она предавалась ритуализированным самоповреждениям, среди которых была мастурбация крайне садомазохистского характера.

Я придерживаюсь мнения, что женщины, которые раз за разом борются со своими телами таким пугающим, непосредственным и символическим способом, в том числе с элементами садистической мести своим матерям, демонстрируют проявления перверсии. Мне хорошо известно, что в этих случаях есть основания предпочитать термин «невротическое» «первертному», но, повторюсь, можно извлечь больше пользы, если попробовать понять, как развивается женское Супер-Эго.

Иригарей задается вопросом: «Почему женское, истерическое Супер-Эго столь "жесткое" и "осуждающее"? Можно привести несколько причин…» Одна «из них, перекликающаяся с некоторыми другими: что бы ни выполняло функции Супер-Эго у женщин, оно явно не расположено к женщинам, и в особенности к их половому органу(нам)» (цит. по Sayers 1986, р. 43-44, курс. Д. С.).

Любые попытки изучения формирования Эго-идеала, Супер-Эго и психических репрезентаций в развитии женщины, которая пережила в детстве инцест, оказываются либо трудноразрешимой, либо бесперспективной задачей. В их истории обычно обнаруживается отрешенная или депрессивная мать, которая присутствовала, но оставалась безучастной, а также ненадежный, нуждающийся, требовательный, грубый и сексуально озабоченный отец. В такой ситуации девочка, для которой невозможно оплакивание потери, лишается материнской заботы и постоянной любви, и, кроме того, в семейной динамике используются маниакальные защиты, которые помогают справиться с «неспособностью матери выполнять свои обязанности». Она чувствует, что такая отцовская фигура «принуждает» ее занять место матери в семье, чтобы поддержать ее стабильность. Таким образом, те, кто должны были оказать влияние на формирование ее Эго и Супер-Эго, вынудили ее поменяться ролями и лишили возможности противостоять подобному давлению со стороны отцовской фигуры. Она стала матерью своей матери и женой/любовницей своего отца со всеми вытекающими отсюда пагубными последствиями. Поэтому ее Эго, Эго-идеал, Супер-Эго и Ид спутываются между собой и страдают от нехватки какой-либо внешней и внутренней системы координат.

Если посмотреть на внутренний мир и психические репрезентации таких девочек, мы увидим хаотичную картину. Попробуем разобраться в том, как описывают формирование этих психических механизмов разные авторы. Например, Нюнберг (Nunberg 1955; Нюнберг 1999) разделяет Эго-идеал и Супер-Эго. Он пишет, что Эго повинуется Эго-идеалу из-за любви, а Супер-Эго — из страха наказания. Иными словами, Эго-идеал формируется по образу объектов любви (матери), в то время как Супер-Эго возникает сначала по образу персонажей, вызывающих страх (Ibid., р. 146; стр. 100), а затем из страха отца. На мой взгляд, у переживших инцест девочек формирование Эго-идеала с как бы отсутствующей матерью сильно осложняется, и в это же время устрашающая фигура отца, которая в теории обеспечивает ее Супер-Эго, врывается в ее жизнь и требует идентификации с ролью матери. Неудивительно, что формирование Эго-идеала и Супер-Эго у таких девочек крайне искажено: они сплетаются друг с другом или же их фрагменты представлены в очень неустойчивой и непостоянной форме.

Описание Эго-идеала у Лагаша, данное в ключе, в котором Супер-Эго подразумевает авторитет, а Эго-идеал означает такое поведение, посредством которого субъект должен отвечать его требованиям (цит. по Laplanche & Pontalis 1973, р. 145; Лапланш и Понталис 2010, с. 179), на мой взгляд, имеет непосредственное отношение к инцесту, при котором девочки в особенности уязвимы для силы власти.

Согласно Райх, Эго-идеал непосредственно связан с регуляцией самоуважения и соответствует сильнейшему желанию ребенка стать похожим на родителя, и «при определенных условиях волшебная идентификация с возвеличенным родителем — мегаломаническое чувство — может заменить желание походить на него» (Reich 1986, р. 303, курс. А. Р.). Она также пишет, что у нарциссичного человека (хотя она говорит о женщинах) возникает фантазия о том, что все его тело представляет собой фаллос, отцовский фаллос, что связано с сильной фиксацией и чрезмерной сексуализацией, которые происходят на фаллической стадии.

Стадиальное развитие этих женщин характеризуется большим разрывом, связанным по преимуществу с последовательностью поколений, в котором происходит смена ролей. Еще не достигнув половой зрелости, им пришлось выполнять вместо матери функции любовниц и взрослых. Лишенные возможности эмоционального взросления, они были вынуждены развиваться сексуально. Крайне важно, что все это происходит в семейных рамках, в которых нарушаются фундаментальные границы, отвечающие за распределение обязанностей между поколениями. Исчезают нормальные отношения между детьми и родителями, которые перестают заботиться о дочери и лишают ее возможности развиваться в своем собственном темпе. Уже в раннем возрасте девочка, ставшая жертвой инцеста, превращается в домашнюю любовницу, посвященную в сокровеннейшие семейные тайны.

В связанных с этой темой клинических историях моих пациентов можно обнаружить совращение, эмоциональную депривацию, восприятие их и отношение к ним как к частичным объектам, лишение возможности отделить себя от родительских фигур и преждевременную сексуализацию со стороны родителей. Схожие характеристики можно увидеть не только в психогенезе перверсий, но и в их клинических проявлениях.

Эти женщины страдают от маскированной депрессии, которая завуалирована навязчивой, искаженной, генитальной сексуальной активностью, в основе которой лежит глубокая потребность в мести. В подобном «сексуальном» взаимодействии отсутствует близость, эмоциональная забота, чувство непрерывности и сексуальное удовлетворение. Вместо этого возникает непродолжительная эйфория, на смену которой приходит ощущение изоляции и отчаяние. Успешное соблазнение вызывает маниакальную реакцию, кратковременное «ощущение кайфа». Подобная система регуляции самоуважения обречена на провал, поскольку в основе реальной встречи лежит ненависть, а не любовь, а встречающиеся объекты — представленные в виде собственных тел или тел клиентов — представляют собой лишь символическую замену настоящих объектов, на которых и направлена месть.

