Повести и рассказы писателей ГДР

Том II

Вернер Бройниг.

Август — волшебный месяц.

(Перевод Л. Бару)

Трумпетер, или Петер Трум, идет себе да идет, бредет сквозь строй палисадников, цветников, коттеджей; они и справа, они и слева; воскресный вечер, то есть отдых, и люди любовно отполировывают свои машины. Из одной доносится музыка, именно о ней Ханна сказала, что это почти наверняка Бах. В палисаднике кто-то звал: «Беата! Беата!» Наступившая радиопауза подтверждала: отдыхать так отдыхать.

Идя по поселку, Трумпетер не спешил: тут есть на что посмотреть. Он возвращался с футбола и, конечно, мог сесть на автобус, но при этом поселок остался бы по левую руку, и Трумпетер отправился пешком — говорят, это полезно, — прошел всю Тельманштрассе, потом Ранштетские ворота и Розенхоф. Наконец через реку, лесом, Тайгой свернул в Нейштадт. Дорога за поселком красива, черепичные крыши убегают назад, и взору открываются сады. Над прибрежными лугами аромат тысячелистника и чабреца — его семена заносит из палисадников ветер. Одуванчики выкрасили луга охрой. Луга вздыхают.

Идет себе да идет — вот и платан на холме, привычная деталь его воспоминаний. Трумпетер хорошо знает то место у излучины реки, где стоит электростанция, это поистине райский уголок: великолепная арка моста, заросли ежевики, где справляют оргию все запахи лета. Трава, кусты — все свежее, в буйном цвету, такого в Нейштадте не увидишь. А кругом тишина и покой, только слышен стрекот кузнечиков и доносятся пьянящие запахи да ветерок с реки и дальних родников. Трумпетер перевел взгляд на реку, на ее едва колышущуюся поверхность, которую солнце дробило на сверкающие осколки: причудливый танец бликов, сказочный праздник света в честь прошлого — как давно это было, в ту пору ее длинные волосы ниспадали на плечи; идущее к концу лето полнилось чудом. Что ж, случай, если, конечно, верить в него. Но то было их первое чувство, и они расточали себя так, как это делают лишь в ранней юности или в самом конце жизни. Волосы Ханны на фоне зеленых прибрежных лугов. Первозданная тишина и фантастические закаты. Август — волшебный месяц, который не портило ничто: ни сумрак их тесной меблированной комнаты, ни поселок, ни даже равнодушие тех, кто никогда не жил в трехметровой клетушке — окна на север, первый этаж, сварливая хозяйка.

Пройдя мост, он пересек прибрежье и углубился в лес. Стало прохладнее, потянуло палым листом, прелью — как всегда в этих местах. Только что все вокруг было полно самых дерзких обещаний, и вдруг все изменилось. Земля стала неровной и от близости реки топкой. Тропа еле заметна, но она выводит к удивительной красоты полянам, которые буйно поросли некошеными травами и выродившимися хлебами; едва ли кто знал, что так близко от города водятся косули, но тут и впрямь, было бы время, можно подстеречь их. И они встречали косуль, и зайцев, и серых куропаток, и, конечно, белок, и еще каких-то диковинных жучков, изящных стрекоз, лесных мышей и маленьких ежиков, а однажды они натолкнулись на колонию бобров — в тот год их сынишке стукнуло семь, а девочке пять лет. Свой лес они передали в наследство сыну. Не удивительно, что ему никогда не влетало, когда он возвращался оттуда весь в грязи.

Тогда они уже жили в двухкомнатной квартире в Рола, на другом конце города, но по-прежнему приезжали сюда, реже, правда, но приезжали. А потом начали строить Нейштадт. В последний раз Трумпетер смазал свой токарный станок, чтобы сменить его на экскаватор. Теперь поселок и лес оказались между строительством и городом, косули исчезли, но они вернутся, сказал Зальцман, пусть только достроят Нейштадт. Что ж, возможно, они и вернутся в свое царство, когда в нем опять воцарится тишина. Уже тогда Трумпетер говорил: «Дети будут все делать ловчее вас».

Итак, лес, а еще кусок незастроенной пустоши. Пустошь, или Тайга. Строительная площадка, или просто пространство. Белый, охряный, сероватый, кирпично-красный виднелся Нейштадт.

Вздымался вверх, тянулся вширь, отражался в застекленных фасадах город, где пока только две школы, один высотный дом, клуб, кино, четыре детских сада и ни одной церкви. Придет время, и нужно будет решить что-то с кладбищем. Но церкви в городе не будет. Зато будет хорошая библиотека, и спортплощадка в придачу к бассейну — этот уже построили, — и деревья, много деревьев, если они пойдут в рост, конечно. Деревья — это тебе не дома. С этим придется повозиться. Ибо площадка для игр хороша, но где играть нам, взрослым? Трумпетер об этом и говорит.

Мимо магазина налево, и поликлиника остается справа, а впереди встал дом среди чахлого газона, они засевали его весной. Над двумя порталами архитектурные излишества, они же — произведения искусства, зато лифт жужжит безотказно. Приятно нажать кнопку и очутиться в собственной квартире. Тут вообще все приятно, в этом квартале девятнадцать, в корпусе номер один, для которого они собственноручно рыли котлован и коллекторную шахту. Вот и двенадцатый этаж, он всегда мечтал жить высоко, как оно и положено рабочему подземных сооружений. Сына дома нет, он в бассейне. Дочь у подружки. Ханна сидит на балконе, перед ней на столе груда тетрадок, из кухни доносится запах кофе. Пройдя в ванную, Трумпетер встал под холодную струю, потом сунул ноги в домашние туфли. В трубах урчало. Наконец-то Ханна. Уже приготовила чашки, на полу кофейник, сахарница на перилах, и Ханна задает вопрос, который повторяется дважды в месяц: какой простодушный голос, а может быть, не совсем? Трумпетер отвечает:

— Два-ноль.

— Надеюсь, в нашу пользу?

— В их.

А в чью же еще? И будто он ходит туда ради счета. А может, она все же подсмеивается над ним? Трумпетер обычно говорил: собираясь забить гол, наша команда сообщает об этом противнику по телефону.

Сегодня же лучше промолчать. Проигрывать тоже нужно уметь. Даже если это случается три раза кряду. Золотые слова, хотя, правду сказать, мало кому это удается. Легче всего мы переносим неудачу противника, тут уже ничего не поделаешь.

Итак, на столе кипа тетрадок, а рядом ребячьи рисунки размером в почтовую открытку, и на всех один адрес: Государственная тюрьма, Афины, Греция. Цветы Теодоракису. Ученики Ханны рисовали их на уроках, а многие еще и дома. Вышло по полдюжины чуть ли не на каждого. Итого на школу — полтысячи. Наплевать, как поступит с открытками этот Паттакос или кто-нибудь из его клики, главное, дети рисуют их, а в Греции их будут получать. Каждый день, и все разные. Очень красивые и чуть наивные. Цветы против тюремных решеток. Других людей, не Паттакоса, это определенно заставило бы задуматься. Итак, у Ханны еще куча работы. Но уходить отсюда не хочется. И он идет в комнату, к книжным полкам, и ищет, что бы такое почитать, что-нибудь новенькое, конечно, ну, с этим приходится повозиться. Нашел все-таки. Видно, Ханна ее только-только купила, и начало занятное. Манда-Гау. Небо стало почти белесым. Горделиво тянулись ввысь чахлые кустики, ревностно охраняя земную прохладу. Он заложил пальцем страницу и вышел.

Беттина прибежала к семи, но Томаса все еще не было. Стало быть, бассейн открыт до восьми. Пожалуй, в шестнадцать лет нужна воля, чтобы засветло, да еще в субботу отправиться домой. Что ж, стоит лишь вдуматься, и все на свете обретает свою причину. Ханна вносит чай, Беттина накрывает стол. Сыр, масло, рыбные консервы, помидоры, перец, лук, чеснок — значит, Беттина, если приметы не обманывают, задумала салат. Не было только колбасы, этого непременного блюда, ее никогда не бывает к ужину, когда хозяйничает Беттина. Но Трумпетер уже смирился со всеми новшествами. Даже с супом на завтрак и с горячим молоком. «Знай наших», — говорит Беттина. А тут еще господин Томас обзавелся подружкой в этом своем клубе парашютистов.

Глядите, вон под облаками болтается моя девчонка. Ну и времена, скажу я вам.

Смотреть за едой телевизор считалось смертельным грехом. И Трумпетер совершил его: ноль-один в пользу армейского клуба, да еще на собственном поле, это здорово успокаивает. Даже если Ханне именно в эту минуту важно узнать, забрал ли он у сапожника туфли. Богов делают из камня. Ганг, священная река, — и то из воды. Умные люди эти индусы. А судья, сами можете убедиться, в отличие от них строит воздушные замки.

Диктор вещал о победах на международных встречах, Беттина восторгалась платьем, которое выставлено в витрине: голубое букле, импорт, пятьдесят шесть восемьдесят.

Ну а Хайна?

— Так вы все-таки говорили с Ленертом?

— Ага.

— И что же?

То-то и оно: что же?

Ибо в конечном счете все не так-то просто.

Уже два года он в нашей бригаде, парень умелый, работящий, единственно, держится чуть особняком.

А тут вдруг в школе заметили, что пацаны его нечисты на руку. Дальше выясняется, что он пьет понемногу. Ну, семейная жизнь у него — это крест, все знают, но уж пусть сам расхлебывает. Бригадиру и без того забот хватает. Правда, Трумпетер пытался потолковать с ним, но он в ответ даже губ не разжал. Потом Зальцман говорил: «И ничего ты, милый мой, тут не поделаешь. Он, видишь ли, слабак, а не мужчина. Потому-то и с женой всякие сложности». Ладно, пусть так, но при чем тут бригада?

«Я подъезжал к нему раз, другой, — продолжал Зальцман, — все без толку, теперь я умываю руки. А тут еще эта история в школе. Можешь представить, каково ему в его шкуре». Трумпетер мог, но с трудом. Вот подбить своих парней на экскурсию — это пожалуйста; он мог справиться с тридцатиградусной жарой и морозами, да и с любыми прочими так называемыми трудностями тоже. Но такое! Ведь что получается: детьми займется школа, Ленертом — бригада, но разве проблема сводится к этому?

— Я думаю, — сказал Трумпетер, — что мы пересаливаем. Нет у нас права всегда и во всем лезть человеку в душу. Пусть сам ищет пути. И кончено об этом.

Беттина вряд ли поняла, о чем речь, впрочем, поручиться нельзя — в таком возрасте слышат, как трава растет.

А Ханна уже заговорила о другом. Разговор разговору рознь. Как и вечер вечеру. Правду сказать, он предпочел бы провести вечер по-другому, но как, он и сам толком не знает. Что-то я, видно, делаю не так. Пожалуй, мы оба делаем что-то не так. В других семьях стены трясутся, у нас — никогда. Что ж, чудесно. Но если в доме пресный покой, это отнюдь не то, что нужно. Как говорил тогда доктор — среднеарифметическое. Еще, чего доброго, он прав. Это было на лекции Культурбунда.

Именно тогда доктор утверждал: коллективу нужна семья, а уж любят, не любят — дело частное. Доктор — одна из тридцати семи местных знаменитостей, о нем никогда не знаешь, что он выкинет. Едет однажды на красный свет, ну а полицейский, естественно, кричит: «Куда, идиот!» Так доктор возвращается и говорит: «Запомните, любезный, кто здесь идиот, решаю пока что я». Это, так сказать, входит в круг обязанностей знаменитости, люди требуют этого. Итак, сказал он, брак — это не таинство, а одна из форм исполнения гражданского долга; что до любви, то она важна лишь постольку, поскольку способствует продолжению человеческого рода. Доказательства не нужны, достаточно вспомнить историю и различные общественно-экономические формации. Сейчас господствует моногамия, которую дополняют супружеская измена и отчасти проституция. Скорей всего, что-то изменится. Но как, судить не берусь, это вне моей компетенции. Вот тогда инженерша — муж ее строит высотный дом — и спросила: «А как же быть с Ромео и Джульеттой или, скажем, с Фиделио?» А он: «Милая, так то ж литература».

Ну хорошо, таков доктор Нибергаль, пусть его, но как другие ответили бы на этот вопрос, вот что? Ханне тоже лекция не пришлась по душе, и она все недоумевала: «Рассказывать это моему десятому «А» или нет?» Физиология и нравственность — это проблема! «Конечно, могут сказать, — думал Трумпетер, — что в мире пока есть еще пара-другая нерешенных проблем куда поважнее, но и это не ответ. Да, наших родителей такие вопросы не мучили. Раньше в рабочей семье и думать не смели о разводах. У них были другие заботы, это верно. Тут одно ясно: если рабочий размышляет над вопросами брака, это шаг вперед. Вот она, диалектика, как непременно сказал бы Зальцман».

Поднявшись, он проговорил:

— А не пойти ли мне полюбоваться окрестностями?

Ханна сказала:

— А не пойти ли мне с тобой?

В воздухе еще тепло, но уже наступает вечер с его приглушенными звуками, вот свистнул паровоз, шуршит вентилятор над гастрономом, где-то негромко тявкнула собачонка. Кругом пусто.

Почти во всех домах окна слабо освещены экранами телевизоров. Свет уличных фонарей тает в несгустившихся сумерках. Мертвый город, театральная декорация. Сегодня, как и всегда, Трумпетер чувствует, как его угнетают эти пустынные площади и улицы, как бы случайно разбросанные между домов, погруженные во тьму, безлюдные. Небольшой парк с аллеями, скамьями, а то и фонтаном, маленький угловой ресторанчик, кафе-мороженое, островок света, люди, много людей — и все преобразилось бы. Но дело не только в этом. Он любит свой Нейштадт, он его строил, ему бы вообще строить да строить, но он знает: город без прошлого — это все равно что человечество без истории. Мы выросли на улицах, которые существовали задолго до нас, в тесных клетушках и лишенных света задних дворах, в грязи и копоти, которые накапливались столетиями; и вот наконец нам дали человеческое жилье — свет, простор, яркие краски, но мы еще не готовы к этому. Мы не разделались со старым, среди которого так долго жили, оно еще цепко держит нас, стало как бы второй натурой. Вот мы все заботимся о городе, хотим сделать его совершенным, а ведь мы сами так далеки от совершенства. Впрочем, путь к внутреннему совершенству бесконечен. Но стоит вступить на него, и жизнь становится интенсивней; в противном случае мы впадаем в смутное, непонятное беспокойство, которое даже не можем назвать по имени. Только если человек однажды поймет это, он начинает жить. Так думал он и шел по улицам, которые тоже еще не имели имени, шел по безымянным площадям, туда, где над темными силуэтами недостроенных зданий вздымались краны. Полного одиночества не бывает. По меньшей мере у человека есть прошлое. Пусть этого мало. Но это и хорошо, что мало, иначе не было бы движения вперед. И, усмехнувшись, он подумал: «Пожалуй, эти проблемы тоже не очень-то занимали наших родителей».

Вот и край города, граница строительной площадки; перед ними простирался пустырь, справа лес, слева зыбкие очертания Альтштадта в слабом зареве над крышами домов. Прямое, будто стрела, шоссе с деревьями и телеграфными столбами по обочинам, конечная станция электрички, путепровод, а дальше пашни и буйные травы с черноватыми островками — туфа, красноватыми — порфира. Красивое место, уходить не хочется. И, усевшись на косогоре, они стали по очереди потягивать сигарету — только одна и нашлась в портсигаре.

Ханна сказала:

— Не пойму, как ни придешь сюда — ни души!

— Черт его знает почему, — ответил он.

И обнял ее. А потом они возвращались обратно той самой дорогой, что пришли сюда.

Зальцман сказал Ганслику: «Тебе этого не понять, нам работа в радость, ведь мы строители». Потомственный рабочий, он прокладывал подземные трассы, еще когда инженер сидел на школьной скамье, и Трумпетер понимал, что Зальцман нрав. Но инженер тоже был прав. Принцип «из двух зол выбирают меньшее» был в данной ситуации непригоден, а решение принимать нужно было. И он решил: до конца смены Зальцман работает в котловане, потом переходит на другой участок. Недовольны остались оба: и инженер и экскаваторщик, ибо один хотел немедленно перейти на другой участок, другой не хотел этого. Что ж, принимая решительные меры, обязательно кого-нибудь да обидишь. Старая это песня, но считаться с этим сейчас он не мог. К тому же тут явно сказалось пресловутое соперничество подземных рабочих и высотников, об этом можно говорить и говорить. Зальцман, например, утверждал: «За каждый чих шахтеры получают премиальных на пять марок больше, чем мы».

Трумпетер держался того же мнения: разница в оплате труда ничем не оправдана. Многие тщетно пытались раскусить этот орешек, но в мире полно проблем, слишком сложных для однозначных решений, и их все прибавляется. Не только здесь, всюду, и, в сущности, это хорошо. Не всегда можно жить в мире с миром. Но ведь и это хорошо. Иначе все так и стояло бы на одном месте. Он посмотрел вслед уходящему Ганслику; под углом в сорок пять градусов в другую сторону двигался Зальцман. Затоптав сигарету, Трумпетер стал наблюдать за Ленертом, тот трудился, засучив рукава, но был явно не в форме. Ни ритма, ни чувства машины и материала — в таком состоянии он годится лишь на второстепенные роли. Но два экскаваторщика ушли в отпуск, один был на больничном, и Трумпетер, который всю неделю работал па третьем УБ‑80, взял на подмогу Ленерта, надеясь, что он справится. Но Ленерт не справлялся, по крайней мере сегодня. Трумпетер кивнул ему, Ленерт спустился на землю, отбросил со лба слипшиеся волосы; он выглядел постаревшим. Трумпетера охватило чувство горячей симпатии, но он подумал: этим ему не поможешь. Он взобрался в кабину, запустил мотор; две вагонетки ждали погрузки, однако экскаватор стоял к ним слишком близко, Трумпетер сразу сообразил это. Отъехав назад, он прикинул угол и поднял стрелу. Жара одолевала; чувствуя мощь мотора, Трумпетер плотнее уселся на сиденье.

Экскаватор вгрызался в глинозем, грохоча, вынимал грунт, охлаждающая вода кипела. Все было точь-в-точь как в том романе, хотя и происходило не в пустыне и не в джунглях, зато небо совсем как там — выгоревшее, слепящее, и солнце — точно раскаленное мельничное колесо. Его лучи бьют прямо по экскаватору, по жухлой траве, растрескавшейся земле, они перетапливают грязь, пыль, пот, мазут в едкую жижу, которая обжигает, заливает глаза, скатывается на шею, спину, живот, подтекает под брюки, раздражая кожу. Вдруг Трумпетер увидел, как машина Кальвейтса сползает с откоса и из ковша высыпается земля — добрых полкубометра. Трумпетер нажал на педаль, отер заливающий глаза пот, развернул стрелу и выбросил землю как раз между кабиной самосвала и задней осью. Самосвал не шелохнулся. Все шло как положено: разворот, сигнал, ковш опускается, разворот, сигнал…

Трумпетер вошел в ритм, двигался неторопливо, размеренно; он бы запросто нагружал два самосвала, а то и больше, сейчас ему все нипочем, но машин было мало, руководство не хотело рисковать: средние показатели проще удержать на одном уровне и, если они иногда снижаются, неприятностей меньше. Шоферы выжимали из своих драндулетов последнее, и их карман не страдал. Да и ремонтной части это было выгодно. Самосвалы тащили за собой огромные полотнища пыли, колеса оставляли на земле глубокие борозды, город тонул в мглистом мареве. Ленерт показал шесть пальцев и отметил в записной книжке номер подъехавшего самосвала. Шестьсот кубометров — подсчитано точно, тут малый на месте. Ни разу не ошибся, не вступает в пререкания, справедлив. Внезапно Трумпетер понял, почему Ленерт так ему симпатичен: однажды он уже встречал такого, шесть или восемь лет назад, еще на машиностроительном. Тот тоже старался быть незаметным, держался в тени. Просто жил рядом с ними, был хорошим товарищем, немного молчаливым и замкнутым, но всегда оказывался там, где был нужнее всего. Лишь однажды его не оказалось на месте. Никто и не догадывался, что он болен, смертельно болен — он один знал об этом. Шмидтхен — худенький, молчаливый отважный человечек. Один из тех, о которых никто не заботится, ибо они никогда ни о чем не просят. Пожалуй человек становится сильнее, если знает о грозящей ему опасности. То, что он становится другим, это уж вне всякого сомнения. Вот и Ленерт ведет себя так же.

И Тардинуа, по крайней мере во время болезни, впрочем, он и вообще исполин, железная натура; до чего захватывает его образ, да и вся книга — не оторвешься.

Отправился в Африку и там, в саванне, среди тропической жары и тропических ливней, исходил кровавым потом во славу трехцветного флага, работая на какую-то французскую горнорудную монополию и на себя немножко; последнее очень мучило его и, казалось, привело к гибели; но, конечно, еще мучительней ему было то, что против воли своей он укреплял власть поработителей, сам того не желая, помогал проливать кровь порабощенных; да, вот что воистину погубило его. Тардинуа — инженер, скептик. И Калимбо умер, он только-только встал на путь борьбы за свободную Африку. И вот осталось: Манда-Гау, и горнорудная монополия, и Лаурент, врач, который своей фанатической верой пытался спасти Тардинуа, но опоздал.

