Владимир Бут

Маньяк

Кошмар

…Совсем неведомо было автору этих строк, что где-то произошло событие, надолго изменившее не только круг его рабочих интересов, но и ритм самой жизни.

Шестого ноября 1990 года железнодорожную остановку «Донлесхоз» «прикрывал» милиционер Игорь Рыбаков. О том, что этот молодой небритый парень в обычной гражданской одежде, нередко появлявшийся в последние дни на этой станции, является работником милиции, вряд ли кто мог догадываться: мало ли встретишь знакомых или просто примелькавшихся людей на одной и той же остановке электрички или в самом электропоезде, ежедневно перевозящем в основном рабочий люд и дачников. Ничьего внимания он не привлекал. Зато Игорь внимательно изучал каждого появившегося здесь нового человека.

С самого утра не так уж и много прошло здесь людей — день предпраздничный, хотя сам праздник стоял теперь под большим вопросом. Сейчас он видел троих — две женщины и мужчина ожидали электричку — знакомые ему по прежним дежурствам грибники. Шел нудный дождь, и Игорь с тоской думал о том, что только рыболов да грибник да еще он, милиционер, вынужденный нести службу, могут в такое время добровольно покинуть теплое жилье.

Внезапно мысли его переключились на другое: со стороны города Шахты по краю железнодорожного полотна шел незнакомый мужчина. На некоторое время он исчез за домами… снова появился… Подошел к колонке, помыл обувь. Потом присоединился к грибникам, разговаривал свободно, раскованно, будто со старыми знакомыми. Игорь внимательно всматривался в этого человека, запоминал мельчайшие подробности. Коричневая болоньевая куртка, очки, на одной из туфель лопнула подошва, речь грамотна. На грибника не похож, хотя, как и у собеседников, слегка поцарапаны руки. Один палец перевязан. Царапина на мочке уха. Почему листья и даже веточка прилипли к спине? Если продирался сквозь кусты, все это должно было пристать спереди… И на сумке — листья, веточки…

Игорь подошел, представился, попросил:

— Давайте отойдем…

Мужчина, по-свойски шутя, за руку простился с новыми знакомыми и легко начал отвечать на вопросы Игоря: приезжал в лесхоз к знакомому — помощь по хозяйству требовалась. Показал паспорт. Потом удостоверение личности, обозначавшее его принадлежность к ведомству Министерства путей сообщения. Когда открывал сумку, Игорь подумал: «Зачем брать столько запасной одежды, если едешь туда-обратно?»

Еще раз посмотрел в удостоверение: Чикатило Андрей Романович… И вернул. Вскоре подошел электропоезд, грибники и тот человек поднялись в вагон и укатили в сторону города Шахты. Игорь завидовал: для них дождь, считай, кончился…

Молодой работник милиции не мог даже предположить, что этой встречей на остановочной площадке «Донлесхоз» заканчивается его работа в крупномасштабной операции «Лесополоса», на участие в которой он был мобилизован из Донецка. Это потом скажут, что Игорь молодец, с поставленной задачей справился, сделав именно то, что от него требовалось. Но еще никто не знал ни о встрече, ни о том, что она положит конец кошмару, длившемуся десятилетие. И уж совсем неведомо было автору этих строк, что где-то произошло событие, надолго изменившее не только круг его рабочих интересов, но и ритм самой жизни. Там мне уже было назначено знакомиться со множеством людей, изучать дело, несколько месяцев участвовать в судебном заседании, постоянно рассказывать обо всем читателям «Известий», писать книгу об этом беспрецедентном деле.

…Начиная с 1982 года в Ростовской области то и дело находили убитых. Но это были не просто убийства. Даже повидавшие виды работники милиции содрогались, попадая на место преступления. Находили трупы людей, над которыми кто-то жестоко издевался: поколотые, разрезанные. Сыщик Виктор Бураков, возглавлявший следственную группу, как-то сказал мне:

— Мы не осуждали тех, кто, не выдержав этого кошмара, уходил из группы…

Что это был за кошмар? Практически все без исключения убийства отличал именно один «почерк» — садизм, особая жестокость. Не берусь сам даже пытаться рассказать о том, что творил преступник со своими жертвами. Лучше и лаконичнее это сделает документ — выдержка из обвинительного заключения: при создании таких документов на месте происшествия как раз и не хватало выдержки тем, кто их оформлял.

«При исследовании трупа М-ва[1] обнаружены следующие телесные повреждения:

Множественные колото-резаные к резаные повреждения лица, груди, живота и наружных половых органов: девять колото-резаных проникающих слепых ран живота с повреждением тонкого и толстого отделов кишечника, нижней половой вены с полным отсечением части кишечника и частичным удалением его из брюшной полости с грубыми разрывами брыжеек тонного и толстого кишечника. Два из этих повреждений образовались в результате многократных (не менее 10–20) погружений клинка с его вращениями вокруг оси под разными углами. В процессе нанесения этих ран образовались многочисленные повреждения кишечника, частичное его отсечение. Последующие грубые разрывы брыжеек кишечника, частичное извлечение его петель и отсечение фрагмента из брюшной полости произведено руками (рукой) человека.

Одна колото-резаная рана правой глазницы, две колото-резаные раны правой ушной раковины. Резаная рана языка с полным отсечением его кончика. Отсечение произведено несколькими пиляще-режущими движениями в поперечном языку направлении. Резаная рана в области наружных половых органов с полным отсечением мошонки и полового члена. 23 колото-резаных раны на передней поверхности груди и живота. Множественные телесные повреждения, причиненные тупыми предметами. Поперечно-циркулярные замкнутые странгуляционные полосовидные кровоподтеки в области обоих лучезапястных суставов, которые образовались в результате связывания рук прижизненно предметом типа шнура, тесьмы, тонкой веревки или иных подобных средств. Кровоподтеки на обеих щеках, в области нижней челюсти справа, кровоподтек на нижней губе слева и соответственно ему перелом третьего зуба на нижней челюсти могли образоваться при давлении на эту область тупого предмета, в частности, рук человека при насильственном закрытии рта потерпевшему…»

Таков «почерк»… Рассказывать об этом тяжело, да и непривычны были такие «картинки с натуры» для нашего, советского, человека. Но о том, что происходит рядом, люди должны были знать. Однако не знали: в то время о гласности не было и речи. В местной печати, правда, появлялись фотографии мальчиков, девочек, девушек, женщин: работники милиции лаконично сообщали, что, дескать, этот человек ушел из дому и не вернулся, видевших, что-либо знающих о них просили сообщить. Находили новые и новые трупы. Слухи об этом разносила устная молва, но печать молчала. Работники милиции не только боялись за своих и чужих детей, им нужна была помощь. Начались встречи в школах, детских садах, на предприятиях. Предупреждали: пока не известно, откуда идет беда, берегите детей… Просили: о каждом случае подозрительных контактов, непонятных встреч — сообщайте…

Неизвестность усиливала кошмар. Матери провожали детей в школу и встречали из школы. Однако новые фотографии об исчезновении детей появлялись в газетах и находили новью трупы с тем же садистским «почерком».

Постепенно вырисовывался и определенный «маршрут»: тела находили в лесополосах, недалеко от пути следования электропоездов «Ростов—Зверево». Это и дало операции по поиску преступника, наводившего ужас на население области, название «Лесополоса».

В бригаду, расследовавшую дело, вошли полсотни опытнейших сыщиков, не говоря уже о том, что к поиску было привлечено около пятисот рядовых работников милиции. Кроме того, в каждом райотделе были созданы штабы быстрого реагирования…

Следственная бригада накопила в результате поисков гигантский по объему материал. Увы, он накапливался очень долго: первые убийства такого рода были зафиксированы в Ростовской области в 1982 году. Десять лет поисков… В последние годы они велись особенно интенсивно. Каждого мужчину с подростком — девочкой или мальчиком — где бы ни увидели, фиксировали скрытой фото- или видеокамерой, потом устанавливали: кто есть кто? И в дальнейшем в подозрительных случаях отслеживали этот материал: не попадется ли зафиксированный повторно, с другим ребенком? Нам, журналистам, в свое время показывали и другой вид слежения: отснятый скрытой камерой материал в электричках на пути вероятного следования преступника с жертвой. Фиксировалась каждая мелочь. Таким способом отсняты тридцать четырехчасовых кассет, запечатлевших людей на остановках, в электричках, входящих и выходящих… Сотни работников милиции, соответствующим образом переодетых, делали вид, что работают на железной дороге, ловят рыбу, собирают грибы, ухаживают за виноградом, работают на приусадебных участках или просто ждут очередную электричку… Женщины-милиционеры, загримированные под бомжей, к которым у преступника была особая тяга, тоже ездили в электричках под охраной переодетых коллег в надежде, что маньяк их не обойдет своим вниманием, «клюнет».

В этой обстановке, в этой масштабной операции нельзя было не задеть нечаянно интересы непричастного, случайно оказавшегося на пути следствия человека. И такое порой случалось. Потом, когда преступник будет задержан, начальник областной милиции М. Фетисов по телевидению извинится за беспокойство и за причиненные гражданам неудобства. Но это, повторяю, будет потом, когда в стране многое изменится, придет гласность. А пока этот кошмар требовал новых и новых усилий и новых поисков.

Проверяли чуть ли не у всего населения области группу крови. Этой процедуре, например, были подвергнуты 163 тысячи водителей легковых машин юга России. Благодарить ли мне убийцу за то, что именно в те дни и в моем паспорте появилась запись о группе крови? Наверное, она должна быть известна всегда, но хоть это чудовище заставило навести порядок: кто-то, попав в катастрофу, еще и спастись теперь сможет, коль группа крови известна. Уж поистине общество совершенствуется тем быстрее, чем больше у него недостатков. Из проверяемых выделили особо 10 тысяч человек с четвертой группой крови: по оставленным выделениям эксперты определили, что именно такая у преступника. И эту массу людей надо было, проверять методом исключения…

В общей сложности около полумиллиона человек коснулась проверка. Около шести тысяч ранее судимых и 2600 отбывающих срок в местах лишения свободы за половые преступления. Было выявлено 440 гомосексуалистов и лиц, склонных к совершению развратных действий.

Бригада «копала» так глубоко, как никогда ранее, попутно было раскрыто 1062 преступления. Среди них — 95 убийств, 245 изнасилований, множество разбойных нападений, грабежей. А искомый маньяк оставался неуловимым…

Это действительно был кошмар. Слухи о жутких картинах преступлений передавались из уст в уста, обрастая фантастическими подробностями, повергавшими людей в уныние. В слухах этих, порой даже не дотягивавших до уровня действительности, фигурировали вампиры, людоеды, злые потусторонние силы, нависший над каждым неотвратимый рок. Волнами они прокатывались над обществом в устных пересказах: средства массовой информации молчали. В то время они публиковали то, что разрешалось, а в данном случае и не в интересах следствия, расставлявшего густые сети, было что-либо сообщать. Его представители объясняли: не хотели спугнуть убийцу. Каждая фотография о розыске пропавших без вести детей утверждалась к публикации в обкоме КПСС, там старались не допускать частых сообщений подобного рода: зачем, дескать, панику наводить, пусть народ спокойно работает… В те времена в коридорах власти бытовало мнение: печать не сообщает, значит, вроде бы ничего такого и нет. Владение любой информацией, набором ее тоже ведь являлось признаком принадлежности к элитарному слою или даже к самой партийной элите. «Закрытая» информация ежедневно ложилась на руководящие, решающие столы, первое, как и последнее, слово, как правило, произносилось в кабинетах партийных домов.

Можно задавать себе любые вопросы с разными оттенками удивления, почему то или иное сообщение в один кабинет попадает раньше, в другой — позже. Это сегодня многое стало понятным. Например, то, что облисполком только считался средоточием государственной власти. А информация, указания шли туда из обкома партии. Даже и во времена наступившей так называемой гласности ответ на многие вопросы трудно было найти. Например, трудно объяснить и теперь такое: сексуальный маньяк был задержан 20 ноября 1990 года. А в облисполкоме мне строго конфиденциально сообщили об этом значительно позже. И показали информацию под грифом «секретно» экз. 1. Адресована она была тогдашнему председателю областного совета народных депутатов Леониду Иванченко, стоял на ней штампик с датой поступления: 13 декабря 1990 года. В обкоме мне эту информацию сообщили шепотом немного раньше. Но если таков уровень информированности первого в области государственного лица, надо ли говорить об информированности рядового советского труженика: запуганного, задерганного, не знающего, чего и откуда ему ждать. Привожу этот документ:

«На территории Ростовской области в период 1982–1990 гг. совершено более 90 убийств детей и женщин с особой жестокостью по сексуальным мотивам. 20 ноября 1990 года, в процессе осуществления оперативно-поисковых мероприятий, задержан гражданин Чикатило Андрей Романович, 1936 года рождения, уроженец Сумской области Украинской ССР, украинец, образование высшее, в 1970 году окончил филологический факультет Ростовского государственного университета, член КПСС с 1960 года, в 1984 году исключен из рядов КПСС в связи с привлечением к уголовной ответственности за хищение, женат, имеет 2‑х взрослых детей, проживал с семьей в г. Шахты, Новошахтинске, а на момент задержания — в г. Новочеркасске, ул. Гвардейская…

По окончании университета работал: председателем комитета физкультуры и спорта Родионово-Несветайского райисполкома в 1970 году, учителем русского языка в школе-интернате г. Новошахтинска до 1974 года, мастером производственного обучения СГПТУ № 39 г. Новошахтинска до 1978 года, воспитателем СГПТУ № 33 г. Шахты до 1981 года. Начальником отдела материально-технического снабжения в производственном объединении «Ростовнеруд» (1981–1984), начальником отдела МТС в объединении «Спецэнергоавтоматика» (1984 год), начальником бюро металлов Новочеркасского электровозостроительного завода (1985–1990 гг.), а с февраля 1990 года инженером отдела внешней кооперации Ростовского электровозоремонтного завода.

Чикатило арестован. Ему предъявлено обвинение в совершении убийств, в том числе и за пределами области. Расследование по делу продолжается.

Начальниц управления внутренних дел полковник милиции М. Г. Фетисов».

Попав в облисполком, информация под грифом «секретно», разумеется, стала тем самым сообщением, о котором обычно говорят: по секрету — всему свету. В стране обстановка изменилась, бессмысленными и абсурдными оказывались попытки «секретить» то, о чем говорят на каждом углу. Чуть позже устную молву о поимке сексуального маньяка смогли подтвердить и мы, журналисты, получившие наконец сведения из первых рук на пресс-конференции. А дальше — следствие и молчание: закон не поощряет публикацию материалов в ходе следствия, не разрешает подследственного, обвиняемого, подсудимого называть преступником: это — прерогатива суда. Так что пришлось ждать долгих полтора года.

Пока шло следствие, задержанный содержался в одиночной камере следственного изолятора КГБ. Почему? Во-первых, объясняли следователи, среди потерпевших есть и работник органов исправительно-трудовых учреждений, а в этом случае трудно было бы гарантировать, что в изоляторах милиции до арестанта не доберутся. Во-вторых, опасались: такого могут задушить сокамерники, как случилось в свое время с подобного рода преступником в Свердловске, который теперь Екатеринбург. Ростовского маньяка до суда довести удалось. Вскоре я раздобыл такую бумагу:

«Справка по уголовному делу № 2-70/1992 "Лесополоса", назначенному и судебному разбирательству в открытом судебном заседании в зале Ростовского областною суда на 14 апреля 1992 г.

В деле 222 тома… Чикатило обвиняется в совершении убийств с особой жестокостью на сексуальной почве 53 человек. В том числе:

а) 21 мальчика в возрасте от 8 до 16 лет;

б) 14 девочек в возрасте от 9 до 17 лет;

в) 18 девушек и молодых женщин

в период с 1978 года по ноябрь 1990 года на территории Ростовской, Владимирской, Ленинградской, Свердловской, Московской областей, Краснодарского края, в Узбекистане и на Украине (последнее убийство 6.XI.1990 г., 22-летней К-к. — Арестован 20.XI.1990 г.).

Сам Чикатило признает совершение им в этот период 55 убийств. По двум убийствам молодых женщин обвинение Чикатило не предъявляется за недостаточностью доказательств.

Председательствующий по делу, член Ростовского областного суда Л. Б. Акубжанов».

Обычно в наших судах подобного рода дела рассматриваются в закрытом заседании, и решение провести открытый суд было на первых порах для многих, мягко говоря, шокирующим. Я сказал об этом Леониду Акубжанову, попросил прояснить его позицию. Она состоит в том, что «мертвые сраму не имут». Что беспрецедентное по количеству убийств дело, как он считает, должно каждого из нас, все наше общество хоть чему-то научить. Он надеялся провести разбирательство таким образом, чтобы добраться до глубин истины, показать людям проблемы, о которых они не имеют ни малейшего представления. Акубжанов считал: надо все называть своими именами, в конце концов, хотя бы перед памятью о погибших трезво посмотреть на себя и на построенное нами общество, оценить, задуматься…

Уголовное дело по обвинению А. Чикатило начали рассматривать в Ростовском областном суде 14 апреля 1992 года. С первых же дней оно вскрыло неведомые многим пласты, подняло такие проблемы, над которыми мы и не задумывались. Но о них — позже…

Встать, суд идет!

…Его появление было для всех неожиданным: гулкий стук сапог по деревянной, скрытой барьером лестнице, ведущей прямо к клетке снизу, лязг металла… И за решеткой появился он: худощавый, бритоголовый, в оранжево-черно-белую клетку рубахе, на которой была с давних времен знакомая надпись: «Олимпиада‑80».

Начиная с этого весеннего дня у меня надолго была одна дорога — в Ростовский областной Дом правосудия. Сегодня, 14 апреля, начинается суд над сексуальным маньяком, суперубийцей, убийцей века, монстром — по-всякому теперь называют средства массовой информации обвиняемого в этом громком, беспрецедентном, повергающем в ужас деле. Снова прославился «Ростов-папа», устойчиво, многие десятилетия поддерживают скандальную славу города то серия дерзких преступлений «фантомасов» — братьев Толстопятовых, совершавших разбойные нападения на сберкассы и на инкассаторов. То торговая мафия, орудовавшая тихо, но крупно, то бензиновые короли. А теперь вот и сексуальный маньяк, заставивший вздрогнуть весь мир…

Когда приблизился к Дому правосудия, бросилось в глаза необычное: уже перед ступеньками стояли солдаты внутренней службы и внимательно присматривались к каждому входящему. Мимо них поднялся на высокое крыльцо с массивными колоннами. Справившись с тяжелой дверью, вошел в фойе. Справа и слева в нем оборудованы раздевалки, которые теперь не действуют. Одна занята какими-то строительными материалами, а в другой, свободной, можно часто увидеть какого-нибудь судью или адвоката, изучающего в уединении очередное дело, — в перегруженных кабинетах не очень-то сосредоточишься.

За колоннами, отделяющими раздевалки от свободного пространства фойе, видны были не только солдаты, но и работники милиции. Понятные меры предосторожности: обвиняемого благополучно «довели» до суда, как бы не «потерять» его здесь.

Но мне надо вправо, на широченную лестницу, на второй этаж. Комната № 52 — это кабинет председательствующего в процессе Леонида Акубжанова. Накануне у нас состоялся разговор о процессе. Он подтвердил, что слушания решено провести в открытом заседании, но праздных зевак допускать не намерен: одних свидетелей порядка шестисот. Настроен он на долгий и трудный путь по лабиринту, на выходе из которого и должна стоять правда. Пообещал:

— Завтра перед началом заседания приходите. Я выдам пропуск, аккредитую до конца процесса — и все дела. Обещаю: у вас проблем не будет…

Открываю дверь в кабинет. Бывая здесь, поражался не раз: как они еще и работать ухитряются? Узенькая комната с высоким приоткрытым окном, спиной к которому сидит Акубжанов.

— A-а, заходите, сейчас сделаем…

А как зайти? Слева у двери шкаф, забитый томами. Дверцы открыты. Народные заседатели перед ним, готовят к процессу нужные материалы, не пройти. Сразу за шкафом впритык к столу Акубжанова стол еще одного судьи, которого обложили томами так, что выглядывает только полголовы.

— Ребята, пропустите, сдвиньтесь в сторону, — просит Акубжанов.

Он встает, жадно докуривает сигарету, придерживая ее указательным и средним пальцами левой руки. Дым тянется в приоткрытую створку окна. Акубжанов поворачивается вправо, к сейфу, вспомнив, задвигает стул под стол, чтобы не мешал, приближается, открывает сейф, достает папку, выдвинув стул, садится, выписывает пропуск. Безбожный курильщик, начинает кашлять, снова достает пачку, закуривает, продолжает писать и, почти не отрываясь, бросив взгляд на заседателей, замечает:

— И этот том возьмите. Да, да, потребуется…

Худощавый, высокий, он ни минуты не сидит спокойно. Глаза у него немного покрасневшие, есть от чего: эти 222 тома надо читать и перечитывать, чтобы хоть в процессе слушаний не листать-искать. Да и как не быть глазам красными, если вон сколько он курит, да еще сосед помогает. Если бы не открытое окно, то тут давно бы все задохнулись — а на улице не лето, думаю, что и в поясницу скоро начнет «стрелять»: он прямо на сквозняке сидит. А может, привык — Акубжанов живет в небольшом городке Азове и каждый день ездит в Ростов на электричке со сплошь выбитыми окнами.

— А… Я холостяк, вынесу, — как-то сказал он. — Был бы женат — какая жена станет терпеть — у меня сейчас ни дня, ни ночи…

Пропуск он подписал и теперь нужно преодолеть обратный путь мимо народных заседателей. Их двое — один невысокий блондин с гладко зачесанными назад волосами, второй высокий с пышной черной шевелюрой и бородкой. Александр Леви — шофер, Владимир Александров — рабочий завода. Акубжанову пока везет: у других судей рассмотрение дел все откладывается и откладывается, работа Дома правосудия практически парализована: народные заседатели, избранные в давние времена, в нынешних экономических условиях, когда коллектив не очень охотно оплачивает занятых в суде, а не на производстве, людей, поставлены перед выбором: или возвращайся на рабочее место, или заседай, но платить тебе не будут.

Александр и Владимир прикрыли, как могли, створки шкафа, вытянулись, пропуская меня к выходу. И я, протиснувшись, бегу на первый этаж, в то же фойе, из которого можно попасть в зал № 5, где будет проходить процесс.

Этот зал в здании самый просторный. Когда в него вошел, невольно остановился и подумал: видимо, в старые времена здесь устраивали балы: теперь здесь правит бал правосудие. Справа и слева от широкого прохода шеренгами стоят массивные желтые скамьи. В левой половине двух рядов нет: оставлен проход к большой высокой двери в маленький кабинет, в котором сидят работники канцелярии. Сразу за скамьями справа снизу подходит деревянная лестница, вход этот с трех сторон огорожен массивными перилами цвета слоновой кости, а перед ним возвышается мощная железная клетка из толстых прутьев, дверь в которую открывается со стороны лестницы, ведущей снизу. Клетка и наверху закрыта металлической сеткой.

Прямо по проходу в конце зала возвышается нечто вроде эстрадной площадки, на которой располагаются судейский стол, кресла с высокими спинками, среднее венчает еще старый герб Союза. Справа кафедра для секретаря суда.

Потолок в зале невообразимо высокий, метров, наверное, семь. Три окна начинаются высоко, заканчиваются почти под потолком, занимая практически всю стену. Они в зале единственные, свет бьет в глаза, думаю, что фоторепортерам вряд ли удастся снять судей — они находятся в таком месте, что обильные потоки света проходят мимо и сидящие за столом не очень видны. Еще одна дверь в конце правой стены, за клеткой, ведет в коридор, из которого можно попасть в областной суд, прокуратуру, коллегию адвокатов и множество других организаций, переполнивших кабинеты Дома правосудия…

Начинают занимать места в зале потерпевшие: отцы, матери, родственники погибших. За столом, стоящим между рядами кресел слева и возвышением для суда, разместился представитель Государственного обвинения Николай Герасименко. Вслед за ним за стол напротив, через проход, сел спиной к железной клетке защитник подсудимого Марат Хабибулин.

В зал заглянул судья Леонид Акубжанов с неизменной своей сигаретой, посмотрел влево, вправо, подвигал кадыком на длинной шее, вынул сигарету изо рта, отвел руку с нею назад, ближе к двери, тихо сказал, обращаясь ко мне:

— Ну как, собираются?.. Значит, начнем вовремя… А вы боялись.

Постояв, ушел. В зале уже людей было много, но стояла тишина. Мимо милиционера и солдата охраны, пошелестев повестками, входили и входили новые люди, тихо пробирались, будто боясь спугнуть тишину, занимали места и застывали, как и все, повернув голову к пустой пока клетке. Биологическая энергия все же есть у человека, она от родственников передалась журналистам, охране, группе психиатров, занявших часть зала, студентам юридического факультета, уговорившим-таки председателя суда пропустить их на процесс… Это влияние я на себе испытал, когда чувство профессионального интереса вдруг захлестнули другие, очень сильные чувства, соединяющие ужас, страх, ненависть, сострадание и какую-то непонятную агрессивность. И мой взгляд тоже вдруг приковало к этой проклятой, пока пустой железной клетке, заслоненной солдатами и милиционерами…

…Его появление было для всех неожиданным: гулкий стук сапог по деревянной, скрытой барьером лестнице, ведущей прямо к клетке снизу, лязг металла… И за решетной появился он: худощавый, бритоголовый, в оранжево-черно-белую клетку рубахе, на которой была с давних времен знакомая надпись: «Олимпиада‑80». Сначала все застыло, замерло, в этой тишине невдалеке от клетки встала белая, словно бумага, женщина, медленно, будто во сне, начала приближаться, смотрела, не отрывая взгляда, на того, кто отнял у нее ребенка, у нее, живущей отсюда за тысячи километров… Отнял… Она зашаталась… Ее подхватили.. И вдруг кто-то душераздирающе закричал… И сразу закричали, кажется, все… «Ублюдок», «убийца», матерные слова… Вдруг я увидел руку, потянувшуюся к кобуре офицера, который, как будто ожидая такого, крутнулся, сделал шаг в сторону…

Ту женщину наконец догадались посадить на скамью, она все не приходила в себя, судейские девчонки побежали искать воду. Кому-то еще стало плохо, потом еще сразу в нескольких местах…

Тот, в клетке, машинально отодвинулся на середину, быстро глянул вверх, убедившись, что и оттуда защищен решетной, схватил какой-то большой лист бумаги, стал закрываться… Наконец, поняв, что до него не доберутся, уселся на скамье поудобнее, осмотрелся, внимательно изучил каждого из работавших вплотную кино-, фото- и тележурналистов — наших и зарубежных, потом начал… вертеть головой так, будто делал упражнения для разминки шеи: сначала справа налево, потом в обратную сторону. Это всех оскорбляло, будто он занимается чем-то непотребным, волнение в зале усилилось. Все видели: встала секретарь, будто что-то кричит, некоторые замолчали и только после этого услышали в очередной раз повторенное «Встать, суд идет!», хотя и без того все стояли… Сгибаясь под тяжестью многочисленных толстых папок прошли по проходу председательствующий и заседатели, заняли места, надо было уже садиться, но многие продолжали стоять, а другие были вынуждены: хлопотали у потерявших сознание, передавая от одного к другому единственный стакан с водой, которую девочки, спасибо им, принесли…

В такой суматохе начинать судебное заседание было невозможно, и председательствующий распорядился вызвать бригаду «Скорой помощи». Через некоторое время она появилась, постепенно хлопоты в зале приняли какой-то осмысленный характер, врачи пересаживали приведенных в чувство людей ближе к проходу.

Когда улеглась вся эта суматоха, председательствующий, начиная процесс, попросил всех его участников говорить четно, внятно и… как можно медленнее, чтобы секретарь успевала вести протокол. Он следил за рукой секретаря, в нужный момент поддиктовывал, часто и сам склонялся над листом, записывая для подстраховки. Паузы длились долго, и тяжелая атмосфера зала еще более утяжелялась от пустого томительного ожидания.

Наконец процедура закончилась, и суд приступил к чтению обвинительного заключения: эпизод за эпизодом в зале рисовались картины, по сравнению с которыми фильмы ужаса — ничто. Каждая из жертв этих преступлений при жизни вынесла такие истязания, страдания, муки, о которых только и принято говорить: нечеловеческие. Снова теряли сознание родственники. Потом стало плохо и солдату конвоя… Наверное, в дни, когда судья страницу за страницей откладывал многостраничное обвинительное заключение, изобилующее кровавыми сценами, не миновали бы обморока еще многие, будь в зале нормальная акустика. Но слова дробились, разрушались на лету до такой степени, что до сознания доходили только ничего не обозначающие осколочки…

…Так 14 апреля 1992 года начался этот суд. У меня уже имелось к тому времени два плотно заполненных блокнота, в которые вошли выписки из 222 томов этого уголовного дела, 368-страничного обвинительного заключения и выступлений сотен свидетелей, заметки о встречах и беседы с теми, кто участвовал в операции «Лесополоса», и теми, кого она затронула, порой безжалостно. Но, открывая свой первый блокнот в судебном заседании, я не знал еще, сколько их будет заполнено. Сейчас они передо мною, шесть книжек, каждая страница которых исписана с обеих сторон мелким почерком. Теперь главное — соединить эти блокноты. Рассказать все как было, не отступая от правды…

Каждый день в зале № 5 Дома правосудия раздавалась команда: «Встать, суд идет!» Открываю последнюю книжку. 11 августа. В этот день заканчивались прения сторон. Выступал защитник подсудимого Марат Хабибулин. После его выступления был объявлен перерыв. Надолго, до вынесения приговора. Все стали расходиться. Конвой не торопился уводить Чикатило. Фоторепортеры делали последние снимки. За их спинами — Владимир Куливацкий: его сестру убил Чикатило. С сумкой через плечо он подошел к клетке, рука в сумке. И вдруг он вынул руку, взмах… грохот… Фоторепортеры присели. Сжался Чикатило. Рядом с ним упало что-то круглое. Куливацкого взяли за плечи конвойные, усадили за, стол защитника. Один из конвойных зашел в клетку, наклонился, вышел, держа в руке какой-то предмет. Я попросил, и он подал его мне. Ох, Володя, Володя… Это был обрезок толстого стального прута сантиметров десять длиной. Попади в голову — конец. Болванка ударила в прут клетки, чуть не зацепив фотокора…

Владимир Куливацкий сидел отрешенно, ждал. Я подошел:

— Чего ты ждешь?

— Сказали ждать…

— Пойдем покурим…

Я взял его за руку, он упирался. Потом пошел. Вышли на улицу.

— Давай дуй в свой Азов… — сказал я.

Я и сейчас считаю, что ничего плохого он не сделал. Сестра его, А-ва, погибла от руки Чикатило. Незачем брату сидеть рядом с убийцей…

…Только одна сцена. Сколько еще подобных ей в шести блокнотах, заполненных за это время. Многое из того, что записано, будет рассказано…

А ровно через шесть месяцев после начала суда, 14 октября 1992 года, прозвучала последняя в этом жутком деле команда: «Встать, суд идет!»

Началось чтение приговора…

Падение

Как он шел сюда, крепкий, совестливый деревенский мальчишка, которого сверстники называли «Андрей-сила»? Хотел ли закончить путь за этой вот решеткой, как зверь, выставленный в зоопарке?

В зале № 5 все так же хлопочут врачи, приводя в чувство вдруг побелевших людей. Все так же напряженно, не отрывая глаз от клетки, сидят родители, потерявшие детей. Многие стараются до появления в проходе судьи и народных заседателей каким-то способом выразить всю свою боль и ненависть к тому, кто их обездолил.

Но судья Леонид Акубжанов, похоже, начал овладевать обстановкой, поняв, что вводить в зал подсудимого до начала заседания — значит до предела взвинтить обстановку, при которой потом работать крайне трудно, почти невозможно. Теперь только после того, как суд занимает места, он подает знак конвою: раздаются гулкие шаги, лязг железной решетчатой двери, которая захлопывается за Чикатило.

Как он шел сюда, крепкий, совестливый деревенский мальчишка, которого сверстники называли «Андрей-сила»? Хотел ли закончить путь за этой вот решеткой, как зверь, выставленный в зоопарке? Разумеется, нет. Другие, великие устремления исповедовал он, когда учился в Ахтырской средней школе Сумской области. Этот период — 1944–1954 годы. Напомню: в сорок четвертом война еще не закончилась. «Все — для фронта, все — для Победы!» Мы все жили тогда под этим лозунгом. Его мать, боровшаяся за то, чтобы Андрей и его сестра Татьяна выжили, последние силы отдавала работе. Не дай Бог, если в ведомости не появится «палочка», обозначающая выхододень. Это расценивалось как предательство. Жили они очень бедно. Одежду детям покупать было не на что, они ходили в латаном-перелатаном, перелицованном, в лучшем случае — сшитом из старых вещей. Но Чикатило заявил на суде, что именно эта бедность и рождала в нем упрямую мечту о высокой политической карьере. Он говорил: «Я твердо верил: буду не последним человеком. Мое место в Кремле…»

Но пока была школа. Не надо иметь много фантазии, чтобы представить, как бы реагировали на такое заявление его сверстники. Вечно голодные, как и он, ребятишки, забившись куда-нибудь в кусты или за сарай, шепотом обсуждали серьезнейший вопрос, а не голодает ли вождь и учитель товарищ Сталин и чем его, интересно, там кормят…

В уголовном деле следствие собрало обширнейший материал о житии Чикатило. Учителя и его сверстники отмечают: был замкнут, старался держаться в стороне от других. Ни с кем не дружил. А мог ли он с кем-то или кто-то с ним дружить? Вряд ли: над ним висело чувство несмываемого позора и вины перед Родиной: отец его, попав на фронте в плен, был «изменником, предателем и трусом», а Андрей — сыном труса. Чикатило и сейчас, пожалуй, охотнее говорит о своих преступлениях, нежели об этом «позоре» своей семьи: стереотипы устойчивы. Он так рассказывает о своем детстве:

«…В сентябре 1944 года пошел в школу. Был слишком стеснительным, робким, застенчивым, был объектом насмешек и не мог защищаться. Учителя удивлялись моей беспомощности: если у меня не было ручки или чернил, я сидел и плакал. Из-за врожденной близорукости я плохо видел написанное на доске и боялся спросить. Очков тогда вообще не было, к тому же я боялся клички Очкарик, стал их носить только в 30 лет, когда женился… Слезы обиды душили меня всю жизнь.

…Старался учиться хорошо. В 1952 году, в девятом классе, являлся редактором школьной газеты, агитатором, политинформатором, членом школьного комитета комсомола.

…Я видел, как играли мои ровесники. Ребята щупали девушек. Но я мечтал о высокой любви, как в кино и книгах. Если ко мне подсаживалась девушка, я стеснялся, не знал, как вести себя, робел, дрожал, старался подняться и уйти со скамейки… Я видел один выход: проявить себя в науках, в труде и ждать высокой любви».

Невольно проникаешься состраданием к этому робкому юноше, которого постоянно мучит сознание собственной неполноценности. В селе Яблочное то же самое рассказывали о нем учителя и сверстники, и тоже не без сочувствия. Но тут же начинаешь вдруг понимать весь ужас такого сочувствия тому, кто перешагнув от робости к насилию, принес страшную беду стольким людям.

Думаю, можно поверить его исповеди об одном случае, который, как мне кажется, из ключевых в его судьбе. В показаниях на суде ростовский психиатр А. Бухановский разъяснил механизм закрепления в психике человека тех или иных убеждений или поступков. Он привел пример с героином:

— Представьте себе: человек принял первую дозу. Понравилось, но он понимает страшную опасность повторения, которое может превратиться в устойчивую потребность. После первых доз человек сам выбирает, в его руках решение: продолжать или прекратить. После пятой дозы решает уже не человек, а героин — приобретена устойчивая потребность организма, и субъект уже бессилен руководить своими поступками.

Берусь утверждать, что именно о первой такой дозе, только сексуальной, и рассказал Чикатило:

«…Весной 1954 года, я был уже в десятом классе, однажды я сорвался. К нам во двор зашла тринадцатилетняя девочка, из-под платья у нее выглядывали синие панталоны… Когда я сказал, что сестры нет дома, она не уходила. Тогда я толкнул ее, повалил к сам лег на нее. Я ее не раздевал и сам не раздевался. Но у меня сразу наступило семяизвержение. Я очень переживал эту свою слабость, хотя никто этого не видел. После этого своего несчастья я решил укротить свою плоть, свои низменные побуждения и дал себе клятву никого не трогать, кроме своей будущей жены».

Потом от жены мы узнаем одно удивительное на первый взгляд обстоятельство. Когда она ласкалась к нему, он, строго на нее прикрикнув, разъяснял, что половые органы у человека не для утех и наслаждений, а исключительно для зачатия, для рождения детей, иного предназначения у них нет.

Ну а что, собственно, тут удивительного? Человек пытается осмыслить загадку своего появления на свет. Он подрастает, его многое интересует, он задает вопросы. Но кому? Мать он не видит: она приходит — он уже спит, уходит — он еще спит. Тогда так работали. Ну, улучит момент, спросит все же. Ответит: «В капусте нашли». Должна бы помочь, как во всем цивилизованном мире, школа. Но в советской школе не принято было рассматривать эти «стыдные» вопросы, в учебниках о них говорилось вскользь и так невнятно, что пожалуй, именно учебники могли закрепить в его сознании понятие исключительно о «детородном» предназначении половых органов. Может, лишь в последние годы чуть приоткрылась завеса, да только чуть: беспредельную сексуальную безграмотность наших людей отмечают и свои, и зарубежные специалисты, и, главное, мы сами о ней прекрасно осведомлены. Каждый отдельно взятый человек на эту дорогу продирается через свои кусты, куда выйдет — зависит от случая. Знай Андрей об этих проблемах побольше, наверное, не стал бы и ту клятву давать, после случая с соседкой. Укрощение естества — насилие. Плотью, эмоциями лучше все же управлять не насилием, а разумом, что не одно и то же: разум ищет гармонии и согласия, насилие рождает только насилие, его и требует снова и снова.

Гармонии искал и Чикатило. Рассказывает его односельчанка:

«…В селе Яблочное, недалеко от нас жила семья Чикатило. Я подружилась со своей ровесницей из этого дома Таней. Ее брат Чикатило Андрей учился в Москве. Когда он приехал на каникулы, мы с ним познакомились и стали встречаться, продолжалось это полтора месяца. Андрей был ласковый, добрый… Один раз у меня дома решили с ним вступить в связь, но у Андрея ничего не получилось. В другой раз мы ходили к его родственникам в село Майское. По дороге на лугу Андрей снова сделал попытку… Но у него опять ничего не получилось».

Попытки подобного рода у него были и раньше и позже. И не встретилась ему опытная женщина, которая бы знала простую истину: хочешь иметь сильного мужчину, скажи ему, или хотя бы дай понять ему, что он — сильный мужчина. Чикатило хоть и дал тогда клятву, а естество не переборешь, он пытался вступать в контакты. Это привело лишь к молве о его слабости, к злым пересудам, смеху над тем, что являлось личной трагедией, убедившись в которой человек в нашем неустроенном обществе, особенно молодой, нередко ищет веревку да перекладину.

Но Андрея минула чаша сия. Он помнил о втором своем предназначении и старался. В то время мало кто «вытягивал» школу. А он очень хорошо ее закончил и с сознанием: «В любви не везет, так в другом — точно». Уехал поступать на юридический факультет университета именно в Москву, где, как он был убежден, он осуществит высокое предназначение…

Следователь прокуратуры Амурхан Яндиев, подробно знакомившийся с этой страницей жизни Чикатило, рассказал мне:

— Представьте себе: деревенский мальчишка приехал в Москву с чемоданом книг, в городе знакомых нет, жил на вокзале, там же готовился к очередному экзамену, шел в университет и отлично сдавал. Удивительная целеустремленность. И вдруг обнаруживает, что в списках зачисленных его нет. Представьте, как он робко зашел к председателю приемной комиссии, чтобы узнать, в чем дело. Разумеется, он не стал поднимать скандал в связи с тем, что сдавшие хуже зачислены, а он нет. Спросил, ему ответили: «Не прошел по конкурсу». Молча повернулся и уехал. Уже дома директор школы ему грубовато-бесхитростно объяснил: «Дурак ты, что вообще поехал поступать. У тебя же отец предатель…»

Но в Ахтырское училище связи Чикатило приняли, он его окончил, по комсомольской путевке уехал прокладывать телефонно-телеграфные линии в Свердловской области, работая там, поступил на заочное отделение Московского электромеханического института, окончил два курса и его «забрили» в солдаты. Демобилизовался в 1961 году, приехал в Ростовскую область, поступил работать на Новочеркасский узел связи.

«…И здесь не обошлось без позора, — рассказывал Чикатило. После обеда мы отдыхали рядом с линией связи, в лесопосадках… Я отлучился… Когда вернулся из зарослей, бригадир всем объявил: «Андрей ходит туда, чтобы заниматься мастурбацией». Оказывается, из-за своей близорукости я его не заметил… Сгорал от стыда, из-за слабости в свои 25 лет…»

Он уехал из Новочеркасска в районный центр — слободу Родионово-Несветайская, стал работать техником радиоузла, из Сумской области перевез сюда родителей, сестра и познакомила его с будущей женой.

Она потом будет рассказывать:

«С мужем, А. Р. Чикатило, я познакомилась через его сестру Татьяну. До свадьбы никаких интимных отношений между нами не было. С первой же брачной ночи я почувствовала у него слабость, он не мог ничего совершить без моей помощи. Тогда я воспринимала это как застенчивость или скромность с его стороны. Но такое состояние продолжалось 15–20 лет нашей совместной жизни… Последние шесть — семь лет мы с ним почти не состояли в близости…»

Однако разрядка ему была нужна. Читая документы, слушая специалистов в суде, умеющих выявить даже невидимые линии поведения, начинаешь осознавать, что там, во дворе старого дома в селе Яблочное, где повалил он на землю маленькую девочку, принесшую ему минутное облегчение, кроются истоки перерождения робкого юноши в насильника, выбиравшего объектом насилия беззащитную жертву. Становится понятным, почему он, имея техническую специальность, уже утвердившись в ней, вдруг ни с того ни с сего поступил учиться заочно в Ростовский государственный университет на филологический факультет, где и наши пути с ним пересекались в одних и тех же коридорах и в аудиториях во время сессий на ул. Горького, 88. Не секрет, что мы, журналисты, засматривались на «филологинь», среди которых Чикатило и еще несколько парней на весь факультет в богатом розарии терялись, мы их просто «в упор не видели». Кто мог предположить, что один из них решил стать учителем лишь потому, что случай в селе Яблочное отложился на психике и стал болезненной идеей, диктующей ему даже выбор профессии. Это подтверждают своими исследованиями психиатры: «Андрей-сила» не сам выбрал этот путь, та девочка врезалась живой картинкой в память, и само естество, тогда получившее разрядку, теперь вело его. Он, сам того, быть может, не сознавая, стремился изучать таких, как она, ближе, проникнуть в их психологию, научиться свободно управлять. Он устраивается на должность председателя районного комитета физкультуры и спорта, где, он точно знал, нужно будет общаться с подростками в разных ситуациях, выезжать с ними в командировки на соревнования, спартакиады… Затем — учитель русского языка и литературы, воспитатель в школе-интернате № 32, позже в городском профессионально-техническом училище № 39 города Новошахтинска, в таком же училище в городе Шахты. Показания многочисленных свидетелей по делу Чикатило весьма одноплановы: в школе-интернате проявлял нездоровый интерес к ученицам. Под видом оказания помощи при выполнении письменных работ подсаживался к ним «и трогал за различные части тела»… Неожиданно заходил в комнаты девочек в тот момент, когда они раздевались, чтобы лечь спать. Когда оставался один среди девочек, становился шальным… Бывшие его ученицы, сейчас уже взрослые женщины, отмечают: Чикатило постоянно через карманы брюк занимался онанизмом, за это его учащиеся откровенно дразнили…

Работая с детьми, он сделал для себя неожиданное, поразившее его открытие: некоторые шестнадцатилетние дети живут меж собой обычной, нормальной половой жизнью. Его уязвило, что они, дети, все это могут, а он, взрослый человек с высшим образованием — не может. Открытие приводило в ярость, но любопытство было сильнее, он подсматривал, убеждался, что все так и есть, что процесс совокупления происходит совершенно открыто, бесстыдно-завораживающе. Он знал, что подростки знают о его знании. Вел себя теперь смелее, агрессивнее, как бы имея право. Однажды повел детей на пруд: отдохнуть, искупаться, позагорать. Одна из девочек, довольно хорошо уже оформившаяся, уплыла от всех и там, вдали, плескалась, нежилась. Он поплыл к ней, громко, чтобы слышали другие, выговаривал ей, что опасно так далеко заплывать, что он не хотел бы отвечать за каждого, кто так и норовит утонуть. Изображая разгневанного воспитателя, призванного следить за порядком и, делая вид, что прогоняет к берегу, стал всю ее грубо ощупывать. Она закричала. «Я почувствовал, — говорил он на суде, — что закричи она громче, и у меня начнется это… наслаждение… Я стал ее больно щипать… Она, вырываясь, кричала неистово… И сразу у меня все началось». А девочки, теперь они женщины, показывают: он требовал, чтобы она кричала громче. Когда она закричала, он вскоре от нее отстал.