Инцест много дает, но затем все отбирает, все и сразу. Маленькая девочка получает все, о чем она, возможно, только мечтала в самых смелых бессознательных фантазиях, в том числе и том, чтобы заполучить отца в любовники. Что же дает ей эта ситуация? Она разделяет с папой тайну, о которой никто больше не знает. Ее мечты осуществились. Она получила папину любовь, его пенис, все сразу. Но она остается глубоко несчастным человеком, неспособным больше никому доверять. Те, кто должен был заботиться и защищать надежность границы между миром ее фантазий и реальностью, не справились с этой задачей, и все пришло в беспорядок. Теперь она переживает громадное одиночество. Таким девочкам трудно признавать в себе любые проявления злости, поскольку эти чувства предельно сильны. Они злятся на мать, которая, как им кажется, не смогла их защитить, а также на отца, совершившего насилие. Как сказала одна моя пациентка: «Я ненавижу женщин и не верю мужчинам». У них остались глубокие шрамы, которые оказывают влияние не только на их эмоциональную жизнь, но и на реальные отношения, поскольку им часто кажется, что сексуализация — единственный способ получения любви.

Этот феномен сопоставим с описанным Шассге-Смиржель процессом формирования будущей перверсии у мужчины, которого мать уверяет в том, что «он является ее идеальным партнером с препубертатным пенисом, чем защищает его от какой бы то ни было зависти к отцу» (Chasseguet-Smirgel 1985а, р. 29). На мой взгляд, девочку, совращенную собственным отцом, так же уверяют в том, что она является его идеальным партнером, однако в отличие от «препубертатного пениса» мальчика, она отвечает на совращение отца всем своим препубертатным телом. Все будет развиваться и настраиваться; теперь она поймет, как можно реагировать всем телом, всеми эрогенными зонами на совращение отца. Она похожа на описанного Шассге-Смиржель мальчика, освобожденного от зависти к отцу, за исключением того, что препубертатная девочка завидует фертильности своей матери, но и это лишь временное явление: после появления первой менструации она уже сможет рожать детей. Если при совращении мальчика существует явный сговор матери-сына и обесценивание отца, то инцест отца-дочери, как правило, держится в тайне. В обоих случаях границы между поколениями попраны и размыты. Как у мальчика, так и у девочки впоследствии проявятся первертные личностные особенности.

Шассге-Смиржель не сравнивает эти два случая между собой, поскольку она считает, что для маленькой девочки подобное воплощение «не несет того же ощущения возврата к очень раннему состоянию слияния, которое становится возможным лишь через объединение с первичным объектом» (Chasseguet-Smirgel 1985а, р. 32). Однако девочка достигает этого через телесную связь со своим отцом. При этом Шассге-Смиржель говорит, что мальчику приходится признать разницу между поколениями, поскольку он не в состоянии удовлетворить вагину матери, однако девочка оказывается в положении, когда она еще не готова к тому, чтобы отец оплодотворил ее, но она уже может удовлетворить его сексуальные желания или потребности, предложив ему собственную вагину.

Шассге-Смиржель допускает, что ситуация, при которой девочку довольно нежно любит отец, как будто предпочитая ее своей жене, довольно распространена. Однако она настаивает на том, что у таких девочек развивается не перверсия, а невроз, и добавляет, что «вероятно, по этой причине перверсия чаще наблюдается у мужчин, чем у женщин» (Chasseguet-Smirgel 1985а, р. 14). Она в точности следует изменениям, сделанным Фрейдом в его «теории соблазнения», в которой он говорит, что рассказанные его пациентками случаи насилия со стороны отца были порождены их фантазией. Однако, на мой взгляд, мы уже собрали достаточное количество доказательств, которые позволяют отойти от его изначальной теории реального соблазнения, ограничивающей наше восприятие объектных отношений, поскольку причина сексуальных проблем заключена в человеке (Klein I. М., 1981).

Маккарти прямо и смело заявляет: «Я считаю, что критика, которой подвергается вклад психоанализа в психиатрию и связанные с ней профессии, смысл которой заключается в том, что тема инцеста была помещена в сферу бессознательных фантазий, отвлекла внимание от реальности инцеста и замедлила выявление сексуального злоупотребления в семье» (McCarthy 1982, р. 11). Он отмечает, что пациентов, рассказывающих о своем инцестуозном опыте, очень часто называли психотиками или махровыми истериками.

Мы постоянно сталкиваемся с такими же губительными последствиями вмешательства отцов в эмоциональное и сексуальное развитие дочерей, как и у мальчиков, выросших у совращающих и инцестуозных матерей. Хочется надеяться, что понимание этих проблем будет способствовать их точной диагностике.

В этой главе я описала несколько известных мне случаев отцовского инцеста, который привел одних своих жертв к занятию проституцией, а других вынудил полностью отказаться от сексуальных отношений. Когда жертвы инцеста обоих полов строят отношения, они сталкиваются с огромными трудностями. Это похоже на состояние спутанности, которое связано с травмировавшим их опытом раннего насилия. С одной стороны, они чувствуют себя использованными, совращенными и воспринимаемыми лишь как сексуализированные частичные объекты, а с другой стороны, они кажутся себе исключительными, всемогущими, ценными и опережающими других в развитии.

В этих случаях используются такие защитные механизмы, как сильное расщепление, отрицание и деперсонализация. Поведение этих женщин мотивируется сильнейшим отвращением к собственному телу, с которым они справляются разными способами, в том числе проституцией. Однако безжалостное садистическое нападение на все свое тело часто становится обычным явлением, которое сопровождается преувеличенной либидинальной активностью, а порой и ее вытеснением. В характерном поведении этих женщин можно разглядеть первертные особенности, несовпадающие с проявлением перверсии у мужчин.

ЭПИЛОГ

В некотором смысле предыдущие главы написали себя сами. В определенной степени они возникли стихийно, из рассказов моих пациентов. Такой ход вещей оставил много неясных моментов. Было бы неплохо прояснить их и закончить эту книгу определенными выводами; неплохо, но преждевременно. Несмотря на поток публикаций и достигнутый за последние годы прогресс, у нас нет полного представления о женской сексуальности и семейной динамике. Мы все еще далеки от того, чтобы поставить точку в этом вопросе, и я не задавалась подобной целью. Пожалуй, я старалась начать обсуждение этих сложных вопросов, которые привлекли мое внимание. Однако поскольку новое может выглядеть вызывающим, даже если в каких-то случаях оно является лишь вариацией сказанного раньше, может быть полезно сделать в конце несколько комментариев и сконцентрироваться на результатах моих изысканий.

Во-первых, не стоит забывать о сказанном в Главе 1: на всем протяжении книги слово «перверсия» используется для описания общепринятой нозологической единицы, означающей, что пациент не может получить сексуального удовольствия при помощи гениталий и вынужден обращаться к навязчивым действиям, которые овладевают им и связаны с бессознательной враждебностью. В этом смысле перверсия является формальным психоаналитическим термином, не имеющим моральной подоплеки. Я предпочитаю использовать термин «перверсия» вместо «девиации», поскольку второе подразумевает лишь отклонение от статической нормы.

