Ричард Лурье

Охота на дьявола

Лурье Р.

ISBN 5-390-0343-1

© 1993 by Richard Lourie. Аll rights reserved.

© Перевод с английского. Издание на русском языке. «Олимп», 1996.

© Художественное оформление. «Хармос», 1996.

Лурье Р. Охота на дьявола

Предисловие автора

В основе этой книги лежат официальные документы и воспоминания участников событий. Главным источником послужило обвинительное заключение по делу из 225 томов, описания вещественных доказательств, копии протоколов, а также аудио- и видеокассеты с записями допросов, заключения Института общей и судебной психиатрии имени профессора В. П. Сербского и милицейские фотографии.

Образ Чикатило воссоздан на основе официальных документов, собственных записей Чикатило и моих наблюдений за ним на процессе. Здесь я должен выразить особую благодарность следователю Иссе Костоеву, который посвятил меня во все подробности своего поиска Чикатило и семнадцати дней допросов, когда следователь и подследственный находились один на один. Он также был настолько любезен, что рассказал о своем двадцатисемилетнем профессиональном опыте, обстоятельно описывая дела, которые ему приходилось вести, — начиная от стратегии розыска и кончая уголовным жаргоном. (По вполне понятным соображениям в книге изменены имена отдельных участников описываемых событий. — Изд.)

Следователь Ростовской областной прокуратуры, активный участник расследования дела Чикатило, Яндиев, сопровождавший меня от одного места преступления к другому, также делился со мной своими воспоминаниями и соображениями.

В Ростове нашлись люди, не пожалевшие времени, чтобы познакомить меня с городом. В частности, Яна Цулая и Леня Григорян помогли мне увидеть то, что обычно остается недоступным для чужака; Наташа Сотникова и Юра Фадеев, считая, что никто не может по-настоящему почувствовать Ростов, не познакомившись с рекой, на которой он стоит, устроили так, что их друг казак Шура провез меня на своей моторной лодке по Дону…

Описания мест и людей в этой книге, как правило, основаны на моих собственных впечатлениях и наблюдениях. Я не посещал день за днем процесс Чикатило, поэтому вынужден был в какой-то степени основываться на газетных отчетах или на рассказах людей, присутствовавших на судебных заседаниях. Строго придерживаясь фактов и хронологии, я, конечно, использовал творческий характер изложения, чтобы попытаться отобразить все неожиданные повороты ситуаций. И никакой рассказ о России не будет правдив без экскурсов и погружения в прошлое страны.

Пролог

Большая часть населения прошла через ужасную болезнь, связанную с террором, и никто не смог полностью выздороветь и вновь приспособиться к нормальной жизни. Эта болезнь перешла на следующее поколение, так что сыновья платят за грехи отцов и, возможно, только внуки смогут переступить через это — или, по крайней мере, они будут жить уже другой жизнью.

Надежда Мандельштам, «Надежда против надежды»[1]

И так как не могу я доказать, что он любовник… То я намерен доказать, что он злодей.

Вильям Шекспир, «Король Ричард III»

Пока не привели арестованного, Костоев еще раз осмотрел комнату для допросов. Она была именно такой, как ему хотелось, — пустой. Только фотография на стене Феликса Дзержинского — основателя КГБ, человека с козлиной бородкой, с настороженным выражением лица, — да сейф в углу, намекающий на хранящиеся в нем секреты, — пусть подследственный поломает голову, какие именно. И были еще два стола, образующие букву «Т»: тот, за который сядет Костоев, и, перпендикулярно к нему, еще один. Подследственный будет находиться как бы внутри угла буквы «Т», справа от Костоева.

Смотреть ему будет некуда — только на Костоева. И даже если он переведет взгляд на сейф или фотографию, это тоже будет работать на следователя: арестованный лишний раз вспомнит, где он находится. Не в какой-нибудь захолустной тюряге, а в тюрьме КГБ города Ростова-на-Дону.

Выдержав ожесточенную стычку с представителями МВД СССР и ростовской милицией, которые хотели держать арестованного у себя, Костоев добился, чтобы в период следствия он был в тюрьме КГБ. Хотя это и выходило за рамки обычной практики, у Костоева были веские причины добиваться такого перевода. Чикатило подозревался в убийстве с сексуальным изуверством тридцати шести человек, женщин и детей; кое у кого из этих тридцати шести в ростовской милиции работали родственники. Более того, в тот период следствие еще не располагало какими-либо прямыми уликами против арестованного (который, кстати, ранее в течение нескольких месяцев уже сидел в общей тюрьме по обвинению в тех же преступлениях, откуда и был освобожден за недоказанностью его вины). Вот почему Костоев настаивал на такой изоляции, которая полностью исключила бы возможность насилия или мести.

Арестованного вели по коридорам тюрьмы КГБ в соответствии с освященной веками казематной процедурой. Сопровождавший его охранник постукивал ключами по пряжке своего ремня, чтобы предупредить других охранников в других коридорах о том, что проходит арестованный: тот не должен был никого видеть. И никто не должен был видеть его.

Арестованный — высокий, покатый в плечах, с редеющими волосами серо-песочного цвета — шагал медленной, почти старческой, шаркающей походкой, вытягивая вперед мускулистую длинную шею; руки крупные, средний палец правой руки забинтован.

Он выглядел таким, каким и был в жизни — инженер невысокой квалификации, заядлый читатель газет, пожилой человек, уже имеющий внуков.

Следователь Костоев почти не спал все трое суток, предшествовавших аресту. А когда ему все же удавалось заснуть, он каждый раз видел лицо именно того человека, которого сейчас к нему и вели. Заснуть ему не давали не только тревога и волнение — за эти трое суток он должен был подготовиться к дуэли, чем, собственно, и является допрос.

Трое суток следователь Костоев — ему сорок восемь, он щегольски одет, импозантен и представителен — мерил шагами номер гостиницы «Ростов» (№ 339), где жил, как ему казалось, уже целую вечность, забыв обо всем, кроме задачи, которая перед ним стояла. За эти трое суток он ни разу не покинул номер. Если и смотрел в окно, то ничего не замечал. Каждую минуту нужно было использовать с единственной целью: найти путь, чтобы, проникнув в душу подозреваемого, понять его логику, уловки, с помощью которых он надеялся спастись, его глубоко затаенный страх.

Из сотен дел, расследованных Костоевым, только в трех случаях ему не удалось добиться признания. И эти случаи, конечно, запомнились более всего. Но никогда еще не допрашивал он такого человека, как тот, кого сейчас вели к нему в комнату для допроса. Расследование убийств было работой Костоева, его хлебом; обычно эти убийства совершались профессиональными преступниками или людьми, которые поддались жадности или гневу. Никогда прежде ему не приходилось сталкиваться с человеком, который, сам имея внуков, калечил бы и убивал детей. Какую стратегию нужно применить, чтобы проникнуть в душу подобного семьянина-каннибала?

За несколько дней до ареста за Чикатило было установлено наружное наблюдение (его, говоря на милицейском жаргоне, «водили»). Напряжение в те пасмурные ноябрьские дни было невыносимым. Все могло обернуться худо. Ростовская милиция не раз доказала свою ненадежность в таких вещах, как наружное наблюдение. Уже тогда Костоев мог запросить помощь КГБ, чьи люди были мастерами невидимой слежки. Но прохождение особого запроса через бюрократические инстанции заняло бы время, а времени, как и многого другого, у следователя Костоева как раз-то и не было.

Если бы милицейские наблюдатели повели себя хоть чуть-чуть непрофессионально и подозреваемый их бы заметил, он мог ускользнуть, сбежать, скрыться, повеситься от страха или броситься под идущий троллейбус. А для Костоева не было на свете ничего более желанного, чем крепкое здоровье этого человека, который — Костоев знал это почти наверняка — являлся убийцей.

Уверенность в этом была настолько же велика, насколько слабы были имевшиеся в его распоряжении улики. Вот почему он дорожил сейчас каждой секундой, чтобы выбрать стратегию, которая бы обеспечила успех в течение тех десяти суток (именно таким сроком согласно закону располагает следователь до предъявления обвинения). Успех — это значит получить признание подозреваемого, которое могло бы послужить доказательством его вины; провал — это значит, что ему, Костоеву, собственными глазами придется увидеть, как убийца выходит на свободу.

Спустя три дня и три бессонных ночи, проведенных в лихорадочных размышлениях, Костоев что-то пробормотал себе под нос — как всегда это делал, когда очередная трудная проблема отступала наконец под напором его ума и воли. Теперь он знал, какой будет его стратегия; знал, что эта стратегия верна, поскольку она столь же изощренна, как и сам подозреваемый.

19 ноября 1990 года Костоев получил ордер на арест Чикатило. Он знал, что как следователь находится в явно невыгодном положении — этого человека уже арестовывали прежде, в 1984 году. Первый арест всегда большое потрясение. Он может ошеломить подозреваемого и дать начало едва заметной трещине в его логических умозаключениях; зацепившись за нее потом, в ходе допроса, его можно, что называется, «расколоть». Однако теперь у подозреваемого уже есть опыт, и он, этот опыт, смягчит предстоящий шок. Тем не менее, если арест произведен неожиданно и быстро, если люди, отобранные для этого, надежны и можно рассчитывать, что они не проговорятся, нервы арестованного могут получить хорошую встряску. Максимальную пользу надо было извлекать из любых деталей ситуации.

Подозреваемый был арестован 20 ноября 1990 года в городе Новочеркасске, где он жил. Трое в штатском во главе с великолепным сыщиком Владимиром Колесниковым подошли к нему на тротуаре, попросили назвать себя, затем надели ему наручники и посадили в свою машину, не сказав ни слова, как их и проинструктировал Костоев.

От Новочеркасска до занимающего целый квартал огромного здания на улице Энгельса в Ростове-на-Дону — сорок пять километров. В этом здании размещались как милиция, так и КГБ, хотя каждая организация находилась в своем, отдельном крыле здания, имела свой собственный вход и выполняли они разные задачи. Сорок пять километров прямой и ровной дороги — местность здесь степная. Вдали в этот дождливый день едва просматривались возвышавшиеся над равниной лесополосы, в основном из тополей и акаций. Посаженные прямоугольниками в конце сороковых годов, еще при Сталине, эти лесополосы, предназначенные для того, чтобы задерживать снег и предотвращать эрозию почвы, в последнее время стали местом стольких убийств, что операция по розыску преступника-изувера получила название операция «Лесополоса». Теперь эта операция, тянувшаяся восемь лет, подходила к концу, — если, конечно, человек, сидевший на заднем сиденье машины, действительно тот самый убийца. У сотрудников милиции, которые его арестовали, уверенности в этом не было. Они не знали того, что знал Костоев, если им вообще что-то и было известно. Все, что они должны были делать, — это выполнить приказ и хранить молчание, пока машина мчалась степью, а лесопосадки уже сливались с дождливой ноябрьской темью.

Арестованный должен понять, что их молчание не случайно. Это молчание служило как бы весточкой от следователя Костоева; то, что именно Костоев возглавлял расследование, не было секретом. А весточку следовало понимать так: дело, по которому вы арестованы, рассматривается как особо важное.

Но в то же время молчание давало арестованному шанс подумать, подготовить свою позицию, попытаться просчитать своего оппонента. Впрочем, пусть арестованный придумывает все что хочет. И так, и так выходило, что молчание милиционеров — это признак уверенности Костоева…

Все так же, в наручниках, его быстро провели в помещение Ростовского областного управления милиции на улице Энгельса. Там его сфотографировали — во весь рост, крупным планом, анфас, в профиль — слева, справа.

Слегка подавшись вперед, Костоев пристально наблюдал за арестованным. В голосе следователя звучала уверенность. Он задавал вопросы жестко, всем своим видом, всем своим поведением демонстрируя; с тем ужасом, который творил его собеседник, покончено.

— Фамилия и имя?

— Андрей Чикатило.

— Дата рождения?

— 16 октября 1936 года.

— Место рождения?

— Украина. Село Яблочное.

— Национальность?

— Украинец.

— Образование?

— Ростовский университет, филологический факультет.

— Член партии?

— Я… исключен…

Чикатило запнулся, замолчал, несколько раз глубоко вдохнул. Во всем этом, однако, пока не было ничего необычного. В основном же арестованный был спокоен.

— В каком году вы женились?

— В тысяча девятьсот шестьдесят… Я не помню, в каком точно…

Теперь замолчал Костоев. Если этот человек невиновен, он мог внезапно забыть, когда женился, пристыженный мыслью, что жена узнает о его аресте. С другой стороны, женитьба могла быть и некой болевой точкой для убийцы, который совершал преступления на сексуальной почве.

— Место работы? — спросил Костоев и предложил Чикатило перечислить все места, где тот работал последние двадцать лет. Где еще, где еще, где еще?

Самое важное сейчас — заставить Чикатило проникнуться ощущением значимости человека, который ему противостоит. Костоев знал, чего он стоит, и не скрывал этого — особенно сейчас, когда речь шла о такой нужной в данный момент цели, как устрашение подозреваемого.

Однако, когда подозреваемого вывели в большую шумную комнату, где к нему повернулись все головы, где на него нацелились фотокамеры и даже пишущая машинка прервала на минуту свой стук, он вовсе не казался запуганным. Был слегка ошеломлен, немного растерян, но вряд ли боялся того, что его тайна раскрыта.

После обыска (с раздеванием донага) и расспросов врача — теперь Костоев стоял в стороне, но не сводил взгляда с арестованного — Чикатило попросил отложить допрос до следующего дня, так как почувствовал себя плохо. Костоев просьбу удовлетворил.

Охранник увел Чикатило в четвертом часу пополудни. Не было ли и это знаком уверенности Костоева? Он мог держать подозреваемого всего десять дней и тем не менее согласился потерять чуть ли не весь первый день.

Костоеву показалось, что он услышал вдали приближающееся постукивание ключей. Как бы то ни было, Чикатило прибудет через минуту-другую. Вчера Костоев говорил резко, сегодня он будет с ним неизменно вежлив. Шоковая фаза закончилась. Теперь наступило время допроса — игры, самой опасной из всех, когда играют двое, одни в пустой комнате, а ставка — свобода или смерть.

Принуждение применено не будет. Ни одного угрожающего намека. Ничего связанного с физическим насилием. Это была комната для допросов КГБ, место, где воля противостоит воле.

Часть I

Глава 1

Ей не нравилось происходящее. Этот человек пытается уговорить маленькую девочку, подбить ее на что-то. На что именно? Почему он, наклонившись, шепчет малышке на ухо? Почему так странно все время оглядывается вокруг?

Мужчина и девочка стояли в пяти метрах от нее на троллейбусной остановке, она не могла слышать, о чем они говорят. Но могла за ними наблюдать. Светлана Гуренкова была порядочным человеком и, как любой гражданин, имела право и обязанность присматриваться ко всему, что казалось ей странным.

Мужчина был высоким и грузным, но с очень покатыми плечами, в черном пальто. Удлиненное лицо под коричневой ондатровой шапкой, длинный нос. Но подробно разглядеть черты его лица ей было трудно — мешали его слишком крупные очки. На вид лет за сорок, может быть, все пятьдесят. В руках хозяйственная сумка, какую носило с собой большинство советских граждан на случай, если в продаже попадется что-то интересное. Для мужчины оказалась интересной бутылка вина, горлышко которой, как заметила Светлана, торчало из сумки.

Это было неприятное сочетание: пожилой мужчина, бутылка вина, круглолицая девочка, которой вряд ли больше десяти. Одета девочка в красное пальто с отороченным черным мехом капюшоном. Но капюшон откинут. Для защиты от холода на голове у нее была темно-коричневая кроличья шапка. Глаза у девочки карие, лицо круглое и простоватое, но с красивыми, дугой, бровями и высоким лбом. На ней шарф. Либо это мама так хорошо одела ее для холодной погоды, либо она сама о себе уже заботилась.

Холодно было 22 декабря 1978 года в городе Шахты. Он так же неказист, как и его название. Черные горы угольного шлака вздымаются над ровными подсолнечниковыми полями вокруг города, перед каждым домом возвышаются небольшие аккуратные кучки угля. Дома одноэтажные, стоят тесно, их стены и ставни выкрашены в веселые тона, но все равно они оставляют впечатление замкнутых в себе. Такие дома предпочитают крестьяне, перебравшиеся в город. В центре — несколько высоких зданий из почерневшего от сажи кирпича, а на главной городской магистрали — имени Победы Революции — нашлось место для огромной статуи солдата победоносной Красной Армии, поднявшего легендарный автомат ППШ.

Светлана Гуренкова продолжала наблюдать за мужчиной в ондатровой шапке и пухлой девочкой в красном пальто. Теперь Светлане стало ясно, что мужчина пытается склонить к чему-то девочку и что сама девочка, кажется, никак не может на что-то решиться.

Светлане не нравилось то, чему она стала свидетелем. Были ли они родственниками? На дядю и племянницу не похожи, скорее незнакомые. в лучшем случае — соседи.

Девочка в меховой шапке и красном пальто, Лена Закотнова, возвращалась домой. Позади был обычный школьный день в классе, где с портрета на стене на детей смотрел Ленин. Сегодня на уроках танцев было весело, хватало времени для смеха и перешептываний. Она рассказала своей подруге Оле, что, может быть, получит импортную жевательную резинку от одного хорошего дяденьки, у которого такая резинка иногда бывает. Далеко не каждый день пачка жевательной резинки из Германии или Франции, а лучше всего из Америки доходила в запыленный шахтерский город на юге России. «Но только это секрет, а то все захотят».

После школы она пошла кататься на коньках. Скользя по льду катка, Лена услышала, как ее окликнули. Подруга Наташа попросила проводить ее домой.

Лена зашла к Наташе, чтобы воспользоваться туалетом. Потом Наташа проводила ее до угла улицы Ленина, где они распрощались. Несколько минут спустя мальчик из ее школы, которого отец послал в аптеку, видел Лену, идущую по улице Кирова в направлении троллейбусной остановки. Она была одна.

Но теперь она больше не была одна, она разговаривала с высоким мужчиной в очках и с хозяйственной сумкой в руке. Почти шесть часов, уже стемнело.

Светлана продолжала пристально разглядывать мужчину и девочку.

Потом мужчина зашагал прочь, а через секунду-другую девочка пошла следом, так что, может быть, во всем этом ничего особенного и не было. Либо сомнения девочки рассеялись, либо эти сомнения не были достаточно серьезны и не повлияли на ее решение. И все равно Светлане все это не понравилось — от начала и до конца.

Но тут подошел ее троллейбус, и она поехала домой.

Мужчиной, за которым решила последовать Лена Закотнова, был Андрей Чикатило, заведующий общежитием и преподаватель в местном ГПТУ‑33, где обучали горному делу. Он не только работал с детьми, у него было двое собственных: тринадцатилетняя дочь и сын, ровесник Лены, которой за месяц до этого исполнилось девять. У самого Чикатило недавно был день рождения. 16 октября ему исполнилось сорок два.

В городе Шахты у Андрея Чикатило было два места жительства. С женой и детьми он жил на улице 50-летия Ленинского Комсомола. Но имел и еще одно пристанище — ветхий глиняный домик по Окружному проезду, 26, о котором никто не знал. Туда он сейчас и направлялся вместе с девочкой в красном пальто.

День тот начался для него дома, в семье. Надежный, зарабатывающий деньги муж; отец, который никогда не повышает голоса на детей; член партии с незапятнанной репутацией, который читает газеты и следит за событиями в мире. Тихий, со строгими, умеренными вкусами, он, как и подобало настоящему советскому человеку, был готов год из года носить одну и ту же одежду в коричневых и серых тонах. Самое большее, что могли сказать о нем знакомые, что он обожает селедку и довольно прилично играет в шахматы.

Лицо Чикатило все еще сохраняло следы былой юношеской привлекательности, хотя рот его всегда был слишком мягким и слащавым — типичная физиономия романтического идеалиста и сталиниста.

Он все делал правильно. Как все советские люди, служил в армии — прокладывал кабельные линии в армейском подразделении связи КГБ. Позже усердно учился, получив три диплома — по русскому языку и литературе, по машиностроению и диплом университета марксизма-ленинизма. Он с головой ушел в партийную работу, писал статью за статьей для газет на тему советского патриотизма и коммунистической морали. Он даже добровольно пошел на работу в милицию внештатным сотрудником и получил красную книжечку-удостоверение, которое уже само по себе внушало почтение[2]. Он все делал правильно, и тем не менее все было не так. Всегда все было не так. Согласно его представлениям о его собственной тайной жизни, такой же тайной, как и домик на окраине города, он родился без глаз и половых органов. Разумеется, не буквально, но в известном смысле. Ребенком в школе он никогда не мог разобрать написанное учительницей на доске. Строки и слова расплывались в его глазах, и он плакал от ненависти и от жалости к себе. Став юношей, он быстро узнал, что не способен к эрекции, хотя эякуляция ему удавалась. Много позже, женившись, он в очень редких случаях достигал достаточной эрекции. И хотя он стал отцом, это нисколько не пошатнуло уверенность в том, что природа при рождении его кастрировала.

Судьба была к нему немилостива еще до рождения. Во время великого голода на Украине в начале тридцатых годов был похищен и стал жертвой людоедства его брат Степан. Случай для того времени не исключительный, но от этого матери Чикатило было не легче, боль ее не притуплялась, чувство ужаса не проходило. Она горько плакала всякий раз, рассказывая ему эту историю, а рассказывала она ее часто. Степан был старшим братом Андрея и мог бы защитить его от мира и людей. И вот теперь никто не мог его защитить, и менее всего он сам, поскольку всегда чувствовал себя самым беззащитным из мужчин. Чикатило не мог ответить на оскорбление точно так же, как не мог отозваться на женское внимание.

Так было всю жизнь: любой мог сказать ему все что угодно, а он никогда не мог достойно ответить. Другие дети это чувствовали и всячески его ругали, от этого душа его со временем переполнилась слезами и грязью оскорблений.

Грубые ребята из ПТУ, где он теперь работал, достаточно быстро раскусили его. Они курили, не прячась от него, и просто смеялись, когда он приказывал перестать. Он знал, что его прозвали «Гусем» из-за покатых плеч и длинной шеи, и еще потому, что они считали его дураком и даже не пытались это скрыть. А теперь, когда по училищу прошел слух, что один из парней в общежитии, проснувшись, обнаружил свой пенис во рту у Гуся, они стали прямо в лицо называть его «пидарасом». Теперь, когда он заходил в комнату общежития, чтобы дать отбой, ученики накидывали на него одеяло, били и пинками выталкивали вон. Как раз на днях несколько ребят догнали Чикатило в парке, повалили на землю, при этом грязно оскорбляли его, учителя, взрослого мужчину. Это так его напугало, что он даже купил нож и стал носить его с собой постоянно.

В тот день, утром 22 декабря, он также взял его с собой. Вчера была годовщина со дня рождения Иосифа Сталина, которому исполнилось бы девяносто девять лет. И вчерашняя ночь была самой длинной в году. Земля находилась на максимальном удалении от Солнца. Может быть, именно эта лишняя минута темноты привела Чикатило на грань срыва?

Чикатило и девочка, Лена Закотнова, почти дошли до его потайного убежища: домик был чуть впереди и налево. Они поспешали из-за жгучего мороза, такого, что даже разговор казался напрасной тратой энергии. Еще минута, и они окажутся там.

Последняя возможность повернуть назад. Всего одной секунды хватит, чтобы разрушить наваждение. Всего нескольких секунд достаточно, чтобы придумать причину — например, сказать, что забыл ключи.

Но почему должен он бороться с наваждением, придумывать причины, говорить какие-то слова после всего того, что с ним в жизни сделали? Разве он хотел появиться на свет таким, одним из тех выродков, что заглядывают под дверь туалета для девочек. Он бы ни за что не хотел… но был именно таким. Он бы предпочел быть отважным партизаном-коммунистом, что воюет в лесу с врагом, берет в плен и пытает врага, пока тот не скажет правды. Он бы предпочел быть героем романтического повествования, который еще в юности поклялся не касаться половых органов ни одной женщины, кроме жены. Но обнаружил, что создан мужчиной, которому не хочется касаться половых органов вообще никакой женщины: и при этом он не мог оторвать рук от собственных, даже в классе поглаживая их через карманы, — соученики громко и презрительно над ним смеялись. Он мечтал, чтобы одно его появление вызывало у ребят то почтение, какое они с радостью оказывают настоящим мужчинам. Такого уважения ему не видать потому, что он был Гусь, «пидарас» и дурак.

Он хотел быть человеком, чей отец возвратился с войны — с медалями на груди, в черных сверкающих сапогах, и вся деревня приветствует его и забрасывает цветами. Но его отца, когда тот вернулся домой из нацистского концлагеря, стали называть предателем, так как он позволил взять себя в плен. Только десять лет на лесоповале в Сибири могли искупить такой грех. И не цветы бросали ему в деревне, но оскорбления за то, что он трусливо остался в живых.

Если Сталин говорил, что плен — это преступление, значит, он был преступником. Нужно было быть гораздо более сильной личностью, чем Андрей Чикатило, чтобы противостоять общей вере в то, что Сталин прав: сама жизнь может быть преступлением, и родной отец может быть преступником. Сталин был превыше всех отцов, он был Отцом страны. И когда в 1953 году он умер, Андрей Чикатило плакал, ему казалось, что потерял последнего своего заступника. Ему так хотелось поехать в Москву на похороны, отдать дань уважения умершему, — но не было денег. Их не было никогда.

Он хотел бы стать человеком, чье мнение коллеги-учителя выслушивают с молчаливым почтением. Но для них он был учителем, которого поймали на том, что он лазил руками в трусики к маленьким девочкам. Когда пришло распоряжение о сокращении штатов, Чикатило сократили немедленно. А это значило, что ему с семьей стало негде жить — его квартира была служебной. Лучшее, что он сумел найти, — работа в запущенном профтехучилище в Шахтах, где ему дали квартиру, выглядевшую так, словно она пережила войну, и не имевшую даже водопровода. Каково было лицо его бедной жены, когда она впервые это увидела…

А ведь он мог бы и не преподавать в таких училищах. Он мог стать признанным юристом, судьей — и стал бы им, если бы его приняли на юридический в Московский государственный университет. Он очень хорошо сдал экзамены, но, как ему позже разъяснили, нельзя было молодому человеку, чей отец сослан Сталиным в Сибирь, доверять такое дело, как юриспруденция.

Его истинное призвание от него как ножом отрезали — как до этого разрезали на куски его брата. Чикатило знал, что сделали с братом, он видел тела людей, умерших во время голода, случившегося сразу после войны, у них были вырезаны мясистые части икр и ягодицы. А мать не уставала твердить ему, чтобы он прятался, не то будет следующим.

После всего, что с ним сотворили, разве не должно было существовать место на земле, где он мог бы делать все что захочет?

Таким местом стал потайной домик на окраине, порог которого сейчас перешагнул Чикатило с Леной Закотновой, — включил свет и сразу запер дверь.

Когда он толкнул ее на пол, она была так ошеломлена, что даже не вскрикнула. Эта девочка должна была подчиняться всем правилам потайного убежища. Она должна была дать ему расстегнуть свое красное пальто и стянуть штанишки. Ему были приятны ее крики, но если допустить шум, могут возникнуть неприятности, а неприятностей он хотел менее всего. Молчание и послушание — вот то, что ему было нужно.

Он знал, как остановить крик. Нажать левым предплечьем ей на горло, используя весь свой восьмидесятикилограммовый вес. Глаза ее последний раз взмолились о пощаде и померкли. Но не закрылись. Он снял с нее толстый шерстяной шарф (с темным рисунком «елочкой») и завязал ей глаза.

Теперь она стала такой, как надо, — молчаливой и покорной.

Но даже когда он пристроился меж прохладными, пухлыми бедрами девочки, ничего не произошло. Все движения в такт с ее судорогами вызывали лишь возбуждение, но не эрекцию. Впрочем, это уже не имело значения — на какой-то ослепительный миг он понял, что удовлетворено его сокровенное желание.

Но потом произошло поразительное. Он-то считал, что получил удовольствие, а оказалось, он даже не знал еще, в чем это удовольствие состоит. Когда его пальцы пристраивали сперму туда, где ей надлежало быть, его охватило внезапное желание изувечить половые органы девочки; и когда он сделал это, интенсивность второго оргазма с такой очевидностью превзошла первый, что он сперва даже не мог осознать значение этого нового опыта, этого нового секрета высшего наслаждения.

Девочка все еще хрипела и билась. Он смотрел на нее, понимая, что должен принять решение. Если она заговорит, жена никогда не простит ему… Три взмаха ножом вырезали треугольник на ее животе вершиной вправо. И теперь уже в домике на окраине воцарилось полное молчание.

Может быть оттого, что он, словно свернутый коврик, нес под мышкой девочку, а в другой руке держал ее портфель, Чикатило забыл погасить свет. Или, быть может, он был слишком обеспокоен тем, не идет ли кто по неосвещенной улице между ветхими домами. Убедившись, что никого нет, он, наверно, пошел слишком быстро, не заметив уличающих его пятен крови снаружи у крыльца. Самым главным сейчас было пересечь участок, заросший бурьяном и рогозом и выходивший к речке Грушевке.

Единственное, что он мог теперь сделать, — это бросить тело девочки в речку, а следом швырнуть ее портфель.

И когда он повернулся и зашагал прочь, студеная речная вода быстро уносила девочку вниз по течению. Девочка была еще жива.

Глава 2

Едва услышав, как его шестилетний пасынок, прибежав домой, кричит: «Папа, они достали из реки девочку», — Александр Кравченко почувствовал, как сердце у него упало. Если девочку убили, милиция быстро придет за ним, а если же девочку изнасиловали и убили, они придут за ним еще быстрее. Первое, что они сделают, — проверят, есть ли в их местах люди, уже осужденные за подобные преступления. И обнаружат, что в 1970 году он был осужден за изнасилование и убийство девушки, своей ровесницы, — тогда ему было семнадцать. Увидят, что ему дали максимальный для несовершеннолетнего срок — десять лет. Бумаги в его деле покажут, что после шести лет колонии он был выпущен 12 августа 1976 года и должен отбывать оставшийся срок (три года одиннадцать месяцев и четыре дня) на народнохозяйственных работах. Но, может, им не придется и проверять дела, просто кто-нибудь вспомнит: Кравченко, да он живет всего в трехстах шагах от того места, где нашли девочку.

Его пасынок не был единственным, кто разносил новость. Слухи всегда быстро передаются по России. Уже сотни людей собрались на мосту, под которым в час пополудни 24 декабря было найдено тело девочки. Милиция, работающая на месте происшествия, всегда притягивает толпы любопытных.

Люди теснились, тянули шеи, переговаривались. Только очень немногие могли видеть милицейского фотографа, скорчившегося, чтобы получить хороший кадр, куда попали бы и завязанный на глазах девочки шарф, и ножевые раны на голом животе. Те фотографии, которые позже сделают в морге, будут более предметными, но там будут интересоваться только ранами, а не тем, что голова девочки наклонена влево или что ее полные губы раскрылись, словно о чем-то умоляя.

В это самое время по мосту через Грушевку проходила Светлана Гуренкова, та женщина, которая два дня назад с тревожным любопытством наблюдала, как немолодой мужчина разговаривал с девочкой в красном пальто. Светлана протолкалась сквозь толпу и убедилась в своих худших подозрениях. Позже в тот же день она сообщила милиции, что может быть свидетелем. Там записали ее имя и адрес.

Милиция приехала за Александром Кравченко вечером. Он знал, что по закону его могли задержать на три дня или арестовать на десять дней. После этого в любом случае ему либо предъявят обвинение, либо отпустят. Главным было то, какие именно вопросы зададут ему после обычных формальностей:

— Имя?

— Александр Кравченко.

— Дата рождения?

— 23 февраля 1953 года.

— Место рождения?

— Украина.

— Национальность?

— Украинец.

— Образование?

— Среднее.

— Партийность?

— Не состою.

Затем шли вопросы, действительно что-то значившие — и для них, и для него.

— Где вы были вечером 22 декабря?

— Я вернулся домой с работы после шести. В шесть десять. У жены Галины была гостья, Татьяна Гусакова. Я включил телевизор и посмотрел начало хоккейного матча. Но женщины не любят хоккея, и они попросили меня выключить телевизор, что я и сделал. Потом мы втроем поужинали и выпили пару бутылок вина. Говорили о том, как будем встречать Новый год. Татьяна хотела, чтобы мы с женой встретили его вместе с ней и ее мужем, но я сказал, что, возможно, мы пойдем к брату моей жены. Около девяти я проводил Татьяну до остановки троллейбуса и сразу вернулся домой.

Ему повезло, у него было алиби, которое могла подтвердить не только его жена, но и другой человек. Все, что милиции нужно было сделать, это привезти их и допросить по отдельности. И сразу станет видно, что он говорит правду.

По какой-то причине милиции потребовалось целых три дня — те три дня, в течение которых задержанного Кравченко можно было содержать под стражей, — чтобы допросить его жену Галину и их подругу Татьяну Гусакову. Каждая из них рассказала ту же самую историю: Кравченко пришел домой около шести, был трезв, посмотрел немного телевизор, потом они втроем вместе поужинали, выпив две бутылки вина. Они разговаривали о новогодних праздниках, работе, деньгах, потом Кравченко проводил Татьяну до остановки троллейбуса. Татьяна припомнила, что спросила Кравченко, не будет ли его жена ревновать. Показания совпадали. И потому когда 27 декабря истек трехдневный срок, у милиции не было причин задерживать Кравченко долее. В этот же вечер он был освобожден.

Примерно в это же время милиция появилась в доме Светланы Гуренковой, чтобы пригласить ее в отделение милиции Октябрьского района, где она по всей форме сделала заявление. Зрительная память этой женщины оказалась столь незаурядной, что с ней начали работать, и для этого вызвали художника. По мере того как она описывала высокого мужчину с покатыми плечами, в очках и шайке, художник делал эскизы, а она пыталась сверить свои слова с тем, что он рисовал. Наконец он сделал вариант, который она одобрила.

Когда копию рисунка принесли в ГПТУ‑33, его директор Андреев сразу же узнал в изображенном одного из своих преподавателей, Андрея Чикатило.

— Никому об этом ни слова, — предупредил милиционер перед уходом.

В тот же день 27 декабря двое милиционеров, производя дополнительный осмотр местности, прилегавшей к месту происшествия, наткнулись на пятна крови между домами номер 25 и 26, стоящими друг против друга по Окружному проезду. Они взяли образцы крови и оформили необходимый протокол для проведения лабораторного исследования.

Дом номер 26, как выяснилось, был недавно приобретен за 1500 рублей Андреем Чикатило. Его вызвали для дачи показаний. Он пришел с женой, которая подтвердила его заявление о том, что весь вечер он провел дома. Чикатило разрешили уйти. Но тем не менее он остался под серьезным подозрением. Жены лгут. Кровь указывала на его дверь. И директор училища, где он работал, по фотороботу опознал Чикатило. А соседи Чикатило по Окружному проезду, возвращаясь домой из кино около девяти вечера, заметили свет в доме номер 26 и тогда говорили меж собой, как, мол, хорошо, что сосед освещает им дорогу. Свет горел всю ночь, он продолжал гореть и на следующий день.

На одном из совещаний в РОВД было решено, что Чикатило заслуживает дальнейшей разработки, а значит, необходимо собрать сведения о его прошлом.

Однако кроме него было еще около двадцати подозреваемых (включая и дедушку жертвы), которых необходимо было допросить и проверить. Потребуется время, чтобы список подозреваемых сократился до двух-трех человек.

Для Александра Кравченко Новый год начался неудачно. 7 января он разругался с женой и ударил ее по лицу. Но когда у нее из носа пошла кровь, сам подвел ее к раковине и умыл ей лицо, даже не заметив, как несколько капель крови запачкали ему свитер. Они с женой не слишком ладили. Возникали споры по поводу денег.

По крайней мере, хоть милиция его не беспокоила — ни одного вызова с того дня, когда его выпустили.

А милиция продолжала проверку Андрея Чикатило. В его личном деле нашли запись о том, что во время работы учителем в соседнем городе Новошахтинске было подано несколько жалоб по поводу его приставаний к детям; неизбежным результатом было увольнение. Более того, недавно поступили данные о том, что в самом городе Шахты человека, соответствовавшего по описанию Чикатило, несколько раз прогоняли от школьных уборных для девочек.

И Чикатило доставили в милицию, чтобы допросить еще раз.

Он признал случаи, когда он приставал к детям, признал со стыдом, как порядочный человек, у которого какое-то время была ужасная проблема, но который теперь, благодаря хорошей жене и любящей семье, смог с этой проблемой справиться. Он сказал, что всегда страдал от половой несостоятельности, но теперь, в сорок с лишним, эти вещи волнуют его меньше.

Но зачем же было ему верить? Ведь это самая старая истина на свете: совершив что-то однажды, человек сделает это еще раз. И доказательства его вины были серьезные — свидетель, освещенное окно, кровь.

Вечером 23 января Александр Кравченко совершил мелкую кражу — рискованное дело для человека, освобожденного всего лишь условно. Кражу он совершил у соседа. На следующее утро милиция обыскала дом Кравченко и нашла украденное на чердаке. Кравченко арестовали на работе в три часа того же дня, 24 января.

Милиция не навещала его с тех пор, как он месяцем ранее был освобожден. Теперь он снова оказался в ее поле зрения и под стражей. Тот факт, что Кравченко, подозреваемый по делу об убийстве Лены Закотновой, арестован по другому обвинению, был, конечно, сразу же доложен человеку, руководившему операцией, — заместителю начальника милиции Чернатскому. Чернатский прекрасно понимал, что убийство, возмутившее весь город, надо раскрыть очень быстро.

Он знал также, что надо смотреть глубже, в характер человека, невзирая на алиби. Может, Чикатило и был тихоней, ничтожеством, который не мог удержаться, чтобы не залезть руками в штанишки к маленьким девочкам, но Кравченко был судим за насилие и убийство. Однажды он уже совершил все это. А перейти роковую черту второй раз куда легче. Обычная милицейская практика заключалась в том, что искали аналогичное преступление в прошлом подозреваемого, — нет на свете лучшего способа раскрыть преступление. И нет лучшего доказательства, чем собственное признание подозреваемого.

Если бы Кравченко совершил убийство, у него бы, конечно, нашлось и алиби: мол, дома с женой и подругой смотрели телевизор, ужинали. А если он и впрямь убийца — это алиби должно оказаться ложным. И лучший способ проверить его подлинность — это поднажать на тех, кто алиби засвидетельствовал.

Заместитель начальника милиции Чернатский решил: все усилия сосредоточить на Кравченко. А когда приказ отдан, машина начинает работать быстро. На следующий же день свитер Кравченко был передан в лабораторию для проведения анализа кровяных пятен. По управлению милиции быстро разнесся слух, что теперь основным подозреваемым стал Кравченко, что поставлена цель — разрушить его алиби и добиться признания. Приказы были излишни, — люди и так знали, что делать.

Прежде чем перевести Кравченко из камеры предварительного заключения в тюрьму, в камеру 36, были приняты меры, чтобы поместить в эту камеру еще одного арестованного, убийцу и наркомана по фамилии М., с расчетом, чтобы тот уже сидел, когда туда поместят Кравченко. М. был у милиции в списке оплачиваемых тюремных подсадных, у него был номер — номер 7. Теперь ему объяснили, в чем будут состоять его обязанности и сколько он получит за их успешное выполнение. Он всегда был рад возможности заработать, и ему было не в тягость оказать милиции услугу — рука руку моет.

Тем временем кровь на свитере Кравченко оказалась той же группы, что и кровь жертвы. Но он настаивал на своей невиновности, утверждая, что это могла быть кровь его жены, которую он ударил в лицо во время ссоры. Ему не повезло — у его жены и у погибшей оказалась одинаковая группа крови. И сперма, обнаруженная в теле жертвы, была той же группы, что у Кравченко.

Несмотря на то что сокамерник каждый день, как только он возвращался с допроса, безжалостно его избивал, Кравченко доказывал свою невиновность с отчаянием действительно невиновного (а может быть, действительно виноватого?).

Но Кравченко — убийца, алиби убийцы обязано было быть ложным, а ложное алиби можно разрушить. Задержали Галину, жену Кравченко, по подозрению в той самой краже, за которую забрали ее мужа. Он уже сознался в ней, подчеркнув, что кражу совершил один. Но милиция и тут все знала: считала их парой мелких, трусливых воров, специализирующихся на квартирных кражах. А потому какая разница, вместе они совершили эту кражу или он один? Милиция была готова предъявить обоим, и ей и мужу, обвинение в пяти кражах, совершенных между декабрем 1977 года и 23 января 1979 года. Общая стоимость похищенного равнялась 1358 рублям 40 копейкам.

Но когда Галина призналась, будто они действительно воровали вместе, она, к своему удивлению, обнаружила, что людей, ее допрашивавших, — это были не следователи, как того требовал закон, а оперативники милиции — на самом деле кражи не интересуют.

Когда эти люди сообщили ей, что ее муж в 1970 году совершил изнасилование с убийством, это стало для нее потрясением. И уже настоящим шоком было их утверждение, что ее задержали как соучастницу в убийстве Лены Закотновой, в котором обвиняется ее муж и которое, как ей сказали, произошло в ее доме. Милиция разъяснила ей, что соучастие в убийстве — серьезное преступление, влекущее за собой долгое тюремное заключение.

Все стало ясно. Человек, с которым она жила, который бил ее, когда был сердит, — этот человек лгал ей о своем прошлом и ни разу не сказал ей о главном: что он изнасиловал и убил девушку. Теперь этот человек потянет ее с собой в тюрьму, как он до того втянул ее в кражи. И еще было ей ясно: она может избежать тюрьмы, если даст показания, которые от нее хотят получить. А хотели всего-то пустяк: просто чтобы она сказала, что муж пришел домой поздно и был пьян. Она не думала его предавать, она любила его. Но альтернативой были годы в тюрьме, а ведь у нее ребенок…

Когда жена Кравченко показала, что ее муж пришел домой не в шесть, а в семь тридцать и не трезвым, а пьяным, появилась легальная возможность задержать другого свидетеля, Татьяну Гусакову, — по обвинению в даче ложных показаний. Иные люди не выносят и часа тюрьмы, и она была именно из таких. Она кричала и билась о тюремную решетку. Они знали: эта сдастся быстро.

Татьяна Гусакова не только изменила показания о времени возвращения Кравченко домой и о том, что он был трезв, она теперь припомнила некоторые важные подробности их разговора по пути к троллейбусной остановке.

Он сказал ей:

— Татьяна, ты бы поверила, если бы я тебе сказал, что изнасиловал и убил девчонку?

— Перестань нести чепуху, — оборвала она.

— Да я просто пошутил, — сказал Кравченко.

Теперь закон требовал, чтобы Кравченко дали возможность очной ставки с лицами, его обвиняющими.

— Ты с ума сошла? — кричал он жене.

Но даже в его присутствии ни она, ни Татьяна Гусакова не изменили своих показаний. Кравченко увели обратно в тюрьму, где его ждал избивавший его сокамерник. Теперь, когда воля его была сломлена, признание не заставило себя долго ждать.

Хотя обеих свидетельниц к тому времени держали дольше, чем разрешает закон, отпустили их только после очной ставки с Кравченко. В последующие недели милиция продолжала их навещать, чтобы удостовериться, что они не передумали и не изменили показаний. 16 февраля 1979 года, за неделю до того, как ему исполнилось двадцать шесть лет, Александр Кравченко признался в изнасиловании и убийстве Лены Закотновой. Конечно, в такой эмоционально напряженный момент память человека может стать небезупречной, и, напоминая ему о некоторых существенных для дела подробностях, милиция просто подсказала то, что ему уже и так хорошо было известно.

Он даже добавил кое-что от себя, разукрасив свое признание: что был пьян и упал, и девочка даже подошла помочь ему, — они любят такие детали. Он также признался, что его вырвало после того, как он ее убил. Что касается ножа, то он бросил его в речку; возможно, уже в тот момент он рассчитывал, что речку протралят и ножа не найдут. Единственное, что знал Александр Кравченко, — он должен подготовиться к суду. Только в суде у него будет возможность рассказать правду и будет шанс, что ему поверят. А сейчас хотя бы прекратятся побои…

Замначальника Чернатский был доволен результатами и, следуя стандартной процедуре, приказал закончить отработку всех иных версий, а все материалы, не имеющие отношения к Кравченко, из данного дела убрать.

Светлана Гуренкова помогала милиции в поиске убийцы, она дала свидетельские показания, на основе которых был составлен портрет. Как и любого жителя города Шахты, преступление ее возмутило. Как и все, она была рада узнать, что убийца схвачен, и пришла спросить, должна ли она прийти его опознать.

— Если понадобитесь, мы вас вызовем, — сказали ей.

Она не понадобилась, ее не вызвали. И директор Андреев, который опознал на фотороботе Андрея Чикатило, тоже оказался не нужен. В свое время Андреева предупредили, чтоб он никому ничего не говорил. Он был удивлен, что никто из милиции не пришел к нему снова, но все же не посмел нарушить запрет.

Теперь предстояла масса писанины. Сокамерник Кравченко — М. — подписал, дав подписку об ответственности за лжесвидетельство, показания в том, что он никогда ни при каких обстоятельствах физического насилия по отношению к Александру Кравченко не применял. Таким образом, любые сомнения на этот счет заранее были отметены.

Данных, чтобы передать дело в суд, хватало. Признание подозреваемого, показания его жены и ее подруги, схожие преступления, совпавшая группа крови, сперма. Теперь не было причин тратить время на то, чтоб устанавливать принадлежность отпечатка пальца на застежке портфеля девочки. Это ведь мог быть отпечаток не Кравченко, а любого другого, скажем, ее дедушки. Фактически все другие улики, не имеющие отношения к Кравченко, теперь можно было уничтожить. Ни к чему загромождать ими дело. Так и получилось, что кровь, обнаруженная у крыльца подозреваемого Андрея Чикатило, так никогда и не попала в лабораторию.

Глава 3

Жизнь Иссы Костоева была с самого начала отмечена печатью преступления — преступления, совершенного против его народа, его семьи, против него самого.

23 февраля 1944 года по приказу Иосифа Сталина целая нация — ингуши — была погружена в вагоны для перевозки скота и отправлена на восток в ссылку. Выдвинутое против них официальное обвинение гласило:

«Многие ингуши совершили предательство, пополняя собой ряды саботажников и шпионов, засылаемых немцами в тылы Красной Армии…» Между тем территория ингушской республики не была оккупирована немцами, многие ингуши воевали, многие отдавали жизнь, защищая Советский Союз. Явная надуманность обвинения делала наказание еще более жестоким.

В то время Иссе Костоеву исполнилось всего два года, он был слишком мал, чтобы запомнить тот месяц голода, ужаса и смерти — месяц, в течение которого поезда, покинув плодородные долины Северного Кавказа, добирались до бесплодных степей Казахстана. Однако старшие помнили, они вновь и вновь рассказывали о случившемся, и в конце концов их воспоминания накрепко утвердились в сознании Иссы.

Несмотря на то что операция длилась несколько суток, в памяти ингушского народа остался день 23 февраля, День Красной Армии, праздник для всех остальных.

«Переселением» занимался НКВД — так в те времена называлась советская тайная полиция. Площади городков и деревень заполонили грузовые автомобили. На сборы был дан один час. Люди подчинились — на то было немало серьезных причин. Военное время, распоряжение правительства — приказ, который выполняли тайная полиция и войска.

Иссе вновь и вновь рассказывали о том, что людей, не годившихся для долгого переезда, а также тех, кто жил слишком далеко от железнодорожных станций, в горах, запирали в домах и поджигали, поливая пулеметным огнем.

В одном селе вслед за грузовиком побежал русский солдат, он нес швейную машинку. С трудом переводя дыхание, протянул ее хозяйке, женщине, державшей на руках двухлетнюю дочь:

— Эй, мамаша, возьмите — пригодится…

Она взяла машинку. И потом только благодаря ей смогла зарабатывать на жизнь в диких степях Казахстана, сумела сохранить жизнь той самой девочки, которая впоследствии стала женой Иссы Костоева и прибавила историю своей жизни к тем многим, что уже хранились с его памяти.

Вновь и вновь Исса слышал рассказы о поездке по железной дороге, начавшейся в конце февраля. О чувстве острого стыда, который переживали его спутники, вынужденные опорожняться на людях — для этого в каждой теплушке была вырезана дыра. Двери были наглухо заперты и открывались лишь для того, чтобы вынести трупы. Иногда эти трупы просто вышвыривали, иногда людям позволялось закапывать их в придорожной канаве. Тех, кто не успевал вовремя вернуться в поезд, расстреливали охранники, сидевшие на крышах вагонов.

НКВД не собирался погубить всех до единого. Наоборот — тех, кто оказался достаточно крепок, чтобы выжить, намеревались использовать: в Казахстане их ждали земли, которые нужно было возделывать, а также рудники — работая на них, долго не протянешь. Обвинив целую нацию в предательстве и совершив массовые аресты, Сталин превратил людей в преступников, а в сталинской России не было рабочей силы дешевле, чем арестанты и спецпереселенцы.

За что? В детстве, проведенном в ссылке, Исса вновь и вновь слышал этот вопрос. Кое-кто утверждал, что Сталин и не грузин вовсе, поскольку грузины народ жизнерадостный и невероятно щедрый, чего никак нельзя было сказать об Иосифе Сталине, который был человеком жестоким и равнодушным. Говорили, что его отец был осетином. И разве не писал поэт Мандельштам, что каждое убийство доставляет наслаждение «широкогрудому осетину» — в строках, которые стоили поэту жизни? И разве не были ингушские земли отданы осетинам? Что побудило Сталина к подобной щедрости? Впрочем, разве можно предсказать, какой поступок совершит полоумный убийца и зачем он это совершил?

По характеру Исса Костоев был упрям, въедлив, любопытен и наблюдателен. Становясь старше, он требовал ответа на вопросы, касающиеся всего на свете — начиная с того, почему с его народом обошлись столь несправедливо, и кончая тем, что означает его имя. На последний вопрос его отцу было проще всего ответить. Он рассказывал Иссе о том, что на зеленых пастбищах, находившихся высоко в горах Кавказа, каждый клан строил башню. Эти башни достигали тридцати метров в высоту и располагались в долинах таким образом, чтобы с любой из них были видны остальные. Еще во времена Чингисхана на вершинах башен зажигались костры, предупреждающие о вторжении. Средние этажи были приспособлены для обороны, а в мирное время люди жили у подножия башни. Семья Костоевых когда-то входила в другой клан, а когда тот распался, образовала собственный и построила себе башню. По-ингушски фамилия «Костоев» означает: «тот, кто выбрал свой собственный путь». Исса узнал также, что ингуши приняли российский обычай давать отчества. Отца Иссы звали Мухаммед, так что по отчеству Исса был Магометович. А что значит его собственное имя — Исса? Так по-ингушски звучит имя христианского бога Иисуса. Вот Исса и узнал, кто он такой: Иисус, сын Мухаммеда из семьи тех, кто пошли своим собственным путем.

Еды хватало, лишь только чтобы не умереть с голоду, а порой и того не было. Люди слабели, болели и умирали. Зачастую даже близкие родственники не могли присутствовать на похоронах: спецпереселенцам, как их теперь называли, запрещалось без особого разрешения местной комендатуры отходить дальше трех километров от места проживания. Тому, кто нарушил запрет, грозило до восьми лет лагерей. Любого, кого обнаруживали за пределами трехкилометровой зоны, ждало пять лет тюрьмы. Но даже те, кто и не помышлял о побеге, постоянно рисковали получить восемь лет тюрьмы за «отлынивание от общественно-полезного труда и ведение паразитического образа жизни». Эта формула могла иметь любой смысл, какой пожелал бы придать ей комендант.

Хотя Исса был четвертым ребенком из шести, его сила вскоре начала привлекать внимание старших мальчиков и взрослых мужчин, которые внимательно присматривались к любому, определяя — смельчак он или трус. А мальчишки не только присматривались, они испытывали свою смелость. Для этого был особый ритуал, очень много значивший в их жизни. Один из мальчиков подходил к другому, выдирал волосок из своей головы и подносил его к лицу соперника. Тот дул на волосок и тем принимал вызов на кулачный бой. Правил было всего два: не уклоняться и не плакать.

Как-то раз Исса сидел дома голый, поскольку мать только что выстирала его единственную одежду и теперь развешивала ее вместе с теми лохмотьями, в которых отец грузил вагонетки на шахте. С улицы раздался крик мальчишки постарше:

— Пускай Исса выходит драться!

— Оставь его в покое, — печально произнесла женщина. — Я стираю его одежду, он никуда не пойдет.

— Пусть выходит!

Мать выжала одежду, но, когда Исса вышел в ней на улицу, с него все равно стекала вода. В такой одежде вряд ли приятно драться.

Иссу поджидал парень из соседней деревни. Он выдернул волосок и поднес его к лицу Иссы. Не важно, что твои руки и ноги облепила мокрая ткань, не важно, что твоя мать плачет, а уж то, чего хочешь ты сам, вообще ничего не значит. У тебя один-единственный выбор: прослыть навсегда трусом или драться, драться до победы.

Мать была вынуждена отпустить его драться: в тех краях человека, не умеющего постоять за себя, ждала смерть. К тому же как могла бы она остановить сына? Уже в шесть лет Исса вместе со старшим братом Османом ходил к участку дороги, где поезд замедлял ход; они прыгали в него и сбрасывали столько угля, сколько могли осилить за то время, пока состав не начинал набирать скорость снова; тогда им приходилось, сгибаясь под напором воздуха, прыгать в двухметровые сугробы, покрывавшие зимою казахскую степь. Затем, волоча вдвоем санки, братья тащили домой добычу и набивали углем пузатую железную печку. В такие дни они ходили героями. Ночь в сложенной из самана землянке без угля была бы слишком холодной.

Мать Иссы была верна традициям своего народа — иначе как сохранить в этой дикой глуши его память? Она не возразила, когда ее муж Мухаммед привел в дом другую — русскую женщину по имени Мария, которую он обратил в мусульманскую веру. Ингуши признали Марию своей еще за несколько лет до ссылки; а когда их отправляли в ссылку, эта женщина вполне могла бы сказать: «Я русская, я не их племени», и ей не пришлось бы разделить с ними опасность и горе. Но Мария сказала: «Если их увозят, то и я с ними». Второй брак отца ничуть не повлиял на его отношение к детям и к Иссе.

Мухаммед, отец Иссы, пользовался большим почетом как человек, способный дать добрый совет людям, попавшим в затруднительное положение. Он один умел найти решение, способное примирить конфликтующие стороны. Порой Мухаммед подкреплял свое решение, рассказав какую-нибудь притчу о Ходже Насреддине, герое тысячи забавных историй, с помощью которых ислам нес свою мудрость людям, способным слушать и слышать.

Порой Мухаммед цитировал Коран, который читал наизусть, да и не мог иначе, поскольку был неграмотен. У него была одна цель: добиться правды и справедливости, отстаивать их всеми средствами, возможными в тех условиях.

В 1949 году часть ингушей, словно ударом молнии, поразил новый приказ Сталина, очередное порождение его больной души. Опять переселение, опять грузовики и поезда. Им предстояло сменить плохое на еще худшее. В саманных домишках, в которых они жили до сих пор, были, по крайней мере, подвалы, на новом же месте их ждали палатки да вновь открытые рудники, где им предстояло работать. Люди немедленно стали рыть землянки, затем принялись за изготовление кирпича, чтобы построить жилища покрепче, способные защитить от непогоды. Ингуши никогда не боялись труда, а здесь только труд и мог спасти им жизнь.

Не хватало времени, не хватало пищи. За один лишь месяц Исса потерял двух братьев — Османа, того, вместе с кем воровал уголь, и Израила. Оба они ослабли от голода и тяжело заболели. И в тот же месяц Мария, русская жена отца Иссы, потеряла свою дочь, к которой Исса относился как к родной сестре. То же происходило в остальных семьях.

В разговорах мужчины никогда не обвиняли русских. Не винили они и большевиков, революцию, которую поддержали в 1917 году, потому что большевики обещали вернуть их земли, захваченные царским правительством и казаками. Во всем обвиняли одного лишь Сталина.

Мужчины питались отдельно, им прислуживали молодые парни, которые считали это за честь; прислуживать плохо считалось позором. Исса усвоил этот урок с первого раза. Однажды, ожидая очередного распоряжения от отца либо просьбы от гостя наполнить опустевшую чашу, он оперся о стену, у которой стоял. И тут же услышал, как отец просит мать принести подушку. Исса решил, что кому-то из престарелых гостей неудобно сидеть.

Когда мать вернулась с подушкой, отец велел отдать ее Иссе:

— С подушкой ему будет удобнее опираться о стену.

Исса от стыда чуть с ума не сошел.

За обедом мужчины говорили о Сталине — и всегда с ненавистью. А женщины пели о нем, когда работали на полях. Разумеется, никто из русских не понимал их языка и уж конечно никто из ингушей никогда не донес бы на них.

Исса ходил в школу за четыре километра от дома и, проходя мимо полей, слышал, как поют женщины:

Ты разрушил наши гнезда,

Ты разграбил наши села,

Наши слезы, наше горе

Вознесутся до небес.

Не лежать тебе в могиле,

В той, что будешь похоронен.

Слова этой песни Иссе вспомнились в 1961 году, когда тело Сталина извлекли из мавзолея на Красной площади, где он лежал рядом с Лениным. Как видно, сбылись проклятия ингушских женщин.

Исса пошел в школу в 1950 году, когда ему было восемь лет. Он оказался великолепным чтецом, и этой его способности было найдено должное применение. Каждый клочок газеты, попадавший в те Богом забытые степи Казахстана, немедленно вручался Иссе вместе с приказом читать все до последней строчки — нет ли в газете упоминания о том, что ингушам можно возвращаться домой. Однако в газетах об этом не было ни слова.

Похоже было, что отец Иссы так и не понял, как далеки места, где они живут в Казахстане, от родной Ингушетии.

Исса спрашивал отца:

— Если они нас отпустят, как мы доберемся домой?

— Если они скажут, что нам можно возвращаться домой, я помоюсь, переоденусь в чистое и отправлюсь домой пешком, — отвечал отец.

— Неужели ты не понимаешь, отец, что можно целую жизнь идти пешком до нашего дома и так туда и не прийти?

— Даже если бы я знал, что умру в дороге, но зато меня похоронят на родине, я бы потратил остаток своей жизни, идя пешком.

Теперь Исса не только прислушивался к разговорам старших о жизни и людях, о Сталине и России, но еще и читал книги, содержание которых так же разительно отличалось от их жизни, как черные кляксы от белоснежной бумаги. У Иссы оказались математические способности, и, прежде чем кто-либо из учеников успевал хотя бы открыть рот, он уже называл правильный ответ, хотя учитель вечно просил его не делать этого. Но лишь литература и история давали Иссе то, чего он жаждал более всего: хотя бы в намеке представление о той стране, где он родился и которой не помнил. Дело в том, что для русских писателей девятнадцатого века Кавказ был чем-то вроде американского Дикого Запада, населенного дикарями, которых предстояло покорить, но чье мужество тем не менее было достойно уважения. Встречая в поэме Лермонтова или в рассказе Толстого название каких-либо мест на Кавказе, Исса немедленно бежал к отцу и спрашивал, далеко ли это от тех мест, откуда их вывезли.

И все же самым настоящим открытием для Иссы стал рассказ о судьбе Шамиля, который в середине прошлого века двадцать лет сражался против царской армии. Среди людей Шамиля были свои герои, о которых писали в книгах, бородатые горцы, не желавшие прятаться, бежать и сдаваться, — они сражались еще яростнее, когда становилось ясно, что им не суждено победить.

Исса видел свой народ покоренным и униженным. Любой охранник может назвать тебя «черножопым», любой охранник, сидя на лошади, может исхлестать твою мать за попытку собрать осыпавшееся зерно, которое все равно бы сгнило. И ничего с этим нельзя было поделать, и некому было пожаловаться.

Есть, однако, в мире справедливость — Исса узнал об этом 5 марта 1953 года, когда умер Отец народов, Величайший гений всех времен Иосиф Сталин.

Учителя выстроили детей в коридоре барака, где помещалась школа, и со слезами на глазах объявили: «Умер наш вождь и учитель».

Из ингушских ребят никто не заплакал. Вместе с другими ребятами заплакал сидевший с Иссой за одной партой Сатаров Геннадий — татарин по национальности. Тот стоял рядом с Иссой, захлебываясь от рыданий.

Занятия в школе отменили, детей распустили. Как только они вышли на улицу, Исса подошел к Сатарову и спросил:

— Чего это ты разревелся, когда сказали, что Сталин умер?

И с этими словами Исса набросился на парня, началась драка.

Они уже устали драться, катаясь по снегу, когда, словно злой рок, у школы появился комендант Гурбанский. Его знал каждый ребенок, и он тоже знал каждого.

— Идите со мной, — приказал Гурбанский Иссе и Сатарову и потащил их в комендатуру. По пути Исса шепнул Сатарову: «Скажи, что мы дрались просто так, без всякого повода». В ответ Сатаров лишь заплакал вновь.

Когда они уже подходили к комендатуре, Гурбанский встретил знакомых и остановился с ними, велев мальчикам ждать его у входа в комендатуру. Поравнявшись с крыльцом, Исса обернулся и, заметив, что комендант увлечен разговором с кем-то, со всех ног побежал мимо крыльца комендатуры в поселок, где жили ссыльные.

Уже стемнело, когда он набрался смелости и вернулся домой. Там он застал плачущими мать, брата, соседей.

— Что случилось? — спросил он.

— Забрали отца.

Вместо того чтобы рассказать, что он натворил, Исса спросил:

— Кто забрал?

— Пришел милиционер и забрал. Куда, за что — никто не знает.

В конце концов глубокой ночью Мухаммед вернулся домой.

— Мухаммед, что случилось? — принялись его расспрашивать.

— Где Исса? — не слушая, спросил он.

Исса вошел в комнату.

— Ну что ж, Исса, ты сегодня очень помог нашей семье. Очень твоя помощь нам пригодилась. Неужели ты думал, что Сталин оживет, если ты не побьешь того парня?

Вероятно, лишь ввиду неопределенности грядущей жизни без Сталина милиция ограничилась штрафом в сто рублей — сумма хотя и символическая, но все же ощутимая. Пришлось собирать деньги, зато, уплатив штраф, они получили квитанцию с печатью и подписью.

Иссе было стыдно — но не очень. В конце концов, любой ингуш предпочел бы быть отцом мальчишки, который полез в драку, чем отцом парня, который ревел, оплакивая смерть Сталина.

Большинство советских людей оплакивали Сталина, и лишь немногие радовались его смерти. Впрочем, достаточно скоро и тех и других объединил страх за будущее, поскольку нет ничего страшнее, чем Русь под пятой тирана или Русь вообще без правителя.

Поползли слухи, будто людей тысячами выпускают из лагерей. Все было засекречено, и тем не менее все обо всем знали. В 1956 году Хрущев разоблачил Сталина на закрытом съезде партии, и эти слухи со съезда просочились. В том году Исса и его семья ощутили дуновение свободы. Трехкилометровая зона была расширена: ингушам разрешили свободно перемещаться по Казахстану, но по-прежнему было запрещено выезжать за его пределы.

К тому времени Иссе исполнилось четырнадцать, он уже стал достаточно взрослым, чтобы немного зарабатывать самому; меся грязь босыми ногами, он разгружал вагоны. И все же он находил время читать и учиться. Он понял, что знание русского языка необходимо всякому, кто намерен проложить себе дорогу в советском обществе. Старшие по-прежнему требовали от него, чтобы он читал им газеты от корки до корки — не пишут ли там, что им разрешено вернуться на родину. Но больше года в газетах об этом не было им слова. И лишь в 1957 году вышло официальное постановление о восстановлении в составе России Чечено-Ингушской Автономной Республики.

Иные ингуши выкапывали из могил прах своих близких, чтобы вновь похоронить их — уже на земле предков, иные просто снимались с места и отправлялись на Кавказ. В 1958 году по пути домой отец Иссы привез свою семью в казахский город Целиноград, и как раз в это время поток ингушских переселенцев на родину был остановлен: слишком многие одновременно отправились в путь, что вызвало нехватку жилья и работы. Ситуация усугублялась еще и тем, что основная территория, на которой проживали ингуши при восстановлении республики, была передана их соседям — осетинам.

Какая нелепость, какое несчастье — остановиться на полпути домой! Но ничего нельзя было поделать. Отец Иссы вообще никогда не терял присутствия духа и теперь нисколько не сомневался в том, что вновь увидит родной Кавказ. Во всяком случае, сейчас они жили по-человечески — в городе, в квартире, а не в землянке и не в подвале.

В Целинограде Исса продолжил учебу в школе рабочей молодежи. При Сталине спецпереселенцам было запрещено высшее образование, но теперь все изменилось. Сейчас стало не только возможно, но и необходимо планировать свое будущее.

Иссе исполнилось семнадцать лет, возраст принятия решений, и он пошел в десятый класс. В этом году ему предоставилась возможность участвовать в качестве переводчика на судебном процессе. Несколько ингушей были арестованы за кражу из железнодорожных контейнеров. Они говорили только на родном языке, и суду потребовался человек, знавший и русский, и ингушский.

Переводя вопросы, которые задавали прокурор, адвокат и судья, Исса вдруг ощутил неясное волнение при мысли: «А я бы, пожалуй, задавал вопросы по-другому и достиг бы большего, подойдя к делу с иной точки зрения».

Эта мысль привлекала и манила Иссу, но не настолько, чтобы помешать его стремлению к цели — поступлению в Куйбышевский авиационный институт, куда он и отправился летом 1960 года сдавать вступительные экзамены. Куйбышев лежит в нескольких сотнях километров к юго-востоку от Москвы, неподалеку от излучины Волги. Во время второй мировой войны большая часть правительства переехала в этот город, туда же в целях безопасности была перевезена мумия Ленина.

Со всей страны съезжались сюда молодые люди, желавшие принять участие в конкурсе, и вполне естественно, что сочетание смелых, дерзаний и соперничества не могло не привести к стычкам. Исса вполне мог бы выдержать испытание, не назови его кто-то «чернежопым» — оскорбление, глубоко засевшее в его памяти со времен беззакония. Разгоревшийся скандал оказался достаточно серьезен, чтобы привлечь внимание милиции. Абитуриентам, замешанным в драке, институт отказал в приеме.

Разочарованный до глубины души тем, что ему не суждено стать летчиком-испытателем, Исса решил обратиться к своей второй страсти и посту пить на юридический факультет. Придет время, и он сможет стать тем, кто сам задает вопросы.

Глава 4

Будучи психически неуравновешенным человеком, Чикатило все же был неглуп и прекрасно понимал то, что на его месте понял бы всякий. Совершенное убийство вынуждает человека выбрать одно из трех: признаться, раскаяться или продолжать.

Признаться — означало до конца своих дней жить среди людей одиноким чудовищем, поскольку к изоляции человека приводит не только его характер, но и поступки. Преступление порождает тайну, а тайна порождает изоляцию, которую способна прорвать одна-единственная сила — признание. Чикатило знал об этом из своего любимого романа «Преступление и наказание», в котором Достоевский возвращает своего героя к жизни, заставляя его признаться Соне в совершенных убийствах.

Но кому исповедаться? У Чикатило не было друзей, оставались лишь жена и милиция. Жена, женщина добрая и чистая, ничего знать не должна. Он не вправе ей открыться.

Вторая возможность — раскаяться, то есть поклясться никогда больше не убивать, дать в этом обет, — имеет смысл лишь тогда, когда человек готов выполнять этот обет до самого конца.

Но Чикатило уже дал немало клятв.

Остался третий выбор — продолжать.

Чикатило не спешил с решением — у него еще не прошел испуг, испытанный им, когда его заподозрили. Он ходил на работу, возвращался домой, читал газеты, смотрел телевизор.

Дни становились короче и холоднее, пока наконец не наступила зима. 21 декабря минуло столетие со дня рождения Сталина, а за ним — годовщина той самой ночи в потайном убежище.

Газеты послужили Андрею Чикатило источником не только информации, но и наслаждения. Все соседи знали, до какой степени учитель Чикатило обожал печатное слово — вплоть до того, что был не в силах выбросить хотя бы одну газету. Его скромная квартира на улице 50-летия Ленинского Комсомола была завалена газетами. Они стали также и источником опасности.

Летним вечером в дверь учителя постучались три девочки, двум из них было по шесть лет, третьей — тринадцать. Они попросили у Чикатило несколько газет, чтобы разжечь костер, который собирались устроить вечером.

Их визит оказался неожиданным и застал Чикатило врасплох. При виде детского тела, загорелых ручек и ножек, летних платьиц, крохотных купальников он испытал возбуждение. Впустив девочек в квартиру, он закрыл за ними дверь.

— Вам нужны газеты? Сейчас найдем для вас газеты, — говорил он, беря девочек одну за другой за руки, похлопывая их по спинам и запуская пальцы им в трусики, ощупывая крохотные выпуклости у них между ногами. И как всегда, ничто не могло возбудить его сильнее, чем беспомощные слезы и сопротивление. — Не беспокойтесь, — повторял он. — Ничего страшного. Сейчас найдем вам газеты.

В конце концов девочки убежали, охваченные стыдом и ужасом.

Итак, он сделал это вновь. Теперь появление милиции стало лишь вопросом времени. В лучшем случае, ему грозил позор в глазах жены, в худшем — расследование его развратных действий в отношении малолетних. И вновь ему не оставалось ничего иного, как ждать и читать газеты, переворачивая очередную страницу.

Вновь наступил декабрь, месяц самых коротких дней, день рождения Сталина, вторая годовщина смерти Лены Закотновой. Уже два года Чикатило не совершал убийств.

Кончился год, и его угасающие угольки вспыхнули прощальным пламенем новогоднего праздника — лучшего повода хорошо напиться. Но Андрей Чикатило отпраздновал его гораздо скромнее, как подобает человеку, воспитанному в духе советской сдержанности, отцу пятнадцати летней дочери и сына, которому исполнилось одиннадцать. Мужчине, отпраздновавшему семнадцатую годовщину семейной жизни и достигшему солидного возраста в сорок четыре года.

Новый год принес надежды и перемены.

2 марта 1981 года Андрей Чикатило оставил педагогическую карьеру и поступил на новую должность с внушающим уважение названием — старший инженер отдела снабжения завода «Ростовнеруд» в городе Шахты. Это означало, что отныне они с женой Феней будут работать в разных местах. Находясь рядом с супругой, он был у нее под каблуком, впрочем с радостью принимая ее опеку и ее чувство превосходства. Будучи зависим от жены, он не мог попасть под постороннее влияние; теперь же Чикатило был волен поступать по своему собственному разумению.