В судебном порядке Чикатило предъявлялся и такой эпизод. Под предлогом проведения дополнительных занятий он оставил в классе после уроков одну из девочек. И закрыл дверь на ключ. Потом приставал к ней, срывал одежду. Она кричала. Он испугался что услышат, ушел, запер ученицу в классе, думал, успокоится, все образуется. Но девочка убежала через окно, все рассказала родителям. И был скандал. Чикатило пришлось сменить место работы.

На новом месте объектами его пристального внимания были мальчики. Один из них, проснувшись однажды ночью, обнаружил, что над ним склонился Андрей Романович и трогает его половой член. Такое повторялось и с ним, и с другими мальчиками, учащиеся перестали его уважать и даже замечать, дисциплины не было никакой, среди ребят шли устойчивые разговоры: Андрей Романович «педик», «озабоченный» и занимается онанизмом…

А Чикатило подходил к тому пределу, когда малая доза «сексуального героина», о которой говорил психиатр А. Бухановский, была уже недостаточна. Но с мальчиками он не получал и этой малой дозы. Он стал слоняться по другим школам, заглядывал, а то и заходил в туалеты, «прикармливал» девочек жевательной резинкой, прижимался к девушкам в трамваях и автобусах…

Однако он продолжал еще верить в свое высокое предназначение, и в «этой» своей жизни старался расти до предназначенной ему высоты. Одолел четыре факультета университета марксизма-ленинизма. Читал лекции. Сотрудничал с местными газетами: как ни странно, писал на темы морали. Но тот, другой Чикатило в нем, уже переступил многое в законах морали и нравственности, в его сознании многое перекосилось. Чикатило, уверовавший в свое высокое предназначение, уступил другому, тому, которого звала вперед сексуальная идея. Его падение продолжалось…

Убийства становятся «серийными»

Пощажу себя и других от леденящих сердце подробностей, отмечу только: уже нельзя было не обратить внимание на «почерк», детали которого начинали о многом говорить.

Сталкиваясь с мошенничеством, воровством, хулиганством, простой законопослушный гражданин обычно обращается за помощью к милиции — справедливо надеется, что есть службы, которые со всем этим борются, как говорят, не напрасно свой хлеб едят…

Но если случаются убийства, весть о которых из уст в уста мгновенно распространяется в округе со всеми жестокими подробностями, то разного рода предположения неизбежно завершаются фразой: «И куда милиция смотрит?»

Было такое убийство в городе Шахты зимой 1978 года. В реке Грушевка нашли труп девятилетней школьницы, там же выловили и ее портфель. Убийство было бессмысленно жестоким со множеством ножевых ранений. Подозреваемых в преступлении было много. В конце концов насильника и убийцу нашли, осудили. Уголовное дело заняло место в архиве, к нему потом никто не возвращался. Только молва людская долго еще не могла забыть ужаса, вызванного тем случаем. Провожая детей в школу, матери напутствовали:

— Ты ж смотри там, ни с кем… Помнишь девочку?..

Ее еще долго помнили в городе…

А через три года осенью, уже в Ростове, на левом берегу Дона, недалеко от кафе «Наири», нашли труп семнадцатилетней учащейся профессионально-технического училища Ларисы Т-о. По заключению судебно-медицинской экспертизы, у нее отмечены множественные повреждения — кровоподтеки, ссадины. Сосок молочной железы отсечен зубами человека. И другие повреждения свидетельствовали о том, что действовал здесь какой-то живодер, буквально растерзавший свою жертву.

Прокуратура Кировского района Ростова-на-Дону тогда восстановила многие подробности последних дней этой, так печально закончившейся молодой жизни. В полном согласии с тогдашней практикой, подростков училища, где занималась Лариса, по разнарядке «сверху» направили на помощь в уборке урожая совхозу «Кировский» Мартыновского района. В сентябре уже ночи холодные, и Лариса поехала домой к родителям в совхоз «Целинский» Целинского района за теплой одеждой. Утром домашние посадили ее на рейсовый автобус, шедший в Ростов. Следствие, устанавливавшее каждый ее шаг, потеряло след на главной улице Ростова у городской библиотеки имени Горького. Я потом прошел оттуда до училища — места сбора для выезда на работу — с шагомером и оказалось: ей оставалось сделать всего 1105 шагов. Если бы она прошла их, сегодня, наверное, имела бы уже большого ребенка. Но почему-то повернула вправо, ровно на девяносто градусов, и сделала сколько-то шагов, только… в небытие…

Убийцу не нашли, производство по делу «за неустановлением виновного было приостановлено».

Почти через год из станицы Заплавской в поселок Донской в магазин за продуктами направилась двенадцатилетняя Люба Б-к. Это было ее постоянной обязанностью. Человек, с нашими порядками не знакомый, удивится, почему бы не купить все в местном магазине. Но мы-то знаем, что это в поселок городского типа какие-то товары привозят по линии госторговли, и они дешевле, а в станицу потребкооперация привозит мало да дорого. Вот и едет девчонка Бог знает куда одна. А в станицу автобус когда идет, а когда и нет его. На этот раз пошла пешком… И не вернулась. Через полмесяца нашли ее в лесополосе. Судебно-медицинская экспертиза обнаружила 22 колото-резаных повреждения костей свода и лицевой части черепа, пять из которых в левой височной области, четыре проникают в обе глазничные полости. Две колото-резаные раны на шее справа, четыре повреждения с обеих сторон на боковых поверхностях грудной клетки… Было лето 1982 года.

Преступление расследовалось прокуратурой Октябрьского сельского района, учтено статистикой, все подробности убийства соответствующие службы описали, пополнили картотеку, чтобы когда-нибудь и эта смерть помогла сохранить жизни…

Убийцу и на этот раз не нашли. Первые жертвы еще не выбивались из разряда одиночных в системные. Но в 1982 и в 1983 годах их число росло, были они такими же страшными, хотя, бывают ли «нестрашными» преступления? Пощажу себя и других от леденящих сердце подробностей, отмечу только: уже нельзя было не обратить внимания на «почерк», детали которого начинали о многом говорить. Останки Иры Д-вой, Игоря Г-ва, найденные позже тех, о которых только что рассказал, будто взывали к экспертам и следователям: «Посмотрите внимательно! Разве мог такое сделать нормальный?!» Участники расследований задавали себе тот же вопрос.

В ходе оперативно-розыскных мероприятий в этом уникальном деле чрезвычайно часто выявлялись такие невероятные стечения обстоятельств, совпадения, неожиданные повороты, случайности, даже какие-то мистические явления, которые позволяют назвать дело чуть ли не сатанинским. Но если уж говорить о реальности, то уже рождалось, укреплялось в сознании следователей убеждение в «серийности» убийств, автор которых недочеловек. Не может такое сотворить нормальный…

В этот момент и случилось одно из совпадений: в троллейбусном депо произошло обычное в условиях беспредельной бесхозяйственности происшествие. Работники милиции задержали парня, который пытался… угнать троллейбус. Им оказался Виктор Шабуров — воспитанник Первомайского дома-интерната для умственно отсталых детей, психически больной. Какой с него спрос?

Но когда составляли протокол задержания, он признался еще в одном: его товарищ по интернату, Юрий Каленик, как-то угнал частную машину, и они на ней катались, потом бросили. Проверили. Действительно, был такой угон. Стали «копать» дальше, задержали Каленика. Последовало новое признание: еще, дескать, мальчика, девочку убивали. На категорию психически больных, как на возможных преступников, указывали специалисты.

Последовали подробности… В следственный изолятор попали Юрий Каленик и Леонид Туров. Вслед за ними из того же интерната для умственно отсталых перекочевали Леонид Коржов и Михаил Тяпкин… Добавился демобилизованный из армии с диагнозом «шизофрения» Владимир Фоминов. Они то подтверждали свои показания, то отказывались от них…

По-разному объясняют опытные криминалисты, почему так затянулась, на годы, история с этими ребятами. Наверное, правы те, кто утверждает: разгадать, что его водят за нос, следователь мог. Подробности убийств были на слуху у всех, разве те же больные не могли о них знать? Но было еще одно совпадение, роковая случайность, не позволившая сразу расстаться с этими, как здесь полуофициально называли линию отработки, «дурачками». В роще Авиаторов в Ростове-на-Дону, что невдалеке от аэропорта, с перерывом в несколько дней нашли два трупа. Прокуратура Первомайского района, принявшая дело к производству, решила: третьего не допустит. И взяла рощу под круглосуточный контроль.

Через четыре дня при попытке изнасилования Я-й работники милиции задержали здесь Николая Бескорсого. Оказался он все из той же компании умственно неполноценных. Признал, что найденные недавно в роще — его жертвы…

Н. Бескорсый в конце концов был осужден лишь за попытку изнасилования. Но — потом. А пока что он то признается в двух убийствах, то отказывается от них. Время идет… Когда обвинения против этой компании отменит Прокуратура России и возбудит уголовное дело по фактам нарушения законности при расследовании дел, Н. Бескорсый объяснит, почему он себя оговаривал и пытался покончить с собой во время следствия: к нему в камеру, утверждал он, подсаживали уголовников, и те его запугивали и избивали, а следователи вынуждали к признанию…

Печальна судьба и других подследственных. Каленика судили за угон, Шабурова в невменяемом состоянии отправили на лечение. Долго пришлось лечить Тяпкина, на которого «повесили» четыре убийства, потом отпустили и его. На свободе оказались Коржов и Пономарев. Фоминова Целинский районный народный суд виновным в убийстве признал, но сначала отправил его на лечение, где он и умер. Тогда суд освободил его от ответственности.

Пока шло это следствие, пока подследственные, в силу своего душевного состояния обладающие повышенной внушаемостью (это подтверждают психиатры), то признавались, то отказывались от признаний в убийствах, в лесополосах у железной дороги обнаруживали несчастных, погибших от руки маньяка. Уже было совершенно ясно, что убийства «серийные».

Следственные органы не могли недооценивать серьезности ситуации, но, как всегда, мешала перегрузка. В это время в Ростовской области шла целая полоса дел о коррупции, в которых был задействован практически весь следственный аппарат.

Начиная с 1982 года следственная группа Прокуратуры России, возглавлял которую Исса Костоев, занималась расследованием дел о взяточничестве в суде, прокуратуре, адвокатуре области. За несколько лет к уголовной ответственности было привлечено около 70 человек. А уж если поймали тех, кто взятки брал, нашли и дающих. Дела о крупных хозяйственных правонарушениях были выделены в отдельное производство. Все силы области были в массовом порядке брошены на «зачистку». Долго еще пришлось им листать всевозможные доверенности, накладные, справки, корешки других документов, припирая к стенке разного ранга хозяйственных нарушителей, многочисленную «мелкую рыбешку», которая всегда кормится на пиру у «хищников». В этих условиях руки не доходили ни до чего: накапливались нераскрытые преступления. Теперь об этом говорят определенно: потеряно было время, оно оплачено человеческими жизнями… Это так и не так. Работа все равно продолжалось.

Сегодня, в связи с процессом Чикатило, некоторые средства массовой информации обвиняют во всех смертных грехах милицию: ничего не делала, ничего не изучала, не анализировала, не беспокоилась, не фиксировала, карты, схемы не составляла, в микроскоп не смотрела…

Непосвященным могу открыть интереснейшую информацию: одна из наиболее «говорящих» карт-схем из многих, составленных милицией, удостоена чести быть отобранной для Российского музея милиции, где и можно ее увидеть. Составлена она следователем Виктором Бураковым и его товарищами. Даже не специалист, исследуя ее, увидит маршруты передвижения преступника, места преступлений и даже сможет вполне осознанно определить, где мог жить маньяк. Там в музее, можно потрогать и наручники, защелкнувшиеся на запястьях Чикатило при задержании работниками милиции. У Виктора Буракова осталась только точная копия той, теперь музейной, карты, и он ею очень дорожит: на создание ее, а потом на поиск по этой карте ушел заметный кусок жизни. Тогда старший уполномоченный по особо важным делам в отделе по убийствам областного управления милиции, теперь он занимает должность с очень длинным названием: начальник межрайонного следственно-оперативного отдела по расследованию тяжких преступлений, совершенных на сексуальной почве. Вместе с ним мы листали подшивки приказов и всевозможных «исходящих» бумаг тех лет из архивов управления: мне хотелось выяснить, действительно ли милиция «не смотрела в микроскоп»?

Приказ № 633, лето 1982 года, начало «серии» преступлений. О создании оперативного штаба по раскрытию убийств женщин на территории области. Группу из десяти человек возглавил В. Бураков.

Еще бумага: приказом № 582, август 1983 года, создается обновленная следственно-оперативная группа из десяти человек по раскрытию убийств… Казалось бы, приказ и приказ… Но почему в группе появились новые люди? Лишь потому, что не все смогли выдержать испытания: умопомрачительные сцены жестокости, увиденные на месте преступления, заставляли людей подавать рапорт с просьбой перевести куда угодно — только бы не «Лесополоса»…

…Приказ № 26 от 18 января 1984 года. Список членов оперативной группы чуть ли не удваивается…

В Прокуратуру области, РСФСР, СССР, в Министерство внутренних дел из Ростова уходили письма:

«…Каждое преступление свидетельствует о том, что совершается оно одним и тем же преступником… В связи с особой важностью раскрытия этих преступлений Управление внутренних дел облисполкома считает целесообразным создать единую следственно-оперативную группу при управлении уголовного розыска… Прошу вас дать указание о включении опытных следователи вашей и областной прокуратуры для проведения следственных действий по координации всей работы по установлению и изобличению совершающего преступления…»

— Наш голос в Прокуратуре РСФСР услышали только в конце 1984 года, — говорил мне В. Бураков. — Прислали следственную группу Владимира Казакова, вошли в нее и наши сыщики. Стали внимательно изучать: в конце концов, работать ли нам по этой бесперспективной линии «дурачков»? В начале 1985 года было сделано заключение: все задержанные из интерната к этому делу непричастны. С самого начала лично меня занимало одно: как сузить поиск? Я — сыщик, профессионал, понимаете? Мне важно знать первое, самое главное: мотивация! Зачем нужна смерть одного человека другому человеку? Вот это, понимаете?..

Каждая смерть, каждая жуткая картина, любая деталь требовали ответа: зачем он сделал одно, зачем другое, а это зачем? В. Бураков на такие вопросы ответить не мог. Видел: спрашивать нужно у специалистов. Во все концы страны направлял запросы с подробнейшим изложением того, что находили на месте преступления. Некоторые институты молчали. Другие ответы присылали, давали рекомендации. Сужался ли круг поиска? Скорей расширялся. С учетом рекомендаций проверялись:

— лица, ранее судимые за убийства на сексуальной почве, половые преступления и гомосексуализм, в том числе и отбывающие наказание в местах лишения свободы;

— лица, состоящие на учете в психиатрических учреждениях, наркологических кабинетах, у сексопатологов и венерологов;

— работники железнодорожного транспорта, военнослужащие воинских частей, дислоцирующихся в районах убийств;

— медицинские работники;

— работники культурно-просветительных, спортивных, общеобразовательных и дошкольных учреждений;

— владельцы видеотехники и видеофильмов ужасов, а также посетители видеосалонов;

— бывшие работники правоохранительных органов, уволенные по отрицательным мотивам, и т. д.

Буракова и его товарищей эти объемы приводили в замешательство: жизни не хватит десятку оперативников, чтобы перевернуть такие пласты. Все же приходилось, переворачивали. Но Буракова не оставляла надежда: где-то же есть среди ведущих криминалистов, судмедэкспертов, сексопатологов, психиатров человек, способный вывести следствие из потемок. Он продолжал его искать.

«Садист Черный кот»

Его представляли чудовищем, а он, оказывается очень своеобразный человек: дорожит семьей, привязан к жене и детям, скромен и даже застенчив, робок. И это кроткое создание выкалывает своим жертвам глаза? Но и это, как оказалось, объяснимо. И дело совсем не в том, издревле существующем всеобщем заблуждении, что на сетчатке жертвы остается изображение преступника. Все значительно проще: маньяк не может выдержать чужого взгляда.

В тот апрельский день электрикам предстояла работа на высоковольтной линии электропередачи. Забравшись на головокружительную высоту, один из них оглядел раздвинувшийся горизонт, продолжая улыбаться, перевел взгляд на освобождающиеся из-под снега поля и вдруг замер:

— Ребята, — крикнул товарищам вниз. — А ну, посмотрите… Там, по-моему, человек… Где-где!.. Вон, метров пятьдесят отсюда…

Олю С-к искали еще с декабря. И вот нашли. Затем метрах в шестидесяти от нее откопали сумку, книги, ноты, тапочки. А через несколько дней работники почты принесли в милицию открытку с подписью: «Садист Черный кот». Адресовалась родителям пропавшей девочки. В ней говорилось: «Уважаемые родители, не ваша первая, не ваша последняя. Нам надо до конца года похоронить в Даровской лесополосе десять человек…»

В «серии» убийств открытка была первой и, как окажется, единственной. Следствие надеялось получить с ее помощью букет информации. Но психиатры, почерковеды, криминалисты так и не смогли извлечь ответ: зачем еще и это? О чем говорит?

А страшные кровавые следы о чем каждый раз говорят? Зачем, к примеру, садисту вырезать было сердце у одной и девочек? Или другие органы: эксперты утверждают, что работа выполнена профессионально. Зачем отрезает половой член у мальчиков? Что это, промысел профессионального врача, торгующего человеческими органами? Тогда искать среди медиков? Или они используются в качестве фетишей? А следы на телах мальчиков?.. Он что, гомосексуалист?

Естественная первая мысль: преступник — человек не совсем нормальный. Виктор Бураков направил запросы в НИИ судебной медицины, в Институт судебной психиатрии им. Сербского, в Российский методический научно-исследовательский центр по сексопатологии, во многие другие ведущие учреждения, привлек и местных специалистов. Он всем рассылал или предоставлял все имеющиеся у следствия материалы, считающиеся секретными. Да куда там, так к нему и бросились с советами! Ожидая ответов, досадовал: зачем нужна наука, от которой ничего не дождется практический работник? Зачем, к примеру, психиатрия, которая только и способна сделать заключение, вменяем ли преступник, пойманный тобой, но ни шагу не делающая для того, чтобы помочь ему, практическому следователю, поймать. Не абсурдно ли так узко ставить задачи науке, имеющей безграничные возможности?

Уже не ожидая реальной помощи, Виктор Бураков сам пытался найти в непонятном понятное. В то время в одной из тюрем ожидал расстрела приговоренный и смерти сексуальный маньяк Анатолий Сливко. Мы еще вспомним о нем, история его падения поможет понять общее в судьбе такого рода преступников. Виктор Бураков просил: «Анатолий, помоги, сделай доброе дело напоследок…»

Сливко старался помочь, на все вопросы отвечал как на исповеди. И Бураков с горечью отмечал, что далеко не все профессиональные врачи были так добросовестны и искренни…

Один из специалистов квалифицированно рекомендовал искать преступника среди гомосексуалистов. Направление взяли на разработку. Приступив к решению проблемы, поняли: такие огромные масштабы своими силами не охватить — из миллионов людей выявить интересующую категорию и проверить досконально каждого на причастность к преступлению.

Срочно запросили помощи у МВД СССР: нужны дополнительные квалифицированные кадры. Обосновали свои расчеты. По получении их письма из МВД СССР тут же позвонили и отчитали: «Вы что там, белены объелись?! Да у нас во всей стране нет столько «голубых»…»

Передо мной еще одно консультативное заключение, полученное Бураковым:

«С сексопатологической точки зрения вызывает сомнение возможность фетишизма с разнополой ориентацией объектов (мужские и женские половые органы)…

…Все это не позволяет исключить возможность, что преступников двое: один совершал нападения на мальчиков, другой — на лиц женского пола. Знакомство между ними маловероятно…»

По мнению этого специалиста, человек, нападавший на мальчиков, является личностью извращенной, склонной к гомосексуализму, педофилии, то есть имеет влечение к детям. Предполагается мастурбация и садизм, некросадизм, фетишизм. Он находится в зрелом возрасте, примерно 35–40 лет, выше среднего роста. Живет одиноко или с близкими родственниками на изолированной жилплощади. Дома хранит коллекцию фетишей педофильно-гомосексуальной ориентации, включая отрезанные у жертв части половых органов в законсервированном виде…

Второй, нападавший на женщин, сильный 25–30-летний мужчина, скорее всего разведен, имеет отдельную жилплощадь, малоквалифицированный рабочий, может работать на бойне или в прозекторской…

В заключении содержались выводы, которые для Буракова были полезны. Но оно опять же не сужало, а лишь раздвигало границы поиска, включало в план оперативно-поисковых мероприятий все новые категории: врачей, владельцев транспортных средств, уволенных по определенным статьям закона с военной службы, рабочих некоторых специальностей.

Кто же сузит этот все расширяющийся «веер»? С надеждой Бураков принимался за чтение очередного заключения, но после строчки «…достиг половой зрелости и является физически хорошо развитым мужчиной», он долго хохотал, а товарищи недоумевали, думая, что у него «крыша поехала». Но разве не «поедет крыша», если тебе советуют проверять на причастность к убийству практически всех мужчин? Буракова такие ответы приводили в замешательство. Неужели научные учреждения не способны решать практические вопросы на стадии следствия? Милиция предлагала собраться всем авторам рекомендаций, защитить их на конкурсной основе, обсудить открыто, честно. С учетом разных мнений можно было бы какие-то направления сразу и отсечь. В спорах рождается истина. Уникальность «серийных» убийств не исключает того, чтобы появились какие-то методики, определились направления поиска преступника, способные сделать уникальное, беспрецедентное обычным, подвластным любому следователю. Для этого и обращались и специалистам, предоставляя им любые материалы. Но некоторые из них свои заключения делали, даже не потрудившись приехать. Иные просто не посчитали нужным ответить.

Виктор Бураков и начальник Управлении уголовного розыска Михаил Фетисов (сейчас он — начальник областного управления милиции) надежд не теряли и решились: они собрали всех ведущих ростовских специалистов, каких только можно было собрать: судебной медицины, психиатрии, криминалистики, сексопатологии. И сделали мужественный шаг — открыли и перед ними папки с грифом «секретно». Ознакомили со всем, что у них имелось на тот день. Бураков асе время наблюдал. Интерес проявляли многие, но неподдельный, самозабвенный какой-то, чисто профессиональный энтузиазм он увидел у одного человека, с которым судьба его свяжет на многие годы. Был 1984 год. А тем человеком оказался Александр Бухановский. Преподаватель кафедры психиатрии Ростовского медицинского института. Кандидат медицинских наук. Президент лечебно-реабилитационного научного центра «Феникс».

Предложение сотрудничать принял. Но сказал: «Только я прошу, пожалуйста, не надо меня щадить. Я должен знакомиться с делом до мельчайших деталей».

Потом это сотрудничество сыщика и психиатра назовут феноменальным, оценят нам работу мирового класса, и этот класс А. Бухановский готов подтвердить на любой экспертизе. А в то время он поставил перед собой главную задачу: создать проспективный (обзорный) портрет преступника-патосексуала.

Для неспециалиста цели, намеченные А. Бухановским, кажутся фантастикой. Не зная совершенно ничего об оставляющем кровавый след человеке, Бухановский собирался построить модель, притом развернутую, от зарождения мотива преступления в сознании до завершения его и ухода с места преступления. Следствию нужно объяснить мотивы и значение непонятных поступков, установить диагноз, дать портрет, пригодный к розыску. Психиатр брался за реализацию всего, что у него просили: раскрыть характер, особенности поведения, внешние данные, показать и профессиональные ориентиры. Даже биографию… Фантастика? Нет. Преступник в силу величайшей осторожности не оставлял следов для криминалистов. Но зато оставались следы психического состояния убийцы, а здесь, считает А. Бухановский, уже есть материал для серьезного анализа. Бураков доверил психиатру дела, дал возможность самому выбрать факты, пригодные для работы, применить разработанную в ходе расследования методику. Вместе эти два человека сделали то, что не удалось крупнейшим институтам.

«Когда в обвинительном заключении с гордостью указывается, что на причастность к преступлению проверено около полумиллиона человек, мне горько, — говорил, выступая в суде, свидетель Александр Бухановский. — Когда ученый выполняет свою работу недобросовестно, тогда и говорят о беспомощности или ограниченности науки. Но нельзя недооценивать ее возможности, в том числе и в таких преступлениях. Трудно искать иголку в стогу сена, если даже рядом стоит мощный магнит. И совсем другое дело, когда магнитом кто-то может пользоваться».

Виктор Бураков такого специалиста нашел и получил портрет: «…Возраст — около сорока, рост от 170 до 181 сантиметра. Неброская внешность. Замкнутый. Увлечен фильмами ужасов. Астеник. Физической силы отнюдь не выдающейся. Хронические желудочно-кишечные заболевания, простатит. Возможно, женат, хотя решился на это довольно поздно, образование среднетехническое или высшее. Долго работал преподавателем или воспитателем. Характер работы разъездной, например, в снабженческой организации. Не гомосексуалист. Не шизофреник. Психопат на почве своеобразных изменений характера, достигавших степени болезненности. Остановиться может только ненадолго, почувствовав обострение опасности».

Психиатр реконструировал всю динамику процесса — с детства до нынешнего состояния сексуального вампиризма. Для достижения максимального сладострастия обязательно убийство партнера и ряд садистских и сексуальных действий с трупом. Потом, когда через несколько лет будет задержан реальный человек, окажется, что все, названное психиатром, совпадет. Проблемы, ситуации детства и юношества, отвержение обществом, и даже туберкулез в детстве. В следственный изолятор КГБ к арестованному Чикатило Бухановский приходил с этим портретом. Ознакомившись, Чикатило сразу проникся к врачу уважением, тут же завязался разговор, который до того не клеился. О туберкулезе Чикатило долго вспоминал, начал было уже отказываться, потом:

— Постой… Так это было очень давно. Правда… Мы тогда все переболели…

Следователь Амурхан Яндиев, побывавший в селе Яблочное, подтвердил, что в старых историях болезни имеются записи о туберкулезе. И многое еще из жизни Чикатило, предугаданное психиатром, нашло подтверждение.

Все это и многое другое Бухановский объяснил. Когда в газетах появились хвалебные статьи о нем, психиатр, выступая в суде в качестве свидетеля, сказал и об этом:

— Я далек от мысли о своей исключительности, как об этом пишут некоторые газеты. Просто я имел те возможности, которых были лишены другие коллеги, работал не три-пять дней, как командированные издалека, а не один месяц…

Тесный контакт следователей и психиатра был обоюдо-полезным. Бураков ничего не скрывал, четко определял позиции, задачи, помог вжиться в дело, как бы научил мыслить категориями, проблемами сыщиков. А Бухановский делал все, чтобы участники операции «Лесополоса» хоть немного освоили проблемы, которыми занимается он, ученый, чтобы они поняли, кого ищут, с нем имеют дело. Его лекция в управлении для десятков участников операции была открытием — сыщики сами приходили и выводу о бесперспективности того или иного направления поиска.

Ученый часто поражался тому, как много дает ему знание обстановки на месте преступления. До сих пор его наука — сфера крайне монополизированная, действовала в жестких рамках. К ее услугам обращались обычно на стадии суда, отбывания наказания. Шаг за шагом реконструируя то, что происходило на участке леса вдали от людских глаз, он по-новому постигал возможности своего дела на стадии следствия, сферы, в которую психиатрия никогда еще не вторгалась, открывал такие возможности, о которых ни сам, ни коллеги его порой даже не догадывались. Да, для следователей преступник улик не оставлял. Но психиатр быстро постигал секреты: почему именно так, а не иначе пошел, повернулся, сделал… Ответы находил в определенном складе мозга, психики, руководивших действиями преступника… Разгадав тот или иной шаг, он мог предложить следствию варианты поиска.

Почему двое идут, мирно разговаривают, следы ровные, а то и вовсе их нет. И вдруг борьба и вся эта жуткая картина? Почему почти у каждой жертвы выколоты глаза? Даже у тех, кто пролежал долго ненайденным, на черепе находили царапины, оставленные острым предметом. Как специалист он уже видел конкретный тип человека, знакомые черты и поступки, и это помогало реконструировать картину преступления. Бухановский сразу отверг одну из ранее полученных следствием рекомендаций — искать среди гомосексуалистов. В том положении, в котором находился преступник, он неизбежно должен был испачкаться кровью. Тем не менее каждый раз все повторялось, убийца ничего не менял. Почему? Ясно было: именно это ему самому было нужно. Для сексуального маньяка кровь — дополнительный патосексуальный стимул. Новое это в науке? Да нет, доказанное, проверенное, являющееся четким признаком: преступник полуимпотент или импотент, если говорить попросту. Тогда причем же здесь гомосексуалист, которому нужна крепкая плоть? Следователи отказались от бесперспективного пути, последовав категорическому совету Бухановского.

Шаг за шагом, делая все новые и новые наблюдения и открытия, продолжает А. Бухановский свою работу, которая потом выкристаллизуется в его метод.

На очереди проверка еще одной версии: врачи. Следствие интересовал криминальный научный интерес, в частности продажа органов.

Бухановский узнал: и его проверяли следственные органы. Как и многих, многих других медиков. Эксперты в ответ на запрос Буракова предположили, что вполне возможен вариант трансплантации, продажи внутренних органов или опытническая работа какого-то сумасшедшего или слишком увлеченного врача. Иначе, как объяснить, что с места преступления уносились некоторые органы, их части, что работа по их изъятию, как уже говорилось, оценена почти как профессиональная. Бухановский смотрел на проблему своим глазами, глазами профессионала, советовался с коллегами по научному центру «Феникс». Напрашивался совсем иной вывод — о несомненном фетишном предназначении органов, уносимых с места преступления. Не исключалось и то, что убийца поедал фетиши — явление, называемое сексуальным вампиризмом в сочетании с садизмом, некросадизмом и фетишизмом, при котором в качестве фетиша выступает вид крови и ее вкус. Для написания проспективного портрета маньяка этот анализ давал многое. Но ноль был сделан такой вывод, то отсюда проистекал и другой: нечего искать преступника среди врачей. У следствия отпадала версия, которая требовала огромных затрат сил и времени.

В 1984 году Бухановский «выдал» следствию семь страничек текста проспективного портрета маньяка-патосексуала. Его представляли, чудовищем, а он, оказывается, очень своеобразный человек: дорожит семьей, привязан и жене и детям, скромен и даже застенчив, робок. И это кроткое создание выкалывает своим жертвам глаза? Но и это, как оказалось, объяснимо. И дело совсем не в том, издревле существующем всеобщем заблуждении, что на сетчатке жертвы остается изображение преступника. Все значительно проще: маньяк не может выдержать чужого взгляда. Если перед смертью голова жертвы лежала щекой к земле, глазница, обращенная вниз, оставалась целой. Любое заключение психиатра для следственной группы имело значение. Все было направлено на то, чтобы приблизиться к развязке, хотя тот, кто оставлял свои кровавые следы в рощах у железной дороги, был коварен и хитер, хорошо знал психологию жертв и окружающих людей. Не зря Бухановский предупреждал: наивно надеяться на криминальный момент при его задержании. Упирающихся жертв или насильно тянущего свою жертву вы тут не найдете.

И Бухановский ответил почему: у преступника была своя «легенда», служившая ему безошибочно. Он уводил человека с помощью бытового, житейского предлога, простейшего, элементарного даже, не оставляющего никакого подозрения у окружающих. Если намеченная жертва отказывалась, он отступал, уходил искать в другом месте. Преступник, оставаясь до конца вне подозрений, всегда имел путь к отступлению в случае неудачи, осложнений.

— Тогда, выходит, практически каждый находится в опасности? — говорили сыщики.

— Нет, — отвечал Бухановский. — Далеко не каждый. Убийца представляет наибольшую опасность для людей славянского типа, коротко стриженых, светловолосых подростков среднего роста…

Та, из села Яблочное, «первая доза героина» была именно такой. Ее образ уже не может стереться.

В 1986 году Александр Бухановский представил милиции расширенный портрет преступника-патосексуала. Уже на 65 страницах. Он выступал за включение на самой ранней стадии в следственную бригаду врача-психиатра, если расследуется преступление из разряда «серийных», имеющее сексуальный мотив. Назрела настоятельная необходимость выделить из психиатрии специальный подраздел — криминологической психиатрии. Иначе с появлением нового Чикатило, а Бухановского уже несколько раз звали на помощь, поиски будут затягиваться на многие годы. И тогда удел сыщиков — гадать над оставленной кем-то открыткой: «Садист Черный кот».

Бухановский у Чикатило прямо спросил: его работа? Чикатило возмутился:

— Такими глупостями я не занимался…

Следователь Амурхан Яндиев тоже допытывался: зачем?

— Да не мог я этого сделать, — доказывал Чикатило. — Только подонок мог сотворить такую шутку с родителями, потерявшими ребенка…

Это, к слову, о сложности человеческой натуры.

По следу зверя

«Я себя, конечно, успокаиваю, когда очень уж тошно: ты, мол, писал, требовал, нарушал субординацию — через голову докладывал. Не добился… Я же тех убитых мог спасти, а не спас… Меня совесть мучит. Мучит, понимаешь?»

Участковый инспектор Первомайского райотдела милиции Ростова-на-Дону Александр Заносовский ознакомился с приказом о новом своем назначении. Воспринял его как обычное: он включался в специально созданную оперативно-следственную бригаду по поиску особо опасного убийцы, насилующего и истязающего свои жертвы. Операция «Лесополоса» становилась все масштабнее, в нее все больше вовлекалось работников правоохранительных органов. Включили и Заносовского.

К тому времени карта-схема, составленная сыщиком Виктором Бураковым, возглавлявшим бригаду, от Ростова до Новошахтинска пестрела скоплениями красных крестиков, обозначавших места убийств. Высыпанные щедрой горстью в лесополосах то в одном, то в другом месте, крестики четко обозначали район действия убийцы и указывали: самый удобный для него вид транспорта — электрички, их маршруты связывали все эти россыпи. В электричках работники милиции уже осуществляли, как они говорят, физическое прикрытие. К тому времени психиатр Александр Бухановский уже предсказал, что преступник уводит своих жертв с вокзалов. Они и стали объектами особо пристального внимания тех, кого включили в бригаду. Александру Заносовскому был отдан под наблюдение пригородный автовокзал.

Даже и не знакомому с Ростовом известно, что на юг едешь, этого города не минуешь: Ростов — ворота Кавказа. Но если ты сюда приехал поездом, а дальше тебе лететь, то добираться в аэропорт надо с вокзала через весь город, километров десять. И главный автовокзал был тоже далеко — по пути в аэропорт, в трех километрах от него. Такая разбросанность усложняла и без того трудную жизнь пассажира в Ростове. Тем более что сравнительно небольшой автовокзал уже не мог справиться с растущим потоком машин, пассажиров. Большой новый современный автовокзал построили рядом с железнодорожным, разрешив многие проблемы. А этот маленький продолжал обслуживать автобусы местных линий северного направления, но и разгруженный, он не стал от этого малолюдным. Заносовского ничуть не смущало данное обстоятельство — в своем деле он не новичок. Опытному сыщику помогали не только интуиция и здравый смысл — привык, как он мне говорил, работать и ногами. При зачислении в операцию «Лесополоса» учитывали прежде всего его поразительное умение раскрывать сексуальные преступления. Я у него допытывался:

— Сан Саныч, как же тебе это удается?

— Да не знаю. Понимаешь: издали вижу, подозрительный человек, у него поведение настораживающее… Знаю, понимаешь, угадываю, куда пойдет, и все…

Ожидал ли он встретить здесь того, кого искали-обыскались? Он был уверен, что может встретить, главное — мимо не пройти, не пропустить, скользнув взглядом.

Почему была такая уверенность? Факты. Они ее укрепляли. Еще в январе на территории Первомайского района в роще Авиаторов был обнаружен труп восемнадцатилетней Натальи Ш-ной. В кармане у нее нашли жетон с № 190. Потом в камере хранения пригородного автовокзала получили по тому номеру вещи убитой. Но то был январь 1984 года. А второго августа в той же роще была убита шестнадцатилетняя Наталья Г-ая, которая, как выяснилось в ходе следствия, должна была ехать в Новошахтинск, а это значит, что и ее преступник увел с пригородного автовокзала. Майор, как он говорил мне, был просто уверен, что преступник именно на автовокзале знакомится со своими будущими жертвами и теперь его дело — разгадать, напасть на след этого зверя.

Александр ходил по автовокзалу и наблюдал. Как встречают. Как провожают. Для него, сыщика, каждая мелочь была важна: стоял человек один — вдруг контакт… Все мгновенно анализировалось: стоит ли внимания? Сотни лиц — молодых, старых, утомленных и возбужденных, групп и одиночек проходили перед ним. Если их поведение, действия были обычными для вокзальной суеты — они не задерживали внимания Заносовского. Он искал непонятного…

В одно из дежурств на исходе августа, когда день, а с ним и работа заканчивались — уже устал чертовски, — в зале появился мужчина. Пожилой. В очках. Серый пиджак, галстук. Очень приличный мужчина, солидный.

— Но я почему-то «положил глаз» на него. Сразу и не понял почему, — говорил майор. — Может, он уж слишком бесцельно прошелся по залу? Не знаю. Я обстановку вокруг продолжал контролировать, а за ним все же посматривал повнимательнее. Вдруг вижу — к девушке подсел. И сразу заговорил. Знакомая? Нет, непохоже: сидела на виду, а он по залу прошелся. Осмотрелся. К знакомой он бы сразу направился. Но говорит так живо, улыбается, говорит, говорит… Нет, неестественно все это…

Майор продолжал наблюдать. А мужчина все говорил. Минут тридцать-сорок. Девушка встала. Пошла к выходу. Заносовский последовал за ней, стараясь и того не упустить из виду… Села в автобус… Уехала. Мужчина на месте. Посидел еще. Встал, обошел зал. Вышел на перрон, к остановке Новочеркасского автобуса. Подсел к другой девушке. Вроде культурно беседуют…

Но майор решил все же проверить — что за личность? Подошел, предъявил служебное удостоверение, пригласил в комнату милиции автовокзала.

Там мужчина предъявил паспорт. Шахтинская прописка. Двое детей — мальчик, девочка. Семейный человек. Все в порядке…

— А что здесь делаете? — спросил майор.

— Вот, командировочное удостоверение, — протянул тот бумагу.

— Вроде пожилой, а к девушкам подсаживаетесь?

— Так автобуса пока дождешься, скучно. Это я сейчас по командировкам мотаюсь. А раньше работал преподавателем. Мне интересно общение с молодежью. Спрашиваю, как учатся, где… У меня своих двое…

Заносовский не поверил. Он вышел, отозвал девушку, к которой подсаживался мужчина, расспросил, о чем говорили.

— А так… Где учусь… Как учусь… Куда еду… Обычное, — ответила она…

Оснований для задержания не было. Заносовский извинился, на том и расстались.

Две недели спустя, 13 сентября 1984 года вечером, Заносовский дежурил на том же автовокзале с напарником. Вдруг он вновь увидел того: в очках, тот же портфель — все прилично и солидно. «Чикатило», — сразу вспомнилась майору необычная фамилия старого знакомого, подходившего к автовокзалу. Привычно взглянул на часы: восемь…

— Запомни этого человека, — сказал Заносовский Ахметханову. — Сегодня будем «пасти» его сколько потребуется. До конца… Надо же было тебе вырядиться в оранжевую рубашку, — с досадой заметил он. Потом добавил примиряюще: — Старайся не бросаться ему в глаза…

Чикатило зашел в зал. Походил. Вышел. Осмотрелся. Направился к троллейбусной остановке. Сел в троллейбус, идущий в аэропорт. Держался ближе к женщинам. Прислушивался, затем вклинился в разговор. Его не поддержали. Передвинулся… Заговорил с девушкой. Не нашел понимания. Через две остановки вышел. Сел в другой троллейбус. Опять пытался разговаривать с девушками. Вроде получился с одной контакт, и он вслед за ней вышел на Театральной площади, продолжая разговаривать. Девушка приостановилась, внимательно посмотрела… Повернулась, быстро пошла… Опять осечка…

Пересек площадь. У магазина попытался заговаривать с женщинами. Снова неудача. Постоял, пошел на остановку, внимательно присматриваясь к людям. Вновь подходил к молодым женщинам, пытался заговорить. Нет, ему явно не везло…

Иногда он вдруг оборачивался, смотрел по сторонам, вглядывался в окружающих. Заносовский боялся: не заметил бы яркого напарника. Сам он знал, как и на виду оставаться незамеченным. Это искусство он постигал два года, охотясь в городском транспорте за карманниками. Те — народ бдительный, работают, постоянно держа в поле зрения окружающих. Малейшее подозрение — и провалишь дело.

…Снова — обратный путь, в центр. На Ворошиловском проспекте вышел, пошел дальше пешком. Вдруг «сделал стойку»: у ресторана «Центральный» заметил подгулявшую девушку. Быстро — на сближение. И тут увидел мужчин. Резко свернул, перешел улицу, зашагал обратно, к Ворошиловскому. Зашел в кафе «Молочное», поднялся на второй этаж. Те же попытки заговорить с одной, другой. Контакта не получалось. Спустился, направился в сторону вокзала. У кинотеатра увидел женщин. Те же бесплодные попытки. Взглянул на часы, то же сделал и Александр. Было уже десять вечера. А Чикатило направился в парк имени Горького. Сел на скамейку. Смотрел на женщин. При виде молодых напрягался, словно пружина, изучал…

Заносовский чувствовал: тот он, кого они ищут. Выпал ему жребий, тот самый случай, который выпадает один из тысячи. И он окончательно решил: нельзя его упустить. Ищет он, ищет жертву. Надо пройти по следу до конца…

Чикатило встал. Продолжил свой путь до пригородного железнодорожного вокзала пешком. Было около двенадцати ночи. «Хоть бы посидел в парке подольше», — думал Заносовский. Тогда и они смогли бы передохнуть от этой беготни. Но Чикатило все здесь осмотрел, изучил, видимо, понял, что ничего ему «не светит». На автовокзале поднялся на второй этаж и сразу подсел к девушке. Она что-то резкое ему сказала, пересела на другое место. Майор, стараясь оставаться незамеченным, приблизился к ней, предъявил удостоверение, спросил:

— О чем говорил тот мужчина?

— Так, ерунда всякая… Куда еду, долго ли жду…

Она ехала в Морозовск, ждать надо было еще долго, и Александр попросил:.

— Умоляю вас, сядет, будет уговаривать пойти с ним, идите. Безопасность гарантируем, будем все время рядом…

Девушка согласилась. Но к ней он больше не подошел. Подсел к другой, что-то начал говорить. Это длилось часа полтора. Наконец девушка встала, пошла к выходу. Напарник Заносовского пошел за ней — выяснить, о чем шел разговор. Чикатило посидел немного, увидел девушку напротив, подсел к ней, начал заводить разговор. Она ему резко ответила. Встал, сел отдельно.

Было уже около трех часов ночи. Пассажиры, пристроившись кто как мог, спали. Задремал и Чикатило. Делали вид, что спят, и милиционеры. Но тут, уже в четвертом часу, на второй этаж поднялась девушка лет восемнадцати-девятнадцати в коричневом спортивном костюме, вроде лыжного, села на свободную лавку, потом легла. Чикатило встрепенулся. Пересел, начал разговаривать. Посмотрев по сторонам, прикрылся портфелем. Соседка вначале чем-то была недовольна, потом, минут через 15–20, кажется, договорились.

Снял пиджак. Что-то посыпалось. Собрал. Смотрят — куртка у девушки расстегнута, грудь доступна, он ее пиджаком прикрыл. Положил ее голову себе на колени, заслонил, пристроив портфель. Осматривается, наклоняется, улыбается, разговаривает. Одной рукой манипулирует под пиджаком, другой за портфелем. Начинает дергаться. Продолжается этот странный акт довольно долго. Наконец, уже в шестом часу, удивительная, парадоксальная эта пара поднялась. Направились вниз. «Теперь он поведет ее убивать», — подумал Заносовский. Но они разошлись по туалетам, долго никого не было. Наконец появился Чикатило. Еще раз он медленно прошелся по залам. Потом быстро направился в сторону железнодорожного вонзала. Боясь упустить его, Заносовский поторопился следом. Запыхавшийся напарник чудом заскочил вслед за ними обоими в трамвай, доложил:

— Девушка так к не появилась…

Вышел Чикатило на Буденновском проспекте, купил в магазине селедку и пошел на Центральный рынок…

— Ну все, надо брать, — сказал Заносовский товарищу. — Иначе в такой толпе мы его потеряем…

Он подошел к Чикатило сзади. Положил руку на плечо:

— Ну что? Приплыл, товарищ Чикатило… — сказал майор.

— Мне много раз приходилось задерживать преступников, — рассказывал мне Александр Заносовский. — Но когда повернулся Чикатило, я поразился: на лбу у него были такие крупные капли пота, каких я ни до того ни после не видел. Это не был просто страх. Это был ужас. Он боялся…

Его повели в отделение милиции на рынке. Заносовский попросил дежурного оформить протокол изъятия.

В портфеле у Чикатило находился столовый нож с лезвием сантиметров двадцать, конец его был деформирован. Были веревочки, проволочки, свернутые в кружочки. Грязноватое полотенце. Баночка вазелина. Бланки, квитанции.

Чикатило был растерян, подавлен. Объяснил, что ножом пользуется в командировках. О веревке и проволочках не нашелся что сказать. Вазелином пользуется после бритья.