Во-вторых, необходимо учитывать, хотя это и так ясно, что я главным образом пишу о людях, которые обратились или были направлены ко мне из-за того, что они страдали довольно серьезными расстройствами. Возможность проследить формирование этих нарушений вплоть до определенных событий не означает, что и другие люди, которые оказались в схожих обстоятельствах или подвергались аналогичному обращению, столкнутся с такими же последствиями. Так, например, не всякая девочка, оказавшаяся жертвой инцеста, станет проституткой; так же как и не всякая проститутка была жертвой инцеста. Говоря шире, жертвы первертных действий или отношений не обязательно будут вести себя первертным способом. Однако не вызывает никакого сомнения, что первертное поведение родителей в детстве осложняет и оказывает дополнительную нагрузку на процесс достижения душевного равновесия.

Бесспорно, что моральные принципы оказывают влияние на то, как люди и само общество действуют и противодействуют. Однако эта книга основана только на клинической информации и, более того, на информации, полученной от людей, вовлеченных в первертную деятельность. Моральная оценка не входит в число моих текущих задач.

Лечение перверсий также осталось за рамками этой книги. Читателю, естественно, хочется знать, чем закончилась история, что случилось с моими пациентами? Однако для этого потребуется как минимум отдельная книга. Все, о чем стоило бы сказать здесь, — это то, что понимание создает предпосылки для постановки точного диагноза, и то, что понимание в совокупности с точной диагностикой психической динамики делают возможным лечение, и такое лечение было эффективным.

Это в равной степени относится как к оказавшимся в сложной ситуации мужчинам, так и к женщинам, которые столкнулись с конфликтами, разрешить которые самостоятельно они уже не смогли. За двадцать пять лет своей практики я много раз наблюдала динамическое взаимодействие в психотерапии. Я с надеждой смотрю на ее возможные результаты, которые, безусловно, зависят от точности диагноза, что возвращает меня к пациентам.

В моей клинической работе я всегда считала большой честью и всегда была тронута близостью и доверием, которые пациенты оказывали мне, совершенно незнакомому человеку, в моменты, когда они стремились достичь большего понимания себя и хотели освободиться от травм, нередко берущих начало в атмосфере специфической близости их семей. Я хочу снова выразить свою признательность за опыт, полученный в группах занятых карьерой женщин из Европы. Они отличаются от поколения наших матерей, многие из которых ощущали тайную или явную конкуренцию со стороны других женщин. Женщина, оставшаяся без мужчины, считалась неудачницей, а все остальные женщины воспринимались ею как потенциальные конкурентки. Они выросли со слабым чувством женской солидарности и слабой верой в собственную гендерную принадлежность. В отличие от них, женщины из групп, с которыми я работала, поощряли других участниц развивать скрытые таланты, а успех других женщин вселял в них надежду на лучшее, поскольку они ощущали свою общность с ними.

Это понимание сильно повлияло на меня. Порой я чувствовала всю силу наблюдения Сезанна, который так описывал впечатления от поразивших его картин: «Бывает, что событие на картине требует участия, а не понимания; действие, не оставляющее возможности оставаться сторонним наблюдателем». Я горжусь доверием, оказанным мне другими женщинами, и убеждена, что мой пол иногда является преимуществом в этой профессии.

Наконец, я хотела бы повторить, что я не планировала создавать или доказывать какую-либо теорию. Я не намеревалась выстраивать парадоксы. Однако с учетом бытующего в нашем (западном) обществе отношения, было бы наивно утверждать, что при рассмотрении связи между перверсией и материнством не возникает никакого противоречия. Конечно, перверсия при материнстве является исключением, но она встречается не так редко, как мы хотели бы думать.

Вероятно, некоторым читателям будет сложно признать, что лишь наше отношение к этому как к парадоксу делает его таковым. И в заключение я хотела бы сказать две вещи. Первая из них заключается в том, что познание — начало мудрости; чтобы работать с пациентами, необходимо опираться на доказательства, а не на предположения. Вторая связана с властью, положением матерей. Мои изыскания не принижают материнство, а как раз наоборот. И хотя это очевидно, стоит отдельно подчеркнуть, что клинические данные подтверждают максиму: «Не стоит недооценивать власть матери».

БИБЛИОГРАФИЯ[19]

Abelin, Е. 1978. The role of the father in the preoedipal years. J. Amer. Psychoanal. Assn 16,143-61.

Arnaiz, M., Puget, J. and Siquier, M. 1983. Paradigmas contrapuestos en las teorias psicoanaliticas sobre sexualidad feminine. Choques у Amtonias en-tre Teorias Psico-analiticas. Buenos Aires: Asociacion Argentina de Episte-mologia del Psicoanalisis у de la Psicologia Profunda, 29-40.

Aulagnier, P. 1966. Observaciones sobre la femininidad у sus atavares. ElPe-seo у la Perversidn. Buenos Aires: Sudamericana, 63-93.

Barglow, P. and Schaefer, M. 1970. A new female psychology?. Female Psychology, ed. by H. Blum. New York: International Universities Press (1977), 393-438.

Barnett, M. 1966. Vaginal awareness in the infancy and childhood in girls. J. Amer. Psychoanal. Assn 14,129-141.

Bateson, G. 1956. Towards a theory of schizophrenia. Behav. Sci. 1, 251-264. Русский перевод: Бейтсон Г., Джексон Д. Д., Хейли Дж., Уикленд Дж. К теории шизофрении // Консультативная психология и психотерапия. 1993. № 1.

Beauvoir, S. de 1942 [1972]. The Second Sex, trans, by H. M. Parshley. Har-mondsworth: Penguin. Русский перевод: Бовуар С., де. Второй пол. М.: Прогресс, 1997.

Benedek, Т. 1959. Parenthood as a developmental phase. J. Amer. Psychoanal. Assn 7, 389-417.

Bentovim, A. 1976. Shame and other anxieties associated with breast feeding: a systems theory and psychodynamic approach. Breast Feeding and the Mother, Ciba Symp. 45. Amsterdam: Elsevier, 159-78.

Bentovim, A. 1977. Therapeutic systems and settings in the treatment of child abuse. The Challenge of Child Abuse, ed. by A. W. Franklin. Academic Press, 249-259.

Bibring, G., Dwyer, Т., Huntington, D. and Valenstein, A. 1961. A study of the psychological process in pregnancy and of the earliest mother-child relationship. Psychoanal. Study Child 16, 9-44.

Bleichmar, E. D. 1985. El Fetninismo Espontdneo de la Histeria. Madrid: Adotraf.