Теперь он вошел в систему снабжения советской индустрии, а это значило, что отныне ему предстоят постоянные разъезды. Он должен был мотаться с завода на завод, пытаясь что-нибудь «выбить», вести переговоры, пить чай, проворачивать комбинации, а затем приезжать вновь и вывозить добытое, поскольку система доставки работала из рук вон плохо.

Работая в ГПТУ‑33, Чикатило жил неподалеку от места работы, жизнь его текла весьма однообразно, и автомобилем своим он практически не пользовался. Теперь же он был связан не только с промышленными объединениями, но и с транспортом, грузовыми автомобилями и железной дорогой.

Его ужасало то, что он видел на вокзалах и автобусных станциях. Бродяги, нищие, пьяные, те, кто в своей жизни, не проработав ни единого дня, всегда имел деньги на хлеб и водку. Чикатило наблюдал, чем они со смехом занимались в кустах, не делая из своих занятий ни малейшего секрета. Но более всего его угнетала несправедливость природы, наделившая радостью жизни отбросы общества и лишившая этой радости его, Андрея Чикатило.

И все же ему нравилась новая работа — новые коллеги относились к нему с уважением. Правда, некоторых раздражала его чрезмерная чистоплотность. Он всегда аккуратно одевался, предпочитая серые и серо-коричневые цвета. Был не слишком общителен, но при случае весьма разговорчив, охотно обсуждал события в мире, о которых всегда был хорошо осведомлен и всегда имел собственное мнение. И все же, молчаливый и бесцветный, он был для окружающих просто скучен.

С наступлением хорошей погоды его поездки в Ростов участились. На переговоры он ездил один, поездом, а затем возвращался, чтобы захватить добытое, вдвоем с шофером. Чаще всего это был водитель по фамилии Гуков. Гукова удивляло, почему после погрузки машины Чикатило нередко остается в Ростове, но это в конце концов было дело самого старшего инженера. А он, Гуков, всего лишь шофер.

И все же, будучи работником опытным, Гуков понимал, что так делать нельзя: инженер отдела снабжения должен был возвращаться на завод вместе с шофером и оформлять накладные на сданный груз. В таком случае, если имелись расхождения между тем, что было выписано на погрузку, и тем, что они привезли, дело разбиралось соответствующими инстанциями. Рано или поздно привычка Чикатило оставаться в Ростове обязательно привела бы к неприятностям.

Но разве можно винить мужчину в том, что ему хочется поболтаться в Ростове? Кто бы отказался прогуляться в солнечный сентябрьский день по проспекту Энгельса, центральной улице города? После августовской жары в городе наступала прохлада, стихали горячие ветры, которые, по мнению местных жителей, дули из Афганистана. И все же легкий ветерок поднимал в воздух облака желтоватой пыли, которой, казалось, был усыпан весь город.

Было так приятно пройтись по проспекту Энгельса мимо университета, главное здание которого представляло собой белоснежное приземистое строение, прекрасно выглядевшее издали. Подойдя ближе, можно было заметить, что у лестницы не хватает ступеней, а окна припорошены все той же желтоватой пылью.

Мужчине, в одиночестве гуляющему по проспекту Энгельса, было на что посмотреть: остатки древней крепостной стены; пушки и пушечные ядра, привлекавшие внимание мальчишек; торжественного вида мемориальная доска, извещающая о том, что Ростов был основан в 1749 году в качестве российского форпоста на границе с Кавказом и Турцией — форпоста, охраняемого донскими казаками, освоившими эти земли.

Еще со времен гражданской войны, когда город оказался легкой добычей отступающей на юг армии белых, Ростов считался городом, где пышным цветом расцвела преступность. Еще в те времена людей, отправлявшихся в этот город, предупреждали: будьте внимательны, там крадут все подряд, там могут забраться на крышу вагона и, разбив окно, выкрасть ваш чемодан. Город бандитов и воров, и иные из местных даже видели в этом некий предмет гордости.

Ростов был как бы воротами на пути между Россией и Кавказом, на его улицах можно было увидеть самых разных представителей восточных народов: простых крестьян в коричневых костюмах и вязаных свитерах, предпочитающих сидеть на корточках; хохочущих усатых грузин в одежде, которую невозможно было приобрести честным трудом; армян, которые жили здесь с незапамятных времен, и, разумеется, евреев, хотя немало их уничтожили нацисты во время войны.

Архитектура Ростова представляет смесь серых коробок советской постройки и живописных домиков, казалось явившихся сюда из какой-нибудь деревни. Центр города застроен огромными бетонодекорированными зданиями (нежно-зелеными с белым, клюквенно-красными с белым) — наследием прошлых времен, когда Ростов еще был зажиточным торгово-промышленным городом. Запах свежевыпеченного хлеба смешивался с ароматом российских сигарет, набитых черным табаком.

В самом сердце города размещался парк с цветочными клумбами и деревьями, выстроившимися напротив Дома Советов, политического центра Ростовской области, столицей которой и был Ростов-на-Дону. Раньше здесь стояла русская православная церковь, которую взорвали, чтобы расчистить дорогу в светлое будущее.

Многое можно было увидеть, услышать (и даже обонять) на улицах Ростова в тот день — третий день сентября 1981 года, но ничто не могло помешать любителю газет посетить великолепный читальный зал периодики центрального отделения городской библиотеки. Библиотека выписывала все любимые издания Чикатило: «Молот» «Вечерний Ростов», «Молодой коммунист» и «Литературную газету». Хотя он и не был уже учителем русской литературы, это не значило, что он прекратил повышать свой культурный уровень. Да и жена не уставала напоминать, что работа на заводе — ниже его достоинства.

В газетах было много интересного. Год подходил к концу, а дерзким полякам с их «Солидарностью» все еще не преподали надлежащего урока. Однако часы уже пробили пять вечера, и нужно было уходить. Чикатило мог либо вернуться в Шахты поездом, либо остаться в принадлежащей заводу квартире на улице Петровского. Было еще светло, когда Чикатило вышел из библиотеки и направился к центру Ростова, к пересечению проспекта Энгельса и улицы Ворошилова, в этот час запруженному народом и автобусами.

Первым, что привлекло внимание Чикатило в вечерних сумерках, оказалась ярко-красная куртка Ларисы Ткаченко. Она была девушкой норовистой, и Чикатило сразу это понял. В конце июля ей исполнилось всего семнадцать лет, но она стала лишь еще своенравнее, чем в прошлом году, когда у нее постоянно случались неприятности из-за того, что она вылезала из окна своей комнаты, чтобы встречаться с солдатами и гулять с ними по ночам. В тот день, 3 сентября, она вернулась в Ростов из совхозного поселка, где жили и работали ее родители. Туда она ездила, чтобы запастись теплой одеждой — погода в сентябре могла преподнести сюрпризы.

Лариса прибыла в Ростов днем, приблизительно в половине второго, ей полагалось явиться в ГПТУ‑58, по адресу: Энгельса, 119, где учащихся ждали автобусы, чтобы отвезти их в совхоз имени Кирова на уборку урожая. Многим ребятам нравились эти поездки, нравилось быть на свежем воздухе, жечь по вечерам костры и петь под гитару. Но эти развлечения годились лишь для молокососов, тех, кто все еще был одержим романтическими представлениями о любви и кому не хватало жизненного опыта Ларисы Ткаченко.

Она заметила направлявшегося к ней высокого мужчину, но тот не показался ей опасным, какими иногда кажутся крупные люди. У мужчины были покатые плечи, неброская внешность. Большие очки и чемоданчик — «дипломат» придавали его облику оттенок интеллигентности — видимо, учитель либо конторский служащий, в общем, один из тех, кто зарабатывает себе на жизнь не руками, а головой.

Беседовать с ним оказалось легко, он задавал самые обычные вопросы и предлагал самую обычную вещь — позабавиться на том берегу Дона, где под каждым кустом можно было застать полуодетую парочку и где нужно было лишь не мешать окружающим.

Они пошли по мосту через Дон. Реку пересекал единственный мост, служивший и автомобилям и пешеходам. По мнению ростовчан, он соединял Европу с Азией, — географ мог не согласиться с подобной точкой зрения. Мост был всегда чрезмерно перегружен транспортом, здесь постоянно случались аварии — казалось, что в городе одновременно происходят вторжение и эвакуация.

Вода Дона, загаженная промышленными стоками огромного, расположенного выше по течению завода сельскохозяйственных машин, отдавала желтизной. Однако посреди реки были зеленые островки, и среди барж на речной глади тут и там мелькали легкие белоснежные прогулочные лодки. Всякий, кто видел взрослого мужчину в очках с «дипломатом» в руке, шагающего по мосту рядом с растрепанной девицей в красной куртке, отлично знал, куда они направляются и зачем.

Чикатило понимал, что должен быть благодарен девушке за то, как легко и просто все устроилось, за ее готовность доставить удовольствие мужчине его возраста, в то время как она могла бы резвиться с молодыми крепкими матросами или солдатами, что носят брюки навыпуск и пилотки набекрень. Лето еще не кончилось, и добрая половина Ростова сейчас находилась на том берегу Дона, выпивая и закусывая, веселясь и занимаясь любовью. Так почему он должен отвергать обычные радости жизни? Может быть, эта растрепанная девица в красной куртке сумеет излечить его!

Перейдя мост и оказавшись, по местным меркам, в Азии, Чикатило с девушкой свернули налево и пошли по асфальтовой дорожку ведущей мимо тесно скученных садовых домиков. Акации, столь же обычные для Ростова, как березы для городов севера России, образовали широкий коридор, где царила приятная прохлада. Они прошли около километра по асфальту, мимо кафе и ресторанов, в которых люди наслаждались шашлыком, сочными помидорами и водкой, и наконец свернули на грунтовую дорожку, ведущую в густой лесок, где они могли остаться наедине. Им нужно было пройти подальше, чтобы миновать тех, кто уже расположился поблизости, а заодно и тех, кто мог явиться позже.

Может быть, на этот раз все получится прекрасно, так же замечательно, как в книгах, которые он читал, как в фильмах, которые он смотрел в юности. Все пройдет легко и естественно, а если потребуется содействие, какое порой оказывала ему жена, то девушка вроде Ларисы наверняка не откажется помочь своей рукой. Может быть, в этот раз ему захочется того же самого, чего хочется всякому мужчине, и он окажется способен на то, что может каждый.

Высокий небосвод над степью потемнел и окрасился глубокой синью. Город все еще хранил дневное тепло, но кое-где уже, словно первые звезды, загорались электрические огни. От реки веяло свежестью и легким запахом прогретой солнцем земли. Чикатило и Лариса углубились в лес — еще чуть-чуть, и они зайдут достаточно далеко.

Наконец они оказались в уединенном месте; Чикатило швырнул девушку на землю и принялся срывать с нее одежду — до тех пор, пока она не оказалась совершенно голой. Он действовал грубо, но все еще держал себя в рамках.

Когда они с Ларисой шли по мосту через Дон, Чикатило, как и всякого маньяка, охватила неистовая надежда на то, что он сможет проявить себя нормальным человеком. Но увы, проявленная им слабость и насмешки девушки оказались сильнее, и в нем опять проснулся зверь. Он еще не забыл, что познал почти три года назад в своем тайном убежище. Он не забыл, какое удовольствие доставляло ему увечить и терзать женскую плоть, вместо того чтобы ласкать ее.

Лариса ожесточенно сопротивлялась, но Чикатило напряг мощные мышцы плечевого пояса и менее чем за минуту добился своего: девушка потеряла сознание. Не на шутку взбешенный, маньяк ударил ее по лицу и забил землей рот.

Потом Чикатило взобрался на девушку сверху. Ярость его передалась его челюстям, и он принялся кусать шею и руки жертвы, с каждым разом все сильнее, по мере того как нарастало его дикое возбуждение. В конце концов его охватило неистовство, в котором растворилось прошлое и готово было зародиться новое настоящее и новое будущее. Вонзив зубы в грудь девушки, он отдернул голову назад и, вырвав сосок груди, проглотил его, в одно мгновение превратившись в того, кем, по сути дела, мысленно был давно, — в каннибала.

Поднявшись на ноги, Чикатило аккуратно свернул Ларисину одежду и вытер ею кровь. Взяв в руки «дипломат», он уже собрался было уходить, но, бросив на девушку последний взгляд, решил, что нельзя ее оставлять так, голой. Он опустился рядом с ней на колени, вынул из «дипломата» газеты «Правда», «Молодой коммунист» и неторопливо укрыл тело их листами.

Глава 5

Настоящим призванием Иссы, как сам он быстро обнаружил, оказалось не небо, а право.

Он с жадностью поглощал все законы — труды Аристотеля, римское право, гражданское, право, семейное право, уголовное право, и высокие отметки, которые он получал, были скорее результатом его страсти, чем самоцелью, хотя всякая победа — есть победа! Но это были нелегкие годы: если образование и стало свободным, то до свободной жизни было еще далеко. Отец его считал, что сын может прослушать курс лекций, а потом сразу сдать экзамены, вместо того чтобы посещать все занятия, но Исса не хотел об этом и слышать. Он хотел получить настоящее образование, пусть ради этого ему и пришлось бы работать грузчиком.

Решение остаться в стране ссылки — в Казахстане — еще на пять лет оказалось нелегким. Столица, Алма-Ата, где находился юридический факультет университета, была прекрасна. Находясь всего лишь в нескольких сотнях километров от Китая, она раскинулась на высоком плато у подножия памирских хребтов, сверкающих белоснежными вершинами, которые четко выделяются на фоне темно-синего неба. На улицах города нередко встречались мшистые валуны, принесенные сюда частыми селями. В годы войны в Алма-Ату были эвакуированы многие ведущие деятели русского искусства (как, например, кинорежиссер Эйзенштейн), и город в значительной степени советизировался. Но он по-прежнему оставался восточным городом, где народные певцы наизусть поют свои сказания, аккомпанируя себе на музыкальном инструменте — прямом потомке античной греческой цитры. Старики с серебряными бородами, в голубых тюрбанах как прежде сидели в многочисленных чайханах и рассуждали об общих чертах Корана и творчества древнего поэта Суфи.

Были у Иссы и практические причины для того, чтобы учиться на юридическом факультете университета в Алма-Ате. Он считался третьим по значению в стране, а у Костоева не было шансов поступить ни в Москве, ни в Ленинграде. Подобно тому, как Чикатило не удалось поступить на юридический факультет Московского государственного университета, поскольку его отец сидел при Сталине, — не важно, что отца наказали за то, что он вернулся живым из плена, — черное пятно на его биографии осталось. Так и Костоев, бывший «спецпереселенец», не имел никаких шансов поступить в один из двух столичных университетов.

Но все же он, пусть и из деловых соображений, остался в Казахстане, стране его ссылки; это было тяжело, это не давало зажить душевной ране. Казахстан навсегда остался местом, куда сослали его семью, его народ, который был столь же виноват в измене или сотрудничестве с врагом, как был виноват он сам, Исса, в то время двухлетний. Казахстан навсегда остался тем местом, где умерли его сестра и два брата, где мать его сгибалась под ударами кнута и где наказанием за воровство был год тюрьмы за каждый килограмм украденного зерна. Не насмешка ли то судьбы, что изучать право ему пришлось в этом царстве беззакония.

Программа была рассчитана на пять лет, время, вполне достаточное, чтобы прояснить главные вопросы. Вскоре он с удовольствием, свойственным лишь немногим, понял, кем должен стать в жизни — следователем прокуратуры по уголовным делам. Более всего привлекало его искусство ведения допроса. Как установить и как сохранить психологический контакт с подозреваемым? Как завоевать доверие и прорвать оборону? Как заставить человека сделать то единственное, что он делать не хочет и что может стоить ему свободы, а возможно, и жизни, — сознаться в преступлении?

Помимо обычного курса обучения, нужно было выполнить еще два дополнительных требования. Каждый выпускник должен был написать дипломную работу, посвященную серьезному анализу какого-либо определенного аспекта права. К этому времени Костоев понимал, что следователь должен глубоко изучить человеческие характеры и, в частности, уголовные личности в их разнообразии. Главным оружием следователя должна быть логика, но она оказалась бы бесполезной без интуиции и опыта, без жажды именно та-кого рода встречи один на один.

Но все это лишь теория, обучение, книги. Костоев страстно жаждал реального дела. По счастью, вторым требованием, выполнение которого было необходимо для успешного завершения учебы, была практическая работа, своего рода проверка полученных знаний на практике.

Для такой работы он мог бы отправиться домой, в Чечено-Ингушетию, там, в недавно воссозданных учреждениях, он мог бы пройти стажировку. Однако Исса просил послать его на практику во Владикавказ.

Это удивило его друзей, но он им объяснил:

— В Ингушетии слишком многие знают моего отца, слишком многие знают меня. Я не хочу работать в окружении родственников и друзей, которые попытаются оказывать на меня влияние.

Помимо всего, и тут были свои практические причины. Владикавказ был расположен недалеко от дома. Он мог навешать родных и в то же время быть полностью независимым в своей работе.

Во время своей практики во Владикавказе на первых порах Исса был занят на самых незначительных делах: спекуляция, хулиганство — и вел их всегда под присмотром кого-либо из квалифицированных следователей. Тем не менее он получил возможность вести допросы, играть в эту роковую игру вопросов и ответов. Кроме того, он писал обвинительные заключения и проявил при этом незаурядные способности: знал, как выделить самые существенные детали и как построить логическую цепь, чтобы она вела читателя столь же уверенно, как охранник ведет арестованного в камеру. Один из обвинителей даже похвалил его перед другими, что принесло ему короткий миг славы и несколько недель излишних неприятностей. Куда существеннее оказался тот факт, что в конце первого месяца стажировки Иссы прокурор города поручил ему первое самостоятельное дело.

Девушка-подросток обвинялась в краже ювелирных изделий из квартиры, в которую она проникла под предлогом переписи детей школьного возраста. Она была освобождена до окончания следствия. Костоев вызвал ее на допрос повесткой, но она не явилась ни по первому, ни по второму вызову. Соизволила явиться лишь по третьему. Одета она была неряшливо и вела себя нагло. Костоев оставил ее ждать, сам отправился к прокурору и заявил:

— У нас есть против нее веские улики. Предлагаю арестовать.

Прокурор согласился. Костоев вернулся и объявил девице:

— Вы арестованы.

— Черт возьми, что вы имеете в виду? Когда я сидела в камере предварительного заключения, начальник милиции пришел и пообещал, что, если я с ним пересплю, он меня отпустит; прямо скажу: это мне большого удовольствия не доставило. А теперь вы снова сажаете меня за решетку.

Костоев записал все, что она рассказала, отправил ее в камеру, сам, вернувшись к городскому прокурору, все доложил, а тот в свою очередь доложил прокурору Осетии.

Все словно с цепи сорвались. Что о себе воображает этот парень, кто он такой! Сам еще ничего из себя не представляет, даже диплома не получил, а замахивается на начальника милиции, полковника? Вышвырнуть этого поганого ингуша!

Но уже было поздно, бомба взорвалась. Против начальника милиции было возбуждено дело в связи с незаконными половыми связями с несовершеннолетней заключенной. Однако Костоев, который к этому времени вообще уже причинил немало беспокойства, был отстранен от ведения следствия. И не важно, чем закончилось дело против начальника милиции, многие навсегда запомнили, кто осмелился его начать.

После четырехмесячной практики во Владикавказе Костоев вернулся в Алма-Ату, чтобы сдать письменные и устные экзамены, а также окончить свою дипломную работу, посвященную тактике ведения допроса. По существовавшему правилу на постоянную работу его могли направить только в пределах Казахстана или, в порядке исключения, в Чечено-Ингушетию. Костоев по-прежнему хотел в Осетию.

Выход был найден, и исключение из правила сделано. Прокурор Осетин направил специальный запрос, и тот оказался достаточно весомым, чтобы в 1965 году Костоев вернулся во Владикавказ, где его никто не ждал.

Но теперь он больше времени проводил не за учебниками, а за тем литературным жанром, который нравился ему больше всего: он занимался изучением настоящих уголовных дел, подлинных драм, связанных с преступлением и преступником, с жертвой и свидетелями все новых и новых преступлений, каждое из которых хранило новые тайны.

Оклады у сотрудников были ничтожными (уже сам этот факт поощрял коррупцию). Для Костоева выбор был прост и очевиден: либо жилье, либо еда, он никогда не претендовал ни на то, ни на другое одновременно. Он спал в пустом кабинете и так яростно обливался по утрам холодной водой, что никто не мог и предположить, что он не пришел только что после крепкого ночного сна в домашней постели.

Он частенько сомневался в разумности своего выбора. Слишком много препятствий было на его пути, слишком много враждебности. Из литературы о пилотах-испытателях он знал — каждая машина имеет свой предел прочности. Но Исса Костоев каждый раз преодолевал сомнения и оставался во Владикавказе. У него появились друзья среди коллег, что в какой-то мере позволило преодолевать постоянное чувство отчужденности.

Если право было его страстью, а допрос — его искусством, то его специальностью должно было стать расследование убийств. Это были самые серьезные и самые таинственные преступления. Почему, каким образом люди преступают эту черту? К тому же молодой следователь считал, что расследование убийства является самым ответственным делом.

Допрос требовал максимального напряжения всех чувств. Допрашивая подозреваемых или свидетелей, нужно уметь вовремя обнаружить ложь. В то же время надо быть способным читать по лицу, поддерживать зрительный контакт столь долго, сколько может выдержать допрашиваемый, уметь заметить мимолетный отсвет настроений, мелькнувший в уголках губ. Да и руки могут быть красноречивы.

Был еще один простой секрет успеха — непрерывная работа. Не могло быть и речи о том, чтобы отправиться куда-нибудь на вечеринку, хотя для большинства его коллег после нескольких часов, проведенных в кабинете, казался необходимым продолжительный, тяжелый, перегруженный спиртным ужин.

Но тяжелая работа окупалась. Следователей оценивают по количеству раскрытых ими дел, и оценка, которую он получал, постоянно повышалась. Его вынуждены были продвигать. Его ненавидели многие, но все же их было недостаточно, чтобы его остановить. Возможно, они недооценивали личную ненависть Костоева к несправедливости, особенно к той, причиной которой были сами органы правосудия.

Продвижение по службе означало рост зарплаты, и теперь, примерно через полтора года работы, ему уже не приходилось выбирать между едой и жильем. Ему было почти двадцать пять, совсем не мало, чтобы подумать о женитьбе и обзавестись семьей. По крайней мере, таково было твердое желание его отца.

— Исса, когда ты намерен жениться? Я не могу женить твоих младших братьев, пока у тебя нет жены, — кричал отец. В этой семье не боялись шума или проявления эмоций.

Когда скандал утих, Исса подумал и решил, что отец прав. Пришло время жениться.

Женой должна была быть обязательно ингушка. Но до того, как он начал работать самостоятельно, ему доводилось встречать очень мало женщин, потому что ингушские обычаи держат их в стороне от мужчин, особенно после того, как они становятся достаточно взрослыми, чтобы тех заинтересовать. Для девушек, как правило не существует ни танцев, ни кинотеатров.

Нет, была одна девушка, Ася. Он не видел ее уже целых шесть лет, но когда зашел разговор о женитьбе, сразу подумал о ней.

Первая их встреча произошла еще тогда, когда он, студент юридического факультета Алма-Атинского университета, приехал домой на каникулы. Это было в дни мусульманского праздника Ураза, когда представлялся редкий шанс встретиться на людях с молодыми ингушскими девушками. Один из друзей Иссы предложил сходить в гости в дом, где, как говорили, была красавица дочка, Ася. И действительно, та оказалась олицетворением красоты в понимании ингушей: с прекрасной кожей, с черными, немного азиатского разреза глазами. Друг Иссы именно на ней остановил свой выбор и попросил Иссу помочь ему в сватовстве. Как верный друг, Исса согласился.

Но Ася тогда слышать ничего не хотела.

— Я еще учусь в институте и не собираюсь выходить ни за кого замуж! — твердо заявила она.

Именно эта симпатичная и решительная Ася, готовившаяся стать архитектором, запала ему в душу. Проведя небольшое расследование, Исса установил, что Ася все еще не замужем и сейчас работает в каком-то архитектурном учреждении города Грозный. Итак, она успешно добилась своего. В этом смысле она оказалась похожей на него, да и не только в этом смысле. Родилась она в том же году, что и Исса, — в 1942, и также была депортирована в тот же самый день, ужасный день 23 февраля 1944 года. Ее отец был заслуженным чекистом, погибшим во время ликвидации немецких десантников, но даже это обстоятельство ни в малейшей степени не смягчило ее судьбы. Ей довелось узнать всю горечь ссылки.

Друзья Аси решили, что это ужасная идея.

— Выйти замуж за следователя! Они же пьют, как лошади, и не приносят в дом ни копейки!

Ася оставила их слова без внимания. Она понимала, что встретила свою судьбу. Как могла она устоять перед человеком, который излучал столь небывалую уверенность в себе. Еще тогда он в шутку говорил ей:

— Да ты не бойся, я когда-нибудь стану генералом и увезу тебя в Москву!

А был он тогда всего-навсего в звании младшего лейтенанта. Ася вышла за него замуж, переехав во Владикавказ, город, в котором ее мужа боялись, уважали и ненавидели и где, если не считать немногих друзей из числа его коллег, он был совершенно одинок.

Через год у них родился первый ребенок, сын, которого они назвали Тимуром в честь Тамерлана, великого завоевателя XIV века, покорившего Азию, чьи останки покоились в зеленовато-голубой исламской мечети его легендарной столицы — Самарканде.

Шел 1969 год. Исса уже пять лет работал в прокуратуре Владикавказа. Он пришел сюда двадцатидвухлетним, неопытным и непокорным, а теперь был женатым мужчиной, у которого рос маленький сын. Однако он по-прежнему оставался непокорным и почти всегда готов был это продемонстрировать.

В том году ему поручили дополнительное расследование по делу женщины, приговоренной к смерти за убийство; смертный приговор был вынесен дважды, но оба раза Москва его отменяла. Предстояло повторное расследование. Женщина же все это время находилась в камере смертников.

Над этим делом успели поработать трое или четверо следователей. В деле было много показаний, экспертиз, судебных протоколов — всего около пятнадцати томов документов. Исса засел за их изучение.

Одинокую старую женщину убили кочергой. Смерть ее была долгой и мучительной — на теле обнаружили больше сотни ран. Хотя многое тут оставалось неясным, следствие и суд приняли следующую версию.

Старуха жила одна и нуждалась в ком-то, кто мог бы присматривать за ней, ходить за покупками, убираться в доме. У нее были кое-какие деньги, и она могла платить за услуги. Пятидесятилетняя женщина, некто Гаврилова, взялась за эту работу и справлялась с ней настолько хорошо, что старуха обещала после смерти оставить ей все имущество.

Гаврилова жила в другом месте, и основной ее работой была торговля пирожками с мясом на железнодорожном вокзале. Забота о старой женщине со временем становилась все более обременительной, и Гаврилова очень обрадовалась, найдя студентку, искавшую комнату. Сделка состоялась. В обмен на кров шестнадцатилетняя Наташа Кузнецова, студентка местного железнодорожного техникума, взяла на себя заботу о старухе.

Однажды соседка заглянула в окно к старой женщине и обнаружила, что та лежит на полу мертвая. Вызвали милицию, которая взломала дверь, предварительно отметив, что дверь заперта на замок. Стало очевидно, что у убийцы был ключ. Не составило также большого труда выяснить, что существовало только два ключа от дома. Один находился у Наташи, студентки, которая жила со старухой, второй, запасной, — у Гавриловой.

Наташу взяли в техникуме и доставили прямо на место преступления, где толпились милиционеры, соседи, фотографы, эксперты и понятые.

Наташин ключ обнаружили в доме. Второй ключ позднее нашли у Гавриловой. Ход логических заключений был простым и ясным: дверь была заперта снаружи; существовало только два ключа; следовательно, владелец второго ключа закрыл дверь снаружи, а стало быть, этот владелец и является убийцей.

В ходе допроса Наташа вынуждена была признаться. Она сказала, что однажды ночью Гаврилова, страстно желавшая заполучить наследство, пришла в дом старой женщины со своим другом Борисом. Они убили старуху кочергой и заставили ее, Наташу, принять в этом участие, угрожая в противном случае убить также и ее. Потом они заставили ее уйти из дома вместе с ними и посоветовали провести ночь где-либо в другом месте.

Студентка Наташа Кузнецова была приговорена к пяти годам тюрьмы как соучастница. Гаврилова протестовала, утверждала, что она невиновна, все время вплоть до помещения в камеру смертников, где она в настоящее время ожидала решения своей судьбы. Бориса так никогда и не обнаружили.

Снова и снова перечитывая иные показания, прослеживая весь процесс развития этой истории вплоть до признания и судебного разбирательства, Костоев пришел к выводу, что дело это дурно пахнет.

Казалось, трудно опровергнуть логику рассуждений, связанных с ключами. Однако должна была существовать более сильная логика, та, которую он называл «логикой самой жизни». Если бы Гаврилова хотела убить старуху, то возможностей для этого в течение всех тех лет, когда она присматривала за ней одна, у нее было сколько угодно. Зачем ей понадобилось вмешивать в это дело студентку, не говоря уже о неуловимом Борисе? И зачем убивать старуху кочергой, когда это можно сделать другим способом, так чтобы смерть выглядела естественной и не навлекала никаких подозрений на нее, Гаврилову, — единственную, кто был заинтересован в этой смерти?

Он решил навестить приговоренную в камере смертников — маленькой, темной, с одним небольшим окошком под самым потолком.

Полная черноволосая Гаврилова была вдвое старше Костоева и выглядела простой, добродушной русской женщиной. Но он давно усвоил: столь же добродушно может выглядеть и преступник, совершивший убийство.

— Сынок, — попросила Гаврилова, — уже скоро два года, как я в тюрьме, и почти четыре месяца сижу в камере смертников. Не мог бы ты мне помочь? Я никогда никого не убивала, но не могу ничего доказать. Все сделала Наташа, которая утверждает, что я убийца. Находиться здесь ужасно, но я знаю, что меня не казнят.

— Откуда вы это знаете? — спросил Костоев.

— Однажды ночью во сне мне явился святой Михаил и сказал: «Твою жизнь спасет человек, который докажет, что ты права».

— А что еще сказал святой Михаил?

— Он сказал, что каждый день к окошку моей камеры будет прилетать голубь, чтобы убедиться, что я еще жива. И после этого не было дня, чтобы голубь не прилетел к моему окну, не сея и не поворковал немного перед тем, как снова улететь.

Встреча и разговор с Гавриловой, бесконечное возвращение к материалам дела и анализ их — все это укрепило Костоева в убеждении, что следствие и суд с самого начала пошли по ложному пути.

Показания студентки Костоев оценил как нагромождение лжи. Вместе с тем продленный Президиумом Верховного Совета СССР срок содержания под стражей Гавриловой и Кузнецовой истекал, и Костоеву предстояло решить вопрос об обращении в Москву за очередным продлением срока. В мучительной борьбе с собой и вопреки уговорам руководства прокуратуры Костоев принял решение: просить о продлении срока для одной только Кузнецовой, а Гаврилову освободить под подписку о невыезде.

Он оформил постановление об освобождении Гавриловой и отправился в тюрьму, где она содержалась. Сперва не сообщил ей о своем решении, опасаясь, как бы шок не вызвал у женщины сердечного приступа. Только постепенно он дал ей понять, что она будет освобождена сегодня, в этот самый час. Гаврилова была ошеломлена и не поверила.

Не поверил и начальник тюрьмы.

— Вот постановление о ее освобождении, — сказал Костоев. — Освободите женщину.

— О чем вы говорите! — возразил офицер. — Она — убийца, которой вынесен приговор.

— Выполняйте постановление. На нем стоит печать. Я его подписал, я и несу за это ответственность.

Одновременно Костоев отправил в Москву постановление о продлении на 3 месяца срока содержания под стражей Кузнецовой. Он был убежден, что поступает правильно, но это не принесло ему душевного спокойствия, особенно в то воскресенье, когда за ним прислали машину. На заднем сиденье автомобиля он обнаружил прокурора Северной Осетии. Их обоих вызвали в Москву для обсуждения дела на высшем уровне.

— Теперь видишь, куда ты попал и что наделал? — спросил прокурор.

Костоеву довелось услышать, как перефразировала этот вопрос женщина из Генеральной прокуратуры в Москве.

— Как могло случиться, что вы ее освободили?

— Читайте дело — и увидите.

Костоеву предоставили номер в гостинице и предложили ждать дальнейших указаний Генеральной прокуратуры, которой необходимо было несколько дней на ознакомление с материалами. После четырехдневного сидения взаперти, готовя ответы на все возможные вопросы, он не выдержал неопределенности и отправился в Генеральную прокуратуру.

Ему сказали:

— Мы еще продолжаем читать документы, мы еще их рассматриваем.

Несколько дней спустя его, наконец, вызвали. Это была коллегия Генеральной прокуратуры. Костоев вошел в зал, охваченный беспокойством и в то же время ощущая огромное почтение к людям, которых считал «богами». Прокурор Осетии тоже тут присутствовал.

В тот день должно было рассматриваться несколько дел, но дело Костоева оказалось первым. После того как были оглашены факты, женщина, которая прежде спрашивала его, как он мог освободить убийцу, поднялась на трибуну и заявила:

— Костоев освободил Гаврилову и просит продлить срок Кузнецовой на три месяца, чтобы он мог завершить расследование. Решение Костоева правильное, и мы должны выразить ему огромную благодарность. Мы ошиблись, отнесясь в прошлом к этому делу столь поверхностно…

Теперь перед коллегией предстал прокурор Осетии. Генеральный прокурор России задал вопрос:

— Объясните, как все это случилось.

— Я долго сидел на этом деле… — замялся прокурор Осетии.

— Да, вы сидели на этом деле. А его нужно было внимательно прочитать, как это сделал Костоев.

Поскольку он воевал и двадцать семь лет работал в органах прокуратуры, его простили, объявив только выговор. В коридоре он подошел к Костоеву и сказал:

— Я рад, что ты оказался прав, даже несмотря на то что мне устроили выволочку. Но нам еще предстоит довести расследование до конца.

Костоев вернулся домой из Москвы и привез своему годовалому сыну Тимуру плюшевого медвежонка. Отдавая ему игрушку, Костоев улыбнулся:

— Сегодня твой отец спас человеку жизнь.

Теперь он начал допросы студентки Наташи Кузнецовой. Хотя он уже весьма поднаторел в искусстве ведения допросов, молодая женщина оказала стойкое сопротивление. Но он вскрывал одно за другим противоречия в ее показаниях, и в конце концов она сдалась.

Не существовало никакого Бориса. Зато был у нее приятель, который частенько проводил с нею ночи. Старуха против этого возражала, в ночь убийства во время очередной ссоры Кузнецова ударила старуху кочергой. Та рухнула на пол, обливаясь кровью, потеряла сознание и, по-видимому, умирала. Выбор был прост и недвусмыслен: либо понести наказание за то, что она уже сделала, либо закончить дело и скрыть следы. Но девушка была молода, не знала, как убивают, этим и объясняется наличие более сотни ран.

А ключ? Она подбросила его в тот момент, когда милиция привела ее в дом старухи и там царили суета и неразбериха. Не могло быть ничего проще.

Кузнецова была приговорена к десяти годам тюрьмы — максимальному сроку для несовершеннолетних.

Костоев пошел на риск, и этот риск оправдался. Это был триумф, но сопровождался он тревожными думами. Сколько Гавриловых в стране ожидают казни за убийства, которых они никогда не совершали?

Но постоянно думать об этом он не мог — он бы сошел с ума. Иной раз ему хотелось все забыть и просто прогуляться по проспекту Мира, главной улице Владикавказа, наслаждаясь сумерками я жизнью заполненных людьми тротуаров. Именно так шел он однажды весенним вечером, когда неизвестно откуда появилась женщина и упала к его ногам. Она обняла его ноги и принялась их целовать. Вокруг немедленно собралась толпа.

Когда женщина поднялась, то Костоев увидел, что это Гаврилова. Из глаз ее текли слезы, она кричала:

— Слушайте, все слушайте! Этот человек спас мне жизнь! Я сидела в камере смертников, и он меня спас…

После этого каждый раз, когда Костоев замечал, что она идет навстречу, он переходил на другую сторону улицы.

Он не любил публичного поклонения. Сообщить шепотом о своей гордости сыну было одно, а тут — совсем другое. Он делал свое дело, потому что любил свою работу и ненавидел несправедливость, творимую той самой системой, которая должна нести ответственность за подобные действия.

Последним за период работы в Осетии у Костоева было дело о хищениях в системе плодово-ягодного виноделия. За него брались многие, но никто не мог установить метод хищения.

Было ясно, что присваиваются миллионы рублей, но никто не мог точно сказать, как это делается.

Костоев засел за книги по виноделию. Когда он изучил технологию изготовления вина, то понял, что теперь стоит взглянуть, как его делают на конкретном предприятии. Каждый год данное предприятие представляло накладные на покупку тысячи тонн яблок и получало в качестве возмещения миллион рублей. Он обнаружил, что на самом деле закупается всего лишь сто тонн яблок, а на остальные тонны махинаторы представляют фиктивные накладные и кладут в карман оставшиеся 900 000 рублей. Чтобы не было недостачи. комбинаторы выпускали фальсифицированные вина с добавлением лимонной кислоты. Расследование продолжалось полтора года; пятьдесят три преступника были осуждены.

Дело об убийстве старой женщины, рассматривавшееся коллегией, было первым делом, которое привлекло к Костоеву внимание Москвы, расследование по яблочному вину принесло ему дополнительную известность. В 1974 году он был переведен в Москву для работы в аппарате Генеральной прокуратуры России на должность следователя по особо важным делам.

Часть II

Глава 6

Чикатило был свободен. Все сомнения, посещавшие его в течение почти трех лет, прошедших между первым и вторым убийствами, теперь рассеялись. Все эти сомнения, все вопросы вытекали из возможностей выбора, который стоял перед ним, — признаться, раскаяться или продолжать. Но Чикатило сделал свой выбор тогда, в теплый сентябрьский вечер, на левом берегу Дона.

Хотя он и освободился от двойственности и сомнений, он, как ни странно — впрочем, странностью отличалось все его существование и все его поступки, — оставался натурой еще более двойственной, чем был когда-либо прежде.

Покорный и несексуальный муж, он стал теперь еще более покорным и несексуальным. Он делал все, что ни потребует его любимая Феня. Хотя не совсем. Она была здоровой женщиной — столь же общительной, насколько он был отчужденным, столь же разговорчивой, насколько он был молчаливым. Феня хотела постельных удовольствий гораздо чаще, чем тот один раз в три месяца, что казался совершенно достаточным для него. И это приводило к острым размолвкам.

— Жить с тобой — все равно что жить с глухой стеной. — говорила Феня.

— Твоя беда, — отвечал Чикатило, — что ты становишься толстой и ленивой. Что я должен — привести тебе племенного жеребца?

Андрей так никогда и не простил ей сделанного аборта. Он всегда говорил, что ему хочется иметь большую семью, а она настаивала на том, что они могут позволить себе не больше двух детей. Чтобы кончить спор, Феня спрашивала его, не стал ли он верующим. Но разве он не говорил ей, насколько ему была ненавистна сама мысль о том, что доктора копались в ней для того, чтобы убить их ребенка? С этого момента отношения между ними уже не могли оставаться прежними.

Его нельзя было упрекнуть в излишней похоти, что она заметила с самого начала, с той самой их брачной ночи, когда он сказал, «нуждается в ее помощи». Но она восприняла это как проявление его деликатности, его стыдливости и робости, и поначалу это ее даже привлекало. Его нельзя было упрекнуть ни в курении, ни в пьянстве, как многих других русских мужей. Он никогда не требовал ничего для себя, всегда довольствовался одной и той же одеждой; единственной слабостью его были газеты, хотя иногда он экономил даже и на них, посещая библиотеки. Он отличался простотой вкусов, обожал сырые яйца и селедку, был очень серьезным человеком, не позволявшим себе никаких развлечений, если не считать случайной партии в шахматы.

Никто не мог сказать о ее Андрее, что он меньше других вносит вклад в строительство коммунизма. Его статьи в газету произвели такое впечатление на редактора, что тот предложил ему перейти к ним на полную ставку обозревателя. В университете марксизма-ленинизма он более всего интересовался международными делами, государственной внешней политикой. Если кому-то захотелось знать, что происходит в мире, следовало спросить ее мужа.

И едва ли он, как отец, заслуживал какого-либо упрека. Он никогда не поднимал руку на детей. Даже никогда не повышал на них голос. И сам был счастлив, когда они из безграничного к нему уважения соблюдали тишину в то время, когда он, их папа, вечерами читает газеты. Конечно, иногда сын жаловался, что отец не интересуется красивыми и приятными вещами. Но Феня и не рассчитывала, что дети в их возрасте могут понять своего отца — интеллигентного человека, имеющего дипломы по русской литературе, строительству линий связи и марксизму-ленинизму. Им еще предстоит понять, каких успехов добился в жизни их папа, пройдя в одном поколении путь от крестьянина до интеллигента. От ужасного детства до мирной семейной жизни. Их дети родились в хорошие времена и не имели ни малейшего представления о том, что на самом деле означают слова «голод» и «война». Для людей, чье детство прошло на Украине во время нацистской оккупации, не было слов значимее, если не считать слов «жажда» и «смерть».

Он был человеком, который знал и любил детей. Пожалуй, иногда он даже слишком их любил, как обнаружилось в семидесятые годы, когда говорили, что он пристает к девочкам. Это не имело никакого смысла — он был слишком слаб, чтобы удовлетворить даже ее. Какие уж там у него оставались силы после супружеской постели? Конечно, он трогал некоторых из девочек так, как не должен был бы делать, — он согласился с этим. Но это было много лет назад, и, как говорится в пословице, даже на солнце есть пятна.

Чикатило перевернул газетную страницу, которая зашуршала в вечерней тишине дома. В октябре был убит Садат. Социалисты выиграли выборы в Греции. Дела промосковских коммунистов в Греции шли плохо, но, впрочем, этого следовало ожидать. 30 декабря в Польше был наконец наведен порядок.

В середине ноября Брежнев заявил, что из-за плохой погоды третий год подряд положение с продовольствием остается самой большой национальной проблемой. Брежнев выглядел все хуже, отекший от болезни и покрытый пятнами. Ходили слухи, что известная мистическая целительница Джуна регулярно посещает Кремль и что только ее могущество удерживает вождя в живых. И война в Афганистане не приводила ни к какой быстрой и очевидной победе, хотя и продолжалась вот уже почти два года. «Солидарность» разгромлена, и введено военное положение.

Чикатило хорошо спал. И хотя крики школьницы всплывали в памяти, эти воспоминания не могли толкнуть его к действию. Так проходил месяц за месяцем.

Ферментам души нужно было время для того, чтобы прорваться во второе «я» и трансформировать его опыт и структуру. Особенно в том случае, когда это второе «я» так разительно отличается от первого. Как бы два человека. Один бледнел от вида крови, другого она восхищала. Один сжимался от страха при виде шприца для подкожных инъекций, другой мог вонзить нож и вспороть живот. Один был беспомощен перед любым насилием, другой, мстя за оскорбление, отнимал жизнь.

Но оба этих «я» имели между собой много общего. У них была одна и та же память, одно и то же тело, одно и то же имя. Возможно, что существовал еще и третий Чикатило, который наблюдал за ними обоими и осознавал, что может быть любым из них. Чикатило делился как клетка, но все еще сохранял внешнюю оболочку единого целого.

И все это требовало времени. Дни измерялись для него, как и для всех остальных, работой, домом, сном. Хуже всего складывались дела на работе. Он снова начинал чувствовать себя униженным. Люди должны были узнать его и невзлюбить. Он не был хорош собой и никогда не глядел никому в глаза. Мужчинам, а особенно женщинам, не нравилось, как он стоит, положив руку на бедро. Было что-то женственное, отталкивающее в наклоне его плеч — даже в армии над ним смеялись и говорили, что у него фигура как у девушки. И чтобы убедиться, что насмешки не смогли умертвить его плоть окончательно, он тайком однажды убежал в лес и мастурбировал там до полного удовлетворения. Но его заметил сержант, и, когда Чикатило вернулся, солдаты встретили его громовым хохотом, награждая самыми постыдными кличками. А он даже не заметил сержанта, настолько был слеп. Глаза и гениталии вечно заставляли его страдать. Он долго не носил очки из боязни, что его будут звать «четырехглазым». Только женившись на Фене, он наконец набрался храбрости и заказал себе пару очков.

Но если люди снова начнут отравлять ему жизнь своими взглядами, насмешками и интригами, он уже не будет просто так молча сносить это, даже если не сможет ничего сделать немедленно — обиды всегда делали его молчаливым и вялым. Он стал мастером строчить письма с официальными жалобами. Как и всякое искусство, это имело, хотя и с мизерной пользой для автора, свое терапевтическое воздействие.

Первое свое письмо с жалобой он написал еще во время службы в армии, протестуя против того, что офицер ударил его по лицу, хотя, как признавался сам Чикатило позднее, оплеуха была лучшим способом стереть идиотскую улыбку с его лица.

Во время службы в армии Чикатило обратился с заявлением о вступлении в партию. Не «для карьеры», как насмешливо подчеркивал он, но «из-за настоящего советского патриотизма» и из-за «железной веры» в неминуемую всемирную победу коммунизма. Мальчик, который рисовал карты мира, украшенные именами руководителей коммунистической партии каждой страны, и юноша, который маршировал и громче всех пел о том, что «мы как один умрем в борьбе за это», в 1961 году в возрасте 25 лет был удостоен почетного звания члена Коммунистической партии Советского Союза.

Он не жалел своего времени как активист — выпускал стенные газеты, работал в партийном комитете, как ответственный за физкультурную и спортивную работу, проверял школы. Эта страсть не покинула его и после женитьбы. Иногда он возвращался домой таким измотанным, что Феня восклицала: «Ты выглядишь едва живым, зачем же ты так надрываешься?» Но он не мог сказать ей, что именно на самом деле чувствует, не мог сказать, что будет лучше, если его тело и его желания будут истощены общественной работой.

1981 год был отмечен двадцатилетним пребыванием Чикатило в партии. Он доказал преданность своими поступками, своим служением, своей жертвенностью. Именно партия связывала его со всем миром, с событиями как дома, так и на международной арене, а именно это в его глазах придавало событиям смысл. Тот факт, что в начале 1982 года французы решили национализировать большую часть своей экономики, являлся не изолированным событием, а всего лишь частью большого диалектического исторического процесса. И когда, пробыв пятнадцать лет на посту главы КГБ, Юрий Андропов ушел в отставку, чтобы занять партийный пост, это могло означать только одно: ему предстояло заменить Брежнева, который в эти дни с трудом мог подняться на трибуну.

Андропов ввел в действие некоторые железные меры. И это должно было ускорить неизбежный триумф коммунизма. Угроза смены вождей позволила Чикатило вернуться к одному из его самых любимых мечтаний: когда его таланты и преданность наконец-то будут признаны, тогда именно его, Андрея Романовича Чикатило, призовут возглавить Советский Союз на его пути в будущее!

Первые два убийства Чикатило носили элемент случайности, как это часто поначалу бывает. Его намерения в обоих случаях были чисто сексуальными. Он знал, что крики испуганных жертв будут возбуждать его, но не знал, что само убийство со всем его трагизмом представит для него сексуальный акт высочайшего наслаждения. Теперь он это узнал.

Он знал теперь, что существует не один мир, а два, различных точно так же, как отлична живая плоть от плоти на рентгеновском снимке.

Теперь он обладал силой, которая проистекала из того тайного знания, которым располагают лишь убийцы.

Раньше он не знал ни об этой силе, ни об этом тайном знании.

И вот теперь, осознав это, он захотел знать еще больше. Первые два убийства представляли собой всего лишь грубые наброски, которые, однако, содержали все элементы, характерные для последующих преступлений Чикатило — боязнь глаз, ненависть к гениталиям. Свое первое убийство девятилетней школьницы Лены Закотновой он совершил, задушив ее и порезав ножом, хотя ран было только три и не они явились окончательной причиной ее смерти. Затем он нашел свое оружие и свои способы убийства. С развратной девицей Ларисой Ткаченко он разработал весь свой ритуал: искреннее стремление к нормальному половому акту, неудача, оскорбления, убийство, сексуальный каннибализм — и даже небольшие похороны, являвшиеся его собственным изобретением.

Между вторым и третьим убийствами произошло удивительное превращение. То, что было случайным и торопливым, стало пред, намеренным и сложным. Убийца нанес мощный удар, и — так угод, но было случаю — промежуток между вторым и третьим убийства, ми составлял с точностью почти до дня девять месяцев.

6 июня 1982 года он завлек двенадцатилетнюю девочку в лес вблизи отдаленной и мрачной автобусной остановки, где автобусы всегда либо ломались, либо опаздывали. Все, что потребовалось это задать один из самых простых вопросов: «Твой автобус тоже опаздывает?» — чтобы начать самый обыкновенный разговор. Он знал, как говорить с детьми. Он был учителем, он был отцом двоих детей.

Позднее никто не обратил особого внимания на высокого мужчину в очках и с сумкой в руках, который вышел из леса на остановку и смешался с толпой. Люди были слишком уставшими или раздраженными для того, чтобы быть внимательными к окружавшему, — все труднее становилось добывать хлеб, молоко и картофель, и автобусы постоянно ломались.

Чикатило тоже не интересовали люди на остановке, он только наблюдал: не обратит ли кто-нибудь на него особое внимание. Он в своей серо-коричневой одежде растворялся в толпе, его газета смешивалась с остальными газетами. Почти у всех в руках были какие-то сумки, от плетеных авосек (авось удастся что-нибудь достать в магазине) до дешевых пластиковых сумок массового производства, висевших через плечо, на которых были написаны какие-то французские или английские слова. Его сумка ничем не отличалась от остальных, если не считать того, что в ней лежала одежда, испачканная свежей кровью, ведь он убил эту девочку ножом, нанеся ей уже не три раны, как первой жертве, а сорок одну.

В какой-то степени он готов был принять старинное поверье, будто изображение убийцы отпечатывается в глазах жертвы. Он не мог оставить тут милиции ни малейшего шанса, а кроме того, он не любил глаза. Никто не смог бы увидеть его изображение на том, что осталось от глаз девочки.

Партия и советская система вознаграждали преданность. В конце июля 1982 года старшему инженеру Андрею Чикатило, который давно страдал от приступов артрита колена, был предложен курс лечения и отдых в доме отдыха трудящихся неподалеку от города Краснодара.

Но именно этим преимуществом советской системы Андрей Чикатило предпочел не воспользоваться. Вместо этого он путешествовал от одной железнодорожной станции до другой, ночевал на скамейках вместе с другими безденежными пассажирами, пользовался туалетами, которые представляли собой просто бетонные плиты с тремя отверстиями — без воды, без бумаги, без разделения на кабины. Он наблюдал бродяг, пьяниц, шлюх, живших свободной и веселой жизнью, поджидая подходящего момента, чтобы отогнать одну из жертв от стада. В этом был его отдых, его лечение.

За три недели он сгубил три жизни. Четырнадцатилетняя девочка, девятилетний мальчик и шестнадцатилетняя девушка при различных обстоятельствах последовали за ним в лес. Если он и запечатлелся в их глазах, то это был облик убийцы в состоянии экстаза.

Олег Пожидаев оказался первым мальчиком, которого он убил, создав тем самым некий прецедент. Он нападал на мальчиков сразу после того, как те оказывались в одиночестве в лесу; один ошеломляющий удар, связанные руки, несколько поверхностных ножевых ран, чтобы установить контроль и сломить сопротивление.

Когда сам Чикатило был маленьким мальчиком, в голове у него носились героические мечты, он создавал себе кумиров из партизан, боровшихся с нацистами в лесах неподалеку от его родной деревни. У партизан существовало выражение «взять языка» — что означало поймать кого-нибудь, обладавшего информацией, и заставить его говорить. Теперь в фантазиях Чикатило он сам был партизаном, которому суровый командир приказал завести «языка» в лес, связать его и воспользоваться своим ножом.

Когда от имени партизан Чикатило приказал первому мальчику высунуть язык, мальчик сделал то, что требовали. Инстинкт самосохранения и безмерный ужас перебороли отвращение, когда тот человек взял его язык в свой рот. Он был уличным мальчишкой, достаточно сообразительным, чтобы знать, чего хотят старые педерасты.

Но не этот. Зубы, которые попробовали сосок, теперь попробовали язык.

И так же, как он проделывал впоследствии почти со всеми мальчиками, Чикатило забрал с собой гениталии.

Жена Чикатило была удивлена, увидев, что он по возвращении домой совсем не выглядит отдохнувшим, долгие ночи на железнодорожных вокзалах и драматическое воздействие трех убийств опустошили и вымотали его душу. Для него не было лучшего места для отдыха, чем собственный дом, где жена после работы готовила ему ужин, а он тем временем изучал газеты.

Несмотря на все усилия науки и оккультных знаний, Леонид Брежнев умер 10 ноября. Народ был изумлен множеством орденов и медалей, которыми Брежнев приказал наградить себя, и каждую награду, согласно традициям коммунистических похорон, несли отдельно на подушечке из темно-красного шелка. Два дня спустя, как и ожидалось, бывший руководитель КГБ Юрий Андропов взял в свои руки контроль над партией и страной.

11 декабря 1982 года, в самом начале правления Андропова, Чикатило совершил свое седьмое, и последнее в том году убийство. Он оказался на автобусной остановке в городе Новошахтинске, так как намеревался навестить тещу.

Оля Стальмаченок, десятилетняя ученица музыкальной школы, направлялась домой. Ее смерть стала самой ужасной в том году. На ней обнаружили больше пятидесяти ножевых ран, некоторые были нанесены в глаза, и, чего он ранее не делал, остались следы дикого потрошения.

Семеро жертв направлялись за ним в лес, ничего не подозревая, ибо он умел говорить их языком. И потому, что заинтересовать их можно было сущей малостью: пообещать дать закурить, показать видео или дать что-нибудь поесть.

Но настоящая причина заключалась в том, что жертвам достаточно было одного взгляда на него, чтобы, как им казалось, все увидеть и понять. И они шли с ним, потому что видели, кто он — добрый, беззащитный человек.

Глава 7

— Я убью этого Костоева! — воскликнул убийца Володя Стороженко. — Я ему горло перерву!

Следователь вышел из комнаты. Ему было поручено ознакомить Стороженко с материалами уголовного дела, расследованного под руководством Костоева. Следователь позвонил Костоеву, и тот сказал, что приедет как можно скорее.

Стороженко был в ярости, он только что узнал из материалов дела, что Костоев арестовал его брата. Тот факт, что брат был замешан в нескольких серьезных преступлениях, он не принимал в расчет. Следователь предал его, и в его ярости не было места логике.

В процессе допросов Костоев в какой-то мере даже проникся симпатией к этому двадцатисемилетнему молодому человеку, к его лицу с ярко выраженными славянскими чертами. Однако Костоев знал, что на деле Стороженко очень опасный человек, который oграбил, изнасиловал и убил не меньше дюжины женщин.

Узнав, что происходит в тюрьме, Костоев немедленно туда выехал.

Российская Генеральная прокуратура в 1981 году поручила Костоеву принять к своему производству дело об убийце, который поверг в ужас весь Смоленск. Женщины боялись идти на фабрики, производство начало падать. Более двух лет убийцу не могли найти, это подрывало авторитет партии и ставило под сомнение ее способность поддерживать порядок.

Тщательно организовав охоту за преступником. Костоев поймал его через три месяца. Из двадцати женщин, которых, как думал Стороженко, он убил, восемь выжили, и одна из них, вопреки всему ужасу смертоносного сексуального насилия, каким-то образом сумела нападавшего запомнить. Однако единственное обвинение, которое Костоев мог выдвинуть против Стороженко, сводилось к одному случаю насилия и попытки убийства. Костоеву же было нужно признание всей преступной деятельности.

Стороженко был крутым парнем, который уже немало повидал на своем веку, на плече у него была татуировка — снежный барс, эмблема российского преступного мира. Татуировка на груди, сделанная в тюрьме и изображавшая бледно-зеленого ангела, распростершего крылья в полете, походила на вышивку.

Костоев умел читать эти знаки, он знал о снежном барсе, знал он и парней подобных Стороженко, с мускулистыми шеями и безрассудной бравадой. Его стратегия заключалась в том, чтобы, заслужив абсолютное доверие, внушить надежду на лучший исход в случае, если будет сделано искреннее признание. Чтобы как-то успокоить поверженного преступника, Костоеву приходилось иногда говорить и неправду[3], что у следователей называется «соской».

— Это не моя специальность, — говорил Костоев убийце, — но у меня ощущение, что в государстве существуют определенные организации, которые могли бы использовать человека наподобие вас. Именно сейчас международная ситуация крайне напряжена — Хомейни, Рейган, папа — и т. д.

Стороженко внимательно слушал.

— Я тоже слышал разные истории, — сказал он. — Как человека приговаривали к смерти, а затем составляли фальшивое заключение о приведении приговора в исполнение. Он получал новое имя, иногда благодаря пластическим операциям даже новое лицо, и его направляли за границу.

Костоев не торопился опровергать эти разговоры.

И все же Стороженко продолжал сопротивляться, он понимал, что ценою этой новой жизни может быть только полное признание, но вместе с тем надеялся, что у следователя Костоева есть возможности добиться по крайней мере пожизненного заключения.

— Вы знаете какие-нибудь иностранные языки? — спросил Костоев.

— Я могу выучить, — ответил Стороженко. Будучи изобличен следствием и решив сыграть эту ставку, он признался в своих преступлениях — двадцати случаях насилия, двенадцати убийствах и восьми попытках убийства. После чего, пользуясь тем, что у него было много свободного времени, начал изучать английский язык.

Как только Костоев прибыл в тюрьму, он приказал, чтобы Стороженко привели к нему, и затем, несмотря на возражения охранника, потребовал, чтобы их оставили вдвоем.

Стороженко все еще был взбешен и опасен. А Костоев не подавал никаких признаков страха, поскольку его не испытывал.

Заставив Стороженко смотреть ему в глаза, Костоев сказал ему на грани бешенства:

— Значит, ты потому хотел убить меня, что я арестовал твоего брата? Ты был бы счастливее, скажи я тебе об этом раньше? Или ты хотел убить меня за то, что тебя перевели сюда, в московскую тюрьму, потому что сокамерники в смоленской собирались сделать с тобой то же, что ты делал с несчастными женщинами?

Стороженко не мог больше выдерживать взгляда Костоева и опустил голову.

— Или ты потому хотел убить меня, что я добился, чтобы о твоей жене и ребенке позаботились?

Еще ниже опустив голову, Стороженко всхлипнул и сказал:

— Простите меня.

После этого Костоев приказал тому же самому следователю возобновить следственное действие.

Увидев его в тот же вечер, Костоев спросил:

— Ну, и как прошло?

— Он был как шелковый.

— Что он сказал?

— Он сказал, что готов был убить Костоева, готов разорвать ему горло, но тот обвел его вокруг пальца. Не человек, а дьявол.

Подписав обвинительное заключение по делу Стороженко, из которого со всей очевидностью вытекала неизбежность смертной казни, Костоев уехал в отпуск, который провел со своей семьей. Спустя две недели он позвонил в Российскую прокуратуру в Москве, в отдел особо важных преступлений, и узнал, что его направляют в Ростов-на-Дону по «небольшому делу о коррупции».

— Ничего, ничего, вы управитесь за пару месяцев, — сказал Димитров, который был начальником и покровителем Костоева в то время, когда работал прокурором Северной Осетии, и который теперь был прокурором города Ростова.

— Ваши интересы в этом деле не затронуты? — спросил Костоев.

— Нет-нет, там ничего существенного, просто взятка на довольно низком уровне.

Это выглядело едва ли подходящим заданием после того, как он выследил и сломал такого матерого убийцу, как Стороженко, но… приказ есть приказ. Он снял номер в гостинице «Ростов».

Прямо с балкона можно было видеть антенну на здании КГБ, а внизу — верхушку молодой плакучей ивы.

Ознакомившись с делом в своей обычной неторопливой манере, Костоев начал допрашивать человека, вымогавшего взятку. Андрей Натолока, прокурор отдела Ростовской облпрокуратуры, прекратил дело в обмен на мелкий ремонт своего автомобиля, променяв, таким образом, справедливость на подкрылки. Может быть, это было стремление, оказав помощь следствию, облегчить свою собственную судьбу или нежелание идти на дно в одиночку, но Натолока в ходе допросов обвинил еще нескольких человек. Это вызвало своего рода цепную реакцию, каждый из названных называл еще двоих или троих, а те, в свою очередь, называли следующих. Складывалось впечатление, что здесь могли приостановить или прекратить любое дело или смягчить приговор, если цена оказывалась подходящей.

Некоторые вещи стали очевидными уже достаточно быстро. Коррупция в Ростове не только поразила чиновников самых высоких рангов — она уходила в прошлое глубже, чем кто бы то ни было (включая и самого Костоева) мог себе представить. Он взял сначала двух помощников, затем пятерых, окончательное их число достигло пятнадцати. Чувствовалось, что дело продлится не недели, а месяцы и, может быть, даже годы. Номер 339 в гостинице «Ростов» на какое-то время стал его домом, если можно считать домом тесную комнату с короткой и узкой кроватью.

Нити ростовской коррупции привели к Анатолию Кумскому, заместителю городского прокурора. Блестящий детектив, большой знаток законов, мастер допроса, Кумский настолько разложился что часто даже не выполнял того, за что ему платили. Его все боялись, в его руках была власть, и он уже совершенно перестал стесняться в средствах.

Пришлось потратить весь конец года, нужно было подготовить дело против Кумского так, чтобы оно могло выдержать любую атаку. В то же самое время до Костоева доходили слухи, что Кумский предлагает большие деньги любому, кто его, Костоева, убьет.

Ведя дело о коррупции в системе правоохранительных органов Костоев не мог держать подозреваемых или арестованных в местах заключения той же системы — там с ними легко могли расправиться. Только КГБ обеспечивал нейтральность и достаточную степень изоляции, которая требовалась в данном случае. КГБ пошел навстречу Костоеву (Юрий Андропов, бывший глава КГБ, руководил тогда страной и придавал большое значение решительной борьбе с коррупцией), разрешив ему держать арестованных в своей внутренней тюрьме, и предоставил для работы комнату под номером 211.

Комната номер 211 стала удачной для Костоева. Около семидесяти человек оказались вовлеченными в коррупцию, и все они признались в содеянном. Наступила пора брать самого Кумского, одного из главных организаторов всей игры. Кумский, которому в то время было пятьдесят четыре года, был необычайно опытным человеком, Костоеву же исполнилось тридцать девять.

Костоеву долго мешали арестовать Кумского. Пользуясь этим обстоятельством, Кумский сумел перепрятать золото и алмазы из тайника в своем гараже. Своими тонкими светлыми волосами, холодным, презрительным взглядом, мундштуком для сигарет Кумский напоминал Костоеву офицера гестапо. И не случайно: глубокая проверка прошлого Кумского выявила, что, будучи молодым человеком, Кумский, возможно, сотрудничал с нацистами и даже получил от них мотоцикл за свои услуги. В голодные послевоенные годы он украл у женщины хлебную карточку, и это значит, что она умерла от голода, а он остался в живых.

Как только они встретились в комнате 211, Кумский попытался предложить Костоеву взятку — боясь электронных подслушивающих устройств, он показал сумму на пальцах, начал с сотни тысяч, а потом быстро поднялся до двух сотен.

Костоев рассмеялся.

— Этого недостаточно, вы стоите куда больше.

Решив, что для предстоящей задачи пальцев не хватит, и по-прежнему боясь, что их разговор прослушивается, Кумский схватил листок бумаги, ручку и написал: полмиллиона.

— Со мной это не пройдет. Существует только одна возможность, — сказал Костоев.

«В чем она заключается?» — написал Кумский.

— Единственное, что может смягчить ваш приговор, — это полное признание.

«Мне не в чем признаваться», — написал Кумский.

— А тогда почему же вы предлагаете мне взятку? — неожиданно громко спросил Костоев.

— Я не предлагал вам никакой взятки! — отрезал Кумский, переходя на нормальную устную речь.

Так закончился первый день трудного допроса, одного из трех, в которых Костоеву так и не удалось добиться признания.

В каком-то смысле Костоеву было безразлично, признается Кумский или не признается. Он собрал против него больше чем достаточно доказательств — тому грозило получить не менее 15 лет тюрьмы, а быть может, даже высшую меру. Тут был просто вопрос профессиональной гордости. Однако самое главное заключалось в том, чтобы Кумский и еще около семидесяти человек, среди которых был даже заместитель министра СССР, не избежали наказания. Эти люди были просто уголовниками, которые нашли прекрасный способ воровства и — надежное прикрытие в системе правоохранительных органов.

В Ростове Костоев заслужил известность, а в преступном мире — ненависть. Честные люди в системе правоохранительных органов смотрели на него без страха и злобы. Простые люди были признательны Костоеву — кстати, даже и за то, что он в какой-то мере улучшил систему продовольственного снабжения: невесть откуда в магазинах вдруг появились большие партии продуктов. В Ростове сложилось твердое убеждение, что Костоев планирует новые аресты, и крупные магазины выбросили на прилавок припрятанные запасы мяса, кофе и сосисок, чтобы не попасться во время большой ревизии, после которой их происхождение трудно будет объяснить.

Однажды в декабрьский полдень Костоев заметил атлетически сложенного человека лет тридцати, пересекавшего низкий, сумрачный холл гостиницы «Ростов». Как только человек повернулся и Костоев увидел его темные волосы и вздернутый нос, он тотчас узнал своего московского коллегу по работе Володю Казакова. Прекрасный криминалист и специалист по делам об убийствах.

Володя, ты что здесь делаешь? — спросил Костоев.

— А ты ничего не слышал о маньяке?

— Нет. Пойдем ко мне в номер, посидим — и ты мне все расскажешь.

Пока Костоев доставал рюмки, бутылку и кое-какую закуску, Казаков рассказал ему все, что знал к тому времени.

— Появился маньяк, убивающий женщин и детей по всей области, в Шахтах, в Ростове, всего что-то около двадцати разных случаев. Мне поручено организовать расследование этих преступлений.

— И как все это происходит? — спросил Костоев, наливая водку гостю.

— Трудность в том, что ростовская милиция уже арестовала девятнадцатилетнего парня, умственно отсталого, он сознался в десятке убийств. И теперь в ростовской милиции говорят: кому нужна проверка, если мы уже арестовали убийцу!

— Удачи тебе! — пожелал Костоев, поднимая рюмку. — Она тебе здесь понадобится.

Он знал, что если милиция кого-либо арестовала по скандальному делу, то она до последнего будет стоять на своем.

Глава 8

1982 год стал для Андрея Чикатило годом экспериментов и открытий, его новая натура проявилась в том, что он установил для себя целый ряд правил.

Возникла схема поведения, которая в дальнейшем на протяжении следующих восьми лет менялась очень мало. Его жертвами стали мальчики, девочки и молодые женщины. Среди детей и подростков встречалось много таких, кто убежал из дому, много умственно отсталых, их было легче уговорить, они были благодарны за то, что им помогали разобраться в путанице местной транспортной системы. Заметив признаки растерянности, Чикатило выводил их из толпы на железнодорожной станции или автобусной остановке и под тем или иным предлогом уводил в густые заросли, те же самые лесополосы. Там он им наносил ножом множество ран, обычно от тридцати до пятидесяти. Почти у всех жертв были изуродованы глаза.

Однажды он возвращался из Москвы на машине, груженной линолеумом. До города было недалеко, когда Чикатило неожиданно приказал водителю высадить его на какой-то железнодорожной станции и объяснил, как проехать на склад и как ему самому, шоферу, сдать линолеум. Водителю это показалось бессмысленным: они уже были на окраине города Шахты, где располагался склад, и после разгрузки он легко мог бы доставить инженера Чикатило прямо домой. К тому же расписаться за доставку груза должен был снабженец, а не водитель.

Но Чикатило не хотел ничего слушать, по-видимому, его мысли были заняты каким-то другим, неожиданным и не терпящим отлагательства делом. Так оно и было. Больше семидесяти ножевых ран изуродовали тело пятнадцатилетнего мальчика, последовавшего за Чикатило в лесополосу.

Но, видимо, должна быть всему мера. При разгрузке линолеума оказалось, что одного рулона не хватает. Кладовщица, принимавшая груз по накладным, подала руководству официальную докладную на Чикатило, и стало ясно, что расследования не избежать.

Скорее всего, водитель, перед тем как доставить груз, сбросил один рулон для себя. Или кладовщице, проверявшей груз, понадобился новый линолеум в доме. Главное было в том, что у Чикатило на предприятии не было друзей, которые могли бы взглянуть на это сквозь пальцы. Напротив, на работе он нажил множество врагов. Люди его не любили и рады были доставить ему неприятности. И вот теперь им представилась возможность одновременно и унизить инженера-снабженца, и избавиться от него, как от мелкого вора.

Будь против него возбуждено уголовное дело, Чикатило автоматически исключили бы из партии — не полагалось, чтобы члены партии представали перед судом.

Никогда в жизни он не был в такой ярости. Теперь он, Чикатило, стал убивать, как никогда не убивал прежде. 9 января это была девочка-подросток, 21 февраля — самая старая из его жертв, сорокапятилетняя женщина, бродяга, полупьяная в тот момент, когда пересеклись их пути.

И вот на следующий день, 22 февраля 1984 года, Чикатило сообщили, что в связи с пропажей рулона линолеума против него возбуждено уголовное дело. Речь шла не только о линолеуме; проверка прошлых накладных обнаружила какие-то нарушения при доставке автомобильных аккумуляторов.

Хуже всего было то, что он действительно взял один аккумулятор, намереваясь заплатить за него потом, хотя мог бы и не платить — ведь он не раз использовал для доставки мелких партий грузов свой собственный автомобиль, так что фактически имел право взять аккумулятор взаймы для своих нужд. Тем не менее он намеревался заплатить за аккумулятор, просто это как-то выскочило у него из головы. Последнее время он становился все более забывчивых.

Из милиции стали приходить повестки. Он их игнорировал, так как был слишком поглощен убийствами. Он убил в марте, затем в мае, хотя майские убийства были скорее случайными, чем преднамеренными. Чикатило назначил свидание женщине, с которой время от времени встречался. Та ему разрешала заниматься оральным сексом, и он, одновременно с этим мастурбируя, доводил себя до оргазма. Но на этот раз она привела с собой одиннадцатилетнюю дочь. Правда, и тут все могло бы сойти благополучно, так как дочь знала, чем занимается мать, и задолго до всего этого ушла в лесопосадку. Однако женщина была недостаточно терпелива и сделала несколько обидных для него замечаний; в результате чего он убил ее, а потом набросился с молотком на дочь.