— Что бы вы ни говорили, доктор, я не дам и ломаного гроша за человека вашего идеального общества. Общество торгашей! Ни великих мореплавателей, которые преодолевают непреодолимое, ни грандиозных чисел! Мизерные суммы, вписанные в конторскую книгу мелкого лавочника.

Мне наплевать, видите ли, заработает ли при этом лавочник, вырастет ли его благосостояние… Я защищаю право человека на человеческое. Право ошибаться всю жизнь и до самой смерти, когда ему впервые, может быть, открывается истинное его предназначение. Вот что такое свобода! Я защищаю человека, который свободен потому, что не покоряется судьбе, не бежит за толпой, а идет своим путем, он выражает только себя — в музыке, живописи, архитектуре, во всем.

Он чиркнул на ходу спичкой. Долго смотрел на огонь, но так и не закурил.

— Поймите, доктор, я никогда не смирюсь с тем муравьиным царством, которое вы нам уготовили. О, конечно мы, муравьи, будем в реторте выращивать няню или солдата, смотря по необходимости, но о любви забудут, забудут и обо всем, что нас делало людьми. Царство сытых лавочников. Мы будем жить в состоянии невесомости, когда необходимость в усилии отпадет, ибо одним движением пальца мы будем ворочать тоннами. Но нет победы без борьбы. Лишь сомнения ведут к гениальным прозрениям. Вы вправе возразить, что можно обойтись без героев и гениев, но во что превратится тогда человек, что вы будете с ним делать, вы, который без конца говорит о человеке!

Движением руки он не дал Лауренту прервать себя. Он должен высказать все, что накипело. И он повторяет:

— Да-да, что вы будете с ним делать? Хороша победа, нечего сказать, если для освобождения человека от нищеты вы уничтожите в нем все человеческое. Вам не приходит в голову, что это преступление? Вспомните Райка! — Казалось, Тардинуа собирается с мыслями. — Я так ясно вижу его, этого Райка, один на один с судьями, неоткуда ждать поддержки, и эта непрекращающаяся мука: он сам обвиняет себя в позорнейшем преступлении. «Вы раскаиваетесь в содеянном?» А что это значит — раскаяться? Принести повинную перед всем миром, как это положено в Армии спасения? Разве этим спасешься от совести?

Фу, облегчил душу. Теперь можно и ответа подождать. Сомнения гложут его.

Наступление Лаурента стремительно.

— Я хотел бы задать вам только один вопрос.

— О, конечно, прошу вас.

— Если знаменосец падает духом, даже если он переходит в лагерь противника, вы что, обвиняете знамя?

Доктор умолк на мгновение.

— И разве Декларация прав человека и гражданина теряет в своем величии оттого, что Лавуазье казнили по приговору революционного трибунала? Нет-нет, молчите, подумайте сперва…

Экспозиция в музее Дюпетрена, изображающая только зверства, только заблуждения революции, — это просто нечестный маневр.

Нельзя судить о могуществе природы по тому, что она иногда создает зародыш о двух головах или теленка с пятью конечностями.

Тардинуа наконец раскурил трубку. Уставившись куда-то вдаль, он напряженно слушал.

— Что же касается печальных последствий слишком спокойного существования, — продолжал Лаурент, — этого «омертвения», которое так вас беспокоит, то разрешите заметить, что сегодняшние бедняки откровенно и без угрызений совести ждут такого социального устройства, которое обеспечит им и их детям состояние устойчивого равновесия, то состояние, которое как две капли воды напоминает здоровье. Одними лекарствами человечество от болезней не избавишь… Вас еще тревожит проблема гениев. Что ж, похвально: нужно заботиться не только о животе, но и о душе человеческой. Так вспомните закон больших чисел! Чем больше людей занимается творческим поиском, тем больше вероятность открытия. Согласны? Но если вместо горсточки тысячи, миллионы приобщаются к культуре? Неужели вы полагаете, что будущие поколения тоже будут ахать от изумления перед героями современности?

Так вот оно что: Манда-Гау, герои, которые никого больше не удивляют здесь, на родине, на своей земле, даже своих соратников, а не мешало бы, кстати, чтобы таких героев было побольше, в Нейштадте, например: нейштадтцы порой идут навстречу трудностям с таким видом, будто у них за спиной взрывчатка. Трумпетер был целиком на стороне Лаурента, но немножко он был и на стороне Тардинуа, индивидуалиста, который сторонился людей и не понимал того, что своей индивидуальностью он тоже способствует гибели индивидуализма в обществе, где все творческое в человеке служит золотому тельцу. Одними лекарствами болезнь не вылечишь. Этого так и не понял Тардинуа. Человек, презирающий фразу, любящий все живое, он не видел, что защищает право арестанта свободно передвигаться по одиночке, его право оставаться человеком в одиночной камере. Всю фантазию, силу, всю неистовую одержимость свою от отдал тюремщикам, которые строили тюрьмы для него и других людей.

Вон стоит Леверт: туча тучей, лицо блестит, как начищенный пятак, в руках масленка, в углу рта сигарета, нет, это тебе не Тардинуа. Но он может стать личностью, каждый может теперь, ибо преграды разрушены, для этого они прошли долгий путь.

Трумпетер нажал педаль, экскаватор взревел, стрела задрожала, рванулась к самосвалу, и, прежде чем ковш столкнулся с кузовом, Трумпетер успел повернуть рычаг. Ковш пронесся над кузовом; Трумпетер отъехал от самосвала. Ухмыляясь, Ленерт поднял семь пальцев. Трумпетер посигналил, заглушил мотор, выпрыгнул из кабины и на одеревенелых ногах направился к чайнику — ни капли чая. Он подошел к Ленерту, тот протянул ему сигарету.

— Вот это да, — ухмыльнулся Ленерт еще шире.

Трумпетер понял: это он о ста тридцати процентах.

Он сказал:

— Если уж так не потрафило, что нас перебросили сюда…

И хотел добавить: «…то будем по крайней мере работать добросовестно». Но Ленерт и так понял его. Свесив ноги, на кузове сидели сменщики Питч и Трайхман. Трумпетер кивнул в сторону дороги и подмигнул Ленерту — это всегда означало, что он в превосходнейшем настроении.

— Ну, двинули, — сказал он.

И они пошли по стройплощадке. Бригадир футболил куском чеки.

В бассейне стояла приятная прохлада: двадцать шесть в воздухе, двадцать два в воде; было непривычно тихо. Трумпетер насчитал человек десять-пятнадцать, не больше.

По расписанию сегодня был день тренировок, но в школе начались каникулы. Ребята разъехались: в лагерь, на Балтику, кто куда. Беттина, например, была в туристском лагере. Тренер мальчиковой команды по водному поло — на Платенском озере. Добрая половина десятого класса «А» отправилась на уборку не то ржи, не то пшеницы или ячменя, а может и овса, и Ханна состояла при них в качестве телохранительницы. Томас, который проходил практику на заводе железобетонных конструкций, так там и застрял, и Трумпетер терялся в догадках, что его держит — интересная работа или деньги. На мотоцикл, скажем, да мало ли на что еще. Скорее всего, держит и то и другое. Что ж, естественно.

Итак, Трумпетер, соломенный вдовец, сидя на краю бассейна, корректировал мальчиков, которые плыли по четвертой дорожке. Этой честью он обязан Клейнхансу, физруку-энтузиасту, и Беттине, конечно, — асу комбинированного плавания. Как-то раз Клейнханс сказал: «Дочь у тебя — чудо природы, и она уверяет, что, кроме тебя, ее никто не учил, вот мы и подумали…» С тех пор Трумпетер торчит здесь каждый четверг: он и судья и хронометрист, он пронзительно свистит в свой судейский свисток, охотно отзывается на «господин Трум», а то и на «господин любитель» — в общем, роль ему по душе.

Ханна возмущалась:

— Ты и без того щепка щепкой.

Затея и впрямь не слишком благоразумна, но что делать?

Двое детей да жена учительница — это как-никак обязывает.

Первым погнал мяч бек, счет уравнялся — пятьдесят девять очков, и тренер отметил это в своей знаменитой синей тетрадке. Потом в воду вошли девочки, впереди малышка Хенннг, та самая, что поцеловала его после соревнования, на котором завоевала первое место с большим преимуществом во времени; в свои семнадцать лет она не очень скупилась на поцелуи, и Трумпетер еще тогда подумал: ну и девка будет! Она, да и бек тоже, знали себе цену. По правде сказать, бассейн не закрыли на каникулы только ради них — через день тренировка. Итак, Хенниг в светло-голубом костюме кролем плывет по шестнадцатой дорожке; равномерно, как часовой механизм, погружаясь в воду, она вбирает воздух через два рывка на третий, это хорошо видно.

Вот уже второй год, как открыли бассейн, Трумпетер сам рыл для него котлован, тогда еще сынишка все приставал к нему: покажи да покажи, что это за штука экскаватор, ну он и поднял его раз-другой в кабину, тайком от начальства, конечно. Светло-зеленый кафель, светло-зеленые плитки, четыре черные полосы — границы дорожек, подсвеченная вода, стеклянная крыша в форме конуса, а под самую крышу — вышки с трамплином, бледно-жёлтые циновки, на трамплинах синтетические маты, преобладает зеленый цвет, к тому же часы без всяких финтифлюшек — целесообразное сооружение, как, впрочем, и все в этом городе. А можно и так описать: прямоугольный бассейн под трехклинным асимметричным куполом, сквозь раздвижные люки из оргстекла и ребристой стали свет падает на кафельные перпендикулярные плоскости без карнизов. К главному зданию примыкают душевые, раздевалки я прочие заведения.

Вооружась бамбуковой палкой, служитель переводил на часах большую стрелку. Малышка Хенниг в который раз финишировала на своей дорожке. Она показывает хорошее время, но бассейн в двадцать пять метров не годится для настоящей тренировки.

Трумпетер направился в душевую. Встал под душ, потолковал с вошедшим служителем о том, что бассейн пустует, подождал, покуда кожа под холодной струей не стала пупырчатой, растерся мохнатым полотенцем. Одевшись, выкурил сигарету, выпил в киоске пива. Потом зашел в магазин, купил самые большие отбивные, которые только нашлись на прилавке, и белый перец; белый перец — редкость, потому и купил, хоть и не очень любит этот сорт, он без запаха. Трумпетер пересек улицу, миновал гастроном, кивнул знакомому по Культурбунду — тот шел, судя по всему, в парикмахерскую. В почтовом ящике — газеты и открытка от Ханны, он прочел ее в лифте. Развесив полотенце и плавки, он достал отбивные и включил телевизор, переключатель стоял не на той программе, что обычно: очевидно, тут орудовал Томас; сквозь стеклянное окошечко между кухней и комнатой он видел, как дикторша энергично разевает рот, не издавая при этом ни звука. Трумпетер пожарил отбивные, нарезал хлеб. Томас не появлялся, хотя ему самое время быть дома. Один биток Трумпетер оставил на сковородке, второй принес в комнату. Переключил программу и с середины стал смотреть фильм о строительстве гидростанции в Сибири. И вот он ест отбивную, запивает ее пивом — полный порядок, а ему не по себе. Прислонив газету к пивной бутылке, он просматривает ее одним глазом, а другим глядит на экран, где какой-то самосвал сбрасывал в какую-то реку какие-то каменные глыбы, но это не развлекало его. Виды Сибири сменил репортаж из Камбоджи, с трибуны широко улыбался миниатюрный Сианук. В каком-то порту на грузовых судах гасли огни. К Белому дому направлялась студенческая демонстрация: «Долой войну во Вьетнаме». Над Ханоем сбили трехтысячный бомбардировщик. Речь президента де Голля. Убрав со стола, Трумпетер вышел на балкон. Внизу два крошечных человечка размечали колышками мостовую. От Трумпетера до них было примерно метров сорок по вертикали, но фигурки казались такими маленькими, будто находились в сорока метрах по горизонтали. Трумпетера поразило это оптическое явление еще в первые дни, когда он сюда переехал; может быть, наш глаз так устроен, что мы видим по горизонтали лучше, чем по вертикали, а может, это связано с тем, что мы живем на земле, а не в небе, и привыкли к равнинным просторам.

Интересно, как у птиц, может, наоборот? Скорей всего предметы, которые находятся под ними, кажутся им ближе и больше, чем те, что расположены с ними на одной прямой. Много на свете занятного, заключил свои размышления Трумпетер. Снова зажег сигарету. Раньше он никогда столько не курил. Вернулся в комнату, опять вышел на балкон — не находил себе места.

«Удивительно, — думал он, — как легко мы привыкаем к хорошему, просто перестаем замечать его. Раньше, когда переезжали в новый дом или новый район, всегда возникала некая дистанция, отчужденность между старыми жильцами и новыми; с въездом новеньких старожилы со своими маленькими привилегиями, интригами, симпатиями я антипатиями открыто делились на два лагеря, которые враждовали друг с другом, враждовали с новенькими и ждали, покуда они сообразят, что их прямая обязанность — встать на одну либо на другую сторону. Сейчас дома заселяли одновременно, и с иерархией жильцов было покончено. Никто этому не удивлялся. А как же иначе! Новое так властно входило в жизнь, что не было ни времени, ни смысла вспоминать старое со старыми устоями. Вероятно, иерархия могла бы сохраниться и впредь, но для этого нужны условия, при которых можно заглянуть в кастрюлю соседа, подсмотреть в замочную скважину; вот почему с иерархией было покончено.

Они такие громадные, эти новые дома, что и спустя два года ты толком не знаешь, с кем живешь под одной крышей. Старые устои должны смениться новыми. Они будут появляться незаметно, но непрестанно, как и те, раньше; пожалуй, они уже есть, только мы их еще не замечаем. Нужно пристальней вглядываться в окружающее, решил он. Потом подумал: «Хорошо бы, Ханна вернулась. И урожай был бы собран, и дом не изнывал бы от тоски, да и вообще. Но нужно терпеть. Ничего не попишешь. Бог знает какие странные вещи творятся сейчас на свете».

Томас горячился:

— Во всяком случае, все это не так, как нам говорили в школе. Они изготовляют свыше трехсот различных деталей, но в малых сериях; если же разобраться, можно обойтись одной сотней, только серии утроить, ведь в основном детали отличаются друг от друга лишь на несколько сантиметров. Но разумеется, никто тебя и слушать не хочет. Стоит открыть рот, и они так на тебя смотрят, будто у тебя не хватает винтиков.

— Та-та-та, — проговорил Трумпетер, — ровно десять дней, как вылупилось яичко, и уже кур учит.

— Именно так, именно это они и сказали, — обрадовался Томас.

Откусив булочку, он насмешливо взглянул на отца:

— Эх, и хороши дома, что один за другим вырастают вокруг, разве тут уместно вспоминать о какой-то там себестоимости?

Пожалуй, Трумпетер понимал, что Томас прав, но, с другой стороны, вряд ли все обстояло так просто, он по крайней мере не мог себе это представить. Ведь что получается, стоит послать на завод одного смекалистого парнишку, и он сразу проникает в самую суть производства. А подготовки, между прочим, никакой. И молоко на губах не обсохло. Все это он и высказал сыну, впрочем в весьма дружелюбной форме.

Томас сказал:

— Нет, ты все-таки послушай. Есть тут один, из строительного института; он ходит из цеха в цех, все что-то считает. Бородища как у Иисуса, вот к нему меня и приставили, ведь я в арифметике больше кумекаю, чем в железобетонных конструкциях. Он мне все и растолковал.

А через три дня я и сам увидел. Заводские, они ничего не понимают, тем и славятся, так этот, из Академии, и оказал.

— А-а-а, — протянул Трумпетер.

— Да-а-а, — отозвался Томас.

И разрезал четвертую булочку, намазал одну половнику маслом, на другую положил колбасу. За окном солнечные лучи по-прежнему обжигали город. К счастью, у них сегодня вторая смена, к тому времени полегчает, но и без того неплохо, а будет все лучше и лучше, как любил говорить Трумпетер, просматривая газету.

— Ну и возись со своим Иисусом, — посоветовал Трумпетер.

— И буду, — ответил Томас. — Еще и сочинение о нем напишу, вот дадут тему: «Наш новый город». И заработаю кол, впрочем, может, и пятерку, по-всякому может обернуться.

Ну, это Трумпетер и без него понимает.

«Если парень разок-другой стукнется лбом, это только на пользу, — думает он. — Без этого нельзя, только так и становишься человеком. Пятерка или кол, а парень растет хороший, видно, кто-то здорово на него влияет. — Трумпетер поднялся и стал убирать со стола. — И занятие парашютизмом идет на пользу. Кто не боится большой высоты не испугается и малой. Это только сначала страшно, но постепенно вырабатывается привычка к мужеству, человек словно перерождается, и страх все больше теряет над ним власть».

По ассоциации мысль Трумпетера снова перескочила к мучающей его проблеме: «Закон больших чисел, нет, он сбивает с толку. Сбивает с толку и пресловутое право человека на свое «я». Ведь с правом или без права, а каждый человек все равно имеет это «я», что ж толковать об этом. Важно другое — только тот становится индивидуальностью, кто сливается в одно целое с народом. Легко сказать, но как этого достигнуть? Что нужно делать для того, чтобы массы поднялись до уровня лучших сынов народа, чтобы не произошел обратный процесс? Как воспитать не просто смышленых пареньков, а людей с большой буквы, уверенно и смело идущих в будущее. Вот они, проблемы, — думал он. — Ведь бывает и так: все мы мечтаем о чем-то, но жизнь превращает нашу мечту в нечто такое, о чем никто и не помышлял. Может ли человек управлять обстоятельствами или он только подчиняется им? Скажем, встретив Ханну, я не женился на маленькой Геблер с улицы Гёте (а ведь что-то между нами было), и это, конечно, случай. Но то, что мы сразу поняли друг друга, Ханна и я, и спустя три месяца поженились, то, что мы и сегодня понимаем друг друга, несколько по-иному, но, я бы сказал, даже лучше, чем раньше, — это уже не случайно. Ведь именно потому, что Ханна была Ханной, я ее, а не кого другого потащил в ЗАГС; кстати, кто кого тащил — я ее или она меня? Пусть случай, ладно, а все-таки главное зависит от нас самих.

Да-а, и еще вопрос: перед нами всегда несколько путей, и мы должны выбрать, по какому из них пойти, иначе вообще пути не будет; и выбрать правильно или по меньшей мере как можно правильней, в противном случае опять-таки пути не будет. Итак, дело в том, чтобы право было у всех. Право на разумное существование, право на разумный выбор. И главное, право отказаться от неразумного выбора. Вот и дошел до сути: человеку нужны права. Чем скорее мы их добудем, тем быстрее обретем свое «я». Уф! Сколько бы я ни сидел с умным видом, сколько бы ни окутывал себя клубами дыма, ничего другого я не придумаю. И ведь как просто!»

Дождь начался в воскресенье, а в среду с полевых работ вернулась Ханна; она была очень простужена и находилась в том состоянии лихорадочной возбужденности, которое дает лишь высокая температура. Трумпетер посадил ее сперва в горячую ванну, потом укутал одеялами, пледами, платками — всем, что нашлось в доме, напоил чаем, а Томаса послал в аптеку за метапирином; он принес его, но без хинина, ибо хинин, как известно, ввозят из Китая, а поэтому не ввозят сейчас вообще. Ханну беспокоила Беттина — такая погода, и палатка, но Трумпетер успокаивал ее: «Разве спортсмены болеют, взгляни на меня». Утешение явно не действовало, пришлось добавить: «Ничего, найдут выход».

Спустя три дня пришла открытка. «Здесь скучновато, — писала Беттина, — и дождь как из ведра, но мы не унываем. Все еще надеемся на погоду. Из палаток перебрались в большущую ригу, будем там, пока дождь, все равно никто не работает, а уж нянчатся с нами! Но солнышка это не заменяет, что поделаешь». Открытка пришла в тот день, когда Ханна впервые встала с постели; температура спала, и от болезни осталось лишь то, что Томас назвал «патологическим обжорством». Все последние дни мальчишка сиял как начищенный пятак: возможно, и потому, что через два дня кончалась работа и он мог со спокойной совестью дожидаться солнечных дней. Не может же дождь лить до скончания века, утверждал он. Одновременно он объяснял отцу, который тщетно пытался починить подтекающий кран, что работа некоего прибора зависит не от поливинилхлорида — не от ПВХ, как принято говорить, — продукта полимеризации, а, скорей, от полимиадов — продукта поликонденсации, и чего они головы ломают, когда и так все ясно! Трумпетер покорно выслушал эту ценную информацию. Кран продолжал подтекать.

Такова была одна половина его жизни, вторую он отдавал строительству. Даже по относительно благоустроенным районам едва можно было пробраться, да и то лишь в резиновых сапогах, а уж там, где велись подземные работы, нужна была по меньшей мере надувная лодка. Однажды, года полтора назад, они уже пережили это: беспрерывный дождь за три недели превратил стройплощадку в болото. Итак, имея опыт, они теперь знали, что делать. Еще в ночь на ту среду, когда Ханна вернулась с гриппом, еще в ту ночь Трумпетер начал расставлять насосы. Опасность была в том, что в этой чертовой низине под пахотной землей залегал мощный четырехметровый слой глины, поэтому вода, наполняя вырытые под фундаменты котлованы, не всасывалась, а, наоборот, прибывала. Самосвалы увязали в глинистом месиве. Строительство подземных коммуникаций напоминало сейчас отдел городского водоснабжения, а строители в зюйдвестках, то есть широкополых шляпах, походили на пиратов из западногерманского боевика — эти фильмы современная культура беззастенчиво берет под свое покровительство. Каждые два-три часа насосы выходили из строя, их разбирали, и снова оказывалось, что все дело в поршнях; это приводило всех в ярость, но Трумпетер сказал:

— Чего уж там, все-таки люди, соорудившие эту штуковину, немало мозги над ней поломали.