Blum, H. P. 1980. The maternal ego ideal and the regulation of maternal qualities. The Course of Life: Psychoanalytic Contributions Toward Understanding Personality Development, vol. 3, Adulthood and the Ageing Process, ed. by S. L. Greenspan and G. H. Pollock. NIMH, 91-114.

Bonaparte, M. 1935. Passivity, masochism and femininity. Int. J. Psycho-Anal. 16, 325-333.

Bowlby, J. 1951. Maternal Care and Mental Health, WHO Monograph No. 2. Geneva: World Health Organization. Русский перевод: Материнская забота и психическое здоровье // Хрестоматия по перинатальной психологии: психология беременности, родов и послеродового периода. М.: Издательство УРАО, 2005. С. 246-250.

Bowlby, J. 1958. The nature of the child's tie to his mother. Int. J. Psycho-Anal. 39, 350-373.

Bowlby, J., Ainsworth, M., Boston, M. and Rosenbluth, D. 1956. The effects of mother-child separation: a follow-up study. J. Med. Psychol. 29, 211-247.

Brierley, M. 1932. Some problems of integration of women, Int. J. Psycho-Anal. 13,433-448.

Brierley, M. 1936. Specific determinants in feminine development. Int. J. Psycho-Anal. 7,163-180.

Brunswick, R. M. 1940. The pre-oedipal phase of the libido development, Psychoanal. Q. 9,293-319. Русский перевод: Мак Брюнсвик, Р. Проявления и развитие либидо: Избранные статьи. Ижевск: ERGO, 2013.

Burlingham, D. and Freud, A. 1943. Infants without Families. Allen & Unwin.

Chasseguet-Smirgel, J. 1985a. Creativity and Perversion. London: Free Association.

Chasseguet-Smirgel, J. 1985b. The Ego Ideal. London: Free Association.

Chodorow, N. 1978. The Reproduction of Mothering. Berkeley, CA: University of California Press. Русский перевод: Чодороу H. Воспроизводство материнства. Психоанализ и социология гендера. М.: Российская политическая энциклопедия, 2006.

Ciba Foundation 1984. Sexual Abuse Within the Family. Tavistock.

Coria, C. 1986. El Sexo Oculto del Dinero. Buenos Aires: Grupo Editor Latinoamericano, Coleccion Controversia.

Deutsch, H. 1925. The psychology of women in relation to the functions of reproduction. Int. J. Psycho-Anal. 6, 405-418.

Deutsch, Н. 1930. The significance of masochism in the mental life of women. Int. J. Psycho-Anal. 11, 48-60.

Erikson, E. 1968. Identity: Youth and Crisis. New York: Norton. Русский перевод: Эриксон Э. Идентичность: юность и кризис. Издательская группа «Прогресс», 1996.

Fairbaim, W. R.D. 1944. Endopsychic structure considered in terms of object-relationships in Sayers 1986. 64-78. Русский перевод: Фэйрберн P. P. Рассмотрение внутрипсихической структуры с точки зрения объектных отношений // Журнал практической психологии и психоанализа. 2006 г., № 26 июнь.

Ferenczi, S. 1924 [1968]. Thalassa: A Theory ofGenitality. New York: Norton.

Freud, S. 1905 [1953-1973]. Three essays on the theory of sexuality. The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud, 24 vols. Vol. 4. ed. J. Strachey. London: Hogarth Press, 182-83. Русский перевод: Фрейд 3. Сексуальная жизнь. М: ОСЮ Фирма СТД, 2006.

Freud, S. 1931. Female sexuality. S. E.V. 21,225-243. Русский перевод: Фрейд 3. Собр. соч. в 26 тт. Т. 6. Любовь и сексуальность. Закат Эдипова комплекса. СПб: Восточно-Европейский институт психоанализа, 2015.

Freud, S. 1933. Femininity. S. E. V. 22, 112-135. Русский перевод: Фрейд 3. Введение в психоанализ. Лекции. М.: Наука, 1989.

Gagnon, J. 1965. Female child victims of sex offences. Social Problems 13,176-192.

Gallwey, P. 1985. The psychodynamics of borderline personality. Aggression and Dangerousness. ed. by D. P. Farringdon and J. J. Gunn. Chichester: Wiley, 127-152.

Ganzarain, R. and Buchele, B. 1986. Countertransference when incest is the problem. Int. J. Group Psychother. 36, 549-566.

Gibbens, T. C.N. 1957. Juvenile prostitution. Br. J. Delinquency 8,3-12.

Glasser, M. 1979. Some aspects of the role of aggression in the perversions. Sexual Deviation, ed.by I. Rosen. Oxford University Press, 278-305.

Glover, E. 1943. The Psychopathology of Prostitution, Edward Glover Lecture, Institute of Study and Treatment of Delinquency Publication. 1-16.

Goodwin, J. 1982. Sexual Abuse. Boston, MA: John Wright.

Granoff, W. and Perrier, F. 1980. El Problema de la Perversidn en la Mujer. Barcelona: Editorial Critica.

Greenacre, P. 1950. Special problems of early female sexual development. Psychoanal. Study Child 5, 122-138.

Greenacre, Р. 1953а Certain relationships between fetishism and the faulty development of the body image. Psychoanal. Study Child 8, 79-98.

Greenacre, P. 1953b. Trauma, Growth and Personality. London: Hogarth Press.

Greenacre, P. 1960. Considerations regarding the parent-infant relationship.

Int. J. Psycho-Anal. 41, 571-584.

Greenacre, P. 1968. Perversions: general considerations regarding their genetic and dynamic background. Psychoanal. Study Child 23, 47-62.

Greenson, R. 1968 Dis-identifying from mother: its special importance for the boy. Int. J. Psycho-Anal. 49, 370-374.

Grunberger, B. 1979. Narcissism. New York: International Universities Press.

Grunberger, B. 1985. Outline for a study of narcissism in female sexuality. Female Sexuality ed. by J. Chasseguet-Smirgel. London: Kamac Books, 68-83. Русский перевод: Грюнберже Б. Очерк по исследованию нарциссизма женской сексуальности // Психоаналитические концепции нарциссизма. М.: Издательский проект Русское психоаналитическое общество, 2009.

Herman, J. L. 1981. Father‑Daughter Incest. Harvard University Press.

Hopper, E. 1986 The problem of context in group-analytic psychotherapy, Bion and Group Psychotherapy ed. by M. Pines. Routledge & Kegan Paul, 330-353.

Homey, K. 1924 [1973]. On the genesis of castration complex in women. K. Hor-ney, Feminine Psychology. New York: Norton, 37-53. Русский перевод: Хорни К. Женская психология. СПб: Восточно—Европейский институт психоанализа, 1993.

Homey, К. 1926. The flight from womanhood. Int. J. Psycho-Anal. 12,360-374. Homey, K. 1932. The dread of women. Int. J. Psycho-Anal. 13,348-360.