Майор анализировал ситуацию снова и снова. Чикатило живет в Шахтах… Постоянно ищет контактов с девушками. В портфеле находятся средства, с помощью которых вполне мог бы совершить преступление. Кроме того, характер работы снабженцем связан с выездами, в том числе и за пределы области. Преступления совершаются в городах Шахты и Новошахтинск. Заносовский снова приходит к тому же выводу: «Это он, кого все мы ищем…» Основания для задержания имелись тоже: приставал к женщинам, эта сцена на автовокзале… Он позвонил начальнику своего райотдела Бондаренко:

— Иван Григорьевич, я задержал того, кого мы ищем по «Лесополосе». Присылай машину. Со всем содержимым привезу. Есть что показать… — Когда приехал, сразу зашел к Бондаренко:

— Иван Григорьевич, допроси сразу. Немедленно. Он сейчас горяченький, придавишь — расскажет. Посмотри, что он в портфеле возит… Всю ночь, понимаешь, всю ночь искал применения этим вещам. Он на грани раскола, учти…

— Ну хорошо, Сан Саныч, иди отдыхай. У тебя была трудная ночь… Иди, иди. Я буду заниматься…

— Да, слушай… Все это хозяйство из портфеля надо сдать на экспертизу…

На следующий день Заносовский с нетерпением спрашивал у Бондаренко:

— Ну как он, признался?

— Да нет. Я с ним беседовал, конечно. Но ничего прояснить не удалось. А тут узнали в следственной группе РСФСР. Народу понаехало. Забрали его у нас…

…Заносовский подождал некоторое время, не выдержал, поехал в областное управление. Задавал вопрос прямо: «Так признался Чикатило, которого я задержал?» Ему сказали, что взяли на анализ кровь. Оказалось, не тот человек, которого искали, группа крови не та…

Заносовский не мог успокоиться. Он чувствовал, тут что-то не так. Доверяя своей интуиции, снова шел к руководству. Заместитель начальника областного управления милиции Павел Чернышов относился к нему хорошо. Пользуясь этим, обратился к нему, стал доказывать, что не могла не совпасть группа крови, тут какая-то ошибка вышла.

— Тот это человек, Павел Павлович, уверяю Вас. Надо только еще раз проверить.

— Успокойся… Там люди знающие… Разберутся.

…Заносовский продолжал надежно прикрывать автовокзал. Ему удалось задержать еще нескольких мужчин, искавших контактов с женщинами. Но по всем параметрам они не подходили. Иногда он ловил себя на мысли, что ждет… Чикатило. Вот он снова появится, и придется снова таскаться за ним по всему городу…

После работы однажды он написал справку в Прокуратуру РСФСР, в которой обосновывал необходимость тщательного исследования на причастность к серии убийств задержанного им Чикатило Андрея Романовича… Добродушный Заносовский мог быть настойчивым и твердым.

Следственная группа по операции «Лесополоса» продолжала работать с Чикатило, которому Первомайский районный суд присудил 15 суток за ту ночь приставаний к женщинам. А тут в «Ростовнеруде», где он работал в то время, обнаружилась недостача линолеума, пропажа аккумулятора. Подозрение пало на Чикатило. Суд определил ему год исправительных работ за хищение. Через три месяца его выпустили. Проверка его по «Лесополосе» за это время закончилась, участие Чикатило в преступлениях не было подтверждено следствием. Один парадокс наслаивался на другой: освобождению его, как говорят специалисты, способствовало и то, что группа «дурачков», находившихся под следствием, вовсю «раскалывалась», признаваясь в убийствах.

…А майор Александр Заносовский некоторое время еще работал на автовокзале. Продолжал надеяться: попадется ему еще Чикатило. Но вскоре один из руководителей следственно-оперативной бригады написал на него рапорт: «нарушил конспирацию».

— Что за нарушение, Сан Саныч? — спросил я.

— Ё-кэ-лэ-мэ-нэ… — такая у него присказка. — Нарушение… Сидела в дальнем коридоре отдела милиции наша загримированная девушка, по «Лесополосе» в электричках работала. А ребята почему-то тем коридором задержанного повели. Следователь увидел — Заносовский виноват… Рапорт, ё-кэ-лэ-мэ-нэ…

От операции «Лесополоса» Заносовский был отстранен…

Уже после этого в Ростовском уголовном розыске, где oн продолжал работать, раскрыл несколько преступлений на сексуальной почве… Интуиция его не подводила. Не давала она осечки и тогда, когда раскрывал разбойные нападения, грабежи. Много потом задерживал преступников. Но таких градин пота, такого животного испуга, как при задержаний Чикатило, не видел больше никогда. Впрочем, после одного случая он мог вообще больше ничего не увидеть. При задержании квартирных грабителей его напарник Сергей Козлов был убит. Сам Заносовский получил восемь ножевых ранений. Долго лежал в больнице. Все же выжил. Продолжает работать…

Как он сам говорит, был на волосок от славы и на волосок от смерти. Все правильно. Если бы тогда раскрыли Чикатило, жизнь Заносовского, вероятнее всего, пошла бы куда более удачливо и ровно. Наверное, не попал бы и в больницу. Не было бы и десятков убитых после достопамятного дня 13 сентября 1984 года.

Александр Заносовский теперь подполковник. После той встречи с Чикатило прошло много лет. Не обойден сыщик от Бога наградами: орден Красной Звезды, три медали. «Много переловил ихнего брата и еще буду ловить», — говорит он. С Чикатило они встретились через восемь лет. В суде. Здесь он, как сам признался, пережил самые страшные, самые жестокие муки. Председательствующий в суде Леонид Акубжанов, прокурор ставили перед ним вопросы жестко:

— Как же так? Вы, сыщик, задержали преступника. Были уверены, что он — это он. И его отпустили? Как понимать?

— А как понимать? Так и надо: я кто был? Всего-навсего участковый инспектор. Мне определили участок: от сих — до сих. Я делал больше. По совести. Свое. Но дальше меня не допускали. Кто я и кто они? Большие люди, занимающие большие посты.

И все же его не покидает чувство вины. Он говорит не судье, а влево, где сидят родители убитых, говорит, будто винясь перед ними и казня себя:

— Я очень сожалею, — говорил он. — Если бы я тогда оказался понастойчивее, сколько бы людей осталось жить… А ему, — он указал на клетку справа, — ему еще и нож вернули. И кто? Следственная группа прокуратуры РСФСР…

Да, так и было. Чикатило еще не вернулся домой, а его жене отдали коричневый портфель, со всем содержимым. Он возвращенным ножом потом убивал, убивал и убивал. Во время следствия Заносовский и Бондаренко из 23 изъятых у Чикатило ножей признают под № 15 тот, который тогда был в портфеле. Но тогда до суда было еще далеко. Заносовский достойно прошел по следу зверя, выследил, поймал. И не его вина, что зверя упустили…

Все же уточняю:

— Чувство вины отпустило?

— Ой… Какое там отпустило. Я себя, конечно, успокаиваю, когда очень уж тошно: ты, мол писал, требовал, нарушал субординацию — через голову докладывал. Не добился… Я же тех убитых мог спасти, а не спас… Понял, ё-кэ-лэ-мэ-нэ? Они Чикатило законспирировали, а я конспирацию нарушил. Меня совесть мучит. Мучит, понимаешь?..

Не того расстреляли?

…В очередной (который уже раз!) дело Кравченко рассмотрел областной суд. То, что он был ранее судим за подобное преступление, сыграло свою роль. Ему в очередной раз был вынесен смертный приговор. Но теперь вышестоящие российские инстанции его не отменили…

…На десятый день после ареста Андрей Чикатило начал давать показания. К тому времени по операции «Лесополоса» набралась «серия» убийств, сходных по почерку. В этом страшном списке первое убийство было обозначено 1982 годом. Потому и все рапорты, донесения по «Лесополосе» писали так: «Начиная с 1982 года в Ростовской области в лесных массивах находили трупы…» Заместитель начальника отдела по расследованию особо важных дел Прокуратуры России Исса Костоев предъявил арестованному обвинение в 36 убийствах — именно этот самый список. Чикатило с предъявленным ознакомился и тут же часть его отверг: вот эту, в Мясниковском районе, и эту, в Батайске, он не убивал. Осталось 34. Но в тот же день рассказал еще о трех жертвах, о которых следствие до сих пор не подозревало. Среди них, как утверждал, была девочка, которую он потом бросил в реку Грушевка. Чуть позже Чикатило назвал еще 18 своих жертв, о которых следствию ничего не было известно. Все они погибли после 1982 года. А та девочка в сознании следователя была словно заноза: она не значилась в «серии», хорошо известной следственной группе. Чикатило назвал дату: 1978 год. Не давала покоя загадка: почему убийство с характерным почерком, с признаками «серийного» осталось в стороне, где-то далеко за пределами «Лесополосы»?

Следственный механизм был приведен в действие, и в архивах Ростовского областного суда нашли дело об убийстве девятилетней Лены 3-вой. Как оно оказалось там? В архиве суда хранится только «отработанный» материал. Значит, дело рассмотрено, кому-то предъявлялось обвинение, осудили?

Да, так и оказалось: дело по убийству 3-вой прошло весь путь от следствия до приговора. В убийстве обвинен Александр Кравченко. Приговорен к расстрелу. И расстрелян: в июле 1983 года приговор приведен в исполнение.

Что за человек? С делом меня знакомил Виктор Бураков. У Александра Кравченко, 1953 года рождения, судьба не из простых. Он — сельский житель. 13 июля 1970 года находился дома. Был, как говорят, крепко навеселе. И тут во двор к нему зашла десятилетняя Галя Т. Он на нее набросился, изнасиловал, потом задушил. Мертвые глаза девочка были открыты, ему показалось, что она продолжает на него смотреть с ужасом, и он выколол их. Закопал девочку в огороде, но преступление быстро раскрыли. В начале ноября того же года Херсонский областной суд приговорил Александра Кравченко к десяти годам лишения свободы. Так он оказался в колонии города Шахты, отбыл в ней шесть лет. За примерное поведение в 1976 году условно-досрочно освобожден, как говорят в таких случаях, отправлен «на химию». Выражение это бытует со времен Никиты Хрущева, намечавшего планы химизации сельского хозяйства. Грандиозным стройкам «большой химии» требовались кадры, и лидер страны выдвинул идею пополнять ряды строителей заключенными, вставшими на путь исправления. С тех пор и начали комплектовать объекты рабочими, которые продолжали отбывать наказание, но уже на стройках. Они считаются расконвоированными, живут свободно, хотя обязаны регулярно отмечаться в своих комендатурах. Давно уже нет объектов «большой химии», но выражение «отправлен на химию» так и живет, пока жива практика использования дешевого труда заключенных на стройках народного хозяйства.

Александр Кравченко в 1976 году был условно-досрочно освобожден, направлен в спецкомендатуру Артемовского района города Шахты, работал в десятом строительном управлении, в бригаде штукатуров. Адрес проживания — переулок Межевой, 19. Проще говоря, отбывал «химию», а «условно-досрочно» значило: при первом нарушении тебя могут вернуть в колонию… Вел себя нормально. Женился. Родился ребенок. Похоже, Кравченко доказывал, что бывают и исключения из общепринятого правила об обязательности повторения рецидива. И вот недалеко от дома, где жил Кравченко, 24 декабря 1978 года в реке Грушевка был обнаружен труп девятилетней школьницы. Городская прокуратура возбудила уголовное дело. Начались оперативно-розыскные мероприятия, поиски свидетелей. Подворные обходы, опросы…

Когда знакомился с этим делом, мне было интересно узнать, как следователь выходит на преступника, где ищет прежде всего? Виктор Бураков примерно так ответил: обычно убийцу начинают искать среди убийц.

— Практика показывает, — говорил он, — что однажды убивший уже не остановится. Убив снова, он в точности повторяет свои действия, воспроизводит то, что и называется почерком убийцы. Поэтому, случись что, в первую очередь проверяют: чье может быть дело? Кто таким способом убивал свою жертву?

Если исходить из таких установок, то Кравченко для «отработки» был первой фигурой. Среди многих других несколько раз вызывали, допрашивали и Чикатило, жившего неподалеку. Но у него было алиби. Это подтвердила и жена. А кроме того, Чикатило — коммунист, активный общественник, его положительно характеризуют на работе… А потом: какой он убийца, этот нескладный, робкий, незаметный человек? Вежливый, культурный, да еще кто — воспитатель профтехучилища… У Чикатило взяли на исследование кровь. Она оказалась второй группы. Сперма, оставленная на одежде убитой, принадлежала к четвертой группе. И оказывалось: Чикатило непричастен…

Послушаем, как рассказывали о событиях 1978 года на процессе Чикатило свидетели — работники милиции, во время убийства Лены 3-вой занимавшие не самые маленькие посты в уголовном розыске города Шахты.

«Почему следствие, в поле зрения которого попал тогда Чикатило, вдруг оставило его?» На этот вопрос в суде отвечали трое. Виктор Файнман, в то время начальник Управления инспекции уголовного розыска города, утверждал, что информацией о Чикатило вообще не располагал, поскольку каждый выполнял свою, узкую часть работы. При этом он считал, что неинформированность тех, кто занят поиском, только вредит делу. Из показаний Файнмана и других работников милиции становится ясно, что в поле зрения следствия после убийства 3-вой попадало очень много людей, каждый подозреваемый проверялся, но не очень тщательно. При этом бывший начальник отдела уголовного розыска города Шахты Геннадий Кравчук утверждал на суде: проверяли и Чикатило, но версия приоритета не получила, так как следствие уже вышло на Кравченко. Иван Щелычев был в то время заместителем начальника уголовного розыска города. Нет, с Чикатило он не встречался. Но в его присутствии со слов свидетельницы, видевшей на трамвайной остановке мужчину с погибшей девочкой, художник изготовил фоторобот предполагаемого убийцы. Тогда же, в 1978 году, кажется, директор профтехучилища узнал в фотороботе Чикатило.

— Я тогда информировал вышестоящее руководство, — говорил Кравчук. — Но знаете, как бывает… Кто-то выше не доложил, и все.

У этих свидетелей на суде по делу Чикатило спрашивали и о том, как «вышли» на Кравченко. Они отвечали, что на совещании по убийству девочки назвали впервые эту фамилию. Речь шла о том, что подобное преступление Кравченко уже совершал и необходимо основательно проработать данную версию. А наутро стало известно: Кравченко совершил кражу. Тогда его взяли и стали с ним работать…

Процесс над Чикатило меня, автора этих строк, не раз поражал необычными совпадениями. Вот и тут, надо брать Кравченко — и он очень своевременно, будто выполняя заказ милиции, совершает кражу. В перерыве я не удержался, подошел к только что «отговорившим» свое свидетелям, высказал удивление и предположил: так может кражу милиция подстроила? Они смотрели почти с искренним сочувствием:

— Как же вы не понимаете… Кравченко опытный преступник. Чтобы не привлекли за убийство, решил сесть за кражу, прием известный. Совершил он ее недалеко от своего дома и специально «терял» вещи до самого порога, чтобы вышли именно на него…

Яндиев — следователь опытный. Когда я ему рассказал об этих загадках и высказал сомнения, он просто рассмеялся:

— Да кто же сомневается, что здесь без милиции не обошлось? Вы дело смотрели, видели: человека взяли за кражу, а с первого допроса оперативники ведут речь не о ней, а об убийстве. Дураку ясно, откуда что взялось. Потом: вы заметили, чего от него добивались с первого допроса? Подписать «явку с повинной» по убийству…

Признаться, мне было не совсем понятно: человек уже находится под следствием, о какой явке с повинной можно говорить, куда он явится?

— Эта проблема с большой бородой, — говорит Яндиев. — Чтобы вы поняли ее, приведу пример работы системы госбезопасности. Там в одном ведомстве находятся следователь и оперативные работники. Оперативник без следователя не сделает ни шагу, все у них в рамках своего ведомства согласовано, выверено, выполняют они одну общую задачу, потому просчеты, ошибки, а тем более нарушения законности просто невозможны. В нашей системе следователь ходит в прокурорском мундире, оперативник — в милицейском. Оперативные работники должны действовать в интересах следствия. Есть приказ Генерального прокурора о необходимости тесного взаимодействия двух ведомств — следствия и дознания — в одном направлении: раскрытии преступления. Но разве можно любить по приказу? Тем более когда ведомства разные, у каждого свои, корпоративные интересы? Оперативники должны обеспечить работу следователя из другого ведомства, хотя им очень хочется самим, без него раскрыть преступление, тем более что идут они впереди следователя — информацией располагают раньше него. На всякий случай самое выигрышное придерживают у себя. А как это удается? С помощью многочисленных инструкций все оперативные материалы строго засекречиваются, так, что даже прокурор только в редких случаях может с ними ознакомиться. Если оперативник раскрыл преступление, отрапортовал своему ведомству, ему — звезды на погоны, ордена-медали, денежные премии. Но есть условие, при котором будет считаться, что раскрытие это — «его»: та самая «явка с повинной». Человек явился в милицию, признался. Дальше — дело техники. Но явки не было. Значит, задача — организовать ее, даже «выбить», если потребуется. Для этого в камеру к подследственному подсаживают крепкого парня — платного агента. Наркомана, готового сделать все за порцию зелья. И доводят показания до кондиции.

Амурхан Яндиев, Исса Костоев приложили титанические усилия, прежде чем добрались до секретных оперативных материалов по убийству 3-вой. Как велась «разработка» Кравченко, который пришел домой в шесть вечера и трезвый, что и обеспечивало ему алиби?

«Взяли» жену. Держали и ее в следственном изоляторе, грозили: пойдешь как сообщница мужа в краже. Она долго держалась. Когда «сломалась» и стала показывать нужное следствию время, взялись за подругу:

— Сядешь за ложные показания, — говорили ей.

Подругу держали в камере три дня. По закону без санкции прокурора дольше держать нельзя. Но продолжали. «Сломалась» и подруга…

К Александру Кравченко посадили в камеру, как установил Исса Костоев, платного агента под номером семь. Он добросовестно отрабатывал свой хлеб, избивал Александра, заставлял подписать «явку с повинной». Но тот долго держался, зная, что у него алиби, и никто с ним ничего сделать не сможет. После жестоких, чуть не до полусмерти, побоев в камере, утром на допросе снова и снова твердо стоял на своем: у него алиби. Но однажды во время очной ставни с женой, оперативник угрозыска самодовольно ухмыляясь, спросил.

— Так в котором часу он пришел?

— В половине восьмого, — выдавила жена.

— И что, как стеклышко?

— Он был хорошо выпивши…

— Ты с ума сошла! — закричал Кравченко.

То же самое он кричал и подруге жены, но уже куда тише, понимая, что нужно «признаваться», надеялся, что в суде потом все расскажет как было и справедливость восторжествует.

Кравченко начал «признаваться». Оперативные работники «помогали» ему давать «правильные» показания. Из дела хорошо видно, как Александр полностью отрицал свою вину, потом снова начал признаваться. Показания были путаными: ясно было, что сначала он не знал ничего о возрасте девочки, внешности, одежде, о месте убийства, характере повреждений… Он то признавался, то отказывался от показаний. Не терял надежды, что на суде все встанет на свои места.

Но когда начался суд, надежды таяли: его и в перерывах между заседаниями продолжали «навещать» следователи. Он пытался говорить о примененном к нему насилии в ходе следствия. Но в суде не всегда прислушиваются к подсудимому, тем более что Кравченко обвинялся в страшном злодеянии. Коллегия Ростовского областного суда приговорила его к исключительной мере — расстрелу.

Кравченко и его адвокат пытались доказать правду.

«Я писал явки с повинной только из-за того, — жалуется Александр в Верховный суд России, — что от некоторых работников уголовного розыска и тюрьмы слышал угрозы в свой адрес. Многие детали этого преступления я узнал из актов экспертиз, в моих заявлениях есть и подробности, которые я узнал от своих следователей…» Он не только рассказывал о терроре сокамерников, но и назвал имена конкретных людей, жестоко истязавших его, чтобы был покладистее…

Верховный суд России вернул дело на доследование, после чего оно снова поступило на рассмотрение коллегии Ростовского областного суда. В мае 1980 года в областном суде заметили: в деле даже новой запятой не поставили и опять возвратили предварительному следствию.

Так оно и ходило: коллегия областного суда, коллегия Верховного суда, Президиум Верховного суда России… Каждый раз, возвращая дело на доследование, высокие российские инстанции указывали на важнейшие обстоятельства, нарушения в ходе дознания и суда, связанные с избиением подсудимого, шантажом, другими методами воздействия, требовали изучить их, предлагали более глубоко и внимательно провести расследование, выяснить, нет ли других причастных к данному убийству. Но вопросы так и остались без ответа. Пролежав практически без движения, дело снова направляется в суд — прием надежный, проверенный. У некоторых следователей имеется богатый арсенал средств, которые позволяют любого, даже случайного человека с улицы, представить как матерого преступника…

…В очередной (который уже раз!) дело Кравченко рассмотрел областной суд. То, что он был ранее судим за подобное преступление, сыграло свою роль. Ему в очередной раз был вынесен смертный приговор. Но теперь вышестоящие российские инстанции его не отменили…

Исса Костоев, досконально изучая дело Кравченко, увидел вопиющие нарушения законности от начала до самой последней точки. Но теперь оно стало камнем преткновения на пути «Лесополосы»: следствие закончилось, надо его в суд направлять, но по закону этого сделать нельзя из-за того, что в обвинительном заключении имеется эпизод с убийством Лены 3-вой, а приговор по этому делу не отменен. Не может же быть два обвиняемым по делу, один из которых расстрелян, а другой — обвиняется. Разве не нелепость?

Российская прокуратура обратилась в судебную коллегию по уголовным делам Верховного суда РСФСР с просьбой отменить приговор ввиду вновь открывшихся обстоятельств: найден истинный убийца. Протест поддержали, но заспорили: одни говорили, что Кравченко признался и нет оснований думать, что его заставили это сделать. Другие утверждали, что вновь открывшиеся обстоятельства не доказаны. Третьи не видели препятствий для продолжения следствия по делу Чикатило, хотя срок его содержания под стражей кончился и необходимо было либо направить дело в суд, либо освободить арестованного.

Костоев прекрасно понимал ситуацию. Как могут одни и те же люди в Верховном суде, утвердив Кравченко расстрел, теперь признать свою ошибку? Да они костьми лягут, но придумают вариант, который бы не запятнал чести мундира. И варианты появляются: надо писать, дескать, не по вновь открывшимся обстоятельствам, а в порядке надзора…

…Только с четвертого захода Президиум Верховного суда России отменил приговор в отношении Кравченко…

— Если я, юрист, имеющий многолетний опыт следственной работы, обладающий определенными процессуальными правами, не могу доказать Верховному суду невиновность Кравченко, и это при том, что найден подлинный убийца, как же мог ее доказать сам Кравченко, — недоумевает Костоев…

…Мне рассказывали, как в ноябре 1991 года следователь бригады Прокуратуры СССР Сергей Гребенщиков ездил в украинское село Разумовка на Херсонщине. Там он встретился с матерью Александра Кравченко. Трудной была для него эта поездка.

— Мария Степановна, — говорил он ей. — Верховный суд отменил приговор о расстреле вашего сына Александра…

— А Сашка, Сашка где? — спрашивала мать.

И только тут Гребенщиков понял, что ни об аресте, ни о бесчисленных судах матери никто даже не сообщал. И о том, что приговор приведен в исполнение, предстоит сообщать ему…

Раньше я упоминал о группе психически больных, по отношению к которым следствие велось необъективно, применялось физическое и психическое насилие. Тогда прокуратура России прекратила производство по этим делам и возбудила уголовное дело в отношении тех, кто позволял себе действовать незаконными методами в отношении «дурачков». Прокуратура области дважды прекращала его «за отсутствием состава преступления в действиях работников милиции».

Исса Костоев возбудил дело и по фактам нарушения законности, допущенным при расследовании уголовного дела по обвинению Александра Кравченко.

Является ли дело Кравченко частным случаем? К сожалению, это не так. Наверное, многие еще помнят «витебское дело», тянувшееся 14 лет. По сексуальным преступлениям, которые совершал Михасевич, было сфабриковано одиннадцать уголовных дел, осуждено 14 человек. Из них одного расстреляли, второй пытался покончить с собой, третий за шесть лет, проведенных в лагере, полностью ослеп, четвертый отсидел десять лет…

Несчастья на безвинных сваливаются потому, что следствие вместе с розыском таким образом повышают процент раскрываемости дел любой ценой, а цена эта — судьбы людей. Суд, не особенно заботясь об истине, бездумно штампует такие липовые дела. Прокуратура, призванная осуществлять надзор за законностью, больше заботится о благополучии отчетных данных — она тоже идет в одной упряжке со следствием.

Положение меняется медленно. Разговоров о необходимости выделения следствия из милиции и прокуратуры в независимый следственный комитет идут давно, ставится вопрос о том, чтобы каждый занимался своим делом: милиция искала преступников, следователи расследовали, а прокуроры следили за соблюдением законности. Пока же единственная надежда — на добросовестность и честность тех, от кого зависят человеческие судьбы.

Домик на межевой

Место там глухое, да люди не слепые. Видели: живут время от времени в доме девочки… Иногда замечали: приходил и учитель. Да кому она нужна, чужая жизнь? Соседки посидят у калитки, посудачат, перемоют косточки, да и разойдутся.

Во время операции «Лесополоса», в ходе следствия, когда задержали подозреваемого, во время судебного разбирательства, конечно же, нужно было выяснить: готовил, организовывал, планировал ли Чикатило свои действия?

Сам Чикатило доказывал: преступления его — результат нарушения психики, вызванного половым бессилием. Убеждал следователя: жертв не искал, не выбирал, ничего заранее не организовывал. Орудия преступления? Нож и другое тоже носил для обычных повседневных нужд: хлеб порезать, открыть банку с консервами «Завтрак туриста» — а какая у командированного еда?

И не убивать уводил. Все начиналось на добровольных началах, на согласии. Но когда он в силу физиологического потенциала оказывался несостоятельным, когда его оскорбляли, находило какое-то бешенство, и он, не сознавая своих действий, начинал резать. Само собой все получалось, спонтанно.

В деле много таких удивительных поворотов, что и за рамками судебного процесса о них продолжали говорить: на высоком крыльце Дворца правосудия, куда мы выходили покурить: и защитник, и представители обвинения, и потерпевшие, и я (журналистов, чем дальше двигалось дело, оставалось все меньше, были периоды, когда подолгу никого не видел). Процессуальный кодекс не запрещает такое общение. Вот тут страсти разгорались: акустика позволяла, не то что в зале протокол никто не вел, а в огромном, 222-томном деле, просто необъятном, порой кажущимся совершенно ясным до последней точечки, имеются такие страницы, о которых говори сколько угодно — не переговорить.

Один из перекуров был особенно оживленным. Это после того, как Чикатило при полном зале нес околесицу и вдруг устроил стриптиз: в долю секунды на глазах у всех разделся догола и голым же по решению суда был выдворен из зала, обычным путем — из клетки вниз по лестнице увели его крепкие ребята из охраны.

— Разве не видите? Он же ненормальный, — утверждали одни.

— Да он нормальнее нас всех, — возражали ему. — Просто умело прикидывается дурачком: жить-то хочется. Так и спасется от расстрела…

— Прикидывается? — сомневались третьи. — А кто ему поверит? Дурачок, как вы говорите, смог бы так все подготовить, что вмиг — раз и… голый?..

— Ну а вы бы могли «раз — и голый»? А если бы сделали — что о вас говорили по всему городу? Чтобы такой-то срам? Для него такое — норма, вот в чем сдвиг… Он и работу «подстраивал» под свои завихрения, чтобы ездить, болтаться где попало… И жилье… Да тот же домик на Межевой…

Домик на Межевой в деле встречался несколько раз, по одной-две строки и пришлось собирать разбросанное. Что получилось — попробую рассказать. В сентябре 1978 года Андрея Чикатило, работавшего мастером производственного обучения в Новошахтинском ГПТУ № 39, уволили по сокращению штатов.

«Когда я перебрался в город Шахты и устроился на работу в ГПТУ № 33, семья осталась в Новошахтинске, и какое-то время я был вроде как безнадзорный, скиталец, никому не нужный…»

Так говорил он следователю, жалуясь на свою заброшенность, оторванность от близких в незнакомом еще городе. И тут узнал: на Межевой, 26, бабка Фисенко продает домик, вполне сносная цена. Пошел. Домик не домик, так… мазанка. Но живут же кругом в таких. А тут тихо, в ста метрах течет-бежит речка Грушевка. Купил он тот домик…

Если ты так одинок, исстрадался в отрыве от своих, так бегом в Новошахтинск, за семьей. Семью он привезет, но много позже. Может, он хотел подготовить жилье, отремонтировать, преподнести семье потом сюрприз? Нет, устроил жену и детей в общежитие училища, где и сам жил. До октября 1982 года он так и держал в тайне свое приобретение. Другие цели и планы он вынашивал в связи с этим домиком.

Место там глухое, да люди не слепые. Видели: живут время от времени в доме девочки. Всякое предполагали: пускает, чтобы под надзором было помещение. Или, может, за плату — какие у учителя деньги? Бросалось в глаза и то, что девочки, жившие там, были не очень ухоженными — но это их дело. Иногда замечали: приходил и учитель. Да кому она нужна, чужая жизнь? Соседки посидят у калитки, посудачат, перемоют косточки, да и разойдутся.

Однажды, было это летом 1979 года, Анна Ларионова сидела на скамеечке у своего двора с двумя другими соседками. Было еще светло.

— И тут, — рассказывает Анна, — со стороны дома этого учителя бежит какая-то девочка. Представляете: босиком, в одном платьице. А он — метрах в пяти сзади. Что уж там случилось, не знаю, а только он, видимо, так спешил, что даже брюки не застегнул, гнался и придерживал их руками. Ну, думаем, дела…

Окликнули девочку. А почему? Страх у нее был в глазах. Куда там… Проскочила мимо и сиганула к трамвайной остановке. Трамвай стоял, и дверь была открыта. А мы болели: успеет? не успеет? Наконец от души отлегло: успела. И знаете, только заскочила, дверь — раз и закрылась, видно водитель наблюдала все это. Трамвай тронулся и пошел в центр города. А учитель не успел заскочить. Куда он делся потом, мы не видели. Но обратно не вернулся. Мы еще долго обсуждали: почему он за нею гнался, что она такого сделала…

Валентина Д., которая познакомилась с Чикатило весной 1981 года в электричке, рассказывала. Встречались они с ним, встречались, потом он предложил пожить у него в домике на Межевой, 26. Валентина подругу пригласила к себе обживать пустующую мазанку.

Иногда приходил Чикатило. Предлагал:

— Поехали, отдохнем где-нибудь на природе? Только так: я тебя жду у трамвая, учти, мы незнакомы…

Забивались в безлюдную лесополосу, он доставал вино, из портфеля появлялась рюмка. Сколько встречались, сам выпивал одну, позволяя ей распорядиться бутылкой до конца. Однажды она протянула руку, взяла портфель:

— У тебя что, нет второй рюмки?

Он выхватил портфель, закрыл его, был просто взбешен, долго отходил… Потом, как всегда, была попытка полового сношения, но нормальной связи за все время у них так и не получилось. Ее это устраивало. Его — тоже.

Возвращались, как всегда, врозь. Он предупреждал:

— Смотри. Будем ехать одним транспортом, мы — незнакомы…

Наверное, Валентине повезло благодаря ее характеру, непритязательности? Ее вполне устраивали такие отношения, она не насмехалась над партнером, воспринимала связь как нормальную. Может, ей повезло, что не успела заглянуть в портфель, в котором все было наготове, нужна была искра для взрыва? Но как бы там ни было, он не произошел. А вот ее двенадцатилетней сестренке Ирине через два года предстояло встретить знакомого сестры в Ростове у аэропорта. Если старшая сестра ему доверяет, то почему она не должна? Что у него в портфеле, она, в отличие от сестры, узнала. Но уже никому никогда ничего не скажет. Ей не надо было делать вид, что они незнакомы. Из парка Авиаторов он ушел один. Готовиться к следующим встречам…

Перед Чикатило, которому для нескольких секунд наслаждения, разрядки, нужна была жизнь другого человека, стояли сложнейшие задачи: поиск, действия, отступление. Он продумывал многовариантные ходы и видел, что надежный вариант у него только в Шахтах, где есть домик на Межевой и где пока нет за ним присмотра жены. Такие бы домики, да в нескольких местах…

Но он обычный советский служащий с обычной зарплатой, на которую еды купишь в достатке, а на все остальное надо очень и очень долго копить. Домина больше не приобретешь, нужен новый путь. Изобретательности Чикатило нет предела. Он сделал как бы своим хобби всевозможные обмены квартир, продумал варианты доступа к служебным помещениям, жилью родственников….

После переезда семьи в город Шахты двухкомнатную квартиру в Новошахтинске он обменял на однокомнатную, и до ноября 1982 года она за ним так и числилась.

Еще одна квартира по улице Петровского, 112, в Ростове — в любое время к его услугами. Каким образом? С 1981 года по 1984‑й Чикатило работал в Объединении нерудных материалов снабженцем. А это значит, что за любой мелочью он должен по многу раз ходить по кабинетам чиновников. Каждая уважающая себя организация, большая, маленькая, сельская и городская, если заинтересована в нормальной работе, должна иметь служебную квартиру в областном центре, чтобы человек в любое время, побегав по «вышестоящим» кабинетам, мог отдохнуть и на следующий день продолжить свой бег: гостиниц в Ростове до революции насчитывалось свыше четырехсот, а сейчас — всего ничего. Служебная квартира предприятия — надежное прибежище для любого, прибывшего по делам в Ростов. В том числе и для Чикатило.

Долгие годы манипуляции с жилплощадью сводились и одному: иметь убежища в Ростове, Новошахтинске, Шахтах, Новочеркасске — везде, куда бы он ни прибыл. И он имел крышу над головой по всем маршрутам привычных электричек, мог всегда прийти, и не один, а с возможной жертвой. Мог и один явиться: после удачной «охоты» уничтожить улики. Он действовал расчетливо, продуманно, конспирация была на высочайшем уровне. Береженого и бог бережет…

Но когда у него появился тот домик, на Межевой, он еще только шел к этому, только готовил страшные свои действия. Мы же видели: он в безлюдной роще в то время бывал и много раз оставался один на один с девушкой, в портфеле был нож, были веревки. Но не открыл этот портфель, как делал потом много раз. Почему?

А домик на Межевой сулил Чикатило многое. Он рисовал картины, одна другой заманчивее: пока семья в Новошахтинске, а здесь его никто не знает, можно хорошо использовать этот домик…

«В тот период меня просто неодолимо влекло к детям. Появлялось какое-то стремление видеть их оголенные тела… Хотелось совершить половой акт…» — творил он следователю.

Однажды учащиеся профтехучилища решили его проучить. Домогательства его у мальчиков уже «сидели в печенках», насмешки учащихся не действовали. И тогда его просто избили. Этот случай на поведении наставника никак не отразился. Чикатило только понял: все может повториться, надо быть осмотрительнее. Он купил складной нож и стал носить его в кармане или в портфеле. Для защиты. Когда он в давке в общественном транспорте прижимался к женщинам или пытался залезть к ним под платье, его иногда просто вышвыривали на улицу. Но, подумал он, когда-то могут крепко побить. И с ножом уже не расставался никогда.

«В тот период часто бывая в центре, где всегда много детей. Ходил по школам. Заходил туда и всегда узнавал, где имеется туалет. А так как меня влекло больше к девочкам, старался быть поближе к женскому туалету. И когда никто не наблюдал, заходил внутрь и подглядывал за находящимися там детьми. Были случаи, когда меня заставали за такими занятиями. Я тогда сразу уходил без лишнего шума…

Чтобы дети как-то шли со мной на контакт, я иногда покупал им "жвачку", угощал их, чтобы только они какое-то время были со мной. Знакомства на этой почве у меня возникали…»

Он искал тех, кто пойдет «осваивать» домик на Межевой, очень интенсивно искал. Одна из свидетельниц рассказывала, как к ним, гуляющим у своего дома на улице Парковой, много раз подходил мужчина, интересовался одним и тем же: где здесь туалет. Делал грязные намеки, приглашал в подъезд дома. Завуч десятой школы вспоминала, что к ним в женский туалет много раз заходил мужчина. Описывала внешность: она его не только видела, но и прогоняла с территории школы. Еще она сообщала милиционеру: дети говорили неоднократно ей, что этот мужчина предлагал им жевательные резинки…

Завуч не сама ходила в милицию. Это милиционер приходил в школу, расспрашивал, не было ли чего «такого». А узнав, что было, показал фоторобот. «Он?» «Он!» — ответила завуч. — Точно — он! Как вот вас видела!»

Милиционер приходил к завучу по конкретному поводу: случилось страшное, непоправимое в соседней одиннадцатой школе. Домик на Межевой, 26, сыграл в этом свою роковую роль…

Первая жертва

…Встретил на остановке трамвая… девочку с портфелем, она шла попутно… Была она одета в красное пальто с капюшоном, отделанное черным мехом, в кроличьей шапке, войлочных сапожках.

Именно домик на Межевой оказался роковым для Лены 3-вой. Мы уже знаем, что по этому делу был осужден и расстрелян Александр Кравченко. Что же произошло на самом деле с девочкой, труп которой нашли в реке Грушевка?

Свою роль в судебной ошибке сыграло еще одно совладение, которых так много в этом деле. Александр Кравченко жил на той же Межевой, в доме 19. Только настоящий убийца отделался тогда вызовом к следователю.

Сам Чикатило рассказывает так:

«…Убийство этой девочки у меня было первым преступлением, и я сам, без чьего-то напоминания, искренне рассказал об обстоятельствах ее убийства. На момент моего задержания по настоящему делу следственные органы не могли знать, что это убийство совершено мною. Именно после этого преступления я начал убивать других своих жертв…»

Как видно из дела, Чикатило не просто слонялся у школ. Он «прикармливал» детей жевательными резинками, «приручал» к себе. Как свидетельствуют документы, Лену 3-ву он давно «приручил». Напомню: убита она была 22 декабря 1978 года. После этого подружки Лены рассказывали оперативным работникам: «Лена по дороге домой должна была зайти к дедушке за «жвачкой», — говорила одна. Вторая: «Лена сказала, что она договорилась с дедушкой, который ей дает импортную «жвачку», что после уроков она пойдет к нему и что он живет по пути; ей нужно сойти с трамвая на одну остановку раньше». И выясняется, что подругам про этого дедушку Лена рассказывала еще в сентябре, октябре, ноябре, говорила, что он и им может дать «жвачку».

Мы видели: в показаниях Кравченко была постоянная путаница. Чикатило добровольно признался в этом убийстве, никто у него показаний не выбивал, «явку с повинной» не требовал. Однако не сразу пришел к окончательным однозначным показаниям и он — как отмечает следствие, «путался» в месте преступления. Но один действительно путался, другой — намеренно путал.

Рассказывая впервые об этом преступлении, Чикатило сказал, что поехал посмотреть, все ли в порядке в домике на Межевой, встретил на остановке трамвая «Грушевский мост» девочку с портфелем, она шла попутно. Проходя через пустырь, напал на нее… После этого труп сбросил в реку и ушел…

В деле Кравченко, истребованном из архива областного суда, обстоятельства этого преступления имелись. Где-то были и материалы, собранные по проверке Чикатило, но почему-то не приобщенные к делу. Их нашли, рассмотрели, сделали вывод: еще тогда он обоснованно подозревался. А теперь объясняет это преступление случайным стечением обстоятельств, называет местом убийства не пустырь, а остановку «Грушевский мост», хотя, судя по собранным тогда еще материалам, все это не состыковывается. Был человек, который видел, как встретились убийца и его жертва на остановке «Трампарк». Свидетель Гуренкова стояла метрах в пяти от них, ждала трамвай. Незнакомый мужчина что-то говорил девочке, а сам подозрительно поглядывал на нее. Ей казалось, что девочка в чем-то сомневается, и хотела и не хотела идти, а мужчина продолжал уговаривать. О чем говорили, свидетельница не слышала, делали они это тихо. Затем мужчина пошел вперед, а девочка следом. Была она одета в красное пальто с капюшоном, отделанное черным мехом, в кроличьей шапке, войлочных сапожках. Позже, в милиции, по фотографии она узнала в девочке 3-ву. Мужчина в возрасте сорока лет, ростом 170 сантиметров, нос длинный, лицо удлиненное, был одет в длинное пальто, в шапку из цигейки, в руке была сумка, в ней — бутылки с вином…

Надо отметить: свои показания Гуренкова дала не сразу. 24 декабря она с сослуживцами приезжала с работы домой на обед, на мосту была пробка. Пошли. И увидели, как из реки извлекают труп девочки. Она сказала, что именно этого ребенка видела на остановке с мужчиной. Подруга поделилась новостью дома, муж ее был членом добровольной народной дружины, он сообщил о свидетеле в милицию. На другой день к Гуренковой приехали, с ее слов изготовили фоторобот, напечатали фотографии, показывали людям. И сама Гуренкова вместе с работниками милиции ходила по улицам города в надежде, что его удастся найти. Через некоторое время от сотрудника милиции узнала, что убийца арестован. «Что же вы мне его не показываете?» — спросила она. «Надо будет — покажут», — ответил тот.

Ей показали Чикатило только в 1991 году. В группе предъявленных ей мужчин она его опознала уверенно. На суде призналась: как единственный свидетель, она боялась все годы после того, как расстреляли другого.

Как бы там ни было, но польза от ее показаний была большая, составлен фоторобот. Как же его использовали?

В конце декабря 1978 года, по горячим следам, с ним ходили по предприятиям, организациям, учебным заведениям. Через несколько дней после убийства два работника милиции зашли к директору ГПТУ № 33 Ивану Андрееву, показали фоторобот, спросили, не знает ли он похожего человека. Тот ответил, что ничуть не сомневается, фотография хорошая, и на ней — Чикатило Андрей Романович, который у них трудится.

Работники милиции предупредили, чтобы он об этом никому не говорил. Иван Андреев знает, что Чикатило в милицию вызывали раз пять или шесть. Но вскоре, узнав, что в убийстве обвиняется другой человек, был несказанно удивлен: зачем же ему Чикатило показывали?

Амурхан Яндиев, идя путями этого давнего следствия, уже в 1991 году не мог взять в толк, почему милиционеры никакого документа о беседе с директором училища не составили. Впрочем, удивляло многое. К уголовному делу Кравченко не был приобщен протокол допроса живущей по Межевой, 24, Людмилы Сибиряковой. Его нашли в уголовно-розыскном деле. Может, потому и в протоколе следователя прокуратуры не содержится никаких вопросов к Сибиряковой о Чикатило и его домике на Межевой, 26, что даже информацию об этом оперативники следователю не дали?

А Сибирянова рассказала, что в дом на Межевой, 24, переехала только в октябре, соседа не знает, что ведет он себя замкнуто, купил домик вроде для отца, сам бывает там редко. На работе по радио услышала о пропаже 3-вой Елены, которая была подругой ее дочери. В день исчезновения девочки они с мужем, Матвеем, были в кино на вечернем сеансе и, возвращаясь домой в 19 часов, увидели, что из дома № 26 на улицу падал свет, но окна были зашторены, и видеть они никого не могли. Она подумала: «Вот хорошо, от соседа дорога освещается». Раньше в этом доме никогда свет не горел.

Через два дня их снова вызвали в милицию. Там и соседа встретила. Извинилась, спросила: был ли он дома в тот вечер? Он отрицал.

— Если не были, то почему в доме горел свет?

Он не ответил, только глазами моргал…

Странно выглядит эта история только для непосвященных: допросы, показания, исследования отсутствовали в уголовном деле Кравченко. Они мирно лежали в уголовно-розыскном: показания жены Чикатило и его самого, свидетелей. В те дни напротив дома на улице нашли след крови. Но эксперты об изъятом материале не знают, он где-то вообще затерялся. Были самые веские причины, обоснования для того, чтобы в убийстве девочки подозревать Чикатило. Но в связи с арестом Кравченко дальнейшая отработка его была прекращена…

И только в ноябре 1990 года он сам признался в этом своем злодействе. Только тогда Яндиев и Костоев установили: работники милиции все, что касалось Чикатило, даже не дали следователю прокуратуры, а представили лишь то, что касалось «вины» Кравченко. Следователь же покорно шел на поводу у оперативников.

Некоторые участники судебного заседания склонны считать, что это преступление недостаточно доказано. Основанием служит то, что вначале Чикатило перепутал остановки, потом место, обстоятельства убийства. А коль так, то веры ему нет. Действительно, вначале он так и показывал: место действия — пустырь. И много позже, уже в августе следующего года его рассказ совпадет с установленными раньше объективными обстоятельствами. Может, ему, как и Кравченко, тоже «подсказали»?

…Разговор у них с Леной завязался. Чикатило не понял, то ли она заходила к подруге, то ли идет к подруге. Она сказала, что хочет в туалет. Было холодно, и он ей предложил зайти и нему, это рядом, а потом она вернется на остановку и уедет. Она стеснялась, но все же пошла.

«…Мы зашли в мою мазанку, — рассказывал он — Я включил свет и как только закрыл дверь, сразу навалился на нее, подмяв под себя, повалив на пол, стал срывать одежду. Девочка испугалась, закричала, а я стал зажимать ей рот руками… Ее крик возбудил меня еще больше… Хотелось все рвать и трогать. Она хрипела, я ее душил, и это мне принесло какое-то облегчение. Когда я понял, что убил девочку, встал, оделся и решил избавиться от трупа.