Итак, вода прибывала, а они смотрели на это и ничего не могли сделать; впрочем, на то малое, что они все-таки сделали, ушло сил за один день больше, чем за целую неделю. О плане уже не думали, его выполнение каждый дождливый день отодвигал все дальше и дальше. Тучи без передышки стеной шли из-за горизонта; казалось, они со всего полушария договорились обрушиться на несколько километров стройплощадки. Она тонула в бурой вязкой жиже, а в низине вода добралась уже до строительного барака и цементного силоса. Ветер и дождь хлестали по воде и обрушивали ее на жилые дома и недостроенные коробки. Город скрылся под свинцовой пеленой; дни стояли мутно-серые, ночи — черные как деготь.

Все понимали, что произойдет, если грязная жижа доберется до города. Бригада Трумпетера стала вынимать грунт со стороны пустоши, они работали по двенадцати часов в сутки, и к вечеру их одежда была — хоть выжимай. Чем глубже они копали, тем болотистей становилась почва; Ленерт и Трайхман подтаскивали бревна, они прерывали работу лишь для того, чтобы забраться в кабину экскаватора — единственное сухое место, где можно было хранить сигареты, — и, наскоро перекурив, снова выйти под дождь. Но вот экскаватор Зальцмана дико взревел и, сделав несколько пустых выхлопов, смолк. Никто не удивился, экскаватор Грасника стоял уже два часа, вот и Зальцман встал, теперь работали только три машины. Но вдруг, словно кому-то назло, стрела на экскаваторе Грасника пошла вверх, покачалась, и Трумпетер услышал басовитое гудение мотора.

Бывают времена, когда человек показывает истинное свое обличье. В такие дни ты вдруг понимаешь, кто тебя окружает: коллектив или просто определенное количество людей. Трумпетер проклинал небо, и дождь, и этот так называемый универсальный экскаватор — было бы остроумнее называть его однопогодным экскаватором, — Трумпетер обливался потом, пыхтел, промокал до костей и при всем том пребывал в отличнейшем настроении и едва ли не радовался тому, что наконец-то нарушилось равномерное течение будней. «В обычное время, в обычных условиях не так просто было бы подвигнуть людей на такой энтузиазм, — думал он. — Такой подъем, ей-богу, стоит потопа, если он не всемирный, конечно».

Отработав полторы смены, он зашел в подвальчик выпить пива. И сразу увидел: опять в городе появился этот чудной. Вокруг него сгрудились ребята из бригады Думпера, и все они были крайне возбуждены. Еще бы, чудной запросто, в уме умножал и делил шестизначные числа и ни разу не ошибся; с другой стороны, он не знал, сколько будет семнадцать минус девять, не помнил дня своего рождения — все это было слишком просто для него. «В смысле интеллекта вы ему в подметки не годитесь, — так охарактеризовал его уже известный нам доктор, — но у него плохая цепная реакция, и тут мы пока что бессильны». Возможно, так оно и было; во всяком случае, чудной умножал и делил многозначные числа, чинил радио, настраивал пианино, у него были, как говорится, золотые руки, но главное в его жизни были письма. Он писал папе римскому и Альберту Швейцеру, Фиделю Кастро и Валентине Терешковой и, представьте, иногда получал ответ. Так как в остальном он был человеком положительным, его приняли на стройку курьером.

Чудной и сегодня держал в руке очередное письмо. Оно было адресовало небезызвестному Джонсону, и в нем чудной угрожал президенту Страшным судом, чистилищем и тем, что мир провалится в тартарары, если он, Джонсон, не отзовет американских солдат из Вьетнама и заодно из всех других уголков божьего мира. Выслушав письмо, парни принялись так скалить зубы, что чудной вынужден был произнести одну из своих знаменитых проповедей, в ней между прочим, упоминались Содом и Гоморра и всадники, которые, как и предсказано в Апокалипсисе, благополучно приземлились на Луне, — тут погребок чуть не рухнул от громовых взрывов хохота. Так оно и продолжалось до тех пор, покуда Трумпетер не стукнул кулаком по столу. «Человек, который на весь мир кричит «нет» войне, куда нормальней людей, что молчат, словно рыбы, а если и открывают рот, то лишь для того, чтобы выпустить парочку-другую дурацких шуток», — так начал он. Но продолжить ему не удалось; парни вдруг встали как громом пораженные: глаза вытаращены, рты раскрыты — симпатичные ребята, ничего не скажешь, а один из них, выступив вперед, сказал:

— Слушай, друг, что это ты, да успокойся, пожалуйста, мы и так все понимаем.

И они поднесли чудному кружку пива, что вернуло его в хорошее расположение духа, потом нахлобучили свои расчудесные шляпы, подняли воротники и вышли.

Шел девятый день, как хлестал ливень, и именно в этот день, в половине девятого вечера, Трумпетера осенило. Сперва он решил, что, если бы все было так просто, кто-нибудь уже давно додумался бы до этого. Но мысль крепко засела в голове, не давала покоя, и он принялся вертеть ее так и этак, взвешивая «за» и «против», и наконец отправился на разведку. Пробираясь сквозь дождь и грязь, он обошел всю площадку, но вместо главного обнаружил в конторе парторга.

Выслушав его. Крюгер так высказал свое мнение:

— Да чихать они на это хотели!

Потом, подумав, добавил:

— А-а, была не была, попробовать можно, скажем, что вот, мол, городу грозит наводнение, потоп, катастрофа…

Они прошли в пустой кабинет, и возбужденный Крюгер принялся звонить по телефону. Главного и директора комбината он нашел на собрании, технического директора поднял с постели и даже на бургомистра напал бог его знает где. Между звонками он сказал Трумпетеру:

— Пошел бы ты соснуть, завтра ведь вставать с петухами.

Кивок Трумпетеру, и снова понеслись в телефонную трубку сдержанные ругательства.

Трумпетер отправился домой, он вдруг почувствовал себя совсем обессиленным. Ханна еще не спала, ждала его с ужином, он вяло пожевал что-то. Потом разделся, положил голову на подушку и словно провалился куда-то.

Но к четырем он уже открыл глаза и снова уснуть уже не смог. Ломило суставы, тело как свинцом налито; с трудом поднявшись, он проковылял в ванную. Потом вылил на сковородку яйца, вскипятил кофе. Вошла Ханна в старом купальном халатике, наполнила термос кофе, приготовила бутерброды. Трумпетер стал одеваться — прорезиненный костюм пересох и стоял колом, а сапоги были еще влажными. Ханна принесла другую пару:

— Давай-ка эти.

Ливень немножко поутих, было прохладно, стояла непроглядная темь. Едва лишь Трумпетер переступил порог барака, с раскладушки, вскочил Крюгер.

Трумпетер поставил иа стол термос. Крюгер налил кофе, пробормотал с благодарностью: «Ты прямо кладезь гениальных мыслей». Теперь Трумпетер знал по крайней мере, как Крюгер относится к его идее.

Потягивая толстые египетские сигареты, они ждали рассвета и смотрели, как барометр снова падает до фантастической цифры: 975 миллибар, или 731 торр, — ведь можно сказать и так и этак. Но вот показались первые рабочие утренней смены, и они пошли им навстречу. Затем появился директор комбината и с ним — подумать только — знаменитый Ангермюллер, корреспондент строительной газеты. Директор, протягивая Трумпетеру руку, сказал:

— Будем надеяться на лучшее.

Первой подъехала пожарная машина из Биттштадта с электронасосом. Потом подкатила городская пожарная часть, и пожарники сразу стали устанавливать насосы. Они еще разматывали шланги, когда прибыла машина из Циста.

К семи утра из пятнадцати близлежащих городков понаехало девять пожарных команд, шеренгой стояли насосы, шланги протянулись до самой пустоши, к ним подключили трубы, по которым вода стекала в сторону Тайги. В восемь утра по приказу бургомистра город объехала машина с громкоговорителем, а к половине девятого появились первые добровольцы: вооруженные мотыгами и заступами, они принялись копать рвы; великолепное было зрелище. И хотя дождь опять припустил, вода все быстрее и быстрее убывала. Вдруг показался Зальцман — этот жил в Адьтштадте и, естественно, ничего не знал; остолбенев от изумления, он словно прирос к земле.

Обдумывая свой проект, Трумпетер возлагал большие надежды на сознательность рабочих и жителей города, но действительность превзошла все ожидания. Люди работали, словно в лихорадке, никто ими не руководил, но вcе делали именно то, что нужно: работали согласованно и в таком темпе, который раньше сочли бы нереальным. Это был класс «А», по крайней мере с точки зрения местной футбольной команды, тут было чему поучиться. Вода из низины почти что ушла, теперь насосы качали ее из котлованов, монтеры работали уже без напряжения. Площадка выглядела так, будто над ней пронесся ураган, но битва была выиграна. Вот только план… но все были уверены, что и с планом наладится.

Директор комбината, который обходил с Крюгером стройплощадку, подмигнул Трумпетеру, прокричал что-то и подбросил в воздух шляпу. Если уж такой сдержанный человек подбрасывает шляпу…

Еще двое суток дождь вяло барабанил по земле, на третьи он сдался. Долго в ближних и дальних городах обсуждали события. Но телевизионщики появились на стройплощадке тогда, когда все уже было позади.

Последний день августа. Воскресенье, смотри-ка, действительно показалось солнце, лишь легкий ветерок веет. Беттина, которая в полном здравии вернулась из лагеря, моет окна, Ханна отглаживает блузку. Трумпетер жарит в сухарях цветную капусту. Томас на тренировке, и Беттина уверяет, что летящий в небе самолет — это именно самолет Общества содействия развитию спорта и техники, но затем выясняется, что это обыкновенный пассажирский, который в конце концов оказывается военным «МИГом».

После завтрака Ханна и Трумпетер идут в город. По Тайге, где еще стояла вода, по едва проходимой тропке они шли в лес. Они шли туда потому, что сегодня — последний день августа. Вдыхали еще сырой, прохладный, но уже нагревающийся воздух, который предвещал золотую осень с ее задумчивыми вечерами и прекрасными закатами.

Лесная тропинка топкая, с непросохшими лужами черной воды. Воздух, сырой и прохладный, пахнет гнилым деревом, болотной водой, изредка грибами. Меж деревьев до самой дороги вода, на ее поверхность с бульканьем поднимаются пузырьки, только за просекой стало суше. Иногда им встречались огромные, блестящие черные улитки, медленно переползающие дорогу, где-то постукивал дятел, а может, и другая птица. Но в общем, в лесу тихо. Легкий ветер едва сюда долетает, шелестят только самые верхушки старых буков и других деревьев, названия которых они не знают.

Еще до того, как они увидели реку, они услышала ее — так было впервые. Река несла грязно-желтую полую воду; у моста, вокруг быков, она пенилась, выбрасывая тину на травянистый косогор; мимо проплывали ветки деревьев, старые бидоны из-под керосина, нечистоты. «Не слишком это настраивает на лирический лад, прямо скажем», — подумал Трумпетер. Вытащив из кармана сигарету, сказал:

— Знаешь, как это мучает, ведь они, в сущности, пролетели, эти шестнадцать лет, так и вся жизнь.

— М-м-м, — ответила Ханна.

Она сорвала надломленную веточку дикой груши и бросила ее в реку. Ветка ушла под воду, потом вынырнула и понеслась по течению. Ханна сказала:

— А платан все такой же.

— Да, — отозвался Трумпетер, — он-то не меняется.

Они постояли на мосту и поплевали в воду — таков был обряд: тогда они тоже так делали.

Поселок, как и прежде, казался вымершим, даже детей у реки они ни разу не видели — какие-то необыкновенные дети, другого объяснения не придумаешь. Разумеется, в реку спускали промышленные отходы. Разумеется, купаться в ней нельзя, да и река-то ненастоящая, нужно очень хотеть увидеть в этой луже реку. Конечно, на это есть свой резон. К тому же оно и мудрее. Всегда мудрее брать от явления все хорошее, что только можно. Они так считали и раньше, а теперь и подавно, или по-прежнему, как вам угодно. Что ни говори, а река, начинаясь с ручейка, несла настоящие, хотя и грязные, воды, протекала под настоящим мостом, сливалась с другими реками и где-то — конечно, они знали где — впадала в море. Значит, это была такая же река, как и все другие реки мира.

— Пройдемся еще? — спросила Ханна.

— Пожалуй. — ответил Трумпетер.

И они пошли по берегу; справа и слева луга, впереди железная дорога, поля с прибитыми ливнем хлебами — вот уж прибавилось крестьянам забот, — а там открылась и вся равнина, зеленая необъятность. День был прекрасный и светлый, несмотря на то, что лесные лощины окутала пелена тумана и осень начиналась по-необычному. Прекрасный и светлый, несмотря на то, что река еще долго не войдет в свои берега, как обычно бывает только весной. И даже несмотря на то, что вокруг не было ни клочка сухой земли, где бы можно было отдохнуть. Несмотря на это.

Гюнтер де Бройн.

Бездонное черное озеро.

(Перевод Е. Закс)[1]

Вольфганг

Стоит мне вспомнить, как я встретился с Эвой, с которой мы не виделись год, и мне начинает казаться, будто я рассказываю не о себе, а о ком-то постороннем. Случилось это всего неделю назад, но все, о чем я тогда думал и что делал, представляется мне сейчас чем-то далеким, словно я вижу эти события сквозь хрустально-прозрачный воздух, когда ясно различаешь каждую деталь, но все в целом представляется нереальным.

Не помню уже почему, но в тот вторник я сошел на Александерплац и медленно побрел к Штраусбергерплац. Может, мне хотелось поглядеть на новые жилые кварталы, а может, не было охоты так рано идти домой, где лежала стопка ученических сочинений, а жена, как обычно, ждала с обедом. Стояла туманная, хмурая погода, воздух был влажный и душный, как перед грозой, и белесые лучи бледного сентябрьского солнца изредка прорывались сквозь низко нависшие тучи.

Я давно уже миновал Штраусбергерплац и раздумывал, дойти ли мне до городской электрички или спуститься в метро, как вдруг увидел, что впереди меня идет Эва. Я узнал ее по манере втягивать при ходьбе голову в плечи, словно пряча ее. Она шла, опустив глаза в землю и зажав под мышкой битком набитый портфель, так что молния не закрывалась.

Несколько секунд я колебался, не решаясь заговорить с ней: я знал, что быстро от нее не отделаться, уж в этот день наверняка, а может, даже в ближайшие недели, а то и месяцы. Мы уже много раз теряли друг друга из виду, но стоило нам встретиться, как наши странные отношения, неизвестно когда начавшиеся и когда кончившиеся, начинались снова.

Повстречав сегодня Эву, я и обрадовался и испугался. Она опять внесет сумятицу в мою жизнь, взвалит на меня проблемы, меня не касающиеся, станет требовать на них ответа, которого я не в силах дать. Я вспомнил и о жене, которая, если я расскажу ей об Эве, лишь с трудом сумеет скрыть беспокойство, вызванное этой встречей.

Однако радость свидания пересилила все сомнения. Я догнал Эву и заглянул ей в лицо. Она отпустила волосы, и они придавали ее суровому лицу очарование, которого ей не хватало. А может, все дело в голубой кофточке, и это именно она придает ей такой девичий вид?

Я заговорил с ней, и, когда она взглянула на меня, я заметил на какой-то миг в ее глазах незнакомое мне выражение. Такой взгляд бывает у человека, который не понимает, что творится вокруг него. Впрочем, в глазах Эвы тотчас вновь засветился нежный, печальный ум, так благотворно действовавший на меня с первого дня нашего знакомства.

— Вольфганг, ты? Здравствуй! — Она улыбнулась своей обычной улыбкой, заменявшей у нее шумные восклицания и объятия.

— Какая же ты молодец — встречая тебя, не надо терзаться угрызениями совести, — сказал я.

В последний раз я заходил к Эве год назад, когда в отчаянии метался по городу с букетом, разыскивая свою невесту, и мысленно уже представлял себе, что она ушла к другому. Эва поставила цветы в воду и, насколько это было в ее силах, успокоила меня. На другой день все счастливо разъяснилось, но с тех пор, кроме извещения о свадьбе, я не подавал ей вестей о себе. Теперь же Эва взяла меня за руку и сразу стала такой, как прежде.

— Ты счастлив в браке? — спросила она.

— И да и нет, но в основном — да.

Есть множество вещей, даже в самом счастливом супружестве, о чем не расскажешь жене. Может, потому, что слишком ее любишь. Эве можно было рассказывать все. Она замечательно умела слушать.

— А ты?

Она поняла, что я имел в виду.

— Знаешь, — сказала она, и робкая улыбка сделала грубоватое лицо миловидным, — такие встречи, как эта, могут вернуть детскую веру в чудеса. Как раз сегодня ты мне очень нужен. Ты никогда еще не был мне так нужен, как сейчас.

Вот и эти слова были для нее характерны. У нее всегда была склонность вкладывать особый смысл в обыкновенные будничные дела — случайность у нее превращалась в чудо. Это могло вызвать недоуменную улыбку, но, с другой стороны, вселяло и страх за нее.

— Как вижу, наши позиции мало изменились, — сказал я как можно бодрее. — Сентиментальные от природы, мы пытаемся идти разными путями — ты вниз, в глубокую засасывающую область чувств, освещенную светом веры, я — вверх, во внечувственную ясность разума. Оба мы идем, быть может, непроходимыми путями, и оба удивляемся, что жизнь не считается с поставленными целями.

— Нравится тебе или нет, — сказала она уже без улыбки, — но многое, конечно же, изменилось. Год не проходит бесследно. Твой внечувственный ясный разум, например, не производит на меня больше впечатления. Мы изменяем окружающую нас природу, почему же в нас самих ничего не может измениться?

— Ты очень выспренно говоришь, Эва. Только в твоих устах это звучит не очень убедительно.

Эва снова улыбнулась и сжала мою руку.

— Но ты-то нисколько не изменился. И все еще считаешь, что ирония возносит нас над человечеством и что факты, которые мы не признаем, для нас не существуют!

— Ты слишком рассудочна, — сказал я, — и слишком противоречива. Сперва говоришь о чудесах, а теперь о фактах. Кстати, запомни — мужчины хотят, чтобы ими восхищались, а не разбирали по косточкам.

Я сказал это веселым голосом, однако, как всегда, в моем замечании проскользнула досада, которую мы испытываем, когда шутливые пререкания вдруг превращаются в серьезную критику.

— Это зависит от личности мужчины, — сказала она, все еще улыбаясь и снизу вверх глядя на меня серыми глазами.

— На чересчур умных женщинах не женятся, как ты знаешь.

— Плохой комплимент твоей жене, мой милый.

— Женский ум в том и состоит, чтобы приноравливаться к мужчине, — сказал я и засмеялся своему, как мне казалось, удачному определению. Но Эва не смеялась. Она глядела вдаль — туда, где в туманной дымке мост городской электрички проходил над широкой аллеей. И, не переводя неподвижного взгляда, сказала очень серьезно, окончательно лишая нашу беседу легкого тона:

— Так ты думаешь, если женщина разделяет взгляды мужчины, то затем только, чтобы завоевать его?

— Да, сознательно или бессознательно. Женщины знают, что мужчина любит, если он уверен в своем превосходстве, и ведут себя соответственно этому.

Эва остановилась, посмотрела на меня очень серьезно и сказала, приглушая свой низкий голос:

— Значит, любовь возможна, если женщина жертвует своим духовным миром?

— Идем, идем, не забывай шагать, Эва. — И я снова взял ее под руку. — У тебя появилась склонность драматизировать события. — Я пытался вернуть нашу беседу в первоначальное русло.

— Может быть! Первый признак стародевичества, правда? Девушки за двадцать пять часто склонны к этому, если они не замужем, да к тому же еще и учительницы. Легкий тон давался Эве еще хуже, чем мне. В нем звучало слишком много горечи.

— Ты действительно очень изменилась, — сказал я.

— Боже мой, конечно!

— И в этом повинны грубияны мужчины? Да я их в порошок сотру!

— Только один, но уж его-то ты пощадишь. — И она пожала мою руку, сердечно, как бывало. — Пойдем, сделай одолжение, пойдем ко мне, мне так много надо тебе рассказать.

Я слишком хорошо ее знал, чтобы не понять, как серьезна ее просьба. И не мог ей сказать, что жена ждет меня с обедом. Я хорошо относился к Эве и рад был провести с ней вечер. Мне казалось, что вернулись старые времена. Я опять ощущал глубокую внутреннюю связь с ней, симпатию и ту легкую напряженность, которая всегда возникает между мужчиной и женщиной. Впрочем, для любви моих чувств было мало.

Ее новую комнату я еще не видал. Она жила теперь в высотном доме у старшей сестры, которая была замужем за инженером. Эвин зять, дельный и усердный работник, который разводил у себя дома орхидеи, считал, как мне сказала Эва, пока мы поднимались в лифте, что в наше время инженеры процветают при любом социальном строе. Он был в командировке, а жена его уехала к матери.

Эва показала мне всю квартиру. Обстановка живо напомнила мне мелкобуржуазную скучищу, царившую в моем детстве. В книжном шкафу сверкали в тисненных золотом кожаных переплетах Ина Зейдель, Книттель и Гангхофер.