Homey, K. 1933. The denial of the vagina. Int. J. Psycho-Anal. 14, 57-70.

Homey, K. 1939. New Ways in Psychoanalysis. New York: Norton. Русский перевод: Хорни К. Новые пути в психоанализе. СПб: Академический Проект, 2009.

Irigaray, L. 1977. This sex which is not one, in Sayers 1986, 43-44.

Irigaray, L. 1985. Speculum of the Other Woman. New York: Cornell University Press.

Jones, E. 1927. The early development of female sexuality. Int. J. Psycho-Anal.

8, 459-472.

Justice, B. and Justice, R. 1979. The Broken Taboo. New York: Human Sciences.

Kemberg, 0.1975. Borderline Conditions and Pathological Narcissism. New York: Jason Aronson.

Kemberg, О. 1980. Some implications of object relations theory for psychoanalytical technique. Psychoanalytic Explorations of Technique ed. by H. Blum. New York: International Universities Press, 207-239.

Kestenberg, J. S. 1956. On the development of maternal feelings in early childhood. Psychoanal. Study Child 11,257-290.

Khan, M. M. R. 1979. Alienation in Perversions. London: Hogarth Press/Insti-tute of Psycho-Analysis.

Kinsey, A., Pomeroy, W. and Martin, C. 1948. Sexual Behavior in the Human Male. Philadelphia, PA: Saunders.

Klein, I. M. 1981. Freud's seduction theory: its implications in fantasy and memory in psychoanalytical terms. Bull. Menninger Clinic 45,185-208.

Klein, M. 1928. Early stages of the Oedipus conflict. Int. J. Psycho-Anal. 9,167-180. Русский перевод: Кляйн M. Психоаналитические труды: В 7 тт. Т. 1. Ижевск: ИД Ergo, 2008.

Klein, М. 1932. The effects of early anxiety situations on the sexual development of the girl, in Klein The Psycho-Analysis of Children. London: Hogarth Press /Institute of Psycho-Analysis, 268-325.

Klein, M. 1933. The phallic phase. Int. J. Psycho-Anal. 14,1-33.

Klein, M. 1935. Early female sexuality. Int. J. Psycho-Anal. 16, 263-73.

Klein, M. 1955. [1975] The psycho-analytic play technique, in Klein, Envy and Gratitude. London: Hogarth Press, 122-140. Русский перевод: Кляйн M. Психоаналитические труды: В 7 тт. Т. 6. Ижевск: ИД Ergo, 2010.

Kohon, G. 1984. Reflections on Dora: the case of hysteria, Int. J. Psycho-Anal. 65, 73-84.

Kramer, S. 1980. Object-coercive doubting: a pathological defensive response to maternal incest. J. Amer. Psychoanal. Assn 14, 325-351.

Kramer, S. 1981. Transactions of The Topeka Psychoanalytical Society. Bull. Menninger Clinic 45, 557-560.

Krout Tabin, J. 1985. On the Way to Self New York: Columbia University Press. Kubie, L. 1974. The drive to become both sexes. Psychoanal. Q. 43,349-426.

Laing, R. D. 1961. The Self and Others. Tavistock. Русский перевод: Лэйнг

P. Д. «Я» и Другие. М.: Независимая фирма Класс, 2002.

Lampl de Groot, J. 1928. The evolution of the Oedipus complex in women. Int. J. Psycho-Anal. 9,332-345.

Lampl de Groot, J. 1933. Contribution to the problem of femininity. Psychoanal.

Q. 2, 489-518. Русский перевод: Лампль де Гроот, Ж. К проблемам женственности. Ижевск: ИД ERGO, 2012.

Laplanche, J. and Pontalis, J. — B. 1973. The Language of Psychoanalysis. London: Hogarth Press/Institute of Psycho-Analysis. Русский перевод: Лапланш Ж., Понталис Ж-Б. Словарь по психоанализу. М.: Центр гуманитарных инициатив, 2010.

Lasch, С. 1984. The Minimal Self: Psychic Survival in Troubled Times. Picador Books.

Laufer, E. 1982. Female masturbation in adolescence and the development of the relationship to the body. Int. J. Psycho-Anal. 63, 295-302.

Lax, R. 1982. The expectable depressive climacteric reaction. Bull. Mennittger Clinic 46,151-167.

Lemoine‑Luccioni, E. 1982. La Particion de las Mujeres. Buenos Aires: Amor-rortu.

Lester, E. and Notman, M. 1986. Pregnancy, developmental crisis and object relations: psychoanalytical considerations. Int. J. Psycho-Anal. 67,357-366.

Lewis, E. 1979. Two hidden predisposing factors in child abuse. Child Abuse Neglect 3, 327-330.

Limentani, A. 1987. Perversions: treatable and unbeatable. Contemp. Psychoanal. 23,415-437.

Loewald, H. W. 1951. Ego and reality». Int. J. Psycho-Anal. 32,10-18.

Lothstein, L. M. 1979. Psychodynamics and sociodynamics of gender-dysphoric states. Am. /. Psychother. 33, 214-238.

Lukianowicz, H. 1972. Incest: 1. paternal incest. Br. J. Psychiatry 120, 301-313.

McCarthy, B. 1982. Incest and psychotherapy. Irish. J. Psychother. 1,11-16.

McDougall, J. 1970 [1985]. Homosexuality in women, in J. Chasseguet-Smirgel, ed. Female Sexuality. Kamac Books, 171-212.

McDougall, J. 1986. Theatres of the Mind. London: Free Association. Русский перевод: МакДугалл Дж. Театр души. Иллюзия и правда на психоаналитической сцене. СПб.: Восточно-Европейский институт психоанализа, 2002.

Mahler, М. S. 1963. Thoughts about development and individuation. Psychoanal. Study Child 18,307-324. Русский перевод: Маргарет С. Малер, Фред Пайн, Анни Бергман Психологическое рождение человеческого младенца. Симбиоз и индивидуация. М.: Когито-Центр, 2011.

Mahler, М. S. 1968. On Human Symbiosis and the Vicissitudes of Individuation. New York: International Universities Press.

Margolis, M. 1980. A preliminary report of a case of consummated mother-son incest. The Annual of Psychoanalysis 5, 267-294.

БИБЛИОГРАФИЯ

197

Masterson, J. F. and Rinsley, D. B. 1975. The borderline syndrome: the role of the mother in the genesis and psychic structure of the borderline personality. Int. J. Psycho-Anal. 56,163-177.

Mitchell, J. 1980. On the differences between men and women, in Sayers 1986,91. Mitchell, J. 1984.Women: The Longest Revolution. Virago.