У нас в переулке было темно, решил одеть ее снова и труп отнести и пустырю, рядом с домом, и там выбросить в речку. Река имела быстрое течение, поэтому труп должно было унести. Так я и сделал: одел ее, взял под мышки, забрал с собой и ее портфель, и все вынес из дома. Вышел на пустырь, оттуда труп бросил в воду и там же выбросил портфель…

Видимо, в этом своем состоянии я забыл выключить свет в доме, так как когда обнаружили труп 3-вой и искали преступника, этот факт стал известен следственным органам. Меня вызывали в милицию, допрашивали, я отрицал свое участие в этом преступлении, и мне поверили…

Вскоре уехал на курсы повышения квалификации, потом интересовался, чем все расследование кончилось. Слышал, что за это убийство задержали какого-то мужчину…»

Это было первое его преступление. По некоторым характеристикам оно действительно выбивается из ряда. Например, глаза у Лены остались целыми, в отличие от других жертв, и это было одно из оснований для утверждения, что преступление «не его». Уже в эти дни следствие, докапываясь до мелочей, устанавливая, похищал ли преступник вещи, деньги, ценности своих жертв, обнаружило, что среди вещей Лены 3-вой недостает шарфика. Чикатило потом все пояснил: «Во время совершения преступления я шарфом завязал 3-вой глаза. Я не мог выдержать ее взгляда…»

Потом уже он «найдет выход» из трудного для себя положения. И даже на скелетированных останках его жертв эксперты будут находить следы от ножа в глазницах. Нанесение этих ран приносило ему удовлетворение, утверждают психиатры.

Исследуя Чикатило в институте имени Сербского, они отмечали: в то время когда он совершал свои развратные действия в школе-интернате — на пляже, в классе, это приводило к семяизвержению, укрепило потребность сексуальных контактов с детьми. Получал он удовлетворение и тогда, когда прижимался в транспорте к молодым девушкам и женщинам. После каждого подобного случая у него резко улучшалось настроение, появлялось чувство физической и психической разрядки. Одну-две недели после этого чувствовал себя бодрым, жизнерадостным. Однако после незначительных конфликтов, неприятностей на работе, даже при перемене погоды ухудшалось самочувствие, нарастала тревога, появлялась раздражительность, он вновь ощущал себя униженным, ненужным человеком. Когда видел на улицах девушек в коротких платьях, чувствовал сексуальное возбуждение, хотелось дотронуться до них.

Пытался подавить возбуждение с помощью физической работы. Постоянно что-то переделывал на дому, ремонтировал, рыл погреб. Иногда пытался вспоминать предыдущие эпизоды, но в этих случаях ощущал лишь усиление раздражительности.

Первое убийство свое психиатрам объяснял тем, что в тот период чувствовал себя особенно подавленным. Незадолго до случившегося был избит учениками, понимал, что, возможно, придется оставить педагогическую деятельность, испытывал страх, что могут снова наброситься и избить. Стал носить нож. Пояснил: для защиты, не для убийства.

…Но он к нему был готов, подошел вплотную. Сам Чикатило отмечает главное: крик девочки возбуждал. Но на этот раз вид крови привел его в неописуемое возбуждение. Он испытал ярко выраженный оргазм, какого раньше не знал…

Родные его именно в период, совпадающий по времени с этим убийством, заметили изменения. Он вдруг спохватывался, куда-то направлялся. Потом возвращался, озирался, будто что-то забыл, снова бежал и опять возвращался, будто был не в себе. Скорей всего, он боролся с тем, зовущим его, Чикатило, который хотел повторения того, что так неожиданно доставили ему муки и кровь маленькой, слабой жертвы.

Это состояние жена связывала с беспокойствами по поводу вызовов в милицию. Но его волновало, как отмечали и психиатры, совсем другое. Первое преступление такого рода глубоко потрясло, запало в душу, и, как отмечает сам Чикатило, оно его звало куда-то.

Если бы знали тогда в милиции о его смятении! Знали бы, что за первым убийством может последовать еще много десятков. Смею утверждать: и не хотели они этого знать. Уже давно стало правилом: отбрасывать все попутное, брать только то, что похоже на искомое. Дело «Лесополоса» показало: если доводить какое-то направление до конца, то попутно раскрываются десятки, сотни преступлений по делам, в которых в свое время следователи зашли в тупик. Займись они тогда Чикатило поплотнее, не было бы трагедий и этого ужаса, продолжавшегося многие годы. Одно маленькое усилие — и стало бы ясно, что в психическом плане наступило раздвоение личности Чикатило. Один — хороший семьянин, добытчик, работник, общественник. Другой — сексуально озабоченный: пристает, прижимается и женщинам, подглядывает в туалетах, его уже узнают. Но нет системы работы с такими больными. Это считается «стыдным», недостойным того, чтобы информировать какие-то службы. Соседки Чикатило видели: гнался за девочкой. Рядом была убита Лена. Должен бы был встревожить этот случай, тем более женщин, матерей. Не встревожил. И завуч школы, должностное лицо. Ее обязанность, самая прямая — защитить вверенных ей детей от маниакальных действий неизвестного человека, избравшего школу, в которой она работает, объектом для своих упражнений. Но и попытки не сделала. Даже после убийства в соседней школе.

Но почему же Чикатило, уже признавшись в убийстве, которое ему не предъявлялось, не говорил сразу всей правды, запутывал следствие. Он подтвердил это и объяснил своим беспокойством за безопасность семьи. 5 августа 1991 года, через девять Месяцев после первого показания по этому делу, он признается: «На первых допросах я не мог правдиво сказать о месте совершения убийства 3-вой, так как в это время члены моей семьи проживали в этом же городе Шахты. И если бы я сказал, что убил ее в моей мазанке, то жители города могли бы уничтожить мою семью. Позже мне стало известно, что члены моей семьи поменяли фамилию и выехали из города Шахты, и вот после этого я уже дал более правдивые показания о месте убийства этой девочки, и сделал это даже с выходом на место в этот дом».

Еще одно проявление неоднозначности человеческой натуры.

Почему его прятали в казематах КГБ?

«У меня просьба к суду есть. Не надо его приговаривать к смерти. Не надо. Пусть будет 15 лет. Пусть меньше. Но тогда из казематов КГБ, где его так долго прячут, он попадет к нам… Мы повторим все, что ты делал с нашими детьми. Чикатило, мы все повторим. И ты все, по капельке, почувствуешь… Как это больно».

В этот день, 14 августа 1990 года, у Чикатило на душе было неспокойно. Вчера приходили из домоуправления, начали нудить: ты, дескать, опять захламил соседский двор, нет с тобой сладу, чуть что — Горбачеву пишешь… Житья от тебя в Шахтах, говорят, не было и в Новочеркасске надоел всем своими жалобами. Комиссия за комиссией… А сам-то, сам…

И все в таком духе. Развезли… Он чувствовал себя подавленным, униженным, втоптанным в грязь. «Почему они все постоянно позволяют себе смешивать меня с дерьмом?» — думал он.

Наконец взял конверт, заклеил, положил на табуретку, придавил книжкой, сел, подождал, чтоб лучше клей схватился. Он снова писал в Москву, жаловался на работников домоуправления: небось за взятки стараются. Если не выведу на чистую воду, так пускай хоть покрутятся… Распоясались… Душевное беспокойство нарастало. Надо бы снять это ужасное, давящее, гнетущее состояние. Мысли о письме немного отвлекали, надо было продумать, как его отправить. Новочеркасской почте он не доверял: перехватят, потом еще ухмыляться за спиной будут. Что, дескать, съел? Нет, из Ростова надежнее. — «Отправлю с Главпочтамта заказным», — подумал, вставая. Из Новочеркасска в Ростов он отправился привычной электричкой. Успел походить по Ростову, надумал было съездить в автомагазин, посмотреть запчасти для своего «Москвича». Однако похоже было, что пока доедет, магазин успеет закрыться на перерыв. И Чикатило решил возвращаться домой. Что ему было всегда известно, так это расписание электричек, которые для него — дом родной. На вокзал он прибыл вовремя, поезд тоже тронулся по расписанию…

Сидеть он не мог, пошел по вагонам. Беспокойство росло, природу этой тоски он знал, понимал, что именно его тянет из конца в конец электрички и обратно. Целеустремленно пробежав, затем вернувшись, ничего для себя интересного не нашел. Являясь здесь не гостем — хозяином, Чикатило умел отличить хуторян от дачников, дачников от потрошителей дач, садов, огородов, погребов, этих — от праздношатающихся. Мальчики и девочки, которым некуда себя деть, были ему понятнее, ближе, он безошибочно мог увидеть в глазах ребенка тень, по которой и угадывал заброшенность или просто временную неудачу, которую можно легко снять, посочувствовав. Ребенок умеет ответить на добро, он готов пойти куда угодно за человеком, понявшим и принявшим на себя беду, которая для любого взрослого кажется ничтожной, а то и смешной. Такое не каждый взрослый способен понять, разве, может быть, очень сильный или очень слабый, сам испытавший и узнавший, что такое унижение или груз недетских забот…

Электричка привычно катила вдоль берега Дона. Вот уже и под аксайский автомобильный мост через речку нырнули. Сразу за ним внизу начинался песчаный берег с редкими рыболовами, который прерывается сначала горами песка и щебня, выгружаемого с барж, а потом, напротив стекольного завода, лодочной станцией. Оттуда до самой остановочной площадки «Аксай» растянулся непрерывный песчаный пляж, который он не любил: застывшие дома на высокой круче правого берега Дона неусыпно следили квадратами окон за берегом, широкой полосой воды и даже за паучками машин, бегущих по светлой ленте на той, дальней стороне береговой полосы.

Но пляжи эти он рассматривал, не отрываясь. Волнение его усиливалось, когда видел обнаженные тела пляжников, забывших, что за ними могут наблюдать, сценки, которые приводили в трепет и в то же время в ярость. Даже и увидев нечто для себя интересное на этом пляже, он не мог здесь сделать остановку и попытаться войти с кем-либо в контакт уже из-за одних только окон, из которых виден каждый кустик на пляже не просто, а сверху. Для него был надеждой теперь, пожалуй, только новочеркасский пляж. Из электрички он, правда, виден как на ладони, но дикие, широкие заросли камыша в два человеческих роста были сплошными темными безбрежными пятнами. Он очень надеялся, что новочеркасский пляж «вознаградит» за все неприятности последних дней.

У города Аксая Дон свернул далеко в сторону, началась речка Аксай, и зимой теплая от подогрева Новочеркасской ГРЭС. Она сначала прямо шла рядом с дорогой, еще стояли на ней суда, а после затона крутнула и убежала вправо, в пойму, вернувшись снова к дороге после остановки Пчеловодная. Но ни эта платформа, ни Александровка, ни Большой Мишкин его не интересовали. Ждал новочеркасские пляжи, и они показались. Камыши.. Так… Там — трое отдыхают… Камыши… Мальчик? Мальчик… Чикатило подобрался, он уже встал в охотничью стойку, продвигаясь, как и все, к выходу… Так… Мальчик, значит… Внутренне он уже бежал, летел, карабкался, срывая ногти. Мысленно был уже там, уже рисовал картины, от которых захватывало дух… Но кто знал о ликовании человека, который спокойно, безошибочно направлялся после трудов праведных в то место на пляже, где, судя по уверенной походке, привык отдыхать? Кто знал, как подрагивают его мышцы, тело наливается молодой, неуемной какой-то силой? Кто знал, что, увидев мальчика на прежнем месте и спокойно раздеваясь, потом входя в воду, ныряя, возвращаясь на берег, он был уже не охотник в обычном понимании. В его мозгу уже возникали новые картины. Он — партизан. И его задача — взять «языка». Теперь он уже мгновенно оценил обстановку, высчитал, когда, куда пойдет мальчик, где он выжмет одежду, где переоденется, и уже точно знал, что занимать исходную позицию должен ближе к камышам, что там придется брать…

Из Ростова приближалась следующая электричка. Среди ее пассажиров у одного из окон сидела сослуживица Чикатило, Нина Федотенко. Толкнув сидящего рядом сына, указала на пляж:

— Смотри, Андрей Романович… А что ж у него, тоже отгул?..

А Чикатило пристально, хоть и незаметно, следил только за мальчиком, его интересовало, не спешит ли тот на уходящую электричку. И когда одиннадцатилетний Ваня с одеждой в руках приблизился, Чикатило наклонился, будто поправляя пиджак, ловко скользнул в карман за ножом и, направляясь к зарослям камыша, словно только заметив Ваню, сказал:

— А, ты тоже… Правильно… Пойдем, выжмемся… Дело мужицкое…

Ваня пошел вперед, продираясь сквозь камыши, потом Чикатило пошел первым, зная: раз они уже вместе, мальчик не остановится, пока будет идти он. Нож был маленьким, с лезвием сантиметров шесть. Он не выглядывал из кулака…

Тот же день капитану внутренней службы Олегу Ф-ну, кажется, не обещал каких-то необычных забот. В исправительно-трудовом учреждении, где он служил, случались происшествия и всякие неприятности, но были они обычными, работа есть работа, хоть ты детали точишь, хоть дело имеешь с людьми, у которых судьба порой темнее ночи и от которых всего ждать можно. Но такая работа. Утром он обещал сыну:

— Значит, так, Вань, ты после обеда — к бабушке, я после работы туда заскакиваю, соберем мопед…

У Ваньки глаза загорелись, он уже с утра то и дело собирался бежать к бабушке, не терпелось, матери пришлось его не раз попридержать, остудить.

В первом часу позвала:

— На, выпей таблетку, дохаешь, как дед.

— А сама, — засмеялся и взял стакан.

Нонна была, и правда, на больничном, к двум часам собиралась идти в поликлинику. Досадовала: теперь вот Ванька кашляет. Надо же: были на пляже, фотографировались, он отказался даже в воду заходить, боялся, что усилится простуда. Значит, крепко достало, обычно он никогда и плавки не выжимал, мол, пока дойдем, успеют высохнуть.

Провожая его к бабушке, наказывала:

— Да не валяйся опять на мокром песке… Поможет тебе эта таблетка потом…

— Ладно, мам, куда мне купаться. Я лучше сразу мопедом займусь. Пока папка придет, я сам успею много сделать…

Бабушка жила от них далеко, но дорога была привычной. Он вошел во двор, когда соседка окликнула:

— Вань, а бабушка утром в Красный Сулин уехала… Не сказала, что ль?..

— Не-е-т, — протянул Ваня… — Наверно, скоро вернется. Подожду…

Он вышел на улицу, постоял у калитки. Затарахтел мотоцикл. Узнал знакомых своих родителей, Бобылевых.

— Привет молодому поколению…

— Здравствуйте…

Не останавливаясь, потарахтели дальше…

…Олег досадовал: день какой-то бестолковый. Опять придется задержаться. Начал нервничать: обещал сыну… И поэтому, влетев к матери, с ходу спросил:

— А Иван где, мам?

— Да возился с мопедом, а потом переоделся и ушел…

— Как ушел? Как он может уйти, куда? Какой пляж, мама, на речку он только с нами ходит, ты же знаешь…

Он побежал на пляж. Там уже никого не было. Обошел, покричал. Ничего… Побежал домой.

Увидев, что он один, Нонна встревожилась:

— За Ваней не заходил?

— А дома его нет? — вопросом на вопрос ответил Олег, чувствуя, как охватывает тревога. «Лесополоса»… Сразу почему-то возникло в сознании это слово. Он, имеющий троих детей в таком возрасте, которым «Лесополоса» грозит, разве мог забыть о беде, нависшей и над его детьми, и о тревоге, которая не оставляла всю округу постоянно. Всего шестнадцать дней назад, он знал об этом, с вокзала, из-под крыла матери, увели такого же мальчика, чуть старше, а потом его нашли в Ботаническом саду растерзанного…

Предчувствие беды, страх, что это она пришла, та самая беда, снова погнали его к матери. Недалеко жил знакомый кинолог, он и ему передал свою тревогу. Собака обошла весь пляж, наконец, повизгивая, села, уставилась на хозяина, виновато опустив голову. Они оставили эту затею, побежали в милицию. Дежурный спокойно их принял, выслушал, потом, перекладывая бумаги, сказал:

— Ну и куда он денется? Где-нибудь у товарища задержался, как ушел, так и вернется. Вон у нас сколько их уходит, потом приходят…

Олег просил размножить фотографию, есть же у них такие возможности. Доказывал: не такой мальчик, никуда он один никогда не уходил, его надо искать сейчас, потому что потом будет поздно. Но в ответ слышал, что никаких фотографий, никаких розысков никто начинать не станет, потому что завтра все само собой образуется.

Случившийся в отделении лейтенант, знакомый Олега, отозвал его и сказал, что он напрасно теряет время, что порядки у них тут будь здоров и надеяться на что-то бесполезно, уж он-то знает.

К утру Олег уже расклеивал по городу фотографии сына, которые пришлось самому делать. Рано еще было, раздались звонки: женщина сообщала, что видела мальчика на пляже, мужчина советовал посмотреть среди детей, которых видел под мостом у мясокомбината… Олег уже теперь точно знал: если сам не будет искать, надеяться на какие-то службы, даже призванные этим заниматься, — большая тупость. И позвонил начальнику колонии.

— Я уже знаю, Олег, — сказал тот. — Человек двадцать-тридцать офицеров у нас наберется. Действуйте…

По дороге захватили и товарища с собакой. Все обошли, осмотрели, что могли, заходили и в камыши, однако, встав перед этой стеной, начали понимать и другое: поиск организовывать необходимо более основательно, такие безбрежные массивы зарослей малой горсткой людей явно не одолеть.

Милиция в помощи отказала сразу. Олег хотел было идти в школу милиции, есть такая в Новочеркасске. Ему отсоветовали. Он поехал в дивизию внутренних войск «Дон», расквартированную в военном городке Казачьи лагеря. Там пошли навстречу сразу. Предложили начать масштабный поиск завтра, рано утром.

Начальник колонии, которому он все доложил, что-то прикидывал, потом встрепенулся:

— А зачем нам дивизия? Смотри: — офицеры — раз. Свободные солдаты — два. Человек сто двадцать наберем и пройдем всплошную, насквозь…

…Снова пришел кинолог с собакой. Нашли лодку, Олег с товарищем решили проверить и реку, чтобы ни один квадратный метр не остался неисследованным. А по всему берегу, взявшись за руки, стали в цепь солдаты и офицеры. Раздалась команда. И они медленно пошли, не обходя кустов, продираясь через камыши или приминая их сапогами…

…Средняя часть колонны остановилась. Руки солдат и офицеров натянулись, вся шеренга вдруг будто почувствовала какой-то ток по рукам, медленно заворачивались края, но, уже зная каким-то образом, что именно произошло в центре, никто не отпускал руку соседа, так все и соединились в круг.

…Ваня лежал обнаженный. Над ним наклонились, кто был поближе, рассматривали.

— Что у него с кожей? Неужели из дробовика изрешетили, — простонал кто-то из офицеров.

— Да нет, — заключил другой, осмотрев мальчика. — Нож. Все это ножом…

Олега в камышах заметили поздно, кто-то сказал:

— Олега, держите Олега, ему нельзя!

Но отец уже был тут и с ужасом смотрел на сына. И кинолог вскоре пробился. Невпопад, не к месту совсем уж, стал бормотать, что бесполезно было искать: раз мальчик раздет, значит, никакая собака его не найдет…

Кто-то успел позвонить в милицию, и удивительно быстро понаехало, Бог знает откуда, столько служивых, начали распоряжаться, давать команды, чтобы не мешали работать следствию. Один из старших офицеров скомандовал, чтобы участники поиска все построились на пляже.

— В колонну по одному медленным шагом — к месту преступления…

Ша-гом арш! Все должны увидеть, что мы нашли, кого охраняете.

Запомните это…

Колонна медленно продвигалась по камышам, проходила мимо мальчика и мимо притихших работников милиции, мимо сидевшего неподвижно отца…

…Олег Ф-н, капитан внутренней службы, выступал в зале суда 19 мая 1992 года. Говорить он не мог: его словно душило что-то. Потом собрался с духом, ровно, отчетливо произнес:

— Завтра Ване исполнилось бы тринадцать лет, у него день рождения.

И снова замолчал. Председательствующий в суде Леонид Акубжанов спросил, есть ли у него пожелания суду?

Голос Олега зазвучал вдруг неожиданно твердо:

— У нас с женой есть девочка. Ей четырнадцать лет. Второму мальчику — восемь. Третий ребенок родился, когда Вани уже не стало. Мы хотели назвать его Иваном. Но старые люди сказали, что это нельзя. Наверное так, мы назвали его Виктором… Да, у меня просьба к суду есть. Не надо его приговаривать к смерти. Не надо. Пусть будет 15 лет. Пусть меньше. Но тогда из казематов КГБ, где его так долго прячут, он попадет и нам. Слушай, Чикатило, что мы с тобой сделаем. Мы повторим все, что ты делал с нашими детьми. Чикатило, мы все повторим. И ты все, по капельке, почувствуешь… Как это больно. Меня, может, и не будет там. Ребята видели Ивана в камышах…

…Согласно заключению судебно-медицинской экспертизы смерть Ивана Ф-на наступила в результате 42 колото-резаных ранений груди, живота, левого плеча, что привело к обильной кровопотере.

Мальчик был жив, когда маньяк отрезал у него яички…

Чикатило среди «знаменитостей»

«Мы с ним были по разные стороны Кремлевской стены, он — внутри, я — снаружи, в палаточном городке у гостиницы «Россия», с угнетенным народом, — говорил Чикатило. — И теперь, — возмущался он, — Лукьянова лечат, дают ему возможность писать стихи… А почему меня, истинного борца, ущемляют опять? Но вы увидите, я еще о себе заявлю. Я напишу такую книгу!»

Почти пять месяцев очень близко наблюдаю за Чикатило. На глазах он меняется то так, то эдак, происходит какое-то внутреннее его перерождение. В самом начале, пораженный хлынувшими на него потоками ненависти и презрения, ужаса родственников погибших, Чикатило замкнулся, будто захлопнулся в панцире, сидел с отвисшей челюстью, отключившись от окружающих совершенно, чтобы не слышать, не воспринимать. Зал постепенно, от заседания к заседанию, успокаивался, все меньше становилось родственников, как правило, не очень состоятельных людей, которым хоть и оплачивает государство дорогу, дает командировочные, но при подскочивших ценах этого явно не хватает. И ездить на суд ежедневно им просто не по карману.

Психиатр Александр Бухановский еще до суда провел несколько сеансов реабилитации с подсудимым, и тот постепенно пришел в норму, ожил, слушал обвинительное заключение, пытался что-то дополнить, но по процессуальному кодексу это не положено, слово ему должны были дать позже. И дали. Он говорил, потом надолго замолчал. Но однажды снова попросил слова. А я до того еще почувствовал: он его попросит.

Дело в том, что, наслушавшись подробностей убийств, его стали называть людоедом, зверем, другими словами, выражавшими крайнюю степень презрения. Попросив слова, он начал признаваться в убийствах, которые раньше отметал. И рассказывал во всех страшных подробностях: как откусывал у живых и проглатывал языки, соски молочных желез, кончики половых органов мальчиков, как грыз матки, вырезанные у живых женщин и девочек.

Рассказывая все это, он, не осмеливавшийся взглянуть в глаза жертве, теперь краем глаза все же следил за теми, кто его только что унижал. Он их пугал. Людей, которые пережили самое страшное потрясение тогда еще, при потере ребенка, уже трудно было привести в трепет, но он чувствовал в этой своей мести удовлетворение от того, что и страх, и ужас, и внутренний протест на лицах он явственно видел. В это время передо мной был уже не робкий, забитый Чикатило, а тот, кто в прижелезнодорожных густых чащобах терзал очередную жертву. Это был убийца, вдруг почувствовавший гордость силой своей.

Часто с началом судебного заседания у Чикатило возникала потребность говорить. Кажется, что несет околесицу — глухой его голос в зале с ужасной акустикой расползается. Регулярно я делал в блокноте заметки — его разговоры, часто об одном и том же. Уговорив охранника, стоявшего прямо перед Чикатило, включить диктофон, несколько раз записал полностью. Там много словесного мусора. Но есть и очень любопытное: Чикатило много раз говорил о Председателе Президиума Верховного Совета СССР Анатолии Лукьянове, сидящем после августовского путча в «Матросской тишине». Как о равном по рангу. О человеке, с которым вместе должны были разрабатывать политику и иметь одинаковый политический вес. Но так получилось, что сражались они, к торжеству Чикатило, друг против друга.

«Мы с ним были по разные стороны Кремлевской стены, он — внутри, я — снаружи, в палаточном городке у гостиницы «Россия» с угнетенным народом, — говорил Чикатило. — И теперь, — возмущался он, — Лукьянова лечат, дают ему возможность писать стихи… А почему меня, истинного борца, ущемляют опять? Но вы увидите, я еще о себе заявлю. Я напишу такую книгу! Да она у меня уже есть… Все позавидуют. Да вы и сейчас мне завидуете».

Не дает ему покоя та, давняя мечта о славе, об известности. Было ясно: он себя представляет совсем иначе, чем воспринимаем мы, посторонние. И, став волею судьбы в центре печального, страшного в своей сути процесса, Чикатило начинает примерять на себя непонятно какую славу. Я, наблюдая за ним, жду, когда выявится, какую именно славу он вознамерился снискать себе теперь. Когда он рассказывал о новых убийствах — почувствовал: на кого-то он может навести страх. И он ловил момент, чтобы «добавить».

Его спрашивают участники процесса: неужели так ни одна жертва и не оказала ему сопротивления? Чикатило, кажется, искренне удивляется этому, смотрит на судью, задавшего вопрос, как на ненормального. Молчит, сделав и без того узкие губки еще тоньше. Длинный его нос, кажется, удлиняется. Чикатило просто обескуражен таким глупым вопросом. Вся эта гамма чувств выразилась в какой-то еле заметной волне, пробежавшей по лицу, вроде улыбки: злой, насмешливой, даже яростной. Но так, легкая волна — я уж его лицо изучил, знаю и по рассказам защитника Марата Хабибулина, и многие месяцы проведшего с Чикатило один на один следователя прокуратуры Амурхана Яндиева. Благодаря им, и я научился быстро определять смены настроения подсудимого по таким вот слабым проявлениям. Делая вид, что такой вопрос и ответа не стоит, Чикатило, худой, какой-то весь прозрачный и даже при росте 180 сантиметров кажущийся маленьким, невидным, невзрачным и даже ничтожным, отводит в стороны тонкие локотки, будто им мешают прижаться и телу мощные бицепсы чемпиона-тяжеловеса, наклоняет голову и уже не тем своим обычным тихим голоском, а каким-то другим, более низким, покровительственно спрашивает:

— А куда им было деваться? Я как на-ва-люсь всей своей массой, а ну — сто килограмм, даже больше… Куда-а там!..

Он безнадежно машет рукой, рубашка в оранжево-черно-белую клетку с надписью «Олимпиада‑80» при этом болтается, как на вешалке, на этих худых, прозрачных, желтоватых мощах. Но какая вера в его движениях: и в свою мощь, и в значительность. Он уже уверовал в себя и теперь не закрывается при появлении репортеров с камерами и не несет обычную галиматью: когда появляются камеры, он незаметно на себе все поправляет, раздвигает плечики — Чикатило начал не только понимать, что становится знаменитостью. Он создает образ преступника сурового и непроницаемого.

А мне все рассказ нашего земляка, Антона Чехова, вспоминается в таких случаях, когда я вижу эти приготовления Чикатило к съемкам. В одном его рассказе есть герой: ничтожный, забитый, маленький человек, мечтающий стать известным. И вот однажды он попал под извозчичью пролетку. Об этом появилась строчка в разделе хроники городской газеты. Прочитавшие сочувствуют, а он — с гордостью показывает: о нем в газете написано.

У Чикатило — один к одному. Мечтавший об известности политического деятеля, чуть ли не первого в стране — задатки, по его мнению, имел колоссальные, — Чикатило шаг за шагом смирился со славой совсем иного толка, и даже гордиться стал. Несколько раз в записях встретил фразу:

— Обо мне весь мир говорит… А вы — ничтожный ассириец, мафиози, пытаетесь меня ущемить… — указывал он на судью Леонида Акубжанова.

В книге рекордов Гиннесса отмечен ряд фигур, выделяющихся жестокостью и невероятным числом жертв. Чикатило утверждает, что у него их, пожалуй, за семьдесят. У Педро Алонсо Лопеса, отмеченного в книге рекордов — 300 девочек, так он сам признал, а нашли останки 53 детей, тут у них с Чикатило равенство. Названный в той же книге немецкий убийца Бруно Людке признал 85 жертв. Можно привести немало примеров из этой и других книг, посвященных данному вопросу, но число примеров не меняет сути: самые страшные из убийц — сексуальные. И на нашем суде психиатры отмечали: сексуальных убийц отличает единственное — число убитых.

Сейчас в Соединенных Штатах находится под судом каннибал Джеффри Дамер, «серийный», сексуальный убийца. Они с Чикатило по времени преступлений «работали» плечом к плечу, только по разные стороны планеты. Начали тот и другой в 1978 году. Правда, Чикатило задержали в ноябре 1990 года, а Дамера — годом позже. Темпы у них тоже были разные. У Дамера 17 жертв. Частями тел их были буквально забиты холодильники и морозильники — Дамер ел свои жертвы, а кроме того, получал удовольствие от вида расчлененного тела, законсервированных половых органов, кистей рук. Разный у них только ритуал, фетиши, у «серийных убийц». Главное же одинаково — к наслаждению идут единственным путем — путем преступления.

В одной из глав я назвал Анатолия Сливко, к которому обратился за консультацией следователь Виктор Бураков. Почему к нему, изощренному убийце, поехал следователь за помощью?

«Серийный» Сливко, в компании которого оказался и Чикатило, оставил после себя 17 жертв ритуальных убийств. Изучив его преступление, Бураков надеялся выйти на другого убийцу. Анатолий Сливко жил в Сибири с матерью. Отца у него не было. Как и Чикатило, его беспокоила слабая потенция, ставшая особенно заметной после того, как, отслужив в армии, вернулся домой. Это угнетало, унижало, однако приходилось мириться.

Но в жизни человека порой властвует случай. Такой был и у Анатолия. Шел он однажды по улице своего города, увидел толпу, подошел, пробрался вперед, и перед ним открылось неожиданное, трагическое: на мостовой лежал мальчик — жертва уличного происшествия. У него было прекрасное лицо. Удивительно чистая, выглаженная школьная форма: белоснежная рубашка, пионерский галстук, черные брюки и черные ботинки с блестящими массивными носками.

Когда глаза остановились на этих ботинках, а потом на крови, у Сливко произошел оргазм. Для него это было неожиданным потрясением, после которого он так и не смог прийти в себя. Уговорил мать уехать из этого города, сменить место жительства. Он бежал от этого непонятного, потрясшего его.

В городе Невинномысске Ставропольского края Анатолий устроился работать слесарем на местном химзаводе. Но, как оказалось, убегая как угодно далеко, от себя не убежишь. Еще не отдавая отчета в том, что делает, Анатолий организовал туристический клуб для школьников на общественных началах. Этому делу он отдавал себя без остатка. На свои деньги покупал для ребят школьную форму. Она уже стала другой, чем у того мальчика, но Анатолий доставал ботинки старого образца с массивным носком, сам начищал их до блеска, гладил рубашки и пионерские галстуки.

Не только родители, но и педагоги заметили его старания. Шло время. Сливко было присвоено звание Почетного учителя, потом и Заслуженного учителя РСФСР. Отмечалась при этом его индивидуальная работа с каждым ребенком.

А она принимала опасный характер. Одев мальчика с иголочки, разгладив каждую складочку, Сливко начинал проводить эксперименты, «воспитывать» в нем стойкость и мужество: ставил подставку, засунув голову мальчика в петлю, потом выбивал опору из-под ног ребенка. И — мгновенно вынимал из петли. Дикий ритуал? Но, приводя мальчика в сознание, делая искусственное дыхание, совершая другие манипуляции, Сливко получал половое удовлетворение точно так, как это произошло в далеком сибирском городе.

Но мальчиков ему все же было жалко. Он еще осознавал опасность для них таких экспериментов. Однако мысли о том, что их надо прекратить, у него уже не было. Сократить — да, было. Купил фотоаппарат, снимал всю процедуру. Затем, рассматривая фотографии, воспроизводил ритуал в воображении, и это успокаивало. Приедалось, нужна «свежая» картинка — ритуал повторялся. Сливко купил кинокамеру и получил живое изображение, оно действовало дольше, и все же требовалось «обновление».

Некоторых мальчиков оживить не удавалось. Надежно прятал трупы. Почти так же, как и Чикатило, — закалывал в лесополосах. Однажды, выбив опору из-под ног, увидел, что подросток прикусил губу, пошла кровь, и у Сливко тут же наступил оргазм. Ему хотелось повторения ощущения. Взял ножовку и отпилил блестящий носок ботинка, смотрел, как из ступни вытекает красная струя. Кинокамера продолжала работать, а Сливко получал наслаждение.

С тех пор он никогда не оживлял детей, «работал» всякий раз ножовкой, распиливая свои жертвы на части, разбрасывая, закапывая в чащобах. С 1964 по 1985 год пропадали мальчики. Милиция, конечно, заметила, что все они — члены туристского клуба. Обыски и поиски, однако, ничего не дали, как и установленное за Сливко наблюдение. Но однажды на работе, когда следователь приблизился к шкафу с красной стрелой и надписью: «Не трогай — убьет!», Сливко изменился в лице. Это заметили. И извлекли из-за дверцы школьную форму, фотографии, видеокассеты…

Сливко и Чикатило многие годы почти рядом, один в Ростовской области, другой — в соседнем Ставропольском крае, создавали себе славу суперубийц. Кажется, они попали в десятку самых-самых в мире.

Чикатило объясняет: он резал половые органы, вымещая зло за свое бессилие. Получал не только половое удовлетворение, но снимал напряжение, на время избавлялся от чувства тяжести и неполноценности.

Чтобы жертва ничего не заметила, не почувствовала, шел всегда впереди. Неожиданно набрасывался, наносил удар, обездвиживал. Свалив, начинал действовать ножом. Аккуратно наносил удары, чтобы не убивать сразу. В какой-то момент нож выполнял роль как бы полового члена: обычно в верхней части тела эксперты находили раны, в которых клинок, не выходя на поверхность, совершал до двадцати возвратно-поступательных движений. А когда все было кончено, Чикатило собирал одежду, разрывал, разрезал ее на части, ходил вокруг и разбрасывал. Закончив, принимался за обувь.

Однажды мальчишка оказал сильное сопротивление. Укусил за палец так, что сломал его. Ударил по ноге — Чикатило долго хромал. Но этот мальчик принес ему наибольшие ощущения. Торжествуя победу, Чикатило, убивший ребенка часов в пять вечера, всю ночь кружил в роще, ломая ветки, разрывая одежду, разрезая на куски обувь. Потом, удовлетворенный, вышел к Казенному ставу — так пруд называется, — отмыл кровь, привел себя в порядок, нашел пенек, сел, долго еще переживал моменты торжества. И только в пять часов утра покинул рощу, чтобы выйти и шестичасовой электричке.

Чикатило арестован. Но где-то под Вашингтоном действует подобный сексуальный маньяк, которого газетчики называют «Убийца Зеленой долины». На его счету уже около сорока жертв.

После очередного судебного заседания говорили об этом с психиатром Александром Бухановским. Я высказал ему сомнения: в Америке совершенно другие условия, иная жизнь, не может ли оказаться разработанная им методика там просто бессильной?

— А пусть ФБР обратится но мне. Я готов испытать свою методику, устроить ей международную проверку. И окажу помощь, в этом я уверен. Психиатрия не знает границ. Для нее есть только человек, в каких бы условиях он не жил: хороших, плохих или вообще ужасных — какая разница? И в одинаковой ситуации одни остаются здоровыми, сохраняют нравственное лицо, другие надламываются…

В последние годы на нас хлынул поток сообщений о разного рода преступлениях. Немало получаем информации и о всевозможных случаях сексуального беспредела. В обществе нарастает тревога, угнетает чувство постоянной опасности. Но надо иметь в виду: убийства, изнасилования, в том числе детей, были всегда, но только об этом молчали, создавая картинку безоблачного, благоденствующего общества. С началом гласности просто стали об этом говорить, отразили истинное состояние дел — и в этом вся правда.

Но самая страшная правда для каждого отдельно взятого человека в том, что вокруг его дома ходит маньяк в образе обычного рядового человека, семьянина, имеющего детей и внуков, любящего и любимого, в воспаленном воображении которого засела одна идея. Ради нее он готов убивать, убивать, убивать.

Откуда на нас такая напасть? И есть ли хоть какие-нибудь средства против эпидемии убийств, способных в любой момент отнять у семьи близкого человека. Кто знает?

«У нас секса нет»

Люди переживают колоссальные потрясения, когда возникают непонятные для них сексуальные расстройства. Кто поможет? Клиник, больниц таких, особенно на периферии, нет. Самый простой выход: нет секса. И нет проблем.

Наверное, многие помнят эту передачу. Шел «Телевизионный мост» между Советским Союзом и Америкой, прямой телеразговор, с популярными ведущими, цель его — ближе узнать друг друга: Америке нас, нам Америку в прямом общении. Во время передачи с американской стороны прозвучал раскованный вопрос, который наш человек встречает обычно, потупив глаза: «Как вы решаете проблемы секса?» Ну не принято у нас о таком говорить. Когда мы глаза подняли, увидели на экране смелую молодую женщину, которая дерзнула сделать решительный шаг: ответить. Бесхитростно и открыто заявила: «У нас секса нет…»

Если честно, она сказала правду, ставшую всемирноанекдотической. Так нас воспитывали и продолжают воспитывать. Мы так своих детей обучаем грамоте сексуальных отношений. Нет у нас секса ни дома, ни в школе, ни в институте, ни в больнице. И тем не менее… рождаются дети. Каждый день человека занимают сексуальные проблемы. Люди переживают колоссальные потрясения, когда возникают непонятные для них сексуальные расстройства. Кто поможет? Клиник, больниц таких, особенно на периферии, нет. Самый простой выход: нет секса. И нет проблем.

Сыщик Виктор Бураков, занятый день и ночь поисками сексуального маньяка Чикатило, поехал к Сливко не по наущению специалиста, а исключительно интуитивно. Он просил: Анатолий, помоги, расскажи, что это за явление такое, пожалей людей…»

Как становятся маньяками? Почему вдруг, ни с того ни с сего, человек начинает убивать? Ну а лечиться он пытался? Вопросов у Буракова было более чем достаточно. Как ни странно, Сливко искренне старался помочь. И о лечении рассказал. Когда возникли у него сексуальные проблемы, стал искать врача, что само по себе было проблемой: во-первых, какого, как он хоть называется? Во-вторых, где? Ему говорили, что это большая редкость, легче встретить зверя из Красной книги на городской улице. Но ему нужна была помощь, и все же он нашел врача. Тот внимательно выслушал, все долго и аккуратно записывал. Затем выписал какое-то лекарство, напутствовал:

— Попьешь элеутерококк, потом посмотрим…

Потом, когда и лекарство не помогло, сказал, что надо подождать еще, должно все восстановиться. Сливко возвращался от врача, увидел эту уличную сценку с мальчиком в школьной форме.

Андрей Чикатило тоже решился — пришел к врачу. Уже очень близко была его очередь. Но тут показался в коридоре знакомый милиционер. Чтобы не видно было, в какой кабинет он стоял, Чикатило сделал вид, что просто прогуливается. А сам боялся: вдруг подумает, что пришел, как алкаш, лечиться, пойдут разговоры потом, пьешь ты или не пьешь — попробуй «отмыться».

Милиционер остановился, поздоровался, поинтересовался…

— Да так, кое-какие дела были, вот и заскочил на минутку, — сказал Чикатило и… через много лет оказался за железной решетной в зале № 5 Ростовского областного суда.

На эту тему было у нас много разговоров с Александром Бухановским и непосредственно в здании суда, и во время вечерних прогулок — живем мы рядом по Пушкинскому бульвару, закрытому для автомобилей, располагающему к большей открытости и раскованности.

Он вспомнил случай, происшедший с ним еще в те времена, когда учился в аспирантуре. Аспирант — не самый богатый человек, Александр вынужден был в свободное от занятий время подрабатывать: дежурил в психоприемнике, дополняя теорию практикой.

Однажды подъехала туда милицейская машина, и из нее вывели парня. Парень как парень, ничего странного. А то, о чем милиционеры рассказывали, привело в шоковое состояние. Оказывается, задержали молодого человека во время полового акта с трупом молодой женщины в судебно-медицинском морге.

Мне приходилось бывать в моргах, по служебным делам, видеть тусклое освещение, пустые и занятые полки: своеобразная камера хранения потерянных жизней. В зрелом возрасте, когда человек повидал всякого, никаких особых эмоций увиденное не вызывает. Иначе чувствует себя даже и зрелый человек, если ищет пропавшего родственника, допустим. Ну а как парня-то занесло в морг, зачем он туда пошел, с его-то неустоявшейся психикой?

Знакомая девушка, студентка мединститута, повела. Показать: мол, мертвецы для нас, студентов мединститута, привычное дело. Мы с ним так, знаешь ли, рядом можем сидеть, пить кефир. С ними и другие студентки пошли с независимым видом, и парень всячески показывал, что на него это тоже впечатления никакого не производит, хотя был робким, стеснительным, и, как он позже признался, все же боялся. А тут — трупы, трупы и… запах. Внешне ему хотелось казаться спокойным. Изо всех сил старался, хотя внутреннее напряжение на пределе. Он никогда еще не имел опыта интимных отношений, не видел, по сути, раздетую женщину. А здесь вдруг сразу перед ним несколько обнаженных женских тел. От одного, молодого, он глаз не мог оторвать, так поражено было его воображение. В это время, как тогда у Сливко на улице, у него наступило необычайное половое возбуждение и оргазм. Временно доминирующий участок в центральной нервной системе, чрезвычайно активизировавшийся в данной ситуации, тормозил деятельность других. Так эта эмоциональная вспышка закрепилась условным рефлексом. И уже никакие способы попыток сексуального удовлетворения не действовали. Когда он вспоминал «картинку» морга, начинался сексуальный подъем. Парню нужен был только труп. Так он очутился в морге, где и был задержан милицией. Александр Бухановский никаких секретов не выдает. Он профессионал, специалист, который легко и свободно объясняет процессы, нам недоступные. Даже далеких от этих проблем, нас не может не волновать, быстро ли становятся обычные, нормальные люди маньяками, каннибалами, садистами? Нет, отвечает Бухановский, процесс формируется постепенно, не сразу, к такому состоянию человек идет через ряд обстоятельств, влияющих на его психику. При этом на одного они действуют, другой их даже не заметит. Например, добрый, отзывчивый, умеющий чувствовать чужую боль, нам свою собственную, способный к сопереживанию опасности не представляет. Человек, о котором говорят, что он и муравья не обидит, может ли причинить физические страдания себе подобным?

Но мы каждый день встречаем и совершенно других людей: буйная фантазия, богатое воображение, эгоизм, нежелание считаться с интересами другого человека, удивительное равнодушие к беде близкого. Мало ли среди нас таких, кому будто доставляет какое-то дьявольское наслаждение мучить ближнего неизвестностью, изводить мелкими, на первый взгляд, ничего не значащими придирками, упреками. Как в такой обстановке будет формироваться подросток, у которого структура полового поведения только формируется? А если еще подобный недобрый человек имеет незрелую сексуальность или сексуально слаб? Опасность нарушения сексуальной ориентации сохраняется и в более зрелом возрасте. Александр Бухановский это подчеркивает: в возрасте после 35–40 лет, когда и без того слабая половая конституция угасает, а фантазия, наоборот, буйствует, для формирования патологической системы достаточно попасть в ситуацию, которая бы вызвала потрясение своей необычностью. И, уточняет он, даже жестокостью.

История с парнем в морге, о которой рассказал Александр Бухановский, — случай некрофилии в чистом виде, когда сексуальное удовлетворение приносит труп. Сначала, как отмечалось, достаточно было картины, увиденной в морге. Потом она притупилась, парень повторил визит в морг уже тайно, чтобы вступить в половой контакт с трупом. Если бы его не задержали, он бы постепенно пришел к убийству, как это сделал Сливко.

Анатолий Сливко к убийству шел достаточно долго. Он мог держать себя в руках, как отмечают криминалисты, знающие историю его преступлений. Имел высокую степень социальной зрелости, уровень нравственных запретов. Не самым низким был его интеллект. Но отсутствие сексуальной жизни «включало» воспоминания, которые каждый раз вызывали образ мальчика, принесший потрясение. Они переросли в фантазии, мечты, каждый раз Анатолий рисовал всевозможные сцены, в которых появлялись разные варианты получения сексуального удовлетворения. Человек безусловно талантливый, Сливко от мечты перешел к реальному делу — созданию туристского клуба с реальными, а не из области фантазий, мальчиками, и уже не в мечтах, а наяву он становился главным исполнителем роли, которую разыгрывало его больное воображение. Он перешел от трупа, подброшенного ему волею судьбы, к производству трупов.