В теплом влажном воздухе застекленной лоджии цвели сотни орхидей.

Эва занимала маленькую комнату. Ее старая ободранная мебель, которую я видел и прежде, казалась не на месте в этих свежеотремонтированных стенах. Эвины книги, в большинстве купленные у букинистов, беспорядочной кипой высились на комоде. Репродукции с картин средневековых мастеров все еще были не окантованы и висели, прикрепленные булавками к обоям. На ящике, служившем тумбочкой, за книгами «О философском наследии Ленина» и «Жизнью Иисуса» Швейцера стоял групповой портрет, с которого взирало много серьезных молодых людей. Кое-кого я знал. Очевидно, это был преподавательский коллектив Эвиной школы.

Я был рад, что могу наконец заварить чай по собственному способу.

Равномерно насыпав чай на дно старого чайника, я поставил его на конфорку и приник к нему ухом, чтобы не упустить потрескивание, означающее, что пора наливать воду, но не сразу, а постепенно.

Эва стояла у плиты и нарезала хлеб.

— Хорошо, что ты зашел, — сказала она тихо.

— Никому я так не заваривал чай, — сказал я.

— Хорошо, что ты зашел, — повторила она. — Но боюсь, что причиню тебе боль: ты нужен мне, чтобы рассказать тебе о другом.

Не взглянув на меня, она отнесла хлеб в комнату.

Чай с сахаром и молоком сохранил острый вкус, который мы любили. Язык и нёбо делались от него шершавыми. Есть мы почти не ели и закурили сигареты.

— Вольфганг, — сказала Эва, поглядев вслед поднимающемуся дымку. — Я хочу вернуться к нашему разговору. Итак, любовь означает для женщины духовное самоотречение. Ты так сказал?

— Ты ошибаешься, Эва, это сказала ты со свойственным тебе радикализмом. Я говорил о женском уме и о его приспособляемости.

— Что в конечном счете одно и то же, только выражено несколько любезнее.

— Пусть так! — согласился я. — Но тебя-то почему это занимает?

— Скажи, если девушка любит марксиста и благодаря ему становится марксисткой, ты в любом случае считаешь, что она отрекается от своего духовного мира?

— Это зависит от духовного мира девушки.

Эва принужденно улыбнулась. Ей стоило большого труда скрыть свое нетерпение.

— Ты увиливаешь, Вольфганг. Разве ты не можешь себе представить, что она действительно поверила в новую истину? Или что жаждет прийти к определенному мировоззрению? Разве ты не думаешь, что есть люди, которые стремятся занять твердую позицию, устав от беспрерывных метаний, и хотят, наконец, чтобы жизнь обрела смысл?

— Но конечно же, я так думаю! — Я уже начал терять терпение. — Каждый, кто не удовлетворен собой, знает это чувство! Но я…

— Перестань, пожалуйста, говорить о себе. Значит, ты можешь все это себе представить. Прекрасно. Тогда ты, быть может, поймешь, что я тебе расскажу.

Она сидела, слегка втянув голову в плечи, крепко сжав губы и глядя в потолок. Забытая сигарета медленно дотлевала у нее в пальцах. Я поглядел на нее и понял, какой эгоизм с моей стороны рассчитывать на приятную болтовню за чашкой чаю и сигаретами, когда ее гнетут мрачные мысли.

— Я с ним знаком?

— Да, немного.

— Должно быть, твой сослуживец?

Эва кивнула.

— Рандольф, — сказала она и пристально посмотрела на меня, словно желая как можно точнее понять, какое впечатление произвело на меня это имя.

— Так, — сказал я, пытаясь казаться равнодушным, но понимая, что мне не удастся скрыть своего испуга.

Незадолго до того, как я перешел в другую школу, Рандольф был назначен к нам заместителем директора. Он принадлежал к тем людям, которых я всегда старался избегать, ибо они требуют от своих подчиненных больше, чем значится в трудовом договоре. Он был похож на Рильке, каким мы воображаем его, не зная его портрета, но говорил языком, напоминающим скверный газетный язык.

— Он тебе не нравится, да? — Эва смущенно улыбнулась.

— У него недурная внешность, — осторожно сказал я, стараясь казаться беспристрастным.

— В твоих словах слишком ясно звучит «но»… Воображаю, какого ты о нем мнения, и могу сказать только одно: ты ошибаешься.

— Возможно. Но я не представляю себе, чтобы этот человек хоть раз сказал нежное слово.

— О господи. — Эва постаралась выдавить улыбку. — Я‑то себе часто представляю. Только об этом и речи быть не может.

Она встала, медленно подошла к окну и провела рукой по глазам. Я шагнул к ней и обнял за плечи.

— Пожалуйста, прости меня!

Мы смотрели в окно на широкую аллею, на машины, катившие по мокрому асфальту, на людей с зонтами и в капюшонах. В легком тумане все казалось маленьким, грациозным, призрачным и далеким.

— А ты знаешь, отвечают ли тебе на любовь? — спросил я тихонько.

— Вот именно, что не знаю, — ответила Эва.

— Если он не любит тебя, он тебя недостоин.

— Да нет же, какой вздор, — сказала Эва, — он человек замечательный, и, если не любит меня, значит, я его недостойна.

— Я‑то знаю тебя, как никто другой, но боюсь, что он и понятия не имеет о твоих достоинствах.

— Никогда еще я не понимала так отчетливо, какой ты высокомерный, — сказала Эва, все еще глядя в окно. — И очень сомневаюсь, знаешь ли ты меня по-настоящему. Твое мнение о Рандольфе свидетельствует не о знании людей, а только о предвзятости.

— Да речь ведь не обо мне, — воскликнул я резко, — а о тебе и о человеке, который тебе не подходит!

Она испытующе глянула на меня, потом медленно сняла мою руку со своего плеча, задержала ее на мгновение в своей и сказала:

— А теперь слушай меня хорошенько, мой милый. Во-первых, прошу тебя, не суди легкомысленно о людях, которых не знаешь, во-вторых, ты здесь не для того, чтобы браниться, а чтобы выслушать меня и, если можешь, дать мне совет. Сядь, пожалуйста, и закури, это успокаивает.

Я и вправду разволновался без всякого повода. Моя антипатия вспыхнула под воздействием мгновенного ощущения, что во многом я уступаю этому человеку. Но мне не хотелось в этом признаться, напротив, моей задачей было исцелить Эву от ее заблуждения. Я не вправе был ревновать ее. Я не выносил Рандольфа — но разве это достаточное основание, чтобы чернить его?

— Прежде чем советовать, — сказал я, нужно больше знать. Расскажи-ка мне все с самого начала.

И Эва стала рассказывать. Я видел, что ей нужно излить душу, поделиться своими надеждами и сомнениями, радостями и разочарованиями.

Ее чувство зародилось вскоре после того, как Рандольф начал работать в их школе. У Рандольфа оно возникло, если вообще возникло, значительно позднее. Вначале ему пришлось нелегко на новом месте, но постепенно его отношения с коллегами улучшились. На Эву сразу произвела впечатление его уверенная манера держаться, а когда ей показалось, что и он подвержен настроениям и чувствам, она поняла, что любит его. Разумеется, она не призналась ему в этом, но была уверена, что он все понимает. Он был к ней очень внимателен, часто садился за ее столик в столовой, беседовал с ней в промежутках между уроками, а однажды после родительского собрания они просидели несколько часов вдвоем в кафе.

Эва рассказывала не по порядку. Она то описывала свои настроения, то возвращалась к своим впечатлениям и наблюдениям, то углублялась в предположения и подозрения. В комнате уже почти стемнело, когда она кончила свой рассказ.

— Эва, — сказал я после долгого молчания, — мне думается, ты ждешь от меня не пустых утешений, а объективного суждения. И поэтому должен, к сожалению, сказать тебе — нет мужчины, который бы любил и за год не нашел случая признаться в своей любви.

Эва долго говорила, пытаясь возражать. Ей казалось, что от долгой разлуки во время каникул страдала не только она, но и он, что он счастлив, когда начинаются занятия. Она думает, что он, безусловно, отвечает на ее любовь, но, во-первых, работа не оставляет ему времени, а во-вторых, он опасается, что связь с ней может повредить его репутации среди коллег. Деликатный и робкий от природы, он якобы не решается ей это сказать.

Мы долго молчали и курили. Эва нервно ковыряла карандашом в пепельнице.

— А ты сама-то во все, что сказала, веришь? — спросил я.

Я понимал, что никакие мои слова не заставят ее отказаться от этой любви. Но я мог избавить ее от разочарования или по крайней мере подготовить к нему, сделать его не таким мучительным.

— На тебя производит впечатление его уверенность.

А разговоры с ним волнуют. Но о чем он с тобой говорит? О политике и о школьных делах, о том, что он хорошо знает. Он любит слушать себя, а ты терпеливая и благодарная слушательница. Это льстит его тщеславию. В твоем восхищенном взоре он видит только отражение собственного величия.

И тут я в испуге замолчал, увидев, как судорожно задрожала ее нижняя губа, а по щекам потекли крупные слезы. Я поднялся и зашагал по комнате. Не выношу, когда женщины плачут, а видеть плачущей Эву, которую я знал совсем другой, мне было особенно больно.

— Так чего же ты плачешь? — удивился я. — Ты же хотела знать мое объективное мнение. Ты, на мой взгляд, не права и ведешь себя неразумно.

Опа молчала, а я продолжал шагать в полутемной комнате от двери к окну между столом и комодом и обратно. Мне было неловко, я знал, что мои пустые слова нисколько не объективны, что я не прав, что, по сути, меня не устраивает, что она влюблена в человека, так не похожего на меня.

— Прости, Вольфганг, дело не в твоем мнении, а в твоем тоне, таком холодном, полном такой ненависти, совсем как у моей матери. Меня это убивает. Ты знаешь, раньше я никогда не плакала.

— Вот именно! А о ненависти и речи быть не может, я сужу трезво. Если твоя мать судит так же, меня это только радует.

— Нет, в ее словах, когда она говорит о Рандольфе, звучит именно ненависть.

— Стало быть, она тоже против него?

— В том-то и дело.

— И она права, Эва. Даже если бы он любил тебя, он будет тебе плохим мужем. А если ты готова пожертвовать собой ради него…

— Раз ты так говоришь, значит, — прервала она меня, — значит, ты вообще ничего не понял. Не будем больше говорить об этом!

Сейчас мне ясно, что я просто не желал понять, как важно для нее и то и другое: и ее любовь, и ее точка зрения на роль женщины. Из лености и досады, что она любит человека, мне неприятного, я не обратил внимания на отчаяние Эвы и постарался перевести разговор на более приятные темы, без сложных проблем. Но мне это не удалось.

Эва заметно пала духом. Наша глубокая духовная близость исчезла. Мне захотелось вернуться домой, где меня ждал спокойный вечер вдвоем с женой и с тетрадками учеников, но я страшился за Эву и понимал, что бессилен помочь ей.

Я взял ее руку. Она была холодна как лед. Мы сидели на старомодной тахте. Я чувствовал, что Эва вся дрожит. Я тихонько погладил ее по голове. Она склонилась на мое плечо. От ее волос исходил легкий аромат. А я все гладил и гладил ее, медленно, медленно. И, придвинувшись, ощутил ее грудь. Эва подняла голову и сказала с какой-то бесконечной усталостью:

— Теперь-то ты понял, наконец, что мы с тобой упустили. Я тоже. И ты думаешь, можно ли нам целоваться. И я тоже… И ты знаешь, что я знаю, о чем ты думаешь и что чувствуешь. И мы будем говорить об этом и больше ни о чем.

Я не прерывал Эву. Просто я взял ее голову в свои руки и приник губами к ее губам. Она приоткрыла рот, и меня удивило, какие у нее мягкие губы. На единый миг я перестал понимать, зачем это делаю, и мне показалось, что все будет хорошо. Но Эва резко оттолкнула меня.

— Я знаю, зачем ты это сделал. Но теперь все уже бесполезно. Мне стало бы только хуже. Не сердись, но ты начисто лишен того, что меня влечет к нему.

Она поднялась и включила свет. Я сидел на тахте с видом наказанного школьника. Она зябко стянула на груди края голубой кофточки и, стоя в дверях, сказала:

— Мне нужно переодеться перед театром. Может быть, и ты пойдешь? Он придет тоже.

В ванной она пробыла довольно долго, и я имел возможность продумать создавшуюся ситуацию. Я очень опасался за Эву. Я достаточно ее изучил и понимал, что крушение любви поразит Эву сильнее, чем кого бы то ни было. Хоть мы век не виделись, все-таки между нами оставалась глубокая внутренняя связь. Но я чувствовал, что помочь не могу ей ничем. Это удручало меня; чтобы избавиться от этого ощущения, я прикинулся перед самим собой, что, в сущности, мне мало дела до неудач Эвы. Я пытался уговорить себя, что так безумно влюбляться двадцатипятилетней девице глупо, и я не видел оснований принимать чрезмерное участие во всей этой истории. В конце концов, у меня полно собственных забот, прежде всего моя работа, и меня, право же, не должна мучить совесть за то, что я не слишком принимаю к сердцу эгоизм влюбленной. Мне хотелось как можно скорее прервать это утомительное свидание и, вернувшись домой, рассказать о нем жене. Может быть, хотя моя жена ни в чем не походила на Эву, она мне что-нибудь посоветует. Но рассказ Эвы разбудил мое любопытство, и, чем больше я думал о ней и о Рандольфе, тем заманчивее казалось мне увидеть их вместе. Когда Эва вернулась из ванной, я сказал, что решил пойти с нею в театр.

Аншлага в тот вечер не было, и мне достался билет в первом ярусе — там же, где сидели Эва и ее товарищи. Давали «Ромео и Джульетту».

Не успели мы сдать пальто в гардероб, как прозвенел последний звонок. Я еще наспех поправлял галстук перед зеркалом, как Эва, страшно побледнев, шепнула: «Он ждет меня». Билетерша уже закрывала двери. Я на ходу кивнул Рандольфу и пошел к своему месту.

Постановка оказалась великолепной. Об Эве я вспомнил только в антракте. Она кивнула мне, вставая с кресла и выходя вместе с коллегами в фойе. На ней было элегантное желтое платье, изысканное и простое. Прямые черные волосы падали ей на плечи, еще по-летнему загорелые. Она шла упругой походкой, высоко и свободно держа голову, а не втягивая ее, как обычно, в плечи.

Я разыскал Эву на улице у подъезда, вечерний воздух был влажным. Она стояла, слегка опершись на лестничные перила, с сигаретой в руке. Все мужчины, якобы случайно проходившие мимо, оглядывались на нее.

— Не простудитесь, фрейлейн, — сказал я.

— Очень мило, что сударь еще помнит обо мне, — ответила Эва и улыбнулась такой нежной и умной улыбкой, как не улыбался никто другой.

— Почему ты стоишь здесь в одиночестве?

— Хочу побыть в тишине. Сегодняшний вечер для меня истинная пытка. Он сидит рядом со мной. Спектакль, видимо, его увлек. Он время от времени касается моей руки. Отодвинься я, он подумает, что мне неприятно его прикосновение, не убери руку, он решит, что мне это приятно. Порой он делает замечания, которых я не понимаю. Я сама себя презираю за то, что так волнуюсь. Кстати, мы собираемся после спектакля зайти в кафе «Пресса». Пойдешь с нами?

— Конечно, — согласился я. — Для чего же я сюда пришел? А ты не хочешь узнать, где Рандольф? Да вот и он сам.

Рандольф вышел из дверей и, увидев нас, помедлил секунду, однако, заметив, что и мы увидали его, подошел к нам.

— Вы, кажется, знакомы? — спросила Эва, пытаясь придать голосу уверенность и бодрость.

— Конечно, конечно, — ответил Рандольф, протягивая мне руку. — Рад встретиться с вами. Коллега Бреест поступила очень правильно, пригласив вас вместе с нами в театр.

Улыбаясь, он посмотрел на Эву. Она вспыхнула, но он не заметил этого.

— Совместное посещение театра, — продолжал Рандольф. — должно стать у нас постоянным мероприятием. Надеюсь, что это — в числе прочего — поможет сплотить наш коллектив. В чем мы очень и очень нуждаемся.

У этого человека с мелкими, почти миловидными чертами лица и веселыми карими глазами была безобразная дикция. Он четко отделял слова друг от друга, но не при помощи пауз, это бы еще куда ни шло, а резко выделяя окончания. Даже если человек говорит правильным литературным языком, мы все же узнаем по звучанию некоторых гласных, к какой диалектальной области он принадлежит. Но по невнятной речи Рандольфа установить это было невозможно. От нее несло канцелярией и типографией.

Наблюдая за Эвой, я произнес в знак согласия с ним какие-то банальности. Она пришла в такое возбуждение, какого я не ожидал от нее. Я понял: я больше не существую для нее, и во мне шевельнулось что-то вроде ревности. Такого невнимания я, казалось бы, не заслужил, и меня охватило ребячливое желание поддразнить его. Я завел разговор о постановке. Уж тут-то я мог сказать многое, что для Рандольфа было наверняка внове. Но он все снова и снова возвращался к содержанию пьесы.

— Произведение действительно великое, за душу берет, я глубоко взволнован.

Видимо, так оно и было. Эва тоже заметила это. Рандольф повернулся к ней и с пылом, которого я от него не ожидал, старался объяснить, почему его так трогает эта пьеса. Мои попытки коснуться постановки и актерской игры потерпели полный провал, он не переставая толковал о трагедии влюбленных.

Спектакль кончился, и мы с еще двумя коллегами, медленно двигаясь в потоке зрителей, направились в кафе «Пресса». Рандольф снова вернулся к той же теме. Он вежливо слушал мои рассуждения о различных режиссерских трактовках этого произведения, но я видел, что он с нетерпением ждет, когда опять сможет говорить. Больше всего меня бесило, что я, видимо, не производил на Эву ни малейшего впечатления своей эрудицией. Она только и ждала, чтобы заговорил Рандольф.

Я окончательно забыл, что моя задача — дать совет Эве, помочь ей, и ехидными замечаниями старался вывести Рандольфа из его благожелательной самоуверенности.

— Я никак не думал, коллега Рандольф, что вас занимает театр. Разумеется за исключением произведении социалистического реализма, не так ли?

Мы все сели за один стол. Эва заметила бестактность моего вопроса, и на лице ее появилось выражение досады. Она сидела между Рандольфом и мною, наши коллеги, которые пришли, видимо, чтобы поддержать компанию, а не для того, чтобы спорить о пьесе, углубились в беседу о роли сказки в первый год обучения. Не реагируя на мою иронию, Рандольф обратился ко мне. Впрочем, даже отвечая на мои вопросы, он разговаривал только с Эвой, внимательно его слушавшей.

— Классическое наследие мировой литературы играет для всех, в том числе и для меня, большую роль. Но неужели вам кажется несущественным то, что Шекспир вскрывает в своей трагедии социальные причины несчастья, постигшего влюбленных? Разве не возникает у нас тотчас же мысль: как жесток был феодализм! И затем, разве отношения людей при капитализме не влекут за собой подобных трагедий?

— Я понимаю, что вы хотите сказать, — впервые вступила Эва в наш спор, — но неужели вы думаете, что подобные предрассудки остаются непоколебимыми вплоть до смерти, до убийства, до самоубийства человека — словом, как вам угодно будет это назвать?

— Это не предрассудки! — вскричал Рандольф. — Это реальные причины, обусловленные собственническими отношениями. Они приводят к гибели не только кровных родственников, но и людей, не связанных родством. Собственность важнее личного счастья! И тут невозможно духовное прозрение, какое мы видим в пьесе Шекспира. Только когда изменятся собственнические отношения, только тогда личное счастье…

— Не могли бы вы говорить немного тише, коллега Рандольф? — перебил я его, увидя, что посетители за соседними столиками смотрят на нас.

— Вы считаете, значит, что сегодня возможен брак между сыном рабочего вождя и дочерью бывшего крупного капиталиста? — спросила Эва.

Она пыталась говорить безучастно, но ее лицо покрылось красными пятнами.

— Ну конечно, — ответил Рандольф своим обычно спокойным тоном, в котором мне всегда чудилось поучение. — Как только будут устранены реальные причины, мешающие этому браку, то есть разница в имущественном положении.

— А различия в мировоззрении разве не помеха? — вставил я.

— Мировоззрение человека не есть нечто неизменное, оно меняется, хотя зачастую и постепенно. — ответил Рандольф.

— Иначе говоря, — сказал я, поглядев на Эву, которая, как прикованная, не сводила глаз с Рандольфа, — в нашем примере женщина должна приспосабливаться к мужчине.

— Нет, если двое людей подходят друг другу, значит, они оба придут к единому верному мировоззрению.

— Вот видишь! — сказал я, кивнув Эве.

— Вы, фрейлейн Бреест, думаете, что я неправ? — спросил Рандольф Эву, которая, услышав вопрос, обращенный непосредственно к ней, испуганно вздрогнула и пробормотала что-то в знак своего согласия.

Дискуссия о значении сказок в первый год школьного обучения, в которой и мы приняли участие, закончилась, и все собрались уходить. Рандольф жил возле Ораниенбургских ворот, идти ему было недалеко, и он тотчас же простился с нами. С другими мы расстались у станции городской электрички.

Эва предложила мне пройтись пешком. Она взяла меня под руку, и мы молча пошли по все еще оживленной Фридрихштрассе, а потом свернули на уже пустынную Унтер-ден-Линден. Перед порталом Государственной библиотеки Эва вдруг вернулась к нашим общим воспоминаниям.