Muller, J. 1932. The problem of the libidinal development of the genital phase in girls. Int. J. Psycho-Anal. 13, 361-368.

Nunberg, H. 1955. Principles of Psychoanalysis. New York: International Universities Press, 146; in Laplanche and Pontalis 1973, 145. Русский перевод: Нюнберг Г. Принципы психоанализа и их применение к лечению неврозов. М.: Институт общегуманитарных исследований, 1999.

Okell Jones, С. and Bentovim, А. 1984. Sexual abuse of children: fleeting trauma or lasting disaster. Tavistock Clinic Paper 15,1-17.

Payne, S. 1935. A concept of femininity. Br.}. Med. Psychol. 15,18-33.

Peters, J. J. 1976. Children who are victims of sexual assault and the psychology of offenders. Am.}. Psychother. 30, 398-421.

Pines, D. 1972. Pregnancy and motherhood: interaction between fantasy and reality. Br. J. Med. Psychol. 45,333-343.

Pines, D. 1982. The relevance of early psychic development to pregnancy and abortion. Int. J. Psycho-Anal. 63, 311-319.

Pines, D. 1986. A woman's unconscious use of her body: a psychoanalytic perspective. Carol Dilling Memorial Lecture, New York. Русский перевод: Пайнз Д. Бессознательное использование своего тела женщиной. СПб.: совместное издание Восточно-Европейского института психоанализа и Б. С.К., 1997.

Pines, М. 1969. Human sexuality revisited. Bull. Br. Psycho-Anal. Society Inst. Psycho-Anal, (private circulation) 23,1-26.

Raphael‑Leff, J. 1983. Facilitators and regulators: two approaches to mothering. Br. J. Med. Psychol. 56, 379-390.

Raphael‑Leff, J. 1985. Fears and fantasies of childbirth. J. Pre and Perinatal Psychol. 1,14-18.

Rascovsky, A. and Rascovsky, M. 1968. On the genesis of acting out and psychopathic behaviour in Sophocles Oedipus. Int. J. Psycho-Anal. 49,390-395.

Rascovsky, A. and Rascovsky, M. 1972. The prohibition of incest, filicide and the socio- cultural process. Int. J. Psycho-Anal. 53, 271-276.

Reich, A. 1986. Narcissistic object choice in women. Essential Papers on Object Relations ed. by P. Buckley. New York University Press, 297-317.

Renshaw, D. 1982. Incest. Boston, МА: Little, Brown.

Rinsley, D. B. 1978. Borderline psychopathology: a review of aetiology, dynamics and treatment. Int. Rev. Psycho-Anal. 5, 45-54.

Riviere, J. 1929. Womanliness as a masquerade. Int. J. Psycho-Anal. 10, 303-313. Русский перевод: Ривьер Дж. Ревность и женское. Ижевск: ИД ERGO, 2014.

Rolph, С. Н., ed. 1955. Women of the Streets. Seeker & Warburg.

Rosen, I., ed. 1979a. Sexual Deviation, 2nd edn. Oxford University Press.

Rosen, I., 1979b. Perversion as a regulator of self-esteem, in Rosen 1979a, 65-78.

Rosen, J. N. 1953. The perverse mother, in Rosen Direct Analysis: Selected Papers. New York: Grune & Stratton, 97-105.

Rycroft, C. 1968. A Critical Dictionary of Psychoanalysis. Harmondsworth: Penguin, 1985. Русский перевод: Райкрофт Ч. Критический словарь психоанализа. СПб.: Восточно—Европейский институт психоанализа, 1995.

Sayers, J. 1986. Sexual Contradictions. Tavistock.

Schafer, R. 1974. Problems in Freud's psychology of women. Am.]. Psychoanal. 22,459-485.

Shengold, L. 1979. Child abuse and deprivation: soul murder. J. Amer. Psychoanal. Assn. 27,533-559.

Shengold, L. 1980. Some reflections on a case of mother/adolescent son incest. Int. J. Psycho-Anal. 61: 461-476.

Silberr, M. H. and Pines, A. M. 1981. Sexual abuse as an antecedent to prostitution. Child Abuse Neglect 5, 407-412.

Sloane, F. and Karpinski, E. 1942. Effects of incest on the participants. Am. J. Orthopsychiatry 12, 666-673.

Sperling, M. 1959. A study of deviate sexual behaviour in children by the method of simultaneous analysis of mother and child. Dynamic Psychopathology in Childhood ed. by L. Jessner and E. Pavenstedt. New York: Grune & Stratton, 221-243.

Sperling, M. 1963. Fetishism in children. Psychoanal. Q. 32, 374-392.

Sperling, M. 1964. The analysis of a boy with transvestite tendencies: a contribution to the genesis and dynamics of transvestism. Psychoanal. Study Child 19, 470-493.

Spitz, R. 1946. Anaclitic depression. Psychoanal. Study Child 2, 313-342.

Spitz, R. 1951. The psychogenic diseases in infancy: an attempt at their aetio-logic classification. Psychoanal. Study Child 6, 255-275.

Steele, B. 1970. Parental abuse of infants and small children. Parenthood: Its Psychology and Psychopathology ed. by E. Anthony and T. Benedek. New York: Little, Brown, 449-477.

Stewart, H. 1961 Jocasta's crimes. Int. J. Psycho-Anal. 42, 424-430.

Stoller, R. 1968. Sex and Gender: On the Development of Masculinity and Femininity. New York: Science House.

Stoller, R. 1975. Perversion: The Erotic Form of Hatred. New York: Pantheon. Русский перевод: Столлер P. Перверсия: эротическая форма ненависти. Ижевск: ИД Ergo, 2016, в печати.

Stoller, R. 1976 [1977]. Primary femininity. Female Psychology ed. by H. Blum. New York: International Universities Press, 59-78.

Storr, A. 1964. Sexual Deviation. Pelican.

Wahl, C. W. 1960. The psychodynamics of consummated maternal incest. Archives Gen. Psychiatry 3,188-192.

Winnicott, D. W. 1953. Transitional objects and transitional phenomena. Int.}. Psycho-Anal. 34, 89-97.

Winnicott, D. W. 1956 [1958]. The antisocial tendency in The Collected Papers. Tavistock, 306-315.

Winnicott, D. W. 1965. The Maturational Process and the Facilitating Environment. New York: International Universities Press.

Zavitzianos, G. 1971. Fetishism and exhibitionism in the female and their relationship to psychopathy and kleptomania. Int. J. Psycho-Anal. 52, 297-305.

Zilbach, J. 1987.1 in the I of the Beholder: Towards a Separate Line of Women's Development, S. R. Slavson Lecture, 44th Group Psychotherapy. New Orleans, LA: American Group Psychotherapy Association.