Той же весной на работе Чикатило прямо сказали, что ему пора подыскивать себе другое место.

Он взял отпуск и начал искать работу. Это требовало частых поездок от Шахт до Ростова на пригородных электричках. Окрашенные в зеленый цвет вагоны с высокими ступеньками были внутри устроены так, что лица пассажиров всегда удивительно хорошо различимы, даже если пассажиры спят. Лица изможденные, страдальческие. Лица до комичности простые. Хитрые крестьянские лица. Невинные молодые лица. Лица порочные.

И лица бродяг или сбежавших из дому. Жадные глаза ненормальных.

Подчиняясь своим диким порокам, Чикатило весь конец весны и лето убивал. К концу июля он убил девять человек, порой глумясь над ними пуще прежнего. Это новое глумление заключалось в том, что он отсекал одним куском верхнюю губу и нос, которые теперь напоминали ему гениталии, а затем совал их либо в рот, либо в живот жертвы.

А вечером в большинстве случаев он возвращался домой, ужинал, читал газеты.

10 февраля 1984 года Андропов скончался от почечной недостаточности. Черненко, чье избрание стало результатом компромисса, была предоставлена почетная возможность стать последним членом команды Брежнева, которому будет позволено умереть на посту.

В том же 1984 году Андрей Чикатило полностью прекратил сексуальные отношения с женой. До того, хотя и не часто, ему удавалось поддерживать с ней интимные отношения, возбуждать ее и возбуждаться самому. Теперь это стало для него невозможным.

Никто другой не жил такой странной двойной жизнью, как он, но в этой двойной жизни тайная сторона всегда взимала свою дань с той, которая была видна окружающим. У тайной жизни были свои законы. И по этим законам он не мог впредь иметь никакой физической связи с Феней, хотя от этого его любовь к жене только возрастала.

1 августа он нашел себе новое место — инженера по снабжению на ростовской фабрике, 2 августа он убил шестнадцатилетнюю девушку в городе, где теперь работал. Повестки по-прежнему сыпались на его голову, приводя Чикатило в ярость. Пять дней спустя он убил семнадцатилетнюю девушку на левом берегу Дона; это убийство по месту осуществления и сценарию — неудачный половой акт, оскорбление, убийство — напоминало убийство его второй жертвы, гулящей девицы в красной куртке, если не считать того, что число ран и дикое надругательство над телом превосходило все, что он творил до сих пор. Когда в середине месяца его послали в первую командировку в Ташкент, столицу Узбекистана, он за пять дней убил двух женщин. К концу августа общее число жертв достигло четырнадцати.

Это было ужасное лето. Увольнение, уголовное дело, опасность быть исключенным из партии, находившейся на пороге своего обновления. Еще это было лето неудачной Олимпиады, так как советские спортсмены бойкотировали игры в Лос-Анджелесе.

Все эти несчастья нужно было на ком-то выместить, чтобы как-то успокоиться. И когда он успокаивался, то мог поцеловать шею лежащей рядом на траве женщины, иной раз нежно, а иной раз с такой последней страстью, что на теле оставались отметины.

Затем он поднимался, превозмогая боль в колене, которое никак не приходило в норму. Потирая колено, чтобы сбросить с него травинки и облегчить боль, он смотрел вниз, на изуродованное тело. Иной раз, несмотря на множество ран, молодая женщина еще дышала.

13 сентября 1984 года, неделю спустя после пятнадцатого в том году убийства, Андрей Чикатило привлек внимание двух ростовских оперативников, Ахматханова и Заносовского. Те были на ночном патрулировании неподалеку от главной автостанции Ростова именно в связи с операцией «Лесополоса»; ведь, несмотря на то что милиция и прокуратура добились признания от умственно неполноценного юноши, убийства продолжались.

В своем рапорте Ахматханов писал:

«Я патрулировал на автостанции с капитаном Заносовским из Первомайского отделения ростовской милиции… Мы были в штатском… Находясь на площадке автостанции, Заносовский обратил мое внимание на высокого мужчину, ростом приблизительно 180 см, худощавого, возраст около 45 лет, черты которого весьма напоминали черты, изображенные на фотороботе. Он был в очках, без шляпы… И у него была коричневая сумка. Заносовский сказал мне, что видел этого мужчину прежде, когда без меня был в патруле на пригородной автостанции, и тот показался ему подозрительным. Мы решили понаблюдать за этим человеком…

Пришел автобус номер 7, идущий от железнодорожного вокзала в аэропорт. Пробившись через толпу пассажиров, подозреваемый сел в автобус. Заносовский и я вошли следом. Наблюдая за ним, я был удивлен его странным поведением: казалось, что ему не по себе, и он все время поворачивал голову то в одну сторону, то в другую… У меня сложилось впечатление — он пытается убедиться, что за ним не следят. Не заметив ничего настораживающего, подозреваемый попытался вступить в контакт с девушкой, которая стояла рядом с ним. На ней было платье с глубоким вырезом, и он не мог оторвать взгляда от ее груди. Когда мы последовали за ним, этот гражданин коснулся ног девушки, что привело к ссоре. Через три остановки он вышел из автобуса, перешел на другую сторону улицы и остановился рядом с пассажирами, которые ждали автобуса, идущего в противоположном направлении… Когда пришел автобус, мы все вошли в него…

В автобусе он останавливался возле женщин, смотрел на них, пытался заговаривать, порою прижимался к ним… Затем он присел возле женщины, сидевшей у окна, и попытался завязать с ней разговор… Когда женщина вышла из автобуса, он последовал за ней. Договориться он, по-видимому, не смог, и женщина ушла… Подозреваемый перешел к магазину, где также стояли группы женщин. В течение 15-20 минут он переходил от одной группы к другой. Затем отправился пешком к другой автобусной остановке, где сел в автобус, направлявшийся к железнодорожной станции. Там он провел около 20 минут, присев возле спящей женщины, а затем пешком отправился на главный железнодорожный вокзал… Он переходил от одной группы женщин к другой и прислушивался к их разговорам. Затем поднялся в зал ожидания на втором этаже… Он провел там около часа, гуляя по залу, останавливаясь возле женщин и пристально их разглядывая… Остановился около скамейки, на которой спала целая семья. Одна из них, девушка на вид лет восемнадцати, слала в такой позе, что видны были ее ноги и нижнее белье. Остановившись в пяти метрах от спящей, подозреваемый уставился на нее Когда отец девушки поправил ее одежду, подозреваемый ушел…»

Молодая женщина присела рядом с Чикатило; после короткого разговора она положила голову ему на колени. Под наброшенной курткой она занялась оральным сексом, а он ласкал ее груди. Потом, когда она ушла, Чикатило поднялся и направился на центральный рынок, где после долгой и бессонной ночи принялся за свою любимую еду — селедку, хотя и довольно неважного сорта. Именно там и в тот момент он был арестован за аморальное поведение в общественном месте, а также по подозрению в убийствах, совершенных в лесополосах.

Оба оперативника были убеждены, что они арестовали убийцу — его внешний вид и действия соответствовали описанию преступника, в его сумке был к тому же обнаружен остро заточенный нож, два мотка веревки и баночка вазелина. При нем было удостоверение «внештатного сотрудника» милиции.

Задержание Чикатило совпало с периодом, когда группа Генеральной прокуратуры во главе с Владимиром Казаковым вела упорную борьбу с прокуратурой и милицией Ростовской области за освобождение психически больных Каленика и других, признававшихся в совершении целого ряда убийств, то есть оговаривавших себя. Именно в это время Казаков ставил вопрос о возбуждении уголовного дела против лиц, арестовавших и расследующих дело Юрия Каленика. Видимо, по этой причине задержание Чикатило не привлекло внимания ростовских следователей и сыщиков. Арест и разоблачение Чикатило автоматически влекло победу Казакова и ответственность, вплоть до уголовной, для тех, кто на протяжении двух лет содержал под стражей умственно отсталых подростков, вышибая из них заранее сфальсифицированные показания.

Кровь Чикатило, она была группы А. не соответствовала сперме, обнаруженной на некоторых жертвах и имевшей группу АВ. В то время считалось, что кровь и сперма всегда относятся к одной и той же группе. Арестовавшие его оперативники были раздосадованы таким результатом, так как все остальное сходилось идеально, но спороть со строгими научными доказательствами не посмели. Однако ростовская милиция все же проинформировала относительно Чикатило коллегу Костоева по Москве Владимира Казакова.

Казаков все еще сидел в Ростове, выполняя поручение Российской Генеральной прокуратуры. Его задача — объединить все схожие убийства, совершенные в Ростовской области, — все еще не была выполнена, причем главное препятствие заключалось в том, что и ростовская милиция и Ростовская прокуратура настаивали, что они уже поймали убийцу, или даже нескольких убийц. Получив признание от психически неполноценного молодого человека, арестованного первым, они сперва были озадачены тем, что убийства продолжались. Но быстро вышли из положения, решив, что очередные убийства были совершены друзьями арестованного, чтобы сбить следствие со следа. Чем больше арестовывали психически больных молодых людей, тем больше появлялось признаний.

Казаков поручил допрос Андрея Чикатило следователю Моисееву. Моисеев допрашивал того в течение двух дней, 16 и 17 сентября, в то время когда Чикатило отбывал пятнадцать суток административного ареста за аморальное поведение в общественном месте. В ходе их разговоров Моисеев узнал, что Чикатило страдает от сексуальной несостоятельности, больше не спит с женой и в детстве страдал от недоедания. Но, как сказал сам Чикатило, «тот факт, что я страдаю сексуальной неполноценностью, не так уж важен для мужчины моего возраста, которому уже почти пятьдесят». Моисеев отметил, что Чикатило часто ночует на железнодорожных станциях, в прошлом часто бывал в Ростове в командировках. После допроса Моисеев дал поручение ростовским сыщикам поработать вокруг Чикатило и собрать характеризующие его материалы. Вернулся к более срочным делам, в частности, к длившейся почти год борьбе за освобождение психически неполноценных молодых людей, «полудурков», как их обычно называли, и к попытке объединить все похожие случаи убийств, причем самый последний был зарегистрирован 8 октября 1984 года. Однако это мало что дало, и «полудурки» продолжали оставаться в заключении как наиболее удобные подозреваемые.

К тому времени Чикатило отсидел свои пятнадцать суток, но его, вместо того чтобы освободить, отправили в Новошахтинск для проверки по делу об убийстве одиннадцатилетнего мальчика Димы Пташникова (этот случай еще не стал частью операции «Лесополоса»), его последний раз видели вместе с высоким мужчиной в очках и с сумкой в руках.

Следователь в Новешахтиноге допросил жену Чикатило и дочь, осмотрел его автомобиль и взял образцы его крови, которая по типу не соответствовала сперме, найденной на теле одиннадцатилетнего мальчика. Однако не вызвали никого из людей, которые в день исчезновения видели мальчика с высоким мужчиной в очках и опознали бы Чикатило. Но тут новошахтинской милиции улыбнулось счастье: когда как раз перед освобождением Чикатило в связи с окончанием срока административного ареста (15 суток) она запросила милицию близлежащих городов, нет ли у них чего-либо против некоего Чикатило Андреа Романовича, то получила ответ, что Чикатило разыскивается в связи с хищением социалистической собственности: рулона линолеума и автомобильного аккумулятора. Тогда-то Чикатило и был немедленно доставлен в камеру предварительного заключения милиции города Шахты.

После краткого пребывания в милиции этого города Чикатило до суда перевели в новочеркасскую тюрьму. Во время этой отсидки он узнал, что все-таки сбылись его давние опасения: 23 ноября 1984 года он был официально исключен из рядов Коммунистической партии Советского Союза.

12 декабря того же года дело было передано в суд. Обвинение в краже линолеума отпало, но он был осужден на год исправительно-трудовых работ за кражу аккумулятора. Практически это означало, что в течение года у него ежемесячно будет вычитаться двадцать пять процентов зарплаты. Но, учитывая, что Чикатило находился в заключении с 13 сентября, то есть в течение трех месяцев, суд постановил засчитать ему каждый день заключения за четыре. Так получилось, что он уже отбыл свой срок, и был освобожден.

По крайней мере, здесь свершилось правосудие — ему не дали срок за кражу линолеума.

Глава 9

К тому времени, когда Костоев в номере 339 гостиницы «Ростов» укладывал свои веши, плакучая ива уже дотянулась до бетонного балкона.

Он уезжал, завершив последнее из десятка дел о коррупции в системе правоохранительных органов Ростовской области, а Казаков оставался. У Казакова уже вошло в привычку забегать к Костоеву в номер, чтобы выпить с ним по рюмке водки и поделиться новостями. Он часто разговаривал с Костоевым по поводу возникавших проблем, буквально сводивших его с ума. Ростовская милиция и прокуратура продолжали отстаивать свою точку зрения, утверждая, что «полудурки», сидевшие под арестом, являются единственными виновниками более чем двадцати сексуальных убийств, совершенных в Ростовской области с 1982 года. Каждый раз, когда совершалось очередное убийство, брали под арест следующего «полудурка»!

Казаков продолжал свою войну с ростовскими милицией и прокуратурой за освобождение умственно отсталых ребят, но вплоть до мая 1985 года ему не удалось добиться ничего существенного. Он бомбил Москву донесениями о непозволительной небрежности как местной милиции, так и следователей прокуратуры, которые затаптывали места преступлений, теряли вещественные доказательства и, наконец, удовлетворялись признаниями, которые, совершенно очевидно, были получены путем насилия.

Не работали простейшие связи. Предполагалось, что милиция все сообщения о пропавших людях должна немедленно передавать следователям прокуратуры. Их, однако, не только не передавали, но и сами не рассматривали. У милицейских чиновников не было нужды прослеживать судьбу каждого бродяги, ведь под рукой был Юрий Каленик, двадцати одного года от роду, умственно неполноценный плотник, признавшийся в совершении десятка убийств, а остальные были совершены его друзьями. Казаков прекрасно знал, что истинный убийца только посмеивался.

31 мая 1985 года Казаков написал своему начальнику, заместителю Генерального прокурора Российской Федерации Наместникову, что полагает необходимым «командировать в Ростовскую область компетентного следователя, способного объективно оценить все «за» и «против» версии вины Каленика». Ответ был получен только в октябре, может быть потому, что дела в России почти всегда делаются не спеша (за исключением тех случаев, когда происходят молниеносно), или потому, что решено было дать еще некоторое время, чтобы ситуация могла созреть.

В любом случае 25 октября 1985 года в Москве состоялось совещание на высоком уровне, ведущими участниками которого были Генеральный прокурор Советского Союза, Генеральный прокурор России, прокурор Ростовской области, министр внутренних дел Советского Союза и начальник ростовской милиции. Официальной темой совещания было: «Выполнение мероприятий по улучшению расследования Генеральной прокуратурой и милицией убийств женщин и детей в Ростовской области».

После множества взаимных обвинений и последующего серьезного обсуждения было принято решение: «Дело передать для дальнейшего расследования в следственный отдел Российской Генеральной прокуратуры и поручить возглавить следствие высококвалифицированному следователю, специализирующемуся по расследованию сложных случаев убийств, товарищу Иссе Магометовичу Костоеву».

Костоев присутствовал на совещании, но не выступал. Дело предстояло сложное, Костоев понимал также, что следствие будет протекать так, как предсказывал в одном из донесений Казаков: либо это будет долгое, медленное и болезненное расследование, либо все произойдет быстро — благодаря счастливой случайности.

10 ноября 1985 года следователь Костоев получил официальное письменное предписание принять к производству дело за номером 18/59639-85 и немедленно отбыл в Ростов.

Часть III

Глава 10

Дождь и слякоть русской осени уступали место снегам русской зимы, когда Костоев приехал в Ростов-на-Дону, где он, расследуя дела о коррупции, провел более трех лет. Город был расположен в плодородной черноземной зоне, и грязь здесь была темной и вязкой. Снега выпало пока немного. Вообще стадии в наступлении зимы можно было определять по головным уборам горожан. Поначалу все носили вязаные шерстяные шапочки, пока пронизывающий ветер и мороз не заставляли переходить на меховые шапки, но даже в этом случае русские долго старались не опускать у шапок уши — это было бы знаком последней капитуляции. Костоев, независимо от погоды, предпочитал носить кепку с опускающимися наушниками, а в особых случаях шляпу.

В гостинице «Ростов» он попросил и получил номер 339, тот же самый, в котором жил, когда занимался делом о коррупции. По крайней мере, здесь все было знакомо. И на этот раз у него не было иллюзий относительно краткости своей командировки.

Первым его распоряжением было указание о разделе группы от пятнадцати следователей на две части: одной предстояло работать в Ростове, другой — в Шахтах, то есть в тех местах, где было совершено большинство убийств. Он выбил для них все необходимое: помещения, автомобили, письменные столы, пишущие машинки, сейфы. Теперь все могли погрузиться в трудоемкое изучение документов. К ноябрю 1985 года было известно о двадцати трех убийствах, совершенных с 1982 года, и по каждому из них накопилось несколько толстых томов документов. Не было иного способа ознакомиться с делом, как чтение документов, и не существовало быстрого способа их прочтения, особенно если они были напечатаны на разбитых пишущих машинках с потертой лентой и многократно использованной копировальной бумагой.

Поначалу процесс этот шел медленно — он и должен был идти медленно. Немалое время ушло на правильную организацию работы, а затем машина стала раскручиваться и дело пошло на лад. Некоторые следователи и оперативники уже прибыли, уже углубились в документы, начали отдавать распоряжения — работа началась. Но Костоеву предстояло пройти свою часть пути.

В отличие от остальных членов своей команды он собирался не только изучать материал по убийствам, но заняться и «полудурками». Первого из них арестовали в конце 1983 года; после этого его и остальных умственно отсталых молодых людей, живших в специальном интернате, не раз то арестовывали, то выпускали. Так прошло около двух лет. Разумеется, такая вялость следствия могла только поощрить настоящего убийцу.

А ростовская милиция и прокуратура, объединившись против Костоева, продолжали настаивать, что они арестовали убийц!

Костоев четко дал понять свою точку зрения;

— Я принял дело по распоряжению Генеральной прокуратуры СССР. Сейчас нет времени ставить вопрос об ответственности, но когда-нибудь людям, два года содержавшим подростков в тюрьме, придется за это ответить. Сейчас я займусь их освобождением.

Легче было сказать, чем сделать. Прежде чем он смог хотя бы начать думать о поимке преступника, он должен был вступить в схватку с прогнившей системой правоохранительных органов. И все же, несмотря на ее противодействие, он был намерен раскрыть это дело.

В жесткой борьбе Костоеву удалось наконец освободить «полудурков», и он получил возможность вернуться к материалам дела, теперь уже с единственной целью — выйти на убийцу. Он вспомнил дело Стороженко, совсем недавнее и очень схожее, — не только по сути, но даже и по форме. Многосерийные убийства, как назвал его про себя Костоев.

Был ли тут второй Стороженко, второй авторитет преступного мира со снежным барсом, наколотым на плече, и летящим ангелом на груди?

Одно очевидно — этот убийца был покруче Стороженко. Тот пытался убить двадцать женщин, но в действительности убил двенадцать. А этот убил двадцать три человека, и ни одна жертва не осталась в живых (известны были двадцать три жертвы, на деле их могло быть значительно больше).

В деле Стороженко была живая свидетельница, которая смогла описать своего насильника, а здесь — никого и ничего. Кто-то однажды видел одну из жертв вместе с человеком, носившим темные очки, и на месте преступления был найден отпечаток больших ботинок, примерно 45‑го размера. Угол и сила, с которой наносились удары, указывали на то, что убийца был высоким и сильным. Высоким сильным мужчиной, носившим очки. Или, по крайней мере носившим их в те дни, когда его видели. Все это — в том случае, если тот человек действительно был убийцей. И даже отпечаток ботинка не может служит ключом к загадке — он с легкостью мог быть оставлен каким-нибудь неуклюжим милиционером или вообще посторонним.

Работая по этому делу, Костоев слышал немало историй о милицейской небрежности. Рассказывали, как милиция прибыла на место преступления, где обнаружили отпечаток автомобильных шин; начальник приказал сделать с отпечатка гипсовый слепок, но оказалось, что забыли гипс. «Ну ладно, — приказал начальник. — Тогда вырежьте кусок земли с отпечатком и отвезите его целиком в лабораторию». Какое-то время все молчали, потом кто-то осторожно заметил, что шины отпечатались на песке, который вырезать будет трудновато.

Местной милиции и следователям из Российской прокуратуры ничто не доставляло большего удовольствия, чем возможность посмеяться над ошибками друг друга.

Костоев сам руководил работой ростовской группы, поручив руководство шахтинской группы Казакову, который почти два года боролся за освобождение умственно отсталых парней и потому был хорошо знаком с делом. Была надежда и на следователя Амурхана Яндиева, который доказал свои способности во время расследования дела о коррупции в Ростове.

Всегда тщательно одетый и чисто выбритый, Яндиев не обладал свойственными Костоеву щегольством и кипучей энергией, но когда он начинал преследование, то от него не ускользала ни ная мелочь.

Не за что было зацепиться — вот что было главной проблемой. Никаких вещественных доказательств, заслуживающих внимания, никаких свидетелей, никаких чудом выживших жертв. Места преступлений были совершенно чисты, это могло означать, что убийца имеет какое-то представление о методах милиции, либо он читал о них, либо, что казалось более вероятным, был как-то с милиций связан. В каждом отделении хватало оплачиваемых осведомителей которые поставляли информацию и оказывали другие услуги. Некоторые из них были преступниками, как Стороженко, который принимал активное участие в охоте за самим собой.

Стороженко грабил свои жертвы, этот же забирал у жертв все принадлежавшие им вещи и одежду. Может быть, он собирал сувениры? Нет, скорее всего, принимал разумные меры предосторожности. В Ростовской области постоянно числилось около 3000 пропавших без вести, а чтобы опознать голое тело, требовалось много времени и усилий. В этом смысле время работало на убийцу, ведь первые день-два при расследовании убийства — едва ли не решающие. После этого погода уничтожает следы, воспоминания очевидцев блекнут.

Этот убийца не только был знаком с методами милицейского расследования, но, казалось также, он в какой-то степени знаком и с анатомией — ведь сумел же он безлунной ночью вырезать матку у одной из жертв. Иногда он отрезал груди у девушек, кончик языка у мальчиков. Но ни одну из этих частей тела, отрезанных убийцей, никогда не находили на месте преступления. Иногда неподалеку от изуродованного тела находили остатки костра. Можно было предположить, что подобный убийца не воздерживается от людоедства.

По сравнению с этим типом Стороженко казался нормальным человеком — он «всего лишь» насиловал, грабил и убивал взрослых женщин.

Женщины, которых убивал этот человек, были в основном бродягами, бомжами, дешевыми проститутками, которые готовы были на все за еду, стакан спиртного, за несколько рублей. И это только доказывало: все то, что они могли ему предложить, почему-то убийцу не удовлетворяло.

Фотографии убитых детей были самыми ошеломляющими и ужасными. Шок проходил, ярость оставалась, укрепляя решимость.

Костоеву никогда не приходилось видеть таких чудовищных увечий. Если изнасилован, а затем убит ребенок — тут понятно, что речь идет о мужчине с сексуальным влечением к детям. Какое-то время он борется с этим пороком, терпит поражение в этой борьбе — а потом убивает, чтобы избежать наказания (по той же причине Стороженко убивал женщин, которых насиловал).

Но раны, которые наносил этот человек, не были предназначены для того, чтобы убить. Некоторые из ран были очень легкими, особенно на горле и вокруг него. Эти раны наносились вначале, чтобы подчинить жертву и дать убийце почувствовать вкус силы — своеобразный наркотик импотента. А некоторые другие раны — выкалывание глаз и отрезание гениталий — были нанесены после смерти или в тот момент, когда жертва уже находилась в агонии.

Чтобы попытаться понять строй мыслей и мотивы, руководившие убийцей, Костоев заказал перевод классического труда Крафт-Эбина «Сексуальная психопатия», известного всему миру с конца девятнадцатого века, но никогда не издававшегося в Советской России с ее пуританством. В Ленинской библиотеке в Москве Костоев раскопал специальное, выпущенное ограниченным тиражом издание, опубликованное в 1929 году НКВД. Автор Б. Утевский назвал его «Преступления и преступники в Западной Европе». Это издание содержало примеры серийных сексуальных убийств как из заграничной практики, так и из советской.

Одна глава называлась «24 убийства на сексуальной почве с расчленением и обезображиванием трупов». Это было очень близко к тому, над чем работал Костоев. Другой случай был связан с людоедом, который к тому же вырезал ремни из кожи своих жертв и предлагал их на продажу. Не было границ тому, на что способны люди. Преступник всегда находил новые пути и всегда опережал следователя до тех пор, пока не наступал конец и его не арестовывали.

Ни одна из книг не отвечала на вопрос Костоева — почему человек заходит так далеко. Но это чтение было полезно, так как расширяло знания Костоева о преступлениях, совершенных не в результате ярости, страха или алчности, а на почве какой-то бесплотной одержимости. Убийца был невероятно самонадеян, явно считал, будто ему все позволено: он настолько умен и осторожен, что его никогда не поймают.

На месте преступлений никогда ничего не находили. В некоторых случаях руки жертвы были связаны, но даже остатка веревки или проволоки никогда не находили. Убийце нужно было иметь что-то, в чем он мог принести на место преступления и веревку, и нож, а может быть, и запасную одежду. Возможно, он пользовался пластиковыми сумками спортивного типа, которые носят через плечо, а может быть, плоским чемоданчиком, известным под названием «дипломат». Но почти каждый мужчина в стране носит либо то, либо другое.

И многие носят нож. В то время при поездках трудно было разыскать еду; опытный путник всегда имел с собой немного хлеба и мяса и нож, чтобы их порезать. Убийце не обязательно было прилично выглядеть, бродяга или пьяница и так пошли бы с ним, но некоторые дети были из хороших семей и явно не отправились бы вместе с незнакомцем, не будь тот чисто одет и не выгляди достаточно прилично. Чем он их соблазнял? Что он им говорил?

Здесь могли бы помочь специалисты. Советская наука кое-что знала об этих людях, о психологии сексуальных убийц. Их действия можно было классифицировать. Онанизм. Вампиризм. Некрофилия. Но все это было так же абстрактно, как и сам убийца — высокий, в очках и с сумкой, он виделся скользящей тенью.

Тень, охотившаяся за людьми на железнодорожных станциях и автобусных остановках.

В конце концов команда Костоева на основе собранных сведений составила первое описание убийцы:

«Мужчина в возрасте от 25 до 55 лет, высокий, мускулистый, кровь группы АВ. Размер обуви 44 или больше, носит темные очки, аккуратно одет. Ходит с «дипломатом» или с какой-то другой сумкой, в которой носит остро заточенные ножи. Страдает нарушениями психики, выражающимися в форме половых извращений (онанизм, педофилия, некрофилия, гомосексуализм и садизм). Может также страдать от импотенции, знаком с анатомией человека.

Наиболее вероятное место возникновения контакта с жертвой: остановки пригородных поездов, железнодорожные станции, остановки автобусов. Его род работы предполагает свободу передвижения».

Костоев выделил семь основных линий, по которым должно идти расследование:

лица, ранее осужденные за убийство на сексуальной почве, сексуальные преступления или гомосексуализм, включая тех, кто в настоящее время находится в заключении;

лица, зарегистрированные как пациенты психиатрических учреждений, наркологических центров или лечившиеся у специалистов от сексуальных отклонений либо венерических болезней;

работники системы железных дорог, солдаты воинских частей, расположенных в районах убийств;

служащие культурных, образовательных, физкультурных и дошкольных учреждений;

владельцы и водители автомобилей;

владельцы видеомагнитофонов и видеокассет с фильмами ужасов, частые посетители видеосалонов;

бывшие работники правоохранительных органов, уволенные из органов по компрометирующим основаниям.

Кроме того, Костоев поручил своей команде просмотреть все документы, относящиеся к аналогичным убийствам на всей территории Советского Союза за последние 20 лет. Заодно предстояло проверить всех лиц, исчезнувших в Ростове или области за последние 10 лет.

— У нас нет ключа к решению задачи, — сказал Костоев на первом оперативном совещании своей группы, — нет свидетелей. Значит, мы должны действовать методом исключения. Это означает что работа будет медленной и тяжелой. Каждый подозреваемый должен быть проверен самым внимательным и тщательным образом, чтобы в отношении него не оставалось ни малейшей тени сомнения. Самая ужасная ошибка, которую мы можем совершить, — это позволить убийце проскользнуть сквозь нашу сеть. Если он хоть раз проскользнет, он исчезнет, так как будет считаться, что он уже был отработан.

Теперь люди на улицах Ростова ходили в вязаных шапочках, а некоторые даже и вовсе с непокрытой головой.

Наступил апрель, время действий.

— Я всех привел в боевую готовность, все силы будут работать на вас, — заверил Костоева заместитель начальника областного управления милиции.

— Нет, — сказал Костоев, — дайте мне двадцать или тридцать человек, но они должны работать на меня все время и не заниматься ничем другим.

Костоев добился этого. Перед милицией была поставлена задача собирать информацию для Костоева и выполнять его поручения.

Милиция была подчинена ему, и без ее помощи Костоев обойтись не мог. Милицейские работники должны были находиться на улицах, крутиться возле железнодорожных станций, работать со своими агентами. Между тем с некоторыми из них у него уже были испорчены отношения. Чья тут была вина? Что ему оставалось делать — благодарить местные власти за то, что они тратили силы и время, выколачивая «признания» из умственно отсталых парней, в то время как по всей Ростовской области находили все новые и новые трупы?! Должен ли он расценивать это как высокий профессионализм?

Однако все обстояло не так просто — и в ростовской милиции были хорошие и преданные делу работники, и среди следователей попадались некомпетентные люди.

Майору Буракову из ростовской милиции было поручено заниматься картотекой в областном управлении, состоявшей из цветных зашифрованных карточек.

Сеть была заброшена, она была частой и закинута широко. В ожидании первого улова Костоев выезжал на места преступлений в сопровождении молодого оперативника, который вел его от одного места к другому. Они шли по полям, от которых поднимался слабый кисловатый запах пробуждавшейся земли. Следил ли убийца за ними?

Костоев стоял под сенью деревьев на том самом месте, где остановился убийца, — на месте, которое ему понравилось, показалось подходящим, где он чувствовал себя в безопасности. Костоев пытался себе представить, что делал этот человек, что говорил и как долго. Пока все расплывалось в неопределенности.

Почти от каждой рощицы или лесополосы были слышны звуки железной дороги, гудки, лязг пригородных электричек, товарных составов, скорых поездов.

Почти все жертвы были найдены вблизи от железных дорог или автобусных маршрутов. Но некоторых обнаружили в пяти с лишним километрах от ближайшей транспортной магистрали. Неужели жертва и убийца шли в такую даль пешком? Был ли у убийцы собственный автомобиль или по роду своей работы он мог им пользоваться, как, например, таксисты?

Если расстояние превышало пять километров, следовало предположить наличие автомобиля; будь оно меньше, можно было бы его исключить. Но расстояние, как и убийца, оставались неясны, нельзя было с уверенностью остановиться ни на том, ни на другом варианте.

Когда Костоев вышел из высоких акаций, он сказал своему спутнику то, что не уставал повторять каждому, кто работал по этому делу:

— Поезда, поезда. Если сыщики в штатском начнут прочесывать поезда или вернее просто сидеть там с книгой или газетой, внимательно наблюдая за пассажирами, убийца попадется нам в руки. Но это лишь в том случае, если они будут внимательно наблюдать за происходящим.

В том-то и был весь ужас. Он мог отдать распоряжение милиции, приказать письменно вести наблюдения на небольших железнодорожных станциях. Но делом милиции было решать, каких люден туда направить. А этим уже предстояло самим определять, что важнее: торчать на станции или отправиться пить пиво и покупать продукты.

Посетив и обследовав за два дня все без исключения места, где были обнаружены трупы, Костоев сел в милицейский автомобиль и отправился обратно в Ростов. Он ехал молча. Он никогда не любил разговаривать в пути, независимо от того, был ли автомобиль, вагон метро или самолет. Он знал: сюда, к каким-то из этих мест, он вернется. Какие-то из этих рощиц или лесополос скажут ему больше, чем другие. Не только убийцы возвращаются к месту преступления.

И тут возникли некие проблески надежды.

14 апреля 1986 года в пригородном поезде к маленькому мальчику подошел мужчина, который показал ему красное удостоверение сотрудника милиции, затем отвел его в лесок неподалеку от железнодорожной колеи и вступил там с ним в половые сношения. Мужчине было около 40–45 лет, он был атлетически сложен, со смуглым лицом, золотыми передними зубами и якорем, вытатуированным на левом запястье.

Возраст соответствовал. Наверняка подопечный милиции, точно так же как и в случае со Стороженко. И ситуация была похожей: электричка, лесок. Лицо было не чисто белым, а смуглым. Три или четыре передних верхних зуба в золотых коронках.

Была лишь одна существенная разница: жертва вернулась живой. Впрочем, теоретически и такое рано или поздно могло случиться, ни один убийца не может избежать ошибок.

Мужчина с золотыми зубами и зеленым якорем на запястье одиннадцать дней спустя напал снова, и на этот раз его жертвой стала молодая девушка. Она также осталась в живых, и ее описание насильника совпало с описанием мальчика. Девушка указала еще на одну деталь — в этот раз в руках у мужчины был «дипломат».

Был составлен и распространен фоторобот. Но подозреваемый исчез. Он совершил нападение дважды, а затем исчез. Может быть, он просто проезжал мимо. Или сразу после совершения преступлений покинул Ростов. Это было маловероятно. Скорее всего, случилось так, что милиция, которой было предписано перекрыть все выезды, оказалась не на высоте.

Костоев разделил свои две основные группы на семь подгрупп так, чтобы каждая отвечала за одно направление поисков. Эти группы взаимодействовали с милицией, снабжавшей их информацией, наиболее интересная поступала непосредственно к Костоеву. Некоторые направления поиска были труднее других. В Ростове и вокруг него располагалось немало воинских частей. Но любые расследования среди военнослужащих могли осуществляться только офицерами военной прокуратуры. Мало верилось, что и изучение документов, касающихся пациентов психиатрических больниц, даст скорые результаты, так как многие пациенты переходили из больницы в больницу, и трудно было определить, мог ли конкретный человек именно в этот день быть именно в данном месте.

В этом смысле самым легким материалом для расследования стали гомосексуалисты. Так как любая форма гомосексуализма, даже по взаимному согласию, считалась преступлением, за которое законом полагалось заключение сроком до пяти лет, многие местные гомосексуалисты уже представали перед судом, получали срок и таким образом попадали в картотеку. Фактически, как обнаружил Костоев, существовал даже отдельный список известных гомосексуалистов среди членов партии, в областных организациях и в системе правоохранительных органов. Столь же хорошо были известны излюбленные места их встреч — к примеру, мужской туалет в ресторане на левом берегу Дона, плошадь возле Института культуры.

Было совершенно ясно, что убийца — гомосексуалист, педофил с садистскими наклонностями.

В мире «голубых», как они сами себя именовали, стало жарко. Позиция Костоева была ясной и прямой: «Пока мы не поймаем убийцу, вам спокойной жизни не видать. Мы перевернем весь город сверху донизу. Вам же лучше нам помочь. Подскажите, кто из вас может быть настолько агрессивен, что может совершать подобные преступления».

Это давление принесло быстрые результаты и открыло Костоеву много нового. Один «голубой» платил курсантам морского училища за то, чтобы те вставали вокруг него и лупили его, голого, ремнями — так он умудрялся достичь оргазма. Другой называл себя «Сильвией» и пользовался грамматическими формами только женского рода даже для глаголов в прошедшем времени, которые позволяют в русском языке выявить пол говорящего. Некоторые, как водится, носили женскую одежду, большая часть старалась выглядеть шикарно, однако были и такие, которые наряжались под старых русских бабушек в платочки и цветастые сарафаны. Один из подобных типов даже устроился на работу в мужской туалет — обычно эта работа предоставлялась старухам, что моют полы и делят на части туалетную бумагу.

При первой большой проверке прихватили более четырехсот гомосексуалистов, и сорока восьми из них было предъявлено обвинение. В насилии. В сексуальных сношениях с несовершеннолетними. В собственно гомосексуализме. Некоторые не могли вынести ужаса раскрытия их тайны перед обществом, где их тип сексуальности считался не только преступлением, но и позором. Молодой человек официант в ресторане «Волгодон», повесился едва ли не в тот день, когда началось расследование.

Когда Костоев не был занят на допросах наиболее интересных из подозреваемых или анализом результатов работы своей группы, он снова возвращался к материалам, связанным с теми убийствами, которые первоначально относились к операции «Лесополоса», а затем по тем или иным причинам были отброшены, как совершенные другим убийцей.

Одно дело привлекло внимание Костоева. За год до этого, 27 августа 1985 года, восемнадцатилетняя девушка-бродяжка, которую звали Инесса Гуляева, была убита в роще возле автобусной остановки в городе Шахты. На фотографии, имевшейся в деле Гуляевой, была изображена полногрудая молодая женщина с широким лицом и неожиданно тонкими сильно выгнутыми бровями. Она проявила свою сексуальную активность уже с двенадцати лет, после восьмого класса бросила школу, отказывалась работать, предпочитая пить и заниматься сексом. Инесса Гуляева ушла из дома в апреле 1985 года, и о ней ничего не слышали до тех пор, пока в конце августа ее обнаженное тело не было найдено под грудой веток и сосновых шишек.

Вскрытие показало, что Гуляева потеряла сознание в результате страшного удара в солнечное сплетение, который почти убил ее. Однако сама смерть наступила в результате удушения. Рот жертвы забит грязью, кроме того, на теле уже после смерти были нанесены странные царапины.

Между средним и безымянным пальцами правой руки убитой был обнаружен седой волос.

Этот случай не связали с операцией «Лесополоса», потому что не совпал так называемый почерк убийцы — характер нанесенных ран и общее поведение преступника. И не обнаружено привычных признаков изуверства.

«Однако, может быть, убийцу прервали, — подумал Костоев, — может быть, у него не было времени сделать все, что он хотел. Рощица, в которой он убил ее, была совсем неподалеку от автобусной остановки, где он, без сомнения, ее и подцепил».

Да и вообще, само место действия: Шахты, лесополоса, автобусная остановка, — казалось, все это было очень похожим на те места, которые он выбирал.

Костоев решил перевернуть этот камень и посмотреть, что под ним окажется.

Первое, что ему удалось узнать, — именно в день убийства Инессу Гуляеву освободили после трехдневного административного ареста за «бродяжничество и паразитический образ жизни». Освобожденная в пять вечера, через несколько часов она была мертва. Из документов шахтинской милиции следовало, что в момент освобождения у нее был только паспорт и ни копейки денег. На ней было белое платье.

Выяснилось также, что один из милиционеров, который дежурил в камере предварительного заключения, неожиданно вспомнил, что у него есть важное поручение, причем это произошло сразу после того, как освободили Инессу Гуляеву.

Вскоре после этого милиционера видели идущим вместе с Инессой в рощицу. Следователь Костоев уже отмечал, что люди, с позором уволенные из милиции, могут быть среди наиболее подозрительных, но, расширив этот круг лиц, в него следовало включить тех, кто должен быть уволен или вскоре будет уволен.

Костоев вызвал этого милиционера на допрос.

— После того как вы ушли из отделения милиции где-то около пяти часов вечера 27 августа 1985 года, вы встречались с Инессой Гуляевой?

— Нет.

— А что вы делали?

— Я пошел за сигаретами.

— У вас были половые отношения с Гуляевой, когда она находилась в заключении?

— Нет, не было.

— А у нас есть противоположная информация.

— Что же вы хотите, — спросил милиционер, — ложь или правду? Если вы хотите, чтобы я сказал, что я ее убил, ну что ж, хорошо, я ее убил.

— Но разве вы не пошли следом за ней?

— Вы хотите, чтобы я это сказал?

— Вас видели, как вы входили вместе с ней в рощицу возле автобусной остановки.

— Ладно, хорошо, я засадил ее в тюрьму, я затащил ее в рощу, — но я ее не убивал.

Костоев ему поверил. Милицейские документы утверждали, что этот сотрудник не мог быть в тех местах, где совершались другие убийства. Костоев отпустил этого человека (который позднее был уволен из милиции в связи с кражей зерна).

В материалах дела был также рапорт заместителя начальника милиции Ростова В. И. Колесникова, который утверждал:

«28 августа 1985 года мне сообщили, что вблизи от автобусной остановки в городе Шахты был обнаружен труп неопознанной женщины со следами насильственной смерти. Я немедленно прибыл на место преступления. Я заметил кучи мусора на краю лесополосы возле асфальтированной дорожки. И разглядел что-то похожее на скатанный узел. Вытащив его из мусора, я увидел, что это женское платье. Полагая, что это может быть платье пострадавшей, приказал милиционеру приобщить платье к делу как вещественное доказательство. Когда личность потерпевшей была установлена и я спросил о платье, то оказалось, что оно было утеряно в результате неумелых действий наших сотрудников…»

Им удалось восстановить последние часы жизни Инессы Гуляевой. Она была «засажена» в тюрьму и «затащена» в рощицу перед тем, как наткнулась на убийцу, который одним страшным ударом в солнечное сплетение лишил ее сознания. Но, видимо, в какой-то момент она пришла в себя, причем на достаточно долгое время, чтобы вступить в борьбу и вырвать из головы у своего насильника седой волос. Потом он задушил ее и нанес несколько ножевых ран, когда что-то, видимо, его насторожило — какие-то звуки или раздавшиеся поблизости голоса. Он оттащил тело подальше и забросал его сосновыми ветками и шишками.

Они знали все о последних часах потерпевшей, но не знали только, кто сделал эти часы последними.

Глава 11

Костоев со своей бригадой выезжал почти по каждому делу об убийствах на сексуальной почве и участвовал в производстве первоначальных следственно-оперативных мероприятий. Особенно большую работу бригада проводила по делам о преступлениях в отношении несовершеннолетних. Они вели следствие быстро, добиваясь порой блестящих результатов. Однако ни один из разоблаченных ими убийц не имел никакого отношения к делу, которое им было поручено.

И Костоев ни на секунду не забывал, что прошло уже больше года с тех пор, как тогда, в ноябре, он приехал в заснеженный туманный Ростов. Он жил здесь уже так долго, что даже принялся обустраивать номер 339 по своему вкусу — начал с того, что установил прямо напротив кровати огромный телевизор и убрал ночной столик, чтобы сделать узкую комнату немного просторнее.

Если не происходило ничего из ряда вон выходящего, рабочий день Костоева и других следователей кончался между восемью и десятью часами вечера. Они по очереди приглашали друг друга к себе в номер — перекусить и обсудить планы на следующий день. Яндиев был женат и мог каждый вечер возвращаться к жене и детям, где его ждал ужин, приготовленный дома на кухне, а не на электроплитке в номере гостиницы. Когда беседа подходила к концу и сослуживцы расходились, Костоев оставался одни в своем номере 339.

Из-за перил его балкона уже показалась верхушка плакучей ивы.

Он лежал в темноте и пытался представить себе, что делал убийца со своими жертвами, в каком порядке, что проделывал с наслаждением, а что — в ярости.

Продолжит ли он убивать? Последние убийства, раскрытые бригадой, в которых они видели его почерк, на самом деле были совершены другими людьми. Может быть, он прекратил убивать, почувствовав, что за ним началась настоящая, масштабная охота? В Ростове ни для кого не было секретом, что в город вернулся Костоев, тот самый, кто разоблачил взяточников из правоохранительных органов (и кому приписывали даже внезапно наступившее изобилие колбасы в магазинах). Если убийца, подобно Стороженко, имел своих людей в милиции, он одним из первых узнал бы, что дело передано в Генпрокуратуру Российской Федерации и что за него взялся Костоев. Многие преступники, почуяв опасность, предпочитали залечь на дно.

А может быть, он продолжает убивать где-то в другом месте, ведь Советский Союз — страна большая. Во все союзные республики были направлены запросы о подобных преступлениях, совершенных в течение двадцати последних лет, и особенно — в течение последних пяти. Однако Костоев вряд ли мог рассчитывать на то, что получит из регионов страны надежную и своевременную информацию. На местах куда проще приписать найденный труп или скелет несчастному случаю, чем вешать на шею следственному отделу нераскрытое убийство (на милицейском жаргоне — «висяк»).

Костоев мог рассчитывать только на добросовестность своих сотрудников и переданных ему работников из милиции.

Порой Костоеву приходила мысль, что убийца может быть арестован за иное преступление и сейчас сидит в тюрьме. Нужно было проверить всех, кого арестовали за аналогичное преступление в Советском Союзе после августа 1985 года, когда была убита Инесса Гуляева — последняя из обнаруженных жертв. Костоев уже был убежден в том, что Гуляева — жертва их убийцы, и он в официальном порядке приобщил это преступление к делу по операции «Лесополоса».

Если убийца все еще в Ростовской области, не изменил ли он своего способа избавляться от трупов? Может быть, теперь он прячет их гораздо тщательнее, а то и сжигает?

Это означало, что теперь, как никогда ранее, возрастало значение случаев, когда в Ростовской области и по соседству с ней пропадали люди. Костоев считал, что этим обязательно нужно заняться, однако сомневался в том, что подобные меры помогут ему схватить убийцу. При множестве версий и направлений поиска он все чаще приходил к мысли, что убийцу либо поймают на железной дороге, либо случится немыслимое чудо — одной из жертв удастся остаться в живых.

Порой Костоев выезжал из Ростова, чтобы принять участие в расследовании громких преступлений, совершенных в других регионах страны. Ведь отделом Российской прокуратуры, которым руководил Костоев, расследовался, кроме ростовского, еще десяток нашумевших на всю страну дел, и Костоева никто не освобождал от руководства его отделом. И все же большую часть времени он проводил в Ростове, где разработал для себя четко очерченный маршрут. По пути на работу он проверял, следит ли милиция за железнодорожными станциями и прочесывает ли поезда. Кое-кого из милиционеров он знал в лицо, других — по разным признакам угадывал. Придя в кабинет, Костоев первым делом выяснял, какие преступления были совершены за ночь. Если ночью происходило нечто представляющее особый интерес, его, конечно, будили и ночью.

Затем Костоев вызывал для отчета руководителей групп. Он отбирал наиболее важные материалы, изучал их и уже на следующий день, если необходимо, менял направление поиска. Когда в КПЗ попадал особенно интересный подозреваемый, он лично его допрашивал. Нередко поступали ложные признания, и Костоеву приходилось заниматься делом, прямо противоположным его обязанностям: вместо того чтобы добиваться признаний, он должен был выискивать в них слабые места и разоблачать самооговор.

Именно это произошло, когда Костоев допрашивал молодого человека, которого подозревали в попытке изнасиловать мальчика. Всякий, кого арестовали за преступления на сексуальной почве, мог оказаться тем человеком, которого разыскивал Костоев, и он взялся за парня всерьез.

В конце концов на пятый день молодой человек расплакался:

— Да, я убил мальчика и девочку на левом берегу Дона.

Костоев знал об этих убийствах. Он принялся выжимать из парня подробности, тот, казалось, выложил все начистоту, но что-то в его рассказе беспокоило Костоева. Как правило, убийцы склонны добавлять к своим описаниям свежие детали, а этот продолжал твердить только то, что уже было известно следствию.

— Тебя кто-нибудь допрашивал до меня? — спросил Костоев.

— Да, рыжий сыщик с третьего этажа.

— Ага, — произнес Костоев, понимающе хмыкнув, что означало также, что допрос на сегодня окончен.

Поднявшись на третий этаж, он разыскал рыжеволосого сыщика.

— Вы угрожали подозреваемому?

— Самую малость.

— Кто вам позволил? Разве я давал указание допрашивать или тем более угрожать?

— Нет, — ответил рыжеволосый сыщик.

— Давайте-ка сходим к нему в камеру и посмотрим, с кем он сидит.

Костоев ничуть не был удивлен, увидев молодого человека в компании двух мужчин того пошиба, что за скромное вознаграждение с удовольствием оказывают на подозреваемых физическое воздействие с целью склонить их к «признанию».

— Вам бы только вынуждать людей признаваться! — прогремел Костоев. — Со мной такие вещи не проходят!

Подозрение в убийстве было снято с этого молодого человека.

Стремительно сменяя друг друга, появлялись все новые и новые подозреваемые, и каждый раз возникшая было надежда исчезала бесследно. У одного пожарного, о котором было известно, что он, выпив, проявляет агрессивность по отношению к женщинам, была найдена дома сумка, испачканная кровью. Однако, как оказалось, кровь принадлежала свинье, которую пожарный украл и зарезал. В ходе допросов зубных врачей, лечивших зубы некоторым из потерпевших, эти дантисты были изобличены в хищении государственного золота, идущего на протезирование зубов. Пожарного посадили за свинью, дантистов — за золото, а убийца был по-прежнему неуловим.

Костоев слишком много курил. Ростов еще с прошлого века славился табаком, выпускал фирменные сигареты, и недостатка в них не ощущалось. Его грудь теpзал тяжкий кашель, в легких скапливалась мокрота. В иные дни он готов был бросить курево.

Но так и не бросил. Сигареты были одним из немногих удовольствий в его одинокой жизни, проходившей в постоянных переездах. Они облегчали ожидание, обостряли мышление. Других удовольствий для него не существовало.

Перед глазами Koстоева непрерывной вереницей проходили все новые и новые сексуальные преступления, их раскрытие приносило удовлетворение и вселяло надежду на будущий успех, была задержана группа мужчин, занимавшихся растлением мальчиков в русских банях, где люди, находясь а заполненных паром помещениях, хлестали себя вениками, дабы ускорить циркуляцию жизненных соков. Кое-кого из них осудили, кое-кого отпустили, но того, кого искал Костоев, среди них не оказалось.

Приближались весна, и Костоев понял, что наступает время отсылать в Москву полугодовой отчет. Он мог бы доложить о проведенной им колоссальной работе — было проверено 4000 психически неполноценных людей, 680 сексуальных преступников, 480 людей, ранее обвинявшихся в сексуальных преступлениях. Из КГБ поступила информация о жителях Ростовской области, имевших видеомагнитофоны, и все они, до последнего, были допрошены. При содействии ГАИ отработаны 14 780 владельцев автомобилей и т. д.

Костоев мог также доложить о вопиющей некомпетентности иных работников прокуратуры, которые с таким постоянством теряли улики по делу железнодорожные билеты, ремни, кошельки, свитера, окурки, — будто в этом состояла их главная задача. И все же, о каких бы успехах или неудачах он ни докладывал, убийцу он не поймал и в соответствии с правилами был обязан сделать запрос о продлении следствия еще на шесть месяцев, на период с 1 июля по 31 декабря 1987 года.

Ростовская милиция тоже тонули в бумагах. Ее работники просматривали накопленные данные, систематизировали их и публиковали в информационных бюллетенях по операции «Лесополоса». Бюллетени содержали информацию о жертвах и причиненных им увечьях, классифицировали их по полу, возрасту, роду занятий, характеру ранений, повреждениям правого глаза, левого глаза, обоих глаз. Отдельно была представлена категория «признаки садизма».

Были тут разнообразные градации по типу использованного ножа, по признакам самозащиты, по наличию спермы на теле либо одежде пострадавших, по недостающим частям тела и органам. Сами же убийства классифицировали по году, сезону, месяцу совершения преступлений, даже по дню недели, поскольку, например, искомый убийца, по-видимому, предпочитал вторник и четверг, а на третьем месте у него шла суббота. Отмечалось время, прошедшее с момента преступления до момента обнаружения тела. Во многих случаях находили только скелеты, их направляли судебным экспертам, специализирующимся на восстановлении лиц по костям черепа и остаткам тканей. В бюллетене публиковался также список подозреваемых, из которых имена двадцати двух наиболее подозрительных личностей выделялись крупным шрифтом, а остальные сорок четыре набирались мелким. Девятым среди двадцати двух главных фигур, обстоятельно отработанных на причастность к убийствам еще в 1984 году, числился Чикатило Андрей Романович, «задержанный на ж/д вокзале гор. Ростова за поведение, оскорбляющее человеческое достоинство, в связи с чем был осужден и понес наказание. Связь с операцией «Лесополоса» отсутствует. Группа крови А».

С наступлением лета в Ростове вновь началась паника. Родители боялись отпускать детей на песчаные пляжи левого берега Дона. Распространялись все более жуткие слухи о том, что детей раньше уводили из школ, а теперь, во время каникул, их уводят прямо с улиц, игровых площадок, с пляжей. Ростовские евреи молились, чтобы убийца был пойман, но не оказался их соплеменником — случись такое, начались бы погромы. На юге России все еще бытовали кровавые легенды о том, что евреи во время исполнения своих ритуалов приносят в жертву христианских детей. Ростовские армяне молились, чтобы убийца не оказался армянином. С этой нацией не были связаны какие-то особые мифы, но в них и не было нужды, чтобы развязать кровавый пьяный террор. И уж конечно с удвоенным усердием молились люди, в чьих жилах текла смешанная армяно-еврейская кровь.

И Костоев возносил свои молитвы — молитвы следователя, противоречивые и своеобразные. Чтобы убийца был жив. Чтобы он оказался здоров. И, как ни ужасна была сама эта мысль, чтобы он напал еще на кого-нибудь, чтобы можно было его в конце концов схватить.

Расследуя дело о коррупции, Костоев завоевал симпатии жителей Ростова. И все же летом 1987 года симпатии горожан иссякли. Как всегда, пляжи Дона были заполнены купальщиками, рестораны забиты гуляками, по лесным дорожкам бродили парочки. Но любителям летних удовольствий теперь не давали покоя: в небе непрерывно гудели вертолеты следователя Костоева, о каждой влюбленной паре немедленно докладывали наземным группам разъезжавшим в автомобилях, и те, прерывая любовные сцены независимо от того, на какой они были стадии, требовали предъявить документы.

Теперь Костоева проклинали с тем же воодушевлением, с каким его превозносили в старые добрые времена расследования дела о коррупции. Жители Ростова были рассержены не только потому, что им мешали наслаждаться летним отдыхом, но еще и потому, что убийцу до сих пор не поймали. Мысль о нем наполняла родительские сердца ужасом, заставляя их возносить Господу свои, родительские, молитвы: Боже, только бы не мой ребенок… Жители Ростова были возмущены: новая эра гласности лишь высветила то, что в прошлые годы было покрыто мраком неизвестности, выявила картину преступности. о существовании которой в их обществе, для них едва не идеалы ном. даже и помыслить было невозможно. Промелькнуло несколько сообщений об убийце, разгуливавшем по Ростову, но сообщения эти были столь сухи и официальны, что их появление лишь способствовало распространению все более и более жутких слухов. Теперь, когда пресса обрела свободу, люди узнали, что этот убийца намного ужаснее всего, что можно было себе представить.

Костоев беседовал с родителями убитых детей. Он понимал, что их до конца жизни будут терзать страдания и горе куда более тяжкие, чем у родителей тех детей, что погибли от несчастного случая или болезни.

В душе сотрудников следственной группы тоже накапливался горький осадок разочарования. Костоев видел это и на ежедневных совещаниях и на вечерних «посиделках». Многие из следователей начали терять интерес, относиться к работе спустя рукава. Но только не такие следователи, как Евгений Бакин, Владимир Казаков и Амурхан Яндиев. Они, как и Костоев, не теряли уверенности в успехе.

В группе начались трения, склоки, проявились признаки ревности, уязвленного самолюбия. Многие отвергали стиль руководства Костоева, будто бы напоминавший им о сталинских временах. И все же Костоев замечал, что недовольство проявляют худшие работники. Любому, умеющему видеть, уже давно было ясно, что Костоев относится к самому себе куда жестче, чем к любому из помощников. Он потому и был требователен к себе, что рассчитывал прежде всего на собственные силы. И если окружающие не находили в себе достаточно твердости и воли, чтобы вести подобный образ жизни, — что ж, тем хуже для них.

И все же нервное напряжение возрастало, ведь многие надежды так и не сбылись, постепенно терялся вкус к делу. Сам Костоев чувствовал себя не в лучшей форме. Он все больше курил, его все чаще мучил кашель, порою столь тяжелый, что он сам удивлялся, как его легкие до сих пор выдерживают подобное испытание. И хотя мебель в номере ростовской гостиницы была переставлена по его вкусу, но все же банка сардин, съеденная в номере гостиницы, и домашний обед, когда в соседней комнате звучат детские голоса, — это вещи несравнимые.

Тем летом советские ВВС также внесли свой вклад в операцию «Лесополоса», предоставив следственной группе аэрофотоснимки изучаемых районов. Костоев и его сотрудники часами корпели над ними. Известно было, что убийца ездит на электричках и автобусах; но где наиболее вероятна точка его появления? Может быть, карты в состоянии тут помочь и что-то прояснить…

Но и эта помощь оказывалась недостаточной. Соединив на карте точки мест, где происходили убийства, проведя скрупулезный анализ, группа тем не менее не получила ясной картины происходящего и ответа на вопрос: где искать?

Почему убийца перестал убивать — ведь погода стояла отменная?

Может быть, в нем проснулся человек и он, осознав, что творит, повесился? Не дай Бог!

В бездействии убийцы Костоеву чудилась насмешка. В то же время по всем тюрьмам и лагерям СССР производились проверки всех арестованных за месяцы, прошедшие с момента, когда убийца совершил последнее злодеяние, и все же в глубине души Костоев был уверен, что тот гуляет на свободе — он, конечно, безмерно горд тем, что убил стольких людей, а его все еще не поймали. Вне всяких сомнений, он весьма умен, ради собственной безопасности готов сменить тактику действий. Он человек педантичный и не оставлял ни свидетелей, ни малейшей зацепки. Он вполне мог на долгие годы залечь на дно, что, впрочем, было маловероятно.

Порою, проходя по улицам Ростова, Костоев видел в окружающих только потерпевших и подозреваемых. Любой подросток, практически любая женщина могли оказаться жертвой, почти любой мужчина — убийцей. Исключение составляли только старики.

Даже милиционеры, которых Костоев встречал на улицах, были потенциальными подозреваемыми. Правоохранительные органы были столь тесно связаны с преступным миром, что вполне можно было ожидать их взаимопроникновения. Милиция имела в преступной среде своих людей, но и преступники тоже имели своих в милиции. Однако только милиция могла проверять своих агентов и «добровольных помощников», и ей, это особо беспокоило Костоева, нередко бывало гораздо выгоднее скрывать своих людей, чем позволять следствию их разоблачить. До сих пор Костоев получал от ростовской милиции хоть какую-то информацию. Однако он беспокоился не столько о количестве, сколько о полноте получаемых им сведений, связанных с отработкой той или иной версии.

Порой, когда расследование в Ростове шло вяло, Костоев ездил в Шахты не на машине, а электричкой. Он глядел в окно на расстилавшуюся перед ним бескрайнюю ровную степь, однообразность которой нарушали лишь редкие рощицы, чаще всего — акации, иногда сосна или береза, порой — лесной орех. Некоторые из этих рощиц были знакомы Костоеву, на них словно бы лежала могильная печать преступления.

«Будь Господь справедлив, он ни за что бы этого не допустил», — думал Костоев.

И все-таки произошло чудо. Августовской ночью 1987 года фары автомобилей, въезжавших в Ростов со стороны левобережья Дона, вырвали из темноты фигуру молодой женщины, которая ползла на коленях по дороге, взывая о помощи. Водители замедляли ход, но, разглядев окровавленное лицо и одежду, вновь прибавляли скорость, не желая впутываться в грязное дело. И лишь когда ее окровавленные, поднятые в отчаянии руки попали в свет фар милицейской машины, та подъехала ближе и остановилась.

Ночью Яндиева разбудил звонок из милиции. В ростовскую больницу привезли молодую женщину, чудом оставшуюся в живых после жестокого изнасилования и попытки убийства, — все это происходило на левом берег у Дона. Яндиев немедленно известил об этом Костоева, который в тот день находился в Москве. Новость привела Костоева в состояние лихорадочного возбуждения. Скептицизм и разочарование тут же сменились воодушевлением.

Яндиев немедленно приехал в отделение интенсивной терапии. Женщина была без сознания, на ее теле обнаружили двадцать одно ножевое ранение; семнадцать из них — в область легких. Но на этом чудо не закончилось. Спустя некоторое время пострадавшая пришла в сознание. Предусмотрительный Яндиев усадил возле ее постели сотрудников милиции с карандашами и бумагой наготове. Сам он, держа в руке магнитофон, наклонился над женщиной и стал задавать вопросы.

Женщина стонала, едва шептала слова, то и дело впадала в беспамятство, и в такие минуты в палате повисала такая невероятная тишина, что можно было слышать, как струится в капельнице жидкость. Яндиев продолжал осторожно и умело выпытывать подробности — как выглядел насильник, где они встретились.

Мастер своего дела, Яндиев приложил все силы, чтобы из путаных показаний женщины составить нечто напоминающее описание человека, мужчины старше тридцати, с усами. По-видимому, Яндиеву и женщине удалось воссоздать весьма точный портрет преступника, потому что утром, когда милиция принялась распространять это описание, один из сотрудников опознал по нему некоего Мишу Чумаченко, бывшего сотрудника милиции, уволенного из правоохранительных органов.

Дальнейшее расследование показало, что Чумаченко был наркоманом, его уволили из милиции в связи с таинственной пропажей наркотиков, конфискованных его женой-следователем, которую, как и ее мужа, отстранили от работы в органах. Этот уволенный с позором сыщик вполне укладывался в рамки версии, и теперь в распоряжении следствия оказалась жертва, которая могла опознать преступника.

Чумаченко немедленно привезли в больницу. Он уже успел сбрить усы, которые еще вчера красовались на его лице, и все отрицал. Сбрил усы — ну и что такого? Это его право.

Яндиеву пришла в голову идея выступить в роли кинорежиссера (при этой мысли его зеленые глаза разгорелись). Он отправил Чумаченко в ростовский театр, где тому наклеили усы. Затем были подобраны двое мужчин похожей наружности: вес, возраст, цвет кожи, волос и усов. Всем троим повесили на грудь таблички с номерами — 1, 2, 3 и каждому в отдельности велели прочесть вслух перед видеокамерой один и тот же текст, сочиненный Яндиевым: «Пойдем на левый берег Дона и закажем в кафе шашлык».

Затем Яндиев вернулся в больницу с видеозаписями, монитором и оператором. Слава Богу, женщина была жива и в сознании. Установив монитор, оператор навел видеокамеру и приготовился записать реакцию женщины на то, что она увидит на экране.

— Внимательно присмотритесь к этим троим мужчинам, — велел Яндиев. — У каждого из них свой номер. Вам нужно будет лишь назвать цифру.

Вот первый прочитал текст Яндиева:

— Пойдем на левый берег Дона и закажем в кафе шашлык.

В палате был слышно лишь тяжелое дыхание женщины.

На мерцающем экране появился второй, потом третий…

— Второй, — сказала женщина, закрыв глаза. — Второй… Вторым и был Чумаченко. Однако вечернее представление, устроенное режиссером Яндиевым и его съемочной группой, на этом не завершилось. Был еще один, последний зритель — Чумаченко который находился в предварительном заключении. Внимательно просмотрев видеозапись, Чумаченко помолчал и наконец сказал:

— Ну ладно. Да, это был я.

Прием с видеозаписью оказался вполне эффективен, но, как выяснилось позже, в нем не было нужды, так как пострадавшая, крепкая деревенская женщина по имени Таня, чудесным образом выздоровела и смогла лично опознать преступника.

Бывший сыщик Чумаченко прекрасно укладывался в рамки версии — он действительно пытался убить женщину и даже считал, что это ему удалось. Однако другие данные свидетельствовали о том, что он — не тот убийца, розыском которого занималась бригада Костоева.

Яндиев вынудил подозреваемого к признанию, но в ходе дальнейшего следствия так и не был удовлетворен объяснениями Чумаченко по поводу его мотивов.

— За что вы пытались убить Таню? — уточнял Яндиев.

— Она начала спрашивать, не подцепит ли от меня сифилис. Это меня взбесило.

Яндиев ни на миг этому не верил. Он полагал, что Чумаченко совершил убийство, чтобы отомстить милиции, которая уволила его и его жену. Убивая, он явно подделывался под почерк Чикатило.

Костоев одобрил методы, примененные Яндиевым, и поздравил его с быстрым и удачным расследованием. И все же и у этой победы был привкус поражения.

Глава 12

— Папа в гости приехал! — закричали сыновья-близнецы Костоева, одновременно и согревая, и раня его сердце. Парни росли быстрее, чем плакучая ива за окном его номера в ростовской гостинице, а Костоев совсем об этом забыл. Он приехал домой в Москву на праздники и намеревался пробыть там с 1 мая до Дня Победы, 9 мая.

Ася заметила, что Исса кашляет, и кашляет сильно. Его волосы начали редеть. Она очень боялась за здоровье Иссы.

Ася читала книги по медицине и проблемам питания, ставшие теперь столь важными. Она говорила Иссе, что, по ее мнению, его недомогание происходит от нехватки витаминов, которую он испытывал начиная с детства, проведенного в Казахстане. Ее слова напоминали им обоим о ссылке, в которой они побывали, и каждый раз кто-нибудь предавался воспоминаниям, от которых на глаза наворачивались слезы.

Быть дома означало валяться на диване, смотреть телевизор, немножко читать. В эпоху гласности появилось немало интересных книг о Сталине, величайшем убийце всех времен. И все же до сих пор не было найдено объяснения психопатологическому феномену этой трубки и этих усов, объяснения невероятного успеха этого человека.

Дом — это значит большая комната-столовая, одну из длинных стен которой занимает высокий, от пола до потолка, деревянный шкаф со стеклянными дверцами, уставленный книгами и посудой. Противоположную стену покрывает яркий сине-красный восточный ковер, в центре которого висит черный с серебром дагестанский кинжал. Такой же носил Шамиль во время двадцатилетней войны с русской армией. «Дом» — это еще и длинный стол в той самой комнате, здесь совершались обряды в лучших ингушских традициях: женщины готовили еду и накрывали на стол, младшие ее подавали, а старшие пили, ели, веселились, если не были заняты беседами на политические темы. И если Костоев велел сыновьям-близнецам станцевать лезгинку, единственный вопрос, который они задавали, — кому начинать первым. Парни очень отличались друг от друга. Амурхану достался отцовский, по-мальчишески задиристый характер, Зелимхану — отцовский пристальный взгляд. Пока старшие барабанили по столу и хлопали в ладоши, парни медленно, сохраняя достоинство истинных воинов, кружили по комнате, подпрыгивали, вращаясь, падали на колени и снова вскакивали. Им не хватало лишь сабель да каракулевых папах.

Принимать гостей было почетно и приятно; гости создавали праздничное настроение. Но если они приходили в праздничный день — а Костоевы обязательно приглашали гостей на День Победы, — это был праздник вдвойне. Мальчишкам приходилось танцевать больше обычного

После продолжительного обеда с традиционными тостами, несколько официальными, но идущими от всего сердца, Костоев встал, прошелся по комнате и, швырнув пачку сигарет на стол, заявил:

— Все, хватит! Бросаю!

Весной 1988 года в Красном Сулине — небольшом поселке к северо-западу от города Шахты — был найден труп молодой женщины чуть старше двадцати лет. Труп был обнажен; голова, шея, гpyдь и руки забрызганы кровью. В области шеи обнаружили около десятка ранений, нанесенных маленьким ножом, однако причиной смерти стал удар чем-то тупым. Нос женщины был изуродован четырьмя-пятью порезами. Рот был набит землей.

Осматривая обнаженный труп, приседая возле него на корточки чтоб лучше видеть. Костоев понял: как было бы заманчиво предположить, что это дело рук их убийцы, что он все еще жив, не в тюрьме и не в больнице, что не перенес свою деятельность в другой район страны. То был опасный соблазн, Костоев более не мог позволить себе вселять несбыточные надежды в души своих сотрудников, моральный дух которых уже и так был подорван.

Убийство произошло неподалеку от железнодорожной линии, соединявшей поселок с Шахтами. Этот факт укладывался в версию, однако характер нанесенных ран был иным. Женщина погибла не в результате удушения или ранения ножом, а из-за удара по голове тяжелым предметом, — возможно, молотком. Действительно, был случай, когда их разыскиваемый, воспользовавшись молотком, убил в течение часа двух женщин, мать и дочь. Однако грудь новой жертвы не была порезана или искусана, не была вспорота брюшная полость, а влагалище оказалось неповрежденным. Говорить что-либо определенное было еще рано.

Первым делом следовало установить личность убитой. Однако сделать этого не удавалось. Никто ее не знал, никто не заявлял о ее пропаже. Убийца отнял у нее жизнь, а заодно и ее имя.

Костоев велел усилить активность, распространить фотографии убитой, перепроверить данные о пропавших людях.

Ростовская милиция вплотную занялась людьми, арендовавшими гаражи, которые, как правило, представляли собой маленькие кирпичные крепости для защиты от воров, со стальными воротами и тяжеленными замками. Костоев считал эту линию расследования ошибочной и полагал, что автомобилистам уделяется слишком много внимания.

Автолюбителей насчитывалось несколько десятков тысяч. Уж лучше было усилить наряды на железнодорожных станциях, расставить людей вдоль местных линий и на полустанках. А проверка автомобилей была делом ГАИ. Они были обязаны патрулировать дороги и задерживать подозрительные машины, проверять водительские права и шоферов на трезвость. Разумеется, кое-кто в Ростове считал, будто бы главной целью инспекторов ГАИ было извлечение личных доходов. Вымогательство столь глубоко укоренилось в практике сотрудников ГАИ, что даже имелся примерный прейскурант, и сообразительный водитель всегда знал, сколько нужно сунуть инспектору вместе с документами. И действительно, всякий раз, когда Костоев с руководством УВД области выезжал проверять деятельность ГАИ, они обнаруживали, что сотрудники куда более озабочены задачей набить карман, нежели нарушениями правил движения и поисками убийцы.

Люди Костоева выезжали проверять милицейские посты и не находили их. Костоев обрушивал град упреков на начальников милиции, но это было лишь сотрясением воздуха, поскольку никто и не думал отправлять своих лучших людей на вокзалы, особенно с тех пор, как убийца, казалось, прекратил свои злодеяния в Ростовской области. Прошло уже два с половиной года.

В том году ростовская милиция и группа Костоева получили в свое распоряжение компьютер, в который вводились все полученные данные и который при помощи специальной программы классифицировал данные по четырем основным категориям — «Событие», «Жертва», «Преступление» и «Аналогии», а затем распределял данные по корневой системе подразделов.