— А помнишь, здесь справа, в столовой — вот, кажется, те окна, нет, те выходят во двор, — ты давал мне свои последний пфенниг, если мне нечем было платить за кофе за два дня до стипендии? И как ты — кажется, в первый день нашего знакомства — с ангельским терпением пытался посвятить меня в таинства обращения с каталогами? Каталогом общего пользования, алфавитным и предметным. Так ведь? Ты был трогательно заботлив, но я так и не научилась пользоваться ими как следует… А вот и наш старый Гумбольдт. Давай посидим здесь минутку, как тогда, у его каменных ног. Чудесное было время! Я как раз окончательно порвала с Мартином. Я ужасно грустила и все-таки была счастлива. Ты мне очень тогда помог, но никогда не пытался стать для меня больше, чем другом. Я была рада, что уехала из дома, что с Мартином покончено, что я много читаю и у меня есть ты. А теперь пройдем по нашим старым улицам и в сегодняшний день вернемся только на Алексе.

Мы пошли по нашим старым улицам, мимо вновь отстроенного Оперного театра, празднично и ярко освещенного прожекторами, мимо Хедвигскирхе, над которой опять высилась крыша, постояли, как бывало прежде, перед Вердерской церковью, ее готический силуэт причудливо выделялся на фоне синего ночного неба, послушали, как шумит вода у Фридрихсграхта, и, только подойдя к дому Эвы, заговорили о сегодняшнем дне.

— Ты настроен не слишком оптимистически, не так ли?

— Нет, Эва. — Как всегда, стоит мне устать, я говорю долго и много, не находя нужных слов. «Он не любит тебя». Вот что надо было сказать. Но я вертелся и так и этак, ходил вокруг да около, зная, каким ударом будет для нее мой приговор.

— Он тебе, очевидно, симпатизирует, — сказал я наконец, — но ты же не этого ждешь.

— Это ужасно, если ты прав! — сказала Эва. В полном молчании мы дошли до ее дома.

— Нет, я больше но выдержу, — сказала она наконец. — Может, мне написать ему?

— Да, Эва, пожалуй, это самое лучшее. Ты раз и навсегда покончишь с терзающей тебя неизвестностью. Как бы это ни кончилось для тебя — счастливо или несчастливо, — все лучше, чем такая неопределенность. Вам надо выяснить отношения, и, конечно, он не станет сердиться на тебя, если ты воспользуешься своим равноправием.

Я был рад, что сумел на время закончить нашу беседу, мне хотелось наконец домой. Я устал, и жена, наверное, не спит и волнуется, потому что меня нет так поздно.

— Ты прав, — решительно сказала Эва. — Я еще третьего дня написала письмо. У меня не хватило мужества его отправить. Но теперь я отошлю. Не опустишь ли ты его? Вдруг опять струшу?

— Конечно, опущу! — Я готов был сделать все, что угодно, только бы уехать домой. Но письмо осталось у нее в комнате, и мне пришлось еще раз подняться к ней.

В лифте Эва сказала:

— Я написала ему все, и про Мартина тоже. Не хочу, чтобы он идеализировал меня. Пусть знает, какой я была прежде.

Мне Эва рассказывала об этой истории. Мартин был ее великой юношеской любовью. Они вместе ходили в школу в их родном городе. Но он бежал в Западный Берлин, и связь их постепенно ослабевала, а потом и вовсе оборвалась.

— В таких вопросах всегда самое лучшее быть честным, — сказал я с некоторым нетерпением, потому что мы стояли перед дверью в квартиру, а Эва и не собиралась ее отпирать.

— Тогда мы еще многого не понимали, — сказала она.

— Передо мной тебе, ей-богу, не к чему оправдываться! А теперь ты все понимаешь, Эва?

Она испытующе поглядела на меня и сказала с почти оскорбительно чужой интонацией:

— Твоя ирония доказывает, что самого существенного ты вообще не понял! Думаю, виной тут твое высокомерие. А возможно, мы слишком далеки, больше, чем нам казалось. Ты считаешь, что занял некую нейтральную позицию, и имеешь право иронизировать, коль скоро ты лицо незаинтересованное. Или тебя раздражает, что я изменилась? Будь же честен — неужели ты доволен, что не примкнул ни к одной стороне?

Мне стало не по себе под ее суровым взглядом. Она была права, но я ни за что не сознался бы в этом, я и вправду непонятно почему гордился, что не занимаю определенной позиции. Впрочем, Эва и не ждала ответа. Вложив ключ в замок и все еще не отворяя двери, она повернулась ко мне и медленно проговорила:

— Может, я и люблю его только за то, что с ним найду наконец свое место.

Не дожидаясь моих возражений, Эва повернула ключ. В ту же секунду в коридоре зажегся свет, и перед нами оказалась сестра Эвы — хрупкая, бледная, на голову ниже младшей сестры.

— Мама приехала, — прошептала она, торопливо протягивая мне руку. — Она еще не спит и хочет поговорить с тобой, Эва.

Эва испуганно и растерянно повернулась ко мне.

— Дай письмо, — сказал я, — я уйду и не буду вам мешать.

Эва пошла к себе. А когда вернулась, держа в руке письмо, в глазах ее все еще было растерянное и испуганное выражение. Сестра, не двигаясь с места, прижимала топкие пальцы к бледным щекам.

— Что это с вами? — спросил я встревоженно, когда мы снова стояли в лифте.

— Ах, лучше бы мы зашли еще куда-нибудь выпить, — сказала Эва.

Я заметил, что она умышленно уклонялась от ответа и что я ничего от нее не добьюсь. Она никогда не рассказывала мне подробностей о жизни своих родных, и мне казалось, что отношения с ними не имеют для нее существенного значения.

Эва отомкнула входную дверь и посмотрела на почти безлюдную улицу, холодную, бесконечно длинную в свете высоких фонарей. Она зябко скрестила руки на груди и сказала своим обычным сердечным тоном:

— Я знаю, ты не забудешь опустить письмо. Правда? Оно не запечатано, можешь его прочитать.

— Нет, зачем же, еще разозлюсь. Но надеюсь, Эва, все у тебя уладится.

— Да, — сказала она, — иначе я бы просто не пережила.

— Не глупи! От несчастной любви не умирают.

— Да, от любви не умирают.

— Ты позвонишь мне в четверг?

— Да, как только получу ответ.

— Я буду думать о тебе завтра, Эва. Знаю, какой это тяжелый для тебя день. Но верю, что все кончится хорошо.

— До свидания. Я рада, что ты сегодня был со мной. Кажется, мы всегда встречаемся, когда это нужно одному из нас.

— Очень рад, Эва, что это так. Смотри же, не забудь позвонить мне в четверг, даже если будешь счастлива.

— Даже и тогда не забуду, Вольфганг.

— До свидания!

— До свидания!

Мне было трудно отпустить ее руку. Несмотря ни на что, нам было хорошо вдвоем, но все же я был рад, что могу наконец отправиться домой. Эва заперла двери, и я видел через стекло, как она поднимается по ступенькам к лифту. Она не обернулась и не помахала мне на прощание рукой. Раньше она всегда так делала. Она ушла от меня, как от человека, до которого ей мало дела. Меня ошеломила та бесповоротность, с какой она простилась со мной, и я понял, что нисколько, да, именно нисколько не помог ей.

На станции электрички я бросил письмо в ящик. И несколько дней ждал звонка Эвы. Но Эва не позвонила.

Рандольф

Никогда еще я не ощущал такой растерянности и беспомощности, как в часы, когда размышлял над ответом на письмо Эвы. В моей жизни было много трудных минут, в том числе и таких, когда казалось, что не хватит сил одолеть бесконечно длинную дорогу, лежащую передо мной. Но я всегда ясно видел цель и знал, в каком направлении идти, чтобы достичь ее. Сила воли и упорство помогали мне преодолеть препятствия, я все делал по заранее намеченному плану и на своем пути не был одинок. Но теперь мне задан вопрос, именно мне одному, и я не вижу перед собой широкой дороги, а лишь лабиринт дорожек, и все они ведут в ложном направлении.

Я просидел всю ночь в поисках такого ответа, чтобы ложью или неосторожным словом не разрушить чувства, возникшего на протяжении многих месяцев. Я придирчиво продумал все, о чем мы говорили или умолчали с Эвой, пытаясь отыскать недоразумения или свои ошибки, легшие в основу письма.

Случайно, еще до того, как я с ней познакомился, я видел ее анкету, и меня удивило, когда она подошла ко мне с вопросами, которых я от нее не ожидал. Я представил себе, что у дочери бывшего предпринимателя я натолкнусь на тайную враждебность, на злобную оппозицию, на досадное самомнение. Но мое предубеждение рассеялось при первых же словах Эвы, в них звучала неподдельная искренность. Я еще раз убедился, сколь ошибочно было бы втискивать людей в заранее созданную схему, основываясь на частностях, но не зная человека в целом. Составить же правильное суждение об Эве оказалось нетрудно.

Прекрасно помню — я стоял на лестнице третьего этажа, поджидая одного из учителей, члена партии, чтобы договориться с ним об одном партийном деле. Пятый урок кончился, и поток детворы, торопившейся домой, с шумом проносился мимо меня. И тут ко мне подошла Эва и, минуя все банальности, которыми обычно начинают разговор, спросила:

— Коллега Рандольф, что побудило вас определить свою политическую позицию?

Незадолго до этого мы все присутствовали на уроке истории, посвященном основным принципам нашего государства. При обсуждении урока я отметил как недостаток, что преподаватель рассматривал главным образом проблемы повышения жизненного уровня, и сразу же понял, что кроется за вопросом Эвы. Но меня удивило, почему она обратилась с ним ко мне. Я знал от своих коллег, как трудно наладить с ней контакт, что подтверждала и ее манера держаться. Серьезная, она ходила, опустив глаза и втянув голову и плечи, с выражением глубокой сосредоточенности на лице. Всем своим видом она, казалось, говорила, что слишком занята собой, чтобы огорчаться чужими бедами. Кое-кто считал ее надменной, и напрасно, я это понял сразу. Что у человека на душе, никому знать не дано, тем более что Эва и не выставляла свои чувства напоказ. И все же, наблюдая за ней, нельзя было не заметить, как сильно она нуждается в поддержке. В отношениях с сослуживцами и далее учениками она проявляла странную и, по существу, беспричинную неуверенность. Как специалист она превосходила многих своих коллег и всегда была готова в случае необходимости поддержать любого. И все-таки ее неуверенность, в которой не слышался, как у других, призыв о помощи, действовала на окружающих и затрудняла личные отношения. Преодолеть свою слабость она была не в силах и воздвигала, конечно же, против собственной воли невидимую стену между собой и окружающими. И вот она внезапно проломила эту стену своим вопросом, мне даже показалось, что я слышу звон разбитого стекла.

— Что же является для вас решающим, если не телевизоры, мопеды и калории? — повторила свой вопрос Эва, предположив, видимо, что я ее не понял.

Тот же вопрос в устах другого мог звучать провокационно. Но она, как я сразу почувствовал, задала его искренне. Обратиться ко мне стоило ей видимого усилия, но в ее чуть ломком голосе звучало полное доверие, и оно заставило меня почувствовать ответственность перед Эвой. Я понимал, что не смею обмануть ее доверие, отделавшись пустыми словами, которые, конечно же, она и без меня знала, но которые очень мало что для нее значили. Вопрос она поставила конкретный, он, видимо, волновал ее, и я не мог ответить на него общими фразами, ничего ей лично не говорящими.

Нелегко мне было на этот раз, да и позднее тоже, найти верный ответ, правильно выразить то, что необходимо был о сказать. Язык моего детства и моей юности был грубым и фальшивым, а язык, усвоенный мною позднее, слишком абстрактным, лишенным индивидуальности, бесцветным, я не мог говорить с ней этим языком. Я чувствовал все, что нужно было сказать, но средства для выражения этих чувств были убогими. Мне представлялось, будто я живописец, который хотел бы изобразить пеструю праздничную суету, но располагает только черной и белой краской.

Труднее всего мне пришлось именно в тот первый раз, когда она обратилась ко мне с вопросом, а вокруг нас сновала орава ребятишек. Я рассказал ей свою жизнь, исключавшую иной выбор, кроме сделанного мной. Рассказал об отце, о нелегальных собраниях в нашей квартире и как ее разгромило гестапо, о гибели моих родителей в концлагере, о войне и о том, чему я научился за годы плена. Я говорил много, вероятно слишком много, для первой беседы. Мы остались одни на лестнице, в коридорах было пусто и тихо. Когда же мы спустились вниз — я совсем позабыл о предстоящем мне важном разговоре, — она внезапно простилась со мной, так же внезапно, как и начала нашу беседу.

Она опять удивила меня, и я даже чуть подосадовал, что на мои слова не последовало реакции. Теперь, ждал я, она начнет говорить о себе, объяснит, почему обратилась ко мне с таким вопросом. Но Эва ушла и только много времени спустя после того, как я неоднократно пытался вернуться к нашему первому разговору, задала вопрос, которого я ждал:

— Коллега Рандольф, вы разъяснили мне причины, побудившие вас принять определенное решение. Но не у всех же они были. Кое-кто и в этом государстве пострадал. Мой отец покончил с собой, лишенный своего завода, он перестал видеть смысл в жизни. А мать ненавидит это государство. Какие же есть основания у таких людей, как я, встать на его сторону?

Случилось это однажды после затянувшегося родительского собрания, мне удалось пройти часть дороги с ней вдвоем. Меня уже беспокоило, что она ни разу не искала повода продолжить наш первый разговор. Но теперь, когда она задала так четко сформулированный вопрос, я понял, что она долго размышляла о сказанном. И этот вопрос она задала так же искренне, как первый, и, хотя никогда больше она не высказывала его, он всегда оставался средоточием наших бесед.

Говорить с Эвой было занятно. Ее манера спрашивать и слушать была мне внове. Многое, что казалось мне простым и само собой разумеющимся, было для нее сложным. Она заставляла меня все заново продумать и заново формулировать свои ответы. В тот вечер, когда мы с Эвой сидели в кафе, я сказал, что, на мой взгляд, она чересчур драматично смотрит на вещи.

— Вы работаете для нашего государства, фрейлейн Бреест, и работаете хорошо. Наше государство не есть некая парящая над нами абстракция, государство — это трудящиеся. И вы — частица его.

— Вы уклоняетесь от ответа, — возразила Эва. — Люди, о которых я говорила, выросли и получили образование здесь, и их долг и обязанность трудиться именно здесь. Но какова их внутренняя позиция — вот в чем вопрос. Их тянут в разные стороны, они разрываются между двумя точками зрения. Вы же знаете это, коллега Рандольф, по нашим школьникам, в семьях которых царят реакционные взгляды. Ведь это же так. Какие у них основания для разрыва с любимыми родителями?

— Детям по пути с теми, за кем будущее, — сказал я. — Иначе говоря, держать нос по ветру и переходить на сторону победителя?

— Не только будущее, право тоже принадлежит другой стороне.

— А родители, лишенные своего состояния, называют это бесправием.

Разговаривать с Эвой было трудно, но необходимо. Впрочем, нам и разговаривать-то случалось редко. Многое, что она усвоила в студенческие годы, мне приходилось растолковывать с новых позиций. Я гордился тем, что мне это удается, я чувствовал — она видит во мне не учителя, разъясняющего ей неясные идеологические вопросы, а человека, готового прийти ей на помощь. Я рассказывал о моих успехах Иоганне, моей невесте, которая относилась с большим участием к Эве.

Скоро, однако, меня начало тревожить, что Эва как была замкнутой, так и осталась. Она начала понимать смысл происходящего вокруг, накапливала знания. Но какое влияние они оказывали на нее, на ее духовный мир — а ведь это было самое важное, — я понятия не имел. Вопросы ее касались все более широкого круга явлений, и, чтобы отвечать на них, нужно было обладать большим запасом сведений. Я охотно выкладывал ей все свои познания, но меня огорчало, что обстоятельства ее личной жизни остаются для меня загадкой. Стоило мне спросить Эву о ее семье, о ее прошлом, как она смущалась и переводила разговор на другую тему. Я замечал, что она ищет общения со мной, восхищается мной — моей эрудицией, думалось мне, — и в то же время все больше замыкается в себе. Но как мало я знал Эву, я понял, получив ее письмо. У меня сердце оборвалось, я долго не решался распечатать конверт. У меня было много неотложной работы, и уже месяц, а то и два я не мог выкроить время, чтобы поговорить с Эвой. А в театре мне мешало присутствие Вольфганга. Я полагаю, что люди, не имеющие собственной точки зрения и скрывающие свою беспринципность и недовольство собой за цинизмом и самомнением, неподходящее общество для Эвы, тем не менее меня порадовало, что у нее есть хоть кто-то, с кем она может поговорить. Но что же заставило ее написать мне письмо?

Дорогой коллега Рандольф, — писала Эва своим мелким угловатым почерком. Я заметил, что она вначале старалась писать разборчиво, крупными буквами, но скоро забыла об этом. — Что за бессмысленное обращение, если иметь в виду все то, что я хочу Вам сказать, но я не вправе обратиться к Вам иначе, ибо внешне отношения наши не выходят за пределы служебных. Этим письмом я хотела бы пробить брешь в той плотной оболочке, какой мы — должно быть, из чувства самосохранения — себя окружили, но у меня не хватает храбрости разрушить условности, которые мы хоть и презираем, но которым все-таки подчиняемся, даже сознавая их лживость. Цель этого письма — покончить с ложью, стоящей между нами.

Еще никогда и ничто не давалось мне с таким трудом, как это письмо, и все-таки я его напишу, потому что не могу жить больше с ложью и сомнением в душе, я больна от них, они душат меня. В этом месяце минет год, как мы познакомились, и за весь этот год не было дня, когда бы я не проснулась с надеждой, что мрак неопределенности наконец-то рассеется, и не заснула с уверенностью, что всякая надежда на счастье бессмысленна. Но в часы, когда я была с Вами, я притворялась недоступной, сослуживицей, может быть, потому, что мрак неопределенности казался мне лучше, чем ясность, сулившая лишь горе. Видимо, я хорошо играла роль, ведь я научилась притворству в среде, где истинные чувства вообще не ценятся.

Только, пожалуйста, не думайте, что мой интерес к нашим беседам был нарочитый. Ни один вопрос, с которым я обращалась к Вам, не носил риторического характера, все Ваши ответы имели для меня большое значение. Любая проблема, которую мы с Вами обсуждали, была для меня жизненно важной. Я росла и воспитывалась в семье, где центром жизни была собственность, я все еще связана с этой семьей тонкими, но крепкими нитями, и смогу оборвать их, если на помощь мне придет что-то, что сильнее меня. Завод — вот жизненная основа всех членов нашей семьи, и день национализации явился для меня тем же, чем для других 8 мая 1945 года: в душе у меня царил хаос, но с меня точно спали гнетущие узы и началась новая жизнь. Я всегда смутно сознавала, что существует нечто белее значительное, чем завод, и благодаря другу я обрела новую цель — религию. В семье нам дали строго религиозное воспитание, но оно сводилось к соблюдению условностей и лицемерию — нашим истинным божеством оставался завод.

Весь пыл наших восемнадцатилетних сердец мы с другом отдали церкви. Я нашла нечто великое, воодушевляющее меня куда больше, чем семейные идолы, и при этом могла не порывать с ними. Но Мартин сбежал в Западный Берлин, а я не могла бросить мать. К тому же у меня появилась возможность учиться и учить других, не отрекаясь от своей веры. Но когда спустя долгое время я снова встретилась с Мартином, бог для него уже умер, и взамен бога он предложил мне некое расплывчатое Ничто. Это было ужаснее, чем если бы он изменил мне, я порвала с ним, чтобы сохранить мою веру. Однако она растаяла сама собой, потому что рядом не было никого, кто бы верил сам и укреплял веру во мне. И вот я очутилась перед тем самым расплывчатым Ничто — но в него верить нельзя — и осталась одна, точно беспомощный ребенок, заблудившийся в сутолоке столицы. У всех людей, спешивших мимо меня, была цель, те же, кто, случалось, шел со мной рядом, оказывались беспомощными и либо старались забыть о своей беспомощности, либо превратить бесцельность своего существования в цель. А если я заговаривала с проходящими, они что-то торопливо бормотали или отделывались от меня пустыми фразами, не желая признать, что гонятся за деньгами или за славой. Велик был соблазн вернуться домой, в мрачное укрытие без надежды на будущее.

И вот неожиданно появился человек, у которого нашлось для меня время, и говорил он не пустые фразы, он был честный и правдивый, знающий и полный энтузиазма, и в его словах мне слышались нежность и любовь. Не правда ли, любовь?

Не думайте, что хоть одно Ваше слово прошло мимо меня. Они все живут во мне. Но когда я остаюсь вдвоем с матерью, я замечаю, что они еще не обладают достаточной силой, что они окажут на меня воздействие, только если я буду знать, как ко мне относитесь Вы!

Я знаю, я слабый человек, и знаю, что Вы станете презирать меня за это — если не отвечаете на мои чувства.

Моим признанием я отдаю себя и наши отношения в Ваши руки. Простите, но я не в силах больше выносить такое неопределенное состояние. Прошу Вас, не мучайте меня дольше, будьте так же честны со мной, как я честна с Вами.

Ваша Эва Бреест.