Так же «мастерски»», «артистично» исполнял свою роль и Чикатило. Вспомним: он, воспитатель, повел детей купаться на пруд. Одна из девочек уплыла далеко от берега, и Чикатило направился к ней как к объекту сексуальных вожделений. Был он еще на той стадии, когда лишь прикосновение к половым органам приносит удовлетворение. Руководитель экскурсии на пруд изображал, что именно он несет ответственность за жизнь вверенных ему детей, что он, строгий учитель, просто обязан следить за порядком, и ему еще спасибо скажут за строгость и требовательность. Девочка, уплывшая далеко от берега, предоставила ему возможность, преследуя собственные цели, показать свою власть, строгость, и он воспользовался ею для удовлетворения сексуальных потребностей. Однако, сам о том не подозревая, вступил в новую фазу падения: причинив девочке боль, неожиданно понял, как его волнует крик человека, почувствовавшего и испытавшего боль. И тогда следующим этапом были мечты, фантазии, разработка «сценариев», в которых сам являлся и исполнителем. А дальше — реализация «сценария», в котором кровь Лены 3-вой, первой его жертвы, станет для него новым, необычным потрясением, настолько ярким, что те, прежние его действия покажутся блеклыми, отрежет пути назад и на долгие годы сделает рабом поиска новых, все более острых ощущений.

В судебном заседании выступал один из свидетелей — работник видеосалона на вокзале. Он узнал в Чикатило человека, который приводил в видеозал детей, усаживал, расплачивался, уходил и возвращался к концу сеанса. Чикатило утверждает: фильмы ужасов его волновали, секс-фильмы — тоже, но потом приелись, после того как он воплотил фильм ужасов в действительность. На детей увиденное на экране действовало, они испытывали потрясение. Приглашая с собой, он не ждал отказа: хороший психолог, блестяще изучивший характер и потребности подростка и зная свои собственные, он верил, что, увидев большую кровь, мальчишка соблазнится на обещание еще большей. И предлагал, будто невзначай:

— Это что… Вот у меня видики! Вот там — да… Такое ты нигде не увидишь…

В стране, где всего несколько лет назад о фильмах ужасов и порнолентах говорили шепотом, вдруг открылись чуть ли не на каждом углу видеосалоны, показываются фильмы, от которых кровь стынет в жилах, потому что на экране она льется рекой. Где гарантия, что сегодняшние мальчишки с несформировавшимися структурами полового поведения и двадцати годам не пойдут по пути, указанному Чикатило: в то время когда у них идет процесс полового созревания, очень легко добиться потрясения, шока, ненужных эмоций. Потом обычные ощущения им уже удовлетворения не принесут. Их бы сегодня защитить от ужаса кровавых сцен, тем более замешанных на сексе. Во всем мире именно по настоянию психиатров, сексопатологов стараются щадить неустоявшихся детей, поэтому подобные фильмы разрешается смотреть в возрасте не моложе 21 года. В Ростове иногда в местных газетах с болью, горечью говорит об этих проблемах, призывая людей образумиться, специалист-киновед, писатель, гуманист в широком понимании этого слова Юрий Яновский. О нем вспомнят лет через 15–20, как и о Бухановском, который предостерегает:

— В странах Запада, да и у нас, динамика сексуальных преступлений официально составляет до пяти процентов уголовно наказуемых деяний, однако истинная цифра на несколько порядков выше. Ведь следствие и последующее судебное рассмотрение таких ситуаций, как говорится, боком выходит и пострадавшим. Показания, свидетели, акты экспертиз, досужие обыватели в зале. А там, глядишь, и молва по городу гулять пошла, которая не только упивается пересудами о частностях чужого горя, но подчас вообще все ставит с ног на голову. Наверное, потому и статистика, скажем, изнасилований, оценивается так: одно официально зарегистрированное на 20–100 совершенных. Перспективы и того тревожней. Социальное неблагополучие и соответствующий ему общественно-психологический климат, на мой взгляд, обернутся значительным ростом сексуальной преступности, которой «пика» достигнет только через 20–25 лет. Она же и сейчас не ограничивается посягательствами на личность, половую неприкосновенность и нравственность граждан. Все чаще «молох» сексуального вожделения отнимает у жертвы еще и жизнь. Между тем каждое из таких убийств несет и повышенную социальную опасность: жертвами нередко избивают малолетних; несмотря на молчание прессы, преступления на сексуальной почве быстро получают огласку, вызывают страх, ужас и панику у одних людей и озлобление, ответную жестокость — у других. Но такие преступления, как правило, совершаются без свидетелей, даже начатые расследования надолго затягиваются, еще больше усиливая психологический террор общества…

Специалисты давно, как говорится, бьют в набат, всеми мерами и средствами привлекая внимание общества к проблеме сексуальной преступности, на которую десятилетиями не обращали внимания: у нас же секса нет, какие могут быть проблемы? В Ростове на миллионный город «положено» всего две ставни сексопатологов. Могут ли они помочь всем, у кого возникли проблемы? Теоретически специалисты в состояний устанавливать точный диагноз и лечить. Разумеется, для этого нужны стационары. Но нет денег, нет времени, да и не считается нужным этим заниматься.

В Ростове сделан первый заметный шаг чтобы сексуальная проблема человека не привела его к преступлению, Александр Бухановский создал с товарищами частный лечебно-реабилитационный научный центр «Феникс», где возможно и анонимное лечение, даже и для тех, кто уже переступил порог дозволенного, не в ладу с Законом. Александр рассказал о сорокалетнем семейном пациенте «Феникса», который признался, что дважды был на грани убийств. Кто он, этот пациент, здесь не знают, паспорта не спрашивают. Ему помогли. Плакал, благодарил: не думал, не гадал, что сможет получить помощь, освободиться от маниакальной идеи…

Однако всем, кто нуждается в такой помощи и обращается за нею, «Феникс» физически не в состоянии ее оказать. Первыми берут только тех, кто уже на грани, на краю пропасти. Интересно в связи с этим так называемое таганрогское дело.

В Таганроге и в соседнем с ним Неклиновском районе параллельно с «Лесополосой» началась серия сексуальных убийств, также связанных с определенным ритуалом. Практически ежемесячно убийца выбирал жертв среди тех, кто носил очень короткие юбки и черные колготки. Серия, так и названная — «Черные колготки», уже насчитывала восемь жертв, когда сыщик Виктор Бураков и психиатр Александр Бухановский предложили идею — выступить по телевидению со специальной передачей. Начальник областного Управления милиции Михаил Фетисов помог получить эфир. В этой передаче прозвучало обращение к преступнику, в ней был закодирован своеобразный психологический ключ, на который убийца должен был отреагировать. Передача состоялась. Хотя убийца с повинной не явился, серия убийств «Черные колготки» прекратилась и до сих пор не возобновляется. Но возникла новая неожиданная проблема: в «Феникс» после передачи пришли три десятка человек, уже почувствовавшие в себе пробуждение зверя, кандидаты в Чикатило, практически подошедшие к роковой черте. Психиатрическая помощь их еще может остановить. Десять из обратившихся лечатся в «Фениксе» постоянно, строго анонимно, никто у них не спрашивал имен, адресов.

Но анонимность лечения, разумеется, повлечет за собой проблемы взаимоотношений с милицией — до сих пор по первому ее требованию положено предоставлять любые картотеки, документы, а какой выход здесь? Спросил об этом у Бухановского.

— Думаю, ответ тут однозначен: карточки я предоставлю. Но поскольку в них нет ни фамилий с именами, ни места прописки, следователю придется находить людей самому. Это его проблемы. Моя же заключается в одном: человек должен иметь право на психиатрическую помощь, в том числе и анонимную. И мы ее оказываем. Хватит нам держать людей на постоянном крючке. Мы, конечно, не боги, — продолжает Бухановский, — сразу всех не вылечишь. Но гарантируем понимание и стремление помочь. Жизнь у этих людей несладка: это постоянная борьба с самим собой, своими страстями. У многих возникают мысли о самоубийстве.

Если же человек переходит грань и совершает убийство, он должен знать, что рано или поздно подобные преступления раскрываются почти в ста процентах случаев. Остановлен же он может быть только двумя людьми: милиционером или врачом. И лучше — чтобы врачом и своевременно. Но для этого должно быть значительно больше мест, куда можно обратиться за помощью. Пока их унизительно мало, а сексуальных преступлений — много…

Да, слишком много. После того как о методике Александра Бухановского узнали в связи с делом Чикатило, к нему началось паломничество следователей из тех мест, где «серийные» убийства продолжаются. В одном из городов Сибири «серия» уже перевалила за тридцать жертв. Потрясают подобные преступления в Иркутске и в Москве, Тернополе, Омске, Харькове… Сексуальные убийства наводят ужас. А в то же время по международному телемосту наивная женщина заявляет определенно: «У нас секса нет!»

Кто же поймал Чикатило?

Почему возглавлял группу «человек из Центра»? Местные правоохранительные органы сами об этом просили, забросали «Центры» — российский и союзный — мольбами о квалифицированной помощи. Долго ее ждали, напоминали, наконец и приехал, а скорее, вернулся в Ростов человек действительно талантливый, умелый.

В конце декабря 1990 года журналистов Ростова пригласили на брифинг и сообщили «сенсационную» новость, о которой все, разумеется, уже знали: арестован особо опасный преступник, сексуальный маньяк и т. д. О том, каких трудов стоило раскрыть эту серию преступлений, рассказали начальник областного Управления внутренних дел Михаил Фетисов, заместитель прокурора области Виталий Калюкин и руководитель следственной группы Прокуратуры России Исса Костоев.

Почему возглавлял группу «человек из Центра»? Местные правоохранительные органы сами об этом просили, забросали «Центры» — российский и союзный — мольбами о квалифицированной помощи. Долго ее ждали, напоминали, наконец и приехал, а скорее, вернулся в Ростов человек действительно талантливый, умелый. С 1982 по 1985 год он уже работал в Ростове, выявил около семидесяти коррумпированных работников прокуратуры, суда, адвокатуры; осколками этих дел стали разоблачения крупных хозяйственных руководителей. Тогда о хозяйственных преступлениях средства массовой информации рассказывали много и ярко, а Исса Костоев с товарищами, наглотавшийся коррумпированной пыли с мундиров проворовавшихся прокуроров, очистивший правоохранительные органы от скверны, раскрывший и передавший хозяйственников другим следственным группам, остался, по сути, в тени. Кто-то не был заинтересован в распространении сведений о том, что коррупция разъела механизм борьбы с нею до такой степени и до таких размеров. Костоев заслужил славу. Но отплатили ему молчанием.

Не ради известности, конечно, работал, но все же, думаю, ему было обидно. Наверное, он презирал больше, чем все мы, проворовавшихся и имел на это моральное право. Однако когда однажды в разговоре со мной Костоев высказал нелестные суждения о товарищах, с которыми работал по «Лесополосе», о психиатре Александре Бухановском, как о человеке, преследующем исключительно корыстные цели, закралось сомнение, не тот ли это случай, когда, уличив в подлости нескольких, начинают уверять, что все тут такие? Тогда возникал сам собой вопрос: не отражался ли такой настрой на работе по «Лесополосе», требовавшей беспредельного доверия, уважения, особой спайки коллектива? Может, потому так долго и преступника искали? Некоторые участники операции от вопроса уклонялись, другие говорили:

— Ну, иногда, в спорах, может, и проскакивало высокомерие. Но он же начальник над всеми. А по работе всяко бывало… Дипломатичных выражений не выбирали.

Ладно. Раз считают, что начальству позволительно высокомерие, пренебрежение, о нем тоже говорили, Бог с ним. В конце концов убийцу поймали, чего еще? Но вскоре уклонявшиеся от моих вопросов ненароком или напрямую искали встречи и теперь уже сами поднимали интересующие меня вопросы. Выглядели обиженными.

Что-то произошло? Да оказалось, что появились публикации в московских изданиях, где Костоева представляли этаким суперсыщиком, раскрывшим суперубийцу. А доброго слова об огромной массе людей, участвовавших в операции, нигде не сказали. Якобы все делал он один. А между тем на момент задержания Чикатило в группе «Лесополоса» из 55 следователей милиции и прокуратуры 50 были донскими, сотни рядовых сотрудников исключительно местными. Говорили и другое: от подчиненных требуешь, чтобы блюли букву Закона, а сам? Раз не положено до суда говорить о деле, чего же интервью давать направо и налево? Не уверен в сделанном, готовишь общественное мнение заранее? Используешь положение? И разве мало было сделано до Костоева?

Следователь областной милиции Виктор Бураков, попросивший о встрече, был серьезно обижен, приводил свои доводы:

— Милиция привлекла Александра Бухановского, без которого искали вслепую. В его проспективном портрете преступника все было разложено по полочкам. Мы с ним на университетской электронно-счетной машине даже возможное место работы просчитали. Да вы посмотрите, как мы его со всех сторон обложили: на вокзалах, в электричках… Он же видел, чувствовал, во всяком случае: конец ему, поймаем. Проанализируйте хронологию убийств, посмотрите. Можно ли утверждать, что заслуги исключительно Костоева, а ошибки делала только милиция?

Что ж, давайте посмотрим хронологию. Я разворачиваю огромную таблицу, давно подаренную мне заместителем областного прокурора Виталием Калюкиным. Здесь в хронологической последовательности обозначена вся картина преступлений от первого до самого последнего. Называется эта «простыня» «Сводной таблицей по убийствам, совершенным Чикатило А. Р. в 1978–1990 гг.» В ней девятнадцать столбцов: год; номер по порядку; фамилии и имена жертв и их возраст; характеристики жертв; даты совершения убийств; дата и место обнаружения трупа; период с момента убийства до обнаружения трупа. Далее три графы о повреждениях: общее количество, характеристика орудия, причина смерти; в области глазниц; сексуального и садистского характера. Дальше: признаки маскировки трупа; наличие одежды на трупе; место обнаружения одежды и ее состояние. Две колонки экспертизы, затем вещественные доказательства, относящиеся к делу; чем завладел преступник; результаты опознания, проверки на месте; возможность нахождения преступника на месте совершения преступления.

Внимательно изучив эту «простыню», можно обнаружить интересные обстоятельства. 27 августа 1985 года в лесопосадках, примыкающих к Шахтинскому лесхозу была убита восемнадцатилетняя Инесса Г-ва — тридцать четвертая в этой страшной «серии». А следующая на территории Ростовской области жертва — неизвестная женщина, найденная на пустыре в районе автотранспортного предприятия в городе Красный Сулин. Дата обнаружения трупа — шестое апреля 1988 года.

Через два месяца после убийства Инессы Г-вой, почти за три года до следующего убийства на Дону, связанного с делом «Лесополоса», в ноябре 1985 года в Ростов приехал заместитель начальника следственной части Прокуратуры России Исса Костоев. Поселился в гостинице «Ростов», исполняя и свои прямые обязанности в Прокуратуре России. Он возглавил операцию «Лесополоса» в тот момент, когда сексуальный маньяк прекратил убийства на территории Ростовской области ровно на два года и восемь месяцев.

О любом деле, тем более таком сложном и «многолюдном», как это, рассказывать легче, если в нем есть человек, являющийся как бы ключевой фигурой. Мне представлялось, что многочисленные участники операции, все лучшие творческие силы должны были сосредоточиться вокруг руководителя. И строить рассказ надо так, чтобы ни один интересный человек не был обойден вниманием. А в центре Исса Костоев, трезвый, расчетливый сыщик, в руках у него все нити дела, он хитро плетет с помощью своих верных соратников сети, в которые в конце концов и должен был попасть преступник.

Но можно ли не учитывать во имя хорошего замысла того, о чем говорили некоторые участники операции, а потом и Виктор Бураков, высказавший не личную свою обиду: Исса Костоев прибыл к хорошо отлаженному делу, в котором преступник, почуяв опасность, как говорят криминалисты и охотники, залег, притом почти на три года. Он же взял на себя смелость говорить об операции в целом, хотя включился в нее с половины, умолчал о роли сотен людей, на плечи которых ложилась в этом деле основная нагрузка.

Неожиданно подтверждение такого рода претензий я получил еще с одной стороны, когда позвонил однажды домой следователю прокуратуры Амурхану Яндиеву, а трубку подняла его жена. После обычных приветствий Спросил:

— А где знаменитейший из сыщиков?

Она засмеялась:

— Знаменитый, это я от вас не первого слышу, но гляжу, славу себе другие делают… А я Амурхану сразу сказала: «Костоев все в Москве сидит. Ты ни ночи ни дня не знаешь, мотаешься, я тебя не вижу. Но запомни: на таких воду возят. Лавры все будут другому…»

Высказывание жены Яндиева «все в Москве сидит» требовало уточнений.

— А что тут непонятного? — говорили участники операции. — Был здесь наездами. Все тянул Яндиев. Вы у Фетисова спросите: на планерках он Костоеву сколько раз прямо говорил: чаще, дескать, бывать надо в Ростове, предметнее заниматься делом. А Костоев отвечал: «Вы так тут xopoшо все организовали, молодцы, мне тут и бывать не надо, дело идет…» А дело кончилось, обо всем и забылось.

Амурхан Яндиев на глаза попасть не старается. Разговоров не «инициирует». Хотя именно Яндиев, узнав о первой жертве Чикатило, Лене 3-вой, поехал в Шахты, ничего о деле не зная, заново быстро «раскрутил». Именно Яндиев установил: вышли на Кравченко, разработку Чикатило просто бросили, документы из дела изъяли — для них Кравченко был просто находка. Амурхан мне анекдот в связи с этим рассказал. Про мужика, искавшего свой потерянный рубль под фонарным столбом.

— Что ж ты здесь ищешь, если говоришь, что потерял там?

— Так тут же светло…

— Так и в Шахтах, — резюмировал Яндиев.

…В последний день октября 1990 года Костоев, приезжавший в Ростов, собирался ехать в Москву, встречать праздники дома. Но тут на станции «Донлесхоз» в лесопосадках нашли труп шестнадцатилетнего Вадима Г-ва. Ездили они туда вместе с Яндиевым. По возвращении Костоев уехал в Москву. А третьего ноября под проливным дождем Яндиев с майором Воробьинским мчались в Шахты. На окраине города в лесополосе был найден растерзанный Витя Т-ко.

Они с майором решили: если хорошо искать, следы найдутся. Не на земле, так в памяти — не пустые же электрички ходят. Мокрые до нитки, опрашивали людей. И нашли: две девочки из медицинского училища постоянно ездили на занятия в Шахты… Год назад видели: мужчина уговаривал мальчика выйти с ним, буквально тащил, тот упирался. Нет, мальчика не знают, на остановке в Шахтах убежал, прыгнул в трамвай. А мужчину все время видят:

— Да узна́ем мы его. Ездим здесь, встречаем — он все ходит туда-сюда…

Так Яндиев с Воробьинским нашли следы. Прямо на преступника вышли.

Яндиев позвонил Костоеву в Москву, доложил о новой жертве. И сообщил главное:

— Исса Магомедович! Вы уехали, а за это время я получил интереснейшие показания, где детально дается словесный портрет. Я уверен — это он, преступник. И, главное, свидетели его частенько видят в электричке. Они согласны принять участие в поиске. Вы учтите, он вошел в раж. Не сегодня-завтра мы его поймаем. Если вы останетесь в Москве, это случится без вас…

Собиравшийся встречать праздник в Москве, Костоев тем не менее приехал в Ростов 6 ноября. Они еще не знали, что Чикатило в этот день уже увел на одной из станций двадцатидвухлетнюю Свету К-к, оставил ее навсегда в глухих дебрях, вышел к электричке на станции Донлесхоз, где его и встретил Игорь Рыбаков…

Яндиев на мой вопрос о Костоеве ответил философски:

— Костоев руководил операцией постольку поскольку: его же от исполнения прямых обязанностей в Прокуратуре России никто не освобождал — тоже практика не из лучших. Вот он и забегался меж двух кресел. Можно ли усидеть в Ростове, когда Россия вон как велика, сколько преступлений… Поверьте моему опыту, я с Костоевым работал тут же, в Ростове, по коррупции в прокуратуре, суде, адвокатуре. Я вам скажу, специалист он высокого класса. Но обижаются на него тоже справедливо. Высокомерен, себялюбив, не умеет считаться с другими… Нельзя так…

Что ж, пришлось отказаться от задумки с «ключевой фигурой», плетущей хитроумные сети для преступника. Лучше пусть будет правда, какой бы она ни была. Мне так кажется: не было в этом деле с самого начала «ключевой фигуры», поэтому, может, и тянулось оно годами…

Пока суд да дело…

А Чикатило начал вести себя агрессивно. То угрожал объявить голодовку, то переходил на украинский язык и требовал переводчика, то настаивал, чтобы защитником в суде у него был юрист из украинского общества «РУХ», а то и устраивал безобразные сцены с раздеванием.

Читая многочисленные публикации о ростовском деле, заметил интересную деталь: в каждой статье ставился вопрос о том, как же Костоеву удалось добиться от Чикатило признательных показаний, но ответа на него так никто и не получил. Момент был очень серьезный: по закону, если задержанный или арестованный в течение десяти дней не признался в совершенном и ему не предъявлены бесспорные обвинения, его надо отпускать, как говорится, с миром.

Именно такая ситуация сложилась и здесь. И все же Чикатило на десятый день показания дал. Разве не интересно, как следователю удалось их добиться? Костоев обходил данный момент молчанием. Как быть в подобном случае журналисту? Наверное, можно ограничиться какой-нибудь фразой о дуэли, схватке сыщика с убийцей… О мастерстве следователя… Умении расположить к себе… Но лучше знать, как это было на самом деле.

Когда стало ясно, что признательных показаний в обусловленные сроки добиться не удастся, на помощь позвали психиатра Александра Бухановского. Он должен был своими средствами убедить Чикатило в необходимости перешагнуть через мешающий ему барьер и начать сотрудничать со следствием. Целый день продолжалась эта работа. Бухановский услышал исповедь подследственного. На следующий день Чикатило начал давать показания следователю. Иногда наступали моменты, когда снова замолкал. Вызывали Бухановского, и тот обеспечивал успех допроса… Короче говоря, не было никакой схватки умов. Подследственному нужна была помощь психиатра.

Казалось бы, помог тебе человек, будь благодарен ему. Но замечаю, встречаясь с Бухановским, Костоев не здоровается, не разговаривает. Заговорил об этом с Костоевым.

— Он корыстный человек, — сразу встрепенулся Костоев. — Только и заботится, чтобы на своей идее деньги сделать…

Я напоминаю о проспективном портрете преступника, о том, как удалось получить показания Чикатило.

— В печати пишут: преступника «вычислил» психиатр. Ничего этого нет, что он мог вычислить? Пойдемте, покажу…

Идем в кабинет, с нами и прокурор Николай Герасименко. Костоев, не отдавая листок в руки, показывает: вот, дескать, предсказания Бухановского, что в них полезного?

Действительно, в этих ничего полезного нет. Они у меня тоже есть: эти «предсказания» делал другой психиатр. Очень интересно. Я достаю диктофон:

— Не надо, зачем диктофон? Мы же просто говорим…

Потом он «просто говорил» о том, что не помог психиатр и в следственном изоляторе…

Я напоминаю о том, что окончания того разговора в изоляторе до поздней ночи с нетерпением ждали и другие следователи по делу «Лесополоса». Психиатр им тоже рассказал о результатах, пообещал: «Завтра он будет давать показания». И Чикатило их начал давать…

— У Бухановского на уме деньги и мировая слава. Вот и все, — сказал Костоев…

На суде Бухановский возглавлял группу психиатров, вместе с ними постоянно находился в зале, накапливал научный материал. Исса Костоев и прокурор процесса Николай Герасименко неразлучны, постоянно что-то обсуждали над какими-то бумагами…

Подсудимый пока показания дает, приводя множество страшных деталей, хотя и предупреждал следователей, что его психика не выдержит этих воспоминаний.

— Мне на тот свет пора уже давно, — говорил Чикатило. — Я хочу ускорить суд и свой конец…

И тем не менее сначала незаметно, потом все явственнее чувствуется что-то неладное. Суд иногда вынужден уклоняться от главного, занимаясь второстепенным. Судью Леонида Акубжанова упрекают в «обвинительном уклоне», местная и центральная печать подливают масла в огонь…

В некоторых странах судьям не рекомендуют, а то и запрещают в ходе процесса вообще читать о том, что пишут по конкретному судебному разбирательству средства массовой информации. Акубжанов выступил с таким заявлением: «Анализ публикаций в центральной и местной прессе по данному делу заставляет меня сделать настоящее заявление. Журналисты в нарушение принципа презумпции невиновности уже однозначно осудили действия Чикатило, безапелляционно признав его виновным по всем пунктам предъявленного ему обвинения, хотя до приговора суда никто этого делать не вправе. Больше того, эту однозначность к безапелляционность средства массовой информации приписывают и мне, что не имеет под собой никаких оснований… Считаю необходимым сказать об этом, чтобы у общественности не возникало недоумения по поводу заявлений, сделанных якобы от моего имени…»

Суд отправляется в совещательную комнату, чтобы вынести решение: «Что касается выступлений печати, то пресса в публикациях отражает свое мнение, а не мнение суда, которое он может высказать только в приговоре».

Представитель обвинения Николай Герасименко постоянно выступает с заявлениями: «Суд оскорбляет подсудимого…», «Высказывание судьи можно расценить как имеющее обвинительный характер…».

Судья однажды даже поинтересовался у Чикатило: он тоже так считает?

— А мне все равно, — сказал Чикатило. — Я такого не заметил. А пресса называет убийцей, так я и не отрицаю, все правильно…

Но вдруг подсудимый, во всем сознавшийся, даже в преступлениях, которых не было в обвинительном заключении, сделал сенсационное сообщение: он свою первую жертву, Лену 3-ву, не убивал. Сенсация состояла в том, что те, кто «подвел» Кравченко по этому убийству к расстрелу и находились под следствием, снова становились героями, а добившийся оправдания Кравченко Костоев — антигероем.

А Чикатило начал вести себя агрессивно. То угрожал, объявить голодовку, то переходил на украинский язык и требовал переводчика, то настаивал, чтобы защитником в суде у него был юрист из украинского общества «РУХ», а то и устраивал безобразные сцены с раздеванием. Произносил какие-то несвязные фразы о том, что его травят, что вокруг мафия, что не брал линолеума и аккумулятора, и даже о том, что в голодный год его маленького брата съели каннибалы. По всему видно, что ему бы не помешала помощь психиатра. В некоторых странах участие такого специалиста в подобных судебных процессах является нормой.

Защитник подсудимого Марат Хабибулин поставил вопрос об официальном участии Бухановского в судебном заседании, обосновывая это тем, что с подсудимым у него отлажены контакты.

Обвинитель Николай Герасименко выступил против. Его довод: коль заключение о вменяемости Чикатило давал Институт судебной психиатрии имени Сербского, было бы логичным участие его представителя…

А на следующий день Герасименко сделал странное заявление: как ему стало известно из выступлений печати, Бухановский имел встречи с обвиняемым еще на стадии следствия. И попросил суд допросить психиатра в качестве свидетеля по первому эпизоду, то есть по убийству Лены З-вой.

Почему странным кажется заявление Герасименко? Потому что в деле должно находиться Множество материалов, связанных с Бухановским. А прокурор ссылается на средства массовой информации. Естественно, возникают вопросы: не знакомился с делом или документов в нем нет?

Свидетель находиться в зале суда по закону не имеет права, и Александру Бухановскому приходится уйти. Чикатило теперь ведет себя еще более несносно, заявляя: «На этом собрании надо мной издеваются…» Объявляется перерыв для консультации защитника с подсудимым…

Газеты оценили то, что происходило в суде, как недостойную возню, мешающую судебному разбирательству продвигаться к истине. Газеты отмечали: Бухановский кому-то мешает, его намеренно выдворили из зала.

Было интересно знать, как все это оценивает Костоев. Я говорил с ним о ходе суда. Он своих позиций не скрывал. В Ростове нет достаточно квалифицированных судей, чтобы вести такой процесс. Однозначно: суд должен быть закрытым. Добавил: они собрали достаточный материал о всевозможных нарушениях. Каких же?

— А скоро узнаете…

Чикатило вскоре подал ходатайство об отводе всего состава суда:

— Этому суду я не доверяю. Это ассирийская мафия… — сказал он.

Защитник ходатайство поддержал.

С большой речью в поддержку его выступил и Герасименко. Он обвинил председательствующего в суде во множестве нарушений, не называя их конкретно. Поговорил об обязанности суда строго соблюдать законы, права граждан, независимо от того, по какую сторону барьера находятся они в суде… И сделал заключение, что дальнейшее рассмотрение дела в данном составе суда невозможно…

Ходатайство об отводе судом было отклонено. Но журналисты, видя, как активно ведет себя Костоев, уже называли его дирижером и предсказывали новые неожиданные повороты. И их было достаточно.

Очень скоро мне позвонили из приемной председателя областного суда:

— К нам поступил документ, который и для вас будет интересен, коль вы заняты в процессе…

Это было представление прокурора области Альберта Посиделова председателю областного суда Антонине Извариной «О нарушениях законности при рассмотрении уголовного дела по обвинению Чикатило А. Р.».

Документ удивительным образом повторял все то, о чем мне говорил… Костоев.

Например, в процессуальном кодексе есть такое заседание — распорядительное. По времени оно проходит между следствием и судом: обвиняемому объявляют на нем, что он предается суду. Оно, говорится в документе, проведено с нарушениями, Леонид Акубжанов не проставил дату проведения. Кроме того, прокуратура не давала поручения участвовать в заседании обозначенному там прокурору…

Далее: несмотря на то что дело касается интимной жизни многих людей, разбирательство производится в открытом судебном заседании…

…Председательствующий почти каждое заседание начинает с чтения нравоучений подсудимому за совершенные преступления… обращает внимание присутствующих в зале граждан и прессы на неординарное поведение Чикатило, отмечает, что речь подсудимого «невнятная», «непоследовательная»… делает бестактные замечания в его адрес: «не крути головой», «подтяни челюсть» и др.

Документ содержал просьбу провести служебное расследование и в соответствии со статьей 3 «Положения о дисциплинарной ответственности судей, отзыве и досрочном освобождении судей и народных заседателей судов РСФСР» возбудить дисциплинарное производство в отношении Леонида Акубжанова, решить вопрос о его дисциплинарном наказании…

Я показал документ юристам, попросил прокомментировать. Они откровенно смеялись: в судопроизводстве можно найти сколько угодно петель и крючков, чтобы затормозить любое дело. Это откровенно тормозят, используя любые зацепки…

Все же спросил у Антонины Извариной, председателя облсуда, будут ли давать бумаге ход?

— Да что вы? Это же грубое вмешательство в ведение процесса. Или вы думаете, что мы не следим за его ходом?..

А хода суда не было. Десятки потерпевших, мотающихся впустую в Ростов, разумеется, возмущались. «Цирк», «откровенная возня», «непонятная игра», «комедия» — так говорили они о суде.

Тогда встал Олег Ф-н, отец Вани, найденного в камышах в Новочеркасске.

— Мы долгое время наблюдаем, — заявил Олег, — что крутит делом, как хочет, один человек. Он постоянно что-то на наших глазах обсуждает с другим товарищем. Непонятно, чьи интересы и какие он здесь представляет. Но мы прекрасно видим, чего он добивается: помешать процессу, сорвать его. Я заявляю отвод этому человеку. Называю его: представитель Государственного обвинения Герасименко…

Это было 19 мая. После совещания суд вынес определение: «Потерпевший Ф-н заявил отвод гособвинителю по делу Герасименко по тем мотивам, что тот ведет дело к срыву и выступает в этом вместе с защитой. Судебная коллегия находит заявленный отвод прокурору подлежащим удовлетворению. Прокурор на всем протяжении данного судебного процесса ведет линию на его срыв. Его позиция фактически совпала с позицией подсудимого, что неоднократно было отмечено в определениях суда. Больше того, грубо нарушая действующее процессуальное законодательство, прокурор проводил свою позицию и за рамками данного процесса, оказывая таким образом незаконное давление на суд, с целью прекращения слушания дела. Эти обстоятельства дают основания считать, что гособвинитель Герасименко лично, прямо или косвенно, заинтересован в этом деле. Рассмотрение столь сложного дела при таких действиях гособвинителя делает объективное, беспристрастное разбирательство и установление истины по делу весьма сложным, фактически невозможным. А прокуратура может направить в судебное заседание другого гособвинителя, о чем уведомить Генерального прокурора России…»

Судебная коллегия определила:

Отвод, заявленный потерпевшим Ф-ным гособвинителю прокурору Н. Ф. Герасименко, удовлетворить. Освободить гособвинителя Герасименко Н. Ф. от дальнейшего участия в деле. Слушание продолжить…»

Такого поворота никто не ожидал. И Герасименко тоже. Он еще медлил.

— Вы свободны, товарищ прокурор, — напомнил ему Акубжанов. Собрав бумаги, Герасименко удалился.

…В тот день после судебного заседания я зашел к ним в кабинет на втором этаже. Костоев и Герасименко сидели молча, настроение у обоих было подавленное.

— Ну что, теперь в Москву? — спросил я, обращаясь к ним.

— Я еще с недельку побуду, подожду, что скажет Российская прокуратура, — сказал Герасименко.

Костоев помедлил. Потом произнес:

— А я завтра же улечу. Мне здесь больше делать нечего. — Потом встал. — Да, завтра же в Москву, — сказал он так, будто принял важное решение.

После того как прокурор Герасименко был выведен из состава суда, заседания на некоторое время были прерваны. Причина веская: в процесс ввели сразу двоих представителей обвинения, чтобы максимально обеспечить соблюдение законности в ходе рассмотрения дела. Прокурорам потребовалось время для ознакомления с материалами. Судебные заседания продолжились, и шли они теперь удивительно ровно и продуктивно, без крючкотворства, и даже два прокурора не усмотрели никаких нарушений закона.

В числе последних свидетелей по первому убийству был допрошен Александр Бухановский. Речь, произнесенную им в суде, я и представляю с небольшими сокращениями в следующей главе.

О чем сказал Бухановский.

«Уже к середине первого дня Чикатило впервые в жизни рассказал о том, что с ним происходило, как это начиналось, как случилось первое убийство, как это мучило его…»

Уважаемый суд! Я — внештатный научный консультант отдела по раскрытию особо тяжких преступлений отделения уголовного розыска областного УВД. С весны 1984 года, по инициативе начальника отдела В. В. Буракова, началось мое сотрудничество с милицией по уголовному делу «Лесополоса». Обращались тогда ко многим, в том числе и на нашей кафедре. Но так случилось, что постоянно работал с этой бригадой лишь я. Хочу отметить, что именно милиция постоянно проявляла инициативу в контактах с наукой, во всяком случае, в той области, в которой пришлось работать мне. В тот период работа никакими договорами, к сожалению, не оговаривалась. Просто весьма часто собирался узкий круг лиц и передо мной ставили те или иные задачи. Paбота осуществлялась совершенно бескорыстно, если говорить о деньгах, хотя, по некоторым оценкам, только создание проспективного портрета преступника стоит не один десток тысяч долларов. Вынужден об этом сказать, ибо в одной из публикаций недавно заявлено о моих «личных корыстных интересах».

Да, в то время когда с ужасающей регулярностью гибли женщины и дети, ни у кого и мысли не могло появиться иной, кроме скорейшего задержания преступника. Это был долг: у кого оплачиваемый, профессиональный, у кого — гражданский.

Работа оказалась весьма трудоемкая и наукоемкая. Ее можно разбить на три этапа. Первый — розыскной период.

Главная его задача — создание проспективного портрета преступника. Создано два портрета — один в 1984 году, объемом семь страниц машинописи, второй, главный, объемом 65 страниц, несколькими годами позже. В основу разработки легли не 53 известных на сегодня случая, а всего 23, и работа была выполнена не в 1990 году, когда его задержали, а на материале одного из самых тяжких периодов — до 1985 года. Это сейчас многие горазды стучать себя в грудь и показывать пальцем на милицию. А я видел, и не со стороны, в работе, именно милицию, сыщиков, убежден — лучших.

Полностью с реальным человеком, задержанным через несколько лет, совпало все. Чтобы не быть голословным, передаю этот документ судье, так как в последнее время следователь, пользовавшийся этой разработкой, почему-то об этом забыл и заявляет в прессе, что в многотомном деле, этого документа нет. Может быть, он забыл его туда положить? Ведь насколько я понимаю, именно он выбирал, что включить, а что не включать в эти тома. Я хотел бы исправить эту забывчивость.

Центральная задача периода следствия — работа с Чикатило в качестве специалиста, начавшаяся 29 ноября 1990 года и завершившаяся 25 января 1991 года. Я понятия не имел, что кто-то задержан, когда меня неожиданно срочно вызвали из клиники утром 29 ноября. В штабе следственной бригады объяснили, что задержан человек и все убеждены, что это именно тот, кого столько лет искали. Но ситуация тупиковая — он не раскрывается, прямых улик против него нет, а уже идет 9‑й день его содержания под стражей. Именно тогда я впервые узнал о роковом для следствия значении этого срока. Поэтому обращаются за помощью к психиатру, уже давно работающему в этом деле.

Работа началась и потом проходила в кабинетах Следственного управления КГБ. Костоев поставил ряд актуальных для него задач, которые мне приходилось решать и ранее при работе с подозреваемыми: тот ли это человек, которого столько лет ищут, совершал ли он инкриминируемые ему убийства, какие и где, каким способом уводил свои жертвы, почему они за ним шли, когда и как начинал свою агрессию, что, в какой последовательности и зачем с этими людьми делал, куда девал пропавшие вещи, и еще многое… Так как это была не первая подобная работа (первая с Костоевым, но не первая по ходу расследования дела), я поставил те же условия, что ранее оговаривал с Бураковым. Эти условия — морально-этического свойства. А именно: я врач, а не следователь, а посему получать признательные показания от подозреваемого не должен; работать буду не под протокол, а с глазу на глаз с ведением только своих собственных записей; если преступником окажется Чикатило, его признания, данные мне, не должны использоваться против него, ведь речь шла не о допросе, а фактически — исповеди. Условия были приняты.

Итак, 29 ноября я работал с Андреем Романовичем вдвоем с утра (примерно с 9.30) и до позднего вечера с перерывом на обед. Да и работа закончилась не потому, что мы устали, а из-за строгого исполнения в тюрьме КГБ, режима дня.

В самом начале беседы я, в соответствии с законом, представился как врач-психиатр, дал ему свою визитную карточку, рассказал о своей работе с милицией и о работе над портретом (который был представлен нам Костоевым, лежал на столе, и мы несколько раз возвращались к его отдельным фрагментам). В подобной работе есть принципиальные тонкости, о которых я не хотел бы говорить на суде. Уже и середине первого дня Чикатило впервые в жизни рассказал о том, что с ним происходило, как это начиналось, как случилось первое убийство, как это мучило его, о своей тяжелой жизни и о многом другом (ксерокопию записей того дня передаю в суд). Вечером, завершая работу, я высказал свою точку зрения, сказав, что считаю все случившееся болезненным расстройством (об этом я сказал тогда Костоеву, в своей точке зрения убежден и сейчас). Тогда же обещал, что если суд сочтет необходимым прибегнуть к моей помощи, я постараюсь и в суде объяснить механизм поломки его мозга и психики. Обещал выполнить его просьбу и объяснить все это членам его семьи, которые также являются жертвами его преступления, только незарегистрированными. А семья — одно из немногих, чем по-настоящему дорожил Чикатило. Я был свидетелем того, как он плакал, получив 30 ноября первую записку от жены. Рыдая, он искренне сокрушался оттого, что причинил столько горя своим близким. Эта работа помогла ему преодолеть внутренние психологические препоны, и со следующего дня, насколько мне известно, он начал сотрудничать со следствием. Однако это сотрудничество не было беспредельным. Возникала необходимость в обсуждении принципиально новых, необычных явлений, и он опять замыкался. Например, когда следствие дошло до выяснения судьбы пропадавших вырезанных органов. Сразу хочу высказать убеждение: Чикатило не уклонялся от сотрудничества со следствием, во всяком случае, по тем проблемам, в решении которых участвовал я. Здесь препоны иного, психологического свойства, лежащие внутри него самого.

Таким образом, в последующем еще не раз я привлекался к работе с Андреем Романовичем — когда на день, когда на полдня, каждый раз, когда следователь сталкивался с непреодолимыми для него психологическими трудностями, блокировавшими дальнейший ход следствия. Так, 30 ноября официально было оформлено постановление о привлечении меня в качестве специалиста, и в тот день мы работали вначале, но недолго, втроем, потом опять наедине. Работа продолжилась 13 декабря, когда я был вызван официально, через ректорат. В этот день решались вопросы развития криминального сексуального поведения, его возникновения, что было очень важно для следствия. Еще одной из задач на этот день было выяснение смысла повреждений и судьба удаляемых органов. Использование специальных знаний и методов и на этот раз помогло Чикатило преодолеть себя и впервые в своей жизни рассказать о том, чего не мог поведать не только следователю, но и избегал вспоминать сам. Путь был проторен, Чикатило психологически подготовлен и в последующем начал продуктивную работу со следователем и по этой тематике. Передаю суду копию моих записей того дня.

День 18 января был посвящен, по заданию следователя, анализу и выявлению легенды, которая обеспечивала ему беспрепятственную проводку жертв от места контакта с ними до места происшествия. Копию этих записей передаю суду.

Был еще один день — 25 января, но часть записей, сделанных тогда, не сохранилась, думаю, что они остались у Костоева. Дело в том, что я не имел права выносить эти записи из кабинета, они хранились у Костоева в сейфе Управления КГБ, где он наедине работал с Чикатило. Лишь в последующем я смог их вернуть, а то сегодня, боюсь, мне нечем бы было доказать правдивость своих слов.

Необходимо отметить, что в процессе этой работы мною, как специалистом, давались советы Костоеву по психологическим особенностям ведения следствия, подхода к обвиняемому. И это тоже задачи специалиста в уголовном деле. Так, например, была показана возможность использования письменной продукции. Например, задания по типу «сочинение на заданную тему». Одну из сохранившихся у меня копий передаю суду как пример такого подхода. На второй странице можно обнаружить весьма важные доказательства следственно-оперативной значимости подобной работы.

По персональному приглашению директора институт им. Сербского я участвовал в конференции, обсуждавшей клинические и судебно-психиатрические вопросы по Чикатило. Там выступил и я. Обсуждать вопрос экспертизы в качестве свидетеля не намерен. Но как специалист скажу, что она в суде необходима. Никто не уполномочивал меня, давать суду советы, но, если можно, я бы предложил независимую экспертизу в составе трех человек: представителя института им. Сербского, например, ведущего специалиста по судебной патосексологии А. А Ткаченко, он, кстати, был и членом экспертной комиссии по Чикатило; заслуженного деятеля науки, профессора А. Е. Личко (Ленинград), крупнейшего специалиста по той патологии, которая выявлена у Чикатило, и, если бы не возражали, меня, ибо я единственный, кто проводил анализ случая не по тем материалам, которые готовило следствие, а лично делал выборку необходимых для психиатра фактов по материалам дел. Если формула «практика — критерий истины» остается верной, а портрет, созданный мной, не фикция, то суд имеет бесспорное доказательство моего профессионального уровня и знания предмета обсуждения.

С начала суда, и даже еще за некоторое время до него, начало происходить что-то не совсем понятное. Прогнозируя возможный вариант развития ситуации как психиатр и психолог, я через печать предостерегал: «Не дай Бог, если участники огромной коллективной работы станут тянуть одеяло каждый на себя. Опыт уникального расследования может просто утонуть в схватке амбиций. А ведь надо продолжать работу, которая должна стать в итоге «эталонной».

Дальнейшее развитие событий подтвердило мои опасения. Хотел бы ошибиться, но мне кажется, что есть какие-то скрытые механизмы, которые мешают суду, нарушают течение процесса, препятствуют нашей научной и практической работе, дискредитируют одних участников большой работы и возвеличивают других в угоду интересам или какому-то заранее созданному сценарию. Чьим? Ответ на этот вопрос не в моей компетенции. Могу привести лишь некоторые факты, с которыми столкнулся лично я. Из зачитанных 10 нюня материалов дела ясно, что я привлекался в качестве специалиста 29 ноября 1991 года менее чем на два часа. Не хотелось бы думать, что заведомо неверные сведения являются следствием заранее и трезво продуманной акции, цель которой — принизить мою роль. Для меня важно лишь подтвердить возможности нового научного направления, мы здесь друг другу не конкуренты. Насколько я понимаю, из материалов дела полностью исключена и работа специалиста по личным заданиям следователя в последующие дни — до 25 января 1991 года включительно. Но ведь эта работа может быть подтверждена и документально и свидетелями. И еще. Ведь каждый раз привлечение специалиста происходило по инициативе следователя, и каждый раз решались сложные, непосильные в той ситуации для следователя вопросы. Причем решались так, что на следующий день тот же следователь получал возможность продуктивной работы с обвиняемым. Сегодня же, характеризуя своего недавнего помощника в прессе, Исса Костоев пишет о «личных корыстных интересах… некоего Бухановского» («Московская правда»). Кстати, слово «некий» в русском языке означает «неизвестный, малоизвестный». И это о том, кому когда-то предлагал совместно написать книгу.