Костоев с уважением относился к достижениям науки и техники, но не доверял экспертам. Преступники бывали куда изобретательнее следователей, поскольку желание выжить обостряет мышление. Чтобы ловить преступников, нужно было располагать всеми возможными средствами — и компьютерами, и терпением; тут могли помочь и результаты исследований и удача.

Некоторую информацию, полученную с помощью компьютера, направляли Валентине Сапожниковой, ведущему специалисту по биоритмам. Институт Сапожниковой находился в Ленинграде. В ее задачу входило, располагая данными об убийстве — время дня, день недели, месяц, год, погодные условия, место, группа крови и тому подобное, — определить наиболее вероятное время и место очередного преступления.

Разумеется, предполагая при этом, что преступник нанесет очередной удар. Нет, это не мог быть человек типа Стороженко. Он не был похож ни на кого из тех, с кем довелось встречаться Костоеву. Но он не был сумасшедшим. Порой казалось, что он и не человек вовсе, а привидение, выросшее из российской земли, обильно политой кровью. Советский вампир.

Уже кончался июнь 1988 года, и, как это бывало дважды в год на протяжении двух последних лет, Костоеву предстояло писать отчет, в нем будет приведена статистика, перечислены успехи, заявлены протесты, но опять же ничто не сможет скрыть того главного факта, что дело по-прежнему не раскрыто и что Костоеву придется продлевать расследование еще на очередные полгода.

И все же он по-прежнему верил, что в конце концов поймает убийцу, ведь уверенность была как бы частью его натуры и основой его мироощущения. С отчаянием следовало бороться как со злейшим врагом, уступить которому означало предать самого себя.

Костоев консультировался с программистами и специалистами по биоритмам. И те и другие давали неубедительные ответы, и он подумал: почему бы не обратиться к психологам? Он читал о группе психологов, мужчин и женщин, с которыми регулярно советовались специалисты из московской милиции. Считалось, что они обладают необычайной способностью ощущать географию смерти и могут определять местоположение трупов. Костоев вовсе не верил в это, но все же обратился к женщине, которая в Ростове пользовалась репутацией ясновидящей.

Женщина сказала ему, что его мать больна, но причин беспокоиться нет, поскольку болезнь не смертельна, а затем спросила:

— Какой самый важный вопрос вы хотите задать?

Костоев рассказал ей об убийце и спросил, где и как можно его обнаружить.

— Он не один, — ответила ясновидящая. — Их двое, мужчина и женщина. Они отрезают человеческие органы и пользуются ими при медитации. Они живут высоко в горах. Женщина уже давно собиралась признаться и даже пыталась установить с вами контакт.

Визит к ясновидящей лишь посеял в душе Костоева еще большие сомнения. Он никогда не исключал возможности того, что убийце кто-то может помогать, и этот «кто-то» — весьма вероятно — женщина. Порой неподалеку от места преступления обнаруживались предметы женской одежды, явно не принадлежавшие жертве. Появление женщины могло бы объяснить, почему дети из вполне благополучных семей не боялись идти в лес с незнакомыми людьми.

В России всегда были тайные секты, как, например, хлысты, хлеставшие себя до крови после оргий, а также скопцы, кастрировавшие себя во избежание сексуального искуса. Известно было, что подобные секты продолжали существовать, но в сталинские времена они стали еще более тайными и закрытыми — тем труднее их было обнаружить теперь. Ходили слухи о сектах, члены которых пили детскую кровь и делали зелье из человеческих органов.

Ни в коем случае нельзя было исключать возможность того, что убийца смог найти себе помощника, женщину, столь же порочную, как и он сам.

Ясновидящая не сказала Костоеву ничего, чего он сам не знал до сих лор или о чем не подозревал. Он не обратил ни малейшего внимания на ее указание, будто преступная пара живет в горах — поскольку был уверен, что убийца проживает в окрестностях Ростова или Шахт.

Уже почти три года прошло с тех пор, как обнаружили труп человека, которого убил именно он. Это произошло в августе 1985 года, когда Костоева еще не привлекли к данному делу. Прошло немало времени. Он еще будет убивать.

Чем дольше убийца не проявлял себя, тем более навязчивой идеей он становился для Костоева. Он ходил в парк Авиаторов — место, которое когда-то предпочитал преступник, и часами просиживал там, размышляя о высоком мужчине с «дипломатом» и в очках. Может быть, убийца уже удовлетворил свою безумную страсть. В книгах содержались многочисленные упоминания о людях, испытавших спонтанное ослабление болезненных явлений. Однако в данном случае дело было куда серьезнее, чем «болезненные явления», и только смерть или тюремное заключение могли остановить маньяка.

Именно в Шахтах в 1988 году появилась наконец надежда раскрыть убийства — и именно тогда Костоев бросил в этот город лучшие силы. Город Шахты, с его деревенскими домами, аккуратными угольными отвалами и желтоватым смогом, стал в том году горячей точкой, привлек всеобщее внимание и оттеснил на второй план громадный, шумный и задиристый Ростов.

До Костоева дошли слухи, что некий подполковник, сотрудник милиции Октябрьского района города Шахты, повел себя неподобающим его чину образом. Подполковник этот, крепкий, бородатый мужчина ростом под метр девяносто, был, по-видимому, человеком весьма опасным. По мере поступления информации Костоев и отобранные им следователи по кускам собирали картину происходящего.

В город Шахты приехал проводить инспекцию московский представитель МВД. Покончив с делами, москвич с подполковником заехали на продуктовый склад железнодорожного вокзала, директор которого держал на территории особый кабинет, где простые гости могли расслабиться после тяжкого трудового дня. Две женщины, возвращавшиеся поздно вечером домой, увидели у ворот склада автомобиль «Волга» и решили, что это, должно быть, машина директора, с которым они были в дружеских отношениях, и подумали, что он, быть может, подвезет их домой, к своему удивлению, женщины застали на складе двух незнакомцев которые выпивали и закусывали вместе с директором.

— Это не моя машина, — сказал тот, — но они могут вас подвезти, если вы только подождете.

Пока подполковник и приезжий инспектор заканчивали ужин, женщины сидели на заднем сиденье. Наконец подполковник уселся за руль машины и в первую очередь отвез москвича в гостиницу. Затем отвез домой женщину, которая жила ближе. Оставшись наедине со второй женщиной, подполковник свернул в сторону лесопосадок и притормозил машину у кладбищенской рощицы, недалеко от железнодорожной станции.

— Почему мы остановились? — испуганно спросила женщина.

Подполковник без лишних околичностей объяснил ей, что ему нужно. Женщина стала протестовать, повторяя ему, что она замужем и подобные приключения ее не привлекают.

Удерживая руль одной рукой, подполковник другой сильно ударил ее по горлу. В возникшей при этом неразберихе женщина сумела выпрыгнуть из медленно движущейся машины, разбила при падении колено — и все же продолжала бежать. Подполковник выскочил из машины и бросился следом, но она первой достигла железнодорожной станции. Заметив, что там полно народа, подполковник развернулся и, сев в машину, умчался восвояси. К плачущей женщине подбежали милиционеры.

— Что случилось? — спросили они.

Женщина все рассказала.

— Как он выглядел?

Женщина принялась объяснять, и один из милиционеров не удержался.

— Точь-в-точь наш подполковник, — сказал он.

В первый момент женщина не поверила, но впоследствии убедилась, что на нее напал именно подполковник милиции — весьма серьезный повод держать язык за зубами и не заявлять о происшедшем. Даже когда Яндиев отыскал ее и привел на беседу к Костоеву, женщина отказывалась написать официальное заявление. Все осталось в прошлом, а связываться с милицейским начальством ей не хотелось.

Без заявления потерпевшей на подполковника нельзя было завести дело. Единственной надеждой оставался старый испытанный прием под названием «парашют». В ходе проверки оказалось, что имеются веские доказательства того, что подполковник был нетрезв, когда, два года назад, его машина сбила женщину, нанеся ей тяжкие повреждения; к тому же он подделал документы с целью доказать, что его машину угнали еще до совершения наезда.

Костоев решил задержать подполковника и посадить его на несколько дней в камеру, но до того проверил отношение подполковника к прекрасному полу. Симпатичная женщина провела наедине с подполковником два часа в гостиничном номере. Подполковник получил удовольствие, а Костоев — анализ его спермы. Сперма не подходила, но Костоев все же пригласил подполковника на допрос, взял у него пробу крови и дал понять, что либо тот всерьез займется поисками убийцы-маньяка, либо отправится в тюрьму за то, что был пьян за рулем, и за то, что подделал официальные документы. В лучшем случае будет уволен из органов.

Как и всякий приговоренный к смерти в СССР, Анатолий Сливко не знал, когда приговор будет приведен в исполнение, и потому вздрагивал, заслышав малейший шум в коридоре. Страх, что пришли за ним, терзал его неотступно. Поэтому вполне естественно, что когда охранник сообщил ему о посетителе, известном московском психиатре докторе Костоеве, Сливко испытал огромное облегчение.

Костоев ожидал Сливко, сидя за столом в комнате для допросов. Он прекрасно понимал, что должен быть очень осторожен с заключенным, поскольку тот мог сообщить ему весьма важные сведения, чтобы продлить свою жизнь. Из всех убийц, с которыми Костоеву пришлось встретиться в ходе разных расследований. Сливко казался самым интересным. Он был спокойным, мягким по характеру человеком, предпочитавшим сидеть дома с детьми, в компании которых проводил большую часть своего времени, поскольку был учителем и детским экскурсоводом. На учительском поприще он сумел завоевать любовь и уважение своих учеников. Ему было присвоено звание «заслуженный учитель РСФСР».

Подбирая себе приятелей, которыми всегда оказывались мальчики чуть старше десяти лет, он по секрету сообщал им, что собирается снимать фильм — о его страсти к фотографии было известно каждому — и что он будет приглашать мальчиков сняться в этом фильме. По сценарию фильма нацисты вешали мальчика — партизана. Все мальчики, к которым обращался Сливко, бывали польщены его предложением и с пониманием относились к его требованию держать в секрете их будущее участие в фильме, вызванное нежеланием ранить приятелей, которых сниматься не пригласили.

Сливко вешал мальчиков по-настоящему. Он фотографировал происходящее, аккуратно расчленяя тела жертв, отделяя ноги от туловища, ступни от голеней. До тех пор пока Сливко не разоблачили, никому даже и в голову не приходило его подозревать. Суд приговорил его к высшей мере.

Серьезным, внушительным тоном, в котором лишь едва ощущалась некоторая отстраненность врача от пациента, Костоев поздоровался со Сливко и пригласил того садиться.

Напротив Костоева сидел мужчина лет пятидесяти, с огромными ярко-голубыми глазами и бледным овальным лицом, темными волосами и тонкими губами.

— Меня интересуют пути формирования преступной личности, — заявил Костоев с уверенностью человека, говорящего чистую правду. — Все признаки, проявлявшиеся в детстве и юности. Однако давайте начнем с физических характеристик. Нет ли отклонений в развитии вашего тела, половых органов?

— Нет, с этим у меня все в порядке, — ответил Сливко.

— Я бы хотел взглянуть, — попросил Костоев и быстро, но профессионально осмотрел Сливко, когда тот выполнил его просьбу.

— Единственная неприятность состояла в том, что я никак не мог отрастить нормальную бороду, — заметил Сливко.

— Я бы просил вас написать о себе. Все, что вы сами о себе думаете, как вы относитесь к происшедшему, — попросил Костоев. — Я вернусь через пару дней, прочитаю ваши записи, и мы все это подробно обсудим.

Таким образом Костоев продемонстрировал Сливко, что он, «московский психиатр», достаточно важная персона, чтобы получать свидания с заключенным всякий раз, когда захочет. Помимо того, его слова означали, что по крайней мере некоторое время заключенный может не бояться шорохов, раздающихся в коридоре.

Костоеву было известно нечто, о чем он ни в коем случае не имел права хотя бы намекнуть: очень скоро Сливко должны были казнить.

Поэтому ему следовало внимательнейшим образом относиться к любому своему жесту, тону голоса. Ему не нужно было добиваться признания Сливко, он хотел, чтобы тот сам раскрыл ему свою душу до самых глубин.

Сливко принял предложение, сулившее не только временное спокойствие, но и возможность отвлечься от мыслей о казни. Все же в какой-то части своей натуры он оставался учителем и вполне благонадежным гражданином страны, а будучи таковым, он, разумеется, соглашался с тем, что преступник должен быть обезврежен. Главная трудность состояла в том, что вторая, преступная часть его души, которая была куда сильнее первой, придерживалась иного мнения.

Два дня спустя Костоев вновь проделал получасовой путь по степи и лесополосе, отделявшей Ростов от Новочеркасска. На этот раз его сопровождал майор Бураков, также интересовавшийся психологией преступника. Бураков должен был сыграть роль помощника доктора Костоева и вести запись разговора со Сливко.

Было очень важно, чтобы беседа была проведена умело, поскольку Костоев узнал, что через два-три часа Сливко должны казнить.

Хотя он ни разу не присутствовал при казнях, Костоев знал, как они происходят. Приговоренного выводят из камеры, отводят в место, откуда не слышны крики, ставят на колени и, зачитав приговор, убивают выстрелом в правое ухо из девятимиллиметрового пистолета Макарова.

Имена людей, приводивших в исполнение казни, были одним из самых тщательно охраняемых секретов милиции. С огромным трудом Костоев узнал эти имена, поскольку люди, добровольно соглашающиеся на подобную работу, представляли для него серьезный интерес. Каждый из них подвергался оперативной проверке, а любые сведения, которые могли свидетельствовать о месте их пребывания в соответствующие дни, тщательно скрывались. И вот в ближайшие часы один из таких людей вгонит в мозг Сливко «девять граммов» — вес пули пистолета, вес, который стал именем нарицательным.

Машина въехала в Новочеркасск, столицу донских казаков, город с зелеными улицами и крепкими, порой даже изящными домами из желтого кирпича. После того как казаки, обратившие в бегство Наполеона, побывали в Париже, атаман войска Донского был до такой степени потрясен этим городом, что приказал воздвигнуть в Новочеркасске Триумфальную арку и большую церковь, от которой, словно лучи звезды, расходились улицы-бульвары.

При первой встрече Костоев дал Сливко зеленую школьную тетрадку с таблицей умножения на обложке. И вот теперь Сливко вернул тетрадь, каждая страница которой была исписана аккуратно выведенными словами — плодом серьезнейших раздумий.

Костоев тут же принялся за чтение. Сливко писал, что в возрасте двадцати трех лет он стал свидетелем дорожного происшествия, в результате которого погиб мальчик лет десяти. Мальчик был одет в пионерскую форму — белая рубашка, красный галстук, черные туфли. На дороге образовалась большая лужа крови и догорающего бензина. Сливко был одновременно испуган и очарован зрелищем, от которого не мог оторвать взгляда и которое накрепко засело у него в голове.

Чтобы избавиться от этого «сладкого кошмара», Сливко женился, но в первую же ночь испытал разочарование, не сумев сделать супругу женщиной; чуть позже ей пришлось прибегнуть к хирургическому вмешательству. Хотя занятия любовью с женой означали для него «кровь, пот и слезы», он все же сумел добиться того, что у них появился сын. Некоторое время сознание того, что у него растет маленький сынишка, помогало Сливко справляться с кошмарными видениями, которые продолжали его преследовать до тех пор, пока он не сдался, став, по его собственным словам, «рабом собственной фантазии».

Жертвами Сливко оказывались только десятилетние мальчики, наиболее притягательными в его глазах были их черные блестящие туфли. Красный пионерский галстук также стал его фетишем, но Сливко утверждал, что его ни в коем случае нельзя подозревать в «склонности к фашизму».

Та часть сознания Сливко, что ведала чувством справедливости, продолжала функционировать. Он сам себя проклинал за то, что пал так низко, что начал связывать свои фантазии с собственным сыном. «Я мог бы описать все, что сделал, двумя абсолютно противоположными путями. Я мог бы заклеймить себя проклятьем, но мог бы и представить свой садизм как нечто возвышенное, недоступное обычным людям…»

Размышляя о своем характере в целом, Сливко указывал, что он не курил, не пил и не ругался и очень любил природу, что, по его мнению, «приводило к неутешительному выводу, что даже самый уважаемый человек может стать вместилищем зла».

Быстро, но внимательно прочтя написанное, Костоев сказал:

— Мы обсудим написанное после того, как у меня будет возможность изучить его внимательно. И все же я хотел бы задать несколько вопросов сейчас. Вы всегда разыгрывали одну и ту же сцену?

— Мне каждый раз хотелось этого. И я повторял все снова, обычно через месяц, иногда — раньше, — ответил Сливко и признался, что фотографии, которые он делал после убийства и проявлял в своей фотолаборатории, удовлетворяли его не более чем на месяц. Он также подчеркнул, что до сих пор никогда не рассказывал о своих фантазиях, связанных с сыном, и лишь теперь, окончательно потеряв надежду, решил написать все как есть.

— Вы целовали свои жертвы?

— Да, когда они теряли сознание.

— В следующий раз мы обсудим это подробнее, — кивнул Костоев, не желая лишать приговоренного иллюзий.

Глава 13

Это был год танталовых мук для следствия — за год обнаружили четыре трупа.

9 марта 1989 года человек, собиравший бутылки, чтобы прокормиться, нашел три завернутых в одежду и перевязанных шпагатом узла. Узлы были засунуты в трубу — часть канализационной системы города Шахты. Ему достаточно было развернуть лишь одни узел, чтобы тотчас отправиться в милицию. Милиция сообщила о находке руководителю группы в Шахтах, следователю Генеральной прокуратуры России Евгению Бакину, который, в свою очередь, уведомил штаб расследования в Ростове.

Тело молодой женщины было расчленено на три части — голова, туловище и ноги от бедер. Вскрытие показало, что тело, пролежавшее две недели, в значительной степени разложилось, что не давало возможности точно установить причины смерти. Однако наиболее вероятным представлялось удушение.

Имя ее установили быстро. Татьяна Рыжова, шестнадцати лет, убежала из дома, бродяжничала и вела беспутный образ жизни.

В некоторых деталях почерк убийцы выглядел таким же, но чем больше времени проходит с момента убийства до обнаружения трупа, тем сложнее этот почерк разобрать. К тому же было одно крайне важное отличие. «Их» убийца не расчленял трупы. А это тело было расчленено, упаковано, затем каким-то образом доставлено к канализационной трубе. Один старик вспомнил, что помогал какому-то мужчине перетянуть детские санки через железнодорожное полотно, но было темно, и как тот выглядел, он не запомнил. Не смог он и точно припомнить, были ли на сайках какие-нибудь узлы.

А «их» человек не любил работать в помещении, ему всегда нужен лес.

Но стояла зима, и орудовать в лесу было трудно. Возможно, он заманил эту женщину в дом? Стал бы он рисковать, зная, что крики могут услышать? Или позаботился, чтобы их не было?

Немало серьезных признаков указывало на то, что это был «их» убийца — тот же тип жертвы, тип ранений. Но труп настолько разложился, что почти невозможно было что-либо определить. Это, а также тот факт, что женщину убили в помещении и, что не характерно, расчленили, не позволило Костоеву соединить это дело с делом «Лесополоса». Однако бригада продолжала работать над раскрытием этого преступления.

До этого в поисках «своего» убийцы они уже раскрыли около семидесяти убийств и покушений на женщин.

Тем не менее, если была хоть малейшая вероятность, что убийца вновь взялся за дело, следовало принять все мыслимые и экстренные меры. Если убийца теперь настолько одержим, что действует даже зимой, надо было сделать все, чтобы привлечь его внимание, «подставиться» ему. Пора было использовать приманку.

Однажды вечером, в конце рабочего дня, Костоев решил пройтись по железнодорожному вокзалу Ростова и проверить, как выполняются совместные инструкции, данные по этой части.

В темно-коричневом, тускло освещенном огромном здании вокзала гулко звучали объявления, стояла обычная людская разноголосица, разговоры о том, кто, куда и зачем едет. Водители такси вонзались в толпу, выискивая простаков, чтобы пригласить их прокатиться и посмотреть город. Босоногая цыганка, вытянув одну руку, а другой прижимая грязного спящего ребенка, просила милостыню. Солдаты в защитного цвета форме, матросы в синем. Семьи, оставшиеся без денег и спящие на скамьях. Ярко накрашенные, грубые лица проституток, делающих теперь свой бизнес чуть более открыто, чем в прежние времена (тогда некоторые из них мелом писали свою цену на подошве туфли и тайком показывали ее потенциальному клиенту).

Костоев заметил знакомую женщину, которая была не только привлекательна внешне, но и хорошо одета.

Она тоже его узнала, и он стал пробираться к ней.

— Вы на дежурстве? — спросил Костоев.

— Да.

— Спецзадание?

— Да.

— Приманка?

— Так точно.

— Тогда для чего вы так вырядились?

— А вы что хотите — чтобы мы носили грязные юбки и валялись на скамейках?

— Именно!

— А если знакомые увидят?

Не лучше было и с подростками, привлеченными в качестве приманок. Женщины и подростки теоретически постоянно должны были находиться под наблюдением сотрудника милиции в штатском. Внимание Костоева привлек хулиганского вида паренек с грязным лицом и синяком под глазом. Казалось, он просто слонялся вокруг без всякой цели. Обычно ребята такого типа ходят группами, правда, в любом возрасте есть и одиночки.

Понаблюдав за ним некоторое время, Костоев подошел сбоку и спросил:

— Что ты здесь делаешь?

Горделиво-доверительно мальчик ответил:

— Я работаю с милицией, в команде Буракова. Меня назначили сюда, на вокзал.

На следующее утро на совещании в милиции Костоев взорвался.

— Лучше вообще без приманок, чем с такими, какие у нас. Убийцу не интересуют хорошо одетые женщины. А что, если бы тот парень сказал убийце то, что он сказал мне? Придется это дело пока прекратить или делать это на профессиональном уровне.

Второе в том году тело было найдено четырьмя подростками в лесу возле станции «Лесхоз». Станция эта, расположенная в сельской местности, представляла собой две бетонные платформы длиной метров тридцать, сооруженные по обе стороны путей; в дальнем конце стояло незатейливое строение, где пассажиры могли укрыться от непогоды. К железнодорожному полотну примыкало несколько деревянных домиков, в одном из которых жил начальник станции, там же он и продавал билеты. А вокруг был лес, куда с удовольствием наведывались любители прогулок и грибники.

Хотя тело сильно разложилось, по существу остался только скелет, установить личность было просто, поскольку у жертвы сохранился паспорт. Быстро выяснили, что Евгений Муратов, шестнадцати лет, поехал в Ростов почти год назад, в июле 1988 года, чтобы подать документы для поступления в железнодорожный техникум. Там, в Ростове, он собирался сходить на футбольный матч, переночевать у своей тети и вернуться домой на следующий день, заранее сообщив матери даже о том, что вернется 4- или 7-часовой электричкой. Тело его нашли 10 апреля 1989 года, спустя десять месяцев со дня убийства.

Почерк убийцы был похож: множество ножевых ран — не менее тридцати, отрезаны половые органы. И опять железнодорожное полотно и лес. Но этот мальчик был из хорошей семьи, не уличный подросток. И, кроме того, все произошло почти год назад, никаких следов, естественно, не осталось.

9 мая 1989 года Советский Союз праздновал очередную годовщину победы над гитлеровской Германией, а Костоев — свою победу над курением, — прошел ровно год с того дня, когда он, на удивление своих гостей, бросил на пол пачку сигарет и тут же, за столом, дал слово больше не курить. Красная площадь оглашалась приветственными криками (с каждым уходящим годом они становились все менее громкими и уверенными). Михаил Горбачев махал рукой проходившей мимо толпе. Ветераны собрались в небольшом сквере у Большого театра, нарядные, в форме и при наградах; хрипло звучало танго с затертых магнитофонных лент.

Многое можно было обсудить за столом с друзьями. Страна менялась быстро, и никто не знал, куда ведут эти перемены.

А вот что не двигалось с места, так это их расследование — охота за убийцей. Нет, они продвигались вперед, расследуя преступление за преступлением, как комбайн, что подбирает колосья на своем пути. Разговор с приговоренным к смерти Сливко позволил Костоеву глубже проникнуть в образ мыслей убийцы-психопата, но он уже знал, что преследует человека иного склада. Его убийца был большим и сильным, полным ярости, — такой ярости, которой тихий Сливко с его бледным округлым лицом и большими голубыми глазами никогда не испытывал.

Его убийца был сложнее, чем Сливко, который выбирал только один тип жертвы — мальчиков в свежих белых рубашках, с красными галстуками и в начищенных ботинках. Его убийца убивал и мальчиков, и девочек, и женщин, не обнаруживая при этом фетишизма, присущего Сливко. Весь ритуал убийцы состоял в самом акте убийства.

Из всего, что рассказал Сливко, самым поразительным было то, что он и подобные ему монстры внешне своей сути не проявляют. Такого, как он, можно заподозрить в самую последнюю очередь. Таким чудовищем мог оказаться кто угодно.

Кончились майские праздники, прекрасные, как мечта заключенного. Что до возвращения в Ростов, то самой неприятной была мысль о гостинице и об отсутствии горячей пищи. Впрочем, на этот раз Костоев вооружился алюминиевой электрической сковородой, которую ему удалось раздобыть в Москве.

Весна и раннее лето — лучшая пора на юге России. Хотя солнце почти сразу высушивает весеннюю грязь, превращая ее в мелкую золотистую пыль, ветер все еще не пыльный, освежающий. Небо приобретает ярко-синюю летнюю глубину, но солнце еще не стало немилосердно жгущим, каким оно будет летом.

На рынке появились овощи. Жители Ростова, пока еще робко, возобновляли свои развлечения на берегах Дона.

14 июля в ростовском парке были обнаружены останки подростка. На обложке лежавшей неподалеку тетради стояло имя:. Александр Дьяконов. Мальчик девяти лет, второклассник, 11 мая он не вернулся из школы.

Теперь трупов за этот год было уже три, но все три были в сильной степени разложения, и по всем трем эксперты давали неопределенные заключения. Ни один из трупов не прибавил уверенности в душе Костоева.

Ему нужно было свежее убийство и свежий след.

Они непрерывно закидывали сеть все глубже и глубже. Одна из женщин из группы Костоева, Нина Петровна, о которой он говорил, что у нее «тело женщины, но душа следователя», обработала почти все казавшиеся неисчерпаемыми бумажные архивы в психиатрических больницах Ростовской области. Не переставала нарастать лавина извращенцев, хотя теперь она утратила заманчивую для следствия привлекательность.

Следователь Яндиев был завален работой по розыску лиц, пропавших без вести за девять последних лет. Двое юношей выехали из Ростова на Украину, но только один из них вернулся. Другой считался пропавшим без вести. Позднее его паспорт нашли в Ростове и передали в милицию. Яндиев и Воробьинский, один из сотрудников ростовской милиции, которого Яндиев считал действительно преданным и знающим и с которым сейчас они работали вместе, решили, что к этому делу стоит присмотреться повнимательней.

Они вызвали того молодого человека, который из поездки на Украину вернулся один. Теперь, спустя девять лет, ему было за тридцать, он был женат, работал, слыл порядочным человеком. В беседе он категорически заявил, что ничего не знает о судьбе своего спутника. Сам он вернулся домой, в Ростов, а тот предпочел остаться на Украине.

Расширив круг контактов для сбора информации и используя свой дар вести беседу, Яндиев выяснил, что девять лет назад молодой человек вовсе не отличался образцовым поведением. Тогда Яндиев снова вызвал его для допроса.

— Существуют законодательные ограничения даже по делам об убийстве, — сказал Яндиев, — и они применяются, если лицо несовершало других преступлений в течение какого-то времени. Ваше прошлое за эти девять лет ничем не запятнано, все, что вам нужно сделать, — это рассказать, что произошло и где находится человек, с которым вы уехали на Украину.

Молодой человек долго сопротивлялся всем уговорам и подходам следователя, пока, наконец, не разрыдался и не выложил правду, которая все девять лет мучила его каждый день.

— Мы поехали на Украину собирать мак, чтобы готовить героин — и для себя, и на продажу. Мак мы мололи в мясорубке. Набрали три мешка, это много, сегодня это стоило бы миллион рублей. Я говорил ему — хватит, поехали. А он сказал: давай намелем еще немного и положим в рюкзаки.

И мы опять стали молоть мак. Вдруг я что-то почувствовал, обернулся, а он уже идет на меня с ножом. Мы стали драться, я выхватил у него нож и убил его прежде, чем он меня. Потом я оттащил его в лес, вырыл ножом могилу и похоронил. Я выбросил весь мак и вернулся в Ростов. Я жил с этим изо дня в день. Теперь всему конец, и слава Богу.

Яндиев улыбнулся, и в улыбке его были одновременно и насмешка и сострадание. Сострадание относилось к молодому человеку, а насмешка — к себе самому: опять он раскрыл не то дело.

Он выехал на Украину вместе с молодым человеком, и тот показал, где закопал тело. Яндиев направился в местное отделение милиции и спросил, не находили ли когда-нибудь на этом месте труп. Да, нашли, но следствие по делу об убийстве не возбуждали.

— Вы что, — спросил Яндиев, — решили, что человек сам себя похоронил?

Золотое августовское солнце катилось над бескрайними степями Южной России. Теперь дорога была тень каждого деревца. Восьмого августа Костоеву исполнилось сорок пять.

Кое-кто в его группе потерял надежду. Только не он сам. Если убийца жив, он найдет его. Если Бог справедлив, он не допустит, чтобы так продолжалось вечно. Теперь, больше чем когда-либо, эти слова для Костоева стали символом веры.

Этот жуткий убийца его уже просто завораживал — ни о чем ином он больше не мог думать, с мыслью о нем просыпался и с нею же засыпал в номере 339 гостиницы «Ростов».

По словам Сливко, того все время тянуло вернуться на место преступления. И он действительно возвращался, когда сделанные им фотографии теряли свою силу, дававшую остроту ощущений, и когда лишь реальное место события могло оживить его память.

Строжайшее наблюдение теперь велось за станцией «Лесхоз» и парком в Ростове, где в том году были найдены тела. Присматривали также за канализационной трубой, где человек, собиравший бутылки, обнаружил первый труп. В лесах и парках, как сказал Сливко, витает романтика убийства, некая экзальтированная страсть, недоступная обычным людям. А канализация — просто место, удобное для того, чтобы избавиться от трупа.

Стены кабинета Костоева были увешаны картами Ростовской области, схемами, фотографиями, полученными аэрофотосъемкой. Он изучал их целыми часами.

Все железнодорожные станции и автобусные остановки, где, как предполагалось, убийца находил свою жертву, теперь были под прицелом, за каждой наблюдала группа из двух милиционеров в штатском. Рано или поздно убийца должен был возвратиться в Шахты или Ростов; рано или поздно он должен был вернуться в свои излюбленные места — если уже не вернулся.

Как-то в разгар всех этих событий Костоеву пришлось заняться новым делом: исчез один из его следователей.

Он заглянул в комнату следователя Лукьяненка, чтобы о чем-то его спросить.

— Он ушел минут пятнадцать назад, — сообщил один из коллег.

Не повезло — Лукьяненок был человеком опытным, и Костоев хотел по какому-то поводу знать его мнение. Лукьяненок позже других присоединился к группе. До того он фактически уже готовился к переводу на новое место, далеко на холодном Севере, поскольку там платили больше, а пенсия следователя исчислялась из среднего заработка за последние пять лет службы. И вот, к своему удивлению, Лукьяненок обнаружил, что его перевели в группу, которой руководил следователь — ингуш. Лукьяненок начинал свою карьеру в органах правопорядка в середине сороковых годов и знал многих ингушей — «спецпереселенцев» в Киргизии. Как очень немногие, он смог по достоинству оценить, сколь круто было восхождение Костоева по служебной лестнице.

Костоев, в свою очередь, уважал Лукьяненка, — тот был старше по возрасту и знал свое дело, — потому-то и пошел к нему с вопросом. Может быть, ему удастся перехватить Лукьяненка вечером в гостинице…

Костоев замечал, живя в гостинице, как формировались небольшие группы сотрудников — их называли «коммунами» — из трех, четырех или пяти человек, тяготевших друг к другу и находивших общий язык, и как среди них естественным образом возникало разделение обязанностей по жизнеобеспечению: один покупал продукты, другой готовил, третий добывал водку. Эти маленькие группы вступали между собой в товарообмен, одна у другой занимая и давая взаймы. Костоев и сам давал сослуживцу свою алюминиевую электросковороду, мог у любого попросить что-нибудь, например сахар, поскольку любил чай сладкий, он клал по два-три куска на чашку.

В тот вечер Костоев почему-то забыл зайти в номер к Лукьяненку, и, вспомнив о нем только во второй половине следующего дня, снова поинтересовался:

— Где Лукьяненок?

— Весь день не видели.

Это показалось странным. Лукьяненок был дородным мужчиной предпенсионного возраста и до этого момента не проявлял особого стремления колесить по округе в поисках убийцы.

Но когда Костоев в третий раз зашел в кабинет Лукьяненка и обнаружил, что того нет, его не удовлетворили простые ответы.

— Я хочу знать, черт возьми, где Лукьяненок.

— Никто не знает. Он исчез.

Костоев не очень поверил в то, что никто ничего не знает, но не собирался никого из своих допрашивать, не для того они здесь собрались. Однако отправил на поиски Лукьяненка группу — все могло случиться. Группа вернулась поздно вечером без результатов и должна была продолжить поиски на следующее утро.

Но группа больше не понадобилась. Следователь Лукьяненок, усталый, но торжествующий, сам появился на следующее утро у двери Костоева.

— Я достал ее! — объявил Лукьяненок.

— Что достал? — спросил Костоев.

— Вы не знали?

— О чем?

— А, значит, вы не знали, — протянул Лукьяненок, помрачнев. — Хорошо, я расскажу, что случилось. Я немного выпил, может быть, чуть перебрал, пошел в свой номер на вашей сковородке подогреть консервы, а сам лег и, наверное, задремал, так как первое, что я помню, — кто-то бешено стучит в дверь, а комната полна дыма. Короче говоря, сковородка расплавилась, подожгла коврик и занавески, и я бы все проспал, не заметь дежурная по этажу дым из-под дверей. Вот где я был последние три дня.

— Где?

— Разъезжал по всей Ростовской области, пытаясь найти для вас электросковородку.

— Вы потратили три дня в поисках сковородки в то время, когда мы должны искать убийцу? — с изумлением спросил Костоев и расхохотался.

— Мне из-за нее было так неудобно…

И вновь, казалось, забрезжила надежда, в которой они так отчаянно нуждались. 2 сентября 1989 года в лесополосе близ проселочной автобусной трассы был обнаружен четвертый в том году труп. Как и предыдущие три, тело разложилось до такой степени, что причину смерти точно определить не смогли. Личность жертвы, однако, быстро установили: Елена Варга, девятнадцати лет, гражданка Венгрии, изучавшая животноводство в Новочеркасске, студентка, не бродяга. Тем не менее все другие особенности почерка убийцы были налицо. Обнаженное тело было засыпано листьями.

Два глубоких надреза были обнаружены на дереве в тридцати метрах от тела. Сделал ли их убийца? Когда? Почему? Была ли это ярость, оставшаяся в нем даже после того, что он сотворил с девушкой? Кусок дерева выпилили и приобщили как вещественное доказательство, хотя вряд ли были шансы выявить схожесть ножевых порезов на дереве и на теле, которое две недели пролежало в лесу.

На юбке погибшей был найден седой волос, вероятно, это и заставило Костоева покончить с колебаниями и считать дело Елены Варги составной частью операции «Лесополоса».

Это был «их» убийца, и он вновь взялся за дело.

Глава 14

Даже Костоев не мог без содрогания смотреть на это. Он по-прежнему сидел на корточках возле тела мальчика, лежавшего на прошлогодней листве. Мальчик был почти полностью раздет, штаны стянуты на лодыжки. Это была, без сомнения, его работа, «их» убийцы. Никто другой не мог наносить ранения с такой яростью. На этот раз ребенок был просто растерзан.

Не в состоянии больше вынести это зрелище, Костоев поднялся и зашагал прочь. Яндиев и другие сотрудники продолжали осматривать местность, но им мало что удалось найти. Тело обнаружил человек, выгуливавший собаку в Ботаническом саду, и к тому времени, когда сюда прибыли Костоев, его люди и милиция, местность затоптали сбежавшиеся сюда любопытные.

Дело было утром, в начале марта 1990 года, холодный мелкий дождь размягчил почву, превратив ее в грязь.

Костоев ненавидел себя за то, что не может поймать убийцу. Он чувствовал свою вину в том, что это убийство произошло. И все же, несмотря на все муки совести и презрение к себе, он испытывал облегчение, даже воодушевление — теперь он был уверен, что убийца жив, на свободе и снова в Ростове.

Костоев понял, что и тот, другой мальчик, убитый в Шактах в начале года тоже был жертвой «их» убийцы. И четыре прошлогодних трупа — тоже. Убийца, возможно, уже год как снова вышел на тропу.

Костоев вернулся к телу, где фотографы как раз заканчивали свои мрачные фотоснимки.

— На поясном ремне есть имя, — сказал кто-то.

— Проверить всех, кто работает и парке, всех, кто гуляет здесь с собаками, всех, кто живет в этом районе, каждый дом, каждого члена семьи, каждую школу, каждое заявление о пропаже людей, ближайшие станции, главный железнодорожный вокзал, все! — приказал Костоев.

Вернувшись в штаб, Костоев спросил у ночного дежурного, нет ли сообщений о каких-либо преступлениях или необычных происшествиях.

Многие звонили и говорили, что видели НЛО над Ботаническим садом, — сообщил дежурный офицер.

— Вы серьезно? — спросил Костоев.

— Все сообщения записаны, — ответил тот, указывая на журнал регистрации.

То, что происходило с ними, было так ужасно, так сверхъестественно, что на секунду Костоев подумал, уж не прилетел ли в самом деле убийца с другой планеты. Но нет, то было человеческое существо, ясли слово «человеческое» подходило к тому, кто убил мальчика в Ботаническом салу.

Самое удивительное заключалось в том, что в саду, где было совершено убийство, примерно в то же время находились люди, гулявшие с собаками, проходили рабочие из близлежащих предприятий, — и никто ничего не видел и не слышал.

Его люди теперь действительно заработали, действительно, как говорили, «грызли землю». Все теперь жаждали найти убийцу и покончить с проклятии маньяком.

Мальчика почти немедленно опознали, это был Ярослав Макаров одиннадцати лет, имевший привычку вместо занятий в школе отправляться на вокзал, где он выпрашивал деньги и сигареты. Ярослав был из достаточно хорошей семьи: отец и мать — оба инженеры. Мальчика опознал отец.

Следователи не только смогли почти сразу установить личность жертвы, в этот раз они разыскали трех свидетелей. Но составленные с их слов портреты получились очень разними. Первым свидетелем была удивительно подвижная ясноглазая женщина лет семидесяти пяти, которая сама вызвалась поработать в Ботаническом саду и которая в буквальном смысле слова бегом выполняла все поручения. Говорила она прекрасным русским языком, словно старинная аристократка. Эта женщина видела высокого, с покатыми плечами мужчину, в очках, с портфелем. Мужчина почувствовал ее присутствие, даже повернулся в ее сторону и пристально посмотрел на нее, как бы для того, чтобы заставить перестать за ним подглядывать. Да, она сможет опознать его, если увидит снова.

В Ботаническом саду росло множество деревьев различных пород; почти все они были пронумерованы и снабжены табличками с указанием их названий по-русски и по-латыни, здесь, в безлесной, степной местности, все эти деревья особенно почитали и оберегали. Был в парке источник, вода которого якобы обладает живительной силой. Возле того места, где источник ключом бьет из-под земли и начинает быстрой змейкой скользить между деревьями, чтобы соединиться с другими водами, уже бегущими по камням, некий грузин, черпая пригоршнями чистую воду, заметил какого-то человека, показавшегося ему странным, подозрительным. Грузин тоже дал описание, достаточно полное, чтобы составить портрет; через несколько дней арестовали сапожника с целой коллекцией очень остро отточенных ножей. Но его группа крови була другой, и он имел алиби как в отношении недавних убийств, так и всех остальных. После того как его выпустили, сапожник, страдавший когда-то психическим расстройством, принялся названивать Костоеву по три раза в день, сообщая о своих идеях, догадках и подозрениях. Разыскать его было легче, чем от него избавиться.

Несколько свидетелей видели Ярослава Макарова на центральном железнодорожном вокзале в тот день, когда он был убит, все они утверждали, что он был в компании бородатого мужчины лет тридцати, одетого в черно-желтую полосатую куртку.

— Я хочу, чтобы мы отработали каждого бородатого мужчину Ростова! — сказал Костоев.

Тысячи ростовских бородачей неожиданно для себя стали попадать в ситуацию, когда их вежливо, но твердо просили проследовать за человеком в штатском в направлении милиции. Бородатые мужчины стали бояться выходить из дома, а если выходили, то через каждые четыре-пять кварталов их могли остановить, отвести в отделение милиции, как бы громко они ни возмущались и ни доказывали, что их уже только что проверили. Костоев был вынужден ввести систему выдачи специальных справок, с тем чтобы честные бородатые мужчины Ростова могли спокойно передвигаться по своим делам.

Наконец нужный бородатый мужчина был найден: двадцативосьмилетний молдаванин в подходящей черно-желтой куртке.

— Да, я разговаривал с мальчиком на станции, он там клянчил сигареты и мелочь, но я его не убивал.

— У нас есть свидетель, который утверждает, что видел, как вы ушли с вокзала вместе с мальчиком и направились к Ботаническому саду, — сказал Костоев.

— Он лжет.

— Посмотрим.

Костоев приказал привести двух бородатых мужчин схожей с молдаванином внешности, для проведения опознания. Процедура была обычной: трое бородатых мужчин, одетых почти одинаково, сидели на стульях; двое понятых наблюдали за соблюдением законности; следователь сидел за столом. Вошла свидетельница, женщина лет тридцати пяти. Ее неряшливая одежда и обильная косметика не понравились Костоеву.

— Это он, — сказала она, указав на молдаванина после того, как внимательно осмотрела каждого из троих.

— Она лжет! — настаивал молдаванин.

— Вы уверены? — спросил ее Костоев.

— Уверена.

Костоев, нахмурившись, подумал, что склонен больше верить бородатому молдаванину.

Позже в тот же день Костоев зашел в дом, где жила свидетельница. Там оказалась коммунальная квартира (в каждой комнате по семье, общая кухня, общий туалет), где люди начинают либо уважать друг друга, либо ненавидеть.

Все соседи ненавидели свидетельницу.

— Эта сучка продаст любого, она вечно стучит на людей в милицию.

Этого ему было достаточно. Вернувшись в отделение милиции, Костоев спросил начальника розыска, состояла ли эта женщина их платным осведомителем.

Начальник ответил:

— Откуда мне знать всех осведомителей, когда у нас их сотни?

— Но вы можете выяснить.

Начальник снял трубку и позвонил в несколько мест, пока Костоев ожидал результата.

— Она работает на Власова, — сказал начальник.

— А кто нашел эту свидетельницу? — спросил Костоев.

— Власов.

После этого быстро установили, что Власов, стараясь показать усердие, привлек в качестве свидетеля одну из своих осведомительниц. Он дал ей подробное описание бородатого молдаванина, поскольку ее в ту ночь вообще на вокзале не было.

Это еще раз напомнило Костоеву: как бы напряженно ни работали отдельные сотрудники милиции, он, возглавляющий расследование, в конечном счете зависит от людей (это они патрулировали железнодорожные станции и парки), которые, как правило, пришли в милицию из деревень и даже отдаленного понятия не имели о том, что такое профессионализм. В их лексиконе и слова такого не значилось.

Костоев и его бригада оказались у разбитого корыта: все, что они имел и, — сумасшедший сапожник и бородатый молдаванин. Но они помнили: убийца жив и снова действует.

Количество и хронологию убийств, совершенных в 1990 году, пришлось пересмотреть в конце сентября, когда в Ботаническом саду обнаружили тело еще одного мальчика. Было точно установлено, что оно пролежало там по меньшей мере два месяца, а значит, убийца нанес роковой удар в конце июля. Теперь стало ясно, что он убивал в январе, марте, апреле либо в мае, в конце июля и в середине августа. Видимо, начиналась новая волна убийств.

Останки, найденные в Ботаническом саду, принадлежали Виктору Петрову, четырнадцати лет. Он пропал 28 июля на автобусном вокзале Ростова. Опасаясь опоздать на утренний автобус, мать взяла его и двух его братьев на вокзал, чтобы провести там ночь на скамейках в огромном зале ожидания на втором этаже. Около половины второго ночи Виктор попросил у матери десять копеек, чтобы попить газированной воды. Больше мать его не видела. И все же она смогла добавить существенную деталь: она видела высокого мужчину с покатыми плечами и в очках; мужчина разменивал деньги у автомата.

Нервы Костоева были натянуты до предела (да к тому же вот уже два года он не прибегал к успокаивающему действию сигарет). Днем и ночью ходил он по улицам и паркам. Поздно вечером он встретил женщину, бегущую по темной дорожке, окруженной деревьями.

— Вы бы бегали по освещенным местам, — сказал Костоев.

— А вам какое дело? — парировала женщина.

— Когда найдут ваш труп, вот тогда это будет мое дело!

Все изменилось 30 октября, когда в лесу неподалеку от станции «Лесхоз» было найдено тело шестнадцатилетнего мальчика. В этот раз самым существенным было не место преступления и не почерк убийцы. Самым важным было то, что через день или два после убийства на тропинке в лесу обнаружили аккуратно сложенную одежду убитого. Местные жители клялись, что одежды раньше они не видели. А на следующий день поступило сообщение, что обнаружена привязанная к дереву красная тряпка, которой тоже раньше не было.

Все это сильно задело Костоева. Преступник насмехался: уж коли поиски трупа отнимают у тебя столько времени, может быть, тебе помочь? — вызов, плевок в лицо или поднесенный к лицу волосок, как в детстве перед дракой.

Не является ли это, однако, частью некой сигнальной системы, с помощью которой преступник определяет, найдено ли тело и безопасно ли данное место?

Дело в том, что и одежда убитого и красная тряпка на дереве были положены так, что их можно было увидеть издалека. Расчет преступника мог быть таким. Явившись с очередной жертвой на тоже место, он видит, что одежда лежит, значит, труп не нашли и здесь можно остановиться и оставить очередную жертву. Если одежда или тряпка на дереве исчезли, значит, труп нашли и на этом месте может быть засада.

Игра пошла по иному пути. Костоев тоже должен был сыграть по-другому.

Вынужденный бороться не только с нерадивыми работниками милиции, но и с веянием нового времени, — когда в средствах массовой информации сообщалось о преступлениях все, начиная с места и обстоятельств обнаружения трупа, Костоев все же сумел справиться с газетчиками. Убийца не должен знать о том, что известно следствию. Костоев велел своим сотрудникам данную фазу расследования засекретить. Он всегда допускал возможность, что убийца имеет связи в местных правоохранительных органах. Мог он получать информацию также и от средств массовой информации.

Седьмая за 1990 год жертва — красивый, атлетического сложения светловолосый шестнадцатилетний мальчик по имени Виктор Тищенко — был найден недалеко от города Шахты 3 ноября, спустя всего три дня после того, как его убили. И на этот раз убийца положил куртку мальчика у тропинки, где та не могла не привлечь внимания прохожих. Стоя под ледяным дождем, Костоев сказал вслух, не то клянясь, не то констатируя факт:

— Уж теперь-то я его достану!

Восемь дней спустя, 11 ноября, Яндиев и работавший с ним в паре майор милиции Иван Воробьинский, отыскали двух свидетелей, девушек — студенток мединститута. Несколько месяцев тому назад в пригородном поезде они видели мужчину, который довел до слез мальчика, требуя, чтобы тот куда-то с ним пошел. Вероятно, мальчика должна была встретить мать, потому что мужчина твердил:

«Я твою мать знаю. Пойдем со мной, а потом я отведу тебя к маме».

— Видели вы этого мужчину впоследствии?

— Да, он часто ездит в электричках, — ответила одна из студенток.

— Вы могли бы его узнать?

— Да.

Костоев беседовал со свидетельницами 12 ноября. Спросил, не согласятся ли они поработать несколько дней в поездах и железнодорожных вокзалах в сопровождении людей в штатском. Студентки согласились, и Костоев договорился, что они начнут эту работу со следующего дня.

Студентки уже собирались уходить, когда раздался телефонный звонок. Еще один труп. На станции «Лесхоз». Женщина.

Труп заливал ледяной дождь. У обступивших его людей в пальто и шляпах изо рта шел легкий пар.

На сей раз собрались все — руководители ростовских правоохранительных органов и основные сотрудники Костоева.

Костоев вспылил:

— Как это могло случиться? Ведь это одно из тех мест, за которым я велел установить самое серьезное наблюдение! Вы же знаете, что 30 октября здесь же был труп мальчика?

— Наши люди на своих постах, — отвечал начальник милиции. — Они записывали фамилии. В основном здесь ходят грибники, попал даже один человек, которого мы уже проверяли несколько лет назад.

— Как его фамилия?

— Не помню, надо посмотреть рапорт.

Последний рапорт этого поста наблюдения, в котором фиксировались фамилии проверяемых, еще не был отправлен в Ростов, и Костоев поехал знакомиться с ним в отдел милиции.

В рапорте сообщалось, что 6 ноября 1990 года одетый в штатское милиционер Игорь Рыбаков, дежуривший на станции «Лесхоз», в числе других заметил подозрительного мужчину. Обмыв обувь у колонки рядом с домом начальника станции, мужчина пересек пути и зашел под навес на платформе. Рыбаков заметил, как тот сердечно поздоровался с тремя грибниками, укрывшимися от дождя. Это был высокий мужчина с седыми волосами и большим темным рюкзаком, одна из лямок которого была порвана и завязана узлом. В приоткрытом рюкзаке виднелось нечто вроде одежды. У мужчины был забинтован палец, на руках и правом ухе — свежие царапины.

Рыбаков представился и спросил у мужчины документы. Тот предъявил паспорт, с которого милиционер записал в свою книжку его имя и фамилию: «Андрей Чикатило».

Начальник Рыбакова прибыл на станцию чуть позже, и Рыбаков дал устный рапорт, добавив, что ему, вероятно, следовало бы проследить за мужчиной, но он боялся оставить пост, поскольку напарник его не явился. Рапорт Рыбакова так и не попал в центральный архив Буракова, и Костоев понял, что, вероятно, его передали по телефону, но сочли данные несущественными; в конце концов, подозреваемого уже проверяли и это впоследствии подтвердилось.

Андрея Чикатило действительно проверяли в 1984 году в связи с убийством в Шахтах.

Несмотря на позднее время и проливной дождь, Костоев тут же отправился в управление шахтинской милиции и затребовал дело Чикатило 1984 года. Оно оказалось небольшим, подозреваемый тогда не заинтересовал органы; в папке был лишь ордер на арест Чикатило за «кражу социалистической собственности»: аккумулятора и куска линолеума. Однако то, что прочел Костоев, вызвало у него желание узнать больше.

На допросе Чикатило признал, что страдает «половой несостоятельностью» — тот же самый термин был использован в основной версии, те же слова произносил Сливко, когда рассказывал о себе. Чикатило признавался в попытке сексуального растления нескольких детей, в результате чего вынужден был оставить профессию учителя — у Сливко была та же самая профессия. Заставляли задуматься и некоторые факты служебной биографии Чикатило, особенно то, что он поступил на работу в Ростове в августе 1984 года — как раз когда там началась волна убийств.

На следующее утро Костоев позвонил майору Буракову, руководителю центрального милицейского штаба в Ростове.

— Вы помните некоего Чикатило?

— Что-то знакомое.

— Я бы хотел просмотреть оперативные материалы на Чикатило, доступ к которым, если подходить строго, разрешен только сотрудникам уголовного розыска.

Когда Костоев знакомился с материалами, в нем росли одновременно уверенность и удивление. Удивление тем, что эти материалы не были представлены следствию. Уверенность как бы от того, что все, что он читал о Чикатило, выглядело очередной страницей жизнеописания искомого убийцы. Более всего поразило Костоева описание слежки за Чикатило, когда тот выходил из поезда на вокзале. А уж тем более — факт обнаружения у него при аресте острого ножа, веревки и баночки вазелина.

Однако кровь его была группы А, а сперма убийцы имела группу АВ.

Этот факт мог в корне разрушить все надежды. А может быть, нет? Ведь в лабораториях нередко допускают ошибки.

К тому же в некоторых недавних биологических работах было установлено существование «парадоксальных выделений»: иногда, правда в очень редких случаях, люди могут иметь кровь и сперму разных групп либо, при определенных условиях, группы крови и спермы способны достичь той границы, за которой они могут считаться разными.

Первым делом Костоев принялся ксерокопировать заинтересовавшие его страницы, нимало не заботясь о том, разрешено это или нет. Он не спрашивал разрешения, нужно было торопиться. Его сотрудникам предстояло проверить многие данные; нужно было установить даты командировок Чикатило и многое другое, что вытекало из обнаруженных материалов.

Дело приобретало конкретные очертания.

Костоев поручил Нине Петровне проверить по документам возможность нахождения Чикатило в том или другом месте в дни убийств и дал ей инструкцию, как это делать. Имя его самого ни в коем случае не должно было называться.

Несомненно, за Чикатило следовало установить слежку. В КГБ имелись настоящие мастера тайного наблюдения, но с административной точки зрения поручить им эту задачу было хотя и возможно, но весьма сложно, и потребовалось бы время. При этом возникло бы противодействие со стороны ростовской милиции, претендовавшей на исключительное право вести операцию.

Если же поручить слежку ростовской милиции, возможно возникновение другой проблемы. Уловив хоть малейший признак слежки, Чикатило вполне может броситься под машину или повеситься. Костоев не в состоянии был отделаться от ощущения, что в ростовской милиции найдутся люди, которые сочтут этот выход самым удобным.

На следующий день кое-что прояснилось. Информация по поводу деловых поездок Чикатило, собранная Ниной Петровной и сотрудниками Костоева, свидетельствовала, что тот практически мог оказаться на месте любого места преступления в те самые дни, когда преступления эти были совершены. Поэтому 17 ноября Костоев поручил ростовской милиции установить за Чикатило постоянное наблюдение.

В те ноябрьские дни небо было затянуто тяжелыми тучами, шел снег, под ногами хлюпала слякоть.

Костоев не мог ждать, когда Чикатило поймают на месте нового преступления. Рано или поздно придется его арестовать. Вместе с тем у Костоева не было никакого сомнения в том, что 6 ноября, когда милиционер Рыбаков встретил Чикатило на платформе «Лесхоз», в находившемся при нем рюкзаке лежали вырезанные у последнего трупа молочные железы и матка. И если Рыбаков, не проводя досмотра его рюкзака, потребовал у него паспорт и записал его фамилию, Чикатило вряд ли скоро пойдет на новое преступление. Вся история этих преступлений подтверждала, что Чикатило был предельно осторожен. Теперь главной задачей стало разработать стратегию допросов, в которых сконцентрировалось бы все то, что было известно Костоеву о Чикатило и его преступлениях.

Вернувшись в номер 339 гостиницы «Ростов», Костоев принялся рассматривать фотографию Андрея Чикатило, полученную в отделе кадров предприятий, где тот работал. У Чикатило были темные зрачки, окруженные серой радужной оболочкой, — глаза, которые, казалось, смотрят мимо тебя.

Ясно было одно: об известном принципе «признание смягчает вину» в данном случае не могло быть и речи.

Отныне Чикатило находился под постоянным наблюдением с самого утра, когда он выходил из своей квартиры в Новочеркасске, ехал в электричке на ростовский завод, и до того часа, когда возвращался домой и гасил свет. Он вел тот же образ жизни, к которому привык за долгие годы, носил серую и коричневую одежду, на плече таскал синюю сумку, покупал в киоске газеты и вовремя возвращался домой к ужину.

У Чикатило была явная склонность завязывать разговоры с детьми и подростками, но он обрывал их всякий раз, когда рядом оказывался кто-либо из взрослых. Судя по старым милицейским рапортам, Чикатило постоянно «охотился», выискивая слабых и заблудившихся, ища безопасные возможности.

Костоев провел беспокойную ночь. Он боялся того же, чего ожидал от слежки, — что Чикатило застанут на месте преступления. Что-то говорило ему, что Чикатило не выйдет живым из этой передряги, что он либо покончит с собой, либо его застрелит не в меру ретивый милиционер.

Костоев понимал, что если и существуют какие-то веские улики, то их, скорее всего, следует искать в квартире Чикатило, либо в одном из тех мест, куда он имел доступ. Эти квартиры нельзя было обыскать до ареста Чикатило. Но как же его арестовать, не располагая серьезными доказательствами?

У Костоева были основания арестовать Чикатило в качестве подозреваемого на десять суток, но в этом был большой риск. Если не удастся добиться признания, Чикатило придется отпустить, и, опять же в соответствии с законом, его нельзя будет вновь арестовать по подозрению в совершении тех же самых преступлении. В общем, как повезет.

Ночью 18 ноября Костоев принял решение, точнее, сразу два. Чтобы воплотить их в жизнь, требовался день работы с документами. Люди, осуществлявшие слежку за Чикатило, получили еще два дня, опасных дня, когда его могли застать на месте преступления.

На следующее утро, в условиях полной секретности, в том числе от ростовской милиции, Костоев обратился к прокурору Ростовской области за санкцией на арест Андрея Чикатило. Одновременно он направил запрос начальнику управления КГБ по Ростовской области генерал-майору Кузнецову:

«Учитывая тяжесть расследуемых преступлений и особенности личности подозреваемого, Андрея Чикатило, я обращаюсь с просьбой разрешить содержание Андрея Чикатило в следственном изоляторе КГБ в г. Ростове-на-Дону.

Довожу до вашего сведения, что арест Андрея Чикатило намечен на 20 ноября».

И вот наступило 20 ноября. Андрей Чикатило в помещении, заполненном фотографами, милиционерами, секретаршами.

Фотограф сделал несколько торопливых шагов вперед, и его вспышка на мгновение ослепила Чикатило.

После краткого формального допроса Чикатило пожаловался на боли в сердце и попросил перенести допрос на следующий день. Костоев был только рад этой просьбе: он хотел беседовать с Чикатило наедине, а кабинет начальника управления милиции был полон народу, — и удовлетворил его просьбу. Три дня размышлял он в своем гостиничном номере и четко определил для себя метод, как можно сломить этого маньяка — предложить ему то, чего он заслуживает менее всего на свете: сострадание.

Часть IV

Глава 15

Костоев велел привести арестованного в кабинет номер 211.

— Здравствуйте, Андрей Романович.

Чикатило промолчал.

— Почему вы не здороваетесь, Андрей Романович?

Чикатило продолжал молчать.

— Послушайте, Андрей Романович. Я — следователь, которому поручено ваше дело, а вы — человек, находящийся под арестом. Нам предстоит совместная работа, так что давайте относиться друг к другу с уважением.

— Здравствуйте, — едва слышно произнес Чикатило.

— Можете сесть, — сказал Костоев, радуясь первой маленькой победе.

Он смотрел, как Чикатило, сгорбившись, направляется к креслу: в его медленной старческой походке был словно бы упрек следователю: «Ну как вы можете обращаться подобным образом с человеком моего возраста?»

Было около четырех часов дня. Костоев оттягивал допрос, пока не поступит известие о том, что в квартире Чикатило произведен обыск. Это была последняя возможность получить хоть какие-нибудь вещественные доказательства — окровавленную одежду или что-нибудь из вещей жертв. Однако в квартире Чикатило, как и в тех местах, где он совершал преступления, ничего не обнаружили.

Разные ножи, числом двадцать три, какие-то газеты, и ни одной улики.

— Как вы себя чувствуете сегодня, Андрей Романович? Вчера вы говорили о болях в сердце. Надеюсь, все прошло и мне не придется вызывать доктора?

— Нет, — ответил Чикатило.

Костоев намеренно поставил вопрос таким образом, чтобы можно было ответить и «да», и «нет». Не имело никакого значения, что скажет Чикатило. Главное — не терять с ним контакт.

Чикатило держался холодно, флегматично, равнодушно. С ним трудно было общаться, на него трудно было чем-то воздействовать.

— Мне кажется, вот чем нам бы следовало заняться, — предложил Костоев. Для начала просто поговорим, а затем проведем официальный допрос. Если пожелаете — в присутствии адвоката.

Чикатило промолчал, но Костоев видел, что он все еще владеет вниманием арестованного. Разговор был важен и для самого Чикатило, который мог составить представление о том, в чем его обвиняют.

— Вы понимаете, за что вас арестовали?

— Меня арестовывали еще в 1984 году, — устало ответил Чикатило. — Арестовывали за то же самое.

— Вы слышали обо мне? — спросил Костоев.

— Нет, не слышал.

— Вы читали газеты, может быть, припомните, как в середине восьмидесятых московский следователь приехал в Ростов и арестовал почти семьдесят человек из правоохранительных органов?

— Я читал об этом.

— Так вот, я и есть тот самый следователь. Вы, вероятно, знаете также, что за вами охотится целая группа из Москвы. Во всей стране лишь девять или десять следователей по особо важным делам, и я возглавляю эту группу. И я лично занимаюсь вашим делом. Так что не советую хоть на секунду думать, что теперь повторится 1984 год. Вашим делом занимаются высшие инстанции страны. Результатом нашего расследования и стал ваш арест.

Чикатило держал голову склоненной, его глаза были прикрыты, так что Костоев видел лишь контуры лица, но не мог различить его выражения. Но он был совершенно уверен в том, что Чикатило взвешивает каждое слово, прежде чем его произнести.

— В 1984 году вас содержали в КПЗ. Вы знаете, где находитесь сейчас?

— Да, — ответил Чикатило. — В КГБ.

— Совершенно верно. В том самом месте, где содержатся самые серьезные преступники: шпионы и проворовавшиеся представители власти. Вас допрашивает глава следственной группы по особо важным делам, допрос проходит в следственном изоляторе КГБ. Вы неглупый человек, Андрей Романович, и должны сделать соответствующие выводы.

Чикатило сохранял позу молчаливого внимания.

Костоев замолчал, он хотел, чтобы его слова дошли до сознания допрашиваемого, и ждал его реакции. Тот не реагировал. Его руки были сложены на коленях скрещенных ног. И в этот момент Костоев почувствовал запах, ни на что не похожий залах, какого он никогда не ощущал и даже не знал, с чем его можно было бы сравнить.

Запах был столь же отвратителен, сколь и незнаком, а желудок Костоева сжался в короткой судороге, он едва сумел подавить позыв к рвоте. Чикатило был одет в новую черную робу, значит, запах исходил непосредственно от его тела.

— В соответствии с законом, — продолжал Костоев, подавив охватившее его отвращение, — вы имеете право молчать. Но запомните одно: я — не сумасшедший. Я работаю следователем уже двадцать пять лет и ни за что не рискнул бы арестовать вас, не будь у меня достаточных доказательств.

На этот раз Костоев замолчал, чтобы подчеркнуть важность сказанного, и в пустом кабинете, где стоял лишь Т-образный стол да висел на стене портрет основателя КГБ Дзержинского, воцарилась тишина.

— Позволю себе сделать, последнее замечание по этому поводу, Андрей Романович, — продолжал Костоев. — Вы, вероятно, слышали, что в связи с убийствами в Ростове было арестовано множество людей. Хотя некоторые из этих людей признавались в убийствах, я их отпускал. Так что спросите себя сами, Андрей Романович, если я добивался освобождения людей, признавшихся в убийстве, неужели же я арестовал бы кого-нибудь без достаточных к тому оснований?

— У меня вполне, — продолжал он, — достаточно доказательств, чтобы вас обвинить. Но достаточно и обстоятельств, которые мне абсолютно неясны. Я не понимаю, зачем было совершать столько убийств, каковы были мотивы, что вас заставило их совершить. Я не верю в то, что нормальный человек способен на такие преступления. А по нашим законам сумасшедших не сажают в тюрьму и не наказывают. Их помещают в больницу и лечат.

Может быть, Чикатило и попался в ловушку Костоева, намекавшего на единственно возможный путь спасения, но говорить об этом им вообще было еще рано.

Как бы там ни было, пришла пора переходить к делу.

— Я готов начать официальный допрос, Андрей Романович. Не желаете, чтобы при допросе присутствовал ваш адвокат?

Чикатило кивнул. В кабинет пригласили адвоката. В соответствии с законом, официальный допрос должен был начинаться со стандартных вопросов — имя, место и дата рождения, национальность, партийность, место работы. Костоев еще раз, для протокола, объявил, что Чикатило содержится под арестом по подозрению в убийстве на сексуальной почве тридцати шести женщин и детей.

— Не желаете сделать заявление по поводу обвинений, из-за которых вас арестовали? — спросил Костоев.

— Я считаю выдвинутые против меня обвинения ошибочными, — тихо, но отчетливо произнес Чикатило. — Я не совершал преступлений. Шесть лет назад я был арестован и обвинен в тех же самых преступлениях. И тогда, и теперь я был арестован случайно, так как не совершал ничего противозаконного. Я считаю, что меня преследуют за то, что я направил в адрес нескольких правительственных учреждений жалобы по поводу незаконных действий шахтинского руководства, разрешившего строительство частных гаражей во дворе дома, где проживает мой сын.

Итак, Чикатило сделал свой первый ход. Он не только не желал признавать себя виновным, нет, он хотел представить себя в роли жертвы несправедливости. Двойное отрицание.

Однако самым важным было то, что Чикатило согласился обсуждать создавшееся положение. Можно было продолжать игру.

— Пожалуйста, скажите точно — где, когда и при каких обстоятельствах вы поранили средний палец правой руки?

— Я поранил палец около месяца назад на заводском складе во время работы; точнее говоря, на погрузочной площадке. Я передвигал контейнеры с запчастями, готовя их к погрузке. Однако грузовик приехал за ними лишь несколько дней спустя. Я никому не говорил о том, что, передвигая контейнеры, я поранил палец; в этот момент на погрузочной площадке никого не было. Впрочем, минутку: чуть позже я упомянул об этом, вернувшись к себе в отдел снабжения. Я не могу объяснить, почему в момент ранения на площадке никого не оказалось и почему я сразу не сходил к врачу.

Судя по характеру раны, по сорванному ногтю, опухоли и следу зеленки, ранение было получено около месяца назад, как и говорил Чикатило. Однако рана появилась отнюдь не из-за контейнера. Вероятно, ее нанесла предпоследняя жертва, Тищенко — крупный, сильный мальчик, который вполне мог оказать сопротивление.

И вновь Костоев ощутил тот же запах и снова не понял, с чем его можно сравнить. Но уж во всяком случае, запах шел не от пораненного пальца.

— Но как получилось, что контейнеры передвигали вы, старший инженер, особенно если принять во внимание, что грузовик еще не пришел?

— Я просто хотел заранее навести порядок.

— Не получали ли вы ранений лица в течение последних десяти-пятнадцати дней, а если получали, то при каких обстоятельствах?

— В течение двух последних недель у меня на лице не появлялось ни царапин, ни ссадин. Впрочем, не совсем так: я действительно оцарапал правое ухо о кусты на Бердичевской улице по пути на работу.

Чикатило говорил таким тоном, будто уже устал возражать против подобных экстравагантных интерпретаций столь банальных событий.

Однако Костоеву было ясно, что сквозившая в голосе Чикатило усталость — такая же игра, как и его жалкая, старческая походка. Каждый жест, пауза, слово, произнесенное в этой полупустой комнате, — все это было игрой, и только игрой.

Костоев видел, что Чикатило, будучи в некотором смысле флегматичным, сохранял ясность и логичность мышления. Ему годами удавалось избегать разоблачения, он выполнял свои обязанности по работе, жил нормальной жизнью, водил в садик внучку.

Стремление выжить — если предположить, что у Костоева достаточно доказательств, чтобы его обвинить, — подсказывало Чикатило, что единственной надеждой была борьба за признание его невменяемым. Костоев понимал также, что на месте Чикатило он приложил бы все силы, чтобы точно выяснить — какими именно доказательствами располагает следствие.

Зная, что Чикатило мучительно гадает, чем же располагает следователь. Костоев отметил для себя, что удачно ушел от вопроса относительно царапин на лице. Если бы Чикатило отрицал, что у него были царапины, его можно было бы изобличить показаниями Рыбакова. Он же самого факта не отрицал, но сказал, что оцарапался на улице о кусты.

Многое стесняло действия Костоева, он был вынужден оставить про запас и без того крайне скудные улики и показания свидетелей, иначе в конце концов остался бы ни с чем. Однако уже в самом начале допроса следовало выложить некоторые факты, представляя их в виде вопросов, задавать их с непоколебимой уверенностью, чтобы Чикатило почувствовал: Костоев располагал весьма весомыми доказательствами. И вот наступил подходящий момент задать один из таких вопросов.

— Не могли бы вы сказать, где вы находились и что делали 6 и 7 ноября 1990 года? — спросил Костоев.

Седьмого числа была годовщина Октябрьской революции, об этом помнил всякий.

— Да, я помню, чем занимался в эти дни, — ответил Чикатило. — 6 ноября я до обеда находился на работе, точнее до четырех часов. В тот день я был не в Ростове, а на одном из предприятий в Новочеркасске. После работы я отправился домой и провел весь вечер дома с женой. Утром 7 ноября мы с женой сели в поезд, отправлявшийся в 7 часов 50 минут в Родионовку, где живет моя сестра Татьяна. Мы гостили у нее до 9 ноября. Больше я нигде не был.

Ложь Чикатило была приятна Костоеву. Даже если Чикатило внезапно изменит свои показания и заявит: ах да, мол, действительно, я припоминаю… — это уже не имело значения. Главным была первая реакция виновного человека, его желание скрыть правду.

Аккуратно записав этот ответ, Костоев спросил:

— Не появлялись ли вы 6 ноября на станции «Лесхоз»?

— Нет, — ответил Чикатило, — ни 6 ноября, ни в какой иной день я не был на станции «Лесхоз». Мне там нечего было делать.

Чувство радости подступило к горлу, но было важно не выдать себя. Не будь он виновен, ему незачем было бы скрывать факт встречи с Рыбаковым на платформе «Лесхоз» 6 ноября.

— При аресте у вас был изъят общегражданский паспорт. Скажите, не передавали ли вы его кому-нибудь в последнее время?

— Нет, я никому не передавал своего паспорта.

— Я могу представить вам рапорт сотрудника милиции Рыбакова, подтверждающий тот факт, что 6 ноября 1990 года около двух часов дня вы вышли из лесного массива неподалеку от станции «Лесхоз», имея серьезные повреждения на руках и на лице. Как вы прокомментируете рапорт патрульного Рыбакова?