Я провел ужасную ночь, сочиняя ответ Эве. Ответ был мне ясен: я не люблю вас, нет — вот что я должен был написать. И я знал, что не вправе оставлять ее ни дня в этом неопределенном ожидании. Но как сформулировать мой ответ — этого я не знал. Я обязан был поступить так же честно, как она, но надо было в то же время подумать, как предотвратить чувство безнадежности, которое охватит ее. Я хотел написать, как хорошо я к ней отношусь, как много она значит для меня, для нас всех. Я хотел сказать ей, что она вовсе не одинока. Хотел, но так и не сумел. Долгие часы провел я над письмом. Писал, отбрасывал написанное, снова писал, но все звучало либо сухо и фальшиво, либо оставляло ей надежду па мою любовь. В конце концов я преодолел свою нерешительность и написал, что хоть и не люблю ее, но готов и впредь помогать ей, готов вместе с ней обдумывать все ее проблемы и сомнения. На рассвете я перечитал письмо и решил во что бы то ни стало поговорить с Эвой лично.

Утром у меня была важная конференция, поэтому я пораньше заехал в школу и попросил привратника положить письмо для Эвы в учительской. Но и на конференции я не мог отвлечься от своих мыслей. Эва и мое письмо — теперь оно казалось мне крайне неудачным — не выходили у меня из головы. Я ушел с конференции, не дождавшись конца, чтобы поговорить с ней во время третьей перемены. Но я опоздал. Мне сказали, что Эва ушла после второго урока.

Я позвонил сестре, у которой она жила. Но та с утра не видела Эвы. Я дал телеграмму ее матери, которая жила в маленьком бранденбургском городке. Вместе с Иоганной мы сидели дома и ждали. Телеграмма от матери пришла вечером. «Эвы нет. Где она?» В эту ночь мы почти не спали и долго разговаривали, стараясь заглушить нашу тревогу. В пятницу утром я стоял у школы, поджидая Эву. Я понимал, что это бессмысленно, но не хотел поддаваться своим ощущениям. Я пытался внушить себе, что чувство ответственности пересилило у Эвы боль и отчаяние. Но она не пришла.

Во время первой перемены я позвонил Вольфгангу. Сказал ему, что Эва исчезла, и понял по его голосу, что он испугался. Однако он тотчас же обрел свой заносчивый и агрессивный тон, который затруднял серьезный разговор.

— Но вы-то, коллега Рандольф, знаете, в чем причина? — Казалось, он чувствует себя обиженным и считает, что необходимо дать сдачи.

— Да, я знаю причину, — сказал я. — И все-таки ничего не могу понять. Вы давно знакомы с Эвой. Может быть, вам еще что-нибудь известно?

Вольфганг помолчал, и, когда заговорил, в его голосе не было уже и следов враждебности. Я почувствовал, что он не меньше меня тревожится за Эву, и попросил его зайти ко мне домой после занятий. Он сразу же согласился.

— Узнали вы что-нибудь? — спросил Вольфганг, когда мы встретились у станции городской электрички на Фридрихштрассе.

Я отрицательно покачал головой, и мы направились ко мне. Вольфганг выше меня, и я с трудом поспевал за ним. На его обычно высокомерном лице был написан страх.

— Вы думаете, с ней что-нибудь случилось? — спросил он, когда мы свернули на Ораниенбургштрассе.

— Об этом даже думать страшно, — сказал я.

Поднимаясь по нашей темной лестнице, где всегда воняет рыбой и кислой капустой, я заметил, как непривычна ему такая обстановка. Он оглядывал все так, словно его внезапно перенесли в другую часть света. Эва, вероятно, вела бы себя точно так же.

— Почему вы не уезжаете отсюда, коллега Рандольф? — спросил Вольфганг. — У вас, конечно же, есть возможность получить квартиру в новом доме.

Как объяснить ему? Будь на его месте другой человек, я мог бы сказать, что не хочу терять связь с массами. Но ему мой ответ окажется фразерством, и он иронически улыбнется.

— Я живу в этом доме, — сказал я, — с самого детства. Здесь я чувствую себя хорошо, меня здесь все знают, приходят ко мне за советом. У меня здесь обязанности. Я уеду, когда эти дома снесут и наши жильцы переберутся в новые.

Он ничего не ответил. Мы вошли в мою квартиру, он сел в кресло и закурил. Я сварил кофе. Даже когда из редакции забежала Иоганна справиться об Эве, он не произнес и двух слов. Иоганна скоро ушла и уже в дверях заметила:

— По-моему, он совсем не такой, каким ты его считал. — Я кивнул.

— Буду с вами откровенен, — начал Вольфганг, когда я вернулся. — Ваша квартира, ваша невеста, вы сами — все совсем другое, чем я себе представлял. Я судил о вас ложно. И Эву настраивал против вас. Я думал, что вы фразер и очковтиратель.

— Вот и объяснили бы, что не стоит меня любить, — сказал я. — Видимо, мы часто плохо думаем о человеке потому, что не знаем его. Жаль, что только страх за Эву свел меня с вами.

— Жаль, — согласился он. — Но надеюсь, что мы не опоздали. Мне надо было поговорить с вами еще во вторник. — И он рассказал все, что знал об Эве и о ее любви ко мне. Когда он кончил, заговорил я, а он слушал и курил — сигарету за сигаретой.

— Жаль, — повторил он. — У меня такое чувство, словно вы рассказываете мне о незнакомом человеке. Я с трудом представляю себе, что речь идет об Эве. Года два-три назад я часто беседовал с ней о философии, литературе, религии, о любви, нам было интересно, мы свободно говорили обо всем. Но вопросов политических мы не затрагивали. Поверьте, не слишком приятно было бы услышать, как мало я для нее значил. Но неужели вы не замечали, что она вас любит?

Этого вопроса я долго ждал. Если Вольфганг был честен, он должен был его задать, а я должен был на него ответить. Этот вопрос волновал меня больше всего, вопрос о моей вине.

— Я не представлял себе, что она питает ко мне такое сильное чувство, — сказал я. — Да и не задумывался над этим. Иной раз я кое о чем догадывался, и это вызывало у меня тревогу. Я ведь знал, что у меня никаких иных чувств, кроме дружбы, к ней нет и не будет. Теперь мне, разумеется, все ясно, теперь я понимаю, что ее замкнутость порождена была ее отношением ко мне. Но я же не знал об этом. Я был одержим идеей перевоспитать ее и ничего не замечал.

— А если бы заметили? Что вы могли сделать? Оттолкнуть ее? Это противоречило бы вашей идее.

— Надо было бы сказать ей всю правду, — ответил я и нервно зашагал по комнате. — Надо было рассказать ей о моей будущей жене, пригласить ее к нам, но у меня не нашлось времени. Я не собираюсь оправдываться! Но примите во внимание, как ни заботился я об Эве, как ни радовался ее успехам, какие ни прикладывал усилия, ее перевоспитание было для меня только одной из многих проблем. Повышение квалификации учителей, новый учебный год, нехватка кадров — все это вопросы, которые меня и увлекали, и угнетали, которые требовали работы без устали и почти не оставляли времени ни для чего другого. Партия, заочное обучение, родительский комитет, собрания домового комитета — все было важно, все требовало времени, все было запланировано заранее, даже часы, когда я слушал концерт по радио.

— И тут пришло Эвино письмо, — вставил Вольфганг.

— Да, тут пришло письмо от Эвы, и все мои трудности потускнели по сравнению с трудностью написать ответ. А вчера она убежала после второго урока. Теперь-то я знаю, но слишком поздно, что нет ничего важнее, чем забота о человеке.

Я стоял у окна и смотрел вниз, во двор, где виднелись мусорные ящики, казавшиеся маленькими кубиками. Дом, который стоит перед нашим и заслоняет от нас улицу, покрасили заново. Никаких других изменений за последние десятилетия не произошло. Все здесь было для меня привычным, но сегодня показалось изменившимся, мрачным и чужим.

— Вы очень рассердились на Эву за письмо? — спросил Вольфганг.

Его жалящие вопросы терзали меня и успокаивали. Не щадя себя, Вольфганг чистосердечно поведал, как легкомысленно он отнесся к горестям Эвы, и требовал такой же беспощадности от меня. Он был прав, наш разговор потерял бы смысл, если бы мы не вели его честно, даже причиняя себе боль.

— Оно перевернуло мне душу, — сказал я. — Но и немного раздосадовало. Оно помешало мне в работе. Пусть слабое, но чувство досады все-таки было.

— При этом незапланированное, — вставил Вольфганг.

— Да! Оно помешало мне в школьной работе и в моей собственной, впрочем, это одно и то же. Видите ли, работа поглощает меня целиком или, скажем, на девяносто пять процентов. Моя будущая жена работает в газете, на девяносто пять процентов она тоже поглощена своими обязанностями. Пять процентов остаются для нас. Но невзирая на это, мы принадлежим друг другу на все сто. Вам это, наверное, непонятно, а мне трудно все объяснить. У нас одна цель, одни и те же убеждения…

Я искал нужные слова, но боялся, что Вольфганг сочтет их пустыми фразами. Искал иные выражения и не мог найти ничего. Мне представлялось чрезвычайно важным до конца разъяснить ему мою мысль. Но это было трудно. Все понятия внезапно показались такими затасканными, мы слишком часто их слышали, мы слишком к ним привыкли.

— Вот и не остается ни времени, ни сил, — продолжал я, — вы понимаете? Все наши расчеты оправдываются, во всем у нас есть цель, смысл, все заполнено до отказа… Мне хотелось бы назвать это чувством социалистического эгоизма, если бы только подобное словосочетание было мыслимо. Нет, оно звучит наивно, впрочем, вы, верно, понимаете, что я хочу сказать — мы подчас забываем, что кое-кому приходится в наше время тяжелее, что надо прийти ему на помощь, даже если это не значится в твоем плане. Вот что больше всего меня огорчает сейчас. Позавчера я сердился как раз потому, что заботился о ней, о ней особенно. И так гордился своими успехами!

Вольфганг ничего не ответил, но я видел, что он понял меня.

— Мы уверенно, прямой дорогой идем к своей цели, — продолжал я, — и даем добрые советы ребенку, который беспомощно стоит у дороги, вместо того чтобы крепко взять его за руку и перевести на другую сторону.

— Коллега Рандольф, — сказал Вольфганг, — не надо так отчаиваться. У меня больше оснований для этого, я‑то обнаружил полную несостоятельность. Не имеет значения, что вы написали Эве, это был отказ, и мог быть только отказ, и, вероятно, этого достаточно, чтобы гордость не позволила Эве показаться вам на глаза. Подумайте сами, Эва получила буржуазное воспитание, а ведь даже в наши дни редко случается, чтобы женщина первая призналась в любви.

— Знаю. И хотя я уверял ее как раз в обратном, может быть, она думает, что я презираю ее за слабость.

— Коллега Рандольф, вы верите, что можно покончить с собой из-за несчастной любви?

Он испытующе глядел на меня, произнося вслух то, о чем я неотрывно думал.

— Нет, — сказал я, — только из-за любви — нет. Но дело ведь не только в этом. Вы серьезно думаете?..

— Нет, нет! Даже если добавить к этому глубоко уязвленную гордость и стыд — нет! Это было бы непонятно! Но я знаю, что вы значили для Эвы и как велики были ее надежды!

Мы долго молчали. Я шагал по комнате, а он курил сигарету за сигаретой.

— Но что же нам делать? — спросил он наконец.

— Искать ее, — отозвался я. — Мы должны найти ее как можно скорее. С каждой минутой, что мы медлим, возрастает наша вина.

— Почему я не отсоветовал ей отправить это письмо!

— Нам следовало бы раньше поговорить о ней, — сказал я. — Все мы задним умом крепки. Но надо действовать. Где она может находиться?

— У Мартина в Западном Берлине, — ответил Вольфганг, вставая со стула. — У сестры ее, конечно, есть адрес. Я считаю, однако, что все ни к чему. Боюсь, что нам остается только ждать.

— Нет, я все-таки попытаюсь, — сказал я. — Сейчас пойду к сестре, а потом поеду в Западный Берлин.

— Говоря по чести, меня пугает горе сестры. Да и свидания с Мартином боюсь тоже. Вы сообщите мне, если что-нибудь узнаете?

— Разумеется!

— А вы не думаете, что она бежала?

— Вполне возможно, — сказал я.

— Потому что вас это устраивает?

— Нет. Потому что тогда не все потеряно. Мы бы вернули ее. Таких людей, как Эва, отдавать той стороне нельзя.

Мы простились, но нам и без слов было ясно, что мы часто еще будем видеться — с Эвой или без нее.

Я не воспользовался лифтом, медленно шел вверх по лестнице. Я не был знаком с Эвиной сестрой, не знал, говорила ли ей Эва обо мне, и поэтому не представлял, какой прием она мне окажет.

Сестра оказалась непохожей на Эву. У Эвы было круглое, широкое лицо. Только длинные черные волосы и умные глаза смягчали грубоватость ее черт. У сестры же, хрупкой блондинки, бледное продолговатое, почти прозрачное лицо освещалось испуганными голубыми глазами.

Как только я позвонил ей по телефону, она тотчас же сообщила в полицию об исчезновении Эвы и все еще ждала ответа и поэтому не выходила из дому. Она очень обрадовалась, что пришел человек, которому можно излить душу. Пригласила меня в кухню, где чистила картошку, и сразу же заговорила:

— И как только ей не стыдно так волновать нас! Неужто не могла хоть записку оставить? Да, вот такая она всегда, скрытная, думает только о себе. Муж верно говорит — за любую букашку сердцем болеет, а до родных ей и дела нет. И это правда, во всяком случае что касается нас. С мамой дело другое. Впрочем, я понимаю Эву, мой муж говорит только об орхидеях и об окладах инженеров в других странах. А я нигде не училась, вышла замуж в семнадцать лет и занимаюсь только хозяйством. Толковать с Эвой о чем-нибудь важном я не могу. Но разве хорошо, что она нисколько о нас не думает? А иной раз и неученый человек может дать дельный совет. Она все страшно преувеличивает, например значение религии. Ты словно католичка, сказала я ей как-то, они тоже слишком большое значение придают религии. Так было раньше, когда она целиком отдавалась своей вере, а теперь, когда она заинтересовалась новыми взглядами, так только ими и занята. Моему мужу, должна вам признаться, было не по душе, что она носит на пальто крестик, а теперь, когда она увлеклась политикой, его это еще больше раздражает. Но она умеет относиться к нему с юморком, он ведь хочет ей добра, и она это понимает… Как же она могла так поступить! Представить себе не могу! А вы как думаете, что с ней могло приключиться? Может, она сбежала в Западный Берлин? Вроде бы и причин у нее нет, но ведь это часто делают без разумных причин. Там живет друг ее юности.

Она говорила так много, конечно, от страха. Чтобы чего-нибудь не упустить, я внимательно слушал, уж очень быстро слетали с ее тонких бледных губ слова.

— Если мы не получим никаких известий, — сказал я, — я сегодня же поеду туда. Вы, конечно, дадите мне его адрес?

— Конечно! — воскликнула сестра. — Ведь цепляешься за каждую крупицу надежды. Но я болтаю и болтаю, — добавила она робко и вопросительно, — а может, вам больше, чем мне, известно о ее исчезновении?

— Да, больше, — признался я, — и расскажу вам все, хотя мне и нелегко это.

— Правду говоря, господин Рандольф, я думаю, что это связано с вами. Эва иной раз говорила о вас, да и я ведь не слепая. А матери, мне так кажется, Эва рассказывала больше. Мама уверена, что вы виноваты в том, что Эва так переменилась в последнее время, перестала ходить в церковь, ну и прочее. А мама в Эве души не чает. Эва была так тверда в вере и так привязана к дому и к старым временам. Мне кажется, мама не так религиозна, как Эва. Она считает, что ходить в церковь — это хороший тон, а мама соблюдает хороший тон, он сохраняет прежние нравы, по крайней мере внешне. Поэтому мама настроена против всех, кто может оторвать Эву от религии. Сама-то Эва, верно, мало ей рассказывала, но мама умеет выпытать из нее решительно все.

Мне все больше нравилась простота, с которой эта женщина говорила о серьезных вещах. Она нисколько не походила на дочь фабриканта, а скорее уж на одну из женщин моего дома, и так как она не скрывала своих мыслей, то и я рассказал о наших отношениях с Эвой. Она перестала чистить картошку, уронила руки на коле-ни я сидела, не сводя с меня глаз.

— Бедная Эва, — сказала она наконец. — Как мало я о ней знала!

Я опасался, что после моей исповеди она возненавидит меня, и обрадовался, увидев, что, наоборот, завоевал ее доверие.

— Нам всем надо помочь Эве, как только она вернется, — закончил я.

— Верно, — согласилась сестра. — Даже думать страшно как одинока она была среди всех, кто ее любит.

Она снова принялась чистить картошку. Муж должен скоро прийти, пояснила она. Я спросил, не могу ли ей помочь, и она, смущенно улыбаясь, пододвинула ко мне кочан капусты, прося разрезать его.

— Я все время жду, не звякнет ли ее ключ в замке, — опять заговорила сестра. — Хорошо, если вы сразу с ней поговорите. Ведь все еще может обойтись. Признаться, я никак не могу до конца понять Эву. У меня тоже не все было гладко. Когда мне пришлось выйти за моего мужа, я тоже думала, что этого не перенесу. Он служил на нашем заводе, и считалось, что, когда мама уже не в силах будет управлять производством, завод перейдет к нему. Но я поборола себя и теперь довольна, он опять много зарабатывает и относится ко мне хорошо. Правда, я уравновешенней Эвы, а тогда я была моложе и ничего другого не знала. Да и времена были другие. Счастье, убеждения и собственная воля не ценились так высоко.

Она рассказывала хорошо и без сантиментов. Я слушал ее и постепенно успокаивался. Она часто употребляла необычные, детские обороты речи, и я невольно смеялся. Она тоже смеялась, забывая на минуту, что болтает так много, чтобы заглушить в себе страх.

Но неожиданно она снова уронила руки на колени и испуганно посмотрела на меня.

— Есть еще одно обстоятельство, которое могло сыграть роль в ее исчезновении. Ведь мама была во вторник здесь, когда Эва вместе с Вольфгангом пошла в театр…

— Что-что? — раздался голос в передней. — Беглянка все еще не вернулась?

Это был Эвин зять, хорошо одетый господни средних лет, высокий, упитанный. Его толстые щеки были тщательно выбриты, редкие волосы тщательно причесаны и напомажены.

— Одни неприятности с этой девчонкой, — пробурчал он раздраженно, когда жена торопливо разъяснила ему, как обстоят дела. — Того и гляди, к нам пожалует полиция. А вы, — обратился он ко мне, — вы тот молодой человек, который был с Эвой в театре? Нет? Тогда, может быть, вы директор школы? Впрочем, не все ли равно, я знать ничего не хочу, у меня достаточно своих дел. В хорошенькую семейку я угодил. Теща истеричка, вполне понятно. Младшей дочери с ней нелегко, но и она тоже с причудами. Кто же это ни с того ни с сего убегает со службы? Знаете, инженеры нужны всюду, им хорошо платят, и в идеологических вопросах они могут всякое себе позволить. Но просто взять и убежать со службы — нет, молодой человек, этого нашему брату тоже бы не спустили. Знаете, чем все кончится? Ее уволят, и останется она на бобах! Единственное нормальное существо из этой семейки заполучил я!

Он схватил жену за плечи и смачно чмокнул ее в затылок. Явно недовольная, она высвободилась из его объятий.

— Бросьте говорить о беглянке, пойдемте-ка лучше в мою оранжерею, к орхидеям, роскошь, скажу я вам. Мы пойдем, Магда, обед ведь еще не готов?

— Премного благодарен, — сказал я. — Но я тороплюсь, у меня еще много дел. Разрешите от вас позвонить?

Из их квартиры я позвонил директору, кратко изложил ему положение дел и простился с Магдой, по ее остренькому бледному личику струились слезы. Супруг еще раз пригласил меня в свою оранжерею. Орхидеи действительно были великолепны, но в ту минуту я не воспринимал их хрупкой красоты.

Темнело, на улице было сыро и холодно. Выйдя из электрички, я направился мимо выгоревших заводских корпусов и фундаментов, оставшихся от бараков, к дачному поселку «Утреннее солнце». Меня знобило. Запах осени, запах холодной мокрой земли и гниющих листьев пропитывал воздух, и, вдыхая его, я потерял всякую надежду еще прежде, чем дошел до улицы № 16, где в заросшем саду стоял, притулившись у заводского брандмауэра, развалившийся домишко.

Мартин предложил мне сесть, и я уселся на табуретку, сколоченную из неструганых досок от ящика. Штабеля книг окружили меня со всех сторон, но Мартин с большой ловкостью сновал между ними.

— Я по поводу Эвы, — сказал я. Он скорчил вопросительную мину. — Видите ли, я думал, что она у вас. Вы ничего о ней не знаете?

Мартин внимательно оглядел меня с головы до ног — критически, самоуверенно и без тени смущения. Он не показался мне неприятным. Впрочем, совсем чужой мне человек, точно существо из другой эпохи.

— Я не знаю вашей фамилии, но вы, вероятно, Вольфганг? Эва говорила о каком-то Вольфганге, когда была здесь вчера — впервые за много лет.

— Вчера? — Я вскочил. — И куда же она отправилась?

— Домой, полагаю. Разве она не дома?

Я покачал головой.

— А-а, — протянул он.

Мартин без устали шагал по своей клетушке, мимоходом поднял с пола несколько книг и бросил в общую кучу в углу.