Уже 29‑го Исса Костоев категорически запретил сообщать какие бы то ни было сведения о работе с Чикатило членам оперативной группы, хотя и было известно, с каким нетерпением они ожидают, невзирая на поздний час, результатов моей работы, подводившей итог их многолетнему титаническому труду. Я не смог быть столь жестоким и нарушил распоряжение, тем паче что 29 ноября моя работа никак официально не оформлялась и я не был связан подпиской о неразглашении. Тогда ни я, ни они этого запрета понять не могли и по этому поводу недоумевали. Однако последующее развитие событий многое для меня прояснило. Тогда же мне стало понятным, почему обвинение отвело ходатайство о привлечении меня к суду в качестве специалиста. Ну пусть бы отвели меня, но предложили иного. Так нет, рискнули процессом. Этим же сценарием я объясняю и то, что невзирая на мою письменную просьбу допросить меня как свидетеля первым, я допрашиваюсь самым последним. Кому это было нужно и зачем? Зато я был полностью лишен возможности присутствия на процессе. А ведь все знают, что здесь работает единственная по этому процессу научная группа, созданная мной. Ее задача — ведение психолого-психиатрического протокола судебного заседания. Группа есть, а руководитель отстранен. Парадокс, наказание или что-то иное? Хочу просить суд, если это только возможно, стать беспристрастными судьями и в этом вопросе. Пора внести ясность: значима ли возможная роль психиатрической науки в ходе розыска и следствия? Может ли чем-нибудь помочь предлагаемый нами метод розыску и следствию, или все это ловкая мистификация лжеученых? Быть может, все эти разговоры о портретах и работе с Чикатило фикция и плод недобросовестного воображения автора? В ответах на эти вопросы заинтересован не только я. За ними большое социально значимое дело, важное в первую очередь как раз для правоохранительных органов, от которых, быть может, его и надо защищать. Одновременно это и моя защита.

И еще один аспект, о котором считаю необходимым сказать. О моральной и профессиональной ответственности по поводу привлечения к свидетельским показаниям специалиста, участвовавшего в роли, подобной моей. Серийные сексуальные преступления продолжаются и у нас, и за рубежом. Еще не закончился процесс по Чикатило, еще не пойман преступник в Таганроге, завершается нами объемный труд по одному из крупнейших городов России, где жертвами очередного фигуранта уже стали более 30 девочек и женщин. Только что от нас улетел представитель одной из самых крупных прокуратур России, по чьей просьбе мне предстоит войти в камеру к подозреваемому, находящемуся там уже почти 5 месяцев, с той же миссией. Я очень прошу суд взвесить, с какой совестью я буду это делать, если меня вынудят давать показания по отдельным эпизодам, ставшим мне известными в результате специальной работы с Чикатило. О какой доверительности может идти речь в работе с человеком, которому угрожает смертная казнь и который после работы с нами преодолевает инстинкт самосохранения и идет на сотрудничество со следствием.

И еще одно обстоятельство. В этом зале мы имеем дело не с банальным криминальным событием, а с криминальным аспектом медицинской, психиатрической, проблемы. Надо учесть, что нет одного Чикатило. До начала суда их было три. Сейчас вы видите одного из них, не того, что сидел в зале в начале процесса. Я думаю, что вы сейчас видите того, который убивал. Простите, если вмешиваюсь не в свое дело, но умолчать как специалист не могу. Если бы была моя воля, я прервал бы сейчас процесс на 2-3 месяца, чтобы дать прийти в себя в первую очередь Чикатило. Возможно, тогда суд будет достойно завершен.

В заключение хочу сказать следующее. Почему-то у некоторых участников процесса сложилось неверное впечатление о том, что я охотно иду на контакты с журналистами, ищу их, занимаюсь саморекламой. Я могу смело утверждать, тем паче что делаю это в присутствии аккредитованных на суде корреспондентов, это не соответствует действительности. Кому как не им знать, насколько последовательно я уклоняюсь от контактов с прессой. При этом понимая их законный интерес именно к психиатру, да еще вовлеченному (или втравливаемому) в конфликт. Я думаю, что сейчас понимают все, что я на совершенно законных основаниях уже давно мог передать свои бумаги и комментарии любой газете. И выбор бы был за мной. Я этого не сделал, потому что считаю трибуну Ростовского суда выше, чем трибуну самой массовой и даже международной газеты. Пусть на меня журналисты за это не обидятся. А насчет рекламы? Моя реклама — это 60 статей в центральной и международной научной печати, моя реклама — это приглашения к участию в международных конгрессах и книгах, моя реклама — это обращение ко мне больных из всех регионов бывшего Советского Союза, моя реклама — это ученики во всех уголках России. Каждое сказанное здесь слово берусь доказать. В частности, это подтверждают научные приглашения из-за рубежа. Причем они по темам, никак не связанным с криминалистикой. Пока что-то, чем я занимаюсь в криминологии, остается моим хобби. Но стараюсь и в хобби быть на высоте.

После выступления свидетеля Александра Бухановского в суде у участников процесса появились вопросы к следователю Иссе Костоеву. Его несколько раз вызывали в суд для дачи показаний. Исса Костоев не явился.

Убийца и жертвы

«Возникал вопрос: имеют ли право на существование эти деклассированные элементы?.. Знакомиться с ними не составляет труда, они сами не стесняются, лезут в душу, просят деньги, продукты, водку и предлагают себя для сексуальной жизни».

На суде Чикатило спрашивали:

— Каким образом уводили жертвы? Почему они верили, шли с вами?

— Наверное, у меня есть какая-то космическая сила, — ответил он. — Я предлагал, они шли…

Не буду особенно заботиться о хронологическом или другом порядке эпизодов. Одни записаны во время процесса, другие взяты из дела. Кроме того, рассказывали следователи…

Свою знакомую тридцатидвухлетнюю Татьяну П-ян Чикатило пригласил отдохнуть на даче, позагорать: был уже конец мая. Встретились. Но Татьяна пришла не одна, а с тринадцатилетней дочерью, Светой. Чикатило признавался: досадовал, зачем взяла девочку? И Чикатило, и еще один свидетель указывали на привычку Татьяны брать с собой дочь и, не стесняясь присутствия девочки, вступать с мужчинами в интимные отношения.

Надо заметить: «дача» Чикатило была призраком, не было ее у него. Для каждой жертвы она была «вон за тем лесочком», из которого Чикатило возвращался один. И П-ян спрашивали, где же дача, а он старался увести подальше.

Девочка прошла вперед. Чикатило достал молоток с коротной ручкой, который у него лежал в портфеле вместе с другими принадлежностями. Света услышала крик матери, обернулась, увидела происходящее и со всех ног пустилась бежать. Чикатило ритуал не нарушил. Только после всего догнал девочку, уже довольно далеко. В сексуальном плане она его уже не интересовала. Но ритуал повторился, с разрезанием верхней одежды, купальника вдоль всего тела, раздеванием…

Сергей К-н — ученик восьмого класса школы-интерната. Встретились на вокзале в городе Шахты. Мальчик поругался с завучем и с ребятами, когда добирались в Шахты из Семикаракорска, где неделю отдыхали. Чикатило мгновенно оценил: у мальчика что-то не ладится. Он же с такими имел дело; как педагог, тонкий психолог, все понимал. Будто невзначай подошел с расспросами: куда тот едет, где, что, как, почему неразговорчив? Мальчик буркнул: никуда он не едет… Поругался в интернате. Тоном, не терпящим возражений, заботливый педагог предложил:

— Тогда — ко мне… Идти тебе некуда. На вокзале слоняться нечего… Пошли, пошли, покушаем, отдохнешь, жизнь веселее покажется…

…У Сергея, у живого, он откусил кончик языка и проглотил…

Оля С-к. Сломался автобус, и она, возвращаясь из музыкальной школы, долго ждала на остановке, продрогла. Ее просто насильно потащил: никаких возражений, ты замерзла, заболеешь. Живу рядом, обогреешься, а там и автобус придет. Это было в декабре. Олю нашли через четыре месяца, когда начал таять снег… Обогрел…

Лаура С-ян, шестнадцати лет, убежала из дому. На вокзале милиция начала проверку — девочка села в электричку, ей было все равно куда ехать. А Чикатило предложил отдохнуть на даче… Она легко согласилась…

«…Женщина двадцати лет в 1983 году в городе Новошахтинске на автовокзале искала приключений. Приставала к водителям-частникам. Никого ей не удалось соблазнить своими прелестями. Тогда предложил ей пойти в рощу. «А машина у тебя есть?» — «Нет». — «Без машины не хочу, не пойду»… Все-таки пошла. Прошли через всю рощу до конца… Она поняла: «У тебя и машины нет, и "машинка" не работает». Она сказала правду. «Дa вы что, сговорились все меня травить? Она погибла, потому что слишком много знала…» Так рассказывал он…

Следующая жертва: «Я подошел, разговорились… Сказала, что приехала в Шахты устраиваться на работу… Предложил пойти ко мне домой, переспать… сообщил, что дома никого нет…»

«…Увидел женщину. Нетрезвую… Подошел, предложил прогуляться, выпить…»

Были ли у него проблемы с выбором жертв? Сам он об этом рассказывает:

«…Мне приходилось часто бывать на вокзалах, в поездах, электричках и автобусах… Там бывает много всяких бродяг, молодых и старых. Они и просят, и требуют, и отбирают. С утра где-то напиваются… Эти бродяги втягивают и несовершеннолетних. С вокзалов расползаются по электричкам в разные стороны. Приходится видеть и сцены половой жизни этих бродяг на вокзалах и в электричках. И вспоминалось мне мое унижение, что я не мог никогда проявить себя как полноценный мужчина. Возникал вопрос: имеют ли право на существование эти деклассированные элементы?.. Знакомиться с ними не составляет труда, они сами не стесняются лезут в душу, просят деньги, продукты, водку и предлагают себя для сексуальной жизни. Я видел, как они уходили с партнерами в укромные места…»

Выходит, Чикатило претендует на роль санитара общества? Раз встретил беспризорного, опустившегося человека, значит, все дозволено? Приходилось по этому вопросу говорить с работниками милиции. Заместитель начальника Областного управления внутренних дел Михаил Миронюк xopoшо знает эти проблемы и согласен: в первую очередь жертвами преступлений становятся социально незащищенные слои населения. Когда я говорю о бомжах, Михаил Миронюк поправляет:

— Теперь в официальных бумагах это понятие исключили. Они у нас стали называться «скитальцы»…

Но как ни называй, жилье у них от этого не появилось.

Да, от руки Чикатило погибли и люди из этой среды. Но единицы. Он хотел выглядеть благородным санитаром, приносящим себя в жертву интересам общества. Но его собственные интересы давно сделали Чикатило своим рабом. Он умело использовал увлечения детей, их хобби и даже чужую боль ради удовлетворения своей страсти.

Одиннадцатилетнего Диму П-ва он увидел у газетного киоска в Новошахтинске. Внимательно следил: что он там высматривает. Заметил: марки. Повод есть! Он предстал перед мальчиком в роли большого ценителя: хоть и работа навалилась, отодвинула на второй план марки, но он их все же хранит. Несколько альбомов. Но теперь не так привязан, мог бы один и Диме, наверное, подарить, коль он такой любитель… И назначил мальчику свидание на вечер…

Как Дима боялся опоздать!.. Он своего деда встретил на улице, даже не остановился, крикнул:

— Дед, потом, потом…

«Потом» у Димы не было…

Увидев голодного, Чикатило предлагал покормить. Страждущему сулил выпивку. Нетерпеливой женщине — постель. Любителю шахмат — секрет победы. Радио-телемастеру — жаловался на сгоревший предохранитель. Увлекающемуся видиками — сексом или ужасами — то и другое. Уставшему — отдых. Затерявшемуся в пути — короткую дорогу. Он обещал каждому то, что именно в этот момент было нужнее всего. Бескорыстно. И рядом, вон только ту лесополосу пройти и сразу…

Кто он? Дьявол? Провидец? Наверное, ни то ни другое. Главное в том, что, в отличие от многих, умел смотреть на отдельных людей, мелькающих в общем муравейнике, способен был рассмотреть каждого, вникнуть, разгадать, определить все его стороны: подходит ли на «прокорм» его страсти? И тогда в лесополосе находили очередную жертву…

А вот следов, утверждает следствие, не находили никаких.

Да как же никаких? Чикатило однажды приходил к П-ян домой. Родные и соседи его у нее видели. Знали: учитель — так он и будучи заготовителем представлялся. Потом назначил эту встречу. Мать с девочкой уезжали — родные знали, где в котором часу встреча. Это разве не следы?..

Вскоре после убийства Любы Б-к там же на другую девушку напал какой-то маньяк. Возня, борьба… Лицо разглядела до последней морщинки… Девушка вырвалась, убежала, с хозяйкой какой-то сторожки выставили для защиты лопаты… Он потоптался и ушел. Кто был? Чикатило? Следователь разбирался. Записал показания. Попытку насилия с «серией» убийств по делу «Лесополоса» не связал. Расследование до конца не довел, прекратил…

На суде прошла вереница портретов свидетелей. По Ботаническому саду, где он несколько человек убил. Прямо перед входом живет человек, который видел его каждый раз. Пили воду у колодца. Чикатило руки мыл. Умывался после трудов праведных…

Работница Ботанического сада пугалась каждый раз, встретив его рано утром. Соседи слышали из квартиры дочери Чикатило душераздирающий предсмертный крик женщины. Потом, в ту же ночь, когда Чикатило расчленит труп, завяжет куски в одежду жертвы, пойдет в один из дворов и возьмет там санки, уложит, увяжет, повезет труп заталкивать в трубу коллектора, один доброхот поможет перетащить санки через железную дорогу: там тяжело, снег растаял.

А еще в парке Авиаторов страшно кричала, выла женщина. Подростки, игравшие рядом в футбол, остановили игру. Когда крик стал затихать, возобновили…

…А те трое, на пляже Новочеркасска, слышали, как кричал в камышах Ваня Ф-н… Думали: может пацаны балуются… Были сомнения: когда так кричат, на баловство не похоже. И все…

Сам Чикатило не раз признавался на суде:

— Я не знаю, как меня ни разу не задержали. Должны были слышать крики. Но я уже в такие минуты ничего не соображал…

Но некоторые из тех, кто слышал, отмечали, выступая в зале суда, о чем они думали:

— Свяжись с милицией затаскают…

— Вмешаешься, сам и виноват будешь…

Я снова открываю «простыню». Передо мной годы и жертвы… Самый «богатый» у Чикатило год — 1984‑й. Пятнадцать человек!

Как много жертв! Почему именно в этом году? Интересовался у специалистов. Один из них обращал внимание на некоторые детали, которые и Чикатило не обошел.

Когда у него были самые большие неприятности на работе — это как раз 1984‑й, — он убивал и убивал. Когда шел дождь, он не мог не убивать. Самое большое число жертв связано с ненастьем. Запрашивали у метеорологов сводку погоды — убедились, посмотрев даты убийств. Самое большое количество — это год солнечной активности. Мы все же народ темный: утверждаем, что живая природа — птицы там, рыбы, насекомые, предсказывают дождь, землетрясение, солнечное затмение даже, а человек — нет. Как предсказывают катаклизмы природы, бури, штормы, что там еще, живые организмы? Очень просто: поведением.

А человек? Замечено, каждому землетрясению предшествовали военные конфликты, столкновения, потоки крови. Почему? Не навязываю своей точки зрения никому. А только куда деваться нам от природы, с которой так тесно связаны, хотим того или не хотим. Пример совсем уже житейский. Простое дело — капусту посолить. Не верил матери, что «на молодыка» солить нельзя, будет мягкая. А она все-таки «на молодыка», то есть на молодой месяц засоленная, никогда не хрустит, всегда «гнилая».

Я получаю в связи с процессом письма. Убийце придумывают специальный способ казни. Всячески обзывают его, а некоторые меня — например, за разжигание межнациональной розни: я сказал, что Чикатило — украинец. А я жду, жду, жду еще одно письмо. Письмо, в котором бы задавали другие вопросы. Не знаю, как они должны быть поставлены, но о чем — знаю.

Чикатило — убийца. Больной ли, здоровый — он убивал. Жертв много, идет суд, который называют процессом века. Журналисты, юристы, медики сходятся в одном: надо извлекать уроки из дела Чикатило. Не писал бы и я о нем, не будь убежден в том же. Потому что убийство — корыстное, сексуальное, любое — это трагедия. Человека, семьи, общества. Неисчислимые беды принес Чикатило. Мы размышляем: как от такой беды защитить каждого члена общества.

Но после судебных слушаний приходил домой, наступало время телевизионных новостей. На экране кадры: убитые, сожженные, изуродованные тела детей, женщин, стариков — самых слабых. Самых беззащитных! В одном месте их десятки, в другом — сотни. Реки крови. «Во имя свободы все это» — иногда и так оправдывают.

Извините, какой свободы? От чего, от жизни? Горячие комментарии журналистов о чем угодно. Но кто задал вопрос: если Чикатило ненормальный, то нормальны ли те, кто отдает приказ убивать? Не хочу быть понятым неверно: у меня и в мыслях нет умалить вину Чикатило. Проблема «убийца и жертвы» значительно шире. Решение ее начнется только тогда, когда от разговоров перейдем наконец к созданию правового государства. Такого, в котором бы убийство не оправдывалось, как это бывает на экране телевизора а называлось преступлением, как и все то, что совершал Чикатило…

Когда он слонялся по городу, демонстрируя половые органы женщинам из-за угла, у кого-то это вызывало смех, у кого-то негодование. Когда в транспорте он распускал руки, хватал женщин, его иногда били. Ученые утверждают, что это начало пути, который приведет неизбежно к отрезанию чужих половых органов. Так и случилось. Но если общество в курсе проблемы, знает, к чему это ведет, оно обязано и защитный механизм придумать. Не допустить рождения маньяка, лечить кандидата в убийцы своевременно. Уроки же дела Чикатило совсем иные, оно показывает, что логика отношений маньяка с обществом однозначна: появляется он — значит, будут убитые.

Чикатило искали чуть не десятилетие. Сколько он убил? Закон предъявляет ему 53 жертвы. Сам Чикатило полагает, что их свыше семидесяти. Мы воспринимаем эти потери с содроганием. Но давайте признаемся: как неизбежное, что ли…

Однако, знакомясь с делом, вникая в его детали, я узнал факты, которые, как говорится, не украшают милицию, дают возможность предположить, что жертвы были не так уж и неизбежны.

Без вести пропавшие

Его и не искали сначала. Написали, правда, отцу. Оказалось: дома его нет. Тогда и сообщили в милицию. Там не усердствовали. Когда случайно обнаружили разбросанные в радиусе пятидесяти метров кости, экспертиза установила: останки… девушки.

«…При этом раскрыто 1062 преступления, в том числе — 95 убийств…»

Это строчка из обвинительного заключения.

В судебном заседании председательствующий Леонид Акубжанов начинал опрос потерпевших с первого, самого тяжелого момента: когда поняли, что ребенок исчез, что-то с ним не так, куда пошли, что сказали, расскажите подробнее… Тогда и начинались исповеди, полные слез и недоумения, ужаса перед странным равнодушием, какой-то просто враждебностью со стороны тех, кто по долгу службы обязан был успокоить взволнованного, до предела встревоженного человека. Поискав у соседей, знакомых, родственников, товарищей детей, родители в конце концов оказывались в милиции. Как их там встречали?

— Это самый, думаю, больной вопрос, — говорил мне следователь прокуратуры Амурхан Яндиев. — Я сам однажды был свидетелем подобного. Врагу не пожелаешь встречаться с такой милицией.

Случай произошел в Первомайском райотделе милиции, где располагался один из штабов по «Лесополосе», там работал в дни поиска Яндиев.

— Зашел по каким-то делам к работникам уголовного розыска района, туда же в это время входит заместитель начальника угрозыска, здоровый, крепкий, красивый парень. Сейчас он возглавляет уголовный розыск Ворошиловского района — растет человек, а таких в шею надо гнать из органов. Сейчас расскажу почему…

В это время влетает женщина: глаза безумные, с ней истерика, вся в слезах, рассказывает:

— Мальчик во дворе на велосипеде играл. Никогда никуда и вдруг нет. Я все обегала, все… Люди помогли, весь квартал прочесали… А этот убийца ходит… Помогите… Он же никогда. Никуда…

— И этот, здоровенный, как думаете реагировал? Успокоил женщину? Посочувствовал, поговорил, сказал, сейчас, мол, все обыщем? Куда там. Он грубо ей рявкнул:

— Смотреть за детьми надо! Идите отсюда, нам некогда…

— Я, конечно, возмутился: бессовестный вы человек, говорю, кто же виноват, что дети не могут выйти на улицу? Мать не может оставить без присмотра ребенка? Такую обстановку вы создали. Это у вас проходимец ворует детей… Наверное, напрасно я эту мораль читал: он махнул рукой, дескать, не лезь не в свое дело. Но я устроил разгон, шум поднял. Организовали, ребенка нашли…

Но той женщине повезло, оказался невольно Яндиев в нужном месте. А другим?

…13 августа исчез девятилетний Олег П-в в Краснодаре. Он приехал и деду из Ленинграда, здесь же отдыхал Чикатило, и все было кончено в момент.

— Найдется, куда он денется, — говорили деду в Ленинском райотделе милиции Краснодара. Но дед все ходил, и розыскное дело № 4226 на без вести пропавшего Олега завели. Это 14 октября 1982 года. В декабре 1988 года розыск прекратили. Разумеется, незаконно. Но дело-то «висит». Работники милиции деду объяснили: напиши заявление в суд, чтобы там признали Олега умершим, так, дескать, положено. Дед написал, признали умершим. Никто его не искал, труп так и не нашли. Чикатило показал, где это все случилось, правда, там многое за эти годы изменилось. В ряду предъявленных фотографий он уверенно указал на Олега:

— Вот этот мальчик, ну я же помню…

Помнит он и шестнадцатилетнего учащегося профтехучилища Юру Т‑ка, которого приметил на Финляндском вокзале Ленинграда, а потом «пас» в электричке. Этот стратег увидел по ходу поезда с высоты подходящее место, предложил подростку пообедать у него на даче: «Тут она у меня…» — указал он на безбрежные леса… Было это 15 сентября 1987 года, Чикатило находился в командировке…

В Красногвардейском районном управлении милиции тогда еще Ленинграда долго, стойко держали оборону:

— Да пацан, пэтэушник, что вы хотите?.. Они все убегают, потом прибегают… Уйдите вы наконец, не мешайте работать…

20 октября снизошли, завели розыскное дело № 22-270-Б-87. Искали? Вряд ли.

Когда привезли туда Чикатило, он и нашел отдельные косточки. Кроме царапин от его ножа, на костях нашли следы зубов хищников.

Труп Алеши М-ва в городе Кольчугино Владимирской области нашли через 66 дней после убийства. Мать держали, а она вырывалась и кричала: «Алеша!.. Алеша!.. Алеша!..» Милиция его и искать не захотела с первого дня пропажи. Рассуждали: олигофрен — раз. Второе — был склонен к токсикомании, вечно эти пацаны нюхают что-то, клеем перепачкаются…

На суде по делу Чикатило один из работников милиции рассказывал:

— Когда обнаружили труп, а точнее, скелет М-ва, какие там повреждения можно обнаружить? Подумали: нанюхался какой-то гадости, особенно и не осматривали. Мать одежду узнала.

Пятнадцатилетний Сергей К-н из хутора Стычной Константиновского района. После смерти матери все четверо детей оказались в школе-интернате. Кому они там нужны, сироты? Вот как об этом рассказывали: из школы-интерната их сбежало несколько человек. Неделю провели на берегу Дона в Семикаракорском районе. Их никто не искал. А когда возвращались, Сергей обиделся за что-то на ребят, отстал… И встретил Чикатило…

В училище целой группы ушедших детей не хватились. А Сергей, поссорившийся и с ребятами, и с завучем, мог и домой убежать. Его и не искали сначала. Написали, правда, отцу. Оказалось: дома его нет. Тогда и сообщили в милицию. Там не усердствовали. Когда случайно обнаружили разбросанные в радиусе пятидесяти метров кости, экспертиза установила: останки… девушки.

По данным экспертизы, «женским» окажется и труп тринадцатилетнего Олега М-ва в городе Ревда Свердловской области. Там и вообще не торопились искать: женщины среди пропавших без вести не значились, а Олег пропал — так попутешествует и вернется. Ошибки экспертизы исправит Чикатило, который приедет и покажет: здесь и здесь убивал мальчиков…

Редко когда пропавших не ищут сразу. И у некоторых из нас такие случаи в жизни были: кто-то не являлся на встречу, кто-то домой не пришел… И каждый прекрасно помнит, как обзванивал больницы, потом, теряя последние надежды, морги. Только уж потом вспоминают о милиции, хотя все наши беды должны начинаться именно с нее.

— Смотреть за детьми надо! Пораспустили, понимаешь…

И люди принимают всерьез этот рык, как справедливый упрек. Даже отец Вани Ф-на, капитан внутренней службы, не мог ничего добиться в милиции. Что же всем остальным, рядовым, простым, как мы говорим, людям, делать, на что надеяться? А на то, что поймут, простят тебя, виноватого в том, что не уследил, и, может, окажут милость, станут искать. Месяцами ходят за этой милостью, как за подаянием, привыкшие к унижению в любом чиновном кабинете граждане, между прочим, ежемесячно отстегивающие от своей жалкой зарплаты приличную сумму на содержание этих, «наглых до бесконечности мордоворотов»…

Так назвала их одна из матерей в суде. Да и многие родственники не стеснялись в выражениях. Натерпевшись в свое время, теперь они будто старались сбросить с себя эту тяжесть, не уменьшавшуюся и по прошествии многих лет…

Отношение милиции к без вести пропавшим видно и по статистике нераскрытых убийств, сложившейся ко времени начала операции «Лесополоса». Работа по изучению накопленного действительно велась масштабно. Десятки нераскрытых преступлений, «отложенных» убийств, просто пропавших без вести требовали «инвентаризации». Из архивов запылило. С одного из дел и стряхнул пыль Яндиев.

Девять лет ждала мать безвестно пропавшего сына. История простая: поехали два парня в Днепропетровскую область добывать маковую соломку. Один вернулся домой. Когда кто-то сдал в милицию найденный паспорт второго, у первого взяли объяснения. Они были предельно просты: вернулись, а куда пошел товарищ — не знает.

Яндиев нашел объяснение неубедительным, занялся делом вплотную. Выяснил, что добытчики наркотинов подрались. Один другого убил, зарыл в лесополосе. А там, где она проходила, уже блестела автотрасса Днепропетровск—Киев. Когда дорогу строили, обнаружили труп неизвестного…

Второй «попутный» труп Яндиев нашел в фруктовом саду в Азове… Список можно продолжать, достаточно подобных случаев и у других следователей. Операция «Лесополоса» потребовала расчистки «конюшен», и их чистили. Сказать, что труд был колоссальным — не покривить душой. Прежде чем поймали Чикатило, назвали много имен безымянно погибших.

А потом? Извлечены ли уроки «Лесополосы»? Что изменилось? Задаю вопрос Яндиеву, он меняется в лице, машет рукой, трагически опускает голову, молчит. Потом поднимает руку с полусогнутым указательным пальцем:

— Ничего не изменилось. Самое страшное: ничего не изменилось. Ничего…

Некоторое время растерянно молчит.

— К без вести пропавшим, я скажу так: самое что ни на есть бездушное отношение, а к тем, кто обращается в милицию, отношение такое, что слова печатного в языке нет…

Снова он замолкает и вдруг:

— Только что вы слышали в суде, как говорила Х-ва, мать мальчика, погибшего в Шахтах от руки Чикатило. Что ей обещали? «Мы тебя в дурдом посадим… Иди, иди, а то и второго потеряешь… Охамела, обнаглела. Совсем на голову села… Запрем на ночь в клетку, чтоб остыла…» и т. д. Да она отчаялась, о сыне год ничего не знала. А кто должен искать? И кто охамел? Почему так получается у нас: тот, кто должен обслуживать, если хотите — служить человеку, каким-то непонятным образом садится ему на шею и погоняет — вези. Почему? Но самое страшное, что в законе, в должностных инструкциях обязанность служить людям вдруг перестали замечать. Социально бесправный человек становится еще уязвимее. Но давайте посмотрим на статус без вести пропавших, какое к ним должно быть отношение.

В свое время Генеральный прокурор СССР подписал приказ, в соответствии с которым по всем фактам пропажи человека, где есть основание полагать, что причин для добровольного ухода никаких нет и ранее подобного не наблюдалось, немедленно возбуждается уголовное дело, как по убийству.

Приказ распространялся и на Прокуратуру России. Он не отменялся, так сказать, стал правопреемственной нормой. И эта норма обязана действовать. И заставить вести следственные мероприятия, к тому же немедленно. А что наблюдаем сегодня? Без вести пропавшими в райотделе занимается один человек. Случилось что — транспорта нет, помощников, даже кабинета с телефоном часто нет. Приходит к нему несчастная мать, взял объяснение. На этом — все? В лучшем случае опросит соседку. Позвонит в морг, больницу, куда уже звонили. В приемник для несовершеннолетних еще…

Мы когда занимались «Лесополосой», поняли: тут начинаются все беды, тут…

Яндиев говорит это с болью. А у меня перед глазам родители, выступавшие на суде.

Мать погибшей Оли С-к:

— Я весь город обошла… Иду мимо ресторана, уже никаких сил нет. Стоит милиционер с рацией. Прошу его: свяжитесь, скажите дежурному все то, что я вам сейчас рассказала… А он смеется. Хохочет, понимаете? Смотрит на меня, как на дурочку, и хохочет. Пошла в милицию, в прокуратуру… Ни-че-го, понимаете? Не искали. Всю зиму. Когда снег начал таять, ее монтажник с опоры электролинии увидел…

Мать погибшего Вити П-ва:

— Зашла в милицию, так и так, мальчик пропал…

— Куда он там пропал. Он с девочками гуляет, в клубе надо искать…

— Что ты мелешь, взрослый человек… Я из Родионово-Несветайской слободы, а в Ростове, что он тут знает? И посмотри на время… Четырнадцать ему, какие девочки?

— Значит, бьешь, вот он и убежал… Потом начал такую грязь лить — стыдно было слушать…

В судебном заседании практически от каждого из родителей слышали заявления об инцидентах подобного рода, об оскорблениях, невнимании, нежелании делать дело. Обида, бессилие, безысходность — все это и многое другое звучало в выступлениях на суде. Запомнилось, как Лидия Х-ва, попросив слова, сказала:

— У меня за все время, пока я искала сына, ощущение было такое, что я — перед стеной. Те, кто не смог убийцу поймать, кто должен был искать, — должны сесть рядом с этим, за то же преступление…

Все они, потерявшие детей, павших от руки Чикатило, себя считали жертвами равнодушной но всему милиции. Произвол беззакония действительно был беспредельным. Когда жертвы — результат деятельности преступника, это принимается как неизбежное, как что-то роковое. Но не принимается другое — щепки во время рубки леса…

Щепки летели

Совершенно не случайно, не просто так, по окончании операции «Лесополоса» генерал милиции Михаил Фетисов, выступая по телевидению, просил прощения у тех, кому было причинено беспокойство, у кого были неприятности и кто пострадал в процессе поиска преступника.

«Всего на причастность к расследуемым убийствам было проверено около полумиллиона лиц…»

Это вновь строка из обвинительного заключения по делу Чикатило. Историкам криминалистики, наверное, еще долго придется осмысливать каждый факт этого беспрецедентного дела. Предстоит изучить и приведенный. Естественно, будет отмечено, насколько широкомасштабной была операция, обозначенная одной этой фразой. Но во многом из того, что встречаем в деле, прежде всего должны разбираться не историки, а криминалисты. Потому что за строкой, даже, казалось бы, мало о чем говорящей, стоят преступления не только Чикатило.

Да, Чикатило убивал и убивал. Каждое его убийство становилось поводом для широкомасштабного поиска, где нередко единственным «следом» была сама жертва.

Искали среди слоев, категорий, профессий, групп и подгрупп. Нередко нарушая никого не защищающие законы, растаптывая права, свободы, устроив такую вакханалию бесправия, что люди боялись уже не только Чикатило и его преступлений. Страшнее было другое: как бы не попасть в безжалостные, беспощадные жернова поиска…

…В Ростовском кожно-венерологическом диспансере работает старшим юрисконсультом Ирина Стадниченко. Ее обязанность помогать врачам не допустить при появлении очередного очага болезни широкого ее распространения. Определить тайные связи, локализовать их в такой интимной сфере — дело безнадежное, когда ведется вслепую. Стадниченко из тех, кто отладив систему, действует с открытыми глазами, не тычется, подобно слепому котенку. Случись что, знает, где и как искать, с кем дело иметь. Особенно тщательно пришлось налаживать механизм взаимоотношений с так называемыми группами риска. И когда над миром грянула гроза СПИДа, у Стадниченко в самой опасной зоне были полный порядок и ясность. Она уже имела картотеку, в которой значилось около тысячи «голубых», как теперь говорят, работала с ними на полнейшем доверии. Уверенная: выявись очаг, она скажет об этом одному из них, через десять минут о беде узнают сорок, через два часа — все. Она хорошую работу так понимала и понимает.

Однажды к ней в кабинет пришел Исса Костоев с другими участниками операции «Лесополоса». Он рассказал, что к раскрытию этой серии преступлений привлекаются разные категории специалистов, ученых. И предложил Стадниченко возглавить целый отдел, который разместится в Первомайском райотделе милиции.

— Предложение было лестным, — говорила мне Ирина. — Но тщеславной я была в молодости. А сейчас требовался трезвый подход…

У них состоялся разговор. Стадниченко изложила свою точку зрения, сказала, что она полностью совпадает с убеждением специалистов диспансера: да, у «голубых» психопатия, но у убивающего она совершенно другого типа. Кроме того, надо учитывать женские наклонности многих из этих людей, которые никогда не позволят им совершать такие зверские убийства. Значит, затея с этой категорией — совершенно бесперспективна…

Стадниченко предложила Костоеву книгу Крафта Эбинга «Половые психопатии», подтверждавшую доводы работников диспансера.

— Да, — сказала она. — Книга считается устаревшей. Но русские полицейские ею успешно пользовались. Советую и вам почитать…

Книгу Костоев взял. Ответа не требовал: оставил для ознакомления оперативные материалы. Ирина знакомилась с ними сутки. Сделала совершенно определенные выводы, сообщив Костоеву: отказывается с ним работать, картотеку она раскрыть не может, и еще раз решительно заявила: ошибочно искать в этой сфере.

Гомосексуалисты — это особый мир, считает Ирина. Это особая субкультура, которая существует в каждом регионе. Здесь отлаживаются свои специфические отношения, создаются «семьи». Гомосенсуализм долгое время считался половым извращением и преследовался по закону. Лет сто назад не нашлось бы вообще ни одного человека, который бы взялся оправдывать это явление. Сейчас во многих странах гомосексуалистов не преследуют. Некоторые ученые явление это относят к крайним проявлениям нормальной человеческой сексуальности. Появились результаты исследований американских ученых, утверждающих, что у гомосексуалистов особым образом развита часть мозга, и они просто не могут жить с женщинами. Но теории теориями, а закон есть закон.

— Он, правда, стал помягче, — говорит Ирина. — Появилась возможность издавать газету, журнал, даже партию создали. Но отношение общества к этим людям прежнее, и, заверяю вас, они остаются в глубочайшем подполье… Службам Костоева проникнуть в него удалось, но масштабы не устраивали. Они писали письма в диспансер, требовали предоставить списки лиц с сексуальными отклонениями. Но мы же не контора по торговле секретами. Есть понятие врачебной тайны. Да, мы обязаны предоставлять милиции информацию. Но какую? По приказу, регламентирующему нашу работу, это информация, имеющая отношение и уклонению от лечения венерических заболеваний, к заражению других, но не более того… Пожалуйста, давайте конкретную фамилию — ответим…

А работа по раскрытию «подполья» шла. К Стадниченко стали приходить люди за юридической помощью. Она инструктировала тех, кто обращался: говори правду, начинай давать показания с сообщения о своей группе крови…

Но не все выдерживали допросы и угрозы посадить в тюрьму. Пошли рушиться «семьи», начались предательства. А потом и трагедии. Один взрезал вены, истек кровью. Другой вскрыл вены и повесился. Третий отравился. Четвертый, пятый…

— Из тысячи пока добрались только до трехсот, а дальше началось то, чего я и ожидала: не могут просто так человека оставить в покое, — говорит Ирина. — На допросах моих подопечных усиленно расспрашивали о моих пристрастиях, о личной жизни, о том, что у меня в квартире… И в самые пакостные времена — сама не пачкалась и другим не позволяла это делать. Я пошла и Костоеву узнать, что он готовит, какую еще пакость? На всякий случай пошли со мной четыре мощных охранника из подопечных. Да и свидетелей иметь не мешало, хотя в кабинете Костоева находились в то время не только те, кого знала по операции «Лесополоса», но и знакомые специалисты. Поговорили… Когда он начал кричать: «Шизофреничка, я тебя на 15 суток посажу», я и бросилась на него, как шизофреничка. Прокурор растаскивал. А когда от Костоева услышала коньячный запах, поверила тому, что раньше докладывали «голубые». Тогда я успокоилась:

— Пьете, потому что с «Лесополосой» не ладится? Так ищите там, где надо искать…

Она потом ждала: арестуют. Но обошлось.

Ирина Стадниченко говорила:

— Самая страшная авария — это столкновение с дураком. Их было в этой истории много. Но к Костоеву это, конечно, не относится, он великий труженик. Только какой-то одиозный. Мне кажется, делал не то, что надо было делать. Искал не там, где надо. Я все же верю: настанет день возмездия. Этих несчастных, и без того природой наказанных, было трогать — грех…

Уверен: беды, причиненные во время следствия этой категории людей, не у каждого в душе найдут сочувствие. Есть разное отношение, в том числе приходилось слышать и такое: «Так им и надо». А раз группу риска преследует закон, то и вовсе неуместно сочувствие, являющееся как бы противозаконным. Что уж там говорить о нарушении прав, свобод, а тем более о произволе.

Но если такое отношение во время следствия по делу «Лесополоса» к этой категории людей можно объяснить (но не оправдать) тем, что милиция, как и многие другие в нашем обществе, исповедует принцип чего с ними церемониться?», то другие примеры вовсе необъяснимы. Вот хотя бы случай с двумя девушками. Кстати, один из тех роковых, мистических в деле, о которых я упоминал.

Жила-была на хуторе Бакланники Семикаракорского района Ростовской области шестнадцатилетняя девочка Оля К-на. Однажды она поссорилась с матерью и уехала к подруге Наталье Ш-ной на хутор Золотаревка того же района. Девушки были одногодки, курили, пили, не стеснялись мужчин. Оля у Наташи чувствовала себя вольно, тут можно было себе позволить все: отец подруги оставил семью, уехал работать в Ростов.

У Наташи Оля прожила неделю, потом решила ехать к сестре в город Шахты. Она уже была у нее месяц назад, понравилось.

Наталья проводила ее в город Семикаракорск — районный центр, на автовокзал. Ольга встретила Чикатило и исчезла навсегда.

Сам Чикатило об этом рассказывал:

— Встретил ее в электричке, ехал из Ростова, она курила в тамбуре. По ее одежде определил, что девушка легкого поведения, одета она была неряшливо… Предложил ей отдохнуть у меня на даче. Когда она согласилась, вышел с ней на остановке «Казачьи лагеря»…

Было это 16 августа 1982 года. Оля — шестая жертва. А через два года в январе 1984 года Наталья Ш-на поехала в Ростов, в училище, осваивать профессию водителя троллейбуса. К отцу идти она не хотела: он женился. Две ночи провела на автовокзале, убивала время до понедельника, чтобы утром отправиться в училище. Чикатило ее встретил на остановке автобуса, предложил прогуляться. Наташа погибла в роще Авиаторов. Убита тем же ножом, что и Оля К-на. Только Наташа прожила на два года больше и была восемнадцатой жертвой Чикатило.

— Разве не мистика? — спрашиваю у Амурхана Яндиева. — Жили в двухстах километрах от Ростова. Убиты одним человеком…

Амурхан признается: они никогда так на это не смотрели. Следователи — реалисты. У них к фактам совсем иное отношение.

— То, что они были подруги, наводило на мысль: надо искать убийцу среди общих знакомых. Вот и стали отрабатывать версии. Вы говорите: роковое стечение обстоятельств. А оно чуть не стоило жизни еще одному человеку. Другу Ш-ной. Его продержали в изоляторе десять суток. Выпустили: группа крови не совпала…

Амурхан Яндиев не исключает: если бы группа крови совпала с группой выделений, оставленных Чикатило, знакомого Ш-ной вполне могла бы ожидать судьба Кравченко.

— Я после всего, с чем столкнулся в «Лесополосе», ничему не удивляюсь, — сказал Яндиев.

В судебном заседании много говорилось о жертвах Чикатило. И почти каждая из них тянула за собой другие жертвы. 17 июня 1992 года бывший водитель шахтинского приемника-распределителя Сергей Колчин рассказывал в суде, как привезли они в конце августа 1985 года из Донецка Ростовской области Иннесу Г-ву в Шахты, как ее в приемник-распределитель не приняли — не бродяжка оказалась, был у нее паспорт. Отпустили. Но случай этот сказался на судьбе Сергея. В этот же день ему подписали наконец заявление об увольнении, вместе с семьей собрались они переехать в Краснодон. Водители в большом дефиците, и его долго не отпускали. В Краснодоне появился вариант обмена квартиры, и тогда Сергей стал настойчиво требовать, чтобы ему заявление подписали.

Но погибла Г-ва. Сергей Колчин оказался среди тех из 162 тысяч водителей, проверенных на группу крови, у кого она четвертая. А увольнение из органов сразу после убийства было подозрительным. Его задержали.

— Я такого кошмара не ожидал, — рассказывал Сергей. — В камере, рассчитанной на шесть человек, содержится до восьмидесяти. Понимаете, люди — как сельди в бочке. Возили меня и в Новочеркасск. Там камеры тюрьмы таи же переполнены.

Как велось следствие: постоянные угрозы, запугивания. Меня то задерживали, то отпускали. Подписка о невыезде… Каждый день к следователю. Эти полтора года мне всю жизнь испортили. Следствие велось такими методами, что я готов был признаться во всех убийствах на свете. А потом мне пришлось еще участвовать в процедуре опознания убийцы. Но откуда мне его знать? И никаких там извинений за поломанную, исковерканную жизнь. На меня же как на убийцу опасливо косятся до сих пор.

Лидия Х-ва рассказывала, выступая свидетелем в суде: когда сын исчез, у нее было сбережений 15 тысяч рублей. Милиция искать мальчика отказалась, об этом я упоминал. Лидия ездила и экстрасенсам, ходила с фотографией по поездам, все сбережения прокатала. Однажды шла по электричке, показывала фото людям: не видел ли кто мальчика?

— И знаете кого встретила? Вот этого! — указала она на Чикатило. — Он выхватил карточку: «Что это? Зачем?» Уронил. И быстро ушел. А знаете ли вы, что нам пришлось пережить, когда начали таскать мужа: признайся, дескать, куда труп спрятал?

Повторю то, что уже цитировал в начале главы из обвинительного заключения по делу Чикатило: «Всего на причастность к расследуемым убийствам было проверено около полумиллиона лиц…» Обо всех не расскажешь. В завершении приведу еще один случай.

…В перерыве судебного заседания подошла ко мне еще довольно молодая, красивая, но какая-то увядшая женщина. Тихим голосом спросила:

— Скажите, с кем мне проконсультироваться? Могу я его убить?..

Она имела в виду Чикатило. Потом к нам подойдет Яндиев, будет говорить с ней о детях (у нее их осталось трое), о том, что внимания требуют они, а не Чикатило, судьбу которого без нее определит суд. Но когда Люба Д-ва отойдет от нас, Яндиев мне скажет:

— В данном случае во всех бедах, свалившихся на нее после убийства сына, виноват следователь Лысенко из Октябрьского района Ростова…

…Девятилетний Саша Д-в играл с ребятами во дворе одиннадцатого мая 1989 года до пяти часов вечера, потом ушел. Домой он не вернулся…

Он лежал в центре города. По улице Нансена, являющейся путепроводом, интенсивное движение. Не менее интенсивное и внизу, по расположенной перпендикулярно улице Шеболдаева. С нее машины заворачивают вправо и влево — вверх на Нансена, огибая заросли кустарника. На этом шумном перекрестие и оставил Чикатило мальчика на 55 летних дней.

А следователь изо дня в день вызывал на допросы отца. Требовал: признавайся, что убил сына. Показывай, где спрятал труп. Рассказывай, как убил, мальчика…

Люба бегала по инстанциям, требуя, чтобы перестали травить мужа. Следователь угрожал: мужа посажу, а тебя — в дурдом. У них у всех эта угроза на устах… Через 55 дней случайно заглянул в кусты водитель такси, обнаружил портфель, а потом и скелет мальчика. После похорон и вовсе жизни не стало: соседи носились, уже ходили пересуды о том, что отец своими руками уничтожил ребенка. Вмешался Яндиев, но было поздно: отец покончил с собой, накинув петлю…

Такие «щепки» летели на всем пути поиска в операции «Лесополоса» и рядом с нею. Листаю блокноты, документы, и каждая страница забита ими, щепками судеб людских. Спаси и помилуй нас от таких защитников…

Совершенно не случайно, не просто так, по окончании операции «Лесополоса» генерал милиции Михаил Фетисов, выступая по телевидению, просил прощения у тех, ному было причинено беспокойство, у кого были неприятности и кто пострадал в процессе поиска преступника. Некоторые пострадавшие слышать его уже не могли.

Но людям не извинения нужны. Нужны законы, которые бы полностью защищали от обид и страданий. Каким бы широкомасштабным ни был поиск, какой бы важной ни была операция, пострадавших безвинно быть не должно. Таков один из уроков дела Чикатило.

«Вы арестованы!»