— Я не был на станции «Лесхоз». И не понимаю, почему он решил, что это был я.

Костоев помедлил, давая Чикатило возможность вспомнить последнее убийство, дождь, лес, давая ему время припомнить, что 6 ноября его личность действительно проверяли на станции «Лесхоз». Время осознать, что теперь Костоев связал его по рукам и ногам его же ложью.

— На сегодня хватит, Андрей Романович, — сказал Костоев.

Глава 16

22 ноября, на второй день допросов, Костоев сказал:

— Я хочу кое о чем вас предупредить, Андрей Романович. Видя, что вы уклоняетесь от правды, я говорю себе: «Нет, этот человек — преступник ловкий, пытающийся избежать наказания, как это случилось в 1984 году». Одно из двух — либо вы действительно ловкий преступник, либо вы не в силах справиться с собственными навязчивыми идеями. Я бы не хотел, чтобы такой человек лгал мне, когда я спрашиваю, был ли он там-то и там-то. Так что не лгите мне, Андрей Романович, когда я спрашиваю вас, были ли вы на станции «Лесхоз» 6 ноября. Маленькая ложь вызывает большое недоверие. Если вы врете в очевидных вопросах, мне будет трудно верить вам, когда вы действительно будете говорить правду. Продумайте свое поведение.

Чикатило не ответил и даже никак не отреагировал. Его сила была в его пассивности. Однако и в этом состоянии пассивности он продолжал внимательно слушать. Костоев мог бы выразиться и более ясно, сказав, что сопротивление бесполезно и даже губительно. Это лишило бы Чикатило последней надежды попасть в психбольницу вместо того, чтобы получить пулю в лоб.

— Должно быть, в детстве вы находились под воздействием целого ряда разнообразных дополнительных факторов, которые нам предстоит внимательно изучить. И я уверен, что найдется немало научных организаций, которые пожелают вас исследовать, ведь вы, в конце концов, весьма редкий феномен, Андрей Романович.

Внезапно Костоева охватило ощущение, будто он остался в комнате один. Серые глаза Чикатило остекленели, и душа его словно бы покинула телесную оболочку.

До сих пор Костоеву не доводилось испытывать ничего подобного. Ему встречались люди, полностью уходившие в себя, когда были на грани признания, дабы в последний раз поговорить с самим собой. Однако, до какой бы степени ни доходила их самоконцентрация, Костоев всегда ощущал их присутствие; они уходили в себя, но душа их оставалась на месте.

Помолчав несколько минут, Костоев заговорил вновь:

— Я с вами разговариваю, Андрей Романович. Я понимаю, что все ваши действия продиктованы желанием скрыть истину, однако уже слишком поздно. Вы долгое время скрывали правду о самом себе, но теперь ваши тайны стали нам известны. Ваше молчание — не что иное, как очередная попытка избежать того, что все равно придется сделать. А вы должны сделать лишь одно: правдиво рассказать о всех преступлениях, которые совершили, и о том, что вас толкнуло на эти страшные дела.

Увидев, что его речь не возымела действия, Костоев умолк.

Костоеву, внимательно наблюдавшему за Чикатило после заданных ему вопросов, на которые тот так неудачно ответил, показалось: не исключено, что Чикатило думает, будто спецслужбы видели последнее его убийство, но нарочно его отпустили.

Ему оставалось лишь пристально разглядывать Чикатило, съежившегося в в кресле и сложившего руки на коленях. Повязка все еще красовалась на пальце его правой руки. Руки, укушенной мальчиком, дравшимся за свою жизнь; руки, раздиравшей внутренности детей ради удовлетворения звериной страсти.

Это напомнило Костоеву, что он каждую секунду должен быть настороже. Он не должен выдать ненависть, которую испытывает к Чикатило, равно как не имеет права выдать подследственному, что улик, имевшихся в его распоряжении, явно недостаточно.

Казалось, жизнь стала возвращаться к Чикатило, глаза уже не глядели так остекленело. Вновь потянуло давешним запахом.

— Мы с вами говорили о необходимости полного признания, — сказал Костоев, заметив, что к Чикатило вернулась способность слушать. — О том, что вы совершили неслыханные доселе преступления, мы знаем, но мы не знаем, что вас на них толкало. Это не могут пояснить даже очевидцы. Об этом говорить нужно вам самому.

— Я бы хотел написать заявление на имя генерального прокурора, — отозвался Чикатило.

Костоев придвинул к нему стопку бумаги и ручку. Пока Чикатило писал, он оставался в кабинете, делая вид, что ничего существенного не происходит.

Костоев не ожидал от происходящего слишком многого, уж во всяком случае — полного признания. Одно было важно: ему удалось сдвинуть Чикатило с мертвой точки полного запирательства, которое магнетически притягательно для всякого преступника.

Чикатило писал быстро, его рука то и дело дергалась, почерк был ровный, но вдруг буквы принимались прыгать, словно при землетрясении. Покончив с заявлением, он подписал его и протянул Костоеву.

«20 ноября 1990 года я был арестован и с тех пор нахожусь в заключении. Я намерен честно изложить все, что я чувствую. Я нахожусь в состоянии глубокой депрессии и признаю, что совершал определенные действия и мои сексуальные чувства были в расстроенном состоянии. В прошлом я обращался за психиатрической помощью в связи с головными болями, потерей памяти, бессонницей, половыми расстройствами. Однако назначенное мне лечение не возымело действия. Хотя у меня есть жена и двое детей, я страдаю половым бессилием, импотенцией. Люди смеются надо мной, потому что я не могу вспомнить некоторых вещей. Я и понятия не имел о том, что зачастую прикасался к своим половым органам, мне об этом рассказали позже. Я чувствовал себя униженным. Люди оскорбляли меня и на работе и в прочих ситуациях. С самого детства я чувствовал, что деградирую, и был от этого в отчаянии. Когда я был школьником, я распух от голода, и меня непрерывно дразнили. Все надо мной смеялись. Я столь старательно занимался, что порой терял сознание и силы. У меня университетское образование. Я желал подтвердить свою ценность на работе и отдавался ей целиком. Сотрудники меня уважали, но очень часто администрация, пользуясь слабостью моего характера, вынуждала меня увольняться без всякой на то причины. Это происходило очень часто. Я жаловался в высшие инстанции, истощая свои силы в судебных процессах. И меня с позором выгоняли. Так случалось много раз. Я состарился, и половые трудности волнуют меня меньше, все мои проблемы уже носят психологический характер. А теперь мне мстят за то, что я написал в Москву о том, что какая-то свинья позволила перекрыть подъезд к дому моего сына постройками уличных туалетов и частных гаражей.

Какова мера моей ответственности? Совершая извращенные половые акты, я ощущал нечто вроде ярости, чувство освобождения. Я был не в силах контролировать своя действия. С самого детства я чувствоват себя неполноценным и как человек и как мужчина. Все, что я делал, я делал не ради сексуального удовлетворения, а скорее для того, чтобы на долгое время ощутить умиротворение души и разума. Особенно после просмотра самых разных порнографических видеозаписей. Все, что я делал — извращенные половые акты, грубость, насилие, жестокость, — я делал после просмотра видео».

Костоев сам поразился, насколько глубока брешь, которую ему удалось пробить. Чикатило все еще был не в силах назвать совершенные им преступления своим именем, он называл их «то, что я делал». Но, во всяком случае, он более не отрицал преступлений, он начинал объясняться, оправдываться.

Намерения Чикатило были совершенно ясны. Он выбрал версию душевной болезни, уже в первых строках своего заявления ссылаясь на свои прежние обращения за психиатрическом помощью. Выбрав этот путь, Чикатило должен был настаивать на том, что им двигало не желание получить сексуальное удовлетворение, а его собственные навязчивые идеи, которым он был не в силах противостоять.

Чикатило представил свою жизнь сплошной цепью несправедливостей, оскорблений и неудач. И это было хорошо. Он не отрицал, он оправдывался. В его защите появилась трещина, и сейчас ее нужно было полностью использовать.

— А теперь, Андрей Романович, самое время вам рассказать о первом своем убийстве.

— Я в этом не уверен, — ответил Чикатило. — Полагаю, мы могли бы отложить это до завтра.

Более чем удовлетворенный достигнутым за день, Костоев не возражал. Кроме того, он понял: даже сам Чикатило считает свои преступления столь ужасными, что не в силах о них говорить.

Глава 17

— Как вы сегодня себя чувствуете, Андрей Романович? — спросил Костоев, протягивая руку Чикатило.

Тот, поколебавшись, протянул свою.

Костоев шел на риск, зная, что пальцы могут невольно передать подследственному нежелательный импульс. Впрочем, рукопожатие должно было приблизить к нему Чикатило, помочь завоевать его доверие.

Чикатило должен видеть в нем свою единственную на свете надежду, человека, которого больше, чем кого-либо другого, интересует его душа. Вместе с тем Чикатило должен был увидеть в нем и человека недалекого, способного поверить, будто бы он мучил детей не ради удовольствия или забавы, но лишь под воздействием непреодолимых темных сил, накопившихся в его душе и уходящих корнями а его собственное детство.

Чикатило не стал отвечать на вопрос касательно своего самочувствия и лишь кивнул, подчеркивая, что все в порядке и он готов к беседе.

Когда он уселся, Костоев занял свое место за столом. Чикатило так ни разу и не посмотрел ему в глаза. Об этой его особенности уже рассказывали следователи, которые беседовали с членами семьи и сослуживцами Чикатило. Он никогда не смотрел в глаза собеседнику, даже собственной жене. Это лишало Костоева его главного оружия, пристального взгляда; он обычно заставлял людей смотреть себе в глаза, чтобы они могли подтвердить свою искренность. Разумеется, Костоев мог бы неотрывно смотреть на Чикатило, с тем чтобы тот постоянно чувствовал на себе его взгляд, но это давало куда меньше, чем прямой взгляд — глаза в глаза.

— Вы знаете, Андрей Романович, — сказал Костоев голосом, в котором было все меньше доверительности и все больше уверенности, — после того как вы вчера ушли, я просмотрел список ваших жертв. И был вынужден сказать сам себе — нет, не как следователю, а как человеку, что все эти люди были отбросами общества: тунеядцами, бродягами. Мне бы хотелось узнать о вашем отношении к подобным людям.

— Все они — деклассированные элементы, — сказал Чикатило с легкой ухмылкой, обнажившей верхние зубы. Костоев обратил внимание, как они коротки; куда чаще становились видны нижние зубы. Услышав, как Чикатило пользуется марксистским термином, Костоев тоже слегка улыбнулся.

— Легко было завести разговор с подобными людьми?

— Совсем нетрудно, — ответил Чикатило, помедлив в размышлении, не признает ли он своим ответом чего-либо лишнего. — Они постоянно выпрашивают то одно, то другое — деньги, еду, сигареты, что-нибудь выпить. По роду своих занятий я часто путешествовал. Я постоянно бывал в поездах, на станциях. Они вечно попадались мне на глаза. Уже с утра пьяные. И у них всегда находились деньги на шашлык. У меня таких денег никогда не было.

Костоев уловил в голосе Чикатило оскорбленную нотку, свойственную людям, обиженным несправедливостью жизни.

— И вы частенько попадали в такую ситуацию? — спросил Костоев, лишь бы поддержать разговор.

— Очень часто. Я объездил весь Советский Союз. И повсюду, где я бывал, мне попадались тунеядцы и бомжи. Они постоянно дерутся; пугают детей. Я видел, как они прятались в кусты и чем там занимались. Это лишь напоминало мне о моей собственной половой неполноценности. И я спрашивал себя, неужели такая нечисть вообще имеет право на существование?

Только теперь у Костоева появилось ощущение, что убийца Чикатило действительно начинает с ним разговаривать.

Эти бродяги частенько прятались в лесу у станций, — продолжал Чикатило. — И в таких лесополосах нередко находили трупы, об этом писали газеты, а люди только об этом и говорят.

Чикатило умолк, не в силах продолжать. Костоев видел, как осторожно высказался он по поводу трупов в лесу, но, по-видимому, все еще не был готов поместить себя в рамки той же самой ситуации.

Речь Чикатило напоминала почерк, которым он написал вчерашнее заявление — отрывистый, неровный. Это вполне могло оказаться очередной попыткой продемонстрировать расстройство сознания, но могло оказаться и истерической реакцией, предшествующей признанию, как нередко случается у подозреваемых, борющихся с желанием облегчить душу.

— Может быть, мы сегодня сэкономим время и пообедаем прямо здесь, в кабинете? — предложил Костоев.

Им принесли хлеб, сосиски и кефир.

Запах, все еще державшийся в кабинете, мешал Костоеву есть. Воспоминания о верхних зубах Чикатило тоже не способствовали аппетиту. Однако он был вынужден держаться непринужденно, поскольку единственным способом добиться справедливого возмездия было сыграть свою роль до конца.

Костоев отметил, что у Чикатило аппетит вполне здоровый, если не сказать большего. Он с удовольствием жевал сосиску, запивая кефиром.

Охранники, наблюдавшие за Чикатило сквозь потайной глазок, доложили Костоеву, что тот занимался мастурбацией, прикрывшись газетой. Должно быть, вспоминал о былых удовольствиях.

Костоев не видел у Чикатило и следа раскаяния, и это было в общем-то неудивительно, ведь раскаяние есть, в сущности, сожаление о содеянном, а Чикатило, рассказывая о своих деяниях, не проявил ни капли сожаления.

Пообедав. Чикатило продолжил свои жалобы.

— Окружающие постоянно отравляли атмосферу, в которой я жил. Я считал себя вполне нормальной личностью, если выражаться профессиональным языком. Однако меня увольняли при первой же возможности. И все смеялись над моей плохой памятью и над тем, что я постоянно должен был носить с собой ручку и бумагу, чтобы тотчас все записывать и ничего не забыть.

Обо всем этом, конечно, можно было навести справки у него на работе, но было важно понять, зачем он делает на этом особый упор. Что хочет этим доказать? Что у него бывали провалы в памяти? Что его сознание было до такой степени расстроено, что он оказался не в состоянии выполнять свои обычные обязанности?

Однако другие следователи сообщали Костоеву, что Андрей Романович был человеком весьма организованным, особенно если речь шла о его личных делах. В распоряжении Чикатило всегда была отдельная квартира, а недавно он даже устроил фиктивный развод с женой, чтобы государство предоставило ему личное жилье.

Это казалось несколько странным, поскольку единственным человеком, чье мнение, по-видимому, имело значение для Чикатило, была его супруга Феня. Ему было небезразлично, что она о нем думает и чем все это кончится для нее. Это было его слабым местом, и возможно, именно по этой причине Чикатило не сумел вспомнить, в каком году он женился, когда Костоев спросил его об этом при аресте.

— Я пытаюсь помочь вашей жене и детям, — сказал Костоев, решив вновь затронуть чувствительную струнку и как бы между прочим употребив слово «пытаюсь», намекнуть Чикатило, что до сих пор ничего определенного не произошло, что все еще очень многое зависит от него самого.

— Как там Феня? — нерешительно спросил Чикатило.

— У нее все в порядке. У детей — тоже.

— Если бы я остался дома с Феней, все было бы хорошо.

Костоев понимающе кивнул, хотя и не сомневался в том, что этот человек продолжал бы убивать до конца дней своих, если бы его не поймали.

— А еще у меня серьезные проблемы с жильем моего сына, — продолжал Чикатило, и в его голосе едва ли не впервые появились проблески чувства. — Директор шахтинской музыкальной школы и его приспешники решили построить уличный туалет и частные гаражи во дворе, где живет мой сын, и тем самым перекрыли ему окна. Я считаю это нестерпимой несправедливостью и стал писать жалобы. Я писал в ЦК, в исполком, даже самому президенту Горбачеву. Вся эта история истощила мои жизненные силы. А если учесть еще мою импотенцию, которая, впрочем, теперь уже не так для меня страшна, да еще мой артрит, а также инсульты, которые я перенес, — все вместе это не раз приводило меня на самую грань самоубийства, — заявил Чикатило и заплакал.

Костоев понимал, что значат эти слезы. Это не были слезы раскаяния или хотя бы жалости к самому себе. Слезы Чикатило были следствием физического и психического раздвоения, словно бы нечто долго ждавшее взаперти внезапно получило свободу — реакция столь же естественная, что и опилки от бревна, когда его пилят.

— Не стесняйтесь, постарайтесь выплакаться, — мягко произнес Костоев без малейшего намека на насмешку. — Облегчите душу.

Чикатило прекратил всхлипывать, поднял глаза и сказал:

— Я устал, на сегодня хватит. Пригласите в понедельник моего адвоката, и я напишу, составлю точное и подробное заявление о совершенных мной преступлениях.

Костоев на секунду заколебался. Заключенный обещал написать в понедельник подробное признание, но в обмен требовал, чтобы ему на раздумье дали оба выходных дня. А у Костоева было всего десять календарных дней до предъявления обвинения. Суббота и воскресенье — уже два дня, остается всего лишь пять. Быстро глянув в заплаканные глаза Чикатило, Костоев решился.

— Итак, до понедельника, Андрей Романович, — сказал легкой тревогой отметив, как резво Чикатило выскочил из кабинета, позабыв про свою старческую походку.

Глава 18

Что он допустил серьезную ошибку, Костоев понял еще до того, как утром в понедельник к нему в кабинет доставили Чикатило.

Он получил весьма обеспокоивший его доклад от начальника охраны следственного изолятора КГБ. В воскресенье один из охранников, периодически заглядывавший в камеру Чикатило через дверной глазок, увидел, как заключенный согнул оправу своих очков и сломал их.

Акт бессмысленный, акт, практический результат которого равен нулю. На прошлой неделе Чикатило лишь изредка надевал на допросах очки, к тому же новую пару можно было подобрать за десять минут.

Его поступок мог показаться бессмысленным, но он вовсе не был бесцельным. То был явный вызов, знак нежелания сотрудничать. Чикатило не смог бы отрицать своих первоначальных намерений, однако двух свободных дней оказалось достаточно, чтобы он осознал грозящую ему опасность и направил свои усилия по новому руслу.

Он вошел в кабинет в сопровождении своего защитника Милосердова. Костоев отметил, что Чикатило сегодня держится гораздо увереннее, и в то же время на его лице появилось чуть пристыженное выражение. Он по-прежнему не смотрел Костоеву в глаза. Это была победа следователя, в результате которой тот надеялся хотя бы немного поколебать уверенность преступника. Единственным способом оценить степень его уверенности было попытаться сбить с него спесь.

Костоев приветствовал заключенного с отеческой иронией.

— 23 ноября, — начал он, — вы заявили, что 26 ноября намерены дать полное, исчерпывающее описание своих преступлений. Готовы ли вы сделать соответствующее заявление во время данного допроса?

— Я не совершал никаких преступлений, — ответил Чикатило. — Я действительно нередко ездил в пригородных поездах, но не совершал никаких убийств. Действительно, 23 ноября я сам, своей рукой, написал о том, что сегодня, 26 ноября, намерен сделать признание относительно моих преступлений. Ничто меня к этому не вынуждало, но тем не менее сегодня я заявляю, что мне не в чем признаваться. Преступлений я не совершал.

Костоев хмурил брови, но на лице его застыло насмешливое выражение, которым он словно хотел дать понять Чикатило, что большей глупости ему слышать не приходилось. Неужели Чикатило забыл о самом главном — о том, что он находится в следственном изоляторе КГБ и его допрашивает руководитель группы по расследованию особо важных дел?

— Находились ли вы на рассвете 31 октября 1990 года на платформе «Кирпичная», и если находились, то что вы там делали?

Костоев бросил на стол свой козырь, одну из тех его немногих карт, которые имели реальную ценность. Три свидетеля видели высокого мужчину с покатыми плечами, в очках и с перевязанным пальцем, который вынырнул из лесу и остановился рядом с ними на платформе. Было четыре часа утра. Свидетелями были трое рабочих, которые выезжали на работу ни свет ни заря и каждый день садились в утренний поезд. Кроме них, в это время на платформе никого никогда не бывало. Они заметили, что мужчина испуган, он хромал и подволакивал ногу, словно та была повреждена.

Костоеву было известно, что накануне вечером Чикатило убил свою предпоследнюю жертву. Виктор Тищенко, сильный, атлетического сложения парень, как подозревал Костоев, укусил Чикатило за кончик пальца и, может быть, повредил в борьбе его ногу.

Чем занимался Чикатило в часы, прошедшие со времени убийства до его появления на этой дальней станции в четыре утра?

— Нет, — ответил Чикатило, — я не был 31 октября на станции «Кирпичная».

Такого ответа и хотел Костоев. Если бы Чикатило сказал: «Да, я там был, что из того?» — это показало бы, что он — ловкий игрок. Подобная стратегия, если ее проводить последовательно и до конца, была бы — Костоев отчетливо это понимал — практически непобедима.

Но Чикатило сказал «нет». Его ответ открыл Костоеву все, что он желал узнать — сколько сил и лукавства крылось за отрицаниями Чикатило.

— Как часто вы бывали на городском пляже Новочеркасска? — спросил Костоев, словно речь шла о вещах общеизвестных. Семья Чикатило проживала в городе Новочеркасске.

— Я никогда не бывал на пляже Новочеркасска и даже не знаю, где он находится.

Костоев печально посмотрел на него, словно говоря: «Неужели наши отношения испортились до такой степени? Вы думаете, я поверю, что вы не знаете, где находится пляж в Новочеркасске? Ведь мы оба знаем, что вы сделали с мальчиком в тамошних камышах».

После продолжительной паузы Костоев с оттенком гнева в голосе спросил:

— Не могли бы вы сказать, где вы были в течение выходных дней 6, 7 и 8 марта 1990 года?

— Выходные дни 6, 7 и 8 марта я провел дома в Новочеркасске и не был в Ростове-на-Дону.

Теперь Чикатило начинал говорить не только о том, где он был, но также и о том, где его не было.

А был Чикатило в Ботаническом саду с мальчиком, которого выследил на ростовском вокзале — тот шлялся без дела, стреляя у прохожих сигареты. Чикатило тогда вспорол тело мальчика и руками вырвал сердце из его груди.

— Где и когда вы приобрели складной нож, который был конфискован у вас при аресте, и почему нож оказался таким острым?

— Примерно в 1987 году. Я ездил по делам в Свердловскую область на металлургический комбинат цветных сплавов в Каменск-Уральском. В общежитии комбината я нашел нож типа «лиса». С тех пор я носил его с собой и пользовался им в быту. Я не помню, когда и где я затачивал его в последний раз.

Костоева не интересовало, где Чикатило достал нож. Он просто хотел напомнить Чикатило о некоторых из тех мест, где тот совершил убийства, а также упомянуть то орудие, с помощью которого были совершены преступления. Чикатило мог отвечать на вопросы, как ему вздумается, и все же ассоциациями, которые возникали в его мозгу, управлял Костоев. Он умел выуживать полезные сведения даже в разговоре, состоявшем из вопросов и ответов — ответов, полных сплошной лжи.

И вот наступил подходящий момент дать понять Чикатило, что Костоеву известно о преступлениях, которые он совершил когда-то вне Ростова.

— Не были ли вы в Москве во время фестиваля в июле 1985 года?

— Да, я был в Москве во время фестиваля, проходившего в июле 1985 года, но моя поездка была чисто деловой. Я ездил на завод «Москабель», расположенный в центре города. Моя командировка продолжалась две недели, в течение которых я жил в общежитии «Москабеля». Я принял участие в одной массовой манифестации на стадионе «Динамо». В Москву и обратно я ездил поездом.

— Не случалось ли вам оказаться в аэропорту Домодедово? — спросил Костоев, так как именно там Чикатило совершил свое московское убийство.

— Вообще не припомню, чтобы я когда-либо бывал в аэропорту Домодедово.

Чикатило признавал, что находился в момент убийства в Москве, но что был в аэропорту, где это убийство совершил, признавать не пожелал. При одном лишь упоминании о месте преступления он возвращался к тактике отрицания.

И вновь Костоев ощутил запах — более слабый, но все такой же отвратительный и неповторимый, что-то вроде запаха жареного чеснока, сходство было весьма отдаленным.

Костоев подвел итоги допроса и написал протокол. Чикатило счел, что все записано точно, и подтвердил это, поставив внизу листа рядом с подписью Костоева свою подпись. Адвокат ушел. Костоев попросил Чикатило задержаться на пару слов — ничего официального, просто разговор с глазу на глаз.

— Мне кажется, на прошлой неделе у вас были очки, Андрей Романович? — спросил Костоев.

— Нет. Может быть, в один из дней я и был в очках, но они мне больше не нужны, — ответил Чикатило, внезапно понявший — к вящему удовольствию Костоева, — что за ним наблюдают через глазок в двери камеры.

— Знаете, Андрей Романович, — продолжал Костоев несколько отстраненным тоном, — мне было показалось, что наше сотрудничество началось весьма успешно, но теперь я вижу, что ошибался.

Костоев сделал паузу, не ожидая, впрочем, от Чикатило какого-либо ответа. Он понимал, тот не настолько глуп, чтобы вдруг проговориться, — борьба между ними не замирала ни на секунду.

Костоев исподволь заставлял Чикатило вспоминать об убийствах. Тяжесть совершенных преступлений должна была постоянно давить на психику убийцы, напоминая о тяжести грядущего возмездия.

— И теперь мне трудно будет верить вам, даже когда вы станете говорить чистую правду. Мне вовсе не нужно ваше признание, Андрей Романович. Признание нужно именно вам, и я уже объяснял, зачем оно вам нужно. — В голосе Костоева можно было угадать разочарование.

И, позволив Чикатило на мгновение окинуть своим внутренним взглядом то, что могло быть — лечебницу, чистые простыни, самое жизнь, наконец, — Костоев закончил беседу:

— Вам решать, Андрей Романович.

Глава 19

Т-образный стол в кабинете номер 211 следственного изолятора КГБ был так тщательно отполирован, что в его столешнице отражались и Костоев, и Чикатило — ни дать ни взять сдвоенные фигуры на игральных картах.

Запах, по-видимому, выветрился.

— Я обдумал ситуацию, — заявил Чикатило голосом, предвещавшим что-то новенькое, — и решил дать показания по поводу своих преступных деяний. Прошу вас задавать конкретные вопросы.

— Расскажите мне о своем последнем убийстве, об убийстве Светланы Коростик, — сказал Костоев, вспоминая, как он стоял под ледяным дождем и ругался с милиционерами, которые утверждали, будто бы все их люди находятся на своих постах и даже зафиксировали человека, который уже проходил проверку.

— Я не знаком со Светланой Коростик и не убивал ее, — ответил Чикатило.

— Что же вы, в таком случае, подразумеваете в своем заявлении под словами «преступные деяния»?

— В 1977 году, работая учителем русского языка и литературы в новочеркасской школе, я однажды задержал после занятий нескольких учеников. Среди них была девочка по фамилии Тульцева, кажется, шестиклассница. Как только она осталась в классе одна, я подошел к ней с намерением удовлетворить свое половое влечение. Я потрогал ее грудь и, может быть, даже погладил ее по ягодицам. Она принялась кричать, я запер ее в классе, но она выпрыгнула из окна. Руководству школы стало известно об этом инциденте, и меня заставили уволиться. Когда я еще работал в школе, я часто выводил учеников на прогулки в поле, иногда мы даже ходили купаться на Козихинскую запруду. Около запруды есть лесополоса. Как-то раз я завел одну из школьниц, Любу Кошкину, в глубь леса. Как только к мы оказались вдали от остальных, я сунул руку ей под одежду, надеясь получить сексуальное удовлетворение. Она начала сопротивляться, так что у меня ничего не вышло. Я хочу подчеркнуть, что, когда я нахожусь наедине с детьми, меня охватывает непреодолимая страсть, и я практически не в силах управлять своим поведением. Впоследствии у меня всякий раз возникает болезненное чувство сожаления по поводу того, что я делал. Полагаю, это связано с моими психическими проблемами.

Костоев, разумеется, понял двойственность сделанного Чикатило заявления. Тот пояснял свои слова насчет «преступных деяний», утверждая, что они означали совращение детей, чем он занимался семидесятые годы. Чикатило знал, что следствию известно об этих случаях. Дело в том, что сразу же после его ареста следователи тотчас стали проверять его по всем местам предыдущей работы и накопали те самые эпизоды его приставаний к детям (об этих случаях, как бы между прочим, Костоев ранее напоминал Чикатило). Теперь Чикатило пытался наиболее аккуратным образом отпереться от своего предыдущего признания.

Однако на самом деле он продолжал исповедоваться, если уж не в деяниях, то в помыслах. Он признал свою сексуальную страсть к детям.

Костоев чувствовал, что инстинкт самосохранения у Чикатило необычайно силен, но не мог определить, в чем он — в отпирательстве, чередующемся с частичными признаниями? Или в имитации безумия, как лучшего способа защиты и единственной надежды?

Пора было применять прием максимального давления, — у Чикатило осталась самая последняя возможность выбирать.

Костоев решил, что пора напомнить Чикатило еще об одном месте преступления.

— Вы когда-нибудь бывали на станции «Иловайск»? — спросил он, бросив на кон очередную карту с той деланной небрежностью, которая должна была показать, что игра потеряла для него интерес.

— Нет, я ни разу не бывал на этой станции.

Горькая улыбка Костоева сказала Чикатило — следователь даже доволен тем, что подследственный не идет на сотрудничество. Разве можно оставить в живых человека, убившего девятилетнего мальчика в лесополосе под Иловайском?

— Где и при каких обстоятельствах вы приобрели автомобиль? — спросил Костоев, откладывая вопрос об убийстве.

И когда Чикатило пустился в пространные объяснения, где и каким образом он приобрел свой «Москвич‑2140», Костоев понял, что наговорились они достаточно и пора устраивать нечто вроде театрального представления.

Глава 20

Чикатило был испуган, а Костоеву только того и надо было. Вместо адвоката в кабинете оказался фотограф, который продолжал возиться со своим оборудованием, когда туда вошел Чикатило.

— Сегодня, — заявил Костоев деловым тоном, — мы сделаем несколько ваших фотографий, Андрей Романович.

Кивком Костоев указал на две закрытые сумки, стоявшие в углу кабинета.

— В этих сумках находятся предметы вашей одежды, конфискованные нами во время обыска вашей квартиры. Я скажу вам, что именно надеть и куда встать.

Все было ясно: Костоев намеревался физически взять Чикатило под свой контроль. Если он велит Чикатило снять одежду, тот будет вынужден ее снять. Он также давал подследственному понять, что фотографии нужны для одной-единственной цели — предъявлять их свидетелям для опознания. Это, в свою очередь, означало, что Костоев потерял последнюю надежду на сотрудничество с Чикатило и, следовательно, готов переходить к жесткой игре. Чья возьмет?!

Фотограф был наготове.

— Отлично. А теперь, Андрей Романович, пожалуйста, встаньте и снимите робу. Я подготовлю первый комплект одежды.

Усевшись, Костоев принялся наблюдать за тем, как Чикатило снимает черную арестантскую одежду. Покорившись, он должен был ощутить мощь Советского государства и силу личности Костоева, а также тяжесть предъявленных ему обвинений.

Чикатило стоял обнаженный, если не считать трусов и тюремных тапочек.

— Сначала — вот это, Андрей Романович, — велел Костоев, протягивая первый комплект.

Чикатило с обиженной миной натянул коричневые брюки.

«Отлично, — подумал Костоев, — пусть он чувствует себя обиженным. Я страдал из-за него, теперь пусть он пострадает из-за меня».

Чикатило надел серую рубашку и принялся ее застегивать.

— И кепку, — велел Костоев.

Чикатило небрежно надел на голову кепку.

— Повернитесь лицом к камере, — сказал Костоев и кивнул фотографу, предварительно убедившись, что Чикатило выполнил приказ. — А теперь вот эту шляпу, — велел Костоев, не давая Чикатило ни малейшей передышки.

Непрерывные вспышки в глазах подследственного показывали, что нервы его раздражены.

— А теперь вот эту.

Пустую комнату вновь залил свет фотовспышки.

— А теперь вот эти трусы и эту рубашку.

Переодеваясь во второй раз, Чикатило гораздо явственнее ощущал присутствие фотографа. Костоев заставил его стоять обнаженным перед незнакомым человеком.

Увидев, как Чикатило гримасничает, чтобы его было труднее опознать, Костоев улыбнулся. Он и не собирался показывать кому-либо эти снимки. Некоторые свидетели уже опознали Чикатило по фотографиям, сделанным в день ареста.

Внезапно Чикатило посмотрел прямо в объектив, метнув полный ненависти взгляд на фотографа — очередного человека, совершавшего по отношению к нему несправедливость.

«Эту кепку».

«Эту шляпу».

Даже бросая отрывистые команды, Костоев по-прежнему заботился о поддержании духа оскорбленной стороны. Как бы возвращаясь к ранее состоявшимся разговорам, Костоев сказал:

— Андрей Романович, о том, что с вами не все в порядке, говорит не только характер совершенных вами преступлений, но и ваше поведение на следствии. Разве может вполне нормальный человек, видя, что полностью изобличен, голословно отрицать очевидные вещи, тем более после явки с повинной.

Костоев видел, что Чикатило слабеет — результат выбранной им стратегии: все сильнее давить на него конкретными фактами. Однако Костоев понимал также, что человек этот борется за свою жизнь, и его положение куда сильнее, чем сам он догадывается.

— Сядьте, велел Костоев. — Мне нужна ваша фотография в сидячем положении.

Стены кабинета блестели отражениями света фотовспышки.

— Ну что же, на этом закончим. Можете переодеваться в робу.

И вновь Чикатило пришлось раздеваться, чувствуя незащищенность своего обнаженного тела. Костоев внимательно за ним следил, фотограф укладывал фотопринадлежности.

— Спасибо, — сказал Костоев фотографу. — И не забудьте, фотографии мне нужны немедленно… Вам не понадобится сегодня адвокат, Андрей Романович, поскольку я не собираюсь вас сегодня допрашивать, — сказал Костоев, полностью отдавая себе отчет в том, что могут значить его слова для подозреваемого, от которого на восьмой день допросов так и не удалось добиться откровенного признания, — слова эти свидетельствовали о том, что он намерен обратиться к доказательствам, а это означало жесткую борьбу следователя и арестованного. — Одно я хотел бы вам сказать, Андрей Романович, — продолжал Костоев. — Я не понимаю, почему вы не хотите оказать помощь следствию. Из разговоров с вами я понял, что вы — человек неглупый. И мне кажется, что я вам все вполне понятно объяснил. Как я уже говорил, вы — не первый убийца, с которым я сижу в такой вот комнате. И не последний. Потому что я посвятил этому свою жизнь. Андрей Романович. С вами действительно не все ясно. Предстоит очень серьезное обследование на самом высоком уровне. Ваши преступления дают основание сомневаться в вашей полной вменяемости. Однако разобраться в этом можно только в связи с вашим конкретным поведением. Неужели ваше сознание настолько помутилось, что вы предпочитаем смерть?

Костоев говорил ровным тоном, но в его голосе звучал приговор — грохот стальных дверей, гром пистолетного выстрела, нацеленного в ухо.

Чикатило вновь укрылся за стеной молчания. Но на сей раз это не было бегством от того невыносимого давления, которое он испытывал здесь, в голой комнате для допросов. Чикатило собирался принять решение.

Если он отложит его на завтра, на девятый день, может оказаться слишком поздно.

Чикатило вернулся из своего внутреннего убежища, но все еще не проронил ни слова.

Официальным голосом, которым обычно подводятся итоги, Костоев спросил:

— Нет ли у вас просьб или жалоб, Андрей Романович?

Помолчав какое-то мгновение, Чикатило разразился рыданиями, которые обычно предшествуют признанию; душа его жаждала спасения, а спасти его могла одна лишь чистая правда.

— Я бы хотел написать заявление, — обретя наконец способность говорить, скатал он голосом человека, настолько опустошенного, что даже просто произносить слова стоило ему немалых усилий.

— Наверное, все то же самое и никаких подробностей? — предположил Костоев.

— Нет. — ответил Чикатило. — Теперь я все понял.

Костоев сидел и наблюдал, как Чикатило пишет. Он не хотел вмешиваться, но ему нужно было воздействовать на Чикатило самим своим присутствием, чтобы тот не пытался снова отделаться простой автобиографией.

Чикатило исписал четыре листа и подписался в правом нижнем углу последней страницы, протянув их Костоеву.

«…После ареста меня несколько раз допрашивали и требовали, чтобы я рассказал о моей преступной деятельности. Мои непоследовательные действия не должны расцениваться как попытка избежать ответственности за все, что я совершил. Кое-кто может решить, будто я после ареста не осознал опасности и тяжести моих преступлений. Прошу вас, поверьте, это совсем не так. Мой случай по природе своей — исключительный.

Вовсе не боязнь ответственности побудила меня вести себя таким образом, а интенсивность воздействия, давления на мою нервную систему и психику. Я не понимаю, отчего почти все считают меня идиотом. Я всегда думал, что люди понимают меня, но те, кто со мной не соглашался, относились ко мне странно, без всякой логики и справедливости. Я принуждал себя писать жалобы. Я скрывал свое напряжение, и это приводило к ночным кошмарам и бессоннице. Выдвинутые против меня обвинения наполнили мою душу ужасом. Я не в силах осознавать все это и рассказывать об этом. Мне кажется, мое сердце разорвется. Я долгое время хотел лечиться, но не искал помощи… Меня все раздражало — все эти разговоры о погоде, о том, что такое хорошо и что такое плохо. Я удерживал ярость в себе, не зная, как дать ей выход. Я бы хотел, если это возможно, вылечить мою психику, если она ненормальна. А после этого я мог бы помочь следователям установить истину и понести наказание, которого я заслуживаю. Я готов признаться в преступлениях, которые я совершил, но прошу об одном: не терзайте ине душу деталями и подробностями. Мое сознание не выдержит этого. После лечения я попытаюсь восстановить в памяти все эти данные».

Костоев поднял глаза на Чикатило, желая определить степень его искренности.

Чикатило был искренен. Чикатило был сломлен.

Глава 21

— Я обещаю не мучить вас деталями и подробностями, — сказал Костоев на следующий день, цитируя собственные слова Чикатило.

Костоев и в самом деле не собирался копаться в мелких подробностях дела, это он оставлял на будущее. Ему нужно было, чтобы Чикатило подписал признание, чтобы он не только сознался в уже известных убийствах, но и дал новые существенные доказательства, тот решающий довод, который среди коллег Костоева именовался «козырным тузом». Нужно было доказательство, которое без участия Чикатило следствие добыть не могло.

Костоев не собирался сегодня его допрашивать, но был намерен провести с ним некоторое время, закрепить контакт и проверить, не попытается ли он отказаться от своих показаний. Ни малейших признаков подобных намерений он не обнаружил.

И тут Костоев сделал ему весьма приятный сюрприз, своего рода поощрение, — и тем вселил некоторую надежду.

Чикатило не мог сопротивляться этой надежде — ему уже виделось, как серьезные доктора в белых халатах прислушивались к каждому его слову, к его рассказам о том, чем он питался, какие газеты читал, как жил.

Когда Костоев навещал Сливко в камере смертников, он представлялся врачом из Москвы, но было совершенно ясно, что сейчас подобный прием не пройдет. На этот раз был вызван Бухановский, психиатр, специализировавшийся по транссексуализму. Костоев позвонил в управление милиции и договорился, чтобы Бухановского пропустили в тюрьму КГБ.

Костоев встретился с Бухановским в другом кабинете, где тот дожидался вызова в комнату 211. Психиатр был высоким импозантным мужчиной, веселым, с желтоватым цветом лица, черными волосами и бакенбардами, выразительными глазами.

— Беседа должна носить общий характер, — сказал Костоев. — Ничто из того, что вы скажете, не должно противоречить убеждению Чикатило, будто подобные ему преступники теоретически могут быть душевнобольными и что их нужно лечить.

Получив на все это согласие, он вернулся в комнату 211, где дожидался арестованный.

— Андрей Романович, — сказал он весело, словно раздавая щедрые подарки. — Я пригласил сегодня специалиста, чтобы он вас осмотрел. Вы можете задать ему любые вопросы относительно вашего состояния. Его зовут Александр Олимпиевич Бухановский, он заместитель декана психиатрического факультета Ростовского университета, очень крупный ученый как раз в области психиатрии.

— Хорошо, я буду рад с ним встретиться, — ответил Чикатило. — Я действительно думаю, что тронулся умом. Многое из того, что я творил, совершая преступления, я сам позднее не мог объяснить.

Бухановского пригласили войти.

Костоев отметил время, 14.35, в протоколе, как того требовали правила.

После того как их представили друг другу и состоялась короткая беседа, Чикатило заявил:

— Мне бы хотелось поговорить с доктором Бухановским наедине.

— Конечно, — согласился Костоев.

Он вышел из комнаты и воспользовался этой возможностью, чтобы подумать о том, как получить у Чикатило такие неопровержимые доказательства, которые подтвердят в суде его вину даже в том случае, если он откажется от своего признания, а такой поворот событий никогда нельзя было исключить, особенно с таким человеком, как Чикатило. Костоев был уверен, что завтра, на десятый день, Чикатило начнет сознаваться и рассказывать детали, но ему понадобится не меньше недели, чтобы рассказать о всех тридцати шести убийствах. Только тогда Костоев сможет повести его с одного места преступления на другое, чтобы найти там тот самый «козырной туз».

Примерно через полтора часа Костоев решил, что пора возвращаться в комнату 211. Задача его в том и состояла, чтобы разжечь в душе Чикатило жажду жизни, и вот теперь ему дали почувствовать, что будущее, о котором он мечтал, возможно.

Когда беседа завершилась, Костоев попросил Чикатило и Бухановского подписать протокол, в котором указал, что беседа продолжалась с 14.35 до 16.15.

После ухода Бухановского Костоев задумался на несколько минут, чтобы спросить Чикатило — было ли ему интересно, было ли это для него полезно. Ответы его совершенно не интересовали, все, что ему было нужно, — это возможно лучше понять состояние Чикатило и его настроение. Посещение психиатра, отсрочившее неизбежное признание, приободрило Чикатило, несколько успокоило и вселило в его душу надежду.

Глава 22

Теперь пришла очередь Чикатило удивить Костоева, и он дважды сделал это 30 ноября 1990 года.

— Эти двое не мои, — сказал Чикатило, внимательно прочитав подробный список предъявленных ему обвинений, — а с остальными я согласен.

— Которые двое? — спросил Костоев, наклонившись над списком.

У Чикатило не было никаких оснований лгать насчет тех двух убийств, отрицая их, он был искренен. В поведении его появилась самоуверенность, отметил Костоев, как видно, он почувствовал, что выиграл, перехитрил Костоева, обманул его, заставив поверить, что нуждается в помощи и заслуживает ее. Да, не совсем такого результата добивался следователь…

— Очень хорошо, — согласился Костоев, — я не возражаю. Эти двое не ваши, но остальные-то ваши, не так ли?

— Да, — кивнул Чикатило.

— Тогда подпишите вот здесь.

Чикатило подписал.

— И теперь давайте начнем с самого начала, — сказал Костоев имея в виду, что первое убийство произошло в 1982 году. И столкнулся с новым сюрпризом.

— У меня был небольшой домик в Окружном проезде в городе Шахты. Я собирался его благоустроить и развести там сад… Не помню точной даты, но это произошло вечером в конце декабре 1978 года. Я доехал на автобусе до остановки у моста через Грушевку, ближайшей к моему домику в Окружном проезде. Было уже поздно и быстро темнело. По дороге к дому я, к своему удивлению, заметил девочку лет одиннадцати или двенадцати со школьным портфелем, которая шла в ту же сторону. Через некоторое время мы пошли рядом по темной улице вдоль реки. Я заговорил с девочкой, помню, она сказала, что идет навестить подружку.

Когда мы дошли до высоких камышей у реки и оказались на достаточно большом расстоянии от жилья, меня охватило нестерпимое желание овладеть этой девочкой. Не знаю, что со мной случилось, но меня буквально трясло. Я остановил ее, швырнул ее на землю в камыши. Она пыталась вырваться, но я был буквально в состоянии какого-то животного безумия. Я не мог остановиться, я сорвал с нее штанишки и, чтобы ее утихомирить, сдавил ей горло. Потом, поняв, что девочка мертва, я ее одел и бросил в реку. Туда же отправил и ее школьный портфель. Потом я вымыл руки и привел в порядок свою одежду. Затем вернулся на остановку автобуса и поехал домой… Так я совершил свое первое преступление и искренне сожалею об этом… То, что случилось в тот вечер, произвело на меня потрясающее впечатление. Я не могу описать этого точнее, но так было. Я впал в какое-то безумие, мною овладела просто животная страсть. И только немного успокоившись, я понял, что она мертва. Несколько дней спустя меня вызвали на допрос. В милиции меня спрашивали, где я находился в вечер убийства. Я сказал, что был дома, и моя жена это подтвердила. Я знаю, что за это убийство был арестован кто-то другой, но чем дело кончилось — не знаю.

Думаю, что после этого первого убийства моя психика претерпела какие-то существенные Перемены. Мне постоянно виделась картина насилия. Я не мог выбросить ее из головы.

Костоев был ошеломлен и встревожен. Чикатило рассказал больше, чем они знали, но главное — что случилось с тем, кого арестовали за это первое убийство?

Мысли Костоева постоянно возвращались к этому вопросу, и он почувствовал облегчение, когда, описав второе убийство, Чикатило заявил, что устал, и потребовал перерыва до следующего дня.

Расследование по первому убийству нужно было провести немедленно.

За пять последующих дней Чикатило кратко описал все свои убийства, изложенные в обвинении, указывая только наиболее существенные детали: время, место, где был установлен контакт, место самого убийства, характер нанесенных ран. Но он говорил еще и о своих побуждениях, которых якобы сам не мог понять.

— Я не могу объяснить, почему у меня возникало такое желание, но я действительно разрезал животы моим жертвам, вырезал матку и другие связанные с нею органы.

Он еще был не готов ответить на вопрос, что он делал с этими частями тела.

Чикатило подчеркивал, что он так глубоко попал под власть сил, которым не мог сопротивляться, что иногда, уходя с места преступления, был вне реальности и шагал прямо под идущие автомашины.

Костоев ни минуты этому не верил. Этот человек так тщательно убирал следы на месте преступления, что ни разу не оставил ни малейшей улики. Убив очередную женщину, он потом заводил дружеский разговор с людьми, теми, кто ходил за грибами или прятался от дождя под навесом железнодорожной станции. Этот человек держал тайную квартиру, где мог бы сменить одежду.

Но все это предстояло обсудить позднее. Сейчас было другое, куда более важное дело: вопрос о надежных вещественных доказательствах; вечером 6 декабря Костоев понял, как заполучить «козырного туза».

В культуре ингушского народа не было ничего важнее, чем уважение к мертвым, некоторые из соотечественников Костоева даже привезли с собой из Казахстана кости родственников, чтобы похоронить их в родной земле. И потому Костоев был совершенно искренен, когда сказал в тот вечер:

— Знаете, Андрей Романович, я — религиозный человек. И в моей религии нет ничего более ужасного, чем тело, надлежащим образом не похороненное. Так что, если есть где-то трупы, о которых мы не знаем, следует немедленно о них позаботиться, это просто не по-людски, если они не погребены как подобает.

— На городском кладбище в Шахтах, — ответил Чикатило, — я выкопал могилу для себя, это было, когда я собирался покончить, с собой. Но потом я похоронил там одну из своих жертв.

— Вы можете мне показать, где это? — спросил Костоев.

— Да, но я боюсь, что меня увидят люди.

— Не бойтесь. Мы сделаем это вечером, и милиция будет вас охранять.

Чикатило колебался. Все семнадцать дней он провел в этой комнате наедине с Костоевым, и теперь его ужасала сама мысль появиться на людях.

— Не беспокойтесь, — успокоил Костоев. — Вы будете в такой же безопасности, как и здесь.

Вечером 7 декабря Костоев и Чикатило в сопровождении нескольких милиционеров, у одного из которых была видеокамера, поехали в Шахты. Когда они подъехали к городу, стемнело, огромные горы шлака на окружающих полях были едва видны на фоне декабрьского неба.

Лавируя между каменными надгробиями с изображениями умерших, мимо могильных оград, Чикатило провел их прямо к нужному месту.

Теперь был слышен только стук лопат и слабое жужжание видеокамеры. Наконец из земли показались останки ребенка. Камера приблизилась к ним.

Можно было считать, что с Чикатило покончено. Он был трупом.

Часть V

Глава 23

Неизвестно, правда ли, что образ убийцы запечатлевается в глазах его жертв, но вот что образы жертв Чикатило отпечатались в его памяти, это было совершенно ясно. Даже двенадцать лет спустя для него не составило никакого труда выбрать из пачки фотографий темноволосых девятилетних девочек фотографию своей первой жертвы, Лены Закотновой. То же самое он проделал и с фотографиями всех остальных жертв, причем только сейчас узнал он фамилии и имена многих из них.

А еще он обладал потрясающей памятью на места преступлений, если ошибался, то не более чем на несколько метров, когда его вывозили для проверки очередного эпизода. Только раз он неверно указал место преступления, и то из лучших побуждений. Когда Костоев сообщил ему, что его семья и ближайшие родственники благополучно вывезены из Ростовской области и получили новые фамилии, новое жилье, Чикатило решил сознаться, что убил свою первую жертву не в камышах на берегу реки, а в своем собственном доме номер 26 по Окружному проезду. А сказал неправду потому, что при проверке его показаний с выездом в Шахты его жена и дети узнали бы, что у него был домик, который он держал специально, чтоб совершать преступления. Родственники убитых могли мстить его родственникам. Теперь, когда безопасность его родных была обеспечена, Чикатило горел желанием расставить все точки в собственном деле с той педантичной скрупулезностью, которая была одной из наиболее характерных его черт и которая сохранилась, несмотря на все перерождение его психики. Он даже начал разрабатывать систему для классификации своих жертв. Каждая группа получила свое собственное обозначение, ЛП — легкое поведение. Б — бродяга, П — подросток, У — умственно отсталый. Каждой жертве он присваивал подходящую букву или комбинацию букв. Некоторые жертвы имели все указанные характеристики: ЛПБПУ.

11 декабря 1990 года, спустя три недели после ареста, Чикатило снова удивил Костоева.

— Я хотел бы подчеркнуть одну вещь, Андрей Романович, — сказал Костоев. — Когда расследование будет подходить к концу, вас отправят в психиатрический институт имени Сербского на продолжительное обследование. Вы будете иметь дело с высококвалифицированными и опытными людьми. Если в процессе этого обследования выяснятся какие-то другие преступления, это будет для вас очень плохо. Поэтому, если существуют еще какие-то убийства, в которых вы не признались, то сейчас, Андрей Романович, самое подходящее время это сделать.

Вот тогда-то, словно он только и ждал этого вопроса, Чикатило перечислил по памяти еще одиннадцать убийств. Число их потрясло Костоева. Это означало, что понадобятся дополнительные сотрудники, дополнительные расследования, дополнительные выезды на места преступлений. А на следующий день Чикатило неожиданно припомнил свое второе убийство — гулящей девицы в красной куртке, которую он завел на левый берег Дона, надеясь получить нормальное удовлетворение.

Поначалу он спутал даты, сдвинув убийство значительно позднее. Но затем припомнил, что это произошло в 1981 году, когда он только начинал, и до того, как все это стало, как он сам говорил, «почти привычным делом».

Убийства сами по себе, казалось, не слишком интересовали Чикатило. Более всего интересовал его он сам. Он начал работать над большим автобиографическим сочинением, которое Костоев в шутку называл его «талмудом». У Чикатило были причины для создания такого сочинения — он строил свою собственную версию психической ненормальности. Но Костоев знал, что дело не только в этом — Чикатило приходил в восторг, когда каждая деталь его жизни и личности становилась предметом глубокого интереса окружающих.

В ходе допросов Чикатило раскрыл и некоторые свои маленькие тайны, вроде того изрубленного дерева. Он сказал, что в иных случаях, когда даже кровавое зверство не удовлетворяло его, он вынужден был срывать свою ярость на деревьях.

Но Костоев был уверен, что Чикатило не вполне искренен, отвечая на некоторые вопросы. Так же как и Сливко, Чикатило гордился некоторыми своими странностями. Сливко настаивал, что в его фетишизме не было ничего фашистского, Чикатило тошнило при подробном описании его каннибализма.

Костоев, однако, настаивал на этом.

— Андрей Романович, ваша жена утверждает, что вы часто брали с собой кастрюлю или сковородку, даже когда не могли готовить. Неподалеку от некоторых ваших жертв были найдены остатки костров.

Чикатило пожал плечами.

Он не выдавал также и секретов своего искусства обольщения.

— Может быть, во мне есть нечто магнетическое, не знаю. Все, что я говорил, было: «Я знаю более короткий путь, пойдем на мою дачу».

Когда его привезли в училище КГБ, чтобы провести и записать на видеопленку следственный эксперимент, в ходе которого он демонстрировал свои методы захвата и убийства, Чикатило выглядел утомленным, почти расслабленным. Если раньше он говорил, что удары его ножа были дикими, вышедшими из-под его контроля, то теперь вяло тыкал манекен деревянным ножом. Костоев знал: и описания, и демонстрации Чикатило были обманчивыми. Многие раны он наносил очень медленно, это граничило с пыткой, тогда как другие наносились в ярости — в тот момент, когда он лежал на теле женщины или ребенка и, как он говорил, пытался имитировать «жалкое подобие полового акта».

Он вспоминал все новые убийства, пока не остановился на окончательном их числе — пятьдесят пять. Он продолжал говорить о них так, словно рассказывал о том, как заходил в магазин за хлебом. Костоев заметил, что Чикатило любил использовать в своей речи пассивные и безличные формы. Он как бы говорил не о том, что он сделал, а о том, что с ним случилось — тогда его горло пересыхало, какие-то силы овладевали им. А затем он, человек, который, по словам его сына, бледнел при виде капли собственной крови, превращался в маньяка, для которого кровь была самым возбуждающим зрелищем.

Это могло накатить на него в любое время. Он убивал по дороге, когда шел к своему умирающему отцу, и по пути в суд, где его сына должны были судить за мелкое воровство.

Костоеву все это представлялось несколько иначе. Чикатило охотился постоянно, но к делу приступал только в том случае, когда был уверен в своей безопасности, даже если это означало годы ожидания.

К середине декабря Чикатило дал достаточное количество вполне надежных доказательств: тогда и была созвана пресс-конференция, чтобы сделать официальное сообщение о его задержании и признании. В период с 20 ноября до дня конференции многие средства массовой информации обрушивались на Костоева с критикой за непонятные методы следствия, за отчужденность от всех служб, в том числе даже от генералов из МВД СССР. Предсказывали провал дела. Однако Костоев знал, что делает. Весь декабрь допросы Чикатило вел он один.

— Как вы выбирали свои жертвы, Андрей Романович?

— Никак. Я специально их не выбирал, просто пользовался случаем, — отвечал Чикатило.

— Но вы никогда не выбирали мужчин, старух или стариков. Вы почти все время выбирали детей и бродяг.

— Ну, если вы так ставите вопрос, то это, пожалуй, правда, согласился Чикатило, он всегда старался избежать спора.

Но уступал он не всегда. Он, например, твердо стоял на том, что «никогда не пользовался собственностью своих жертв в личных целях» и оскорблялся при любом обвинении в воровстве.

Записав показания Чикатило о его первом убийстве в домике по Окружному проезду, в городе Шахты, Костоев объявил перерыв на обед и, когда Чикатило увели, позвонил в Шахты, в штаб бригады.

Костоев поручил следователю найти в прокуратуре или милиции города Шахты нераскрытое дело за 1978 год — об убийстве девочки, труп которой был обнаружен в реке. Вечером этот следователь приехал в КГБ, вызвал Костоева в коридор и передал ему дело в пяти томах, сказав, что он нашел его в Ростовском областном суде и что по нему за убийство девочки расстрелян гражданин Кравченко Александр. Отпустив Чикатило в камеру, Костоев надел очки, в которых стал теперь нуждаться, и начал читать. Кравченко был приговорен к смерти за насилие и убийство девятилетней школьницы Лены Закотновой из города Шахты, но Верховным судом Российской Федерации смертная казнь была заменена пятнадцатью годами заключения. Такая снисходительность привела в ярость бабушку девочки В. Закотнову, которая начала бомбардировать правительственные органы письмами, жаловалась на нарушение законов. Она писала редактору газеты «Правда», в Комитет советских женщин, а также направила страстную жалобу в адрес XXVI съезда партии.

«Кравченко, убийца моей внучки, истязал девочку и бросил ее тело в речку Грушевка. И этот мерзавец, этот тунеядец, этот выродок получил в награду за свои злодеяния право на жизнь. Помогите мне стереть этого мерзавца, это чудовище, человека, убившего уже двух девочек, с лица земли».

Ее жалоба была услышана. Решение суда пересмотрели, был утвержден первоначальный смертный приговор, подтвержденный впоследствии как Верховным судом России, так и судом Ростовской области. Костоев читал торопливые просьбы Кравченко о помиловании, написанные аккуратно и вежливо. Последний документ представлял небольшой листок бумаги, частично напечатанный на машинке, частично написанный от руки. Под грифом «Секретно» значилось:

«Приговор, рассмотренный коллегией Верховного суда, в соответствии с решением, вынесенным Ростовским областным судом от 23 марта 1982 года, согласно которому обвиняемый, Александр Кравченко, родившийся в 1953 году, приговорен к высшей мере наказания… приведен в исполнение 5 июля 1983 года».

— Мерзавцы! — воскликнул Костоев, сидя в одиночестве в своем кабинете. Ему приходилось бывать в камере смертников, когда там сидели настоящие убийцы, и он видел весь ужас их страха, даже тогда, когда они сами совершили тягчайшие преступления. Каково же принять такой приговор совершенно невиновному?

Костоев вскочил из-за стола и направился в соседнюю комнату, где также допоздна работал другой следователь.

— Дай сигарету, — сказал Костоев.

— Да ты же бросил.

— Дай сигарету, — повторил Костоев.

И через пять минут вернулся за следующей.

Глава 24

В январе 1991 года Костоев поручил следователям Казакову и Бакину продолжить допросы Чикатило, а сам занялся трагической историей Александра Кравченко.

Было нелегко убедить суды, вынесшие приговор, признать свою ошибку. Костоев понимал, что он должен так вести дело, чтобы оно стало неоспоримо очевидным и ясным. И даже этого могло оказаться недостаточно.

Но у него были показания Чикатило, где он детально описал убийство Лены Закотновой, убийца помнил нанесенные ей раны. Существовала также видеозапись Чикатило во время его короткой прогулки от потайного убежища в Окружном проезде до пустыря, за которым раньше жил Александр Кравченко. Во время нее Чикатило донес манекен маленькой девочки до небольшого холмика, заросшего бурьяном, затем показал, как бросил в воду тело и где бросил ее школьный портфель.

Жена Кравченко и ее приятельница теперь были готовы подтвердить, что изменили свои показания под давлением. Можно было также подтвердить, что уголовника М. специально поместили в камеру Кравченко, с тем чтобы выбить из того признание, что им и было сделано.

Хотя Костоев и уделял большое внимание подготовке дела Кравченко к передаче в суд, с тем чтобы приговор мог быть пересмотрен и это дело стало частью обвинительного заключения Чикатило, — он еще внимательнее наблюдал за дальнейшим ходом расследования, и особенно за допросами самого Чикатило.

Яндиев допрашивал его жену Феню, и провел с ней так много времени, что Костоев даже начал подшучивать на эту тему.

А истинная причина заключалась в том, что Феня Чикатило была настолько напугана, что с трудом могла говорить. Напугана тем будущим, которое открывалось перед ней и ее детьми. Напугана тем, что совершил ее муж. И еще более напугана тем, что кто-то мог подумать, будто она принимала во всем этом какое-то участие.

Яндиев жаловался, что она выдает ему информацию в час по чанной ложке. Когда Феня убедилась, что ее муж действительно убийца, она хотела отказаться от него.

— Я не хочу его больше видеть, я не хочу знать этого человека. Я не хочу даже говорить о нем!

Но Костоев постоянно напоминал Яндиеву:

— Важно, чтобы она от него не отказалась. Чикатило должен знать, что у него все еще есть семья. Если он впадет в отчаяние при мысли, что семья от него отказалась, он, вместо того чтобы сотрудничать со следствием, дойдет до такого безумия, что дальнейшая работа с ним станет бессмысленной.

Чикатило разрешили писать жене так часто, как он считал нужным, — то была привилегия, которой можно было и лишить.

«Самым светлым в моей жизни была ты, моя чистая, любимая, чудесная жена. Почему я не послушался тебя, моя дорогая, когда ты говорила мне: работай возле дома, не берись за работу, в связи с которой тебе приходится много ездить. Почему ты не взяла меня под домашний арест — разве я тебе всегда не подчинялся? Сейчас я был бы дома, стоял бы на коленях перед тобой и молился бы на тебя, свет моих очей.

Как я мог опуститься до такого зверства, до такого первобытного состояния, когда все вокруг меня было так чисто и возвышенно. Все ночи я заливаюсь слезами. Почему Бог послал меня на эту землю, меня, человека любящего, нежного, заботливого, но совершенно беззащитного перед своей собственной слабостью…»

Яндиев уговорил Феню отвечать мужу в тюрьму коротенькими записками. Иной раз она бывала настолько парализована самой мыслью о том, что должна обратиться к подобному человеку, что даже самые простые слова не приходили ей в голову, и Яндиев вынужден был диктовать ей текст: у нее, мол, все хорошо, у дочери все хорошо, равно как и у сына.

Это все, что она написала? — спросил Чикатило, одновременно и обрадованный ее первым ответом, и удрученный им.

— Это все, что ей разрешили, — ответил Яндиев и был доволен тем, как покорно Чикатило принял жесткость тюремных порядков.

Вместе с тем Яндиев устроил так, чтобы деньги, находившиеся в сберкассе на счету Чикатило, выдали Фене, которая потеряла мужа, потеряла смысл жизни, а также источник существования. Чикатило пришлось передать ей права на его деньги по доверенности, которую она представила в сберкассу. Это позволило семье Чикатило какое-то время продержаться.

Когда Чикатило стал впадать в апатию, Яндиев решил воспользоваться своими хорошими отношениями с Феней Чикатило.

— Я хотел бы, чтобы вы встретились с мужем, — сказал он.

Феня отказалась категорически.

— Не пойду я в эту тюрьму КГБ, люди увидят, что я туда хожу, и потом все кому не лень будут говорить, что я с самого начала все знала, — не пойду!

Но Яндиев знал, как сыграть на ее главном страхе — быть обвиненной в соучастии. Он не сказал ей впрямую, но дал понять, что они с Костоевым оба считают ее совершенно невиновной и до наивности простодушной. В конце концов она уступила.

Высокая, черноволосая, деревенского вида, Феня подобающим образом оделась для этого свидания. Пока они ждали, когда Чикатило приведут в комнату для посетителей, Яндиев предупредил ее, что она должна говорить только о семье и о том, что у них все в порядке. Яндиев занимал Феню разговором, чтобы помочь ей совладать с охватившим ее невообразимым душевным смятением.

Чикатило привели. Склонив голову, он подошел к жене, обнял ее и звонко поцеловал в шею, затем они отстранились друг от друга. Феня впилась в лицо мужа взглядом, которого тот не мог выдержать.

— Как ты себя чувствуешь, Андрей?

— Феня, Фенечка, вот как все обернулось! Ты всегда говорила, что мне нужно показаться врачу, но я тебя не послушался, я тебя не послушался.

Чикатило сжался, словно ожидая от нее удара.

— Это правда, — вмешался Яндиев, чтобы ослабить напряжение, и добавил, что Чикатило предстоит медицинское обследование.

— А как Юрка? — спросил Чикатило, назвав имя, которым всегда звали сына. Он говорил мягким, виноватым тоном, как бы сознавая, что любой вопрос, который он задает, ужасен уже сам по себе.

— У Юрки все хорошо, — сказала Феня, — только вот не слушается.

Яндиев подумал, что подробности о непослушном сыне, хотя сами по себе и не радуют, в основе своей могут сыграть положительную роль, как привычный предмет семейных разговоров. Яндиев знал, что на самом деле стоит за этим замечанием Фени: их сын был сейчас полон яростной ненависти по отношению к отцу и матери: «Если бы ты не вышла за этого человека замуж, он бы не был моим отцом!»

У сына есть подружка, он больше ее никогда не увидит, и впереди не светило ничего, кроме жизни, в которой ему придется скрывать свое происхождение. Дочь Людмила так никогда и не примирятся с тем, что человек, который ходил гулять с ее дочерью, уводил других детей в лес на лютую казнь.

Встреча была короткой — больше нервы Фени могли не выдержать. Но присутствие жены доставило Чикатило столько радости, что это укрепило в его мечтах о лечении и возможности в конце жизни все-таки соединиться с Феней.

Чикатило и Феня простились, как и при встрече, неловким объятием, — его глаза так и не отважились встретить ее взгляд.

— Алло, — сказал Костоев, поднимая телефонную трубку в своем кабинете в Ростове.

Звонок был от начальника конвоя, сопровождавшего Чикатило в Краснодарском крае на место преступления.

— Мы не можем найти труп. Использовали даже вертолет.

— Арестованный с вами? — спросил Костоев.

— Да.

— Дайте ему трубку.

— Я смотрел и тут и там, — жалобно сказал Чикатило, — но прошло уже столько лет, и они столько всего здесь понастроили…

— Слушай, ты, сукин сын! — заорал Костоев. — После всего, что я для тебя сделал, тебе лучше не возвращаться сюда без этого чертова трупа.

Он сразу бросил трубку, чтобы Чикатило не услышал, как он рассмеялся: сколько было черного юмора в его профессии, если ему пришлось приказывать людоеду, чтоб нашел останки, которые он же восемь лет назад закопал.

Первый протест на смертный приговор Кравченко, написанный Костоевым и представленный российским генеральным прокурором, был отвергнут; он тут же подал второй. Дело шло медленно, тянулось месяцами, и, когда в Ростове была весна, второй протест еще не был рассмотрен.

В июле 1991 года допросы Чикатило подходили к концу. К этому времени их дополнили показания тех, кто знал его в родной украинской деревне, тех, кто помнил его по школе; людей, с которыми он служил в армии, его учеников, его коллег и сослуживцев; женщина, с которой он работал в одном кабинете в 1984 году, в самый пик его убийств, вспомнила, что от него исходил тогда ужасный запах, ни на какой другой совершенно не похожий.

Дело занимало двести двадцать пять томов, содержащих свидетельские и другие показания, доказательства. Настало время писать обвинительное заключение. Это означало, что Костоеву нужно будет собрать в один том все самое существенное и с безупречной, железной логикой изложить фабулу каждого из пятидесяти трех убийств, предъявленных Чикатило. Эту работу нельзя было закончить, пока не будет получено заключение из Института Сербского, куда Чикатило предстояло отправить в августе и где он должен был провести примерно месяца три.

И над обвинительным заключением, и над протестом по приговору Кравченко Костоев мог работать дома, в Москве. И вот он упаковывает вещи, он в последний раз в своем номере 339 гостиницы «Ростов», где, как правило, летом нет холодной воды, а зимой — горячей.

Ива теперь поднялась высоко над балконом, ее зеленая листва казалась печальной.

На второй день путча в Москве, когда жители ее оправились от шока и стали собираться на баррикадах вокруг «Белого дома», Андрея Чикатило доставили в Институт Сербского; автомобиль, везший его из аэропорта, не встретил танков и не попал в столкновения, которые происходили только в отдельных точках города.

Чикатило освидетельствовала целая когорта психиатров, из них шестерым предстояло через три с лишним месяца подписать заключение института.

Чикатило всегда рад был возможности еще раз рассказать историю своей жизни, особенно в таком институте, где могли его спасти, объявив умалишенным. Он подчеркивал ужасы своего детства, войны, бомбежек, смертей и самое страшное — историю своего старшего брата, которого съели во время голода в тридцатые годы. Однако не были найдены никакие документы о рождении Степана Чикатило, и жители их деревни не могли вспомнить такого мальчика. Впрочем, сестра Чикатило Таня подтвердила, что их мать в детстве рассказывала эту историю много раз, и каждый раз при этом плакала.

Была то правда, или просто мать Чикатило хотела страшной историей заставить его остерегаться чужих людей во время голода, свирепствовавшего после войны, — в любом случае эта история стала частью выдуманной жизни Чикатило, как и его пребывание в партизанском отряде. Ведь он сам говорил о себе:

— Я сочинил свою жизнь и порой не мог отличить фантазию от действительности.

Он охотно говорил о своей выдуманной жизни, но свои убийства обсуждал «холодно и спокойно», как было сказано в заключении. Вспоминая о них, он говорил, что раскаивается, но такое случалось нечасто. Все же время от времени он делал откровенные признания, весьма интересные — о своих сексуальных переживаниях во время очередного убийства.

Во всем, что он писал или говорил, Чикатило представлял себя «затравленным волком», которого доводила до безумия его импотенция и который мстил за это людям. Он представлял себя личностью «с экстремальными чертами, чьи надежды были столь высоки и кто пал столь низко».

Однако психиатры Института Сербского расценивали Чикатило как осторожного садиста, не имеющего таких умственных отклонений, которые не позволяли бы осознать, что его действия были преступными; его преступления были преднамеренными и ни в малейшей степени не являлись случайным результатом переполняющей его страсти. 25 октября 1991 года институт сформулировал результаты обследования, выделив крупным шрифтом то слово, которое было решающим: ВМЕНЯЕМ.

Чикатило был потрясен, когда, читая заключение, дошел до слова, выделенного крупным шрифтом.

— Я не вынесу суда, я повешусь, — сказал он.

Костоев сидел и ждал, пока Чикатило, переведенный в Бутырскую тюрьму перед отправкой в Ростов, прочтет заключение, напечатанное убористым шрифтом на девятнадцати страницах. С остальными материалами дела он и его защитник уже ознакомились.

— Решать будет суд, а не Институт имени Сербского, — сказал Костоев, который хотел, чтобы Чикатило предстал перед судом здрав и невредим. — Просто скажите правду в своем признании, и суд взвесит все. Только суд имеет право вынести решение о судьбе подсудимого.

— Я хочу еще раз прочитать свое окончательное обвинение, — потребовал Чикатило.

Костоев мог бы дать ему полную копию обвинения, где не было его, Костоева, анализа личности Чикатило. В начале ноября Верховный суд России отменил смертный приговор по делу Александра Кравченко, и Костоев смог включить в обвинительное заключение первое убийство Чикатило. Борьба между Верховным судом и генеральным прокурором длилась с января по ноябрь, но доказательства были настолько очевидны, настолько сильны, что правда восторжествовала, тем более что после путча в обществе произошел определенный сдвиг в сторону большего уважения законов. Чикатило уже была предоставлена возможность ознакомиться с окончательным документом, где он обвинялся в пятидесяти трех из пятидесяти пяти убийств, в которых он сознался (два тела так никогда и не были найдены). В деле было также пять обвинений в приставании к малолетним.