БИБЛИОГРАФИЯ ПРЕДИСЛОВИЯ

к русскому изданию

Bonomi, С. 2015. The Cut and the Building of Psychoanalysis, Volume I: Sigmund Freud and Emma Eckstein. London: Routledge.

Kahr, B. 2011. Foreword in Welldon E. V. Playing with dynamite. London: Kar-nac Books.

Welldon, E. 2011.1 speak my mind. Patients take that very well. [Электронный ресурс!. Режим доступа: https://www.theguardian.com/society/ 201 l/nov/17/estela-welldon-speak-mind-patients-psychotherapy (Дата обращения: 26.08.2016)

Кляйн М. Ранние стадии эдипова конфликта // Психоаналитические труды: В 7 тт. Т. 1. Ижевск: ИД Ergo, 2007.

Кляйн М. Эдипов комплекс в свете ранних тревог // Психоаналитические труды: В 7 тт. Т. 5. Ижевск: ИД Ergo, 2007.

Медведев С. Биополитика насилия: что флешмоб женщин рассказал нам о России. Электронный ресурс]. Режим доступа http://www. forbes.ru/mneniya/tsennosti/324823-biopolitika-nasiliya-chto-fleshmob-zhenshchin-rasskazal-nam-o-rossii. (Дата обращения 26.08.16)

Фрейд 3. Вопрос о дилетантском анализе И Сочинения по технике лечения. Москва: ООО Фирма СТД, 2008.

Фрейд 3. 2006а. Об особом типе выбора объекта у мужчины // Собр. соч. в 10 тт. Т. 5. Москва: ООО Фирма СТД 2006.

Фрейд 3.20066.0 самом обычном уничижении любовной жизни // Собр. соч. в 10 тг. Т. 5. Москва: ООО Фирма СТД, 2006.

Фрейд 3. 2006в. Три очерка по теории сексуальности // Собр. соч. в 10 тт. Т. 5. Москва: ООО Фирма СТД, 2006.

БИБЛИОГРАФИЯ ЭСТЕЛЫ В. УЭЛЛДОН

на английском языке

Welldon, E. V. 1982. Erotization of the group process used by patients suffering from sexual deviations as a resistance against the therapeutic alliance. [Presented at the 5th European Symposium in Group Analysis, Rome 1981]. Group Analysis, 15 (1): 22-24.

— 1984. Applications of group analytical psychotherapy to those with sexual per-versions. T. E.Lear (Ed.), Spheres of Group Analysis. London: The Group Analytic Society: 96-108.

— 1988. Mother Madonna Whore, the Idealization and Denigration of Motherhood.

London: Free Association Books:

— 1991. Psychology and psychopathology in women—a psychoanalytic perspective.

British Journal of Psychiatry 158:85-92.

— 1993. Forensic psychotherapy and group analysis. Group Analysis 26:487-502.

— 1994. Forensic psychotherapy. P. Clarkson et al. (eds), The Handbook of Psy-chotherapy, London: Routledge, 470-493.

— 1996. Contrasts in male and female sexual perversions. C. Cordess et al. (eds.),

Forensic Psychotherapy. London: Jessica Kingsley, 273-289.

— 1996. Female Sex Offenders. Prison Service Journal, No.107, 09: 39-47.

— 1996. Women as abusers. K. Abel et al. (eds.), Planning Community Mental

Health Services for Women: A Multi—Professional Handbook, London: Routledge, 176-189.

— 1997. A practical guide to forensic psychotherapy (ed.) Jessica Kingsley Pub-lishers, London.

— 1997. Let the treatment fit the crime: Forensic group psychotherapy [20th Annual

Foulkes Lecture]. Group Analysis, 30: 9-26.

— 1997. То treat or not to treat: The Therapeutic Challenge. Marie V. H. (ed.),

Challenges in Forensic Psychotherapy. Jessica Kingsley Publishers, London, 31-42.

— 2002. Ideas in Psychoanalysis: Sadomasochism. Cambridge: Icon Books.

— 2002. Rubber banded together a countertransferential collusion or the need for

accuracy in the assessment of a rubber fetishist patient? Raphael‑Leff J. (ed.), Between Sessions and Beyond the Couch. London: Kamac Books, 43-44.

— 2005. Incest: The Therapeutic Challenge. Ambroso G. (ed.), On Incest Psycho-analytic Perspectives. London: Kamac Books.

— 2006. Why do you want to have a child? Alizada M. (ed.), Motherhood in the

XXI Century. London: Kamac Books.

— 2009. Dancing with death. British Journal of Psychotherapy, 2:149-182.

— 2009. Transference and countertransference in group analysis with gender dys-phoric patients. Ambrosio G. (ed.), Transvestism, Transsexualsim in the Psychoanalytic Dimension. London: Kamac Books, 81-106.

— 2011. Playing with Dynamite: A Personal Approach to the Psychoanalytic Under-standing of Perversions, Violence, and Criminality. London: Kamac Books.

— 2012. Bodies across generations and cycles of abuse. Mariotti P. (ed.), The Ma-ternal Lineage: Identification, Desire and Transgenerational Issues. London: Routledge, 381-401.

— 2012. Couples Who Kill: The Malignant Bonding. Adlam J. et al. (ed.), The

Therapeutic Milieu Under Fire: Security and Insecurity, in Forensic Mental Health. Jessica Kingsley Publishers, London, 162-172.

— 2014. The True Nature of Perversions. Australasian Journal of Psychotherapy,

321): 8-39.

— 2014. Stopping the Cycle of Abuse. The American Psychoanalyst, Volume 48,

No.2, Spring / Summer: 19.

— 2016. Sex Now, Talk Later. London: Kamac Books.

Примечания

1

The New Statesman and Society — известный общественно-политический журнал левоцентристской направленности, выходящий в Великобритании с 1913 г. (Здесь и далее примечания научного редактора).

2

Если не отмечено иначе, перевод цитат выполнен для данного издания.

3

Ядерная гендерная идентичность (англ. core gender identity) согласно Роберту Стоддеру (Stoller 1968) — это наиболее примитивное, местами осознанное ощущение принадлежности к своему биологическому поду (Стоддер был первым, кто предложил различать биологический «под» и психосоциальный «гендер»), На ее основе формируется гендерная идентичность, которая включает в себя многочисленные аспекты мужских иди женских черт человека, определяемые различными биологическими, социальными, психологическими и культурными факторами.