— И вы не знаете, где она? — спросил Мартин, поднявшись со стула.

— Нет, мы все надеялись, что она у вас!

Он пробормотал что-то непонятное, раскрыл наугад какую-то книгу, мельком заглянул в нее и швырнул к остальным.

— Не осталась ли она в Западном Берлине? — спросил я.

— Нет! — Он снова поглядел на меня. — Нет, определенно нет. Если у нее и было такое намерение, то после нашего разговора она изменила бы его. Она даже сказала что-то в этом роде.

— Вы ей отсоветовали?

— Но мы вовсе не говорили об этом. Если же смысл разговора сводился для нее к этому вопросу, тогда да, я ей отсоветовал.

Он снова зашагал по комнате, от двери к стене, оттуда к заржавленной печурке и опять к двери. Казалось, он разговаривает сам с собой:

— Ей хотелось знать, где ее настоящее место. Если судить по ее виду, сказал я, то в постели. Считаю ли я свой выбор правильным, спросила она. Что ни делаешь, все неправильно, попытался я уклониться от ответа. Но от нее было нелегко отделаться. Она желала, чтобы я рассказал ей все с мельчайшими подробностями. Что ж, я и сказал ей все. Я и сам не знал точно, что именно я ей скажу, такие вопросы никого здесь не интересуют, здесь легко отвыкаешь от всего, даже от собственного мировоззрения.

— Тогда что же вы осознали в процессе вашего разговора?

— Вы, может быть, знаете, что у нас с Эвой был когда-то роман, много лет назад. Мы вместе сдавали экзамены на аттестат зрелости. Получив религиозное воспитание, мы воспринимали речи функционеров как пустое фразерство, а речи пасторов были для нас глубоко содержательными. Мы казались себе бунтарями, а на деле были конформистами. Но в нашем кругу нас чествовали как героев, потому что мы организовывали нелегальные сборища и распространяли листовки, которыми нас снабжали отсюда. После выпускных экзаменов одного из нас обратили в новую веру, и он вступил в СНМ. Меня охватил страх, и я удрал. Только все это было очень-очень давно.

— А почему вы разошлись с Эвой?

— Потому что я отвернулся от религии. Эва же была глубоко религиозной. Теперь и она не верит. А ведь когда пропадает вера, тогда наступает Ничто, и надо с ним свыкнуться. Как видно, Эве это не удалось. Не верить ни во что ж сделать своим мировоззрением Ничто — вот искусство современной интеллигенции. И я владею им.

— И гордитесь этим, — вставил я. — Гордитесь тем, что предложили отчаявшемуся человеку в качестве утешения некое Ничто.

— Горжусь или не горжусь, — сказал он пренебрежительно, — иначе ответить я не мог!

Я попытался представить себе действие этого ответа на Эву после того, как Вольфганг разочаровал ее своим ироническим высокомерием, и вдобавок после моего письма.

— Но вы хотели знать, что именно я осознал в ходе моего рассказа, — продолжал Мартин. — Я понял, как подло нас обманули. Когда мы в нашем городке боролись якобы за свободу и христианство, тогда мы были им нужны. Здесь мы ничего собой не представляем — это ясно. Но когда мы открыли, что наши идеи свободы и христианства тоже не значат ровно ничего, вот это было горько! Ты, сказала Эва, озлоблен, потому что не получаешь стипендии и вынужден жить в сараюшке. Нет, не потому. Мне не пришлось бы здесь жить, умей я выпытать из Эвы и других знакомых нужные им сведения. Вот почему! А благосклонность обывателей! А трепотня нацистов о фронтовом городе! Нет, не стоит жить ни здесь, ни там! Вот начнут рваться бомбы, я все полетит к чертям. Кто любит правду, тот верит в Ничто!

— А понимаете ли вы, — сказал я, — что Эва, когда она прибежала к вам, находилась в полном отчаянии, что она надеялась найти в вас поддержку?

— Конечно, — сказал Мартин, прерывая свое хождение, — она была в отчаянии. Так надо было мне врать? Я уверен, что нет цели, ради которой стоило бы жить. Я был тоже когда-то в отчаянии. Но истина в том, что настоящая жизнь начинается только по ту сторону отчаяния!

— Или еще прежде кончается, — сказал я, поднимаясь в знак того, что оставаться здесь дольше считаю бессмысленным.

Но Мартин не обратил на меня никакого внимания, он продолжал говорить.

— Эва интересовалась положением здесь церкви. Пасторы состоят на жалованье, ответил я ей, и поэтому делают все, что от них требуется: борются против социализма и благословляют атомную бомбу. Проклинают революционеров, но не за то, что те стреляют, а за то, что они ликвидируют частную собственность. Впрочем, бог давно умер, и церковь напоминает улиткин дом, в котором уже нет улитки, какое же это убежище для ищущих утешение!

Мартин все еще ходил взад и вперед, заложив руки за спину и опустив глаза. Каждый раз, когда он приближался к печурке, раздавался скрип половицы, печурка вздрагивала, и из нее сыпался пепел. И каждый раз звенели, ударяясь друг о друга, кастрюльки.

— Копить горечь, может быть, и можно, — сказал я, помолчав, — но нельзя отравлять ею собственное сердце.

— Вы считаете меня бессердечным?

— Да, бессердечным и подлым. Ваша злоба мне понятна, но почему вы не изливаете ее на людей, повинных в ней, этого я в толк не возьму.

— Ну вот, коммунистическая пропаганда, чтобы завербовать в свою веру. — Он рассмеялся.

— Мне надо идти, — сказал я.

Мартин проводил меня до станции. Он шел короткой дорогой, через разбомбленную заводскую территорию. Над мокрой землей поднимался холодный туман.

— С Эвой я тоже шел здесь, — сказал он, когда мы завидели огни вокзала. — Я спросил, почему, в сущности, она пришла ко мне. И смеялся же я, когда она сказала, что надеялась найти частицу счастливого прошлого. Можно подумать, что в прошлом не было лжи и бессмыслицы, как и в настоящем. Просто мы еще не сознавали этого! Она никак не думала, пояснила Эва с трогательной наивностью, что я способен жить бессмысленно и бесцельно. Она надеялась, что я сумел найти какую-то цель.

— И вы, конечно, опять посмеялись над нею, — сказал я, насилу себя сдерживая.

— Нет, представьте себе, не смеялся! Как ни смешно, но ее тон тронул меня и даже встревожил. Остановившись, я внимательно посмотрел на нее и спросил: а ты нашла смысл и цель?

Мартин и сейчас остановился, но смотрел он не на меня, а на вокзал, светившийся в сером море тумана, стелившегося над землей.

— Ей незачем было качать головой. Я и так все понял. Что же ты собираешься делать, спросил я. Уйти и никогда не возвращаться, сказала она. У меня нет почвы под ногами. Примерно так она выразилась.

— А дальше, — сказал я, — а потом?

— А потом я пытался втолковать ей, что, в сущности, мы с ней пришли к одному и тому же. Но она смотрела на меня не видя, смотрела словно сквозь меня, а потом медленно, точно безумная, сказала: «О нет, мы с тобой далеки, как небо от земли». И ушла… Не прибавив ни слова, не взглянув на меня.

— И вы отпустили ее! — вскричал я. — Отпустили навстречу несчастью, хотя знали, в каком она отчаянии, что ей жизнь не мила.

— Да, — подтвердил он. — Да, отпустил ее. А что мне было делать? Истинная жизнь начинается только за пределами отчаяния. Но я, кажется, повторяюсь.

На прощание мы не подали друг другу руки. Он поклонился коротко и безмолвно. Словно формально приносил свое соболезнование.

Когда я шел от станции городской электрички, мне навстречу хлынули веселые толпы людей из театра Фридрихштадт-Палас. Плотными гроздьями скапливались они у переполненных ночных кафе. Возле дома меня ждал Вольфганг. Глянув на меня, он ни о чем не спросил. Молча поднялись мы по лестнице. Иоганна тоже ждала меня. Она отодвинула пишущую машинку и подсела к нам.

— У меня уже нет надежды, — сказал я, передав им мой разговор с Мартином. — И все ж я пытаюсь уговорить себя, что этого не может быть!

— Иллюзии — только попытки затушевать собственную вину, — спокойно заметила Иоганна. — Я никогда не видела Эву, и обстоятельства жизни у нас разные, но я все больше и больше понимаю ее. Чувствую, что очень полюбила бы ее. Мысль о Эве будет вечно омрачать наше счастье.

В эту ночь мы не спали. Говорили мы мало. Каждый остался один на один со своей виной, но хорошо, что мы были вместе.

Магда

Никогда еще Эва не была так близка мне, как в дни, когда меня охватил страх за нее. Прежде я и не знала, что привязана к ней. И не понимала, что мало заботилась о ней. Моя участь, которую я научилась терпеливо сносить, сделала меня черствой, равнодушной к чужим горестям. А Эва не из тех, кто просит о помощи. Она с детства была задумчивой, всегда погруженной в свои мысли, проще всего было ладить с ней, если оставить ее в покое.

В первое время, переехав к нам, Эва была очень разговорчивой. Но скоро это кончилось. Неуклюжие пошлости моего мужа претили ей все больше, а я не разбиралась в тех вопросах, которые ее волновали. Даже отношения Эвы с мамой мало меня трогали. Мой муж не очень-то любит выходить из дому, к тому же мама его всегда утомляла, поэтому последние десять лет я редко бывала у нее. Да и мама не проявляла ко мне интереса. Одной только Эве она доверяла все, ее она обожала. Эва бывала у мамы почти каждую неделю, а если случалось, что не могла съездить, отправляла ей длинное письмо. А в последнее время, когда маму начала тревожить любовь Эвы к Рандольфу, она и сама стала к нам приезжать.

Я думаю, она ревновала бы Эву к любому мужчине, ведь она и помыслить не могла, что Эва уйдет от нее, а тут еще она понимала, что Рандольф оказывает политическое влияние на ее любимицу.

Во вторник, когда я была у мамы, она настойчиво выпытывала у меня все, что я знаю о Рандольфе. Но я и правда ничего не знала, гораздо меньше, чем мама, и, чтобы успокоить ее, могла только сказать, что по вечерам Эва всегда дома, читает или работает. Но мама не поверила мне. Объявив, что не может спать от страха за Эву, она поехала со мною в Берлин.

К несчастью, в этот вечер Эва была в театре, и маме стало ясно, что я ей солгала. Наспех, словно боясь опоздать, она поужинала с нами и уселась в ожидании у окна. Она просидела несколько часов, не проронив ни слова, точно окаменев. Когда мой муж пожелал ей спокойной ночи, она только кивнула в ответ. Она презирала его и не давала себе труда скрывать свое чувство. Только когда в замке звякнул ключ Эвы, она ожила.

— Пошли ее ко мне тотчас же, — сказала мама.

После обычного нежного поцелуя, который по нерушимому обычаю должен был предварять каждую встречу, Эва встала перед ней, как провинившийся ребенок.

— Садись, Эва! — предложила мать. Она говорила с ней как с обвиняемой.

Эва послушно села. Я стояла у окна, на меня никто не обращал внимания, и я впервые почувствовала нечто вроде гнева, глядя на мать, которая обращалась со своей взрослой и любимой дочерью, словно с нашалившей девчонкой. Она знала, как привязана к ней Эва, и использовала это самым эгоистическим образом.

— Ты же понимаешь, Эва, я влачу эту жалкую жизнь в надежде, что ты сохранишь наше наследство до лучших времен. Только благодаря тебе моя старость исполнена смысла. Я целиком рассчитываю на тебя и надеюсь, ты сделаешь все, чтобы избавить меня от мук неизвестности и дать мне спокойно умереть.

Мама, но ты ведь знаешь, что я готова ради тебя на все, что в моих силах.

— Нет, не знаю и не могу поэтому спокойно спать. Я вижу, что ты все больше и больше запутываешься в сетях этого Рандольфа, который хочет совратить тебя с пути веры и порядочности. Не возражай! Я считаю, что ты обязана наконец сделать выбор. Ты же знаешь, документы, подтверждающие наше право на завод, хранятся в безопасном месте на Западе. Утром я поеду туда и перепишу их на твое имя, если ты обещаешь мне, что приложишь все усилия и будешь достойна этого наследства. Понимаешь ли ты, какое доверие я тебе этим оказываю?

— Мама, — сказала Эва умоляющим голосом, — перестань меня мучить этими документами. Я понимаю, что они для тебя значат, и меня радует твое доверие, но должна же и ты понять, что мне они только в тягость. Я не хочу иметь с ними дело. И прошу тебя, забудь о них, забудь о старом времени, о заводе. Как счастливы были бы мы, не будь у тебя этих забот. Попытайся же понять, ведь я не могла бы явиться на глаза своим друзьям, надейся я получить завод обратно.

— А что ты не сможешь явиться на глаза своей матери, если предашь святая святых, это тебе безразлично? Изволь принять решение, сейчас же, немедленно! Неужели твои возлюбленный-коммунист тебе дороже несчастной матери?

— А о моем счастье ты не думаешь, мама?

— Счастлив будет лишь тот, кто хранит наследство родителей.

Я видела, с каким трудом Эва сдерживает слезы. Но она не заплакала. Она встала. Выражение вины и покорности исчезло с ее лица. Она была ниже ростом, чем мать, но в эту минуту казалась высокой.

— Нет, я не могу жить так, как хочешь ты. Я не в силах больше терпеть эту ложь и ненависть. Знаю, тебе тяжело, но другого решения я принять не могу.

— Это твое последнее слово?

— Да, мама, — твердо сказала Эва. — Но надеюсь, что настанет день, когда ты одобришь мое решение.

— Никогда!

В ту же ночь мать вернулась к себе домой. Как только она уехала, я пошла к Эве. Она лежала одетая на кровати и плакала. Я присела к ней.

— Какая мука, — шепнула она. — Но может быть, нужно жестокое прощание, если хочешь начать новую жизнь.

Эва держалась в этот вечер молодцом, и мне хотелось сказать ей, что я попробую хоть сколько-нибудь заменить ей мать. Но у меня не хватило на это духа. Я ведь не помогала Эве выстоять в разговоре с матерью, во время их объяснения я всего лишь присутствовала молча, не поддержала ее. Я чувствовала, что, приняв свое решение, она проявила не свойственную мне зрелость, и нелепо было предлагать ей помощь в такой час. Только в пятницу, когда ко мне пришел господин Рандольф, я поняла, где она почерпнула силы, чтобы принять решение. Но, поняв, я испытала сильную тревогу, чем больше я об этом думала, тем яснее мне становилось, как же трудно было Эве — она сломала мост в прошлое, не ступив еще твердо в настоящее.

Когда в субботу зазвонил телефон и незнакомый голос попросил меня явиться в Шграусберг, где нашли Эву, мне показалось, что на меня обрушился давно ожидаемый неотвратимый удар.

— Она… — Я была не в состоянии выговорить ужасное слово.

— Да, — сказал незнакомый голос. — Мне очень жаль. Прошу вас приехать к комиссару Хандке.

Удар не оглушил меня. Но все во мне точно оледенело, и только мозг работал ясно и точно. Я сообразила, как поскорей добраться до электрички, надела черный пуловер, сунула удостоверение личности и деньги в карман пальто, вынула чистый носовой платок из комода. Я не забыла тщательно запереть входную дверь. В лифте еще раз наскоро провела гребенкой по волосам.

Она мертва. Всю дорогу в городской электричке било молотом у меня в голове: она мертва, она мертва, она мертва… Но сердцем я этого не принимала, оно противилось правде. Эве недостало сил вынести отказ, после того как она отреклась от прошлого. Я понимала, что ей пришлось пережить, и все-таки не понимала многого. Я упрекала себя в том, что не сказала вслух, а только подумала: попробую заменить тебе мать. Я упрекала ее за то, что она не пришла со своими горестями ко мне. И думала я о ней как о живой. Но было сил представить себе сестру мертвой.

На какой-то остановке, где поезд простоял довольно долго, я услышала чириканье дрозда и поняла, что вот этого я никогда не забуду. Эва уже не слышит пения птиц. Оцепенение мое прошло. И я заплакала.

Полиция помещалась в зеленом здании на окраине города.

— Простите, вам куда? — спросил дежурный.

— В уголовную полицию.

— Простите, по какому вопросу? — Приветливое молодое лицо дежурного вселило в меня внезапную надежду — а может быть, все это только ошибка?

— Меня вызвали по делу сестры, — сказала я, — ее нашли здесь.

— Ах так. — Молодой полицейский постарался изобразить сочувствие. — Комната пятнадцатая, прошу вас, комиссар Хандке.

В коридоре стоял удушливый запах плесени. Комната пятнадцать оказалась запертой. Я обратилась к полицейскому, который, громко свистя и гремя кастрюлькой, шел по коридору, не знает ли он, где найти комиссара Хандке. Полицейский свернул в соседнюю комнату, через несколько секунд вышел и сказал:

— Подождите минуту, пожалуйста.

И он пошел дальше, но свистеть перестал и греметь кастрюлькой тоже.

— Что вам угодно? — спросил мужчина в штатском, выходя из комнаты, в которую входил полицейский.

— Вы комиссар Хандке?

— Нет, — сказал он. — Комиссар Хандке пошел в суд. Он скоро вернется. А по какому вы делу?

— По делу сестры… Ее нашли…

— А, Эва Бреест? Знаю. Примите мои искренние соболезнования. Мы все потрясены!

— Но как же это случилось? — спросила я сквозь рыдания, сдавившие мне горло.

— Весьма сожалею, но вам придется подождать, пока вернется комиссар Хандке. Присядьте, пожалуйста!

Пришлось ждать комиссара Хандке. Молодые и пожилые мужчины в штатском и в форме, с папками под мышкой входили то в одну, то в другую комнату. Выходя, каждый тщательно запирал дверь и опускал ключ в карман.

С тех пор как я узнала о смерти Эвы, мысли мои кружились только вокруг одного, непостижимого для меня события, и мне стало казаться, что время остановилось. Теперь я увидела, что время продолжает идти, безжалостно, безостановочно. У меня было ощущение, что это несправедливо, но я понимала, что только время и может впоследствии принести какое-то утешение. На улице с грохотом мчались грузовики, трещали мотоциклы. Дверь была открыта настежь. Светило солнце, проходили ребятишки с ранцами за спиной. Какие-то мальчуганы остановились у дверей, и дежурный сказал им что-то. Я не слышала, что он говорит, но, видимо, что-то забавное. Дети засмеялись и побежали дальше. Дежурный что-то еще кричал им вслед. Он был совсем юный, светлые пряди волос выбивались у него из-под фуражки. Всякий раз, как кто-нибудь заходил с улицы и шел по длинному коридору, направляясь ко мне, у меня сжималось сердце. Я боялась того страшного, что он сообщит мне, и все же мне хотелось поговорить с кем-нибудь. Почему я не попросила Рандольфа поехать со мной? Его серьезность и спокойствие были бы мне поддержкой. Хорошо, если бы рядом был человек, которого можно спросить: а вы понимаете, как это могло случиться? Неужели она была в здравом рассудке? Неужели она не знала, что вокруг нее много людей, готовых прийти ей на помощь? Неужели она и вправду была так одинока, как ей казалось?

Я все сидела и ждала. Дежурный у дверей сменился и вошел в коридор. Проходя мимо, он печально мне улыбнулся. Дойдя до последней двери, он исчез, но скоро появился снова. Теперь и он нес папку под мышкой. Поравнявшись со мной, он тихо сказал: «До свидания».

Я сидела одна и ждала комиссара, который знал все. На улице светило солнце, тарахтели мотоциклы, дети шли домой. Я сидела и ждала, и мозг мой отмечал малейший шум, а мысли мои кружили вокруг смерти, которую осознать я так и не могла. Иногда у меня мелькала мысль о матери, которую горе хоть и слишком поздно, но, может быть, заставит образумиться.

Я пробовала представить себе, как выглядит комиссар Хандке. Но когда он пришел, то оказался совсем другим. Его добрые глаза мало гармонировали с должностью комиссара по уголовным делам. Было видно, что он не очень-то ловко себя чувствует в черном костюме с черным галстуком.

Комиссар выразил мне свое соболезнование. Предложил стул. Вдоль стен высились до самого потолка канцелярские шкафы. Под окном на полке лежал светло-коричневый портфель Эвы. Он был так набит, что молния не застегивалась. Из портфеля торчал копчик голубой вязаной кофточки. Мне точно кто-то медленно сжимал горло.

Комиссар Хандке вынул из ящика стола конверт.

— Что она с собой сделала, господин комиссар? — проговорила я сквозь рыдания.

— Минуту, простите, я вам все расскажу. Предъявите, пожалуйста, ваше удостоверение. Вы ее сестра?

— Да, господин комиссар, она жила у меня, — ответила я, дивясь, что вообще способна еще говорить.

— Знаю.

Комиссар говорил деловым тоном, хотя, как ни странно, в нем звучали теплые нотки. Этот тон не был ни бесчувственным, ни чувствительным; он не был ни официальным, ни фамильярным, ни жестоким, ни сентиментальным. Комиссар не вкладывал никакого другого смысла в свои слова, а сообщил факты, но я заметила, что они не оставляют его равнодушным. Комиссар открыл удостоверение личности Эвы и показал мне фото.

— Это ваша сестра?

Фотография была старая. Эва не любила сниматься. Когда выдавали удостоверение личности, мы вместе пошли в полицию, и я помню, что женщина, выписывавшая нам документы, не хотела брать у Эвы карточку, потому что та была еще со школьных времен. Эва очень коротко стригла тогда волосы, хотя это было еще не модно, и черты ее лица выглядели на снимке грубее, чем на самом деле.