— Настало время нам распрощаться, Андрей Романович, — сказал Костоев.

Он видел, с какой неохотой Чикатило расставался с этой своей жизнью, когда он был объектом всеобщего внимания, хорошо питался, получал газеты и письма от жены. Скоро он окажется на людях в зале суда, где ему предстоит лицом к лицу столкнуться с родителями убитых им детей.

— Я отправлю вас в Ростов через пару дней, — сообщил Костоев. — Вы будете содержаться в том же самом изоляторе КГБ, это самое надежное для вас место. Если у вас будут какие-нибудь просьбы, сообщите офицеру КГБ Ермоленко, и он позвонит мне. Я скажу Фене, чтобы она направляла свои письма и посылки туда, они будут вам доставлены, не беспокойтесь. Еще одно, Андрей Романович, я буду получать полную информацию о том, как вы ведете себя на суде, и потому мой вам совет — будьте благоразумны.

Когда при последнем прощании в Бутырской тюрьме они пожали друг другу руки, глаза Чикатило немного затуманились.

«Сострадание еще не совсем погибло в нем, — подумал Костоев, — у него еще осталось немного. Для себя».

Пересмотр смертного приговора Кравченко был большой победой Костоева и всех участвовавших в этом деле следователей, но из этого события вытекала весьма болезненная задача: сообщить матери Кравченко, что казнь ее сына признана ошибочной.

Костоев чувствовал, что и он, и все его сотрудники, занятые этим делом, слишком связаны с ним эмоционально, чтобы выполнить эту задачу.

Костоев позвонил своей секретарше и спросил:

— Нет ли сейчас у нас в Москве следователей с Украины?

— Есть, — ответила она, — Сергей Гребенщиков. Он работал в российской следственной бригаде по одному делу об убийствах.

— Соедините, меня с ним, — велел Костоев. — Давно ли вы были дома? — спросил Костоев украинского следователя.

— Давно.

— Я могу отпустить вас домой, если вы окажете мне одну услугу.

— Звучит заманчиво. Я подъеду к вам, и мы обсудим детали.

Высокий, белокурый, сероглазый Гребенщиков имел репутацию хорошего следователя и быстро разобрался в основных обстоятельствах дела Кравченко: сына по ошибке казнили в 1983 году и теперь необходимо было сообщить его матери о том, что Верховный суд России пересмотрел приговор. Костоев заодно попросил его поинтересоваться, нет ли у матери информации о том, как вел себя ее сын после ареста, на суде и о чем он писал ей.

Матери Кравченко, Марии, было шестьдесят три, эта деревенская женщина выглядела значительно старше своих лет. Простоватая от природы, она получила всего лишь четырехклассное образование и мало что могла рассказать Гребенщикову о поведении сына после ареста. Тот просто повторял: «Я этого не делал, мама». Несмотря на это, ему дали 15 лет.

— Я давно уже не получала от него никакой весточки, — сказала Гребенщикову Мария Кравченко. — Иногда я вижу во сне, что там, где он находится, идет дождь или снег, — и начинаю беспокоиться о нем.

— Я приехал сюда, чтобы сообщить вам… — сказал Гребенщиков, начиная подозревать невероятное: неужели никто не удосужился сообщить матери о казни ее сына? — что приговор, вынесенный вашему сыну, пересмотрен Верховным судом Российской Федерации.

Мария Кравченко слабо улыбнулась.

— Мой мальчик, — сказала она, — где же он теперь?

Глава 25

К тому времени, когда Чикатило вернули в Ростов, Советский Союз перестал существовать. Статуя основателя тайной полиции была сброшена со своего постамента перед штаб-квартирой КГБ в Москве, и над Кремлем взвился бело-сине-красный флаг новой России.

Здание суда, в котором 14 апреля 1992 года должно было начаться слушание дела Чикатило, представляло собой импозантную постройку персикового цвета, кирпичные фронтоны которого были украшены множеством белых колонн и арок. Оно имело несчастье оказаться расположенным рядом с театром музыкальной комедии, который строился почти двадцать лет и был еще далек от завершения. Краны замерли в неподвижности, проект был заброшен, как и сами планы строительства коммунизма, всюду царило страшное запустение.

Стены внутри здания суда также были выкрашены в персиковый цвет, но тут они имели красноватый оттенок. Было утро, но все часы в здании показывали 1 час 29 минут. Когда иностранный корреспондент обратил на это внимание судьи Акубжанова, тот, сердитый от необходимости объяснять элементарные вещи, бросил:

— Что же вы хотите, это Россия.

Худой, темноволосый, заядлый курильщик, Акубжанов был полон нервной энергии. Он входил в состав судебной коллегии из трех человек, которой предстояло решить судьбу Чикатило. Это был необычайно громкий процесс: 225 томов дела, представители средств массовой информации, приехавшие из множества стран, и огромное давление извне, требовавшее провести этот процесс так, как принято в «цивилизованном мире», — новая Россия должна была получить пропуск в Европу и Америку.

5 апреля 1992 года в обширном вестибюле перед залом судебных заседаний собралось множество народу. Запертые еще двери зала заседаний — высокие, в два с половиной метра, — были украшены большой темно-красной доской, на которой золотыми буквами написано:

«Всем, что происходит здесь, суд воспитывает граждан Советского Союза в духе преданности Родине и делу коммунизма, в духе точного и неуклонного соблюдения советских законов».

В стороне небольшими группами стояли родители и родственники погибших. Их лица выражали неизбывное горе и гнев, их губы кривились от муки, которую не мог облегчить суд.

Двери в зал заседаний наконец открылись. Родственники жертв сети на скамьи в левой части зала; все остальные — справа. Трое судей прошли через зал на возвышение и сели в кресла, на высоких деревянных спинках которых были вырезаны серп и молот.

Затем солдаты внутренних войск ввели Чикатило. Родственники погибших встретили его угрозами и проклятьями. Его провели в правую часть зала заседаний и поместили в металлическую клетку, которая должна была защитить убийцу от нападения. Голова Чикатило была обрита — общепринятое средство против вшей; сверкающий череп придавал ему еще более маниакальный вид. На нем была рубашка с эмблемой Московских Олимпийских игр 1980 года (тех самых, провалившихся, поскольку их все бойкотировали). Чикатило будет надевать эту рубашку каждый день, все шесть месяцев суда.

Первые заседания суда были посвящены чтению обвинительного заключения, — оно вызвало гнев, слышались крики и угрозы.

Солдатам Министерства внутренних дел, охранявших Чикатило, было, если не считать их командира, либо меньше двадцати, либо чуть больше, у некоторых еще только пробивались усы. Когда судья Акубжанов читал обвинительное заключение, один из этих молодых людей в форме с красными погонами побледнел и медленно осел на стул. Он был в обмороке.

В течение недели Чикатило молча слушал чтение предъявляемых ему обвинений, сопровождавшееся криками ненависти, несшимися из зала. Затем он заявил (это было 21 апреля):

— Я виновен во всех убийствах за исключением первого, убийства Лены Закотновой.

Костоев был в ярости. Он не сомневался, что ростовские власти заключили с Чикатило сделку, ему наверняка было сказано что-нибудь вроде: «После суда, вне зависимости от того, каков будет приговор, ты какое-то время проведешь в ростовской тюрьме, чем это может обернуться — зависит от тебя. Откажись от первого убийства, какая разница — будет их пятьдесят два или пятьдесят три?»

Костоев по опыту знал, как в таких случаях срабатывают все звенья правоохранительной системы, как сотрудники этой службы защищают друг друга. Если Чикатило не признается в своем первом убийстве наряду с остальными, — что ж, Костоев начнет расследование, и это даже послужит предлогом для того, чтобы заглянуть поглубже в дела 1984 года, когда в Ростове были вырваны признания у «полудурков», а Чикатило, арестовав, отпустили на свободу.

Чикатило защищал в суде молодой интеллигентный адвокат Марат Хабибулин, который выглядел как английский лорд. Он сидел за столом перед клеткой Чикатило лицом к государственному обвинителю, который в своей синей с золотом форме сидел в той же стороне зала, что и родственники погибших. Хабибулин очень серьезно отнесся к своим обязанностям, было видно, как важен для него сам принцип законности, который должен господствовать в суде. К тому же защита человека, подобного Чикатило, представляла большой интерес, и профессиональный и нравственный.

Вначале Чикатило прямо, хотя и с видом некоторого безразличия, подробно рассказывал о своих преступлениях.

— Я просто предлагал им пойти со мной, а затем уходил, и они иногда шли за мной.

В то время, как он говорил, одна из женщин вскрикнула и упала в обморок — она представила себе, как ее дочь пошла за этим человеком. Ей была оказана первая помощь (явились две мрачные молодые женщины в грязноватых халатах и с большими шприцами для подкожных инъекций).

Журналисты щелкали затворами фотокамер. Дело было очень шумным, и местные газеты уже называли его «процессом века». Люди писали в редакции, предлагая разные кары для такого выродка. Один человек, решивший остаться анонимом, предложил, чтобы Чикатило был «либо сожжен на костре, либо забит кнутами до смерти публично, и чтобы казнь передавалась по телевидению на всю Россию. Родственникам жертв следует разрешить нанести по десять ударов каждому, остальное следует доверить истинным сыновьям России — казакам!».

Страсть Чикатило к газетам по-прежнему была удовлетворена, поскольку администрация надеялась поддержать в нем дух сотрудничества, хотя некоторые обозреватели позднее спрашивали, допустимо ли, чтобы обвиняемый знал, как освещается его дело в прессе. Как бы там ни было, сам Чикатило считал, что и в зале заседаний, и в прессе к нему относятся так, словно его вина уже бесспорно доказана.

29 апреля Чикатило потряс суд, заявив, что здесь грубейшим образом попрана презумпция его невиновности.

— Я требую нового суда, — сказал Чикатило. Голос его звучал глухо и неразборчиво, так как микрофоны больше искажали его, чем усиливали. — Этот суд нарушил мои права. Судья уже считает меня виновным и повторял это не раз. И все было подхвачено прессой… я думаю, что суд уже пришел к выводу, что я виновен, и моя судьба уже определена. Поэтому я отказываюсь от дальнейших показаний.

И Чикатило замолчал, Акубжанов продолжал задавать ему вопросы, но Чикатило не отвечал ни судье, ни государственному обвинителю, ни даже собственному адвокату. Было что-то жуткое в этом угрюмом молчании, которое родителей погибших порой даже больше возмущало, чем его показания.

— Скажи что-нибудь, Чикатило! — кричала, вскочив, какая-то блондинка. — Скажи что-нибудь, мерзавец!

Но Чикатило на все это никак не реагировал, потому ли, что полностью отключился, а может быть, и наслаждался страданиями, которые еще мог причинить.

Затем выступил государственный обвинитель, который возмутил суд заявлением, что он отчасти поддерживает позицию Чикатило, так как судьи позволили себе в его адрес несколько резких замечаний, утверждая его вину. Теперь уже весь зал вскочил, слышались крики, требующие замены государственного обвинителя. Суд был снова прерван. Судья Акубжанов и народные заседатели удалились, чтобы обсудить, кого следует сменить — их или прокурора.

Вернувшись в зал заседаний, они объявили: суд остается, должен уйти прокурор, и родственники погибших встретили это аплодисментами. Несколько дней суд шел без представителя обвинения, пока юридическая общественность не заявила в печати, что это невероятно, чтобы процесс продолжался без прокурора. Нового государственного обвинителя назначили с такой поспешностью, что упустили из виду — данный человек в отпуске, это дало повод «Известиям» задать вопрос: неужто так уж трудно было выяснить предварительно, находится ли указанный юрист на месте.

Был объявлен перерыв — на неопределенное время, до тех пор пока не найдут замену прокурору.

— Это не суд, это цирк! — кричала в зале родственница одной из жертв Чикатило,

Судьи с томами дела в руках вышли первыми. Чикатило вывели из зада конвойные, лицо его сияло.

Костоев, внимательно наблюдавший за ходом процесса из Москвы, был недоволен всем этим: психологический контакт с Чикатило был потерян. К тому же он был раздражен и уже просто изумлен еще одним скандалом, связанным, хотя и не непосредственно, с этим процессом. Психиатр А. Бухановский, тот самый, кого Костоев вызывал на девятый день допроса, чтобы убедить Чикатило, будто его случай представляет большой медицинский интерес, теперь заявил в средствах массовой информации, будто именно благодаря ему убийца «раскололся».

Более того, Бухановский утверждал, будто еще за пять лет до всего этого он составил психический портрет убийцы, который и оказался правильным.

Соревнуясь с Бухановским, героями в борьбе с Чикатило, в его задержании и разоблачении, предстали в средствах массовой информации и иные работники милиции, в том числе и те, по вине которых в 1984 году ему удалось уйти от ответственности.

В связи с этим Костоев дал интервью газете «Правда» (14 мая 1992 года). «Существуют люди, которые преследуют исключительно собственные интересы. Я имею в виду, в частности, некоего Бухановского. Он создал ассоциацию «Феникс», которая якобы консультирует задержанных преступников. Он утверждает, что составил психологический портрет убийцы пять лет назад. Но такого документа в деле не было и нет».

Но не все новости были такими уж неприятными. В конце мая 1992 года Костоев указом Президента был из полковников произведен в генералы, — каждый ранг в юстиции имел соответствующий воинский эквивалент.

Ирония заключалась в том, что, едва достигнув вершины славы, он мог лишиться любимого дела. Соотечественники настойчиво требовали от него, чтобы он стал их политическим лидером. До поры Костоеву удавалось противостоять этим требованиям, но в июле 1992 года в связи с чеченским кризисом Указом Президента России Б. Н. Ельцина он был назначен его личным представителем во вновь образованную Ингушскую Республику.

Страшный слух разнесся по Ростову: будто бы японцы предлагают целое состояние за мозг Чикатило; для слуха этого не было, никаких оснований. Между тем как в прессе, так и в ходе разного рода споров многие высказывались за то, чтобы оставить Чикатило в живых с целью его дальнейшего изучения. Другие считали что смерть — единственная справедливая кара для такого убийцы. Дело Чикатило оказалось сильным доводом для сторонников смертной казни, однако тот факт, что за первое убийство, совершенное Чикатило, был ошибочно казнен невиновный, служил на пользу тем, кто выступал против этой высшей меры наказания. Каждая сторона могла использовать дело Чикатило для укрепления своей позиции в этом споре.

Процесс продолжался, он шел неровно и с остановками. Кто-то бросил сто граммов ртути в открытое окно зала заседаний. Пришлось объявить перерыв до тех пор, пока помещение не будет очищено и обеззаражено.

Виновником задержек стал Чикатило, избравший новую стратегию. Он заявил, что припомнил еще четыре других убийства, зато отрекся от шести убийств, в которых признавался ранее.

— Они вспоминаются постепенно, — говорил Чикатило. — Я даже писал генеральному прокурору, что, возможно, убил около семидесяти человек.

Судьи понимали, Чикатило просто хочет выиграть время любым способом. Новые убийства требовали новых расследований, и это должно занять месяцы. Время было единственным, за что мог бороться Чикатило, и он боролся.

Но затем агрессия и попытки сорвать работу суда сменились отчаянными самоубийственными стенаниями:

— Я стал причиной огромного горя. Настало время избавиться от меня. Я хочу, чтобы суд ускорил свою работу.

Затем некоторое время процесс шел с завидным спокойствием. Давали показания люди, работавшие с Чикатило. Они все как один повторяли: этого человека нельзя было назвать ни доброжелательным товарищем, ни приличным работником, но они и представить себе не могли, что он и есть тот самый ростовский маньяк. Они на удивление мало могли припомнить о человеке, который столько лет проработал с ними бок о бок, Чикатило вообще не производил никакого впечатления, теперь, к своему ужасу, они понимали — почему.

Не сумев помешать ходу процесса, Чикатило опять сменил линию поведения и принялся жаловаться на ночные кошмары, галлюцинации, бессонницу. Он утверждал, что КГБ бомбит его камеру какими-то лучами. Он требовал переводчика, который одинаково хорошо владел бы двумя языками, украинским, родным языком Чикатило, и абиссинским — по-видимому, то было желание оскорбить судью Акубжанова, фамилия которого и смуглый цвет лица выдавали восточное происхождение. Чикатило начал говорить по-украински, выкрикивал: «Хай живе вильна Украина!» — и даже начал было отращивать на украинский манер висячие усы.

«Вместе со мной надо судить и милицию — за то, что она это допустила!» — объявил Чикатило, задев тем самым весьма болезненный для ростовской милиции вопрос. Замечания Чикатило стали заголовками в ростовских газетах, которые отметили, что Чикатило отдает явное предпочтение газетам «Правда» и «Известия» по сравнению с «Вечерним Ростовом». Чикатило оживлялся, когда видел, что на него в его клетку направлены фото- и кинокамеры, или когда замечал, что корреспонденты делают записи. Средствам массовой информации нравился Чикатило, а Чикатило нравились средства массовой информации. Стремление к славе было последним преступлением убийцы.

— Я — не гомосексуалист! — кричал Чикатило на одном из заседаний, снимая штаны в железной клетке (причем нижнее белье он предварительно снял в камере). Его вывели прочь и на несколько дней запретили присутствовать на суде.

— У меня молоко в грудях, я должен родить, — заявил Чикатило после своего возвращения, вызвав этим сенсацию в зале заседаний, прессе и стране.

«Побыть бы с ним пять минут наедине, — подумал Костоев, — и он прекратит эту бессмыслицу, которую, может быть даже помимо своего желания, подсказал ему Бухановский, специалист по транссексуализму и саморекламе».

Костоеву было ясно, что Чикатило, сделав все, чтобы сорвать суд и посеять сомнения в его беспристрастности, теперь решил до конца играть роль сумасшедшего.

Сбывались наихудшие опасения Костоева: суд проходил без должной серьезности, без должного уважения к юридическому процессу. Из этого своего мнения Костоев секрета не делал, и высказал достаточно ясно в том же интервью, в котором отделал Бухановского. В заключение журналист спросил его:

— Вы утверждаете, подобно тому как война 1905 года с Японией вскрыла гнилость царизма, так суд над Чикатило выявил пороки нашей правоохранительной системы и общества?

— Примерно так, — ответил Костоев.

Был Кавказ, был август, и был Костоев, которому в этот день исполнилось пятьдесят лет — важный рубеж, полвека, — жить, даже если и в этих горах, оставалось намного меньше. Погода стояла великолепная, и по вечерам во дворе при свете звезд мужчины ели бараний шашлык и пили коньяк.

То были бы прекрасные дни для Костоева, но их омрачало напряжение, с каждым днем нараставшее на границе между Ингушетией и Осетией. Там уже возникали инциденты, раздавались выстрелы, гибли люди.

Друзья были против того, чтобы Костоев брал на себя какую-либо политическую роль, они говорили:

— Исса, ты теперь генерал, ты рожден для того, чтобы бороться с преступностью. Но политика — это значит один компромисс за другим, это не для тебя.

Костоев понимал их логику, но существовала еще и другая логика, та, с которой он сталкивался в процессе своей работы и которую называл «логикой жизни». Ему говорили, что его страстная приверженность к справедливости рождена теми бедствиями, которые пришлось пережить его ни в чем не повинному народу. Теперь когда он достиг таких высот, справедливость требовала, чтобы он заплатил свой долг народу и ради него временно отказался от любимой профессии.

Он стал снова много курить. Вот он в своем дворе, огороженном высокими кирпичными стенами, неподалеку загоны, где блеют овцы, из соседнего дома доносится стук молотков. Он не обращает на это внимания. В своем спортивном костюме (голубое с белым) он меряет шагами двор, останавливается возле вечнозеленой ели, вокруг нее клумба из роз, странное сочетание севера и юга, как и в его жизни.

Некоторое время побыв возле цветов, Исса вернулся к столу, где все еще продолжался спор, следует ли ему заниматься политикой. Садясь на свое место, Исса сказал:

— Друзья, единственное, что я хочу, — это чтобы наших вечно гонимых ингушей вновь на что-нибудь не спровоцировали. Иные политики в Москве очень этого хотят.

— Вставай, проклятьем заклейменный, — пел Андрей Чикатило в ростовском суде, его голос, исполнявший Интернационал, казалось, содрогал прутья клетки. — Это есть наш последний и решительный бой!

Все действительно так и было: именно в этот день 14 августа 1992 года прокурор потребовал смертной казни — за все пятьдесят три случая преднамеренного убийства. Позиция государственного обвинителя заключалась в том, что Андрей Чикатило — садист, который пытал и убивал свои жертвы, чтобы испытать сексуальное наслаждение. Он был осторожным и опытным преступником, который принимал все предосторожности, чтобы скрыть свои следы, никогда не оставлял на месте преступления никаких улик, которые могли бы его выдать. Чикатило также продемонстрировал свою способность воздерживаться от убийств, когда чувствовал, что его жизни угрожает опасность, это стало очевидно уже из его поведения после первого убийства в 1978 году. И когда в 1984 году Ростовская область оказалась для него закрытой, он перенес свою деятельность в другие места, совершая убийства по всему Советскому Союзу. Факты показали, что с 1978 года Чикатило всегда возвращался в дом или в квартиру, где мог остаться один, чтобы почистить или сменить одежду. И в девятнадцати случаях сам Чикатило представил надежные улики. Хотя и было очевидно, что Чикатило страдает рядом психических расстройств, тем не менее он отчетливо понимал разницу между правильным и неправильным и был способен бороться со своими страстями, если это было для него выгодно. И поэтому, в соответствии с международно принятым определением, с юридической точки зрения Чикатило был психически здоров.

— Вопрос о том, может ли Чикатило отличить правильное от неправильного, в данном случае не стоит, — сказал в своей заключительной речи Марат Хабибулин, защитник Чикатило (он проговорил полтора часа, не заглядывая в свои записи). — Но с медицинской точки зрения осталось неясным, может ли он контролировать свои действия. Должна быть проведена независимая психиатрическая экспертиза поведения Чикатило. Институт имени Сербского является официальным учреждением того же самого государства, которое обвиняет Чикатило, и этическая репутация этого института далеко небезукоризненна, одно время он использовался для политических, а не психиатрических целей. Я имею в виду те случаи, когда люди, умственно совершенно здоровые, были объявлены умалишенными. Другими словами, институт откликался на «социальный заказ». Где же гарантия, что, находясь под подобным давлением, институт и сейчас не объявил больного человека психически здоровым?

Эти последние слова адвоката были обращены к Чикатило, но тот, ссутулившись, замер в своей клетке, по-прежнему одетый в рубашку с олимпийской символикой. И ничего не сказал. Последним его ответом было молчание.

Взяв себе для подготовки приговора срок два месяца, судья Акубжанов назначил заседание, на котором приговор должен быть оглашен, на 14 октября 1992 года. Крики в зале заседаний стали еще сильней — последние крики в присутствии подсудимого. Эти страшные крики продолжались и на следующий день, когда закончилось перечисление пятидесяти двух убийств, — одно было исключено из-за недостаточности доказательств, но это не было то самое первое убийство — девятилетней школьницы Лены Закотновой.

Судья Акубжанов говорил о том, что официальная идеология Советского Союза отрицает саму возможность в советском обществе подобного рода преступлений и что именно эта позиция привела к подобной трагедии, что именно советская педагогика, требующая полного послушания, была причиной того, что многие дети последовали в лес за Чикатило — именно потому, что он похож на учителя. Крики зала перешли в рыдания.

И вот судья Акубжанов огласил приговор:

— Независимо от каких-либо смягчающих обстоятельств и учитывая чрезвычайную жестокость преступлений, суд назначает Андрею Романовичу Чикатило единственное наказание, которое он заслуживает, — он приговаривает его к смерти!

Начался ад кромешный. Чикатило вдруг громко запел. Люди аплодировали, вскакивали на скамейки, кинооператоры бросились клетке Чикатило, от которой их старалась оттеснить охрана. Кто-то бросил в Чикатило металлический предмет, отчего громко зазвенели прутья клетки.

— Чикатило, — сказал судья Акубжанов, — вы приговорены смерти, вы поняли?

— Жулики! Я боролся за свободную Россию и за свободную Украину! — кричал Чикатило. — Мошенники!

Его защитник заявил о своем намерении обжаловать приговор в Верховном суде России и, если там будет получен отказ, то обратится с просьбой о помиловании непосредственно к Президенту Ельцину.

Крики и вопли достигли своего апогея, когда судья Акубжанов приказал охране:

— Выведите Чикатило из зала суда.

Дверь клетки открылась в последний раз, и женщина, у которой Чикатило убил двенадцатилетнего сына, с такой яростью кинулась на него, что лишь трое охранников смогли остановить ее. Рыдания и аплодисменты мешались с гневными воплями. Некоторые родители на крик кричали, мучаясь от сознания, что справедливость, пусть сейчас она и восторжествовала, никогда не сможет восторжествовать по-настоящему, потому что не способна удовлетворить их самое страстное желание, они выкрикивали его с самого начала, кричали и сейчас: ДАЙТЕ ЕГО НАМ, ЧТОБЫ МЫ МОГЛИ РАСТЕРЗАТЬ ЕГО ТАК, КАК ОН ТЕРЗАЛ НАШИХ ДЕТЕЙ.

Эпилог

В тюрьме Чикатило обратился к своему любимому жанру, письменным жалобам.

Ксерокопии писем Чикатило к генеральному прокурору России немедленно поступали к Костоеву, который читал их с отвращением, изумлением и даже с весельем.

Содержание писем менялось, но суть их была прежней: Чикатило тоже был жертвой.

Жертвой коммунизма.

«Я отдал 40 лет своей жизни строительству коммунизма и в течение 25 лет был активным членом Коммунистической партии и свято верил в Мировую Победу Коммунизма… Я мечтал стать лидером Советского Союза.

Я стал жертвой преступной и антигуманной системы, голода, организованного Сталиным на Украине в 1933 и 1947 годах и приведшего к смерти миллионов людей, к случаям людоедства. Я являюсь жертвой сталинских беззаконий, крепостных условий в колхозах и многих лет застоя при Брежневе. Я жертва большевистского эксперимента — преступления, которые я совершил, совпадают по времени с преступной войной в Афганистане.

Можно ли рассчитывать, что кто-нибудь после этого останется нормальным?

Благодарю Бога за конец этой системы и ее убийц, чудовищ и преступников».

Надо ли говорить, что утверждения Чикатило были полны противоречий. Его преступления не совпадали по времени с войной в Афганистане, а начались за одиннадцать лет до нее. И когда он подчеркивал, как безраздельно отдавал себя делу коммунизма, — «Я никогда не взял ни одного отпуска и никогда не лечился в санатории», — его слова, хоть и верные сами по себе, имели одну цель — скрыть убийства, которые Чикатило совершил в 1982 году, когда поехал в санаторий лечить артрит.

Десятки миллионов людей пострадали при Сталине. И Костоев страдал при Сталине. Не было найдено никаких доказательств того, что у Чикатило был брат, которого похитили, убили и съели. Но два брата и сестра Костоева умерли за месяц в казахстанской ссылке. Систему следовало осуждать за вред, который она причинила, но нельзя сваливать на нее преступления людей.

Чикатило был не только жертвой коммунистической системы, но и жертвой своей собственной «нервной системы, которая — как писал он сам — потерпела крах. В отчаянии, страдая от приступов ярости, от нервного истощения и умственного расстройства, я набрасывался на тех невинных людей, которые сами были заложниками развращенной и чудовищной системы геноцида».

Чикатило считал причиной даже собственную кровь и цитировал в связи с этим статью из газеты «Известия»: «С точки зрения некоторых иностранных ученых характер человека, его темперамент и здоровье зависят от типа его крови. Предполагается, что те люди, у которых кровь относится к группе АВ, обладают, по крайней мере, двойственностью души».

Тут Костоев должен был согласиться: у Чикатило действительно было две души. Возможно, что он и родился с ними. Но не природа позволила второй душе отделиться и стать самостоятельной — это сделали убийства.

Единственно, в чем Чикатило, по-видимому, был искренен, полагал Костоев, так это в своих разглагольствованиях о мафии, которая загородила окна бедного дома, где жил его сын, уличным туалетом и частными гаражами — по этой части у него действительно был пунктик.

Чикатило дошел до того, что попытался представить себя жертвой религиозных преследований. Он писал, что его и его семью «беспощадно унижали, травили и избивали» при попытках посетить церковь. И требовал, чтобы сам патриарх Всероссийский, его святейшество Алексий II, не меньше, разрешил ему принести покаяние Богу в грехах, которые он совершил.

Но виновны были не только коммунизм, нервы и группа крови, виноваты были люди, подлые и недоброжелательные.

«На работе, когда я старался делать все как можно лучше, меня то и дело увольняли, выгоняли из дому, лишали нормальной жизни и заставляли скитаться по вокзалам, железнодорожным поездам и лесным полосам».

Во всем, что говорил или делал Чикатило, была ясно видна его цель: спасти или хотя бы продлить свою жизнь; его главный инстинкт — стремление выжить любой ценой — оставался здоровым и неизменным.

Костоев не обманывался, во всех жалобах Чикатило он видел одну только жестокость, да еще стремление отнять у людей, которых он убил, то последнее, что у них еще оставалось, — небывалость их страданий.

Но Костоев так до конца и не понял бы Чикатило, если бы тот не рассказал ему однажды такую историю.

— Сегодня утром меня повели в душ, — говорил он. — Там было много народу. Один из заключенных ходил и хвастался: «Я сижу за то, что прикончил пятерых». Я ничего ему не сказал. Но подумайте, как бы он себя чувствовал, скажи я ему, что прикончил 55 человек? — И рассмеялся от удовольствия.

Только тогда Костоеву открылось, кем был Чикатило по своей сути. Маска доброго дедушки, маска преданного коммуниста, маска оскорбленного и обиженного, наконец, маска психически больного, а за всеми этими масками — высокомерие человека, способного испытывать жалость только к самому себе. Чувство мести, взлелеянное убогими фантазиями. Отречение, как от ненужной помехи, от всего человеческого. Капитуляция перед силами зла, таинственными, как Бог и смерть, и реальными, как раны на теле ребенка…

Ольга Чайковская

Необходимое послесловие

1

Еще не видя этой книги, я отнеслась к ней с некоторым предубеждением, настороженностью, а если говорить правду, то и с неким ревнивым чувством. Мне довелось так много заниматься делами, которые расследовал Исса Костоев, — не раз я о них писала (сколько знаю, никто, кроме меня, о нем тогда не писал), тысячу раз рассказывала о них и в публичных выступлениях и в узком кругу, — что я привыкла считать их уже как бы своим достоянием, собственным «частным владением», и вторжение сюда другого, да еще иностранца, да еще с целой книгой, показалось мне покушением на мои исконные права.

Но стоило мне начать книгу, и мне стала ясна беспочвенность моих притязаний: Ричард Лурье знает о Чикатило куда больше моего. И дело не только в том, что он владеет огромным материалом, — он настолько вжился в этот материал, что смог не только описать события, но и показать (а это самое трудное) зарождение порочной страсти, механизм ее самооправдания и полную ее победу.

Но почему же все-таки, когда я читаю эту книгу, я не могу отказаться от впечатления: все так — и словно бы не так.

Сперва я подумала, что происходит это от некоторой беллетризации повествования — вот мы видим Чикатило, идущего по следу очередной жертвы, и слышим его мысли, почти ощущаем, какая волна на него накатывает; вот нам показан Исса Костоев, в тревожных раздумьях мерящий шагами свой рабочий кабинет. Спору нет, автор вправе позволить себе подобный прием изложения. Но почему же, когда он показывает мне Чикатило в пожаре его страстей, я ему верю, а когда следователь меряет шагами свой кабинет, у меня к автору веры нет? Дело, очевидно, не в беллетризации.

Кровоточащая и жаждущая крови душа Чикатило у самого автора вызывает сложные и сильные чувства — тут и профессиональный интерес, и понятное любопытство к монстру, здесь и отвращение, смешанное с невольным состраданием (потому что велики муки этого человека), и сознание великой опасности, от этого человека исходящей. Работа над книгой требовала большого напряжения — легко ли воссоздать образ выродка, который сознает себя выродком и вынужден ежечасно, ежеминутно скрывать от людей (и особенно от близких) это свое омерзительное уродство, — само изложение не может не стать тут эмоциональным. Живет Чикатило в семье с любимой женой, растит детей, работает (на работе зачастую сидит в одной комнате с женщинами), идет естественная, нормальная жизнь — и вдруг такая смена жизненных пластов. Днем едва ли не идиллия, и — ночь! И — лесополоса! Удачу автора объяснить нетрудно. Его увлекает сам материал, несмотря на весь ужас этого материала.

Конечно, присутствует здесь и убеждение, что людям нужно заглянуть в угрюмые подвалы преступного сознания, — а дело Чикатило дает к тому большие возможности. Я читала одно из писем, которое Чикатило написал в самом начале следствия и где он пытался себя объяснить. На каком-то усредненно-интеллигентном языке он уверял, что в его преступлениях виноваты советская власть, те страшные социальные условия, в которых он рос, — он повторяет, таким образом, известную теорию «среды», будто бы всегда во всем виноватой (окружающая среда, разумеется, многое определяет в человеке, но все же не из-за советской же власти Чикатило жрал человечину). Р. Лурье показывает истинные причины, глубинные процессы, происходящие в душе преступника, который одновременно и боится и жаждет своих кровавых наслаждений.

Следователь Костоев, разумеется, взят в плане обычной реальной жизни, без всяких душевных борений и бездн. Это — разумное начало, совершенное нравственное здоровье, профессиональная деятельность, в которую он влюблен, находится в полном согласии с законами божескими и человеческими. К своей заветной мечте — найти убийцу! — он рвется всей душой — цельной душой, ничуть не разорванной. Да, он в тревоге, порой в отчаянии, но и тревога эта и отчаяние определены внешними обстоятельствами (тем, что он долго не может поймать убийцу), внутренний мир его неизменно остается крепким.

Я помню, в каждом нашем телефонном разговоре я спрашивала Иссу Костоева: что с делом?

— Глухо, — отвечал он угрюмо. — Глухо.

И я перестала спрашивать. Нетрудно было понять, как ему тяжело. Каждое новое убийство было для него ужасом, на каждое он ехал, зная, что сейчас увидит такое, чего никогда еще не видали даже такие, как у него, всего повидавшие глаза.

И перед каждой жертвой он стоял, проклиная себя: эта женщина (девочка, мальчик), она мертва потому, что он, Исса Костоев, не схватил убийцу. Если бы схватил, она сейчас была бы жива и здорова. А он не смог.

При подобных обстоятельствах автор оказался в затруднительном положении: трудно строить рассказ на одном и том же многократно повторяющемся сюжете — и опять убийство, и снова мы его не раскрыли, и опять, и снова, — все это в конце концов может вызвать раздражение читателя. Ясно, что перед автором стояли задачи куда более сложные, чем изложение простого хода следственных действий.

Словом, Чикатило с его преступлениями оказался автору интересней и понятней, чем следователь с его поиском.

Между тем книга называется «Охота на дьявола», а всякую охоту мы, как правило, видим с точки зрения одного из ее участников — либо охотника, либо предмета охоты, и сочувствуем либо той, либо другой стороне. Когда охотники идут на волков, мы обычно на стороне охотников, мы знаем, в чем их цель, оцениваем их смелость, их профессионализм, тревожимся за них (если это действительно охота, а не бойня с вертолетов, как это теперь бывает).

Но ведь можно стать и на сторону хищника, как это сделал в своей песне Владимир Высоцкий. «Рвусь из сил, из всех сухожилий», снег, запятнанный неповинной волчьей кровью, — и наша радость, когда зверь ушел за флажки и спасен. В истории, изложенной в книге, все симпатии, разумеется, однозначно на стороне охотника, мы горячо желаем ему удачи, и в досаде, когда зверь уходит за флажки. И тем не менее он описан с чувством (неважно каким), и описан ярко.

А охотник?

Ему посвящено множество страниц, не меньше, чем его противнику, но в изложении можно заметить немало недостатков и просчетов, это видно уже в начале книги, в самом ее построении. Повествование идет двумя путями (жизнь Чикатило и жизнь Костоева), которые затем сливаются в один путь. Кстати, судьба распорядилась так, что оба они стали жертвами советской власти — горестными жертвами с самого детства. Чикатило рос во время великого голода, устроенного Сталиным (когда бытовало людоедство — в книге недаром приведен страшный рассказ матери Чикатило о том, как погиб ее старший сын). Иссе было два года, когда он вместе со всей своей семьей и всем своим народом был отправлен в Казахстан — автор стократ прав, рассказывая нам о зверской операции НКВД в феврале 1944 года, когда весь ингушский народ, за исключением тех, кого убили на месте, был погружен в теплушки, чтобы двинуться в дальний путь, который для многих стал последним. Костоев с детства ощутил тяжкий гнет власти (и с детства бунтовал против него — замечателен эпизод, когда одиннадцатилетний Исса бросился с кулаками на мальчика за то, что тот плакал, узнав о смерти Сталина, — и сам комендант потащил маленького ссыльного в комендатуру). Страдания, которые он пережил вместе со всем народом, жизнь с клеймом «спецпереселенца», едва ли не «врага народа», — только зная все это, можно понять характер Иссы Костоева с его обостренным чувством правды и справедливости.

Но и эти две начальные жизненные линии, следователя и преступника, опять же изложены неравноценно, у них разная динамика: если Чикатило стал на свой ужасный путь, уже идет этим путем, то Костоев еще только вступает в жизнь, учится, начинает работать, женится — перепад напряжение (и спад читательского интереса) налицо. Но самое главное заключается в том, что Р. Лурье, излагая другие уголовные дела, расследованные Иссой, все-таки скользит по поверхности, не достигает должной глубины.

Словом, Р. Лурье многое угадал в Чикатило.

Костоева он не разгадал.

Конечно, и в раннем деле (Гавриловой), о котором рассказал автор, иже виден Костоев, который идет напролом, наперекор следственным штампам и воле начальства (и это чистая правда, что Гаврилова, из камеры смертников вышедшая на свободу, потом, встретила Иссу на улице, падала на колени и обнимала его ноги с криками: «Люди! Вот человек, который спас мне жизнь!» Исса говорит, что это стало его ужасом, когда он, завидев издали Гаврилову ждал — вот сейчас впять подбежит и станет обнимать его ноги). Но были дела несравненно более сложные, значительные и глубокие. И уж несравненно более увлекательные.

Не могу понять как автор мог пройти мимо дела Владимира Стороженко — в книге этому делу уделено не более пяти страниц, между тем оно было не только одним из самых интересных с детективной точки зрения — за ним поднимались крупные проблемы. И собственно следственные, и важнейшие общеправовые. И общественные. На этом деле, поразительном, как его ни трактуй, пожалуй, легче всего было бы сказать, что это такое — феномен Иссы Костоева.

Пропуск, который необходимо заполнить.

Да, тогда, в восьмидесятых годах, на Смоленск и его окрестности обрушилась страшная беда: стали пропадать женщины, а потом их находили в оврагах, лощинах, на свалках, там лежали они, замученные, поруганные, задушенные, иной раз полгода лежали, иной раз год.

Кто-то нападал на них по ночам в глухих местах, на темных дорогах. Одна женщина сошла с автобуса на шоссе, до дому ей было не более полукилометра, но эти полкилометра она не прошла. Другая погибла и вовсе неподалеку от своего дома. Не только родные убитых, все в Смоленске были близки к безумию, когда пытались представить себе: ночь, пустынная дорога, одинокая женщина — кто-то крадется за ней, нападает сзади (или их несколько, и они открыто преграждают ей путь?) — что в ту минуту в ее беспомощной душе? Все, что происходило с ней дальше, людское воображение представить себе не могло (полную картину происшедшего эмали только судмедэксперты). Такие преступления могли повторяться снова и снова, в Смоленске большой завод, на котором работают по большей части женщины, многие из них живут в предместье или в области — что им делать, когда они в ночной смене? Не у каждой есть, кому встретить.

Этот кто-то, охотившийся по ночам за женщинами, стал кошмаром Смоленска.

Потом все как будто прекращалось, стихало, люди начинали понемногу успокаиваться, и вдруг с пороховой быстротой уже летела весть о новой страшной находке.

Местные милиция и прокуратура, хоть и выбивались из сил, ничего добиться не могли. В конце концов дело было поручено Прокуратуре СССР, в Смоленске работала созданная ею следственная группа.

А преступления продолжались.

Вот тогда-то руководство следственной бригадой было поручено старшему следователю по особо важным делам при прокуратуре РСФСР Иссе Костоеву (иначе говоря, следователю республиканской прокуратуры предстояло руководить следственной группой прокуратуры союзной).

Когда начальство Прокуратуры СССР поручало Костоеву руководство следствием, ему было сказано:

— Главное тут уже сделано, преступник найден. Остается только сто «раскрутить».

Найден?

Приехав в Смоленск, Костоев принялся читать дело этого «найденного». Молодой человек, прокурор отдела общего надзора областной прокуратуры Николай Гончаров, вел свою машину по шоссе вслед за автобусом, а в автобусе ехал некий пенсионер, и пришло в его бедовую голову, что молодой человек этот едет не просто так, а преследует одну из юных пассажирок (пенсионер видел, как они разговаривали в очереди к телефонному автомату). В это время Смоленск переживал одно из очередных убийств, и пенсионеру подумалось, что автобус преследует именно тот самый убийца. Он записал номер машины и сообщил властям. И Гончарова арестовали.

Костоев читал и дивился — ничего! То есть вообще ничего, что могло служить доказательством вины и оправдать арест! Он заявил, что продлевать срок содержания под стражей не станет и что прокурора надо освобождать.

По этому поводу в следственной группе возник конфликт — отметим его, с ним в наш рассказ вторгается его основная тема. Один из следователей (запомним и его) яростно настаивал на вине Гончарова и категорически протестовал против его освобождения. Столкновение стало настолько острым, что Костоев (а он горяч!) в сердцах сказал этому следователю:

— Вы хотите создать громкий липовый процесс — сенсация, мол, убийцей и садистом оказался не кто иной, как прокурор! Не будет процесса, я вам этого не позволю.

А поскольку у него не было времени на распри (а его противника поддержала Прокуратура СССР), он выделил дело Гончарова в особое производство, и таким образом упомянутый и не названный мною следователь был выведен из костоевской группы и вошел в другую, которая расследование по делу Гончарова продолжала.

И вот наша главная тема уже началась, уже пошла.

Речь идет о важнейшем звене системы правосудия — следственном аппарате, о его характере, его задачах, его практике — а в частности и о том, каким он представляется общественному мнению. Для нашего общества, пережившего времена террора, когда кабинет следователя был превращен в камеру пыток, эта проблема отнюдь не является академической или второстепенной. Обществу важно знать, каков он, нынешний следователь.

— Все они одним миром мазаны, — сказала мне некая дама, легко сказала, как нечто само собой разумеющееся, всем давно известное, и глаза ее, сроду не видавшие ни одного живого следователя, глядели ясно. И в ответ на мой изумленный взгляд она прибавила с укоризной: — Вы-то уж это знаете лучше, чем кто-либо другой.

«За что боролись, на то и напоролись», — подумала я похолодев. Десятилетиями мы, авторы судебных очерков, яростно бросались на сотрудников правоохранительных органов, и следователей в том числе обвиняя их в нарушении закона. Да и как могли мы иначе, если нарушений этих было множество, и среди них тяжкие, ломающие судьбы. Любому ясно, что юрист, сознательно ставший на путь беззакония, — одна из самых страшных разновидностей оборотня, это и доказывать не нужно. А поскольку сталинско-брежневское время оставило по себе не только идеологию, но и кадры, нам приходилось выступать много и резко. Правда, каждый раз, говоря о беззакониях того или иного следователя, я клялась и божилась, что мои обвинения не могут бросить тень на тех, кто профессионально и самоотверженно работает, тем более что безмерно трудна работа следователя и вот уж действительно требует человека целиком (с утра до вечера и без выходных). Мои общего вида заклинания не задевали привычных ушей читателя, зато страдания тех, кто годы невинно просидел в тюрьме (и их матерей, их сыновей!), находили в его сердце живой отклик и запоминались.

И вот теперь эта молодая дама — как нечто само собой разумеющееся: «Все они одним миром…» Все! Все до единого! Этот наш социологизм в отношениях к людям, дубовый, мореный социологизм, который не желает ничего знать о данном живом человеке, но исходит только из его принадлежности к той или иной социальной группе («Все экономисты!», «Все кавказцы!», «Все сантехники!»), как он, честно говоря, надоел, как постыден, вреден — и как скудоумен. Если бы еще она была исключением, эта дама, но она не одинока, подобные высказывания приходилось мне слышать в беседах, на встречах, читать в редакционной почте. Но вот что страшно: отнюдь не все те, кто так высказывается о работниках следствия, выражают тем самым им свое неодобрение, напротив, многие убеждены: неважно, каков он и какими методами действует, только бы боролся с преступностью, — говорят они так, не подозревая (хотя ввиду российского исторического опыта, особенно недавнего, — могли бы сообразить) всей бездонной опасности того, что говорят. (Одно время бытовала и такая концепция: прокуратура, следственный аппарат, это-де тоже хорошая мафия, так пусть же одна мафия, формальная, сожрет другую, неформальную, — сегодня мы видим, что происходит, когда мафия идет на мафию, когда они перемешиваются и уже не разберешь, кто кого и за что застрелил.)

Между тем, хотели мы того или нет, авторы судебных очерков выступали с резкой критикой (и она нашла горячий отклик в обществе), направленную против худших представителей следственного аппарата, против всего этого аппарата. Тень брошена. И нередко людям, работающим на износ, раскрывающим сложнейшие преступления, приходится расплачиваться за портачей, насильников и фальсификаторов — а порой и за безответственные нападки прессы. Тень брошена, а с тем заострена одна из самых существенных проблем нашего права. Наш рассказ об Иссе Костоеве позволит нам во многом беспристрастно разобраться.

Итак — смоленское дело.

Анализ материалов давно уже позволил предположить с большой долей уверенности, что убийства совершает один и тот же человек; судмедэксперты сказали: у него четвертая группа крови. По-видимому, в его распоряжении автотранспорт — преступления всегда совершались неподалеку от шоссе. Началась огромная оперативная и следственно-поисковая работа — в распоряжении костоевской бригады и силы были огромные: вся местная прокуратура, вся милиция общественные инспекторы, дружинники. Был составлен фотоальбом вещей (вернее, их аналогов), которые убийца снял со своих жертв, часы, сапоги, а также золотые серьги кольцами и другие ювелирные изделия. У каждого следователя, каждого оперативника, каждого участкового был в кармане такой микроальбом.

Проверка шла глобальная — спецприемники, общежития, рынки, рестораны, кафе, столовые, железнодорожный вокзал, автовокзалы. Сотрудники обходили медицинские учреждения, выясняли, не обращались ли сюда женщины со следами травм (найти бы хоть одну живую!).

Костоев распорядился поднять все прекращенные дела, связанные с нападениями на женщин, все отказные, все приостановленные и посылал их в райотделы с предписанием проверить заново (нет ли там похожих). В связи с этим, скажем попутно, возникло некое напряжение в его отношениях с некоторыми работниками местных правоохранительных органов, которое, как мы скоро увидим, сильно обострится в связи с одним весьма любопытным и трагическим обстоятельством.

Особое внимание было, разумеется, направлено на автохозяйства, автобазы, на владельцев частных машин. Проведена была проверка всех без исключения водителей на группу крови (есть предписание Минздрава, чтобы в паспорте водителя на случай, если потребуется медицинская помощь, была указана группа крови, этим постановлением и воспользовались для общей проверки); все водители, у которых оказалась четвертая группа, были под особым контролем.

А следователь второй следственной бригады, имя которого мы не назвали, по-прежнему занимался делом прокурора, и прокурор этот по-прежнему сидел в тюрьме.

И вдруг Костоев узнал: совершено нападение на женщину; сообщила ее подруга, сама она говорить об этом не хочет. Неужели наконец-то — живая? Жертва нападения, назовем ее К., была в ужасном состоянии, глаза налиты кровью, на шее черные пятна, а говорить не только не хочет, но, кажется, и не может. С ней работала следователь 3. Атаманова, на чей такт и опыт Костоев полагался. Вся надежда была на нее. В конце концов К. ей рассказала, как все это произошло, как она просила преступника оставить ее в живых, а он ответил, что ему в том нет никакого расчета. Помнила она его неотчетливо (он ее почти было задушил и, думая, что она мертва, отволок в темное место и бросил). Но рассказала она все же немало: высок, на руках и груди татуировка. По ее смутному рассказу был составлен фоторобот, разосланный по всем милицейским отделам и отделениям.

В одном из райотделов вместе с сотрудниками рассматривал его некий общественный инспектор ГАИ. Он тоже принимал участие во всех поисках, однажды даже стал свидетелем нападения на женщину, была ночь, преступник скрылся, но он успел его разглядеть и мог описать. Теперь он смотрел на фоторобот и усмехался, но ничего не сказал. Кстати, собственную жену он с ночной смены тоже ходил встречать.

Между тем сотрудники показывали потерпевшей К. альбомы особо опасных преступников, и вот наступил день, когда по поводу одной из фотографий она сказала нерешительно: вроде похож.

Кто такой? Некий Стороженко, водитель грузовика, дважды судимый (впрочем, еще «по малолетке»). Группа крови? Не проверялся. Как так не проверялся? Выяснили: когда на его автобазе шла проверка, он уволился и поступил на автобазу, где проверка уже прошла.

Это было интересно.

Костоев послал одного из следователей проверить по путевым листам, что делал Стороженко в дни преступлений, проезжал ли вблизи тех мест, где они совершены. К примеру, невдалеке от шоссе на Рославль была убита И. — ездил ли в это время Стороженко по шоссе на Рославль? Да, ответил сотрудник, ездил в поселок Гнездово на завод за керамзитом.

Новый фоторобот был изготовлен на основе фотографии Стороженко и опять разослан по всем отделам и отделениям милиции.

Когда в райотделе милиции (может быть, даже из-за плеча начальника?) смотрел на новый фоторобот тот самый общественный инспектор ГАИ, высокий, красивый и, кстати, с татуировкой на руках, он уже не усмехался.

Теперь каждое преступление примеряли на Стороженко. Был случай убийства в самом Смоленске, но произошло это в воскресенье, когда автобазы закрыты, закрыта была и та автобаза, где работал Стороженко, но ему-то как раз выписали путевой лист, он возил снег из города. Снова совпадает?

Костоев помнил: в последнем убийстве родные погибшей, возвращаясь домой примерно в час убийства, заметили на шоссе грузовик «ГАЗ‑93», стоявший на обочине с поднятым капотом. Проверили все машины «ГАЗ‑93», которые в тот день и час проезжали по шоссе, таких машин оказалось 76, в их числе была и машина Стороженко. Опять совпадает!

Костоев ничего не знал об общественном инспекторе ГАИ (который вместе с группой милиционеров рассматривал новый фотороб и который вполне оценил, насколько фоторобот уже точнее воспроизводит его собственное лицо), но понимал, что надо спешить. Конечно, проще всего было бы предъявить Владимира Стороженко на опознание потерпевшей К., так Костоеву кругом и советовали настоятельно: она его опознает — и все станет ясно! А если не опознает? — думал Костоев. Ведь она в темноте его не разглядела, а потом долгие часы в полном беспамятстве лежала в кустах. Было у Костоева и еще одно соображение: предположим, Стороженко признается в этом эпизоде, но ото всех остальных отопрется, замолчит, что останется тогда делать следователю? Ведь нужно изобличить его в каждом убийстве, каждое доказать, — только тогда, кстати, можно быть спокойным, что по улицам Смоленска не ходит еще один убийца. Нет, пусть лучше преступник не знает, что К. осталась жива.

А следователь, которого мы не назвали, все допрашивал и допрашивал прокурора Гончарова, требовал признания, а негодяй этот все никак не признавался.

Можно уже было Стороженко задерживать. И представьте, как раз в это время к Костоеву прибежали работники местной милиции уговаривать: Стороженко? Да вы что, он у нас проверен-перепроверен, он у нас общественный инспектор ГАИ и вне подозрений, а если он и сидел, так по малолетке, с кем не бывает?

— Вы хоть с Кировской областью, с колонией, где он сидел, связывались? — спросил Костоев.

Сам он уже давно знал характеристику, которую дает колония: дерзок, опасен, предельно жесток.

Рано утром 21 июля 1981 года Стороженко задержали, когда он шел на работу (одновременно на допрос вызвали его жену и брата).

Он пришел спокойный, веселый, улыбался, а когда услышал, по какому поводу его вызвали, рассмеялся не без иронии.

Я могу себе представить эту сцену. Костоева знаю, а преступника видела на фотографии. Когда я эту фотографию разглядывала в Прокуратуре РСФСР, один из сотрудников спросил посмеиваясь: «Ну, как насчет Ломброзо?» Да, знаменитому психиатру и криминалисту с его теорией преступного типа, обладающего преступным обликом, тут делать было бы нечего.

И все-таки данный случай являл собой нечто невероятное. В книге Р. Лурье сказано, что Стороженко — истинно славянский тип, на самом деле — интернациональный красавец, хоть в кино, французском или итальянском, его снимай. По виду — интеллигентный рабочий, а может быть и младшим сотрудником какого-нибудь института. Впрочем, подобные определения ничего не определяют. Главное — нет никакого сигнала опасности от этого лица, напротив, глаза из-под ровных темных бровей глядят задумчиво и как бы с неким в глубине их вопросом; рот хорошо, мужественно очерчен, с некоторой тенью горечи, может быть (любая девочка со спокойной душой сядет к такому в кабину — старший брат!).

Подобное лицо — идеальный заслон, если надо скрыть такую вот душу, до краев полную жажды крова и грязи.

И страх меня взял. Может быть, в наше неестественное время, когда с неба идут ядовитые дожди, а земля рождает ядовитые плоды, может быть, нынче и разорвалась она, связь между лицом человека и его духовным миром, и глаза уже больше не зеркало души, а нечто вроде печных заслонок, но очень маленьких и цветных, назначение которых — надежно скрыть все, что там, в душе, девается?

И вот человек с таким лицом и такими глазами сидел теперь перед Костоевым.

В других кабинетах допрашивали его жену и брата: дома у него шел обыск.

Костоев задавал вопросы самые простые и, если посмотреть со стороны, вовсе безопасные. — кстати, в том-то и дело, что следственные ловушки, которые расставляет мастер, опасны для одного-единственного человека на свете — самого преступника, для всех же остальных безопасны; проследите борьбу Порфирия Петровича с Раскольниковым, вслушайтесь в вопросы, которые задает следователь — каждый из них являет собой ловушку. Тот же вопрос о малярах, что работали в верхней квартире, — невиновного он ни в малейшей степени не взволновал бы, а Раскольников мечется, стараясь сообразить, мог ли он видеть маляров, когда приходил к старухе? Следователь не имеет права на ложь. Дурацкое вранье следователей-непрофессионалов (к примеру, на месте преступления, мол, нашли твои отпечатки пальцев, или соседи видели, как ты входил и выходил) — это ловушка не для подследственного, а для самого правосудия: человек может «признаться» от страха, от отчаяния, а может и просто тут же на месте умереть от инфаркта.

— Приходилось ли вам, — спросил Костоев между прочим, — ездить в поселок Гнездово?

— Ездил, — ответил Стороженко. — Не помню когда, но ездил через Красный Бор.

Ни слова больше, а какое напряжение тотчас же возникло! Стороженко уже не улыбался, это следователь усмехнулся про себя: противник, почуяв опасность (Раславльское шоссе!), сообщил, что ехал в поселок другой дорогой, хотя его об этом не спрашивали. Понимает, конечно, что зря поспешил с Красным Бором. И разом заметался. Но все еще никак не может сообразить, где «засветился» и в чем, но ощущение, что следователь уже знает многое, может быть, главное, — конечно, растет.

Это-то Костоеву и нужно.

— Вот вы не прошли проверку на группу крови, — заметил он. — А хотите, я вам скажу, какая у вас группа?

— Скажите.

— Четвертая.

И вызвал к себе в кабинет лаборантку.

Конечно, был тут некий риск, но следователь действительно был уже уверен. Группа оказалась четвертой.

Звонит телефон, следователь Атаманова сообщает: жена Стороженко спокойно, явно ничего не подозревая, говорит, что муж год назад подарил ей золотые серьги кольцами, она их, по несчастью, сломала и потому отдала в починку.

— Дарили ли вы когда-нибудь жене золотые вещи? — спросил Костоев на другой день.

— Никогда, — ответил Стороженко.

Костоев записывает это его «никогда», дает ему расписаться и только потом знакомит с показаниями жены.

Стороженко говорит, что жена ошибается, что она лжет, наконец, — и знает уже, конечно, что попадается на каждом шагу.

Вскоре будут найдены и мастер, чинивший серии, и даже ювелир когда-то их сделавший — те самые, что были в фотоальбоме, который носили в кармане все оперативники и все участковые.

Тут надо особо сказать о тех, кто производил обыск в доме Стороженко. Сотрудники костоевской группы Михаил Люксембург, Валерий Костырев и Григорий Есилевич. Среди хлама и мусора разглядели они оплавленные, обугленные кусочки металла, сперва подумали, что это сгоревшие радиодетали, но потом поняли — нет обломки ювелирных изделий. Важнейшие доказательства.

Костоев сжимал кольцо медленно, он намеренно это делал: боялся, как бы не оборвался разговор.

Ему нужно было признание.

Ему нужно было признание совсем не для того, чтобы тащить в суд эту «царицу доказательств», нет, — во-первых, для собственной убежденности, а во-вторых, для дальнейшей своей работы, чтобы с помощью признания, разумеется истинного, а не липового, получить реальные доказательства по всем другим эпизодам. Но кольцо-то сжималось (а в распоряжении следствия были к тому же и другие доказательства, находки, которые смоленские криминалисты зафиксировали еще тогда, когда погибшие были обнаружены, а убийца еще не был арестован, — какой-нибудь волосок или след от сапога).

Признался Стороженко на третий день (это было 23 июля, а принял Костоев дело к своему производству 3 апреля, значит, ему, чтобы поймать убийцу, потребовалось около трех месяцев — напомним, что сотрудники следственной группы Прокуратуры СССР безрезультатно работали два года).

В книге Р. Лурье сказано, что Стороженко признался, поскольку Костоев дал ему ложную надежду на жизнь и все время эту надежду в нем поддерживал (есть такой прием, на следовательском жаргоне он называется «соской», лучше было бы сказать «пустышкой»). Нетрудно, однако, убедиться, что не этот прием заставил преступника сознаться, мы видели, он был прижат к стене доказательствами, ради которых Костоеву и его сотрудникам пришлось порядком поработать. Стороженко был сломлен неопровержимыми доказательствами, и отрицать ему уже было невозможно. Да, Костоев применил прием «пустышки», но позднее, когда признание было уже получено и закреплено целой системой неопровержимых доказательств. И было это в период, когда Стороженко впал в апатию, пытался перерезать себе вены. Поддерживая в нем надежду на жизнь, следователь хотел, чтобы он рассказывал и не останавливался, не замыкался в себе, что неизбежно, если преступник теряет надежду и впадает в отчаяние. Конечно, прием «пустышки» тоже коварен, но тут скорее речь не о лжи, а о двусмысленности.

Между тем какие-то психологические приемы в работе со Стороженко были необходимы. Признавшись на следствии, потом в тюрьме, он впал в состояние такого бешенства, что у дверей его камеры, у глазка, целые сутки сидел надзиратель — боялись самоубийства.

А придя в себя и убедившись, что деваться некуда, перестроился и стал энергично работать на сохранение жизни. Он рассказывал. Рассказывал подробно, приводил на места преступления, вспоминал подробности, опознавал убитых по фотографиям — все одиннадцать убийств.

А потом стал рассказывать, как убил женщину возле озера. Какую женщину, возле какого озера? — Костоев ничего не знал об этом убийстве. Двенадцатое?

Как это могло быть, что ему не представили по этому поводу ни единого документа? — что же, в городе никто не пропадал, трупа нигде не находили и у милиции об этом, двенадцатом, вообще никаких сведений нет?

Почуяв неладное, умный Костоев не стал обращаться к местной милиции, но принялся расспрашивать знакомых юристов, не припоминают ли они подобного дела, и кто-то вспомнил, действительно было убийство женщины возле озера, было и уже прошло через суд.

Суд? Кого же судили?

Убийцей оказался Поляков, муж, его судили, осудили, он сидит сейчас в колонии, восемьдесят километров от Смоленска.

Не теряя ни минуты, Костоев помчал на машине в колонию.

К нему вывели невысокого, наголо стриженного человека, в черном хэбе, немолодого, очень бледного. Исса представился.

— Что еще вам от меня нужно? — сказал человек. — Я признаюсь, я убил жену, чего вы еще от меня хотите?

Он говорил ровным голосом, изможденное лицо его было недвижно, а Костоев смотрел на него и все про него понимал. Он знал, путем каких страданий прошел этот человек, прежде чем его сломали, и что сейчас делается в его душе: пришел этот следователь, думает он, с обычной их ложью, с какой-то новой ловушкой, а значит, и с какими-то новыми муками, главное сейчас — собрать все силы и не поддаться на его провокацию.

Что бы Костоев ему ни говорил, Поляков не верил ни единому слову — и тому, что будто бы найден настоящий убийца, тоже не верил.

Трудная задача стояла перед следователем, может быть не легче, чем при допросе Стороженко. Тогда, во всеоружии улик, он мастер тактики и натиска, жестко вел преступника к признанию, а тут было совсем другое дело, да и сам Костоев был другим, он жалел этого человека и был совершенно ему открыт. Преступнику он настойчиво демонстрировал, что знает о его преступлениях, — чтобы получить признание. И Полякову он показывал, что знает всю схему его «признательных показаний», — чтобы ее разрушить.

И была у Костоева еще одна задача, самая трудная, — узнать у Полякова, кто и как вынудил его признаться, узнать, кто заставил несчастного назвать имена. Вот это-то и было для узника самым непосильным. В глазах его глубоко жило недоверие — недоверие и страх.

— Вы сказали на следствии, — говорил Костоев, — что бросили нож в озеро, но ножа там не нашли.

Поляков молчал.

— Вы сказали, что незадолго до убийства распили с женой в кустах бутылку вина — не нашли там вашей бутылки. Ни одного доказательства нет.

Молчал Поляков. Казалось, он был мертв. Неужто душу его действительно убили?

Я представляю себе эту встречу, спокойные (с глубиной) глаза Иссы, думаю, они очевиднее слов говорили: я пришел спасти тебя и спасу, что бы ты мне ни плел. Я должен знать правду.

— У вас было алиби, — продолжал он. — Его затоптали. Разве это не так?

Поляков и тут ничего не ответил. И промолчал всю ночь. Только под утро вдруг заплакал, и тогда стало ясно, что он живой.

Он рассказал, как все это произошло, и назвал имена работников милиции, которые заставили его взять на себя убийство жены (они с женой уже несколько лет жили нерасписанные, а тут как раз должны были расписаться).

Ну, теперь уж этого человека ни на минуту нельзя было оставлять в колонии. Его могли заставить отказаться от только что данных Костоеву показаний, могли натравить на него уголовников, он вообще мог исчезнуть (перевели, мол, в другую колонию, сейчас он где-то на этапе), да мало ли что могло с ним случиться!

В тот день Исса из колонии не уехал, он запросил санкцию прокурора, опечатал и захватил с собой дело Полякова. А самого его — сам лично! — доставил в Минск и оттуда — сам лично! — посадил в поезд в «вагонзак» на Москву — до своего освобождения Поляков сидел в Бутырках. Костоев прекратил его дело и возбудил другое — против сотрудников милиции, допустивших беззаконие.

Итак, но всем эпизодам этого дела были получены признания Стороженко, и, честно говоря, я со своим скверным правовым опытом (поскольку в редакцию хорошо расследованные и благополучно завершенные дела никогда не попадают, сюда идет один только следа пенный брак) не без некоторой тоски подумала, что теперь, когда по некоторым эпизодам доказано, что Стороженко — убийца, остальные эпизоды уже будут доказываться вообще его «признательными» показаниями. Хотя закон и требует, чтобы каждый эпизод был неопровержимо доказан, следователи часто перестают быть внимательны к отдельным эпизодам, если по делу вообще доказали, что подследственный убийца.

Но Исса доказывал каждый эпизод, — и я не могу лишить себя и вас удовольствия рассказать, как именно он это делал.

Сторож водозаборной станции на Днепре рано утром спустился к реке и увидел, что на большом валуне, поднявшемся из воды, лежит узел, явно кем-то принесенный сюда ночью. Узел оказался женской курткой, в которую были завязаны женская одежда и белье. Сторож позвонил в милицию, куда как раз в это же время обратился некто П., жена которого ушла с работы и домой не пришла.

Он опознал и белье и куртку, сообщил, что на руке у жены были часы, а в милиции ему сказали, что жена его утонула (как видно, в подробности при этом не очень вдавались, иначе сотрудникам отделения пришлось бы ответить на вопрос: если бедная женщина утонула, то кто же связал в узел и положил на валун ее одежду? Самой милиции, как видно, подобный вопрос в голову не пришел).

Черед несколько дней какой-то человек, вслед за своей собакой спустившийся в лощину, нашел там труп пропавшей женщины, и было это совсем в другом конце города — загадка, которую никто не собирался разгадывать.

А Стороженко утверждал, что собственной рукой бросил узел в Днепр с моста.

Костоев настойчиво спрашивал его, не перепугал ли он это место, не запамятовал ли — нет, тот стоял на своем.

Это было серьезное противоречие, которое должно было быть устранено: тот факт, что обвиняемый привел на место преступления, сам по себе неопровержимым доказательством быть не может, у работников следствия столько возможностей подсказать ему и место преступления, и обстоятельства, что никакие понятые, пусть и самые внимательные, не помогут (а понятые, кстати сказать, порой бывают вовсе не внимательны, не знают, на что нужно обратить внимание, а зачастую полагают, будто их вообще пригласили для проформы и что властям виднее).

Показания Стороженко необходимо было проверить, не исключена была возможность, что он не убивал, но знал об этом убийстве и по каким-либо соображениям его признавал, а может быть, он убивал не один, может быть, был сообщник, который сам прятал одежду. В таком случае отнюдь не исключена была возможность, что по Смоленску и его окрестностям бродит еще один убийца.

Это значило, что нужно выяснить, каким образом и кто отнес в другой конец города узел с вещами и положил его на валун.

Исса долго думал над тем, как все это решить, и придумал.

Он распорядился, чтобы подобрали аналогичные вещи, куртку и белье, связали в узел и бросили в Днепр с того моста, на который указал Стороженко.

Узел, естественно, поплыл вниз по течению, плыл медленно, рядом в лодке дрейфовали двое молодых следователей. По берегу шли понятые. Узел не торопился, плыл с достоинством, следователи в лодке сильно, надо думать, скучали, равно как и шедшие берегом понятые. Так продвигались они весь день.

К вечеру на правом берегу показалась водозаборная станция, а с ней и тот самый валун.

Узел на него — ноль внимания.

Следователи позвонили с берега Костоеву:

— Проплываем мимо.

Это значило, что задуманный им эксперимент ничего не доказал. Но затем все они, и следователи, и понятые, насторожились: узел стал поворачиваться, вертеться и вдруг, развернувшись, бодро повернул направо и, влекомый каким-то течением, прибыл точно к тому самому валуну и, прибившись к его выступу, остановился.

Цены нет этому следственному эксперименту, так он многозначителен. Я не раз рассказывала его юристам, в особенности когда нужно было опровергнуть теорию, согласно которой истину в ходе следствия и судебного процесса будто бы вообще — в принципе! — невозможно установить. Эта теория идет еще от времен Вышинского, когда ее пытались обосновать исходя из принципов марксизма, из положений диалектического материализма, согласно которому абсолютной истины не существует, есть только относительная. Времена были такие, что комичность подобных рассуждений выявлена быть не могла, — и вот в печатных и устных выступлениях юристов-ортодоксов можно было услышать, что следствие и суд добывают только сведения об истине, а самой истины добыть не в состоянии. Удивительным образом и сейчас иные ученые, далекие от следственной и судебной практики, не верят, что профессионалы-юристы могут с точностью установить, как на самом деле развивались события преступления и кто в нем виноват. Надо ли говорить, какой вред подобная теория может нанести правосудию, каким оправданием может послужить она следователям — портачам и фальсификаторам, если им сказать, что истина по делу все равно обнаружена быть не может. В самом деле, зачем тогда трудиться, если можно добыть только сведения о ней, а сведения могут быть самые разнообразные, и за, и против, и так, и эдак — критерия истины нет, значит можно что угодно выбирать и как угодно компоновать и толковать. Узел с бельем, плывший весь день по Днепру и приплывший куда следовало, и опровергал, и доказывал.

Предстояло найти часы погибшей. Стороженко показал заброшенный колодец, куда их выкинул. В нем стояла густая жижа, следователи (их было трое, тоже все молодые), стараясь не дышать, стали ведрами эту жижу вычерпывать, выкидывали вместе с нею дохлых собак, кошек и прочую дрянь (это полезно нам знать — чем порой приходится заниматься работникам следствия). Когда они вычерпали слой и добрались до дна, в колодец хлынула вода. Дело, кстати, было в декабре, холод лютый. Пришлось снова вычерпывать до дна, чтобы потом руками копаться в грязи, выискивая часы, которых, может, тут вовсе и нет. Три дня работали они, еду носили им сюда, к колодцу.

И все-таки нашли их, эти часы, маленькие, дамские, показывающие час сорок пять минут 18 сентября, когда они остановились в ночь убийства.

И вновь вместе с ними часами была добыта неопровержимая истина.

А в обвинительном заключении, написанном Костоевым, мы прочтем по этому поводу всего несколько строк: в целях проверки показаний обвиняемого в колодце искали и нашли часы такой-то марки, с таким-то номером на корпусе, опознанные тогда-то родственниками погибшей такими-то; а календарь на часах показывал 18 сентября час сорок пять минут. Вот и все.

С сапогами убитой тоже пришлось повозиться. Стороженко показал, что спрятал их на свалке, засунув в пустой автомобильный баллон. Огромная городская свалка! — пришлось идти по ней целым фронтом, разгребая и разглядывая. Нашли и сапоги.

Преступнику казалось, он надежно распорядился вещами — что в реку, что на свалку, что в колодец. Ему и в голову не приходило, что найдутся профессионалы, которые все это разыщут.