4

Терапевтическое сообщество (англ. therapeutic community, ТС) — распространенный в Великобритании и США психосоциальный подход к лечению прежде всего химических зависимостей, личностных расстройств и ряда других нарушений. Основывается на принципах «терапии средой», при которой создается направленный контроль социальной среды с целью ее преобразования и приведения в соответствие с потребностями пациентов в самостоятельном функционировании. ТС включает в себя групповую и индивидуальную терапию, различные практикоориентированные программы, а также совместную деятельность членов сообщества. ТС работают как в стационарном, так и в полуамбулаторном формате в течение нескольких месяцев.

5

Дипсомания (англ. dipsomania) — периодически возникающие состояния запойного пьянства. Влечение к алкоголю носит импульсивный характер. Д. часто наблюдается у психопатических личностей эпилептоидного круга, у больных МДП и циклотимией, скрытой эпилепсией. По мнению некоторых авторов, применение термина «дипсомания» в качестве самостоятельного понятия не оправдано — употребление алкоголя при других психических заболеваниях рассматривается как симптоматический алкоголизм (Блейхер В. М., Крук И. В. Толковый словарь психиатрических терминов. — Воронеж: НПО «МОДЭК», 1995).

6

Афанизис (англ. aphanisis) — термин, предложенный в 1927 г. Эрнестом Джонсом для описания исчезновения сексуального желания. Джонс ввел это понятие в связи с комплексом кастрации. Он писал, что угасание сексуальности и кастрация у мужчин не совпадают, а их смешение возникает из-за того, что общая идея А. конкретно проявляется (наряду с мыслью о смерти) именно в страхе кастрации. У женщин страх перед А. проявляется в страхе потери любимого объекта (Лапланш, Понталис 2010).

7

Комплементарный в данном случае «взаимно обусловленный тип поведения». Комплементарные отношения могут устанавливаться социальной или культурной средой (как в случае взаимоотношений матери и младенца, врача и пациента, учителя и ученика) или быть характерным стилем отношений данной диады. В любом случае важно подчеркнуть, что природа этих отношений носит взаимозависимый характер, разные типы поведения взаимно дополняются. Нельзя сказать, что один из партнеров установил комплементарные отношения с другим; скорее, каждый ведет себя так, что это предполагает и одновременно является причиной поведения другого.

8

«…Кляйн подчеркивала различие между примитивными защитными механизмами и вытеснением. Она считала вытеснение позднейшей модификацией механизма расщепления, отщеплением сознания от бессознательного… Она описывает варьирующиеся степени этого расщепления… На одном конце спектра — горизонтальная форма расщепления психики, при которой каждая часть обладает элементом Эго, находящимся в частичном взаимодействии с частным объектом, на другом — вертикальное разделение психики на бессознательный, предсознательный и сознательные слои» (цит. по Хиншелвуд Роберт Д. Словарь кляйнианского психоанализа. — М.: Когито-Центр, 2000).

9

Вспомогательное Эго (англ. auxiliary ego) — либидинальный объект, помогающий младенцу организовывать психический опыт, защищающий от опасностей и тревог, а также удовлетворяющий оральные потребности (Kramer, S., Akhtar, S., Parens, H. [1991]. Beyond the symbiotic orbit: advances in separation-individuation theory: essays in honor of Selma Kramer, M. D. Hillsdale, NJ, Analytic Press).

10

Имеется в виду Kerb-crawler — мужчина, медленно едущий на автомобиле вдоль тротуара, чтобы нанять проститутку. Во многих юрисдикциях это является признаком нарушения общественного порядка.

11

Цирцея в греческой мифологии дочь Ээта и Гекаты. Выйдя замуж, она отравила мужа, а став царицей, проявляла жестокость к своим приближенным. Убежав на просторы Океана, она поселилась на острове вместе с сопровождавшими её женщинами. На этот остров был занесен во время своих странствий Одиссей. Когда часть его спутников отправилась на изучение острова, они были обращены Цирцеей в свиней.

12

Ранее, в 1968 г. аналогичные процессы описал аргентинский психоаналитик X. Ракер (Н. Racker), говоря о двух видах переноса: согласующемся (конкордантном) и дополняющем (комплементарном). Первый указывает на переживание терапевтом того опыта, который пациент испытывал будучи ребенком к раннему объекту; второй же обозначает, что терапевт переживает то, что чувствовал объект по отношению к этому ребенку.

13

Пенни — 1/100 британского фунта стерлингов.

14

Хелен Дойч в 1942 г. ввела термин «"как будто" личности» для описания людей, о которых она говорит: «Во всем отношении к жизни есть что-то такое, чему недостает подлинности, тогда как внешне все выглядит так, "как будто" она есть» (цит. по Андерсон Р. [под ред.] Клинические лекции по Кляйн и Биону. — М.: Когито-Центр, 2012).

15

Пробация (англ. probation) — форма условного осуждения, распространенная в США, Великобритании и ряде других стран, при которой осужденный вместо лишения свободы оказывается под наблюдением инспектора службы пробации. Кроме требования не совершать новых преступлений, осужденный должен выполнить ряд других условий, среди которых может быть прохождение курса психотерапии. По представлению инспектора службы и при согласии суда срок пробации может быть как сокращен, так и заменен на реальное лишение свободы.

16

Парк-Лэйн (англ. Park Lane) — главная дорога в Вестминстере, центральной части Лондона. На ней расположено много пятизвездочных отелей и дорогих магазинов.

17

Английская роза (англ. English Rose) — термин, который используют для описания англичанок, наделенных природной красотой. Он относится к розе — национальной эмблеме Англии. Среди современниц, которых часто называют «английской розой», например, принцесса Диана, Хелен Миррен и Кира Найтли.

18

Хостесс (англ. hostess) — здесь: девушка, работающая в ночном клубе, побуждающая клиентов покупать ей выпивку, а также оказывающая сексуальные услуги.

19

Все книги опубликованы в Лондоне, если не указано иное.

Content

Эстела В. Уэллдон
Мать. Мадонна. Блудница. Идеализация и обесценивание материнства

От «темного континента» к «сильному полу»: предисловие к русскому изданию

Предисловие

Предисловие автора к русскому изданию

Предисловие автора к английскому изданию

Благодарности

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Женские сексуальные перверсии

ГЛАВА ВТОРАЯ. Сексуальность и женское тело

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Власть материнской утробы

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Материнство как перверсия

ГЛАВА ПЯТАЯ. Матери, совершающие инцест: ребенок-заместитель

ГЛАВА ШЕСТАЯ. Символическая мать-блудница: кто стоит у руля?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Заместительное материнство. Блудница — жертва инцеста: кто в ответе?

ЭПИЛОГ

БИБЛИОГРАФИЯ

БИБЛИОГРАФИЯ ПРЕДИСЛОВИЯ к русскому изданию

БИБЛИОГРАФИЯ ЭСТЕЛЫ В. УЭЛЛДОН на английском языке

Примечания