«Мы защелкнули на его запястьях наручники и тихонько повели к машине. Было 15 часов 40 минут. Мы ему сразу сказали, что являемся работниками уголовного розыска. Чикатило сидел молча. Машина направилась в сторону трассы Новочеркасск—Ростов. Чикатило долго молчал, потом наконец произнес фразу:

— Нельзя ссориться с начальством…»

Давайте вернемся к началу ноября 1990 года и вспомним: Игорь Рыбаков, милиционер, встретил Чикатило 6 ноября на остановке «Донлесхоз», проверил у него документы и отпустил, не найдя ничего подозрительного. Следователь Амурхан Яндиев нашел учащихся медицинского училища, видевших, как уговаривал мальчика выйти из электрички мужчина, которого они часто видят и обещали показать. Исса Костоев отложил мечты о празднике в кругу семьи и вернулся в Ростов. На 13 ноября были назначены поездки в электричках для поисков пока еще неизвестного мужчины…

…Но 13 ноября этим планам не суждено было сбыться. Поступило сообщение: в лесопосадках, у той же остановки «Донлесхоз», найден труп двадцатидвухлетней Светланы К-к…

Начальник следственного управления областной милиции Михаил Фетисов в тот день ехал в Шахты на похороны погибшего от рук преступников милиционера. Вдруг он увидел оперативную машину, а в ней группу сотрудников. Думал, едут туда же, куда и он. А когда остановились, выяснилось: очередное убийство, «серийное».

— А группа прикрытия? Что, никого не видела?

— Почему, проверяли документы у одного, Чикатило Андрея Романовича… — ответили ему.

— Так, постой! Эта фамилия несколько раз нам попадалась… Так… У него там группа крови другая… Немедленно проверить досконально… Досконально…

Некоторое время спустя над телом убитой девушки среди других склонился Исса Костоев. Страшное это место на оперативной карте было обозначено несколькими красными крестиками — здесь уже находили погибших. Шел тяжелый, холодный дождь, сужающий и без того тесное пространство зарослей. Вода, накапливаясь в складках капюшонов, на фуражках, стенала на обнаженное исколотое, изрезанное тело жертвы, когда над ним склонялись эксперты, работники милиции, следователи.

— Где же ваши посты прикрытия? Где? Это вы называете «дежурят»? — Костоев еле сдерживался, чтобы не сорваться окончательно. Глядя на работников милиции, он не ждал ответа. Ответ лежал перед ними, утверждавшими, что каждая электричка под наблюдением, на каждой остановке имеются глаза, и вот тебе…

Немного позже они узнают о том, что Чикатило утром отправился из Новочеркасска в Шахты с очередной жалобой в горисполком. В тамбуре встретил эту девушку и увел ее из поезда на следующей после «Донлесхоза» остановке. Пост прикрытия должен был прибыть первой электричкой, но в движении на железной дороге в тот день отмечался сбой, и он опоздал.

— Посты работали, — ответил один из оперативников. — Есть и рапорт, задерживали тут одного, он раньше попадался, из «отработанных».

Его решили проверить до «донышка». Тогда и открылось такое, что следователи только сжимали зубы покрепче. «Отработанный» гражданин Чикатило Андрей Романович попадался много раз, начиная с 1979 года, по различным делам проверялся. И неизменно отпускался с миром. Почему?

Один признак освобождал его от глубокой проверки: у Чикатило была вторая группа крови, обеспечивавшая ему постоянное, устойчивое алиби, где бы он ни попадался на пути следствия и оперативных работников. Преступника, того, который оставил в лесополосах множество жертв, искали по единственному вещественному доказательству — по сперме. Она неизменно имела четвертую группу.

До сих пор криминалистика считала: обнаружив на месте преступления кровь, слюну, пот, другие выделения, исследовав хотя бы один из этих «компонентов» человека, можно смело утверждать, что и все остальные будут соответствовать именно такой группе крови. Зафиксировав это, считают, что к анализам можно никогда не возвращаться.

Да, Чикатило попадал в зону внимания правоохранительных органов. Когда в 1984 году его задержал Заносовский, он был уверен и настойчиво всем доказывал: это тот человек, которого ищем. Его надо проверять всесторонне. Благодаря этой настойчивости, Чикатило какое-то время держали, исследовали кровь. Заносовский настаивал на всесторонней проверке:

— Я не специалист. Но нужно посмотреть… Может быть, под воздействием атмосферы сперма изменяется… может еще какие загадки… Надо работать с ним, это преступник…

Ничего, кроме добродушного похлопывания по плечу, Заносовский в ответ не получал.

— Там люди умные, разберутся, — говорили ему.

У Чикатило была одна феноменальная загадка, именуемая в науке как «парадоксальное выделительство». Не только Заносовский ставил под сомнение результаты анализов. Были и другие. Писали «наверх». Наконец в 1988 году правоохранительные органы страны получили документ, подписанный Генеральным прокурором Союза и главным судебно-медицинским экспертом Министерства здравоохранения, в котором говорилось, что медицинской практикой выявлены редчайшие случаи, когда у человека группа крови и других выделений может не совпадать…

Выходит, Заносовский интуитивно чувствовал то, что через четыре года после его предположений подтвердят официальные органы.

Но загадку эту можно было решить значительно раньше. Мне пришлось беседовать со специалистами, которые говорили, что данный феномен отмечен в научной литературе еще в тридцатые годы. А проблема, утверждают они, лишь в уровне подготовки криминалистов, в их профессионализме.

Виноваты ли следователи, оперативные работники, что, встречая преступника, тут же его отпускали? Кто теперь может сказать определенно? Бесспорно другое: наука, имеющая безграничные возможности, не реализует их по разным причинам во благо. Как бы там ни было, а устойчивый стереотип многие годы спасал Чикатило, «работал» против его жертв.

— Следить за каждым шагом. Будем брать на преступлении, — сказал Костоев, и Чикатило взяли под наблюдение…

Амурхана Яндиева одолевали сомнения. Допустим, думал он, Чикатило найдет жертву, поведет убивать. Случится все это неожиданно: не скажет же он работникам милиции, куда направляется, чтобы заранее выставили посты. Близко подойти незаметно будет невозможно. Оперативники оглянуться не успеют, как на их глазах появится новая жертва. Тогда что? Возбуждать уголовное дело против того, кто допустил такую крайность?

Но было еще одно, пожалуй, куда более важное. Восемь лет не могли поймать опасного преступника. На его пути — десятки убийств. По каждому случаю начиналось следствие, заводилось уголовное дело. Очень велика возможность следственной ошибки, привлечения к уголовной ответственности невиновных. Впоследствии это, как мы уже знаем, подтвердилось.

Яндиев прекрасно знал эту систему, и память подсказывала: было такое, было. В Свердловской области однажды задержали сексуального убийцу, на совести которого было пять жертв. Мимо оперативных работников, следователей такая новость не проходит. Как правило, начинают заглядывать в свое хозяйство: все ли там чисто. В Свердловской области «чисто» не было: за преступления задержанного маньяка один был уже расстрелян, другой получил длительный срок. А это значило: всем тем, по чьей вине пострадали люди, грозит судебное преследование. Когда Яндиеву говорят о том, что сексуального преступника сокамерники могут убить из морально-нравственных побуждений как мразь, как недочеловека, которого и они, закоренелые убийцы, не приемлют, он на такого человека смотрит с сожалением и сочувствием.

— Оставьте свои сказки о высоконравственном убийце, о моральной несовместимости детям, — говорит Яндиев. — Есть следователь, по вине которого осужден к длительному сроку или расстрелян невиновный. И вдруг схватили настоящего преступника. Завтра выяснится истина, следователь окажется в опасности. Люди разные, человек может оказаться нечестным. Он мобилизует своих «должников», сидящих в тюрьме, и они «отрабатывают» долг, убивают настоящего преступника. Он уже не даст никаких показаний, правда умрет вместе с ним. Останется только та «правда», которая надежно отражена в документах, состряпанных следователем. Такое случилось в Свердловске, сокамерники уничтожили маньяка, якобы по моральным мотивам. С этими своими опасениями и подступился Яндиев и Костоеву:

— Надо брать его, Исса Магомедович…

— Может, подождем немного? Столько убийств… Надо наверняка…

— Вы ведь опытнее меня, — возражал Яндиев. — Знаете, сейчас уже кто-то точно боится: схватим Чикатило тогда раскроется, что этот «кто-то» кого-то невинного упек за решетку. Может, сейчас, когда мы с вами говорим, этот кто-то уже обдумывает, как устроить Чикатило самоубийство, несчастный случай на перекрестке…

Костоев все это понимал. Рассказывая уже после об этом разговоре, Яндиев категорически отверг утверждения, будто Исса Костоев и на этот раз «купился» на группе крови Чикатило.

— Он схитрил: хотел, чтобы как можно меньше людей знали о том, что начнется разработка Чикатило. Сказал при всех, что раз попавший в поле зрения человек проверялся, то не надо его трогать. Но сразу же в узком кругу обсуждались детали «отработки» Чикатило. Меня волновало то, что круг этот был не таким уж и узким. Вот почему и затеял я разговор с Костоевым, — говорил Яндиев.

Проблема была исключительно серьезной. Если Чикатило тот, кого ищут, то, случись с ним несчастье, вся многолетняя работа могла оказаться пустыми потугами. Было над чем думать. В муках рождалось решение. И его приняли: брать.

Операция по аресту Чикатило была назначена на 20 ноября. В группу задержания был включен Анатолий Евсеев, оперативный работник уголовного розыска. Он рассказал:

— Напротив Новочеркасского электровозостроительного завода есть парк, примыкающий практически к проходной. Чикатило шел от Дворца культуры по аллее, направляясь, видимо, к своему дому. Мы пошли за ним. У него была синяя сумка из плащевой ткани в руке. В сумке — трехлитровая банка. Мужчина был без головного убора, в коричневой куртке, сером костюме с галстуком. На пальце — повязка…

Вот он зашел в кафе. Мы с Першиковым остановились у входа, стали между собой разговаривать. Колесников, руководитель группы захвата, прошел в кафе. Когда этот человек собрался уходить, я стал спиной к выходу. Он хотел меня обойти, Першиков сделал шаг назад, и объект оказался между нами. Я взял его за правую руку, Першиков за левую. В это время Колесников спросил:

— Ваша фамилия Чикатило?

— Чикатило, — подтвердил мужчина.

— Вы арестованы, Чикатило. Мы защелкнули на его запястьях наручники и тихонько повели к машине. Было 15 часов 40 минут. Мы ему сразу сказали, что являемся работниками уголовного розыска. Чикатило сидел молча. Машина направилась в сторону трассы Новочернасск—Ростов. Чикатило долго молчал, потом наконец произнес фразу:

— Нельзя ссориться с начальством…

Я предупредил, что разговаривать ему запрещено, но он меня будто не слышал: «Да, с начальством спорить нельзя…» Удивления или протеста в связи с тем, что ему объявили не о задержании, а об аресте, он никакого не высказал, выглядел отрешенным. Мы по рации докладывали, что везем арестованного, он и на это не реагировал.

Приехали в Ростов. Сразу же доложили о прибытии, затем поднялись на второй этаж в кабинет начальника управления Михаила Фетисова. Там, кроме него, нас уже ждали прокурор области и его заместитель, начальник Российского уголовного розыска, руководители следственной группы «Лесополоса», эксперты. Исса Костоев предложил Чикатило сесть, представил всех присутствовавших, попросил ответить на вопросы. Они были обычными, процедурными: фамилия, имя, отчество, где проживает, где раньше жил, откуда родом и т. д. В тот момент я заметил некоторую заторможенность Чикатило. Ему задают вопрос, он начинает отвечать, потом останавливается. Задают следующий — продолжает отвечать на первый. Создавалось впечатление, что думал он в то время совершенно о другом. Резало слух косноязычие, обилие слов-паразитов, и опять же поражала абсолютная отстраненность от всего происходящего…

Объявили о том, что необходимо провести следственные действия. Эксперты отобрали на исследование слюну, с разных участков тела состригли на анализ волосы. Прибыла «Скорая помощь», медсестра взяла кровь…

К аресту Чикатило была заранее приготовлена одежда. Его вещи изъяли. Трехлитровая банка, находившаяся в сумке, была наполовину заполнена пивом. При обыске в карманах обнаружили пеньковый шпагат толщиной примерно в половину пальца, свернутый кольцом. Еще тесьму, около метра. Какие-то документы, носовой платок, обрывки газет. И еще, очень хорошо помню, острозаточенный нож «белочка»…

Костоев объявил Чикатило об аресте, предъявил ему постановление. Чикатило расписался, ждал, нагнув голову, ни о чем не говорил. В движениях его в ходе всех процедур была тоже какая-то заторможенность. Мы его препроводили в Комитет госбезопасности, к дежурному. Было около восьми часов вечера 20 ноября…

На этом, пожалуй, можно было бы поставить точку, простившись с Анатолием Евсеевым. Но после показаний в суде и после наших с ним встреч в блокнотах остались картинки и эпизоды, которые, как мне кажется, грех похоронить в архивах. Кому-то ведь пригодятся наблюдения человека, которому пришлось провести рядом с Чикатило два месяца, порой буквально, как говорится, «скованным одной цепью». Назовем его рассказ «Рядом с убийцей».

Рядом с убийцей

— А проявлялось ли его отношение к содеянному? Например, раскаяние?

— Такого чувства не приходилось замечать ни разу. Он на выводке вел себя так, будто вместе с коллективом проводит обычную работу. Обычный рабочий момент, вот и все.

В феврале-марте 1991 года начались следственные действия по воспроизведению показаний Чикатило. Официально они называются «следственный эксперимент на месте преступления», а для кратности просто «выводка». Это была изматывающая работа. В иных местах у Чикатило накопилось по нескольку жертв: на левом берегу Дона у Ростова, в Ботаническом саду университета, куда уводил их прямиком с вокзала. Многих оставил в парке Авиаторов. Новочеркасск, Шахты, Новошахтинск, Родионово-Несветайский район, Ташкент, Свердловск, Ленинград, Краснодар, Иловайск… Нужно было не просто получить от Чикатило показания, подтверждающие его преступления. Суду необходимо было представить видеоматериал, из которого следовало бы, что обвиняемый действует по своей воле, никто его не принуждает, показания даются без колебаний и сомнений, уверенно.

Волею службы в конвойную группу из трех человек попал и Анатолий Евсеев. Два месяца пришлось ему провести рядом с Чикатило в поездах, самолетах, машинах, порой скованным с ним одной цепью. Он называл своего спутника Андрей Романович или Романыч, у них установился полный контакт, о котором Чикатило на суде говорил: «Анатолий Иванович мне как родной человек».

Готовясь к выводке, следователи, криминалисты, конвойные, учитывая выполнение своих специфических задач, обсуждали все подробности организации. Лучше, если в группе будут люди, не бывавшие на местах убийств, чтобы не было никакого подлога, чтобы суд ни в чем не усомнился: иначе, просмотрев кадры, судья может спокойно зачеркнуть всю работу, заявив, к примеру, что сотрудник милиции, к которому был «примкнут» Чикатило, направлял действия подсудимого, «вел» его к месту преступления. И против такого аргумента нечего было бы возразить. Тогда придумали такой вариант. Наручники распилили на две части, раздобыли тонкий трехметровый тросик и припаяли концы к каждой части. Провели испытания на прочность. Отработали варианты блокировки ведомого, если он вдруг попытается покончить с собой: например броситься под машину или электричку. Конвой был вооружен.

…Утром в конце февраля 1991 года две машины прибыли на пляж в Новочеркасске, где не так давно был убит Ваня Ф-н. Чикатило воспроизвел события того трагического дня. Но тут случилось непредвиденное: кто-то заметил действия милиции, с расположенного неподалеку мелькомбината начали подходить люди, среди них было много женщин. Чикатило первым почувствовал неладное, начал рваться на по водке. Женщины, подошедшие на довольно близкое расстояние, были настроены на решительные действия. Конвойные поняли это по тому, что люди подходят молча, не кричат, не обзывают арестованного всяческими словами. А это обозначало прямую угрозу, решимость начать расправу. К машине путь был пока свободен, кто-то тихо скомандовал: «Бегом! Впереди всех бежал, натянув поводок, Чикатило. Последними хлопнули дверцами конвойные, и автомобили тронулись. Только через несколько минут всем удалось прийти в себя, осознать то, что с ними только что могло произойти. И главное, они были бы бессильны что-либо предпринять: не будешь же в женщин стрелять…

Конвойные только теперь начали понимать, что именно предчувствовал, чего опасался Чикатило, заинтересованно, настойчиво выясняя, куда, когда предстоят очередные выводки. Он прекрасно ориентировался, где есть открытая местность, где не исключались скопления людей или возможность случайных встреч, даже просто с прохожими. И если к его доводам не прислушивались, уходил в себя, становился неразговорчивым, задумчивым, им овладевала какая-то тихая паника. Когда приезжали туда, где, по его расчетам, встреча с населением не исключалась, да и вообще на любой открытой местности, он суетился, торопился, рвался на поводке вперед, стараясь быстрее скрыться в чащобе.

В следственном изоляторе, давая показания, он к каждому эпизоду сам рисовал схему: подробную, с выкладками, откуда шли, куда направлялись, где свернули… Схемы эти были порой чрезвычайно сложными, отражали мельчайшие детали, что само по себе было удивительным: рассказывалось ведь о преступлениях, совершенных много лет назад. Пятнадцатилетнего Сергея М-ва он убил в конце декабря 1983 года. На теле учащегося профтехучилища из города Гуково было зафиксировано свыше семидесяти ранений. Совместный путь их был долгим. Чикатило вышел с мальчиком на станции Персиановка. Прошли по территории сельскохозяйственного института, потом по аллее к автотрассе Новочеркасск—Шахты, свернули на грунтовую дорогу. Чикатило, поддерживая беседу, искал удобное место и все не мог найти. Снова свернули. Миновали косогор. Новый поворот — направились к скоплению деревьев… Дорога заняла больше часа, так вспоминает Чикатило, все посчитав…

Когда проходила проверка с выездом на место, Чикатило, не имея в руках нарисованной им схемы, точно прошел указанным маршрутом. Несмотря на изменения, происшедшие на местности за все эти годы, он вывел группу к месту убийства, указал его. Ошибся всего на 10 метров. Расчет времени тоже совпадал с показаниями.

Он практически ни разу сильно не ошибся в описании маршрута движения с жертвой, которое готовил по памяти в камере следственного изолятора, а затем и подтверждая его на месте. Он всегда называл изменения, происшедшие на местности за долгое время: какое-то строение, забор, огород, новые кустарники или деревья, дороги, траншеи — ничто не ускользало от его взгляда.

На выводках никогда не молчал. Увидев реку, начинал говорить о том, какая должно быть здесь хорошая рыбалка, мечтал о том, как бы сейчас было хорошо оставить все дела, сесть на бережку да забросить удочку…

Именно в этот момент кто-то из ребят сказал:

— Андрей Романыч, да у тебя была возможность посидеть, а ты другим занялся…

Он наклонил голову и долго, как всегда в таких случаях, не произносил ни слова. Потихоньку забывшись, снова вступал в разговор, переводил его на темы, в которых разбирался. Любил говорить о шахматистах. Знал всех чемпионов мира, рассказывал всевозможные истории. Любил анекдоты, сам многие вспоминал. Говорил на хорошем языке, часто шутил.

На одной из выводок, когда Андрей Романович особенно разошелся, опять кто-то напомнил о подростке, которого он убил.

И снова Романыч надолго опустил голову и замолчал стал отрешенным, создавалось впечатление, что не слышит разговоров. И конвой, и следователи уже знали: «отключился». «Включаясь», он некоторое время будет беспредельно косноязычным. Долго «входит в русло».

Анатолий Евсеев рассказывал много историй. После выводок заметно было: арестованный не страдал отсутствием аппетита. Когда на дороге останавливались пообедать, съедал пару порций борща, второе, третье. Иногда и два вторых съедал. Не мучила его и бессонница: в поезде, в самолете, в камере засыпал практически мгновенно, будто не давил на него груз убийств. Но однажды пришлось переночевать в следственном изоляторе города Шахты — очень много в окрестностях его было совершено убийств, за день не успели справиться, задержались.

Узнав, что группа остается в городе, Чикатило не на шутку встревожился:

— Я здесь жил, меня сразу узнают, нельзя меня в общую камеру. Убьют ведь…

— Кто там убьет? — возразил ему Исса Костоев. — Будете ночевать в одиночке. Что вы волнуетесь так?

— Они и в одиночке достанут, — настаивал Чикатило. Оставьте со мной Евсеева. Я ему только верю…

— Тогда так, — сказал Костоев. — Оформляем вас под другой фамилией. Зовут вас Николай Иванович. Все слышали? Он будет Николай Иванович везде, где придется ночевать…

А Евсееву так и пришлось всю ночь сидеть у открытой «кормушки» — окошечка в двери. И всю ночь он наблюдал за Чикатило, который еще немножко походил, постоял, а успокоившись, лег и мгновенно заснул. К утру проснулся, жаловался, что ему холодно, хоть и был в куртке, имел и другие вещи. Думаю, говорил Евсеев, страх из него выходил. Ночевать он в общих камерах откровенно боялся, считая, что все знают и его, и о сотворенном им. Когда пришлось заночевать на Украине, попросил:

— А можно, Анатолий Иванович, я в камере скажу, что задержан по безобидному делу? Назовите какую-нибудь украинскую статью…

— Да уж не надо, Романыч. Дали одиночку…

И Евсеев увидел радость, озарившую Чикатило…

Далеко на Урале, когда выезжали на место убийства тринадцатилетнего Олега М-ва в город Ревда Свердловской области, Чикатило в тайге чувствовал себя особенно раскованным: к работникам милиции он давно привык, посторонних не ожидалось. Место убийства показал уверенно… А когда возвращались по железной дороге, все измучились: для Чикатило шпалы были своей стихией, очень хорошо по ним ходил, рвал поводок — не умеющие так ходить по «железке» милиционеры выбились из сил. И тут неожиданное: только зашли в какое-то узкое длинное сооружение типа тоннеля, показался поезд. Было похоже, что не успеть им выскочить до его подхода.

Евсеев говорит: видели бы вы, как он бежал. Шагает хорошо, а бегать не умеет. Когда наконец перед приближающимся поездом выскочили, на лбу Чикатило блестели огромные капли пота.

Как-то после изматывающей безостановочной пятичасовой поездки в машине, уже недалеко от Таганрога, решили сделать привал, размяться. Постоянно помня о безопасности, от дороги на всякий случай отъехали, остановились в рощице. Вышли из машины, Чикатило отстегнули, стали бегать, разминаться.

— Романыч, побегай, что стоишь? — предложил Анатолий.

— Ага, побегай… Я лучше поприседаю. А то вы в меня пули три засадите… Только и ждете, чтобы я побегал…

Он всегда помнил о таком праве конвойных и даже терялся, когда его отпускали, растерянность и сомнения были явно выражены на лице. Ездили много, но и на остановках, отцепленный от живого человека, Романыч был словно привязан к машине, не отступал от нее ни на шаг, наверное, решив для себя, что такой шаг могут счесть попыткой побега.

Анатолий заметил, что в поезде, в самолете Чикатило использовал всевозможные хитрости, чтобы замаскировать от постороннего глаза наручник, приковывающий его и соседу. Думал, стесняется. Нет — боится. Когда летели в Ташкент, в самолете случилась накладка: сотрудник милиции рассказал стюардессе, кого везут. Чикатило заметил, что на него смотрят, и как смотрят — тоже. Стал вести себя беспокойно, на лице страх. В то время уже состоялась прессконференция, газеты широко рассказали о серии преступлений, ему казалось, что над ним теперь готовится расправа. Пришлось собирать экипаж, локализовать информацию…

Вопросы к Евсееву участников судебного заседания:

— Так он уверенно находил места преступлений?

— Настолько уверенно шел прямо к месту, что иногда мы опасались: а не ошибается ли. Был пример: в Ташкентской области на кукурузном поле он убил девочку. Во время выводки там росла люцерна. Перед приездом на поле бы произведен полив. Подошли. Остановились. Пришлось разуться, подвернуть брюки. На первых же шагах работник милиции упал. А Чикатило шел будто посуху, уверенно привел, указал: «Вот здесь»… В другом месте не могли найти обувь потерпевшего. Обычно он все разрезал, кромсал, разбрасывал. А тут сначала уверенно указал место убийства потом пошел в другом направлении. Метров семьдесят отошли, остановился:

— Вон там смотрите.

Посмотрели. Действительно, аккуратно стояли сандалики…

— Вы с ним общались. Какой вывод могли бы сделать, в бытовом обыденном понимании он нормальный человек?

— Лично мое мнение — мы все без исключения ненормальные. Кто установил вообще норму? Уверен: у него — сексуальная болезнь. И в другом тоже уверен: у нас очень и очень много больных на сексуальной почве. Но не все же совершают преступления…

— Судя по тому, что вы рассказали, Чикатило как бы на двух языках изъясняется?

— Да, на отвлеченные темы говорит на чистейшем языке культурного человека. Он постоянно читал газеты. Просил не отбирать у него очки. В Москве обычно останавливались в Бутырской тюрьме. Он мечтал: «Мне бы попасть в "Матросскую тишину" и встретиться там с Лукьяновым. У меня накопилось к нему много вопросов, хотел бы их задать в неформальной обстановке…»

Но стоило заговорить о его преступлениях, вдруг сразу перед нами представал тот, кого мы каждый день видим и слушаем в суде: односложные предложения, нечленораздельное мычание, нелогичные обрывки фраз: «Все правильно», «Как записано, так и было», «Я говорил — на дачу, мол» и т. д.

— А проявлялось ли его отношение к содеянному? Например, раскаяние?

— Такого чувства не приходилось замечать ни разу. Он на выводке вел себя так, будто вместе с коллективом проводит обычную работу. Обычный рабочий момент, вот и все.

— В суде речь шла об особой чувствительности обвиняемого. Как здесь говорили: подробностей обсуждения деталей не выдержит. Чуть не падал в обморок даже от матерного слова своего начальника на работе.

— Мы тоже не святые, но при общении с нами он не падал. На месте преступления был деловит. С «куклой» работал без комплексов, показывая, что и как делал, как удары наносил. Его не тошнило, он даже не был удручен или смущен. Не высказывал жалости к жертвам, мне кажется, он ее не испытывал. Когда возвращались, продолжал разговаривать на отвлеченные темы: «Смотрите, какая красивая дача! Вот бы в такой пожить… Действительно, здесь хозяева настоящие… Смотрите, как ухожен огород…»

Такое иногда удивляло: отстраненность, будто это не его жертвы…

— Вы работали с оперативной информацией во время операции. Все ли для вас прояснилось?

— Раньше действительно было многое неясно. Потом поняли, для чего совершались преступления. Каково мое личное мнение? Человек больной на сексуальной почве, хотя вполне вменяем. Сознавал, что совершает, ведя свою жертву, что будет потом. Но настолько сильно это влечение, что остановиться не мог. Это сильнее его: пересохло во рту, затрясло, как он сам говорит… Как-то он говорил, что чувствует себя партизаном, берущим «языка». Но кем бы себя ни чувствовал, задание при этом у него одно — убить. Задание — оправдывающее его перед внутренним сопротивлением. Задание — сильнее, он — подчиненный…

— При выводках возвращались тем же путем?

— В том все и неудобство: машины оставляли в одном месте, выходили в другом. Чикатило объяснял просто: он входил с жертвой в лес в одном состоянии, подавленный, забитый, чувствуя какое-то угнетение. А возвращался совершенно другим: одухотворенный, победитель, торжествующий, и даже властный. Он объяснял: я, дескать, выходил другим человеком. И не мог возвращаться путем, каким шел прежний Чикатило. Разные у них дороги…

Не знаю, работа сыщика сделала человека таким открытым, контактным, как Анатолий Евсеев? Или уже черты характера предопределили выбор профессии? Но открытость его отнюдь не беспредельна, там, где своего мнения не составил, говорил: «Об этом я не буду» или «Не могу сказать». В обычном хорошо сидящем сером костюме он себя чувствует свободно, выдает его разве только выправка. Балагур. Живое лицо. И еще более живые быстрые глаза.

Анатолий Евсеев исколесил с Чикатило половину России. Но есть еще один человек, который провел наедине с Чикатило в следственном изоляторе полтора года — почти весь период следствия. Это работник прокуратуры Амурхан Яндиев.

Представляю зарисовки с его слов.

Наедине с Чикатило

Работа их не была только бесконечной беседой. Это была карусель из бесед, поездок, следственных экспериментов, поисков трупов или того, что от них осталось. Самолеты, поезда, рощи, леса, тайга, автобусы и электрички, и между ними — тюрьмы, камеры, изоляторы…

— У Чикатило были все основания доверять мне. Он во всем на меня полагался, зная, что я не подведу. Взаимное доверие между следователем и подследственным ведет к главному: успеху дела, в котором, если быть объективным, заинтересованы оба.

Это сказал Амурхан Яндиев, принявший следственную ношу на свои плечи в марте 1991 года, когда Чикатило дал уже первые признательные показания в самом общем плане. Предстояло «всего ничего»: получить у Чикатило полную объективную картину до мельчайших деталей, которые не получишь больше ни у кого, перепроверить, подтвердить документами, оформить как неопровержимый юридический факт. Яндиев, опытный профессионал, считает, что доброта и покладистость следователя всегда небескорыстны, а главная его корысть — правда. Не обойтись и без хитрости и всевозможных уловок, порой, быть может, даже жестоких, но и преступник в средствах не разбирался. Все же лучше, когда отношения двух людей на пути к правде строятся не столько на том, кто кого переиграет, а на доверии и, главное, сотрудничестве. Такие отношения строил Яндиев на протяжении полутора лет контактов один на один с Чикатило.

Яндиев расположение Чикатило завоевал быстро. Подследственный встречал его радостной улыбкой, протягивал руку, здоровались, начинался обычный житейский разговор о самочувствии и аппетите, постепенно переходя на проблемы, которые больше всего волновали Яндиева.

Чикатило с самого начала следствия уверял, что болен, что с ним очень все не в порядке. Яндиев не возражал, ему важен был психологический контакт, чтобы выяснить, сколько же на самом деле убил, классифицируя сами убийства, жертвы, способы заманивания в ловушку, принцип выбора и вообще весь путь и сегодняшнему состоянию от той, очень давней детской картины, запечатлевшейся в сознании Чикатило со времен войны. Тогда у села Яблочное прошел бой. Мальчик, встречавший накануне живых, молодых, красивых солдат, увидел результаты схватки. Множество развороченных тел без голов, рук, ног и кровь, кровь, кровь, которая падала каплями, стекала с телеги, когда похоронная команда наваливала горой то, что было людьми.

И однажды пришло вознаграждение. Подследственный заговорил доверительно.

— Конечно, я боялся. Мне даже иногда казалось: все знают, о чем думаю, — начал рассказывать Чикатило. — Когда в восемьдесят четвертом меня задержали, это же долго тянулось. Как-то привезли в Новочеркасскую тюрьму, одно время меня там держали. И вот представляете: выводят из камеры. А прямо передо мной по коридору стоит бачок. Ну, его еще парашей называют. А на ней цифра 23. Я похолодел. Думаю: уже и здесь знают, что 23 человека убил…

После этого признания похолодел Яндиев: если бы тогда Чикатило был обезврежен, если бы сделали то, на чем так настаивал Заносовский, — немедленно, по горячим следам допросить, провести всестороннюю, комплексную экспертизу. Сделай тогда они все то, что положено делать, выявилось бы и «парадоксальное выделительство», и речь на суде шла бы о в два раза меньшем количестве жертв.

— А сколько их было на самом деле, Романыч? Вел же учет! Или наскучило? — Такой вопрос вертелся на языке, но задать его Яндиев не мог: надолго потеряешь контакт. Все же — сколько? Дошли до цифры 55. Но тех, кто пропал без вести или погиб, куда больше. Однажды Яндиев сорвался:

— Я тебе сколько добра делаю. А ты мне брешешь!.. Твое же убийство: грудь отрезана, половые органы отрезаны, человек исколот, избит. Вот он труп. Все тут твое.

Ответный звериный взгляд видел только Яндиев. Суровый, злой, какого раньше не приходилось наблюдать. Даже страшно стало. Яндиев понял, что совершил недопустимый промах и если сейчас же не придумает, как все исправить, успеха ему не добиться. Нужен срочно задний ход…

Он сделал длинную паузу. Неспешно, тихо заговорил:

— Ты, Романыч, обижайся не обижайся, но представь: твои трупы уникальные. Откуда же эти появились: один к одному? Ты говоришь, «не мои». Кривишь душой, зачем-то скрываешь? Тогда представь себе: по данному убийству ведется следствие. По стечению обстоятельств или по недобросовестности следователя кого-то арестовывают, может, даже расстреливают. Ты же не способен допустить такую несправедливость. Но Боже тебя упаси взять на себя чужое! Допустим, ты сказал: «Мой». И тогда никого не ищут, преступник ходит на свободе, убивает. Представь, что он доберется и до твоих внуков. Ты этого хочешь? Мы — не хотим. Видишь: в любом случае лучший вариант — правда…

Яндиев, зная, что Чикатило способен «отключаться» надолго, говорил и говорил, ожидая «включения». И когда заметил, что его внимательно слушают, снова довел до сознания собеседника свои аргументы. Продолжал миролюбиво излагать свои позиции, пока не заметил, что у визави появилось желание говорить. И тот сказал:

— Хедрисович… как хотите… Мне разницы нет, пятьдесят пять или пятьдесят шесть. Одним больше, одним меньше, что это изменит для меня? Поэтому я вам говорю: я слово даю, что те двое — не мои…

У Яндиева гора с плеч.

— Романыч… Тогда вопросов нет…

Инцидент был исчерпан, работа продолжалась. Необъятная, изматывающая. Был ли уверен Амурхан в правдивости показаний? Раз на раз не приходился. Знал одно: важно добиться честности постоянной, надежной, закрепить желание говорить правду. Тогда лишь можно продвигаться вперед быстрее.

Он анализировал: Чикатило, считая себя психически неполноценным, держит этот вариант как тайную лестницу, с помощью которой сможет выбраться из уготованной ему самим же могилы. Но все зависит от психиатрической экспертизы, которая маячила в тумане, как нечто неизвестное, загадочное, надеялся на нее и боялся ее. Исподволь, незаметно, Яндиев использовал и этот вариант.

— Тут, Романыч, и для меня все туманно, — говорил он. — Я как думаю? То, над чем мы сегодня работаем, поступит в институт Сербского вместе с тобой, будет изучаться. Я не знаю, как они ведут исследования. Мне не известно, делают ли там такие уколы, что человек развязывает язык и говорит как было, будто перед детектором лжи. Но представь ситуацию: здесь ты сказал одно, там будет другой вариант. Какой вывод? «Чикатило хитрит, что-то скрывает». Значит, у него все в порядке, он вменяем…

После этого разговора Яндиев заметил: продуктивность работы удвоилась. Приходилось заметно увеличивать время встреч, на оперативников обрушился шивал заданий: проверить… опросить… узнать: была ли командировка в дальний город, подтверждается ли билетами… Действительно ли у жертвы дед генерал? Немедленно найти в окружении другой жертвы человека, на руке которого татуировка: «Барс»… Taк, от эпизода к эпизоду, протягивались нити, связывающие жизнь Чикатило со смертью его жертв.

Работа их не была только бесконечной беседой. Это был карусель из бесед, поездок, следственных экспериментов, поисков трупов или того, что от них осталось. Самолеты, поезда, рощи, леса, тайга, автобусы и электрички, и между ними — тюрьмы, камеры, изоляторы…

Однажды в очередной раз остановились в Бутырской тюрьме. Чтобы не прерывать допросы, Яндиев купил для Чикатило килограмма полтора полусухой колбасы, что-то еще, предложил ему поужинать, а сам работал тут же за столом с бумагами.

И вдруг он увидел, как ест Чикатило. Это был зверь, с повадками зверя, но с руками. Крепко держа кусок, он зубами рвал и глотал. Рвал неистово, с каким-то бешеным азартом. Руки стояли на месте, твердо. Чикатило, вонзив зубы, тянул головой, шеей, и когда кусок отрывался, корпус, качнувшись, отходил назад, затем возвращался медленно, а голова целилась зубами в кусок…

«Господи, — думал Яндиев. — Он сейчас жертву перед собой видит. Так он откусывал соски, языки…»

Еще минут десять не мог оторвать Яндиев глаз от этого чудовища, ни разу не поднявшего взгляда, забывшегося, отрешенного, и ему, пожалуй, во второй раз стало страшно. И тревожно: человек… может быть… таким?

В этот день у него было куда более навязчивым, чем всегда, ощущение, что от Чикатило исходит трупный запах…

А тот, прикончив все принесенное, начал благодушно вспоминать.

— Хедрисович, знаете, красную икру недавно ложкой ели. Не верите? А я объясню: шурин из Хабаровска приезжал, там он на рыболовецких судах работает. Два ведра привез… Да… Я вот думал: когда вся эта история кончится, меня вылечат, я поеду к нему и вам напишу. Тогда и вам икры пришлю — адрес только не забыть записать. А может, приеду — привезу. Вы тогда попробуете тоже ложкой… Знаете, когда медленно жуешь, осторожно так, интересно, как икринки лопаются…

И вдруг смеется:

— Ой, Хедрисович… Забыл сказать… Нас в баню вчера водили. Представляете, там был один. Исколотый, в татуировке. Мать-перемать, «я пятерых завалил», «да я вас всех…» В общем, куражился, пугал… А я моюсь и думаю: сказал бы а тебе, сколько я завалил. Ты бы тут на месте и упал…

Яндиев слушал, реагировал как положено, а сам думал о том, что сказал Чикатило. Верит, оказывается, что признают его невменяемым, он будет лечиться, потом нормально жить… Действительно ли он забыл о жертвах, о десятках погубленных жизней, этот человек, логически рассуждающий, ни разу не вызвавший подозрений, даже малейших, в здоровье своего ума. Напротив, постоянно подтверждающий феноменальную память и исключительные способности, особенно проглядывавшие тогда, в далекой юности. А случай в бане — это явная гордость своим «достижением». Гордость убийцы, забывшего о нравственной планке, не позволяющей гордиться подобным? Или это переход через границу разумного? Но если есть граница между вменяемостью и невменяемостью, она за это время могла бы проявиться, мог бы проявиться в нем и тот, который находится по ту сторону вменяемости. Но не проявился…

Амурхан Яндиев ни разу не имел случая убедиться в том, что разум Чикатило не в порядке. Однажды в судебном заседании я заметил, как Чикатило украдкой кого-то ищет в зале. Из-за навалившихся дел Амурхан бывал здесь редко, но в этот раз сидел. Их глаза встретились всего на долю секунды. Чикатило тут же, мгновенно отвел свои и до перерыва не поднимал. Я рассказал Яндиеву о подсмотренном. Он поднял палец:

— Ему стыдно, что он дураком себя выставляет. Почему он и просидел первую половину спокойно, не устраивая сцен, — меня заметил. Я сейчас ухожу. После перерыва увидите: устроит спектакль, и его уведут…

Во время перерыва Яндиев уехал на очередное дело. Чикатило скосил глаза в зал. Поискал. Потом поднялся:

— Я хочу сказать… У меня болит голова… Меня в изоляторе облучают радиацией… Пускают через стены… Голова раскалывается… Во сне меня травят крысами… Напускают на меня крыс… В суде ассирийская мафия…

Его увели…

Потом мы снова возвратились с Яндиевым и этому paзговору. Меня не оставляют сомнения: не сразу же Чикатило так начал себя вести в суде. Все было нормально, давал показания и вдруг, через несколько дней, начал вытворять такое…

Яндиев строил предположения, но они были неубедительными. Позже он позвонил:

— Есть еще одно. Я почти уверен, что Чикатило пришел в судебное заседание, не зная, какое заключение сделал институт имени Сербского. Тут понимаете, как получилось? Я возил его в институт. Обратно доставил. А заключение еще не было готово, оно пришло позже. Мы уже работали над другим, обвинительным, человек двадцать сначала. Потом втроем приводили к одному стилю. Затем повезли Костоеву, там еще работали. Видимо, с заключением он не познакомился. Нет, точно, о своей вменяемости узнал в ходе суда, понял, что его ждет… Может, и против меня обиду затаил…

Но я не пытаюсь переубедить Яндиева, хотя знаю, что он не прав: защитник Марат Хабибулин был прекрасно осведомлен о заключении, постоянно общался с Чикатило, держал его в курсе всего. Да и в деле, составляющем свыше 220 томов, заключение института подшито в сорок втором томе. Загадки поведения Чикатило трудно разгадать, каждый причастный к этому делу, видимо, ищет не столько общую причину, сколько часть своей… вины? Похоже, что и Яндиев чувствует себя виноватым в чем-то. Он вообще много размышляет об этом деле. Больше о просчетах. И с себя вины не снимает: долго шло расследование. Причин было много, а главная, как считает Яндиев, та, что в милиции, прокуратуре, суде, во всей системе криминалистики все устроено абсолютно нерационально и бестолково, требуется радикальная перестройка самой системы, при которой, как говорит Яндиев, «преступник на трупе будет сидеть, а его так и не найдут…»

Имея дело с конкретным человеком, Амурхан Яндиев строил с ним отношения таким образом, чтобы расследование не сбивалось с нормального рабочего ритма, ловил малейшие психологические повороты, чтобы, умело «подправив» их, приблизиться к правде.

Однажды к нему обратилась жена Чикатило: ей нужны деньги, а сбережения держал на своем счете в сберкассе муж.

Амурхан пошел в изолятор:

— Романыч, нужна доверенность, семья поиздержалась.

Чикатило засуетился, заволновался, потом, успокоившись, взял ручку, бумагу. Яндиев начал диктовать: «Я, Чикатило Андрей Романович, доверяю своей жене…»

И тут он назвал ее девичью фамилию. Чикатило поднял голову, был встревожен:

— Она что, развелась?

— Да нет… Романыч, ты что, до сих пор ничего не понимаешь?

Я сейчас объясню… Ты совершил столько убийств. Остались родные, родственники убитых, одним словом, потерпевшие. Информация, хотели мы того или нет, просочилась. Семью нам приходится охранять, потому что есть жаждущие отмщения. Да, ни при чем твои близкие, но по твоей вине им несладко. Они — среди самых-самых потерпевших. Я добился, всем им сменили фамилию. Теперь организуем их переселение в такое место, где бы их не знали.

Чикатило смотрел с недоверием.

— Не веришь? Хорошо, я устрою тебе свидание с женой.

И без того длинное лицо Чикатило вытянулось:

— Это невозможно, Хедрисович. Нет, это не получится…

— Я тебя обманывал когда-нибудь? Пообещал, значит, буду делать. Добьюсь, устрою тебе свидание с женой.

Свидание с женой

Они встали. Как и при встрече, он снова пытался обнять ее. Ему мешало то, что она стоит неподвижно, не приподняв даже рук, словно мертвая.

— Да ни за что я вам не поверю, — говорила Феня, костистая, какая-то вся удлиненная, она очень похожа на своего мужа. — Он муху не обидит, а тут людей убивать…

Помолчав, успокоившись, Феня приводила новый довод:

— Да вы знаете, сколько раз я его скалкой колотила? Он иногда даже ночевать не возвращался, убежит и нету… Всяко было. Он мне даже сдачи не давал, ни разу руку на меня не поднял. Понятно? Он всегда посочувствует — своему, чужому. А как-то что придумал: был у дочки и привез внука. Я работаю, он тоже, куда его девать. Я ругаюсь. А он: «Какая же ты, Феня, бессердечная»… Нет, не мог он убивать…

Ее монологи были длинными, подробными, она вспоминала, как уважали Андрея соседи, какой он уживчивый и незлобивый, никогда для себя ничего не требовал, жил просто, по «остаточному» принципу», она так и говорила о его отношении к семейному бюджету. Даже накопления держали на его книжке, у него полная сохранность…

Яндиеву трудно было ее убеждать. Но он решил рассказать об одном эпизоде, который опровергнуть было невозможно. Феня говорить не давала. Ее можно было заставить слушать, только поразив какой-то новостью. И он сказал:

— А вы знаете, как Романыч готовился к самоубийству и самозахоронению?

— Тю, да чего это ему вздумалось?

— А вот слушайте…

И она слушала, как Чикатило прочитал где-то перепечатку из американского журнала о том, как покончить жизнь с одновременным самозахоронением, и начал готовиться к этому.

Он стал ходить на кладбище города Шахты. Однажды могильщики побросали свои инструменты и ушли обедать. Он взял у них лопату и в кустах, расположенных в сторонке, начал готовить для себя могилу. Выкопает немного, спрячет лопату тут же в кустах, до следующего раза. Так приходил несколько раз. Правда, вырыл немного…

— Тю, дурной, — поражалась Феня. — Совсем сдурел…

…А потом он у видеосалона на пересечении улиц К. Маркса и Советской встретил пятиклассника Алексея Х-ва. И предложил пойти к себе домой. Мальчик увлекался рыбками и видеофильмами, и все это, разумеется, у Романыча было. Но у него на кладбище была почти готовая могила, о которой сразу подумал, как только заметил блеск в глазах мальчика. И он сказал, что только на минутку придется заскочить по пути на кладбище, где у него дела…

Когда зашли в кусты, все пошло по сценарию: бил ножом в лицо, живот, откусил язык и проглотил его. Потом похоронил в той могиле…

— Вот зверь… Вот зверь… — повторяла Феня.

— Так вот, — сказал Яндиев, — этого мальчика искали больше года и не нашли. Романыч об этом случае рассказал 5 декабря 1990 года. 12 декабря мы поехали вместе, Романыч ваш сам указал, где копать, на окраине кладбища. Можете посмотреть, как это было, как мальчика доставали из могилы…

— Вот зверь… Вот зверь… — только и повторяла Феня.