Когда наблюдаешь работу таких следователей, невольно хочется еще раз вернуться к замечательному тезису «все они таковы». Да что общего между сотрудниками костоевской бригады и теми бесстыдниками, которые выбивают признание, запугивают свидетелей, фальсифицируют документы. Надо ли говорить, что при методах расследования, которыми пользовались Костоев и его товарищи, признание Стороженко само по себе значения не имело (оно важно и очень полезно, особенно в самом процессе расследования: признаваясь, преступник может раскрыть обстоятельства, неизвестные следствию, — но само по себе признание доказательством быть не может), если бы он на суде отказался от своих показаний, это ни в малейшей степени не поколебало бы систему доказательств, изложенную и обвинительном заключении.

Но постойте, а как же другая бригада, та самая, что вела дело молодого прокурора Николая Гончарова, арестованного по «сигналу» бдительного пенсионера. Она тоже не сидела сложа руки, эта бригада, работала вовсю. Но прежде несколько слов о самом Николае Гончарове.

Он молод, он «силен как лось», очень спортивен (разряды), выпускник Свердловского юридического института (в институте он, как и все студенты, был влюблен в профессора С. С. Алексеева). В своей прокурорской работе он не раз вступал в конфликт с местными властями, с коллегами из милиции и прокуратуры, предвидел: если что, с радостью ухватятся за любой предлог, и, когда почувствовал за собою слежку и тем более когда его вызвали на допрос, тотчас понял, откуда ветер дует. Но того, что произойдет дальше, он предвидеть не мог, просто не знал, что подобное может с ним произойти.

Источники, которыми я пользуюсь в рассказе о деле Николая Гончарова, — это материалы дела (а оно велико, 17 томов, я читала их в Прокуратуре тогда еще РСФСР), обвинительное заключение, приговор и многое другое. Но есть ситуации, которые документами подтверждены быть не могут, особенно если дело касается пытки, застенка — на том он и стоит, застенок, что голоса узников гаснут за его глухими стенами. Николай Гончаров заслужил, чтобы его выслушали.

Когда его арестовали и он отказался признаться в убийствах, как того от него требовали, его бросили в подвал — бросили в буквальном смысле этого слова — на пол ударом сапога. А перед тем сорвали с него одежду, заломили руки за спину, защелкнули наручники — нарочно косо, чтобы впивались, — и вот он на полу в ледяной воде. Несмотря на то что он «здоров, как лось», он понимает, тут ему не выдержать — хотя бы уже потому, что в скором времени «полетят почки».

Часы ползут — или это уже дни ползут? Придет время, и ему швырнут какое-то омерзительное тряпье (одевайся!) и поведут на допрос. Следователей несколько, но среди них явно лидирует один.

Пора все же его назвать — это небезызвестный Гдлян, именно так он начинал свою карьеру.

Разговаривал он, продолжает Гончаров, на чистом мате, то впадал в истерический крик («Передо мной министры стояли на коленях и плакали!»), то внезапно переходил к нарочитому спокойствию: «Ну как, признаваться будешь?»

Николай не отвечает, его бьет озноб.

— В подвал! — раздается команда.

И опять ледяная вода и холод до костей. Опять тянутся дни — чтобы не потерять им счет, он делает узелки на нитке, выдернутой из ветоши. За это время атлетическое тело Николая ссыхается в скелет — даже когда приносят похлебку (мука, разведенная водой), он боится ее есть: от нее сердцебиение, адская головная боль, однажды он нашел в ней нерастворившуюся таблетку.

И все же он верен своему решению: не сдаваться.

Так вот и работала эта вторая следственная группа — параллельно костоевской.

Наконец и эту вторую бригаду посетила удача: признался младший брат Николая — Иван, признался в том, будто бы Николай сказал ему как-то, что насилует и убивает женщин. Признался Иван и даже написал «явку с повинной» — в том, что знал о преступлениях брата и не донес властям. «Подумав и осознав всю тяжесть преступления, совершенного моим братом Гончаровым Н. С., я не хочу стать укрывателем этих преступлений, так как вспомнил все разговоры брата, касающиеся факта насилия и убийств». А родителям своим он писал: «Мне прямо говорят, что убивал Николай. Ему докажут эти преступления, и его или признают дураком, или расстреляют, а мне за укрывательство дадут лет пятнадцать. Говорят, что Колька шпион». Не только уговоры, однако, вынудили Ивана признаться, он рассказывает, что ему были предъявлены заключения экспертиз: на убитых женщинах нашли волосы, светлые, принадлежащие Николаю! (Кстати, Стороженко черноволос.) Можно предположить, что и в его похлебку попадали таинственные таблетки. Таковы были удачи этой второй следственной группы.

А Костоеву предстояло провести опознание вещей, которых было тем более много, что преступнику они должны были быть показаны в числе других, нейтральных, среди которых он должен был опознать «свои», снятые с убитых. И Костоев решил провести это опознание следующим образом: он попросил у торга тридцать манекенов. Искусственные дамы с их выставленными коленочками, жеманными пальчиками (улыбок не видно, на головах дам бумажные пакеты) стояли в платьях и шубках мертвых женщин.

— Да он у тебя с ума сойдет, — говорили Костоеву.

Но Костоев своего подследственного знал (и я сомневаюсь в правильности слов Р. Лурье, когда он говорит, что Исса в ходе следствия Стороженко едва ли не полюбил). Тот с ума отнюдь не сошел, а двинулся по рядам, безошибочно узнавая вещи (и даже заметил подмену сапог — на той, сказал, были более ношенные). Ничто не дрогнуло в его красивом лице. Была тут некоторая забота, видно, хотел ответить правильно, была доля любопытства, и больше ничего.

Каков был Владимир Стороженко, видно из эпизода, который описан в книге Р. Лурье, но, как мне представляется, недостаточно динамично, во всяком случае, не с той долей свирепости, какой он отличался. Было это в Лефортовской тюрьме, куда Костоев перевел Стороженко из Смоленска. В комнате, где происходят встречи со следователями и адвокатами, он «выполнял 201‑ю», иначе говоря, том за томом знакомился с материалами своего дела. При этом присутствовали — его адвокат, следователь группы Костоева Есилевич (сам Исса писал обвинительное заключение), ну и конечно, конвой. Стороженко читал спокойно, но вдруг вскочил с перекошенным от ярости лицом: только сейчас, из материалов дела, он узнал, что арестован его брат. Костоев об этом не сказал, — значит, скрыл! Стороженко был в бешенстве, кидался на следователя, на адвоката, и конвой никак не мог с ним справиться.

— Где Костоев? — рычал Стороженко. — Я его убью! Я ему горло перерву.

Когда Костоев, которому сообщили, что происходит в Лефортово, примчался в тюрьму, Стороженко с неимоверными усилиями был заперт в своей камере.

А Костоев потребовал, чтобы подследственного вернули. Ему ответили: невозможно, Стороженко сейчас так опасен, что не может быть и речи, чтобы его снова сюда привести.

Но Костоев не мог допустить, чтобы подследственный остался в подобном состоянии. Он должен был с ним объясниться.

— Приведите, — приказал он.

Стороженко шел тюремным коридором в наручниках, его вели шесть человек. Он дрожал, как конь, и, казалось, был в мыле. Он рвался, рычал — и таким предстал перед Иссой.

— Снимите с него наручники, — приказал Исса.

Нельзя этого делать, ответили ему, нельзя, вы же сами видите.

— Снимите, — повторил Исса.

Приказание его выполнили.

— А теперь оставьте нас одних, — сказал Костоев.

И это они через силу выполнили.

И вот они стояли друг против друга, преступник и следователь.

— Ты же хотел меня убивать, — сказал Исса. — Давай убивай.

Преступник тяжело дышал, молчал, не двигался.

— А если бы я тебе сказал об аресте брата? Что было бы? Мне бы это ничего не дало, а тебе причинило бы лишние и бессмысленные мучения.

Стороженко молчал.

— А может быть, — повышая голос, сказал Костоев, — ты хотел расплатиться со мной за то, что я перевел тебя сюда, в Москву, потому что там, в смоленской тюрьме, тебя хотели убить? Или за то, что я организовал охрану твоей несчастной жены, с которой толпа собиралась расправиться? Что же ты меня не убиваешь — вот я.

Стороженко упал на стул, уронил голову на руки. Припадок проходил.

Дело его было направлено в суд, начался знаменитый процесс.

Ну а Николай Гончаров — вы думаете, его выпустили? Ничуть не бывало. Он по-прежнему сидел в тюрьме, как и его брат Иван. Уже Стороженко осудили, уже приговорили к расстрелу, может быть, уже и расстреляли, а братья Гончаровы все сидели и сидели. Прокуратура СССР продлила срок содержания под стражей — это невероятно, но это именно так: Генеральная прокуратура СССР продлила срок ареста.

А потом Николая судили.

За что же?

Ему предъявили разом двадцать (именно двадцать, не больше и не меньше) обвинений. Судили его за то, что он, вступив в преступный сговор с родной матерью, способствовал повышению ее пенсии и тем самым «хищению государственных средств» (мать Гончарова, Мария Романовна, всю жизнь вкалывала в колхозе, мы помним, каковы-то были тогда колхозные пенсии, речь вообще шла о копейках, — мы уж не говорим о том, что самого преступления, сговора, хищения вообще не существовало, — тем не менее следователи этой второй группы таскали ее на допросы, орали на нее, грозили арестом, она возвращалась домой едва живая). А еще судили Николая за то, что он якобы присвоил себе изъятый у браконьера старый бредень (Николай утверждает, что у него по этому поводу изъяли его собственный новый и выдали за старый); при всех условиях присвоение бредня доказано не было. Само количество подобного рода статей показывает намерение этой группы следователей из двадцати рябчиков сделать одну цельную лошадь. Судили Николая также и за нарушение правил уличного движения, будто бы приведшего к какой-то аварии; и за то, что «склонял должностных лиц к подлогу», вследствие чего получил бюллетень (бог знает почему объявленный следователями незаконным) и тем самым «нанес ущерб государству» в размере 47 рублей.

Вовсе дохлыми были следовательские рябчики.

Главный эпизод, по обвинению в получении взятки, разрабатывал сам Гдлян, как известно, большой специалист в этом деле.

В суде дело развалилось (из двадцати эпизодов судьи оставили шесть, да и то, подозреваю, чтобы можно было бы не оправдывать подсудимых — оправдательных приговоров в те времена наша юстиция не знала). Но самым жалким и даже комическим образом развалился именно эпизод со взяткой, разработанный Гдляном. Предполагаемый взяткодатель подробнейшим образом рассказал на суде, как шел в кабинет прокурора Гончарова давать ему взятку, где был поворот коридора, где дверь, но оказалось, что в здании, уже после описываемых событий, произошла перепланировка, и судья под смех зала спросил несчастного, как удалось ему проникнуть в кабинет прокурора Гончарова прямиком через печь.

Николай и его брат получили уже отсиженное (как правило, верный знак того, что подсудимые невиновны и просидели зря). Вышел Иван, не выдержавший нажима, сломленный, помнящий, что предал старшего брата своей «явкой с повинной» (да только он ли в этой «явке» виноват?). Вышел Николай — несломленный. Правда, веру в правосудие он потерял окончательно, когда оказалось, что не может он добиться правды и наказания виновных в беззакониях. Но в жизнь он вернулся.

И твердо убежден, что, не будь Иссы Костоева, быть бы ему, Николаю Гончарову, расстрелянным. Я тоже так думаю: прошло бы еще с полгода, и, может быть, он признался бы во всех двенадцати убийствах (может быть и в тринадцати — пятнадцати, если бы над смоленской прокуратурой «висели» еще какие-нибудь убийства), и на место преступлений его бы выводили, и на видео бы снимали, а он стоял бы с вытянутым пальцем, здесь, мол, я ее убил. А впрочем, нет, тут характер твердый, воля железная, чувство собственного достоинства несдвигаемое, он не признался бы ни за что (если только не сошел бы с ума). Сознался бы он или не сознался, его все равно судили бы как убийцу и садиста. Его проклинали бы в городе, его именем пугали бы детей и целыми коллективами требовали бы его расстрела. Это удивительно, как в подобных случаях бывают доверчивы наши люди — знают о массовых беззакониях, о пытках, не раз читали в газетах о случаях, когда бывал казнен невиновный, — и все-таки верят, так хочется им верить, что убийца схвачен и казнен.

А Стороженко сидел бы в судебном зале и слушал — вполне со знанием дела.

Как видите, вышло по-другому.

— Сколько буду жить, — повторил мне при встрече Николай Гончаров, — буду помнить, что жизнью своей я обязан Костоеву.

А теперь представим себе (попробуем представить), что сталось с Николаем, когда он увидел Гдляна борцом за справедливость и законность, кумиром ревущей толпы. Тот самый голос, что командовал «В подвал!», теперь выкрикивал — с трибуны митингов, с экранов телевизоров — лозунги свободы и демократии. И демократы пожимали ему руки. «Вас бы в этот подвал, — думал Николай. — Вы бы сильно преуспели в понимании общественных проблем».

Вот каким значительным и емким оказалось дело смоленского убийцы. И Костоев явился тут перед нами победителем. Если представить себе все те силы, против которых он борется (и о которых мы еще не раз будем говорить) неким дьявольским началом, то Исса, вне всякого сомнения, стоит в рядах сражающегося рыцарства неким Георгием Победоносцем.

Между тем смоленская история еще не кончена. Более того, нам предстоит еще один эпизод, быть может, из всех самый значительный.

Вы помните, конечно, как Стороженко, рассказывая о своих преступлениях, упомянул убийство женщины у озера, двенадцатое по счету, о котором Костоев ничего не знал; оказалось, что за это убийство был осужден муж убитой, ни в чем не повинный Поляков. Прекратив его дело и освободив его самого, Костоев тогда же возбудил дело против работников милиции, которые заставили ненастного человека, только что так страшно потерявшего жену, еще взвалить на себя ее убийство. Возбуждение уголовного дела против сотрудников правоохранительных органов — шаг в то время редкий, а для нас очень важный, потому что перед нами раскрывается новая грань личности этого следователя, его масштаб как профессионала — ну и как гражданина тоже. И еще открывается редкая возможность посмотреть, как расследуются дела, возбужденные против юристов, в ходе следствия грубо нарушивших закон.

Читаю первый том дела о нарушении законности со стороны работников милиции — 3. Атаманова (она работала в следственной группе Костоева, это ей потерпевшая К. поведала свою страшную историю, это ей жена Стороженко рассказала о серьгах кольцами) знакомится с делом слесаря дома-интерната Полякова В. Ф., который обвинен в том, что публично ругался нецензурными словами (удостоверено двумя свидетелями) и получил за это 15 суток. Вместе с понятыми Атаманова осматривает журнал учета лиц, содержавшихся в спецприемнике, и убеждается, что слесарь Поляков в этом журнале не значится.

Человек несведущий перелистает эти страницы равнодушной рукой, — ну, сквернословил слесарь, ну, не значится в спецприемнике, — но опытный юрист тотчас навострит уши: куда же делся Поляков? Если он получил 15 суток, он должен быть водворен именно в спецприемник.

Из дальнейших документов становится ясно, что Поляков почему-то оказался не в спецприемнике, а в ИВС (то, что раньше называлось у милиции КПЗ).

Атаманова отметила при этом: «В материалах уголовно-розыскного дела отсутствуют данные, кем был задержан и водворен в ИВС Поляков, сколько содержался и кем освобожден, не указано время содержания Полякова и неизвестно также, привлекался ли он к административной ответственности».

Далее идет постановление Костоева. Мы узнаем, что на самом деле слесарь нецензурно вовсе не ругался, что протокол об этом был фиктивен, составил старший инспектор ОУР Смоленского РОВД. Зачем?

Сам инспектор ответил на допросе: «По указанию вышестоящего лица». А свидетели? Допрошенные, они показали, что подписывали протокол по просьбе того же старшего инспектора, ничего не зная, не ведая, и в глаза не видавши Полякова. Но ведь дело по обвинению Полякова прошло через суд? Народный судья показал на допросе, что работники милиции на самом деле Полякова к нему не приводили, а вместо него просто прислали протокол, на основании которого он и посадил Полякова на 15 суток.

Вот, оказывается, как такие дела делаются — попросту, по-домашнему. Нужно милиции кого-то арестовать — что делать, если никаких оснований к тому нет? Придумывают такое вот «нецензурно ругался» или провоцируют драку — тогда через суд сам собой оформляется административный арест.

Итак, разрабатывая версию Полякова, милиция арестовала его по ложному обвинению в мелком хулиганстве (ясное свидетельство того, что работникам подобного толка главное — получить человека в свою полную власть, взять в клещи), и Поляков очень скоро написал заявление о «явке с повинной» (о эти «явки с повинной» с их чистосердечным раскаянием, выраженным неизменно одними и теми же словами!), где рассказал, как они с женой шли, зашли в кусты, выпили, она ему призналась, что любит другого, а он ее за это убил; но толком ничего не помнит (у него «психи в голове начались»), помнит только, что ударил ровно три раза, зато точно помнит куда (чего, кстати, такие «внезапные убийцы», как правило, никогда не помнят, это, конечно, написано по данным судмедэкспертизы), а потом бросил нож в озеро. Дело отправилось в суд — с какими же доказательствами? Ножа в озере, как мы знаем, не нашли, бутылки в кустах, где Поляков и его жена Таня будто бы выпивали, — тоже. В качестве доказательств было признание подсудимого, подтвержденное: 1) свидетельством тестя, что Виктор с Таней жили плохо (мы знаем, они как раз собирались зарегистрировать свой до того не зарегистрированный брак); 2) показаниями соседа, который сказал, что Виктор искал жену, искал, а потом заявил: чего ее, покойницу, искать (слова несомненно искаженные, Поляков, конечно, высказал опасение, что его пропавшей жены скорее всего уже нет в живых). Вот и все доказательства. Впрочем, нет, было еще одно, шедшее, по-видимому, за козырного туза: Поляков, признаваясь, верно указал место, где нашли его жену, — а как ему было не знать этого места, тем более что о нем знали все окрестные поселки. Виктор был осужден на восемь лет — интересно, как смотрели людям в глаза те судьи, что его осудили, после того как был найден истинный убийца?

А уголовное дело относительно сотрудников милиции, возбужденное Иссой Костоевым, к своему производству принял В. И. Степанов — следователь по особо важным делам той же самой Прокуратуры РСФСР, где работал и Костоев.

Кажется, первым следственным действием В. И. Степанова было отдельное поручение, направленное им прокурору небольшого городка Ташкентской области. Степанов просил допросить сестру погибшей Тани и узнать, как может она охарактеризовать Полякова и, главное, выяснить, не присущи ли ему безволие и легкая внушаемость. Честно говоря, такое начало мне не понравилось (далее я страницы дела уже просто листаю: опять запрос о характеристике — и ответ соответствующего учреждения, и опять). Поскольку Полякова много мотало по свету и он все время менял места работы, запросы летели в разные концы страны — так что следствие шло энергично. В. И. Степанов прервал эту свою деятельность лишь затем, чтобы просить вышестоящую прокурорскую инстанцию о продлении срока расследования ввиду его сложности, и затем продолжал его, получая на свои запросы подробные ответы. Чего тут только нет — и характеристики (по большей части скверные), и выписки из трудовых книжек, и справки о начислении зарплаты, целые простыни материалов учета.

Не странно ли, однако, что дело о преступлении милиции против правосудия начинается со столь подробной характеристики их жертвы — на 120 страницах!

Только на 124‑й странице, наконец, впервые возникли имена сотрудников милиции, в частности замначальника ОУР Смоленского УВД (по-видимому, это и есть то самое «вышестоящее лицо», которое отдало распоряжение об административном аресте Полякова). Тут тоже идут характеристики — на него и еще двоих сотрудников милиции, но какие прекрасные на этот раз! Все эти работники, все без исключения, пользуются авторитетом, все повышают свою профессиональную квалификацию, все морально устойчивы, все передают свой богатый опыт молодежи (не мрачновато ли это последнее звучит?). Самая блестящая характеристика именно у замначальника ОУР: «отличник милиции», член парткома УВД, уж он-то как бы особенно морально устойчив; и в послужном списке одни лишь награды.

Идем дальше. Рапорт о том, что Поляков был помещен в ИВС потому, что в спецприемнике не было места (не по злому, мол, умыслу держали его в ИВС милиции — прием достаточно избитый, когда человека незаконно держат в ИВС, всегда оказывается, что ни в тюрьме, ин в спецприемнике, нигде для него не было места).

Но вскоре тревога моя прошла. Следователь Степанов установил, что сотрудники милиции Сергеев, Антоненко и Никитин необоснованно заподозрили Полякова в убийстве жены, допрашивали (без протокола!), требовали признания, доводы о невиновности полностью игнорировали, грубо нарушив тем самым: статью 20 («следователь и лицо, производившее дознание, обязаны принять все предусмотренные законом меры для всестороннего, полного и объективного исследования обстоятельств дела, выявить как уличающие, так и оправдывающие обвиняемого обстоятельства», а также «не вправе перелагать обязанность доказывания на обвиняемого»), статью 52 (права подозреваемого); статьи 102 и 141 (обязательность ведения протокола, который «должен содержать указание на место и дату производства процессуального действия с обозначением времени его начала и окончания и на лиц, принимавших участие в его производстве», подписывается соответствующим, строго установленным способом, прочитывается «всем лицам, участвующим в производстве следственного действия»).

Вот как, согласно УПК, обязаны были работать сотрудники милиции, но им соблюдение статей УПК и в голову не приходило.

Разобрался Степанов, разумеется, и в истории с помещением Полякова в ИВС: Сергеев поручил инспектору Задворочному в течение месяца проверить поведение Полякова и в случае мелкого хулиганства добиться его административного ареста и тех самых 15 суток. Сотрудники милиции, пишет далее Степанов, полностью игнорировали обстоятельства, противоречащие версии убийства, отказались проверить доводы Полякова о его невиновности.

Когда Поляков был задержан (с нарушением еще и статьи 122 УПК, которая определяет, в каких случаях власти вправе задержать подозреваемого, и предписывает: «…орган дознания обязан составить протокол с указанием оснований, мотивов» задержания и в течение двадцати четырех часов сделать об этом сообщение прокурору, который в течение сорока восьми часов «обязан либо дать санкцию на заключение под стражу, либо освободить задержанного»), он, разумеется, не знал, сколько явных и наглых нарушений закона совершено при его аресте сотрудниками милиции, но он очень хорошо знал, что попал в их полную власть. Посадив его в ИВС, работники милиции приходили сюда неоднократно, требовали признаний, а когда он все-таки отказался, то морально устойчивый Сергеев ударил его ребром ладони по шее.

Удар этот не простой. Мне рассказывали люди, прошедшие подобную «милицейскую обработку», что он следов не оставляет, зато мгновенно отключает сознание, а потом поселяет в душе погибельный страх.

Поляков рассказал также, что Сергеев и Антоненко — особенно активны были эти двое — угрожали отбить ему почки, подвести под расстрел и что у него не было ни малейших сомнений в их способности и возможностях привести эти угрозы в исполнение. Он сразу понял, что с ним могут сделать все что угодно, а дальнейшие события, и следствие, и суд в том его настолько убедили, что он решил никогда никуда не жаловаться. Всю историю, которую он излагал в своей «явке с повинной», ему, разумеется, продиктовали.

Когда Степанов, допрашивая Сергеева, спросил его, к примеру, о фиктивном протоколе и водворении Полякова в ИВС, тот ответил: да, он отдал распоряжение инспектору Задворочному добиться административного ареста Полякова, но только в том случае, если тот действительно совершит мелкое хулиганство. Составление фиктивного протокола? — такого у него и в мыслях не было. Нетрудно понять, в каком положении оказался старший инспектор Задворочный. Приказ был недвусмыслен — арестовать, оперативно обработать, склонить к признанию, — а сформулирован он был так двусмысленно, что в случае чего вся ответственность ложилась на инспектора, который, конечно, понимал, в чем заключается ловушка, но избежать ее был бессилен, даже если бы и хотел. Маленький механизм этот так и сработал, Задворочный был уволен из органов милиции (а характеристика на него следствию была прислана примерно такая: был хороший, а стал плохой).

Но возникает вопрос, на каком основании милиционеры вообще допрашивали Полякова (и свидетелей), если у них не было на этот счет поручения от следователя Асташенкова, который вел дело? «Так потому мы и не составляли протокола, — ответили сотрудники милиции. — Потому и не составляли, что поручения следователя у нас не было! Было бы поручение, мы бы и протокол вели».

На главный вопрос (почему Поляков признался в убийстве жены, которого не совершал?) Сергеев и два других работника милиции ответили единодушно: «Нам непонятно, почему Поляков оговорил себя в убийстве».

Следователь Асташенков ответил, что получил дело уже вместе с «явкой с повинной» и был убежден в вине Полякова. И милиционеры были в ней убеждены. На каких основаниях? Да на тек самых основаниях: признался! И тем сбил их с толку! Большое впечатление произвело на них не только его признание, но и тот факт, что он правильно показал место, где нашли его убитую жену.

Такая постановка вопроса В. И. Степанову, представьте, понравилась. Получалось, что сам Поляков виноват в своем осуждении. «При производстве следственного действия, — писал Степанов, — Поляков, зная место обнаружения трупа, указал его правильно, чем дезориентировал следствие и суд при оценке доказательного значения имя этого следственного действия».

Стойко должен был держаться Поляков, бороться он должен был и с милицией (пусть бы ему отбили почки, ничего), и со следствием, и с судом, чтобы никого из них не подводить.

Ну скажите, в самом деле, разве не любопытное расследование?

Однако, серьезно говоря, В. И. Степанов, конечно, с самого начала вел дело к такому результату, недаром же начал он с запроса в далекую Ташкентскую область, не является ли Поляков человеком слабым и безвольным. Эта изначальная мысль была положена в основу конечных выводов: Поляков — личность сомнительная, выпивал, часто увольнялся, по характеру «безволен, апатичен, безразличен к своей судьбе». О невиновности своей не заявлял (негодяй) ни следователю, ни суду, ни в какие-либо другие правовые инстанции. Кроме его показаний, других доказательств вины работников милиции следователь Степанов не усмотрел и написал: «С учетом позиции Полякова на следствии и в суде» следствие пришло к заключению, что вина Сергеева и двоих других милиционеров не доказана.

Ну а как быть с беззакониями, выявленными и доказанными? И тут ничего страшного, убеждает нас следователь Степанов. «Допущенные при проведении оперативно-розыскной работы по делу нарушения норм уголовно-процессуального закона следствие расценивает как административные правонарушения, поскольку они не стоят в прямой причинной связи с признанием Поляковым своей вины в убийстве и его необоснованным осуждением».

«Не стоят в прямой причинной связи»! — с чем же он стоит тогда в прямой причинной связи, этот беззаконный арест, и для чего был нужен?!

Но Степанов продолжает настаивать: «и фиктивный протокол нельзя рассматривать в качестве одного из способов принуждения к самооговору», впрочем, он целиком на совести инспектора Задворочного, который за это и наказан. И действия следователя Асташенкова следует расценивать как дисциплинарные правонарушения, «ответственность за которые наступает в дисциплинарном порядке». Последнее замечание В. И. Степанов сделал, надо думать, в шутку, поскольку хорошо знает, что дисциплинарная ответственность согласно «Положению о поощрениях и дисциплинарной ответственности прокуроров и следователей органов Прокуратуры СССР» может быть наложена только в течение одного года (а практически, надо думать, не наступает никогда, поскольку следствие у нас длится долго, подчас годами!).

Заканчивает свою работу В. И. Степанов словами, уже вовсе невероятными в устах юриста: «…Учитывая также, что никаких данных о невиновности Полякова на момент расследования дела у них (работников милиции. — О. Ч.) не было», он, Степанов, дело прекращает.

Всем обществом не перестаем мы удивляться, как это так получается, по каким законам божеским и человеческим происходит, что следователь, да и любой другой сотрудник правоохранительной или судебной системы, очевидно и грубо нарушившие закон, никак за это не отвечают. Их не привлекают к уголовной ответственности. А непосредственное начальство неизменно их защищает.

Мы стали свидетелями поразительного явления: столкнувшись с явным беззаконием, наша юстиция — и следователи, и прокуроры, и судьи не вспыхивает гневом и не сгорает от стыда.

Она привыкла!

Итак, дело, возбужденное Костоевым, было закрыто — на этот раз наш герой потерпел поражение. Столкнувшись с могучей корпорацией, а точнее говоря, с самой советской системой, он и не мог победить. Его запросто обошел коллега, чей кабинет был неподалеку от его кабинета, эти два юриста работали в одном коридоре, оба были следователями по особо важным делам Прокуратуры РСФСР. Один сделал для правосудия все что мог: нашел и обезвредил убийцу, освободил из тюрьмы невинно осужденного, призвал к ответу тех, кто вырвал у него ложное признание. Огонь правосудия (позволим себе выразиться так, несколько высокопарно) был ярко зажжен профессионалом и чисто горел — а другой (непрофессионал?) загасил его, затопил мутными и лживыми рассуждениями. Как видно, в понятие профессионализма входят и этические основы профессии.

Нетрудно представить, в каком гневе был Костоев, когда узнал, что Степанов прекратил дело о нарушении закона работниками милиции и все виновные остались при своих должностях. Ему удалось спасти невиновного, но покарать виновных не удалось.

— Поймал я Стороженко, закончил дело, — рассказывал мне Исса Костоев, — и сразу же поехал в отпуск. Стоял в тамбуре, смотрел в окно и, знаете, был счастлив: никогда этот убийца никого больше не убьет.

Он и сейчас светлеет, вспоминая.

— А после отпуска мне предстоял Ростов — и вот это новое дело… Этот другой…

Но тут, по мере того как он говорит, глаза его темнеют, в них появляется что-то мрачное, угрюмое, такими я их не видела.

— Неужто страшнее Стороженко? — спрашиваю.

— Стороженко — убийца и садист, но как противник для меня он был все равно что овца. А этот…

Исса подумал и сказал как-то особенно тяжело:

— Опасней и страшней человека я не видел.

2

Старший следователь Ростовской городской прокуратуры Нюриса Ефимовна Кузьмина занималась невеселым делом: в следственной тюрьме разбирала вещи покончившего с собой заключенного, искала хоть что-нибудь, что пролило бы свет на трагедию самоубийства, — и, по-видимому, нашла то, что искала. Записка, в ней значилось: «Вася, где твои 200%? Я сижу, делай все, что обещал. Ты обставлен деньгами. Жду семь дней». Через семь дней этому человеку должны были предъявить обвинение. Ответа он не дождался.

Стала Нюриса Ефимовна допрашивать сокамерников погибшего, они рассказали, что тот ждал помощи от некоего Васи и собирался, если помощи не будет, сделать какие-то важные разоблачения. Значит, «жду семь дней» было угрозой? Может быть, тут не самоубийство, может быть, в связи с этой угрозой его и убрали?

Может быть, но доказательств тому не было никаких. Между тем от тех же сокамерников Кузьмина узнала, что погибший писал этому Васе записки, вкладывал их в письма к жене, а поскольку Васиного адреса не знал, то и просил жену опускать их в почтовый ящик такой-то квартиры семиэтажного белокирпичного дома, расположенного возле магазина «Весна». Проверить все это было нетрудно: в городе один магазин «Весна», а возле него один-единственный семиэтажный дом белого кирпича. В названной квартире жил работник областной прокуратуры по имени Василий.

Обо всем этом Кузьмина сообщила своему непосредственному начальнику А. Н. Кумскому, тот сказал, что сам доложит руководству.

Hо не доложил, а, напротив, и записку погибшего, и протоколы допросов его сокамерников почему-то держит у себя.

Будь Нюриса Ефимовна Кузьмина менее смелым человеком, не было бы и самого дела. Но она была человеком смелым и доложила о событии в следственной тюрьме прокурору города.

А смелость от нее требовалась немалая: в Ростове, говорят, только воробьи не чирикали о том, что Кумский человек страшный — это удивительно, как все его боятся, и, что бы он ни откалывал, все ему сходит с рук. И вот теперь оказалось, что он замешан в деле о взятке, открывшемся в связи с самоубийством заключенного. Замешан? В Ростове были убеждены: не «замешан», а главная его пружина. Потому что более наглого взяточника на свете не бывало, и этот волк все равно из любой ловушки уйдет. Ведь было уже однажды: против него возбудили разом два уголовных дела, а кончилось тем, что из старших следователей горпрокуратуры он стал заместителем прокурора города (зампрокурора такого города, как Ростов-на-Дону, — пост немалый). Уже тогда кто-то явно показал: Кумского мы вам не отдадим.

Вот каким делом предстояло заняться Костоеву.

Личное дело Кумского было ангельски чистым. Кончил юридический институт, работал следователем в сельском районе, потом перешел в райпрокуратуру Ростова. Но Костоев запросил архив и узнал, что карьера была куда сложнее: да, сразу после института Кумский работал следователем прокуратуры Полтавского сельского района. В этом сельском районе к нему, двадцатитрехлетнему парню, нередко попадали на допрос темные, робкие женщины, и он пользовался их извечным страхом, вынимал, например, из своего следственного портфеля фотоувеличитель, выдавал за какую-то страшную «электрическую машину», направлял на допрашиваемую, и та, бледнея, либо падала в обморок, либо подписывала все, что от нее требовали (бывало, что ее в шоковом состоянии увозили в больницу). За эти и другие дела Кумский был из прокуратуры уволен. (Заглянул Костоев и в более ранние времена. Это уже почти детство? Да, почти детство, Кумскому пятнадцать, он живет на территории, занятой немцами, — и никто, разумеется, не станет его корить, что он вместе с сотнями тысяч других несчастных оказался на земле, занятой врагом, или за то, что вынужден был устроиться на какую-то работу, — не о том речь. Работая на немецкой бирже, юный Кумский разносил повестки тем, кого должны были угнать в Германию, и по свидетельству очевидца, «с нескрываемым удовольствием рассказывал: когда он приходит к людям с повестками, то его очень боятся, и ему это приятно». Вот такой рос редкий мальчик.)

Затем районная прокуратура Ростова, из которой он вдруг ушел в адвокатуру — почему? Личное дело на это ответа не дает, равно как и не объясняет, каким образом новоявленный адвокат оказался в Сухуми следователем. Зато многое объяснил следующий эпизод. В прокуратуру Грузии пришло частное определение, вынесенное Президиумом Верховного суда РСФСР, где говорилось о беззакониях Кумского, совершенных им во время работы в Ростове (так вот почему он ушел тогда в адвокатуру, а потом уехал из Ростова, — спрятался таким образом от ответственности — или, может быть, его спрятали?). Прокурор Грузии вызвал его и сказал, что увольняет его.

— Как уволите, так и восстановите, — ответил Кумский.

И действительно, из Прокуратуры СССР пришла рекомендация оставить Кумского на работе. Стало ясно: у парня мощная лапа. И когда года через два Кумский на своей машине сбил маленького мальчика и «с места происшествия скрылся», дело против него прекратили. Правда, сам он вынужден был из Сухуми уехать — но куда? Да обратно же в Ростов, на этот раз уже прямо в городскую прокуратуру, протесты иных ее ответственных работников против его назначения ни к чему не привели, им возразили: юрист сильный и опытный, раскрывал большие, сложные дела.

Да, и Костоев знал: это сильный, наступательный следователь (как раз таких он, Костоев, и любит), к тому же упорен, даже педантичен, от своей цели никогда не отступает.

Все это верно, только вот, попав к нему, иные дела вдруг чудесным образом преображаются. Было, к примеру, дело работников мебельно-хозяйственного магазина, которым некая кладовщица сбывала для продажи краденные ею товары. И сама она рассказала правду, и работники магазина и документы — всё их преступления подтверждало. Но когда дело попало к Кумскому, работники магазина вдруг заявили, что кладовщица им ничего не привозила, что она свои товары продавала неизвестно куда и кому. Оказалось, что подобный ход подсказал им сам Кумский и прибавил смеясь: «Пусть оперативники поищут этого неизвестного!» Он собрал их всех в своем кабинете (под видом очной ставки), чтоб уговорили бедную кладовщицу взять вину на себя (за соответствующее вознаграждение). Она, может быть, и отказалась бы, но требовал от нее таких показаний сам Кумский! И стоило это преступникам пять тысяч рублей (тогда большая сумма).

Изучал Костоев дела, которые вел Кумский, и все больше убеждался: да, это знающий юрист, советы, которые он давал тем, кто ему платил, были высокопрофессиональны (его кабинет стал местом хитроумных сделок, торга и сговора), он хорошо знал, каким документам дать ход, какие придержать, а какие и вовсе отправить в архив навеки. Концы в воду. Высокопрофессионально сколачивались тут липовые дела.

Сильный, наступательный следователь, спору нет! Однажды ему нужно было получить показания от женщины, которая ждала ребенка. Он пришел к ней не сразу, а когда ребенку уже был месяц, сказал: «Посмотри на него в последний раз» — и, арестовав ее, поместил в тюремную камеру. Было знойное лето — в жаре, духоте, в тесноте камеры женщины задыхались, а эта еще и обливалась молоком, еще и сходила с ума при мысли о ребенке. Вот тогда-то и вызвал ее на допрос следователь Кумский, тогда-то и получил нужные ему показания.

Но постойте, может быть, рассказ этот преувеличен? Нет, Костоев проверил, все оказалось правдой вплоть до фразы «посмотри на него в последний раз», которую запомнили понятые, присутствовавшие при аресте.

Многое знал теперь о Кумском Костоев, видел не раз, разумеется, и его самого — высокий, лысый, с бахромой светлых волос по краю черепа; на длинном, узком лице глядят холодно светлые глаза.

В своем кабинете (ему предоставили помещение в здании местного КГБ) Костоев, «важняк» Прокуратуры РСФСР, сидел над томами дел, над ворохами документов, копал глубоко, допрашивал десятки людей, извлекал из архивов утаенные счета и акты ревизии, вытаскивал спрятанные в воду концы.

А в другом кабинете, в прокуратуре Ростова, зампрокурора города принимал контрмеры.

А люди в Ростове гадали, удастся ли храброму следователю из Москвы взять самого матерого зверя.

Работала костоевская группа, изучала Кумского, удивлялись ее сотрудники: ну конечно — алчность ненасытная, тяга к дорогим вещам неодолимая; скупает ковры, хрусталь, драгоценности; ездит по городам в поисках антиквариата (Костоев был убежден, есть у него где-то тайник, не может не быть).

Купил «Жигули» — на чужое имя. Купил к машине гараж — недооформив сделку, так что гараж этот числился за прежним владельцем (обстоятельство, которое в дальнейшем станет немаловажным).

Но каков интриган этот работник правосудия; на своем японском портативном магнитофоне, например, записывает (на всякий случай) разговоры сослуживцев. Вот, к примеру, мирная сценка в гостях, Кумский пришел к знакомому. «Мы сидели на кухне, — рассказывает тот. — На столе стоял радиоприемник «Океан», в котором у меня был самодельный передатчик, вернее, передатчик стоял в магнитофоне, а затем сигнал с него передавался на радиоприемник. Кумского это очень заинтересовало, он спросил у меня, можно ли установить такой передатчик в кабинете его шефа, чтобы подслушать его разговоры. Я ответил, что это сделать просто. Кумский стал говорить, что ему обязательно надо подсидеть шефа, а когда он займет его место, он доплатит за меня в кооператив… Стали обсуждать варианты передатчика — в столе, под стулом? Остановились на телефоне».

Но главное — Кумский был просто ас по части вымогательства.

Ректорат Ростовского медицинского института переслал в прокуратуру города заявление некой женщины, которая сообщала, будто сотрудник института доцент Кононов получил от нее взятку, пообещав, что ее дочь будет зачислена студенткой. Однако при попытках выяснить, когда, где, при каких обстоятельствах была дана эта взятка, женщина ничего объяснить не смогла, вконец запуталась — возникло даже впечатление, что она была орудием в чьих-то руках.

Но дело попало к Кумскому, тот недвусмысленно дал понять доценту, что может прекратить его дело (разумеется, не безвозмездно) — и вот у нас редкая возможность услышать, каким образом и на уровне каких слов происходят подобного рода разговоры.

«Кумский сказал, — пишет Кононов, — что моя судьба в его руках. "Я следователь, — сказал он, — от меня зависит многое. Быть ли человеку в тюрьме или на свободе". Я заметил ему, что этот вопрос решает закон. А Кумский ответил: "Закон сейчас в моих руках. Захочу — признаю отсутствие состава преступления, а не захочу — будете сидеть 11–12 лет, писать жалобы, которых никто не будет читать. Разница между свободой и тюрьмой сейчас такая же, как между вашей "Волгой" и моими "Жигулями". Я еще раз спросил: так какая же разница, и Кумский ответил: "Ты же кандидат наук, думай — разница в пять тысяч". Он объяснил, что пять тысяч решат мою судьбу — быть мне в тюрьме или на свободе. И прибавил: "Думай, время не ждет". И дал свой служебный телефон».

Собрались родные, друзья, доцент с возмущением рассказал им, чего требует Кумский, все были взволнованы, одни энергично поддерживали Кононова в его решении не сдаваться, другие, напротив, горячо советовали не ссориться со следователем, да еще таким, как этот, и предлагали деньги взаймы.

Среди собравшихся оказался сотрудник прокуратуры, он поехал к Кумскому, вернулся мрачным — настаивает, сказал, на пяти тысячах и грозит если к праздниках не принесет, после праздников я его арестую.

Не таясь, не скрываясь, ничего не боясь.

Кононов денег не принес и после праздников был арестован.

Но Кумский, как вы помните, большой педант, человек последовательный. На первом же допросе он спросил арестованного, не передумал ли тот. Кононов не передумал.

И вот сидевший с ним в камере некто Григорьев, уже осужденный, стал усердно его уговаривать, единственный-де способ спастись — дать Кумскому деньги.

Потом тот же Григорьев с теми же уговорами пришел в семью Кононова, к его жене и матери. Как это — осужденный пришел из тюрьмы? Вот именно: из тюрьмы его на минуточку выпустили, чтобы уговорил этих женщин, мать Кононова и его жену, и он пошел, уговаривал, кстати, взял с тех триста рублей (без отдачи) и вернулся в тюрьму. Несчастные женщины с отчаяния, может быть, и согласились бы на взятку, но сам Кононов решил не сдаваться. И действительно, продолжал борьбу — и в суде, который его осудил, и после суда, и в колонии.

Его жалобы в инстанциях копились едва ли не мешками — как и предсказывал Кумский, их никто не читал.

(Бывает так, что в инстанциях, куда заключенный упорно жалуется, ему создают репутацию патологического склочника, почти что психа, новые его заявления встречают уже едва ли не смехом (и, разумеется, не читают — этот, мол, опять за свое!).

А Костоев заявления Кононова как раз внимательно читал и находил в них любопытные вещи. Так, например, в колонии доцент, повстречав людей, тоже бывших жертвами Кумского, написал и о них. Тогда Кумский подал в прокуратуру рапорт против Кононова, было возбуждено уголовное дело по обвинению в клевете на следователя, и доценту добавили срок в три года.

Стол в одном из кабинетов городской прокуратуры. Стол в одном из кабинетов здания ростовского КГБ. И словно бы молнии снуют между этими двумя столами.

Пока Костоев расследует, Кумский нажимает тайные пружины (дает сигналы своей «мощной лапе»). Когда Костоев вызывает свидетелей, Кумский их перехватывает, говорит: «Этот следователь — из Москвы, он в Москву же и уедет, а я, между прочим, остаюсь здесь. Имейте в виду». Они имели в виду. Многие знали: Кумский свидетелей берет в клещи, сам и готовит их к суду (что говорить, чего нет), иногда даже подвозит их в суд на своей машине — сам же и сидит в суде, не спускает с них глаз.

Но у Костоева уже было достаточно материала, и он отъехал в Москву за санкцией на арест.

А в Российской прокуратуре дать санкцию на арест отказались. И в прокуратуре Ростова тотчас узнали, что Костоев ездил в Москву за санкцией да вернулся ни с чем.

То был сильный удар по следственной группе Костоева.

Немало тяжкого и страшного, как всякому понятно, повидал на своем веку Костоев, но тут начиналось уже нечто иррациональное, близкое к ночному кошмару.

Вызвал он к себе крупного врача, подполковника, воевавшего всю войну, уважаемого человека. Они разговаривали, и Костоев знал, что в черепе этого человека сидит гвоздь.

— Да, сидел гвоздь, — говорит Костоев, — и черт побери, я ни на минуту не мог забыть об этом гвозде!..

Гвоздь снаружи виден не был, зато был отлично виден на рентгеновских снимках, что лежали перед Костоевым.

Главврач городской больницы Л., вернувшись из отпуска, к своему изумлению, узнал, что против него возбуждено уголовное дело, кажется, по халатности; ведет Кумский. В больнице только что прошла ревизия, никаких нарушений не обнаружила. Доктор ничего не мог понять и сам пошел к Кумскому.

Разговор их был странен, следователь все время повторял ставшее знаменитым: «Был бы человек, а статья найдется». Догадывался ли доктор, что у него вымогают взятку? — и да и нет, но, чувствуя себя ни в чем не виноватым, решил тактики Кумского не понимать.

Тогда следователь заорал, что сгноит его в тюрьме.

За что же?! На каких основаниях?!

«Был бы человек, а статья найдется».

Однажды, например, в родильном отделении больницы прорвало водопроводные трубы, ремонт требовался большой и очень срочный (ведь родильное отделение, роженицы и новорожденные!), однако ни средств на него, ни материалов, ни мастеров у главврача не было. И он оформил на полставки одного из докторов, чтобы, с его согласия разумеется, уплатить эти деньги шабашникам, которые брались сделать все быстро (и наверняка сделали бы хорошо). Вот вам и преступление, вот и статья.

Словом, Кумский доктора арестовал, допросил — и больше они не видались. Да, представьте себе, шли недели, месяцы, подполковник требовал следователя, а тот и не думал являться. Между тем жизнь с уголовниками в камере была невыносимой, доктор метался в ужасе от того чудовищного, что с ним вдруг произошло, от бесправия своего, от бессилия. Только что он работал в любимой больнице и был всеми уважаем, а тут, в душной камере, грязные уголовники измываются над ним как хотят. Беспомощный, замученный, униженный.

Отчаяние его было беспредельным, жить он уже не мог, подступало безумие.

И как раз в это время он нашел у себя в постели гвоздь, да какой — новый, сверкающе заточенный.

Странное дело, не так ли? — в камеру обрывок бумажки и тот не может попасть, а тут новый остро заточенный гвоздь.

И доктор увидел в этом знак освобождения. Одно желание владело им: покончить с этим кошмаром, спастись любой ценой. Он написал родным прощальное письмо, взял обеденную миску, загнал ею гвоздь себе в висок. И не умер.

В больнице ему сделали операцию, оказалось, что гвоздь непостижимым образом мозга не задел, но вынуть его, сохранив при этом жизнь, невозможно. Так и остался доктор с гвоздем в черепе и с тяжкой эпилепсией.

Кумский дело его прекратил, самого его освободил, но в покое не оставил. Сразу после операции — доктор еще сам передвигаться не мог, его привели родные — снова вызвал на допрос, снова орал…

И снова возбудил дело.

Да, начинаешь понимать Костоева, когда он говорит, что Кумский был для него куда страшней, чем Стороженко. У того в помощниках только темная ночь, а у этого в руках огромная государственная власть.

Костоев не сомневался, при таких взятках и при такой тяге ко всякого рода драгоценностям у Кумского обязательно должен быть тайник — и странным казалось, что есть у него машина (пусть и на имя тестя) и нет гаража. Поскольку и гараж числился за другим владельцем, нашли его не сразу, но все же нашли.

Обыск в гараже вела группа под руководством Амурхана Яндиева (старшего следователя Северо-Кавказской транспортной прокуратуры). Работали тщательно и не находили. Конечно, металлоискатель не раз гудел, но в гараже было много металла, в частности, висел на стене металлический двустворчатый шкаф, в нем, кроме банок с краской и пакетов с моющими средствами, ничего не было, внутри он был отменно гладок, на стальных его поверхностях ни пятнышка. Молодой Алексей Яськов все никак не мог отойти от этого шкафа.

Костоев и сейчас смеется: как это Алексей сумел что-то разглядеть? Или он не разглядел, а ткнул гвоздем в заднюю стенку шкафа, повинуясь некой интуиции? Словом, гвоздь его вошел во что-то мягкое, оказалось, в крошечную дырочку, зашпаклеванную пастой, которая была тщательно подобрана под стальной цвет стенок. Задняя стенка шкафа подалась под гвоздем, а потом пошла вверх. За ней открылся сейф, вмурованный в бетонную стену гаража.

Премудрый Кумский загородил металлический сейф металлическим же шкафом с расчетом: если будет обыск, сотрудники, его производящие, примут сигнал металлоискателя реакцией на шкаф и пройдут мимо. Замок сейфа тоже оказался на редкость хитрого устройства, и мастер долго с ним возился, потому что таких замков до сих пор не видал, хотя и был их знатоком.

Да, но сейф-то был пуст. Позже эксперты обнаружили на его стенках следы серебра.

Следы серебра, и больше ничего! Никто из следственной бригады не сомневался: если бы Прокуратура СССР дала санкцию на арест, если бы Кумского не предупредили о том, что Костоев ездил за этой санкцией на арест и вернулся ни с чем, и если бы в распоряжении преступника не было этих трех месяцев отсрочки, можно было бы ухватить и деньги и драгоценности. Надо ли удивляться, что Костоев мрачнеет, вспоминая эту историю. Но разве тут дело в деньгах! — не мог понять Исса Костоев, как это существует на белом свете подобная нелюдь да еще облеченная властью.

Такой вурдалак.

Однажды Кумский арестовал женщину, и милиционер (именно от него и узнал Костоев эту историю) спросил его, можно ли уже вызвать машину, чтобы доставить арестованную в КПЗ.

— Не надо машины, — к удивлению милиционера, ответил Кумский и велел привести в прокуратуру детей этой женщины.

Мне не раз приходилось писать о склонности следователей худшего типа к шумным, прилюдным арестам (например, в день рождения подозреваемого или в Новый год), к унизительным конвойным шествиям — но тут был задуман спектакль особого рода.

По улицам шла женщина, милиционер спереди, милиционер сзади, а следом с плачем бежали дети, десяти — двенадцати лет ребята.

И смотрел на все это из окна своими светлыми глазами высокий лысый человек.

Он был приговорен к расстрелу, но расстрелян не был (Верховный Совет заменил расстрел на двадцать лет особого режима потом эти двадцать лет были заменены на 15).

Все следователи одним миром мазаны, говорите? Да вы что! Меж ними пропасть! Непроходимая! — между теми, кто защищает нас от преступного мира, и теми, кто под видом борьбы с преступностью работает на себя, фальсифицирует, липует, насильничает — губит неповинных. Резкий перепад уровней профессионализма, образованности, культуры, но в тех уголовных делах, которые встретились (и еще встретятся) нам в этом рассказе, на первый план выдвигается нравственная сторона проблемы.

Формально следственный аппарат разделен сейчас на три части — те, что в прокуратуре, милиции и госбезопасности. Но самым главным представляется мне другое разделение следователей — на профессионалов и портачей, на порядочных людей и тех, кто забыл о долге, чести и совести. С великой тревогой вынуждены мы признать: следственный аппарат сейчас ослаблен невероятно, и в нем сейчас берут верх «худшие». И причиной тому не только общий упадок власти в стране.

С приходом Горбачева общество двинулось по пути создания правового государства, медленно двинулось, делало в этом направлении всего лишь первые шаги, но шаги эти были довольно уверенны. И очень быстро результаты стали ощутимы. Беззаконная практика, когда человека сперва бросают в тюрьму, а потом начинают доказывать его вину, была запрещена — и разом опустели до того перенабитые тюрьмы (я сама видела в Бутырках и Матросской Тишине полупустые и вовсе опустевшие камеры, зато сидели в них действительно опасные преступники — работники тюрьмы, в особенности надзиратели, говорили, что служба стала труднее). Главное — начала укрепляться судебная власть, судьи почувствовали некоторую независимость (от прокуратуры, от партаппарата), появились оправдательные приговоры, которых, повторю, страна до сих пор не знала. Восстанавливалось попранное равенство сторон, с адвокатами стали считаться, они уже не говорили как раньше, в пустоту. Беззакония следователей встречали в обществе резкий отпор. Словом, стала крепнуть правовая система.

Нетрудно было предвидеть раздражение худшей части следственного аппарата — потеряв возможность практически бесконтрольного ареста (который, повторим, означает для них возможность получить человека в полную свою власть), они становились совершенно беспомощными. И начался саботаж. Следователи этого типа демонстративно перестали арестовывать опасных преступников, знаю случай, когда даже адвокат считал, что его подзащитного необходимо взять под стражу, настолько тот опасен, — но следователь отказался, заявив, будто бы им вообще запрещают арестовывать и тем мешают бороться с преступностью. Все это не выходило за рамки обычной демагогии, но вот то, что произошло далее, вряд ли кто мог предвидеть.

Когда поднялась «демократическая» митинговая волна, иные из следователей, особенно те, кто мог опасаться кары за свои беззакония, вскочили на нее с большой ловкостью, громко вопя о том, что они и есть демократы, главные борцы с коррупцией партаппарата, что за это их и преследуют. О, как они обличали! — в печати и по телевидению, направо и налево, «по горизонтали и по вертикали», громко обвиняя людей, главным образом тех, кто так или иначе пытался им противостоять, в тяжких преступлениях (как правило, во взятках), не представляя при этом ни малейших доказательств.

В цивилизованном обществе, в нормальном государстве только безумец мог бы отважиться на такое: по десять раз в день бездоказательно обвинять людей в тягчайших преступлениях. Но обвинения эти, дикие и бездоказательные, вполне подошли ураганному безумию людских множеств. Социальная психопатия правила свой бал открыто и беспрепятственно.

Союз этого «черного следствия» с митингом был открыто направлен против судебной власти, в том была его главная опасность. В брежневские времена передовая печать обличала «телефонное право», давление партаппарата на судебные дела, в эпоху гласности это беззаконие одним из первых попало под ее яростный прожектор. Но то, прежнее давление аппарата на судей не шло ни в какое сравнение с бешеной атакой на них со стороны новоявленных «демократов». Если судья отваживался на оправдательный приговор, его тотчас же громко (не только на митингах, но и в печати) объявляли взяточником. Явилось страшное зрелище «ревтрибунала», когда от судей требовали, чтоб они вели процесс на стадионах, в присутствии и, так сказать, под контролем масс — и, страшно вспомнить, бывали такие процессы!

Но самое поразительное заключалось в том, что этот бунт «черных следователей» поддержала «прогрессивная интеллигенция», (практически восстановившая, таким образом, культ, сталинской поры — культ следователей, «которые не ошибаются»). Мало кто из этих интеллигентных людей верил в демократизм и даже простую порядочность «черных следователей», но все считали союз с ними полезным «на данном этапе».

Возникло зрелище, поразительное по уродству, когда крупнейшие правозащитники страны выступали плечом к плечу на одной митинговой платформе с величайшими насильниками, с самим беззаконием.

Надежды «демократов» на то, что союз этот, принеся пользу данной минуты, вреда не принесет и может быть запросто разрушен, как только в нем не станет надобности, были чистой иллюзией. Вред, нанесенный обществу этим союзом, был огромен и разнообразен. Идея «ревтрибунала» пустила корни в народном сознании, ибо во многом ему соответствовала. Вообще надо отметить, что «черное следствие» в полной мере использовало темноту народных масс, убежденных, будто закон, его строгое исполнение, мешают борьбе с преступностью, и готовых тут оправдать любое насилие.

Практический результат этого союза был самым пагубным: «черные следователи» уже и вовсе почувствовали себя безнаказанными. Если раньше все-таки существовало немало факторов, которые заставляли их быть осторожными, в частности печать, теперь, когда «демократы» пришли к власти, такого рода следственные работники получили поддержку, и печать против их беззаконий практически уже не выступала. И вот теперь приходится признать: в области следствия и дознания в наше время дела идут значительно хуже, чем это было при Брежневе (уж не говорю о начальном периоде правления Горбачева). Незаконные методы, которые применялись во времена «застоя», тогда все же осознавались как незаконные — теперь с них снят запрет, и можно уже говорить о прочной традиции беззакония, вооруженного испытанными методами. Главные из них даже можно перечислить.

Арест. На каких основаниях он производится? Занимаясь каким-нибудь делом, я обычно никак не могла понять, что послужило причиной ареста подсудимого — в материалах дела о том не было ни слова. На мое недоумение мне отвечали: не важно, мол, на каких основаниях он арестован, главное, что вина его доказана (но мне-то было ясно, какую роль в ходе следствия играет арест). А чаще всего говорили, что арест произведен на основании оперативных милицейских разработок, которые, как всем известно, являются строго секретными. Таким образом, вопрос свободы человека согласно многолетней традиции нередко решается неизвестно кем, неизвестно на каких основаниях. Практика административных арестов показывает, что можно схватить любого. Так и хватают — ближайшего родственника погибшего, если это убийство, того, кто сообщил в милицию о преступлении, того, кто случайно проходил мимо, нередки случаи, когда милиция вообще ищет «под фонарем».

Первый допрос. Его порядок установлен законом: сначала следователь спрашивает обвиняемого, признает ли он себя виновным, после чего предлагает обвиняемому дать показания по существу обвинения. На практике зачастую бывает совсем другое: человека с ходу ошеломляют неожиданным диким ором, грязным матом, лютыми угрозами, ему сообщают, будто он известный рецидивист, будто на месте преступления обнаружены его следы, отпечатки его пальцев и он уличен.

А ведь сверх того у «черного следователя» есть могучий союзник: тюрьма. Самые условия наших следственных тюрем ужасны и унизительны, камеры перенабиты (снова перенабиты, да как! — теперь уже люди здесь стоят!), уголовники ведут себя нагло, среди них есть агенты, которые выполняют прямые указания следователя.

Подследственный не сдается, предположим, у него прочное алиби и он уверен, что докажет свою невиновность (а он нередко в подобных случаях, вопреки закону, поставлен в необходимость доказывать свою невиновность). И тогда следствие начинает борьбу с алиби — тут его методы тоже отработаны. Алиби как бы не замечают, документы, его подтверждающие, не затребуют, свидетелей, его подтверждающих, на допрос не вызывают. Или, напротив, вызывают такого свидетеля и жестко ставят перед ним вопрос: или он отказывается от своих показаний, или меняется местами с арестованным (угрозы бывают самые разнообразные и самому свидетелю и его близким). Сколько приходилось видеть таких разрушенных алиби!

Теперь, когда алиби разрушено и подследственный понимает, что беззащитен, атака следователя становится особенно жесткой, он требует одного: «чистосердечного признания». Они стали едва ли не непременной составной частью следственного дела — эти признания, все сплошь чистосердечные, зачастую обстоятельствам дела вовсе не соответствующие. (Очень распространен способ, когда какому-нибудь уголовнику, совершившему преступление, предлагают взять на себя и другое, обещая за это разного рода поблажки, тоже хорошо известные: изменить, например, статью на более легкую и т. д.; начинается торговля, которая тоже нередко кончается «чистосердечным признанием».)

И здесь наблюдается некий сдвиг: если раньше работники дознания и следствия заботились о том, чтобы признание было правдоподобно, — с подследственным работали, укрепляя «версию» заранее знакомили его с документами, подгоняли его показания под материалы дела, — то теперь (насколько могу судить по делам, которыми недавно занималась), все это стало не так уж и важно, главное — самый факт признания. Пусть подследственный признается нелепо, пусть на одни сутки, пусть потом в сотне жалоб расскажет, как его заставили взять на себя преступление, которое он не совершал, приведет сотню доказательств тому, что признание его неправдоподобно, — ничто ему уже не поможет: признался, ловушка захлопнулась! Признание его попало в борозду того же темного правосознания и проросло тут неколебимой уверенностью: раз сам признался, значит — виноват. Любопытно, что это убеждение вполне совмещается с убеждением, что он признался не сам, а под воздействием следователя: только незначительная часть людей отнесет признание за счет искусства работника следствия, который добыл неопровержимые доказательства, большинство ясно сознает, что был применен «прессинг», то есть та же самая пытка. Весь ужас, повторим, в том, что массовое сознание не восстает против пытки и даже считает ее необходимой — пока народ думает так, «черные следователи» будут пытать, а прокуратура и суд будут делать вид, будто такого нет и не бывает.

«Чистосердечное признание» — это главное блюдо «черного следствия», добыв его, к нему начинают готовить гарнир. Прежде всего это «выводка», когда подследственного вывозят на место преступления, где он при понятых и под видеокамеру рассказывает, как его совершал, казалось бы, ясно, что это следственное действие являет собой всего лишь подтверждение того же признания и само по себе доказательством быть не может, но следователи, опять же в расчете на правовую темноту (в частности, и народных заседателей), неизменно указывают «выводку» в числе доказательств.

Свидетельские показания. Мне не раз приходилось встречать такую схему построения следственного дела (предположим, по тому же убийству). Арестовывают двоих парней, одному отводят роль убийцы, другому — свидетеля, причем этому последнему опять же недвусмысленно намекают, что их могут поменять ролями. Нередко эти парни бывают друзьями, и тогда возникает ситуация, когда один под руководством юристов ведет другого к могиле. Нередко и свидетеля задерживают, сажают в ИВС — под любым предлогом (чаще всего провокация скандала и пр.), тут возможна та же пытка, только более осторожная (а иногда и не осторожная).

Большего искусства добилось «черное следствие» в деле отбора нужных свидетелей: вызывают брошенную жену, злого соседа по квартире, соперника по службе. Часто применяют метод и вовсе беззаконный: работник следствия является в учреждение, где работал арестованный, собирает общее собрание, сообщает, что их коллега преступник, что он неопровержимо уличен, сам признался (все это ложь от начала до конца) — и вот уж готов десяток «свидетелей», жаждущих дать любые показания, лишь бы покарать негодяя.

Надо ли говорить, что свидетелей, говорящих в пользу подследственного, встречают в штыки.

Итак, в «активе» следователя собственное признание подследственного, главный свидетель (очевидец!), десяток второстепенных. Теперь остался гарнир из экспертиз, без них тоже никак нельзя, они особенно важны, потому что в массовом сознании твердо установилось убеждение, будто экспертиза (которая на самом деле является всего лишь одним из доказательств, подлежащим наравне с другими проверке в суде) являет собой как бы окончательное мнение — наука, мол, ошибиться не может! Между тем и в области экспертизы возможна фальсификация. Она идет двумя путями. Искажение выводов экспертизы — чаще всего там, где эксперты говорят: участие такого-то не исключено, следствие, а бывает, и суд утверждают: экспертиза подтвердила его участие. Но, увы, нередки случаи, когда сами эксперты ввиду тесных должностных или личных связей с работниками следствия подделываются под обвинение. Бывают самые удивительные заключения экспертизы: то старушка увидела подсудимого в темноте, имея катаракту на обоих глазах, то пуля вылетела из ствола винтовки, принадлежащей подсудимому, а потом оказалось, что ни он, ни его винтовка не имеют к делу никакого отношения. Словом, получить нужное заключение экспертизы или дать ему нужное толкование порой бывает не так уж и трудно. Зато с таким гарниром из экспертиз обвинительное заключение выглядит куда богаче.

Надо ли говорить, что в результате подобного «расследования» обвиняемый оказывается в положении безвыходном. Его алиби разрушено, его свидетели предельно запуганы, зато во множестве появились другие, яростно его обличающие. Экспертизы или фальсифицированы, или ложно интерпретированы. А теперь бывает, что все это украшено (неизвестно в силу какого закона) еще и гневными письмами трудящихся, которые дела, разумеется, не знают и знать не могут, но тем не менее грозят и требуют расстрела.

3

— Прочли? — спрашивает Костоев, принимая у меня папку.

Да, целый день сидела в прокуратуре и прочла. Лучше бы мне этого не читать.

А впрочем, нет, я благодарна Иссе Костоеву за то, что он указал мне на эти документы и дал возможность с ними познакомиться.

В Свердловске (по времени это примерно совпадает с первыми преступлениями Чикатило) тоже стали пропадать девочки и девушки, и их тоже находили мертвыми.

Слишком много мертвых на этих страницах, не правда ли? Да что поделать, борьба с преступностью — дело кровавое как и сама преступность, если мы следим за этой борьбой, без реального материала, которым заняты следователи, без крови и грязи, нам, увы, не обойтись.

Шесть убийств было совершено тогда в Свердловске — на протяжении пяти лет. Почти каждую весну, чаше всего в мае, кто-то выходил на охоту и скрывался до следующей весны. Как полагали профессионалы, тут тоже работала одна и та же рука.

Расследование этих дел шло очень бодро. В обвиняемых не было недостатка, они даже появились в избытке и все сидели по камерам…

В первом убийстве — одиннадцатилетней Лены Мангушевой — (произошло оно в пригородном перелеске, между Старым и Новым Московскими трактами неподалеку от автобусной остановки «Контрольная») был обвинен некто Г. Л. Хабаров, который признался в этом убийстве и подтвердил свое признание на суде.

В убийствах двадцатилетней Якуповой и двенадцатилетней Наташи Лапшиной, тоже совершенных в леске недалеко от автобусной остановки «Контрольная», признался некто Титов.

Юная художница, ученица ПТУ Дячук, сидела на полянке в лесу (неподалеку от той же автобусной остановки) и писала пленэрный этюд. Она была четвертой в страшном списке. В ее убийстве признались двое братьев Яшкиных, несовершеннолетних, в качестве соучастников они назвали двоих своих приятелей, в частности некоего Карасева. Но Карасев этот в убийстве Дячук не признался, зато признался в убийстве Лены Кук, погибшей двумя годами позже. Братья Яшкины признавались летом и осенью 1985 года, а в январе 1986 года по этому же убийству был арестован Антропов (он-то как раз ни в чем не признавался). В убийстве пятой жертвы — Ольги Тимофеевой, — признался В. Н. Яшкин, отец тех самых несовершеннолетних братьев, что признались в убийстве Дячук. Последняя в списке Лена Кук, в ее гибели признали себя виновными некто Галиев и тот самый Карасев, которого пытались обвинить в смерти Дячук.

А потом, в 1987 году, явился с повинной и чистосердечным признанием Водянкин. Он признался в убийстве Якуповой, Наташи Лапшиной, Дячук, Тимофеевой и Лены Кук, всех пятерых.

Может быть, у вас в глазах зарябило от всех этих «повинных».

Тогда я попробую систематизировать.

Итак, в убийстве Якуповой и Наташи Лапшиной независимо друг от друга признали себя виновными двое — Титов и Водянкин.

Тимофееву, если верить их «повинным», убили Яшкин-отец и Водянкин.

В деле Лены Кук уже три признания (Галиев, Водянкин и Карасев).

В убийстве Дячук признались двое братьев Яшкиных, но был в этом деле еще и Антропов, он не признавался, но его дело дважды ходило в суд и дважды возвращалось на доследование, а он тем временем сидел в тюрьме. Водянкин, таким образом, в этой компании был четвертым.

На самом же деле ни один из них не был причастен ни к одному убийству.

25 апреля 1988 года в ЦПКиО им. Маяковского города Свердловска был задержан Н. Б. Фефилов, рабочий типографии, — как раз в ту минуту, когда он пытался спрятать в парке убитую им женщину.

«Он показал, — читаем мы в одном из документов Российской прокуратуры, — что все эти убийства совершены им одним. Дал точные и подробные показания об обстоятельствах их совершения, указал места совершения убийств и сокрытия вещей погибших. Дома у него были обнаружены вещи, принадлежащие убитым. Вина Фефилова в ходе следствия была полностью доказана».

Хабаров был приговорен к высшей мере наказания и расстрелян.

Титов был убит в тюрьме заключенными.

Конечно, власти против такого вопиющего беззакония пройти не могли. Из уголовного дела были выделены материалы, свидетельствующие о нарушении законности, и возбуждено уголовное дело «по признакам совершения преступлений, предусмотренных статьями 176, 178, 179 УК РСФСР», это соответственно значит: «привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности», «заведомо незаконный арест или задержание» и «принуждение к даче показаний» (о статье 177 — «вынесение заведомо неправосудного приговора» — в постановлении не говорилось).

Дело принял к своему производству следователь по особо важным делам при прокуроре РСФСР В. И. Ларин.

Расследование, проведенное этим юристом, явно профессиональным и деловым, полностью раскрыло картину происшедшего.

Прежде всего, разумеется, следователь занялся делом Хабарова. На чем был основан смертный ему приговор? На его признании. На показаниях свидетелей, которые утверждали, что видели этого парня близ поселка, где произошло убийство. На актах судебно-биологической и других экспертиз.

Но Парин обнаружил, что в тот день, когда Хабарова задержали, он свою вину категорически отрицал — только протокол его допроса из дела исчез; что работники милиции допрашивали Хабарова в ночное время и вовсе без протокола — у них-то он и признался. А главное — молодой человек этот был умственно отсталым, с диагнозом олигофрения; это значит — не очень ясно ориентировался в обстановке, был легко внушаем, есть свидетельство, что во время следствия не понимал значения задаваемых ему вопросов, зато с готовностью соглашался, поспешно кивая головой. Трудно ли было получить у больного «признательные» показания? Впрочем, он сам рассказал, как это происходило. Голос мертвого:

«О Мангушевой меня спросили через день после ареста… Прокурору сказал, что не знаю Мангушеву. Давал показания, что знаю Мангушеву, так как меня пугали, говорили, что меня убьют. Все говорили так. Я боялся. Следователь меня не бил, только пугал, а зашел еще один и ударил меня два раза, спросил, где портфель девочки. Фотографии девочки мне показывали в милиции, их было несколько штук. Я врал все следователю, меня пытали всяко… Я показал место, где все произошло, так как следователь показал мне все сам. Я убийство брал на себя, так как не подумал, тогда голова болела».

Так обстояло дело с признанием.

Свидетельские показания? — но скоро выяснилось, что люди, будто бы видевшие его в поселке, на самом деле видеть его не могли.

Самым главным доводом обвинения оставалась судебно-биологическая экспертиза, которая установила, что кровь Хабарова относится к той же группе, что и кровь убийцы. Однако совпадение группы крови (на том уровне исследования, который существует в нашей нынешней криминалистике) преступления доказать не может, может доказать другое: что данное преступление не исключено (или, напротив, исключено). Вот и все возможности данного рода экспертизы.

Между тем следователь В. Ларин установил, что экспертиза, проведенная экспертом-биологом В. Кузнецовой, вообще была ошибочна. «Признавая ошибочность своих выводов, — пишет он в своем постановлении, — В. Кузнецова объясняет их гемолизом (гнилостными изменениями) поступившей на исследование крови Мангушевой, что делало возможным появление ложных реакций». К тому же у нее не было необходимого набора сывороток, чтобы она могла проверить свои первоначальные выводы, да и самой крови было мало, «что значительно увеличивало возможность ошибки» (я не могу вдаваться в подробности других экспертиз, отмечу только, что они примерно на том же качественном уровне). Итак, признания больного парня, экспертиза на гнилой крови, и свидетели, которых не было, — вот доказательства, легшие в основу смертного приговора.

Следующим в постановлении В. Ларина был Титов, тот, кого убили в тюрьме — казалось бы, государство, когда оно берет человека под стражу, отвечает за его здоровье и жизнь? Оказывается, ничего подобного: взяли у матери живого сына, вернули мертвого и сообщили, что убийц установить не удалось. Вот и все.

Титов тоже был психически неполноценным — понятые на «выводке» подтвердили, что давал он показания невнятно, противоречиво, то и дело их менял, места преступления показать не смог, а когда его спросили, куда он девал вещи убитой, не знал, что ответить. Была свидетельница, которая заявила, что видела в тот день Титова близ места преступления, но она, как установил В. Парин, «длительное время состоит на учете в городской психиатрической больнице с диагнозом органического заболевания головного мозга с изменением личности».

Следующее дело — об убийстве Дячук, в котором признавались четверо. Один из них, подросток Олег Яшкин, заявил: ему сказали, если он признается, его отпустят домой под подписку — а ему бы тогда только бы вырваться на свободу! — а если не признается, ему будет худо, очень худо. А «если конкретно», ему угрожали «притеснениями со стороны сокамерников» — в наши дни каждому ясно, какая страшная угроза стоит за подобного рода эвфемизмом (замечательно, что свидетелям, от которых требовали показаний против братьев Яшкиных, грозили теми же «притеснениями»).

Антропов, которого также обвиняли в убийстве Дячук, в числе других обвиняемых стоит особняком, поскольку не олигофрен и не признавался. В основе его обвинения лежало одно-единственное доказательство — на его куртке обнаружили краску, которая согласно заключению экспертизы была идентична той краске, какой писала юная художница. Но родные Антропова утверждали: никакой краски на его куртке не было, когда они выдавали ее милиции. А повторная криминалистическая экспертиза установила, что в ходе первой экспертизы «имели место нарушения методики исследования лакокрасочных материалов» и что «краска на спине и рукаве куртки не имеет общей родовой основы с красками, которыми выполнен этюд Дячук».

В деле Антропова, проведшего в тюрьме девять месяцев (и, по счастью, не убитого), таким образом, вообще не было ни единого доказательства вины.

Убийство Лены Кук, в котором «признались» трое. Галиев, инвалид с детства, неоднократно лечился в психиатрических больницах. Родители рассказали о нем: совершенно слабоволен, «если на него прикрикнуть, пугается и делает так, как ему указывают, особенно если говорит посторонний человек». Он признался тотчас же, на следующий день после задержания.

А Водянкин! Водянкин, признавшийся в убийстве разом пятерых! Оказывается, по одному из убийств у него вообще было алиби, и первоначально его отпустили, но через несколько дней задержали опять, и оперуполномоченный ОВД Калинин получил от него заявление о том, что он совершил пять убийств девочек и девушек в районе остановки «Контрольная». Надо ли говорить, что и этот юноша был тяжко болен, родители объяснили, что говорить с ним можно только ласково, иначе он приходит в смятение. Правда, он все же сделал попытку противостоять своим мучителям и на следующий день от «признания» отказался, но через день признался снова. «Пока не напишешь заявление, из милиции никогда не выйдешь» — так, по его словам, говорил ему оперуполномоченный и в ходе допроса не раз вынимал из сейфа пистолет. Водянкин думал, его сейчас застрелят.

Неподобное дело, обморочное, бродят в нем, как в тумане, больные ребята, поспешно кивают головами, со всем соглашаются — им кажется, что так им будет лучше. Каждый, как ему велено, старательно самого себя уличает, — да никак не получается, готов показать место, где никогда не был и где будто бы спрятал вещи убитой, которую не убивал, — да нет на земле такого места. Бредут они кто куда, один в тюрьму на мучительную смерть (смерть от руки уголовников — это мученическая смерть), другой на казнь. И взрослые, ответственные, они тоже тут, входят в этот бредовый мир как в свой, да сами же они его и скроили, все эти дознаватели, следователи, прокуроры, — и вот теперь тут распоряжаются, назначают, кому что говорить и показывать; в их головах свои жалкие расчеты (извлечь максимальную пользу из больных и беспомощных). А сами они, между прочим, не дебилы и не олигофрены, хотя они-то как раз самые душевнобольные и есть, вывихнутые, извращенные — неизлечимые.

А как отнесся к этому бредовому миру В. Парин?

Неловко говорить: и он вошел в него как в свой.

Расследовав дело о нарушении законности, он нарисовал правдивую картину бессердечия и правового цинизма. А нарисовав правдивую картину, собственной рукой стал ее размывать — попутно разрушая созданную мной концепцию.

Ведь до сих пор я старалась убедить читателя, что российский следственный аппарат резко и четко разделен на две части — хороших и плохих, порядочных и непорядочных. Теперь эта концепция затрещала во швам.

Как решает В. Парин главный вопрос — о том, кто заставил Хабарова признаться в убийстве, которого он не совершал, кем и как был добыт самооговор? (Мы не знаем, как решал этот вопрос В. Парин наедине с собой, мы знаем только, как он решал его в своем постановлении.)

На этот вопрос сотрудники милиции ответили единодушно: заместитель начальника Верх-Исетского РОВД полковник Широков, именно он допрашивал Хабарова сразу после того, как тот был задержан, — да как допрашивал, ночью, в своем кабинете, наедине. Когда заходил кто-нибудь из сотрудников, просил того уйти, поясняя, что привык так работать с задержанным — наедине. Протокола этих допросов не сохранилось, а самого полковника Широкова не спросишь — он погиб при задержании преступника.

По свидетельству сотрудников прокуратуры следствием на первом его этапе руководил прокурор-криминалист Бахов, но и его расспросить не представляется возможным, поскольку он умер.

Таким образом, оказывается, что в самооговоре Хабарова виноваты одни мертвые, а живые сотрудники милиции и прокуратуры, потом занимавшиеся этим делом, получили его уже с готовым самооговором. Но сами-то они, живые, как отнеслись в «признанию» Хабарова?

Следователь горпрокуратуры показал так: кто-то из милиции сказал ему, что Хабаров признается в убийстве, и действительно, на допросе тот «сразу же стал рассказывать об убийстве, показания давал с готовностью, услужливо, предвосхищая вопросы». Следователь этот занес в протокол все, что говорил Хабаров, в том числе и его показания, обстоятельствам преступления не соответствующие.

Последнему факту В. Парин придает особое значение; если бы следователь хотел фальсифицировать дело, если бы вымогал признание, он бы таких показаний не записывал. А он зафиксировал все — и то, что Хабаров неверно описал самый механизм убийства (сказал, что ударил ножом, в то время как девочка была удушена собственным пионерским галстуком), неверно показал место, где был найден труп, а место преступления вообще не мог найти. Все это было добросовестно зафиксировано следователем.

Думаю, следователь Парин лучше моего знает; перед нами один из приемов беззакония, тоже ставших уже штампом. Когда у подследственного силой вырывают признание и он наконец сдается, те, кто его допрашивает, согласны на признание в любом его виде. И потому поначалу оно зачастую содержит первые попавшиеся сведения. Человек, вынужденный себя оговаривать, частью рассказывает о том, что слышал, частью повторяет подсказки следователя, частью придумывает что-нибудь более или менее правдоподобное. После этого, обычно уже на другой день, его «признание» начинают «дорабатывать», уже подгоняя его под известные следствию обстоятельства дела. Считается, что в этот период подследственный уточняет свои первоначальные показания, лучше вспоминает случившееся (нередко, кстати, с точностью до наоборот). А потом, если встает вопрос о противоречии и путанице в показаниях, и тут у беззакония готов ответ: подследственный действительно путался, может быть от волнения, а может быть оттого, что хотел запутать следствие, но потом все стало на свои места.

Как видно, В. Парин не хочет разоблачать этот следственный штамп и делает вид, что ему верит. Ни в одном из следственных действий, говорит он, закон не нарушен.

А сам Хабаров, продолжает В. Парин, ни на что не жаловался — ни понятым, ни врачам, ни адвокату (жаловался, и очень даже, заметим мы, — своей матери на свидании, но об этом В. Парин не упоминает); опять получается: если не жаловался, сам виноват, а тем самым вина с дознавателей и следователей как бы снимается.

А главное — все принимавшие участие в этом расследовании категорически заявляют, что искажений не допускали, наводящих вопросов не задавали, ни угроз, ни тем паче избиений, всего этого и в помине не было. Такими заверениями работников следствия постановление В. Ларина переполнено до краев.

После этого В. Парин, как видно, уже считал себя вправе написать: в связи с признанием Хабаровым своей вины, его раскаянием, извинениями перед родственниками погибшей, наличием других доказательств, изложенных в обвинительном заключении, у работников следствия не было сомнений в виновности Хабарова. Хотя привлечение его к уголовной ответственности является незаконным, «доказательств наличия у них прямого умысла на их совершение не имеется, и, следовательно, они не содержат состава преступления, предусмотренного статьей 176 УК РСФСР».

Ну, прежде всего, как любой работник следствия, В. Парин отлично знает: когда подследственный (подсудимый) «признает» свою вину, он обязательно выражает раскаяние и извиняется перед родственниками, это входит в ритуал «признаний» и выражается в формах, от постоянного употребления уже отполированных до блеска. Никакой доказательственной силы эти общие фразы, разумеется, не имеют и никого из следователей или дознавателей не могут обмануть. тем более что сами эти юристы, следователи и дознаватели вставляют в «чистосердечное признание» ритуальные слова о раскаянии.

Но для нас самое главное — утверждение В. Парина: работники правоохранительных органов невиновны потому, что у них не было прямого умысла на совершение преступления, предусмотренного статьей 176 УК РСФСР («привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности»).

Тут необходимо разобраться.

Когда юристы решают вопрос, является ли данное действие преступным, они, в частности, исходят из понятия умысла. Значение подобного подхода и его необходимость легко понять из простого примера; предположим, один человек сорвал с головы другого шапку, убежал и был задержан. Грабеж? Да, если он эту шапку продал, пропил или каким-либо другим способом реализовал. Нет — если он сорвал шапку с головы приятеля, чтобы пошутить, и убежал в расчете отдать ему эту шапку за углом, но не успел; так как его задержали. В первом случае был умысел на грабеж (он доказан фактом продажи), во втором случае — не было.

В. Парин пытается применить понятие умысла к действиям следователя, который вел дело Хабарова. Вдумаемся в его фразу: хотя привлечение его (Хабарова) — к уголовной ответственности является незаконным, «доказательств наличия у него (следователя) прямого умысла на их совершение не имеется».

Что значит это «на их совершение»? К чему, черт побери, относится «их»? Мутность и прямая бессмысленность текста, думаю, не случайны, но призваны заслонить собою попытку подмены. Признавая явное (и прибавим от себя, грубое) нарушение закона — привлечение к уголовной ответственности невиновного — и пытаясь это беззаконие оправдать, В. Парин вводит в право новое понятие: беззакония умышленного и неумышленного, что являет собой чистую нелепость. Какое кому дело, почему следователь нарушил закон — потому ли, что знал статью его, да забыл? Или не знал и поленился заглянуть в УПК? Или считал, что «закон мешает ему работать»? Тогда он не юрист. А может быть, нарушая закон, он был в полуобмороке? — тогда ему надо лечиться, исполнять свои обязанности он не в состоянии. Но В. Парин хочет уйти от понятия беззакония, вот откуда и это бессмысленное «их». Ему хочется говорить попросту: следователь в вину подследственного честно верил, а потому не виноват.

Вопрос права решен вне рамок права — такого не может быть. Беззаконие есть беззаконие, а что думал юрист, когда его совершал, во что верил, во что не верил, это уже никакого значения не имеет.

Вот если были бы основания думать, что следователь почему-либо хотел погубить именно Хабарова и поэтому сознательно подводил его, невиновного, под расстрел, тогда можно было бы говорить об умысле. Но так вопрос не стоит, всем ясно, что этому юристу была глубоко безразлична судьба молодого человека, ставшего пешкой в его игре.

В. Парин пытается оправдать работников следствия также и тем, что они поверили заключению экспертизы относительно групп крови (и другим экспертизам, которые мы за их бессмысленностью не рассматривали). Но и тут игра в подмену. В. Парин знает, конечно, что выводы этой экспертизы вину Хабарова не доказывали и доказать не могли. Значит, работники следствия в принципе не имели права строить обвинение на выводах эксперта, если бы тот и не ошибся.

Но ведь она была, эта ошибка, согласно акту комиссионной экспертизы группа крови Хабарова на самом деле не совпадала с группой крови убийцы — можно ли считать ее простительной? В. Кузнецова объяснила свою ошибку рядом причин, нам уже известных, гнилостные процессы, отсутствие сывороток, собственный малый опыт (пять-шесть лет). Но судмедэксперту, я думаю, достаточно месяца, чтобы знать: если кровь сгнила и может дать ложную реакцию, если нет возможности проверить первоначально полученные данные, то у него, эксперта, один-единственный выход — написать, что заключение он дать не может.

Почему же В. Кузнецова выбрала иной путь?

Любой человек, сколь-либо знакомый с судебными делами, обязательно заподозрит тут неладное, недаром же в своем постановлении В. Парин не устает повторять заверения следователей, что они не оказывали на эксперта никакого давления (словно об этом нужно специально заявлять!), и уверения самого эксперта, что никто из следователей на нее не давил. Союз экспертизы и следствия, когда эксперты подгоняют свое заключение под версию следователя — явление хорошо известное, это бич нашего правосудия, вечная угроза судебной ошибки.

И в постановлении самого Парина просматривается тенденция — во что бы то ни стало оправдать эксперта. Он не замечает, что впадает при этом в неустранимые противоречия: с одной стороны, он жалостливо напоминает, что Кузнецова малоопытна, — и тут же приводит характеристику с места работы, где говорится, что она «владеет всеми утвержденными методами проведения исследований», что «систематически повышает», несомненно «соответствует» и «неоднократно премирована».

А ведь ошибка В. Кузнецовой — ошибка роковая, если бы этот соответствующий должности и неоднократно премированный эксперт не наврал в своем заключении, бедный Хабаров был бы сейчас жив — и не было бы этого кроваво-грязного пятна на российском правосудии.

В. Парин и в данном случае оправдывает эксперта (за отсутствием преступного умысла). Даже преступной халатности в ее действиях он не усмотрел.

Так участники следствия, приведшего к самому страшному, что только может произойти в области юстиции, — убийству невиновного, совершенному от имени государства, — все они один за другим были вчистую оправданы.

Но есть тут и еще одна проблема: преступления против правосудия, хотя они в основном объявлены тяжкими, в нашем УК наказываются весьма мягко. «Привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности (статья 176), казалось бы, тяжкое преступление, но санкция тут невелика, срок до трех лет (только если невиновный обвинялся в тяжком преступлении — до десяти). Прошу обратить внимание: словечко «заведомо» практически сводит статью на нет (большие мастера наши законодатели вставлять такие невинные, ядовито-парализующие словечки!) — любой работник правоохранительных органов выйдет тут сухим из воды, и мы не раз уже видели, как это бывает — он заявляет, что был глубоко убежден в виновности подследственного и, стало быть, привлекал его к ответственности не «заведомо».

Но что это значит — «заведомо невиновный», когда согласно закону, согласно принципу презумпции невиновности любой человек, чья вина не доказана, является заведомо невиновным? В том и презумпция невиновности.

К числу статей УК, карающих за преступления против правосудия, принадлежит 177‑я («вынесение заведомо неправосудного приговора, решения, определения или постановления») — санкция до трех лет, за те же действия, повлекшие тяжкие последствия, — до десяти.

А несколько месяцев или даже лет безвинно пробыть в заключении — это тяжкие последствия или легкие?

Статья 178, «заведомо незаконный арест или задержание», — кто не знает, к каким страшным последствиям может привести это преступление, но за него положен срок до одного года в случае ареста, исправительные работы или увольнение от должности в случае задержания. Статья 179 (принуждение к даче показаний путем угроз) — срок до трех лет; если тут насилие или издевательство над личностью — от трех до десяти; статья 183 (понуждение свидетеля или потерпевшего к даче ложных показаний или эксперта к ложному заключению) — до двух лет или исправительные работы до года.

Но кроме наречия «заведомо» есть еще одно замечательное словечко — «существенный», оно тоже активно работает в защиту беззакония. Так, в статье 232 УПК сказано, что суд направляет дело на дополнительное расследование в случае «существенного нарушения уголовно-процессуального закона» при производстве дознания или предварительного следствия. Самое опасное тут заключено в том, что в сознание юриста внедрена идея, будто нарушение закона может быть существенным, а может и не быть.

Словно вообще возможно несущественное беззаконие!

Подобное разделение тем более недопустимо, что в любом судебном деле, юристы хорошо это знают, важно все до последней формальности, и бывает, что судьба человека зависит от того, правильно ли пронумерованы страницы (иначе говоря, не подложили ли в дело какой-нибудь беззаконный документ, не изъяли ли какой-нибудь необходимый). Да и где граница, которую можно было бы провести между важным нарушением закона и неважным. А на практике, я сама бывала тому не раз свидетелем, беззакония дознания или следствия, обнаруженные в ходе судебного процесса, каковы бы они ни были, неизменно относят к несущественным. Беззаконий я видела великое множество, а следователя, посаженного на скамью подсудимых именно за них, — ни разу.

Человека задержали и арестовали без оснований, держали в КПЗ без нужды и сверх срока, допрашивали без протокола (пока человек отрицал вину, и тотчас начинали протоколировать, записывать на магнитную пленку, снимать фото- и киноаппаратами лишь только он признавался); перед опознанием потерпевшему или свидетелю тайно показывали обвиняемого — словом, грубейшие нарушения шли одно за другим и почти всегда бывали отнесены к числу несущественных.

Если наш закон в его нынешнем виде (надо надеяться, новый будет лучше) весьма мягок к представителям власти, его нарушившим, то общественное мнение, напротив, рассматривает такого рода преступления как одни из самых тяжких — еще бы, оно помнит 37‑й год.

Надо ли говорить, что с остальными делами В. Парин поступил по уже известному образцу. В деле Дячук, где признавались четверо, их заявления о побоях и угрозах, разумеется, «подтверждения не нашли», и уголовные дела, возбужденные по их жалобам, Парин прекратил.

Но помните, был ведь пятый, Антропов, который девять месяцев просидел в следственной тюрьме (в его деле тоже была ошибка эксперта, уголовное дело, заведенное на него, В. Парин, разумеется, прекратил). А как шло расследование дела, возбужденного в связи с беззакониями следствия? Да, В. Парин убедился, что следователь С. Терновой незаконно привлек Антропова к уголовной ответственности и незаконно держал его в тюрьме. Наконец-то прямое и энергичное обвинение! Но и тут все стало расползаться, опять оказалось, что следователь верил в виновность Антропова, словом, и тут Парин дело прекратил «за отсутствием состава преступления».

Так и пошло: сперва Парин констатирует грубое нарушение закона, а потом объясняет, почему уголовное дело, возбужденное в связи с этим беззаконием, обязательно надо прекратить. Яшкин-отец оговорил себя, потому что у него посадили жену и заявили, что она будет сидеть до тех пор, пока он не «сознается» в убийстве; был известен и оперуполномоченный, который таким образом вымогал и получил «признание», известен был и следователь, который держал Антропова в тюрьме. Как поступил В. Парин в данном случае? Он взвалил всю вину на одного опера, однако, «учитывая» и т. д. счел «возможным и необходимым (!) уголовное дело относительно него прекратить». Неужто в самом деле это было так уж необходимо? И неужели же возможно?

На что рассчитывал В. Парин, когда писал это свое немыслимое постановление — на невежество тех коллег, которые станут его читать, или на их бесстыдство? А может быть, просто на их равнодушие?

Но Водянкин! Водянкин, признавшийся в пяти убийствах!

Этот эпизод заставил В. Парина потрудиться — а в нашей памяти вызвал бессмертный образ ужа, того, что на сковороде. Сперва следователь, как мы помним, установил, что Водянкин, тоже психически больной и тоже до крайности безвольный, оговорил себя под давлением оперуполномоченного Калинина, который грубо нарушил нормы УПК (и был за то «обсужден на совешании и строго предупрежден»). Изложив все это, В. Парин вдруг тут же написал, что заявление Водянкина о том, будто бы Калинин ему угрожал, опровергнуто. Ну сказал бы — не доказано, а то — опровергнуто! Чем же и каким образом? Да все тем же самым, очень простым — показаниями самого Калинина, который, разумеется, угрозы отрицал. Правда, он не исключал возможности того, что действительно вынимал из сейфа пистолет, но, по всей вероятности, делал это, когда ему нужны были лежавшие в сейфе документы, вместе с ними приходилось доставать и пистолет, — а между тем это ведь тоже один из штампованных методов следователей худшего типа, один из приемов беззакония — как бы невзначай и в то же время весьма многозначительно показывать подследственному пистолет.

Значит, был пистолет, значит, умышленно или неумышленно вынимали его из сейфа, стало быть, он был одной из причин самооговора?

Вот тут-то и наблюдаем мы извив, который заставил нас вспомнить об уже и о сковородке. В. Парин считает, что не беззакония были причиной самооговора — всему виною сама натура Водянкина, который «будучи психически больным человеком, стремился обратить на себя внимание, представиться волевым человеком, то есть показать те качества, которые у него полностью отсутствуют, и использовать (!) с этой целью самооговор».

Мы уже видели этот прием, когда оправдывая самооговор, объясняют его тем, что следователь стал как бы жертвой подследственного, который ввел его, бедного, в заблуждение своей податливостью — так объяснял беззаконие милиции В. Степанов в деле Полякова. А теперь вот В. Парин придал этому приему новый оттенок, новую интересную краску, заявив, что хитрый Водянкин «использовал» самооговор, так сказать, в личных целях самоутверждения. На пути к могиле.

Можно подумать, что юрист Парин не знает, что такое допрос, каков его порядок, утвержденный в законе, как проверяются показания подследственного (тем более если это больной человек), представления не имеет о том, что признание подследственного должно быть подтверждено другими доказательствами.

Постыдное дело (неловко о нем и писать), но более чем поучительное, поскольку позволяет заглянуть в «лабораторию», где привычно и без всякого стеснения от имени власти оправдывается беззаконие.

А что до ужа на сковородке, то коль скоро мы прибегли к этому образу, то и продолжим его, задавшись вопросом: что же в данном случае играет роль сковороды? Или иначе говоря, что побудило юриста Парина ступить на путь всех этих хитростей и уверток? Давление со стороны начальства или его собственная позиция в подобного рода делах? Впрочем, есть все основания полагать, что и стремление начальства и его собственное стремление имеют общий источник: уверенность, что корпоративные интересы — это самое важное, это святое.

— Прочли? — спрашивает Костоев, когда я возвращаю ему том надзорного дела, и прибавляет в бешенстве: — Внаглую сажали, внаглую расстреляли! И вы думаете, кто-нибудь, ну хоть кто-нибудь в нашей державе ответил за это?

Тут как раз время вспомнить и о Чикатило, обратиться к самому первому в череде его чудовищных преступлений, шахтинскому делу, ведь, в связи с этим преступлением тоже был расстрелян невиновный — Александр Кравченко. Именно с этого эпизода и начинает свою книгу Р. Лурье и довольно подробно о нем говорит — но я не убеждена, что всегда правильно объясняет. К тому же уравновешенный, лишенный динамизма рассказ как-то не вполне соответствует — ни данному сюжету с его погибельной, жгучей проблемой, ни характеру Иссы Костоева с его энергией и темпераментом. Кроме того, может быть, иные факты автору и неизвестны.

Итак, когда в Шахтах была убита Лена Закотнова, внимание властей остановилось на Александре Кравченко, который еще несовершеннолетний был осужден за убийство сверстницы, отсидел в колонии несколько лет, освободился условно, стал жить нормальной жизнью, работал на заводе, женился (скрыв от жены свое преступление). В связи с убийством девочки его арестовали, он не признавался, потом признался, потом отказался от признания, которое, как он объяснил, у него вырвали пыткой, тем не менее Ростовский областной суд приговорил его к расстрелу. Александр жаловался куда мог, дело не раз возвращалось на доследование, а тот же Ростовский суд снова вынес смертный приговор. Когда Александра расстреляли, ему было двадцать девять.

Следствие по обвинению Чикатило было закончено, дело должно было быть направлено в суд, оказалось, однако, что сделать этого по закону нельзя поскольку в обвинительном заключении содержался эпизод с убийством девочки в Шахтах, где есть неотмененный приговор. Российская прокуратура обратилась в Верховный суд РСФСР с естественной просьбой — отменить приговор ввиду вновь открывшихся обстоятельств: найден подлинный убийца. Но в Верховном суде заявили, что в деле Кравченко никаких нарушений не было, а вновь открывшиеся обстоятельства следствием не доказаны, — и, по-видимому, не без некоторого злорадства посоветовали Российском прокуратуре продолжать расследование. Между тем максимальный срок содержания Чикатило под стражей кончался, это значило: либо надо направлять дело в суд, что невозможно ввиду приговора по делу шахтинского убийства, либо отпускать на свобода этого маньяка, зверя и людоеда. Прокуратура вновь обратилась в Верховный суд — и вновь получила отказ.

Костоеву было ясно, что никто в Верховном суде дела не читал, к тому же отмена смертного приговора означала признание того факта, что был казнен невиновный, а это неминуемо должно было бы поставить вопрос об ответственности как работников милиции и прокуратуры, так и судей.

И тогда Костоев написал протест в порядке надзора, где вовсе не было имени Чикатило, но был полный разгром приговора по делу Кравченко — независимо от вновь открывшихся обстоятельств.

Мы только что шаг за шагом проследили работу юристов, которые откровенно боролись против истины, теперь мы можем доставить себе удовольствие — так же шаг за шагом проследить работу профессионала, который отстаивает истину.

«Кравченко, будучи нетрезвым около половины восьмого…» — говорит приговор… Все ложь, возражает Костоев, каждое слово. Александр пришел домой в шесть часов сразу после работы, совершенно трезвый, так показали его жена и подруга жены, причем, что самое важное, показали независимо друг от друга, в условиях, когда они договориться никак не могли. У Кравченко было прочное алиби, Костоев показал, как следователи это алиби разрушили.

Начали с того, что (прием, нам уже известный) посадили жену Александра, но она настаивала на своем. Костоев проследил за тем, как ее показания стали путаться, — и, наконец, она признала, что муж пришел домой не в шесть, а в восемь, как того от нее требовали, Костоев привел и более позднее ее объяснение: ей грозили, сказали, что сделают соучастницей убийства.

Потом посадили подругу жены — за что, как вы думаете? за лжесвидетельство, поскольку ее показания расходились с показаниями жены (замечательная логика: если один свидетель противоречит другому, любого из них можно сажать за лжесвидетельство — полный бред, разумеется, о лжесвидетельстве согласно закону можно говорить только после того, как оно признано судом). Подруга три дня стояла на своем — а больше трех дней без санкции прокурора задерживать человека нельзя, и следователь вынес постановление о ее освобождении.

Постановление вынес, но не освободил. В ужасе от того, что так и будет сидеть до конца дней своих (ведь власти все могут!), женщина эта сдалась и дала ложные показания. Так было разрушено алиби Александра Кравченко — а Верховный суд не усмотрел никаких нарушений закона в ходе предварительного следствия!

Далее Костоев перешел к самим «признательным» показаниям Кравченко. Как можно было счесть их убедительными, если он, признаваясь, спутал возраст девочки, неверно описал ее одежду, а место преступления три раза описывал по-новому; если он сказал, что убивал ножом, который будто бы купил в таком-то магазине, а потом бросил в реку, но в реке, как ни искали, ножа не нашли, а магазин, указанный им, подобными ножами не торговал.

Костоев доказал: в распоряжении следствия не было ни единого объективного доказательства, подтверждающего признание (без чего, повторим, оно в глазах закона цены не имеет), а сами признания находятся в резком противоречии с обстоятельствами дела. В своих жалобах Кравченко убедительно доказывал свою невиновность, его доводов никто не слушал.

— Если я, юрист, — говорил мне Костоев, — имеющий многолетний опыт следственной работы, обладающий определенными процессуальными правами, не могу доказать Верховному суду невиновность Александра — это теперь, когда найден подлинный убийца! — как же мог доказать ее сам этот бедный парень?

Нетрудно представить себе, что происходило с Кравченко. Допрос. Следователь давит, требует признания — Александр не сдается, держится. Но ведь он помнит, не забывает ни на минуту, что возвращаться ему в камеру, ставшую для него пыточной: там ждет его уголовник, здоровенный амбал, который жестоко избивает его и днем и ночью. Звать на помощь? Да никто никогда не придет. Еле живой после такой ночи, снова он на допросе — и уже из последних сил, но все-таки стоит на своем. У него мощная позиция — твердое алиби, значит, с ним ничего сделать не могут. С нетерпением, с надеждой ждет он очной ставки с женой и ее подругой.

И вот она, очная ставка. Жена сидит напротив него, у нее не только измученное, у нее еще и враждебное лицо (он не знает: ей только что сообщили тайну, которую он от нее тщательно прятал — тайну его прошлого преступления). Она говорит, что муж пришел домой нетрезвый и не в шесть часов, а в половине восьмого.

— Ты с ума сошла! — кричит он.

И следом очная ставка с подругой жены.

Он возвращается в камеру на пределе отчаяния — нет у него больше алиби! А в камере поджидает уголовник. Что оставалось ему — один-единственный путь: «признаваться», чтобы потом, выйдя к людям в зал судебного заседания, рассказать судьям правду. Сколько заключенных, которые не в состоянии дольше выдерживать ежедневную пытку, принимают подобное решение — и попадают в ловушку. Потому что подсудимому, который признавался на следствии и отказался от своих признаний в суде, обычно не верят. И судьи не верят, и прокурор не верит — или делают вид, что не верят. А уж присутствующие в зале не верят искренне, считают, что следователю он говорил правду, а теперь вот выкручивается. И подсудимый, говоря о том, что его пытали, не в состоянии этого доказать — тюремная медицина следы пыток, как правило, не фиксирует.

В самом деле, как доказать насилие, если оно совершено за стенами тюрьмы, да еще в камере, где нет свидетелей.

Как доказать насилие, если его тщательно скрывают — всегда он встает, этот трагический вопрос.

Представьте себе, Костоев доказал. И я могу рассказать вам — как.

Не без труда добыл он оперативно-поисковое дело Кравченко, милицейские разработки, исследовал их и результаты своих исследований изложил в своем протесте, который был направлен в Верховный суд РСФСР. Если сопоставить доводы Костоева с ответами, которые в своем определении дал Верховный суд, получается весьма любопытный диалог суда и прокуратуры.

Кто такой М., сокамерник Кравченко? — было известно, что он вор, но не было известно, что он платный тюремный агент (под номером 7), который получил обычное в таких случаях задание: добиться признания и склонить к явке с повинной.

— Ну и что? — отвечают судьи из коллегии Верховного суда. — М., будучи допрошен, отрицал, что применял к Кравченко насилие.

Bсесильный, неопровержимый довод.

Кравченко утверждал, М. отрицал, почему же судьи поверили вору и уголовнику? Полагаю, они тут сами себе не верили, однако, поскольку сказали уже свое веское судейское слово, Костоеву не оставалось ничего другого, как их опровергать.

Что было делать? Узнать, кто такой этот М.

Стал Исса разыскивать следы — и обнаружил, М. сидел в тюрьме Ставрополя. Отыскалось при этом одно весьма любопытное уголовное дело: арестовали председателя колхоза и подсадили в его камеру все того же M. все с тем же заданием — добиться признания и склонить к явке с повинной. То были времена перестройки, дело дошло до самого Горбачева, началось расследование, которое выяснило, какими методами этот вор «добился» и «склонял», они зафиксированы в приговоре (подобные приговоры стали возможны только со времен Горбачева — кстати, возможны ли они теперь?). Было установлено, что М. систематически избивал председателя колхоза, «сопровождая свои действия циничными предложениями» и угрозами убить; в помощь себе он привлек сокамерника П., которому платил за его работу наркотиками. Узнику были причинены закрытая травма грудной клетки с переломом семи ребер и другие телесные повреждения. Убедительный довод — семь сломанных ребер?

— Нет, — без тени стыда отвечали судьи. — Имеющийся в материалах расследования приговор в отношении М. к делу Кравченко отношения не имеет.

— Но как же не имеет, — убеждал Костоев. — Приговор в отношении М. доказывает, что он — платный агент (установлена его плата), что он был помещен в камеру со специальным заданием — добиться «признания», что он мучил председателя колхоза, издевался над ним, ломал ему ребра. Тот же самый М. явно с тем же самым заданием был подсажен и в камеру Кравченко, и если последний в своих жалобах говорит, что М. издевался над ним, избивал его и требовал «признания», — кому же из них должен верить суд?

Судьи в ответ на этот вопрос промолчали.

Но помните, был свет в окне заброшенного дома и была женщина, которую встревожил разговор между незнакомцем и девочкой и которая на следующий день опознала эту девочку в погибшей, когда ту нашли в реке. А самого незнакомца эта женщина описала так точно, что по фотороботу, сделанному в соответствии с ее описанием, люди узнали Чикатило, и его дважды допрашивали! Милиция без труда определила, что дом, где, судя по всему, было совершено преступление, принадлежал Чикатило, который купил его тайно от семьи. Вот-вот должны были представить его на опознание свидетельнице, — помните се вопрос, почему ей не показывают убийцу, а ей ответили, надо, мол, будет, покажут — да потому и не показали, что ясно им было, увидев Кравченко, она заявит: это не тот. Доказательств вины Чикатило в шахтинском убийстве достаточно было бы и без его признания (кстати, когда он признался Костоеву в этом убийстве, никто и не думал его в нем подозревать — Кравченко был расстрелян, и считалось, что с делом покончено).

Как я понимаю, перед членами Верховного суда стоял выбор: отменить приговор по делу Кравченко — это значит поднять вопрос об ответственности за убийство невиновного, возникнет целая череда уголовных дел против работников милиции, прокуратуры и суда. Или сделать вид, что все в порядке, никаких нарушений не было и Кравченко правильно расстреляли. Не раз сходило с рук, решили, они, сойдет и сейчас. Как объяснили они самим себе свое решение? Надо думать, так же, как это делали юристы в смоленском или в свердловском деле — убеждали себя, что делают святое дело: защищают честь корпорации.

Но хороша корпорация, и хороши сами они, служители правосудия, если за ними по пятам тащатся мертвые, жалуясь и проклиная, плача и грозя Божьим судом.

У следственной группы, возглавляемой Костоевым, был невеселый день, когда они решали, как известить родителей Александра Кравченко. Письменное извещение в данном случае было невозможно, кому-то из них нужно было ехать, чтобы все рассказать самому. И ни у кого из них не было сил на такой разговор.

— Вот так, — говорил Костоев, — придем к старикам и скажем: несколько лет назад государство совершило преступление. Именем Российской республики убили вашего сына. А теперь вот мы пришли вас порадовать: ваш сын был невиновен, его убили ни за что. И, кстати, никакой помощи вам, потерявшим сына, не будет. Родители афганцев, к примеру, получают пенсии, квартиры, льготы, — а вам, вдвойне несчастным, не положено ничего. Так кто же из нас едет?

Никто из них не мог решиться, попросили (как это и написано в книге Р. Лурье) следователя, который ехал в те края, он в дальней деревне нашел хату, а в ней старую женщину. И похолодел, когда та стала ему рассказывать, что сын у нее в колонии, писем почему-то больше не пишет, а на ее запросы никто ей не отвечает.

И снова я возвращаюсь к убеждению, что наш следственный аппарат (а может быть, и вся правовая система?) резко и четко разделен — на людей и нелюдей.

4

Операция «Лесополоса» была развернута широким фронтом, и Костоев почти безвыездно жил в Ростове.

— Знаете ли вы, — говорит он, — что в это время моих обязанностей — обязанностей заместителя начальника следственной части Прокуратуры России по делам об убийствах — с меня никто не снимал?

Действительно, мне и в голову не приходило, что он, по горло занятый ростовским делом, в то же время расследует и другие убийства, происшедшие в разных концах России, причем к нему, разумеется, поступают самые трудные и сложные дела. А разговор этот возник у нас в связи с одним московским делом, очень интересным.

— Да, интересное, — подтвердил Исса. — Только вам о нем писать не дадут. — И ответил на мой многозначительный взгляд: — Совершенно верно. Преступники все из правоохранительных органов, один из КГБ, остальные из милиции.

По тем временам нечего было и думать, что подобное дело может проникнуть в печать. Ну а теперь я, разумеется, могу о нем рассказать, только предварительно, чтобы читателю стала ясна значимость этого дела для нашей темы, нужно упомянуть о следующих криминальных эпизодах.

Пустой вагон электрички. Зима, ночь, замерзшие окна. Входит пассажир, видит, на полу меж скамейками кто-то лежит.

Молодой милиционер, он мертв. На ремне его кобура, открытая и пустая, рядом стреляная гильза.

Сержант линейной милиции Л. Смирнов. Вагон № 5 электропоезда 6664 Одинцово — Москва.

Пропавший пистолет — системы «Макаров» РА 14444.

Убийство сотрудника милиции расследуется энергично, преступников нашли, главный из них, В. Батаев, был приговорен к расстрелу, его соучастники получили долгие сроки. Это одна история, а вот другая.

В Москве пропал человек, ушел из дома и не вернулся. Были обнародованы его приметы — темноглазый, темноволосый, в день, когда он пропал, на нем были вельветовые брюки и туфли на довольно высоком каблуке. На этот раз милиции ничего разыскать не удалось. Человек этот исчез бесследно.

Ну а теперь дело, о котором говорит Костоев.

Он тогда ненадолго приехал в Москву и, кончив тут свои дела, должен был назавтра улетать в Ростов, как вдруг вечером, в одиннадцатом часу, позвонил ему тогдашний прокурор России С. А. Емельянов и сказал: только что возле универмага «Молодежный» совершено нападение на инкассаторов, есть убитые, похищена крупная сумма денег.

Предстояло немедленно выехать на место преступления, организовать расследование и принять дело к своему производству.

Да, и это в то самое время, когда все «помыслы, чувства и силы» его были поглощены одним — неуловимым ростовским убийцей.

Он прибыл к универмагу. Поодаль стояли любопытные. А на месте преступления, как всегда, когда оно столь дерзкое и крупное, толпились генералы и прочие высшие чины, которые, естественно, работе не помогали.

Картина удручающая. Неподалеку от входа в универмаг лежит мертвая женщина в милицейской форме. В машине «ГАЗ‑24» — два трупа, инкассатора и шофера.

На одной из улиц — «Жигули» с распахнутыми дверцами, в них оружие и мешок с деньгами. Рядом на земле валяется милицейская шинель.

Что же произошло?

Около девяти вечера к универмагу, как положено, подъехали инкассаторы, вошли в магазин, взяли выручку и в сопровождении милиционера Алфимовой вернулись к своей машине. Только они расселись — к ней с двух сторон подошли двое (один был в милицейской форме), открыли шквальный огонь (один из пистолета, другой из обреза), после чего выхватили мешок с деньгами и побежали к серым «Жигулям», что ждали их неподалеку.

Их попытался остановить прохожий (И. Кондратенко), когда тот, что был с пистолетом, ему пригрозил, он отступил, но запомнил номер уходящих «Жигулей» и разыскал милицейскую патрульную машину.

Патруль пошел в погоню, нагнал «Жигули», приказал остановиться. Водитель вышел из машины и направился к милиционерам так спокойно, едва ли не лениво, что милиционеры подумали, нет ли тут какой ошибки. Но из «Жигулей» выскочили двое, началась перестрелка, один из милиционеров был ранен («Жигулям» удалось уйти), но они успели сообщить о том, что происходит, другим патрульно-постовым службам. Бандиты продолжали уходить (по дороге из их «Жигулей» вывалился труп), но на соседних улицах уже появились автомашины с мигалками. Видя, что их окружают, преступники свернули в какую-то улицу, но и там нм навстречу уже шла машина с мигалкой.

Тогда они, бросив «Жигули», кинулись в разные стороны. Один из них с лету вбежал в какой-то дом, хотел спрятаться в котельной, но, увидев, что сверху по лестнице сбегает милиционер, выстрелил ему в живот — и застрелился сам.

Вот каковы были обстоятельства.

Разогнав всех, кто без толку топтался на месте происшествия, Костоев оставил тут только следователей, оперативников, экспертов, фотографа и понятых. Можно было приступать к работе. Распределив обязанности между сотрудниками — одни должны были исследовать место преступления, другие — устанавливать личность убитых бандитов, — сам он отправился в больницу к раненым.

Инкассатор ничего ему рассказать не мог — нападение было слишком внезапным. А. Козлов, тот милиционер, что сбежал по лестнице в котельную, лежал без сознания. Милиционер Кузьмин (из патрульной машины) сказал, что преступник, тот, что был в форме капитана милиции, высок и худощав, но видел он его в ходе перестрелки на расстоянии и разглядеть не мог.

Были еще очевидцы из числа прохожих, они дали кое-какие подробности в описании третьего.

Итак, трое преступников, один скрылся, двое мертвы. В подобных условиях вся надежда на личные связи убитых.

Кто они, это выяснили без труда. Тот, чей труп вывалился из «Жигулей», был их владельцем — бывший офицер КГБ СССР Голубков. Тот, что покончил с собой в котельной, — Книгин, бывший работник угрозыска одного из московских отделений милиции. Кстати, как потом выяснит экспертиза, это, он вместе с третьим, неизвестным, убили Голубкова и выбросили его труп на дорогу.

На следующее утро к Костоеву привезли мать Книгина. Она была еле жива, говорила с трудом, вспоминала с трудом. Кто-то из сотрудников — не то следователь, не то оперуполномоченный — догадался свозить ее в котельную и показать ей сына. Тяжкая тактическая ошибка, свидетель, находящийся в состоянии шока, — не свидетель (в данном случае ошибка была особенно тяжкой: кончая с собой. Книгин выстрелил себе в рот, у него не было лица, мать тотчас же его опознала, но не по лицу).

Этой женщине сейчас требовалась помощь медиков, забота близких.

— А мне пришлось мучить ее часами, — говорит Костоев, — вновь и вновь задавать вопросы, заставлять рыться в памяти — кто бывал у них в последнее время, последние дни. Она очень старалась все точно вспомнить, но говорила медленно, а я записывал каждое слово. Собственно, пока что она была моей единственной надеждой.

В числе ближайших приятелей сына она назвала Голубкова. А Исса заставлял ее память вернуться к 14 ноября, вчерашнему дню, — кто заходил в тот день, кто звонил? Да, и заходили, и звонили, у них в доме вечно толпился народ. Звонил Финеев, тревожился, сказал, что оставил у них в квартире свое командировочное удостоверение. Когда звонил? Да часу в одиннадцатом, она сказала, что сына нет дома.

Костоев насторожился: звонил после того, как было совершено преступление, был в тревоге… Зачем ему на ночь глядя тревожиться о своем командировочном удостоверении?

Вернувшись с допроса, он поручил сотрудникам разыскать Финеева, и вскоре ему позвонили из ГУВДа Москвы, сообщили, что Финеев у них, но он «пустой», никакого отношения к преступлению не имеет. Костоев сказал, что немедля выезжает и чтоб Финеева держали, никуда не отпускали.

Перед Костоевым молодой человек (до тридцати), очень спокойный, в поношенной одежде, на того, кого описывали очевидцы, ничуть не похож.

Отвечает охотно, объясняет: работал в милиции, осужден на три года за превышение власти, было такое, сейчас отбывает наказание в Калинине, на «химии». С разрешения коменданта спец-комендатуры приехал в Москву, чтобы здесь, в семье, справить свой день рождения. Приехал 13‑го, зашел к Книгину, тот живет возле вокзала, да к тому же может отметить его командировочное удостоверение в отделении милиции. Купил подарок сыну, приехал домой. Весь день и вечер 14‑го провел с женой и сыном, праздновал, смотрел телевизор.

Милиция уже успела проверить эти его показания, вызвали его жену, просили принести паспорт мужа — действительно, день рождения у него 14‑го. Жена подтвердила, весь вечер сидел дома, смотрел телевизор. Спросили его, какие передачи были вечером — перечислил все до одной (и готов был пересказать).

Вот почему в милиции решили, что он «пустой».

А Костоев слушает его и ждет, когда он вспомнит о своем звонке Книгиным вечером 14‑го.

Хочется спросить его об этом звонке, да нельзя: нетрудно представить себе, в каком направлении начнет работать башка этого парня: если следователь знает о его телефонном разговоре с матерью Книгина, значит, он с нею встречался — зачем? Знает, что Книгин нападал на инкассаторов? Но почему он не спрашивает об этом у самого Книгина? Не значит ли это, что Книгин мертв?

Если Финеев не знает о смерти Книгина, что весьма вероятно — тогда, спасаясь от погони, бандиты разбежались в разные стороны, и Финеев вполне может не знать, что Книгин мертв, — это единственный козырь у него, следователя, на руках.

— Воспроизвести допрос с точностью, — объясняет мне Костоев, — практически невозможно — воспроизвести можно только слова, а настоящий допрос — это еще и мельчайшие детали. Это взгляд, любое движение, это выражение лица, оттенки выражений — не говоря уж о каком-нибудь неосторожно брошенном слове. Нужно, однако, основательно поработать, чтобы допрашиваемый — если он виноват, он всегда настороже — сказал неосторожное слово. Допрос — это искусство проникать в душу человека, может быть, оно от Бога. Как проникнуть в душу такого вот Финеева?

А парень что-то знает — Костоев чувствует это, — знает, а не говорит. Рассказывает в подробностях, как провел 14‑е. Вопросы, ответы. И вдруг Костоев — очень резко:

— Битый час слушаю все это вранье. Не так это было.

А как? Он сам не знает. Чувствует только — не так. Ему нужно видеть реакцию: что и как скажет Финеев. А тот молчит. Не удивился, не спросил: о чем, мол, вы говорите?

— Когда такое дело проваливается, — продолжает Костоев, — участники его начинают валить друг на друга — никто не хочет, чтобы его считали организатором, все знают, чем это пахнет.

Финеев слушает. Не протестует, не возмущается, внимательно слушает — и начинает бледнеть. Это внимание, эта бледность дорогого стоят.

Теперь Костоев уже знает — он задел, зацепил, тут болевая точка, на которую надо жать.

— Финеев, вы же сами работали в милиции, — жмет он, — вы понимаете, что больше веры тому, кто говорит первый. Показания, которые человек дал, когда его доказательствами загнали в угол или когда его уличили соучастники, таким показаниям уже другая цена. Я предлагаю вам, не осложняя наших отношений в будущем немедленно взять бумагу и изложить все, что вы знаете в связи с этим делом.

Нажим Костоева не имеет ничего общего с тем прессингом — там угрозы (посадим в камеру с уголовниками), ложь (тебя там видели, там отпечатки твоих пальцев), — который применяют следователи — портачи и насильники. Подобные атаки могут запутать, запугать — в конце концов тут недалеко до самооговора. И очень далеко от истины.

Костоев не стал ему врать, будто Книгин жив, дает показания и валит на него, — он вообще фамилии Книгина не произносит. Он говорит, что чувствует — неопределенно, описывает некую возможную ситуацию. Если Финеев не виноват, все, что говорит ему следователь, вызовет у него раздражение, возмущение, протест — но при всех обстоятельствах пройдет, не раня сознания. Но если он и есть тот третий, каждое костоевское слово станет огнем жечь его душу — сейчас решается его судьба, его жизнь!

А Костоев уже уверен и жмет с новой силой — запираться бессмысленно, говорит, от этого только хуже. Молчит Финеев.

— Еще около часу он так мучился, — продолжает Костоев, — потом вдруг поднял голову и спросил: «А как рассказывают Книгин и Субачев?» У меня чуть было не выскочило: «А при чем туг Субачев?» Ведь преступников было трое. Все мы привыкли к тому, что

Вот оно, неосторожно брошенное слово — Субачев. — речь идет о четвертом. И сам Костоев чуть было не брякнул свое неосторожное слово, но все же поймал его налету и сказал другое:

— За кого вы меня принимаете? Если бы я вам сообщил сейчас, что о вас говорят названные вами лица, а потом передал бы им, что говорите вы, как бы я в таком случае узнал, что же было на самом деле? — ведь мне нужна истина. А вам нужно помнить: в подобных случаях каждый из преступников спасает свою шкуру.

Финеев закуривает, глубоко затягивается, говорит:

— Я расскажу.

Костоев просит ребят из Мосгорпрокуратуры принести видеомагнитофон.

Говорят, будто есть в Костоеве некий магнетизм, а я думаю, что это скорее сверхчувствительность к состоянию другого.

Итак — Субачев! Фамилия эта была Иссе уже известна, его назвала мать Книгина в числе тех, кто звонил 14‑го, и Костоев уже поручил своим выяснить, что он за человек.

Субачев этот запирался недолго, его уличил Финеев, его твердо опознали прохожие, — он тогда стоял неподалеку, спокойно наблюдал, его задачей было, если что, прикрывать отступление, при нем были бутылки с зажигательной смесью (потом был найден и человек, который изготовил эти бутылки).

А Финеев? Он понимал, что он в клещах, что идет в этом деле «провозом», — это он стрелял из пистолета, это на его счету убитые и раненые. И приятель Голубков, бывший офицер КГБ, тоже на его счету (сперва следователи думали, что Голубкова убили потому, что он был ранен в перестрелке и мешал бандитам бежать; он действительно был ранен, но гибель его была предрешена при любом исходе дела, Книгин и Финеев собирались уничтожить его вместе с машиной). И что теперь единственное его спасение — все рассказать.

Финеев рассказывал, как они организовывались в банду, как совершили одно из первых преступлений — убийство человека в вельветовых брюках (тут было сведение личных счетов). Они отвезли его за город, убили, а потом, обвязав веревками, утопили в болоте где-то неподалеку от Немчиновки. В тех местах после долгих поисков в глубокой грязи нашли останки, связанные веревкой. И куски вельвета нашли, и ключи, которые оказались от квартиры убитого. И нож неподалеку, тогда еще Финеев убивал ножом — это потом уже он стал стрелять из пистолета.

Из пистолета системы «Макаров» РА 14444.

Да, и молодого сержанта милиции в электричке Одинцово — Москва убили они с Книгиным, и об этом Финеев подробно рассказал.

Надо ли говорить, как прочно была выстроена система доказательств и в обвинительном заключении и в приговоре суда. Судил преступников военный трибунал, и было не вполне понятно — почему, если учесть, что в приговоре не было ни слова об отношении подсудимых к правоохранительным органам.

Но ведь по делу об убийстве сержанта было и следствие и суд, был Батаеву смертный приговор? Ну, эта ситуация нам уже почти привычна.

Передо мной справка, где старший следователь Московско-Курской транспортной прокуратуры В. Хитров подробно, шаг за шагом, излагает это дело, и мне трудно отказаться от впечатления, что даже в таком сухом, официальном документе он не может скрыть своего отношения к тем служителям правоохраны и правосудия, которые его вели. Подследственный на допросе от такого-то числа, читаем мы, отказался признать свою вину, а на допросе такого-то числа признался в убийстве, все трое признались. «Причины этого признания из материалов дела не усматриваются», — пишет В. Хитров. Потом все трое от своих признаний отказались — и вскоре признались снова. И снова В. Хитров констатирует: «Причины их признания из материалов дела не усматриваются». Орудие убийства, нож, не найден. Орудие убийств, пистолет, не найден.

Даже из этой официальной справки нетрудно понять, как маялся бедный Батаев с этим пистолетом (ведь когда он «признавался», ои должен был сказать, куда дел пистолет). То он заявлял, что оставил его в Одессе, то говорил, что не помнит где, а то вдруг кричал (я думаю, это он кричал), что вообще отказывается говорить, где его спрятал (попробуем представить себя на месте этого человека!). А пистолет этот в руках убийцы уже работал вовсю.

Вот если бы сотрудники правоохранительных органов, вместо того чтобы терзать невиновных людей, искали бы этот пистолет!

И ведь не могли же они не понимать, все эти дознаватели, следователь и судьи, что, осуждая человека, против которого нет никаких улик, то есть заведомо невиновного, совершают грубое беззаконие — и открывают дорогу истинному убийце для новых преступлений. Ведь даже если смотреть с их — циничной — точки зрения, это значит — новые заботы, новая трудная работа, для них же самих. Но в том-то и дело, что, сбросив эти заботы, они надеются — когда произойдет новое преступление, эти заботы лягут на чьи-то другие плечи. А если они при этом сбросили в могилу невиновного парня — кому до этого дело?

Надо ли говорить, что Костоев и тут возбудил уголовное дело против тех, кто допустил беззаконие.

Надо ли говорить, что и тут никто не понес наказания.

Впрочем, в данном случае все обошлось: Верховный суд России отослал дело на доследование (но Батаева на свободу не выпустил), а пока оно шло (к чему бы пришло, можно не сомневаться), были найдены подлинные убийцы.

Расследование этого дела заняло у Костоева примерно месяц, после чего он вернулся в Ростов.

Дел, которые вел Костоев параллельно с делом Чикатило, было много, всех их не перечислишь, но об одном упомянуть необходимо, оно резко выделяется в ряду других своей общественной значимостью. Произошло это убийство в Пригородном районе Северной Осетии (том самом знаменитом, из-за которого два народа, веками живших рядом друг с другом, североосетинский и ингушский, стали врагами), где разыгралась впоследствии трагедия 1992‑го. Лет за десять до этого здесь, в селе Чермен, была убита семья Калаговых, муж, жена и трое детей. В воспаленной атмосфере национальной вражды североосетинские власти стали искать преступников среди ингушей — и нашли, разумеется. Была арестована некая женщина с репутацией побирушки и потаскушки), она немедля «призналась» и стала указывать как на своих соучастников на разных людей — они все как один были ингушами. Арестованные тоже все как один «признались», сведения об этих их «признаниях» были обнародованы и произвели в республике огромное впечатление, занялось пламя националистической истерии, средства массовой информации усиленно его раздували, все громче слышались крики: «Долой ингушей из республики!» — и, наконец, начались погромы. Трое суток шли насилия и убийства, только вмешательство армейских спецчастей прекратило бесчинства.

А следственное дело между тем разваливалось, пошли жалобы, у многих подследственных оказалось твердое алиби (с вмешательством Прокуратуры СССР их освободили), в Северную Осетию был послан следователь по особо важным делам при прокуроре РСФСР Мансур Валеев, он обнаружил грубейшую фальсификацию материалов дела, факты самого жестокого насилия над подследственными — и в связи с этим возбудил уголовное дело против фальсификаторов и насильников. Он начал было подлинное расследование — но тут грянул гром! Тогдашние местные власти обратились в ЦК КПСС с жалобой, утверждая, что следствие пытается запутать очевидное дело и тем спасти преступников от наказания. Вмешательство ЦК КПСС было крайне резким — Мансур Валеев был снят со своей должности. Следствие вернулось на прежние пути — и было столь же безрезультатным. Дело передавали от одного следователя к другому, но на этих путях успеха быть не могло.

Вот каким было оно, дело об убийстве семьи Калаговых, вот его зловещий смысл, его подоплека и общественный резонанс.

Одна из тех, кого оговорила побирушка, после пяти лет заключения умерла в тюрьме, иные из арестованных по этому делу были искалечены и вышли на свободу развалинами.

В отдел Костоеву это дело поступило только через семь лет после того, как было совершено убийство. Нетрудно представить, как важно было найти подлинного убийцу. И Костоев нашел его, нашел и доказал его вину целой системой неопровержимых доказательств (где дактилоскопическая экспертиза играла не последнюю роль). Вместе с Костоевым тут работал опытнейший следователь Александр Горбунов. Убийство несчастной семьи не имело никакого отношения к национальным проблемам, убийцей был родственник погибших (осетин), преступление — чисто уголовное и было совершено ради денег.

Эта история заслуживает того, чтобы подробней изложить ее сюжет и, главное, ярче осветить ее характер (надеюсь, что это можно будет сделать в другом месте), ту проблему, которая является сегодня одной из самых жгучих, — игру националистических страстей, в жертву которым приносятся жизни людей, жизни целых народов.

Моя задача куда более узкая — показать, какие дела (неподъемные!) приходилось расследовать Иссе Костоеву одновременно с делом Чикатило, — и она, я полагаю, выполнена.

Теперь мы можем ответить на вопрос, который с неизбежностью встает перед каждым, кто прочел эту книгу: как это так случилось, что в течение двенадцати лет монстр выходил на свою страшную охоту и ни разу никто не встал у него на пути? Мы видели: если следствие заходило в тупик, его поручали Костоеву и тот за месяцы находил убийцу, которого искали годами (как это было в деле Стороженко). А тут? Пять лет дело в производстве Костоева — и результатов никаких. В его практике подобного не бывало.

Происходило именно нечто невероятное: преступник уже откровенно издевался над своими преследователями, совершая свои дикие преступления едва ли не под самым их носом. Он стал уже каким-то наваждением, этот людоед, казался чем-то сверхъестественным, начинался бред — и вот уже милиционер регистрирует последние новости: о появлении над Ростовом, как раз в дни убийства, неопознанных летающих объектов. Было от чего сойти с ума!

Так откуда же эта пятилетняя полоса сплошных неудач?

Эпизод, когда Исса готов был возвращаться в Ростов и был остановлен прокурором России, который приказал ему принять к своему производству только что совершенное преступление, многое нам объяснит (особенно если учесть, что подобного рода дел, которые Костоев рассматривал параллельно с делом «Лесополосы», было немало).

Многое объяснит, но не все.

В конце книги журналист спрашивает Костоева, не обнаружило ли дело Чикатило пороки российской правовой системы, подобно тому как, например, русско-японская война — гнилостность русского царизма. Конечно, обнаружило, как и любое из тех дел, что мы рассматривали, как и множества других полных беззакония дел; конечно, отразило состояние нашей правоохранительной системы (да и судебной тоже), и притом в особо свирепой концентрации. Но ведь все это одни слова, формулы, которые требуют, чтобы их расшифровали в конкретных обстоятельствах, в явлениях реальной жизни.

Сейчас очень много говорят о том упадке, в котором находятся правоохранительные органы России, не только в печати говорят — самое высокое милицейское начальство на всю страну, по телевидению, обличает пороки собственного ведомства, коррупцию продажность. Но тут, как правило, речь идет о том, что называют «предательством», — готовят, к примеру, операцию по взятию банды, в глубокой тайне готовят, а приезжают — пусто, преступников кто-то явно предупредил. Такое предательство в рядах правоохранительных органов, как обычное или, по крайней мере, частое явление, это, конечно, мощный тормоз в борьбе с преступностью. Правоохранительные органы сильно засорены, особенно милиция, мы видели это почти во всех рассмотренных нами делах, преступники проникают сюда в качестве штатных сотрудников (дело Финеева — Книгина, дело Кумского), в качестве внештатных (Стороженко был внештатным инспектором ГАИ, помните, из-за плеча начальника милиции рассматривал фоторобот, составленный по описанию его собственного лица); да и сам Чикатило был каким-то общественным помощником милиции!

Но если бы дело сводилось к одному «предательству» или кадровой засоренности — это, я думаю, все-таки было бы полбеды — негодяев, предающих своих товарищей и кровные интересы своей страны, их можно изобличить и покарать, в конце концов, если здоров сам правовой организм, это дело техники.

Но ведь у нас речь идет о глубокой болезни самой правоохранительной системы.

До сих пор, когда мы говорили о той резкой черте, что разделила наш следственный аппарат на профессионалов и непрофессионалов, на ответственных и безответственных, порядочных и непорядочных, у нас при этом получалось как-то так, будто работают они как бы параллельно — просто одни хорошо, а другие плохо. На самом деле они сталкиваются самым роковым образом, профессионалы и непрофессионалы: одни не дают работать другим.

Уже сама книга Р. Лурье рисует нам картину разгильдяйства и тупоумия, царящих в органах милиции, в частности ростовской. Странно мне было читать это, мне приходилось писать о блестящих успехах ростовской милиции, и притом именно ее угрозыска — неужто в правоохранительных органах Ростова повымерли умные, талантливые и энергичные? — сам Костоев не согласится с этим.

Но нет сомнений: вся система правоохранительных органов России расшаталась, разошлись ее скрепы. Много тому причин, разнообразны тому последствия, а сейчас необходимо говорить о том, как трудно работать в этой разболтанной системе профессионалам всех уровней и специальностей, и дознавателям, и следователям.

Р. Лурье показал в своей книге, каково приходилось Костоеву, когда он сталкивался с подобного рода безответственностью и косорукостью.

Я хорошо помню эпизод (я тогда не знала, что он — ключевой и решительный), позвонил Исса (он оказался в Москве) и сказал странные слова:

— Не знаю, что с моей головой.

Оказалось, он на день — всего на день — приехал в Москву, перед отъездом из Ростова дал строгие указания сотрудникам (и особенно милиции) относительно лесополосы и особенно местности возле платформы «Лесхоз», где последнее время совершались преступления, — патрули, засады, чтобы мышь не пролезла.

Приехал он домой вечером, а утром ему принесли телеграмму — опять то же и опять там же, неподалеку от платформы «Лесхоз».

Разумеется, он тотчас вылетел в Ростов. От ярости голова его раскалывалась, шла кругом, — его распоряжение не выполнили (и уже не в первый раз). Лесополоса оказалась бесконтрольна.

Правда, на самой платформе шла проверка, милиционер Рыбаков подошел к Чикатило, спросил паспорт и переписал его данные в свою книжку. Узнав об этом, Исса затребовал его рапорт, но рапорта не оказалось, Рыбаков доложил по начальству устно и добавил, что ему, вероятно, следовало бы проследить за этим мужчиной, но он «боялся оставить пост, так как напарник его не явился». Не явился напарник — прокол номер один. Рапорт был передан по телефону и потому в центр, куда попадали все сведения по операции «Лесополоса», не попал — прокол номер два. Милицейское начальство уверяло Костоева: ничего, мол, страшного, этого Чикатило уже проверяли в связи с другими убийствами, он интереса не представляет.

Еще немного — и убийца опять ушел бы сквозь дырявый милицейский бредень.

Но Костоев уже ухватил нить. Он затребовал материалы дела об убийстве мальчика, оно не было включено в дело «Лесополосы», но в связи с ним проверяли Чикатило. Два свидетеля видели этого мальчика в день его гибели в обществе немолодого мужчины, высокого, в очках и с портфелем — обычное описание убийцы. Следователь, ведший это дело, непостижимым образом не представил Чикатило на опознание этим двоим свидетелям — прокол номер три, да какой!

Но ведь с самого начала был главный прокол (тоже «начальственный»), определивший ход всего следствия. Я не знаю, кому принадлежит честь этого замечательного открытия — Свердловску или Ростову, — арест психически больных ребят, у которых ничего не стоит добыть какие угодно показания. Арестовано было пять человек. Когда представитель Российской прокуратуры Владимир Казаков, а потом и сам Костоев ставили вопрос о невиновности этих ребят и требовали их освобождения, ростовские начальники упорствовали в своей версии, несмотря на то что преступления продолжались и даже участились, ребят не освобождали, утверждая, что продолжают с ними работать (страшно подумать, в чем она заключалась, эта их работа). И потому подлинного убийцу практически не искали. (Потом, когда Чикатило был уже схвачен, один из этих душевнобольных мальчишек, сельский пастушок, рассказывает Костоев, зашел к нему в кабинет в связи с каким-то документом, и в это же время заглянул кто-то из милицейских сотрудников. «Вот он! Вот он!» — закричал пастушок, и сотрудник милиции поспешно захлопнул дверь.)

Книга Р. Лурье всей структурой своей направлена на феномен Чикатило и показывает, сколь опасны они, порочные страсти, что глубоко, скрытно вызревают в человеческой душе, куда милиционера не поставишь. Это именно общественная опасность, и чья-то гибель тут неизбежна. Но в здоровой стране, в нормальном обществе убийство должно быть раскрыто и убийца обезврежен (не сразу и не всегда такое удается, но это уже другой вопрос). Между тем в Шахтах, где Чикатило убил в самый первый раз, именно так все и было. Вспомните, как она шла тут, борьба общества с убийством: встревожилась женщина на трамвайной остановке, от этой ее тревоги и пошел первый импульс; увидев мертвую девочку, она тотчас обратилась в милицию — и милиция города Шахты принялась за работу очень квалифицированно и энергично. Смотрите: изготовили фоторобот настолько похожий (а как не часто это бывает!), что в нем люди узнали Чикатило. Провели тщательный осмотр местности и нашли возле дома пятна крови; тотчас установили: дом купил Чикатило, да еще тайно от семьи. Таким образом, двумя разными путями вышли на убийцу. Сделали срезы почвы, чтобы послать в лабораторию, предстояло опознание, когда Чикатило должны были представить свидетельнице, видевшей, как он увел девочку к дому. Цепь готова была замкнуться практически убийца был в руках властей.

И вдруг приказ начальства: «рубить концы!» Никаких больше следственных действий.

Вот она, исходная горячая точка, вот где корень и причина. Работники милиции добросовестно и честно исполняли свой долг. А их начальники? Они уже арестовали Кравченко, уже довели его до исступления, уже разрушили его алиби, заставив жену и подругу жены лжесвидетельствовать. У начальников дело уже было на мази, «раскручивать» Кравченко им было куда сподручней. А правда жизни? А рост преступности, интересы страны? А судьба молодого парня? — все это в их глазах ровно ничего не стоило.

Когда большие милицейские начальники критикуют собственное ведомство, они ни слова не говорят о самой большой своей беде (не верится мне, будто ее не видят) — о том, что в правоохранительных органах создалась как бы целая структура, весьма прочная, с собственным «правосознанием» (оно темное, пронизанное цинизмом), со своим отношением к самому закону (если его соблюдать, преступника не поймаешь), демагогией (суды мешают нам работать, мы ловим, они отпускают), с обкатанной методикой, где все дозволено, с отработанными приемами. Эта структура непрестанно себя воспроизводит, старшие передают младшим свой богатый опыт.

В огромной степени именно благодаря этим юристам, для которых беззаконие — дело каждодневное и привычное, органы право-охраны вдруг так обессилели (у вас пропала машина? — не найдем, не надейтесь; убийство депутата? — не раскроем, не ждите) и так резко упал их престиж. Всеобщая уверенность, что в милиции бьют (вам расскажут те, кто прошел подобные «допросы», бьет оперативник, а следователь в это время выходит из кабинета), уважения ей не прибавляет. И вот возникло то жалкое противоборство, которому все мы свидетели, когда мощному преступному миру противостоят слабые люди: ловить преступников они не умеют, зато умеют, к неизменной радости того же преступного мира, хватать кого придется и «работать» с ним, громоздя ложь на ложь, фальсификацию на фальсификацию, — и пятная себя палачеством.

Я убеждена, пока эта «структура», генерирующая беззаконие и покрывающая его, не будет осознана, исследована и разрушена — программно разрушена, целеустремленно и последовательно, пока не будет создан интеллектуально мощный и нравственно чистый аппарат расследования, реальная преграда преступности, — до тех пор уголовный мир будет торжествовать. А борьба с ним — идти столь же вяло и беспомощно.

Разговор о Чикатило сегодня более чем актуален, но не потому что интересен он сам, это ничтожество, давшее волю своим кровавым порокам, — интересен его противник.

Следователь — ключевая фигура всей правоохранительной системы.

Сталинская эпоха била в барабаны (печать, кино, театр), прославляя «органы, которые не ошибаются». А в сознании общества прочно сидело убеждение: это враги и палачи (и все одним миром мазаны). Вот почему нам сегодня так важно знать подлинных юристов, истинных профессионалов, увидеть, с какой энергией, с каким искусством, безотказно, беззаветно (и опять же на износ) они работают, сражаясь на два фронта.

Следователь — это защитник общества, прежде всего защитник — профессия, по определению, рыцарственная. Мы видели тех, кому Исса Костоев вернул свободу. Мы видели тех, кто живет на свете благодаря ему, — а сколько еще несчастных могло погибнуть лютой смертью, если бы он не схватил убийц и не доказал, что они убийцы. Между тем он никогда не был один, рядом с ним всегда профессионалы, умные, верные, дельные. Вот такие они и есть наша надежда.

А Костоев вспоминает: сидел он, читал жалобу Александра Кравченко, его последнюю попытку убедить судей: погибает он ни за что. Читал и думал: «Страшный человек Чикатило, но что сказать о людях, которые убили невиновного от имени государства — и дали тем самым возможность монстру растерзать еще более пятидесяти ни в чем не повинных. Да они в тысячу раз страшнее Чикатило, эти люди».

Вряд ли кто-нибудь сможет тут оспорить Иссу Костоева, он, как всегда, знает предмет, о котором судит.

Фотографии

Андрей Чикатило в 1958 году. Кто бы мог подумать.

В маске доброго семьянина.

Такими они были, когда на их пути встретился маньяк.

Такими они были, когда на их пути встретился маньяк.

По этим фотороботам и аналогам вещей, принадлежащих жертвам, велся поиск преступника.

Заместитель начальника УВД Ростовской области В. И. Колесников.

Следователь по особо важным делам при Прокуратуре РФ Е. А. Бакин.

Прокурор-криминалист В. И. Казаков.

Следователь по особо важным делам Ростовской облостной прокуратуры А. Яндиев.

Убийца - профиль.

Убийца - фас.

Следственный эксперимент.

Орудия преступника.

До здания суда несколько шагов.

Первый допрос.

Магомед Костоев - отец.

Семья Костоевых в казахстанской ссылке.

Второй справа в верхнем ряду - Исса Костоев.

Студенческие годы (Алма-Ата).

Жених и невеста - Исса и Ася.

Удостоверение на право ношения оружия.

Коллеги.

Удостоверение прокуратуры.

Внуки Магомета, дети Иссы.

Удостоверение представителя Президента в Ингушетии.

На заседании Федерального собрания.

Вашингтон 1994 г.

На трибуне Парламента.

Удостоверение представителя Комитета Совета Федерации РФ.

Примечания

1

Приводится в обратном переводе с англ. — Прим. пер.

2

Видимо, речь идет о Добровольной народной дружине. — Прим. пер.

3

См. «Необходимое послесловие», с. 199–200.

Content

Ричард Лурье
Охота на дьявола

Лурье Р. Охота на дьявола

Предисловие автора

Пролог

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть II

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть III

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть IV

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Часть V

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог

Ольга Чайковская Необходимое послесловие

1

2

3

4

Фотографии

Примечания