А Яндиев приводил новые и новые факты, эпизоды, когда убитых не удалось найти. Только признание Чикатило позволило установить, куда делся человек и что с ним случилось. Их было таких около двадцати, не скажи о них Чикатило сам, не назови он детали, с которых потом начиналось установление истины, следствию трудно, практически невозможно было бы что-то доказать… Феня поверила наконец и содрогнулась.

— Зверь… настоящий зверь… как же так?..

— А как же вы не видели всего этого, когда он приходил домой грязный, поцарапанный…

— Я видела. Бывал и в крови. И поцарапанный. Он объяснял, что грузил или разгружал что-то. Поцарапался вот… Ударился или что-то еще.

У нее это не вызывало подозрений: сама работала в снабжении, приходилось заниматься погрузкой и разгрузкой, не раз сама получала травмы. Разве могла предположить, что источник травм совершенно другой…

В это время Яндиеву пришлось организовывать смену фамилии, помогать в поисках нового места жительства для родных Чикатило. На квартиру сына в городе Шахты находился хороший вариант обмена, сын был согласен ехать в Ташкент. Но Яндиев напомнил о том, что в древней столице Чикатило оставил тоже свой кровавый след, там было совершено два убийства, и этот вариант пришлось отмести. Потом подвернулся еще один — теперь, по мнению Яндиева, вполне подходящий: предлагалась в одном из городов очень хорошая квартира, кроме того, для Фени была работа в столовой, и она уже дала свое согласие…

Обо всех этих перипетиях и о согласии семьи на последний вариант Амурхан рассказал Романычу, который, подумав, обсудил выгоды такого обмена, был удовлетворен тем, что комнаты изолированные, удобства хорошие, доплаты не требуется, хотя выигрыш явный, одобрил вариант и поблагодарил за хлопоты. Пока Яндиев заполнял бумаги, Чикатило что-то обдумывал, явно волновался, был оживлен:

— А я вот что думаю, Хедрисович. Хорошо, что так все устроилось…

И он начал строить, планы:

— Представляете, Хедрисович? Феня будет работать в столовой. Я подлечусь, поеду туда. Мы там все очень хорошо устроим. А можно я ей напишу?

— Пожалуйста, давайте.

Чикатило написал Фене:

«Фенечка, здравствуй. Хедрисович мне рассказал об обмене… Очень правильно ты решила, и я согласен. Я надеюсь, что меня все же вылечат и я к вам приеду, будем жить вместе. Я отрывался раньше от тебя постоянно, эти беспрерывные командировки не позволяли мне побыть с тобой. А я так хорошо отношусь к тебе. Теперь я буду выполнять все то, что ты скажешь, готов быть у тебя слугой. Лишь бы меня вылечили…»

Яндиев не разубеждал Чикатило, когда тот говорил о болезни, хотя никогда не считал его больным. Он рассказывал ему, что тех, кого психиатры признают невменяемым, направляют на лечение, какое-то время держат в больнице. Процесс этот болезненный, тяжелый, но бывает, что больные излечиваются, и их освобождают. Чикатило за идею зацепился крепко, она нашла отражение и в письме к Фене. Убежденность Чикатило Яндиев поддерживал и использовал в интересах следствия. Постоянно напоминая о том, что в институте при исследованиях будут сверяться с материалами, полученными на допросах. Яндиев теперь был уверен: подследственный говорит правду. Но считал, что воздействие на Чикатило будет куда более глубоким и серьезным, а доверие к следователю еще большим, если устроит он свидание с женой, а та, в свою очередь, подкрепит мысль о необходимости лечения.

Но Феня категорически отказывалась от встреч. Яндиев подступался и так и сяк, ничего и слышать не хотела. Уговаривал долго, какие только аргументы ни приводил — нет результата. А доказать Чикатило, что встреча, которую он обещал и в которую тот не верил, состоится (значит, следователь — человек слова), было очень важно. Контакты могли углубиться, укрепиться. Он уговаривал Феню:

— Ради меня пойдите, мне это в интересах следствия нужно, — говорил Яндиев открыто. — Прошу вас, согласитесь. И еще одно: во время встречи хотя бы вскользь скажите, чтобы он лечился.

И она согласилась.

В Комитете безопасности есть комната для свиданий. Обычная. Стол, стулья не закреплены, никаких решеток, все свободно, нормальные условия для общения. Они сидели и ждали. Наконец ввели Чикатило. Она встала. Он стоял в дверях, опустив голову, потом поднял ее, смотрит влево, вправо, глаза бегают, но мимо ее взгляда, который как на его лице остановился, так уж в сторону не уходил. Яндиеву казалось, на Фенином лице читал вопрос: он ли это, ее Андрей, с которым она прожила жизнь?

Чикатило неуклюже шагнул к ней, обнял, тыкался лицом в шею, в плечо, но не в лицо, он будто боялся его коснуться. Продолжая неловко как-то «клевать» то вправо, то влево эту неподвижную женщину, с опущенными, как плети, руками, он начал говорить:

— Фенечка, Фенечка, я не послушался тебя, вот ты мне говорила… лечись… а я вот не лечился… Ну так получилось… Фенечка… Я вот такой непослушный оказался… Ты мне говорила, а я…

Наконец эту неловкую сцену прервал Яндиев, мягко сказав: «Да вы сядьте, хоть поговорите».

Феня, так и не отрывая от Андрея глаз, села и долго молчала, изучая того, кто находился перед ней. Потом произнесла:

— Как же так, Андрей?

Он ни разу не взглянул ей в глаза, взгляд его по-прежнему бегал то вправо, то влево, а она, помолчав, сказала снова:

— Как же так?

Яндиев понимал, что она не ждет ответа на свой вопрос, а ему самому и не нужно было, чтобы Чикатило на него отвечал: он мог от потрясения надолго выйти из строя. И Амурхан включился в разговор, вспомнил о том, что какие-то случайные обстоятельства помешали Романычу лечиться. Не окажись тогда в клинике милиционер, из-за которого Чикатило постеснялся зайти к врачу, может быть, он смог вылечиться и не пришел к этому страшному финалу. Яндиев под любыми предлогами защищал Романыча в ее глазах, старался смягчить удар, который она могла нанести в любой момент. Она слушала молча, даже не пытаясь заговорить, смотрела в упор. Наблюдая всю эту сцену от начала до конца, Яндиев убеждался в том, что Чикатило нормальный, вменяемый человек, иначе он бы не стыдился своего положения, не бегал бы глазами туда-сюда, а уставился бы в ответ тупым, ничего не выражающим, как это бывает у невменяемых, взглядом. Давно зная Чикатило, Яндиев почувствовал, что тот хочет что-то сказать, и замолчал. Чикатило спросил:

— Как дети, сын, Люда?

— Дети нормально. Что с ними станется. Вон спасибо скажи Хедрисовичу, все скоро будет готово с переездом, нас охраняют, помогают…

После этого она больше не сказала ни слова, а Чикатило изредка что-то бормотал:

— Фенечка, я же… понимаешь…

Длилась встреча минут двадцать пять.

Они встали. Как и при встрече, он снова пытался обнять ее. Ему мешало то, что она стоит неподвижно, не приподняв даже рук, словно мертвая. Когда уже выходили, Феня остановилась, будто что-то очень мучительно вспоминая, наконец каким-то очень трезвым голосом произнесла:

— Андрей… Ну надо ж лечиться… Лечись…

И пошла. Прошли через двор. Она наконец сказала:

— Он изменился.

— В каком смысле? — спросил Яндиев.

— Какой-то не тот… Совершенно… Другой какой-то. Я такого не знала… Не то в нем… не то…

Встреча чем-то потрясла и Яндиева. В задумчивости он говорил:

— Представьте… Он все это носил в себе. Весь этот ужас, о котором я вам говорил, давил на него все эти годы. И вдруг он все рассказал, как бы на чужие плечи тяжесть переложил, освободился. А с другой стороны, обо всем этом вы узнали… Разве не другими, совершенно другими глазами на него смотрите? Другими — это точно. В вас тоже все изменилось.

Это было единственное свидание Чикатило — мужа и жены…

— А письма? Была переписка?

— Была, — ответил мне Яндиев. — Я обязан был все письма читать. Там, где Чикатило пытался давать практические советы, у него это не получалось, было нечто путаное и невразумительное. А остальные… «Лапочка», «рыбочка»… И везде — «великое прости». Как вот в этом:

«Самое светлое в моей жизни — моя чистая, любимая… святая жена. Почему я не послушался тебя, дорогая, когда ты говорила — работай возле дома, не езди никуда в командировки. Почему не закрыла меня под домашний арест — ведь я всегда тебе подчинялся. Сейчас бы я сидел дома и на коленях молился бы на тебя, мое солнышко.

Как я мог опуститься до зверства, до первобытного состояния, когда вокруг все так чисто и возвышенно. Я уже все слезы выплакал по ночам. И зачем меня Бог послал на эту землю — такого ласкового, нежного, заботливого, но совершенно беззащитного со своими слабостями…»

— Это, пожалуй, самые сильные строки из всех писем. Тут нет рисовки, все, пожалуй, от души. И в том или ином виде эти мысли повторялись в других письмах.

Однажды Яндиев сообщил Чикатило новость: обмен квартир оформлен, семья уехала, находится в полной безопасности. Чикатило порадовался, хотя делал это не особенно заметно, но чувствовалось по его движениям, поведению — ликует. На следующий день встретил Яндиева радостно, когда сели, спросил:

— Значит, с семьей полный порядок?

— Да, слава Богу. И нам теперь легче, — ответил Яндиев.

Чикатило помолчал. Потом как-то робко начал:

— Хедрисович. Тут это… Вы это, говорили как-то. Ну вот с этой девочкой… Что с моста, это… сбросил. Зимой… Так вы это… говорили, там, мол, не стыкуется… Раз с семьей, говорите, все в порядке, теперь уже что… Ну, я ее в домике… Ну, там, на Межевой, убил. Короче, там все стыкуется… Вот…

Это было в начале августа 1991 года. Так начались уточнения показаний по тем эпизодам, по которым говорил не всю правду. Об этом я уже рассказывал.

Я спросил Яндиева, знал ли он, почему Чикатило вдруг отказался от убийства Лены 3-вой, которое было первым, решающим в «серии».

— Спрашивая, вы уже ответили на вопрос, — сказал Яндиев. — Да. Кто-то на пути ли в изолятор, а может, прямо в суде, ему пригрозил. Казалось бы, чем еще можно запугать человека, которому ничего хорошего суд не сулит. Но возможность такую нашли: если не откажется от 3-вой, будет плохо семье. Мир состоит из интересов. Кто-то свой защищает. Вот и все… Я вам еще раз говорю и сколько угодно буду повторять: ломать надо систему, которая способна даже через решетки, через толстые стены, даже мертвому командовать, что он должен говорить…

Казнить. Нельзя помиловать!

«Прошу при обсуждении меры наказания учесть, что подсудимым были совершены тягчайшие преступления, и поэтому кара за содеянное им должна быть самая тяжелая… По совокупности совершенных Чикатило преступлений прошу определить ему исключительную меру наказания — смертную казнь…»

После того как из судебного процесса был выведен столичный государственный обвинитель Николай Герасименко, его место заняли сразу два прокурора: Анатолий Задорожный и Александр Куюмджи. Когда в судебном заседании начались прения сторон, они выступали поочередно, много времени заняло рассмотрение эпизодов, ситуаций, уже известных читателю, мы их опустим. Оставим только небольшие фрагменты их выступлений, чтобы было понятно, какова позиция обвинения, выработанная в процессе.

Представитель обвинения Анатолий Задорожный: «В 1990 году исполнилось ровно 250 лет со дня рождения француза маркиза де Сада. Он был примечателен тем, что в соответствии с сексуальными потребностями, издеваясь и мучая, убивал жертву. За 25 лет, проведенных в Бастилии, написал множество произведений сексуального характера, в которых объяснял, как насиловал и убивал свои жертвы. Известный термин садизм происходит именно от фамилии маркиза де Сада.

Я говорю вам об этом для того, чтобы подчеркнуть, что проблема удовлетворения сексуальных потребностей садистскими методами не нова. И лишь количественный показатель — 53 жестоких преступления — привлек такое большое внимание общественности. Вместе с тем, товарищи судьи, вы не связаны ни мировым опытом, ни выводами и заключениями экспертов и вправе сами решить: больной перед вами человек, а я полагаю, что защита будет просить вас признать именно это, чтобы сохранить ему жизнь, или здоровый и назначить меру наказания исключительную — расстрел.

Понимая это, я хочу разубедить суд в том, в чем в течение всего процесса пытался убедить Чикатило, изображая из себя психически больного человека…

Допрошенные в суде свидетели, близкие Чикатило, все без исключения говорили о нем только с положительной стороны. А свидетель Соколова, кума Чикатило, подчеркнула, что она гордилась там, что такой человек предлагал породниться семьями, поженив детей… В процессе следствия проявилось еще одно качество Чикатило: большое желание жить. Об этом нам очень подробно рассказали свидетели — следователи милиции. Это же усматривается из характеристики Чикатило, данной ему работниками следственного изолятора: он буквально донимает администрацию своими предложениями об обеспечении ему безопасности, подозревая, что заключенные там могут убить его.

В портрете Чикатило нет места ни безумию, ни психопатии, ни черепно-мозговым травмам, ни другим заболеваниям, которые дали бы суду основание сомневаться в его вменяемости…

С каждым новым убийством прибавлялось уверенности в безнаказанности, снималось внутреннее напряжение, пропадало чувство неудовлетворенности собой. Так нам пояснил Чикатило. Правильно сделало вывод следствие, что у Чикатило появился азарт охотника. Он в любой момент готов был начать преследование своей жертвы.

Чтобы не останавливаться в каждом отдельном эпизоде на обстоятельствах завлечения и убийства жертв, я хочу привести вам собственные объяснения Чикатило по этому поводу. Сам Чикатило задавал вопрос: «Почему же эти люди, разные, так прилипали ко мне? Шли безо всякого колебания. Может, я обладаю магнетизмом, ранее неизвестным?» И отвечал на него: «Я предлагал людям то, в чем они в этот момент нуждались. Пойти на дачу, базу отдыха. Выпить, закусить и отдохнуть. И необязательно на дачу, просто в уединенное место. У нас был с этими людьми прямой психологический контакт…»

Представитель обвинения Александр Куюмджи: «…Подсудимый носил всегда с собой остро заточенный нож, часто, собираясь на очередное убийство, брал специально подготовленный для этого молоток с укороченной рукояткой, веревки. Все это говорит о сознательности, преднамеренности его действий. Обвинение также считает, что Чикатило сознательно выбирал жертвы среди лиц, которые по своим физическим, психическим и моральным качествам могли пойти с ним… Показания Чикатило суд должен оценить только как полностью соответствующие действительности…

Ни в ходе следствия, ни в суде Чикатило не заявлял о незаконных воздействиях на него с целью получения признательных показаний со стороны кого бы то ни было…

Прошу при обсуждении меры наказания учесть, что подсудимым были совершены тягчайшие преступления, и поэтому кара за содеянное им должна быть самая тяжелая… По совокупности совершенных Чикатило преступлений прошу определить ему исключительную меру наказания — смертную казнь…»

Разумеется, из речей представителей обвинения приведены лишь штришки, характеризующие направление обвинения. Можно сформулировать его совсем коротко, буквально в двух фразах: «Действовал сознательно… Определить смертную казнь»…

На суде фигурировал еще один документ, о котором ни на минуту не забывали в судебном заседании. Сам Чикатило, когда производил шокирующие всех действия, помнил о нем. Судья, выпроваживая его из зала, тоже помнил. Обвинители, защитник — все они помнили и в доводах своих на него опирались. Давайте и мы ознакомимся с выдержками из этого сугубо научного документа.

Из заключения ведущих специалистов Ростовского областного психо-неврологического диспансера и ВНИИ общей и судебной психиатрии имени В. П. Сербсного Министерства здравоохранения РСФСР. 25 октября 1991 года.

«…Чикатило Андрей Романович хроническим психическим заболеванием не страдает, обнаруживает признаки психопатии мозаичного круга с сексуальными перверсиями, развившейся на органически неполноценной почве…

На фоне указанных расстройств у испытуемого в детском возрасте сформировались патохарактерологичесиие особенности в виде замкнутости, ранимости, повышенной тревожности, склонности к фантазированию…

В подростковом возрасте на фоне явлений психического инфантилизма у испытуемого появились нарушения полового развития, которые выражались в нарушении биологической базы сексуальности (ослабленное половое влечение, недостаточность эрекции) и ретардации психосексуального развития с фиксацией на эротической фазе формирования сексуальности и склонности к эротическому фантазированию садистического характера.

В дальнейшем у испытуемого на фоне явлений нарушения гетеросексуальной адаптации произошло формирование сексуальных перверсий, которые на ранних этапах (до 1978 года) проявлялись частичной реализацией садистических фантазий на педоэфибофильных объектах, эпизодах фроттажа и визионизма. В последующем наблюдалась прогрессирующая динамика синдрома сексуальных перверсий… Реализация влечения сопровождалась аффективными нарушениями брутально-дисфорической структуры и последующими астеническими проявлениями…

Однако указанные особенности психики при отсутствии продуктивной психопатологической симптоматики, болезненных нарушений мышления, памяти, интеллекта и сохранности критических способностей были выражены не столь значительно и не мешали Чикатило во время совершения инкриминируемых ему деяний отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими. Как показал анализ материалов уголовного дела в сопоставлении с результатами настоящего клинического психиатрического обследования, в периоды, относящиеся к совершению инкриминируемых ему деяний, Чикатило не обнаруживал также и признаков какого-либо временного болезненного расстройства душевной деятельности. На это указывают данные о последовательности и целенаправленности его действий, наличие борьбы мотивов с тенденцией к первоначальному подавлению возникающих побуждений, длительность подготовки к каждому акту с применением мер предосторожности, соответствующим выбором жертв, дифференцированным поведением в период нахождения в поле зрения возможных свидетелей, сохранности воспоминаний о происходящих событиях, а также отсутствием психопатических расстройств.

Потому Чикатило, как не страдавшего какими-либо психическими заболеваниями и сохранившего способность отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими в отношении содеянного, следует считать вменяемым.

Выявленные индивидуально-психологические особенности Чикатило не оказывали существенного влияния на планирование и реализацию непосредственно криминальных действий, о чем свидетельствует дифференцированность его поведения. Он избирательно подходил и выбору объекта, учитывая специфику обстановки, в соответствии с этим коррелировал свои действия. Однако при совершении агрессивно-насильственных сексуальных действий энергетическая заряженность влечения в сочетании со слабостью морально-этических запретов могли найти отражение в его поведении…

В применении принудительных мер медицинского характера он не нуждается».

Под документом подписались: председатель комиссии, доктор медицинских наук профессор Б. В. Шостанович; члены комиссии: доктор медицинских наук профессор Ф. В. Кондратьев; доктор медицинских наук Ю. Л. Метелица; кандидат медицинских наук А. А. Ткаченко; психолог-эксперт, кандидат психологии М. Б. Симоненкова; врач-докладчик И. М. Ушакова.

Точка зрения государственных обвинителей однозначна: расстрелять. Заключение института не ограничивает суд в определении судьбы подсудимого: он отвечает за свои поступки. Но, признай специалисты Чикатило невменяемым, такое заключение уже стоит как бы над судом, ограничивает его выбор, суд становится процедурой формальной. Он может подсудимого отправить только на принудительное лечение.

Когда писались эти строки, суд еще совещался, судьбу Чикатило не определил, о его решении стало известно позже — об этом в конце книги. Если суд согласится с просьбой Государственного обвинения, Чикатило ждет расстрел.

А как расстреливают на Руси? Я попытался узнать, и вот что получилось.

В перерывах судебных заседаний покурить на крыльцо Дома правосудия выходили прокуроры, защитники, судьи. Часто разговор заходил о казни. Прекращение жизни именем закона, убийство от имени государства, кровная месть общества провинившемуся… Но когда речь доходила до того, как это делается, собеседники, только что словоохотливые, бросали недокуренными дорогие теперь сигареты, уходили. Не знают или не хотят говорить об этом? Делают тайну? Но все же интересно: Чикатило убивал тайно — боялся мести государства. А государство кого боится? Почему никто не знает или не хочет говорить о том, как свершается казнь. Человек должен знать это, чтобы хотя бы бояться процедуры расстрела.

Сколько идет суд, только и слышишь: мучить его, гада. Получил одно письмо, в нем подробно описывается механизм, сложный, живодерский, медленно раздирающий Чикатило на части. Прилюдно. На площади. Чтобы мучился. И все видели его мучения.

Много ли у нас приговоренных к смерти? Какова здесь статистика? Смертная казнь в России за некоторые преступления сохраняется, но уровень ее применения снижается. Вот данные за последние два года. В 1990 году за преступления, по которым допускается применение смертной казни, было осуждено 4035 человек. Из них к исключительной мере приговорено 223. В следующем году за аналогичные преступления осудили уже 4977 человек, из них к смертной казни — 147. В 1990 году расстреляно 76, а в 1991‑м — 59 человек.

Так все же, как содержатся эти преступники от момента вынесения приговора до приведения его в исполнение (иногда это растягивается на годы), какова процедура казни? Работники исправительно-трудовых учреждений категорически отказались дать какую-либо информацию. Зато попался мне дайджест из «Криминальной хроники», который показался интересным. Я его и перескажу.

Эмоций вокруг смертников, разумеется, хватает. Информации же объективной, достоверной — крайне мало. Однако попробуем обобщить отрывочные сведения, полученные в разные годы, от разных людей…

Чиновники Главного управления по исправительным делам теперь уже не существующего МВД СССР на вопрос о порядке приведения смертных приговоров в исполнение отвечали всегда неохотно и сухо. Вот примерный текст их ответов: «Ничего сверхъестественного не происходит. Существует отработанная и обложенная со всех сторон инструкциями процедура. Весьма, кстати говоря, нехитрая». Далее они переходили к банальностям.

Как ни странно, они, эти чиновники, правы. Смертная казнь в Советском Союзе (ну и в России, само собой) низведена до уровня вполне бюрократического отправления государственной функции. Никаких журналистов, никаких телевизионщиков на эту процедуру не допускают.

Наши смертники не пишут книг… Кто знает, может и писали бы, но большинству из них нужен для этого профессиональный литератор. На Западе такая проблема решается достаточно просто. И чуть ли не каждый год на прилавках книжных магазинов появляется очередной предсмертный бестселлер.

Человека, приговоренного к смертной казни, сразу после вынесения приговора стригут наголо и переодевают в специальную полосатую униформу без карманов. Тюремный врач проводит детальное обследование приговоренного. В прежнюю камеру его уже не возвращают. Смертников перевозят в так называемые кустовые тюрьмы, которые определены как места приведения смертных приговоров в исполнение. Через определенное время статус кустовой получает другая тюрьма. Для смертников существуют специальные одиночные камеры, расположены они отдельно от других, на отшибе. Обслуживает приговоренных специальная бригада инспекторов. Нормы питания обычные. Никаких разносолов им не полагается. Передачи — по специальному разрешению. Проверяются они особенно тщательно. Письма перлюстрируются. Прогулки разрешены только в индивидуальном порядке. Свидания — только с ближайшими родственниками и опять-таки по специальному разрешению суда. Единственный, кто вхож и смертнику, — адвокат. Впрочем, адвокаты этой своей привилегией не злоупотребляют. Визиты эти большей частью формальны. Главная их цель — подготовить и подписать кассационную жалобу и прошение о помиловании.

Смертные приговоры у нас выносят областные, краевые, республиканские суды. Стало быть, кассации поступают в Верховный суд России. Если кассационная жалоба оставлена без удовлетворения, можно уповать только на помилование. Оно осуществляется специальной комиссией Верховного Совета, а конечном итоге Президентом, на стол которому ложится то или иное заключение комиссии. Раньше цепочка тянулась в союзные органы. Теперь их нет. Объективно, шансы смертников на жизнь тем самым уменьшились. Но Фактически решения союзных и республиканских органов расходились крайне редко.

День и час казни в каждом конкретном случае определяется начальником тюрьмы, прокурором и судом. При исполнении приговора присутствуют начальник тюрьмы, прокурор (или их заместители) врач, палач — исполнитель приговора, и несколько подручных, в обязанности которых входит конвоирование приговоренного и его похороны.

О предстоящей казни смертник заранее не извещается. До последних минут с ним обращаются как обычно. Не знают об этом и инспекторы, охраняющие его камеру. Речь идет не столько о гуманности, сколько о том, чтобы не спровоцировать приговоренного на экстраординарные действия, в первую очередь на самоубийство. Казнить его должно государство. И он, пусть какие-то мгновения, должен знать об этом. Но рассказы, которые приходится иногда слышать, о том, что за два часа до казни в камере зажигается красный свет и каждые пятнадцать минут раздается бой часов, мягко говоря, не соответствуют действительности.

Сама процедура происходит в специальном помещении и занимает считанные минуты. Прокурор спрашивает у приговоренного: «Вы такой-то?» — «Да», — следует ответ. «Такого-то числа, такого месяца и года таким-то судом вы были приговорены к смертной казни. Вы подали кассационную жалобу. Она отклонена. Вам об этом известно?» — Да», — следует ответ, который, впрочем, нимало не волнует собравшихся в комнате людей. «Тогда-то и тогда-то вами было подано прошение о помиловании?» — «Да». — «Довожу до вашего сведения, что оно отклонено и приговор оставлен в силе».

Это самый драматический момент. Человек понимает, что никакой надежды уже нет. С ним могут происходить самые неожиданные вещи. Он может уйти в себя и никак не реагировать на слова прокурора. Может броситься на говорящего. И тогда его мгновенно скрутят бдительные охранники. У него может начаться непроизвольное мочеиспускание, его может вырвать. Иногда люди теряют сознание. Но чаще всего они превращаются в нечленораздельно мычащую тушу, которая не в силах стоять на ногах. Этот эффект «ватных ног» присутствует практически во всех рассказах очевидцев.

Большинство убийц (именно они составляют контингент смертников), не пожалевших свои жертвы, лишивших жизни беззащитных стариков, женщин, детей, на пороге небытия начинают молить окружающих их людей не делать им больно, пощадить, приостановить или отложить казнь, позвонить каким-то мифическим личностям, отправить их на урановые рудники, сулят якобы спрятанные ими огромные богатства…

Но жить приговоренному остается считанные минуты. Его просят пройти в соседнюю комнату, якобы для того, чтобы подписать какие-то документы. Он переступает порог. Делает шаг, другой. И получает пулю в голову.

Стреляет специально обученный профессионал. Из табельного оружия. Исполнители берутся из сверхсрочников внутренних войск. Они контролируются медиками. По словам людей, имеющих отношение к приведению в исполнение смертных приговоров, исполнителям полагается добавка к жалованью, более длительный отпуск, какие-то льготы к пенсии. Контингент исполнителей периодически обновляется.

После выстрела в комнату входит врач и констатирует смерть. Тела родственникам не выдаются. Им вручается обычное свидетельство о смерти (его, кстати готовят до казни), там, в графе «причина смерти», записано: «По приговору суда».

Место казни быстро моют из шлангов. Труп запаковывают в брезентовый мешок. После чего казненных хоронят на спецкладбищах, местонахождение которых хранится в глубокой тайне.

Вот и все.

Такой конец ждет Чикатило в случае, если суд вынесет ему смертный приговор, если возобладает требование: «Казнить. Нельзя помиловать!»

Но может быть и второй вариант — защитника, о котором пойдет речь дальше.

Казнить нельзя. Помиловать!

«Чикатило, тот, которого охарактеризовали свидетели — родственники, сослуживцы, соседи, не мог совершить этих преступлений. Их могло совершить существо, в которое превращал Чикатило его больной мозг».

Прения сторон в суде продолжались. После прокуроров выступил защитник обвиняемого Марат Хабибулин. Его беспокоило, как бы преобладающая общественная неприязнь к убийце не повлияла на законность судебной процедуры и решение суда. Требование смертной казни подсудимого справедливо при следующих условиях: вина его доказана неопровержимыми уликами; подсудимый мог отдавать отчет в своих действиях и руководить ими.

Защитник акцентировал внимание на некоторых моментах: общественное мнение считает подзащитного маньяком, убийцей, чудовищем, его вина — вопрос в общественном мнении решенный. На скамье подсудимых изувер, который должен быть уничтожен. Мысль, несущаяся телегой впереди лошади, высказана раньше, чем произнесла свое слово юстиция, точка зрения общественности давит на суд.

Защитник указал, что судебное следствие с самого начала приобрело обличительный характер. Суд высказывал уверенность во вменяемости подсудимого, хотя в ходе процесса можно лишь сослаться на заключение экспертов, а окончательное мнение должно быть высказано только по завершении суда. Среди имеющихся, по его мнению, нарушений защитник назвал пренебрежение правом Чикатило на защиту, уверенность в вине подсудимого, слушание дела в открытом, а не закрытом заседании… И высказал опасение: не окажется ли, что месяцы, ушедшие на ведение уголовного процесса, окажутся напрасно потерянным временем из-за того, что приговор, который вынесет суд, в силу названных причин может быть легко опротестован?

Адвокат, готовясь и выступлению в суде, консультировался с видными психиатрами, в том числе и зарубежными. На них он ссылался в суде. Поэтому, приводя часть выступления, касающуюся этих проблем, я хочу, чтобы были воспроизведены оценки, мнения, выводы так, как он сказал в суде. Не будем отбирать у защитника право на собственное мнение. Слово — Марату Хабибулину:

— В этом деле есть один интересный, решающий аспект. Я говорю о судебной психиатрии. Роль ее в суде, в деле Чикатило, очень велика. А вот оценку, проделанную ею в суде, нельзя назвать высокой. При разбирательстве уголовного дела такого уровня недопустимо было довольствоваться заключением и мнением специалистов одной школы. Институт им. Сербского, который представлял психиатрию, официальное государственное учреждение. И не секрет, что этическая репутация этого института не безупречна. Одно время в стенах этого института занимались не только наукой, но и политикой. Я говорю о случаях, когда абсолютно нормальные люди признавались психически больными, то есть выполнялся социальный заказ. А где сегодня гарантия, что под давлением общественного мнения обратной направленности невменяемый, психически больной человек не признан вменяемым? Уже одно такое предположение ставит под сомнение заключение института им. Сербского. Должна была быть по этому делу независимая, состязательная, построенная на началах свободного выражения взглядов судебных, психиатров, ученых разных школ, экспертиза. Я не хочу, чтобы это утверждение оставалось голословным. Приведу очень короткую выдержку из газеты «Приазовский край», № 18, за июль 1992 года, где изложено мнение по делу Чикатило очень квалифицированного человека — бывшего председателя военно-психиатрической комиссии МВД СССР Михаила Виноградова. Я его зачитываю полностью, потому что оно относится к Чикатило. Виноградов говорит:

«Чикатило, безусловно, отдавал себе отчет в происходящем. Но мог ли он руководить своими поступками в определенный момент — медикам пока не ясно. Наши методы психиатрической экспертизы и техническое оснащение института им. Сербского, единственного подобного учреждения в стране, не позволяют объективно решать вопрос о вменяемости в сложных случаях. Лет 20 назад в США к электрическому стулу приговорили двух садистов, совершивших множество преступлений на сексуальной почве. Приговор был отсрочен, так как преступники дали согласие на дополнительное медицинское обследование — вживление в мозг электродов. Врачи наблюдали их несколько месяцев и зафиксировали в структурах мозга мощный биоэлектрический разряд, предшествовавший вспышкам агрессии, которым преступники просто не могли противостоять. Это были своеобразные виды эпилептических судорожных припадков, не проявляющиеся внешне. То же самое, думаю, можно было бы сказать о Чикатило». То есть, был предмет для спора, для столкновения мнений, для проведения объективного исследования и объективного выяснения картины состояния подсудимого. Мое предложение о создании комиссии из независимых экспертов и проведении экспертизы было отвергнуто в суде.

Диагноз, поставленный Чикатило институтом им. Сербского звучит так: «Психопатия мозаичного круга с сексуальными перверсиями на органически неполноценной почве». Эксперты прибыли и в суде этот диагноз не отрицали. Но они отрицали бесспорный факт, что и психопатия, и перверсии — это болезненные психиатрические состояния. Я задал вопрос: если вы утверждаете, что ваша работа соответствует мировому уровню, почему же тогда вы не считаете, что это болезненные психиатрические состояния, в то время как эти состояния включены Всемирной организацией здравоохранения в международный перечень психиатрических болезненных состояний? Этот вопрос судом был снят. Подоплека, я думаю, здесь вот в чем. Если человек страдает психиатрическим болезненным состоянием, то в соответствии со статьей 7 Уголовного кодекса Российской Федерации есть очевидные медицинские критерии невменяемости. Усилия же экспертов были, я теперь знаю почему, направлены на то, чтобы избежать такой констатации.

Признав у Чикатило болезнь, эксперт Ткаченко заявил, что степень выраженности ее не может обсуждаться, проще говоря, пытается доказать отсутствие юридического критерий вменяемости. Вы меня простите, но если есть болезнь, она выражается в различных формах и протекает по-разному. Эксперты и должны были доказывать состязательно: что произошло с Чикатило? Но даже методологически эксперты от вопросов ушли.

Можно привести массу примеров ненаучности утверждений экспертов в суде, где не получилось даже самого общего разговора о здоровье подсудимого. Цель их состояла в том, чтобы даже как-нибудь случайно не приблизиться к вопросу о невменяемости Чикатило. Они настолько были уверены в том, что им с легкостью, по-хлестаковски, удастся подтвердить и закрепить свое первоначальное заключение, что даже не позаботились о создании какой-то видимости серьезного отношения к делу. В суде они были всего один день, не более трех часов, подсудимого во время судебного разбирательства, его реакции, его форму общения с судом не видели, не имели возможности наблюдать. В изоляторе с ним не встречались. И на следующее утро в десять часов прибыли сюда с готовым заключением. Да они ни физически, ни по времени не имели возможности получить какие-либо надежные данные для серьезного исследования. Была тут еще сексопатологическая экспертиза. Серьезнейшее дело, серьезнейшее обвинение и серьезнейший случай. Прибывает эксперт, не имеющий базового психиатрического образования, имеющий специальность в области акушерства и педиатрии. Не успел председательствующий огласить вопрос, подтверждает ли эксперт предыдущее заключение, как тот заявляет: «Да, подтверждаю». Но для этого не обязательно его было вызывать, а всего лишь телеграммой подтвердить заключение предыдущей экспертизы. Речь же шла о конкретном материале и заключении.

Легкомысленно, банально подошел к исследованию и институт имени Сербского. Там, где нужна была кропотливая ручная работа, действовал конвейер, по которому и был пропущен Чикатило. Но даже при этом предрешенная односторонняя экспертиза свидетельствует о том, что Чикатило психически больной, несмотря на попытки замаскировать такой вывод. Психопатии, перверсии — это признанные мировым сообществом болезненные состояния…

Есть ли в картине убийств, представленной обвинением, такое, что укладывается в границы здравого разума? Ничего похожего не найдем. Убийства в настоящем деле — результат действий не владеющего собой, не контролирующего свое поведение психически больного человека.

На протяжении нескольких лет среди нас существовал человек, личность которого была подвержена страшному разрушительному процессу. Этот недуг, истоки которого отчетливо видны уже в детстве, развивался и прогрессировал. В раннем возрасте болезнь внешне почти не проявлялась. Но медленно и неотразимо подтачивала здоровые силы мозга. Я уверен, было много времени для того, чтобы предотвратить беду. Ведь болезнь, пройдя внутренний процесс, начала развиваться и проявляться на виду у всех. С начала семидесятых годов — Новошахтинск — школа-интернат, где работает Чикатило после окончания университета. Болезненная патология уже начинает проявляться открыто, достигает такого уровня и такой стадии, когда воля не в состоянии сдержать, ее внешнее проявление. Ученики, преподаватели, директор, видят: человек ведет себя постыдно, ненормально. Ну и какая же реакция? Никакой. Дальше — больше. Подворотни, туалеты, школьные дворы. Все видят и всем ясно, что бродит ненормальный, психически больной человек. Ненормальность эта очевидна и на работе — случай в общежитии ГПТУ № 33 г. Шахты с учащимся… Но кругом пока все равнодушны и считают, что все это проблемы самого психбольного… Больным на этой почве нужна помощь. Почему больницы для душевно больных еще мудро называют «домом скорби», а не «домом ненависти»? Да потому, что психическая болезнь не может быть никому поставлена в вину.

Как ведет себя Чикатило, переживая собственную социальную ущербность, сексуальную неполноценность? Он начинает испытывать необъяснимое беспокойство, невнимателен, раздражителен, никого не замечает, не хочет вступать в контакт со знакомыми, бессмысленно и активно движется. Вспомним показания сослуживцев Чикатило, видевших его в электричке: не видит, не узнает, не хочет подходить, не разговаривает, ходит из вагона в вагон и обратно. При этом патологическое побуждение нарастает, затмевая все остальные соображения. Затем что происходит? Наступает, если верить обвинению, момент, когда патологическое сексуальное стремление волей уже не управляется, происходящее вокруг не воспринимается, даже то, что может помешать ему или представляет опасность задержания, разоблачения. Вспомним показания Чикатило:

«В извращенных сексуальных проявлениях я чувствовал какую-то необузданность, не мог контролировать свои действия — это давало мне не половое, а психическое успокоение на длительный срок».

Завершается все ясным пониманием произошедшего, и в настроении доминирует чувство самообвинения, осознается чудовищность тех поступков, которые он совершил.

Можно ли найти объяснение причин этих действий в границах нормального человеческого рассудка? Можно ли указать разумный мотив совершенного и можно ли утверждать, что это совершено человеком, способным руководить своими действиями? Ни на один из этих вопросов нельзя ответить утвердительно.

Чикатило, тот, которого охарактеризовали свидетели — родственники, сослуживцы, соседи, — не мог совершить этих преступлений. Их могло совершить существо, в которое превращал Чикатило его больной мозг. Если верить обвинению, в Чикатило всегда было два человека — пионер, общественник, отличник, юноша, мечтающий об МГУ. И одинокий мальчишка, прячущийся в бурьянах от родственников, подросток, избегающий общения со сверстниками и девушками из-за комплекса половой неполноценности. Постоянное стремление утвердиться, учиться — техникум, университет, журналистская деятельность, и везде фиаско — переход с работы на работу, переезд из города в город. Примерный семьянин, все говорят о нем только хорошее. Безответственный работник и бродяга, гонимый сильнейшим болезненным влечением по поездам, вокзалам, подворотням и туалетам.

Так почему же мы не получили полной, ясной, беспристрастной научной оценки психического заболевания Чикатило? В чем же причина такой странной позиции представителей психиатрической науки, почему речь ее невнятна, косноязычна? Да потому, что она не хочет возражать громкому голосу общественного мнения, требующего казни обвиняемого в любом случае, даже если он психически больной. Кому как не психиатрам знать, что в цивилизованном обществе человек может быть наказан за действия, контролируемые его разумом, требования смерти для не владеющею разумом — варварство. Но в деле Чикатило мощный, требовательный, страстный общественный императив остановил, заглушил научную мысль, наука промолчала.

Разбирательство дела приводит меня к выводу, что вина Чикатило по всему объему обвинения не доказана. Во-первых, нет ни одною свидетеля, который бы видел, что Чикатило совершил преступление и застал бы его на месте преступления. Нет ни одного вещественною доказательства, которое бы устанавливало непосредственную, бесспорную связь обвиняемого с преступлениями. Признания Чикатило — плод воображения психически больного, затравленного человека. Абсолютных доказательств нет. Во-вторых, не опровергнуть веское предположение, что Чикатило невменяем…»

Если победит точка зрения защиты, Чикатило останется в живых. Он нужен экспертам, этот феномен, которого наука сможет изучать и изучать. Общество нуждается в знаниях об истоках, причинах уникального явления, о котором, как показало данное судебное разбирательство, практически никто ничего определенного не сказал, в том числе и официальная наука, представленная ведущими учреждениями. Что мы получили, расстреляв Сливко? Верно: торжество правосудия — тоже немаловажно. А вдруг Сливко был болен, невменяем, а признан нормальным? Тогда, выходит, была ошибка науки, повлекшая судебную ошибку? Есть над чем размышлять…

Статистика преступлений на сексуальной почве предупреждает: ошибаться уже хватит. Да, потеряв Чикатило, общество удовлетворится сознанием отмщения, исполненной кровной мести. Оставив Чикатило в живых, оно может приобрести какой-то опыт…

На этом надо бы поставить точку.. Но еще, всего несколько фраз. Есть сомнение, был ли он в своем уме или нет, когда убивал, но я лично знаю одно: убивал человек, фамилия которого Чикатило. Не имеет значения, выступает автор за смертную казнь или против нее. Я написал все так, как узнал сам, стараясь придерживаться документальной точности. Были в этой истории герои? Были. Но были и такие в группе «Лесополоса», о которых стыдно вспоминать, не то что писать. Прошу поверить на слово: некоторым место на скамье подсудимых рядом с Чикатило. Согласен с Яндиевым и теми, кто так же честен: прогнила наша система. На ее совести в операции «Лесополоса» все убийства и самоубийства, которые были после Лены 3-вой. Она погибла 22 декабря 1978 года. В тот день когда Чикатило почувствовал вкус крови, не родились еще Ваня Ф-н, Саша Д-в, Ярослав М-в, Леша Х-в, Ваня Б-ий, Леша В-ко. Еще не родившись, они предназначались вампиру.

Я вспоминаю слова матери Вани Б-го, сказанные на суде:

«Мы так боялись потерять его в Афганистане. А потеряли у собственного порога…»

Те, кто призван защищать всех нас, на это практически не способен. Сейчас мы можем только терять. Везде, у своего и у чужого порога. Может, когда-нибудь появится и система, защищающая человека? Но сегодня у нас нет никаких надежд. Если и можем взывать, так только к одному: «Боже, спаси и сохрани!»

Фотографии

А. Чикатило

Начиная с 1982 года в Ростовской области находили трупы.

Начиная с 1982 года в Ростовской области находили трупы.

Даже видавшие виды работники милиции содрогались, глядя на них.

Даже видавшие виды работники милиции содрогались, глядя на них.

Слева направо: члены следственной группы А. Евсеев, В. Карпенко, В. Бураков.

Руководитель следственной группы И. Костоев (фото С. Федина)

Следователь А. Яндиев.

Психиатр А. Бухановский.

Фоторобот А. Чикатило, составленный по описаниям свидетельницы.

Карта-схема убийств по Ростовской области.

Здесь, в ПТУ № 33 города Шахты, некоторое время работал воспитателем Чикатило.

Чаще всего убитых находили в лесополосах вдоль железной дороги.

Город Шахты. Межевая улица, дом 26. Место первого убийства.

Вход в домик на Межевой.

Ростов. Пригородная автостанция. Отсюда нередко уводил свои жертвы Чикатило.

Член следственной группы С. Адамов у дома, где жила дочь Чикатило и где было совершено одно из убийств.

Чикатило на момент задержания.

Чикатило на момент задержания.

Орудия убийств.

Детям он предлагал жвачку и видики.

Женщин соблазнял возможностью отдохнуть на даче.

Огорченным и расстроенным выражал сочувствие.

Ищущим развлечений обещал выпивку и закуску.

Ищущим развлечений обещал выпивку и закуску.

Конец был одинаков у всех: их находили убитыми и растерзанными.

Или не находили вовсе.

На фотографии В. Куливацкого его сестра, убитая Чикатило.

Трудно поверить, что эти раны наненсены рукой человека.

Можно понять людей, уходивших из следственной бригады после того, как им приходилось описывать подобные трупы.

Можно понять людей, уходивших из следственной бригады после того, как им приходилось описывать подобные трупы.

Очередная находка в лесополосе.

Чикатило на месте преступления.

Следственные эксперементы с манекенами.

Следственные эксперементы с манекенами.

Подсудимого ведут в здание суда.

Железная клетка - необходимая мера предосторожности.

Ненависть к убийце переполняла собравшихся в зале.

На всем пути подсудимого к клетке за ним бдительно слелила охрана.

Безутешны родственники погибших.

Судья Л. Акубжанов.

Выступает свидетель И. Рыбаков.

Некоторые поступки подсудимого заставляли сомневаться в его вменяемости.

Иногда Чикатило сам себе казался суперменом.

Прокурор А. Задорожный.

Адвокат подсудимого М. Хабибулин (фото Н. Антимонова).

Подсудимый спокоен...

...А охранники принимают валидол.

14-15 октября 1992 года, ровно через полгода после начала суда, был зачитан обвинительный приговор. Процесс окончен.

Примечания

1

Из этических соображений мы решили не называть полных фамилий потерпевших. — Прим. ред.

Content

Владимир Бут
Маньяк

Кошмар

Встать, суд идет!

Падение

Убийства становятся «серийными»

«Садист Черный кот»

По следу зверя

Не того расстреляли?

Домик на межевой

Первая жертва

Почему его прятали в казематах КГБ?

Чикатило среди «знаменитостей»

«У нас секса нет»

Кто же поймал Чикатило?

Пока суд да дело…

О чем сказал Бухановский.

Убийца и жертвы

Без вести пропавшие

Щепки летели

«Вы арестованы!»

Рядом с убийцей

Наедине с Чикатило

Свидание с женой

Казнить. Нельзя помиловать!

Казнить нельзя. Помиловать!

Фотографии

Примечания