Комиссар вынул из левого ящика стола синюю папку, открыл ее:

— Я могу рассказать вам о случившемся, если вы не будете волноваться.

— Да, пожалуйста, расскажите мне все, господин комиссар. Мне все надо знать!

Деловым тоном, в котором все-таки слышалось, как сильно он потрясен, комиссар поведал мне, что Эву нашли в лесу, неподалеку от озера, школьники. Под головой у нее лежала голубая вязаная кофточка. Она перерезала себе вены.

— Я сам поехал туда первым. Сведения, полученные из Берлина, и установленные нами печальные факты говорят о том, что ваша сестра, очевидно чем-то потрясенная, ушла в четверг утром из школы, но сюда пришла только к вечеру. По словам смотрителя шлюза, она два, а то и три часа стояла на мосту, а потом побрела в лес. Она лежит в мертвецкой, — помолчав минуту, добавил комиссар. — Я уже получил разрешение судебных органов. Вы можете заняться похоронами.

— Не оставила ли она записки? — спросила я глухо.

— Да, — ответил комиссар, — записка лежала около нее в траве.

Он протянул мне через стол бумажку. Клочок, поспешно вырванный из записной книжки, в мокрых пятнах: «Простите! Но у меня нет другого выхода!» Записка была написана карандашом, ее обычным мелким и угловатым почерком.

— Не буду вас сейчас спрашивать о причинах самоубийства, — тихо сказал комиссар. — Видно, она не выдержала. Однако говорить об этом нам еще придется, и не только по личным обстоятельствам, но и в интересах дела. Многие причины, ведущие к самоубийству, в нашем обществе уничтожены. Тем не менее самоубийства случаются. Нам надо попытаться выяснить эти причины, чтобы устранять их.

— Да, — согласилась я. — Нам надо это сделать непременно. Кое-что мне известно, и все же я не понимаю се поступка. Она, видимо, себя не помнила!

— Или пришла в отчаяние, — добавил комиссар. — Но думаю, об этом мы поговорим позднее. Вам лучше всего было бы немедля позаботиться о перевозке и погребении. Поверьте, для вас сейчас самое лучшее — заняться делами. Сообщите, пожалуйста, когда состоятся похороны.

Коридор казался мне бесконечным. Но вот я снова очутилась на улице, залитой мягким светом осеннего солнца. Под мышкой я держала Эвин портфель. На голубой кофточке, лежавшей сверху, виднелись темные пятна.

С Рандольфом мы встретились на следующее утро у вокзала. Я попросила его поехать со мной, страшась свидания с матерью. Мы мало говорили в поезде и молча шли по безлюдным воскресным улицам тихого городка, мимо средневековых ворот с башней, по Рыночной площади, такой просторной теперь, потому что окружающие ее дома, разрушенные бомбежкой, не восстанавливали.

В этом городе прошло мое детство, и, хотя я давно сжилась с Берлином, мной всегда овладевали воспоминания, когда я шла мимо церкви, мимо позолоченного, сверкающего на солнце орла над аптекой. Но сейчас все приятные воспоминания подавляла одна-единственная мысль, мысль об Эве, у которой не хватило сил вырваться отсюда. И внезапно я возненавидела этот город, который не отпустил от себя Эву, и мне показалось, что он завладевает и мной.

Рандольф, видимо, понял, что со мной происходит, и, словно желая утешить, взял меня под руку. Я даже обрадовалась, но, увидя знакомых, отодвинула его руку.

Через пролом в какой-то стене мы вышли на Зейлергассе и увидели наш дом, увенчанный неоготическими башенками. Страх при мысли о скорби и раскаянии моей матери снова овладел мною. Мне бы хотелось беспечно, как бывало, бродить по тихим улицам, скучать в церкви, пройти по городскому валу или уйти за город, в багряно-золотистые леса, побродить по дорогам вместе с молоденькими девушками, что рады похихихать, как только мимо, якобы не замечая их, проходят парни.

Но я уже дернула шнурок, и колокольчик начал вызванивать свое вечное «будь верен и честен». И хотя кое-каких звуков не хватало, но мелодию можно было узнать. Через минуту отворилось стрельчатое окно, и в нем появилось морщинистое лицо Луизы.

— Господи, молодая барыня!

Окно захлопнулось, загремела цепочка, отодвинулся засов, в замке повернулся ключ. Луиза, как всегда, была в белом фартучке поверх черного платья. Мне показалось, что она еще больше сгорбилась. Луиза, плача, схватила мою руку.

— Вот уж обрадуется госпожа, что вы приехали, сударыня. О господи! Какой удар! За что причинила она нам такое горе?

— Да, ужасно, Луиза! — Из глаз у меня снова полились слезы.

— О боже мой, боже мой! Как же она могла так поступить? А в каком мы были отчаянии, когда пришла телеграмма! Вчера в пять минут пятого. Госпожа только что встала после дневного сна. Я причесала ее и подала ей кофе. И тут зазвенел звонок. Госпожа отложила карты — она ведь с детства раскладывает пасьянс — и сказала: «Луиза, — сказала она, — сходи-ка поскорее, что там такое?» Боже мой, вот уж я испугалась, когда увидела телеграмму. Ее принес сынишка Паульсов, и я еще хотела дать ему монету, но он убежал. «Вот телеграмма», — пробормотал он и убежал. «Может, — сказала я госпоже, — может, он знал, что написано в телеграмме?»

— Да, Луиза, а как мать это приняла?

— Боже, сударыня, у меня вся душа перевернулась!

Ваша матушка сидела в своем кресле. Вы же знаете, она всегда там сидит. И я подала ей телеграмму. Карты она отложила, когда раздался звонок. «Телеграмма», — сказала я. Она ее распечатала, вся побелела, закрыла глаза, а потом и говорит, да так громко: «Все погибло, все!» О господи, Магдочка, только раз я видела ее в таком состоянии, когда ваш батюшка… Ах, я болтаю и болтаю, мы все еще стоим здесь. Войдите же, сударыня. Ах, господи, я ведь и не заметила, что ваш супруг тоже здесь.

— Нет, это не мой муж, Луиза. Он друг нашей Эвы.

— О боже мой, боже! Простите, сударь, но я совсем потеряла голову. А вы знаете, почему это случилось?

Рыдания сжимали ей горло. Я взяла ее за руку и ввела в дом.

Воздух в гостиной был холодный и спертый. Стрельчатые окна пропускали мало света, да и эту малость поглощали темные обои в цветах и черная дубовая мебель. Мраморная модель завода с серебряной цифрой «50» на трубе стояла, сверкая, как всегда, на огромном письменном столе, занимавшем почти весь эркер. Серебряные бокалы и хрустальные блюда сияли за шлифованными стеклами буфета. Распятый Христос взирал со стены на множество фотографий — портретов и групповых снимков, — висевших рядом с высокой кафельной печкой, на которой Леда все еще нежничала с лебедем. Рядом с печью стояло мамино плюшевое вольтеровское кресло и перед ним маленький столик с пасьянсными картами. Все было, как прежде, все было, как всегда, а мне казалось, что все непостижимым образом изменилось. Затхлый запах, исходивший от окружающих вещей, словно был связан со смертью Эвы. Мама ушла в церковь. Луиза побежала за углем. Я подошла к окну, распахнула его и выглянула в осенний парк, начинавшийся прямо за домом.

— Не знаю, правильно ли я поступил, приехав сюда с вами, — сказал Рандольф. — Чем я могу помочь вам и вашей матери?

— Довольно и того, что вы здесь, — ответила я. — Здесь… — Я не закончила фразы, только обвела рукой вокруг себя, показала на кафельную печь, на буфет, на письменный стол с его мраморным монументом.

— Понимаю, — сказал Рандольф.

— Видите, это же другой мир! Мы выросли здесь, но вырвались из него, а он все еще цепляется за нас, этот полумрак, этот запах тления. Он наводит страх, потому что еще близок нам, понимаете? Этот мир в корне отличается от того, в котором мы живем, но он все еще существует, точно черное бездонное озеро, кто подходит слишком близко, того оно засасывает. И ты чувствуешь себя беспомощным, понимаете? Этот город, церковь, этот дом, эти окна, Луиза так далеки от моего берлинского дома, так далеки и все же так близки.

— Я пытаюсь понять вас, — сказал Рандольф, — но мне все эти переживания чужды, и хотелось бы поскорее уехать отсюда. И для Эвы было бы наверняка лучше, если бы весь этот мир больше не существовал.

Я только кивнула в ответ, потому что в эту минуту вошла Луиза, тотчас закрыла окно и разожгла огонь в печке.

Все еще стоя у окна, я смотрела в парк, где осеннее солнце золотило пестрые листья. Луиза всхлипывала, ахала и говорила без умолку.

Рандольф разглядывал семейные портреты, висевшие на стене.

В прихожей раздался звон испорченных колокольчиков. Лунза бросилась вниз.

— Сударыня, — услышали мы, — приехала Магда, а с ней молодой человек, друг нашей Эвы. Они тоже ничего не понимают.

Дверь отворилась, вошла моя мать. На ней была черная меховая шуба. Лицо словно постарело на много лет. Дряхлая морщинистая кожа свисала с выступающих скул. Под глазами взбухли тяжелые мешки. Она была густо напудрена и нарумянена, а волосы, выкрашенные в черный цвет, казались смазанными маслом. Раскрыв объятия, мама бросилась ко мне.

— Магдалена, моя любимая, моя единственная дочь! — воскликнула она низким, чуть хриплым голосом, обнимая меня и с волнением гладя по голове длинными тонкими пальцами.

— Магдалена, моя единственная, любимая, верная девочка, — лепетала она. — Не оставляй меня в горе! Какой ужас! Какой кошмар! Но почему же? Скажи, почему? Почему? Почему она нанесла нам такой удар? Все меня покидают! Вот она, благодарность!

С громким стоном она отпрянула от меня, потом схватила за плечи и посмотрела мне в глаза. Рот ее кривился, дряблая кожа легла глубокими бороздами от уголков губ к вискам, мешки под глазами дрожали. Испугавшись выражения ее лица, я не могла слова вымолвить.

— А ты, Магдалена, — шептала она низким и хриплым шепотом, — ты почему не помешала ей? Почему ты не позаботилась о ней, не устерегла ее? Тебе нечего мне сказать? — На секунду она замолчала. Впилась в меня глазами. Руки судорожно сжимали мои плечи. И тихо, но злобно зашептала: — Ты не оградила ее от преступников! Ты тоже виновата, ты тоже!

Она так резко толкнула меня, что я отлетела к стене да так и застыла. Мать закрыла лицо руками, помолчала и вдруг выкрикнула:

— Господи, где же ее благодарность? За что она причинила мне такую боль?

Губы ее задрожали. Слезы ручьем хлынули из подведенных глаз. Она повернулась и, едва волоча ноги, пошла из комнаты. Луиза с ведром последовала за ней и тихо прикрыла дверь.

Я не решалась поднять глаза на Рандольфа. Мне было стыдно за мать. Он подошел ко мне и взял меня за руку.

— Надо попытаться понять ее, — сказал он. — Но мне это очень трудно.

— А я хочу извиниться перед вами, — ответила я, — за то, что попросила приехать.

— Оставьте, Магда, — перебил он, — ситуация тяжелая, но я понимаю, как важно это было для вас.

— Здесь я чувствую себя бессильной, — продолжала я, — беспомощной, если со мной нет посторонних, ведь здесь живет наше прошлое, здесь осталась часть нас самих. Эва чувствовала это еще сильнее!

В передней послышались шаги. Я отошла от Рандольфа и встала у окна в эркере, около модели нашего завода.

Мать вошла в комнату. Она сняла пальто, напудрилась и подкрасилась. Черное платье было слишком свободным для ее тощей фигуры. Горящим взглядом окинула она Рандольфа. И меня испугал этот взгляд, полный не печали, а ненависти. Не протягивая руки, она, остановившись в отдалении, сказала хриплым голосом:

— Здравствуйте, сударь.

— Это господин Рандольф, мама, — вставила я. — Он был так любезен, приехал со мной сюда. Он в таком же горе, как мы.

— Ничью боль нельзя сравнить с болью матери!

— Конечно, мама, — сказала я, обняв ее. — Мы знаем, что тебе тяжелее всех, но я, и господин Рандольф, и другие коллеги Эвы, все мы очень ее любили.

Кажется, мама даже не слышала моих слов. Она стряхнула мою руку и продолжала, обращаясь к Рандольфу:

— У меня отняли не только дочь, у меня отняли мужа и имущество. — Она еще раз окинула Рандольфа горящим взглядом и нервно шагнула к нему. — А вам известно, за что она меня так опозорила?

— Мама, — взмолилась я, — подумаем лучше о бедной Эве.

— Я понимаю, какие чувства волнуют вас, — тихо сказал Рандольф. — Нашу боль также усугубляет сознание, что мы не приложили достаточно сил, чтобы удержать Эву от такого шага.

— Раскаяние пришло слишком поздно! — резко сказала мать, и я поняла, что она не сознает или не хочет сознавать своей собственной вины.

Повернувшись, она подошла к креслу и села в него. Потом, опустив накрашенные ресницы, пригласила:

— Садитесь, пожалуйста!

Мы придвинули к ней черные, обтянутые кожей стулья с высокими неудобными спинками и сели к круглому столику, на котором лежали карты.

— Луиза, коньяк! — крикнула мать, не открывая глаз.

Мы молча просидели несколько минут. Мне было трудно смотреть на маму, и, опустив голову, я уставилась на столик. Высокие, украшенные резьбой часы в углу начали громко отбивать время: двенадцать часов. Только сейчас я заметила, как громко они тикают.

Луиза принесла высокий бокал с коньяком и хрустальный графин с водой.

Мать открыла глаза, взяла бокал, осушила его в два-три глотка и, налив в него воду, быстро выпила. После этого опа посмотрела наконец на Рандольфа. Глаза ее лихорадочно заблестели.

— Но за что-то она причинила мне это горе! — Это был не горестный вздох, а вопрос, на который она ожидала ответа.

— Она была в полном отчаянии, — начала я. Но мать недовольно отмахнулась.

— Ах, нет, как могла она так поступить, раз она знала, что это означает для меня? Она же знала, с каким трудом перенесла я позор, когда ее отец покончил с собой. Она же знала, как относятся к подобным поступкам в пашем городе! И знала, что обязана охранять наследство!

Я смотрела на осунувшееся лицо матери, которому грим придавал нечто призрачное, и спрашивала себя, почему же я не испытываю к ней жалости.

— Она обязана была охранять наследство, — повторила мама. — Она не смела отступать от выполнения своего долга.

Меня угнетало сознание, что я не чувствовала жалости к матери, но я поняла наконец причину этого. Она не горевала об умершей, она только упрекала ее, а вся ее нечеловеческая любовь принадлежала только потерянной собственности.

— Ее обязанностью было жить, а нашей — поддержать ее. — сказал Рандольф. — Нам надо было попытаться избавить ее от чувства безнадежного одиночества!

— Вы говорите — одиночества! Почему? Разве у нее не было любящей матери? Разве она не могла излить все, что ее угнетало, на материнской груди?

— Фрау Бреест, — сказал едва ли не умоляющим тоном Рандольф. — не станем же мы судить Эву. Конечно, ничто не может утешить нас, мы понимаем всю неразумность ее смерти, но будем же честными в своем горе, и не надо строить себе иллюзий. Зачастую мы не доверяемся именно самым близким родственникам, потому что они принадлежат другому времени и другой среде.

Как только Рандольф заговорил, моя мать прикрыла глаза. Но теперь она смотрела прямо ему в лицо, и в ее взгляде пылала ненависть.

— Время и среда — вот как вы это называете! А я скажу вам правду. Безбожная чернь, которая пришла к власти, отняла у меня мое дитя. Я пыталась предостеречь Эву. Но болезнь уже поразила ее. Дочь перестала принадлежать мне еще до того, как случилось несчастье.

— Дочь не может быть собственностью, подобно заводу. Она вправе принимать самостоятельные решения.

— Даже вправе восстать против той, что родила ее в муках?

— Но, фрау Бреест, — Рандольф делал усилия, чтобы говорить спокойно, — Эва любила вас! И поэтому ей и было так трудно!

— Она оставила меня! Ради вас, господин Рандольф!

Мать чуть не легла всем своим длинным тощим телом на маленький столик, вплотную придвинувшись к Рандольфу. Но он не пытался избежать ее взгляда.

— Вы подчинили себе Эву. Вы всеми силами старались перетянуть ее на свою сторону, оторвать от матери, от бога, заставить ее забыть фамильную честь, верность, ее права! Вам прекрасно это удалось!

— Я хотел оторвать ее от прошлого, от старых представлений, которые влекли ее в пропасть, — говорил Рандольф. — К несчастью, мне это не удалось.

Глаза матери пылали безумным огнем, лицо исказила судорога. Но наконец она опустила покрытые тушью ресницы и рухнула в кресло.

— Быть может, лучше, что все кончилось так, чем если бы она перешла на вашу сторону, — пробормотала мать, не открывая глаз.

— Мама! — воскликнула я, не в силах больше молчать. — Ты не смеешь так говорить! Можно подумать, что твоя ненависть тебе дороже дочерей.

— У тебя, Магда, — сказала она ледяным тоном, — вообще нет права вмешиваться в разговор, когда речь идет о подобных вещах.

— Нет, мама, я буду говорить! Все мы безутешны и пытаемся понять, в чем наша вина. А ты, именно ты говоришь так, словно виноваты только другие.

— Я знаю виновника, — проговорила она очень медленно, делая ударение на каждом слоге, — я хорошо его знаю.

— Мама! — вскричала я, уже не владея собой. — Как можешь ты так говорить! Я приехала сюда, чтобы поддержать тебя в горе, облегчить тебе мысли об Эве и о сознании твоей собственной вины. Но я вижу, что ты полна ненависти, одной ненависти и обвиняешь всех, только не себя! Мама, образумься же наконец! Пойми, что именно твоя бессильная ненависть была…

Мать смотрела на меня с изумлением и страхом. Я вскочила и подошла к ней.

— Не могу больше слушать тебя, мама! Я всегда молчала, и в тот последний вечер, когда Эва пришла из театра, тоже. Нет, не от страха, не о том речь, ты знаешь, о чем я говорю. Мне дали отставку, когда оказалось, что от моего брака никакого проку. Я превратилась в домашнюю хозяйку, обеспеченную, но большего ждать от меня не приходилось. И я примирилась со своей долей и мало думала о вас, а главное, меня не тревожили ни одиночество, ни отчаяние Эвы, и это была моя вина. Ты затворилась здесь со своей ненавистью, и ты взращивала ее в Эве. Ты хотела передать ее Эве. Но она не могла запереться с нею в этом доме, как ты. Ей пришлось жить вне этих стен, и это ее тяготило. Может быть, ты хотела сохранить для нее домашний очаг таким, каким ты себе его представляешь. Но домашний очаг, построенный на приверженности к старому и на ненависти к новому, существовать не может. Ты изгнала отца, а он был слишком стар, чтобы жить вне привычных условий. Но Эва была еще молода, она, может быть, и приспособилась бы, если бы мы — да и ты тоже — пришли ей на помощь. Во всяком случае, не забывай, что твой вопрос — за что она причинила мне это горе? — ложь. Вернее задать вопрос: почему я так поступила с ней? Ты внушала своим детям ненависть к тем, кто отнял у тебя собственность. Но может быть, они дадут твоим детям взамен нечто другое и даже лучшее? Да разве тебя хоть когда-нибудь интересовало счастье твоих детей? Разве ты думала о моем счастье, когда я выходила замуж? Завод, завод — только он и был важен, что бы ни происходило вокруг. Мне пришлось бы выйти за самого дьявола, если бы только это шло на пользу заводу! Но теперь, когда завод тебе не принадлежит? Теперь ненависть тебе важнее счастья детей. «Лучше мертвый, чем красный», — разве я не слышала от тебя что-то в этом роде? Может, и не от тебя, но, право же, ты могла так сказать!

Длинные костлявые пальцы судорожно мяли черное платье. Мать дрожала от ярости. Гримаса боли искажала ее напудренное лицо. Вскочив с места, она точно собиралась броситься на меня. Но тут же овладела собой.

— Ты, видно, забыла, что разговариваешь с матерью, — сказала она дрожащим голосом. — Ты сейчас же попросишь у меня прощения! Иначе ты, второе мое дитя, умрешь для меня.

— Нет, — ответила я спокойно. — Мне не за что просить у тебя прощения. Надо же было сказать правду. Прошу тебя об одном — пойми наконец свою вину.

Не взглянув ни на Рандольфа, ни на меня, мать, сгорбившись, волоча ноги, направилась к двери. Но жалости она не вызывала.

Возвращаясь на вокзал, я взяла Рандольфа под руку. На улицах было очень людно, и прохожие останавливались поглядеть нам вслед.

Похороны состоялись в крематории. По желанию матери, урну должны были без всяких торжественных церемоний перевезти в фамильный склеп.

Мы встретились на станции городской электричке. Здесь были комиссар полиции и невеста Рандольфа. Мы медленно шли по аллее. Пестрые листья бесшумно слетали с деревьев. Время от времени со стуком падали на асфальт каштаны.

Кладбищенский сторож сгребал листву, и дети с визгом бросались на кучи. А мы думали только об Эве и пытались — каждый про себя — понять все еще не понятое нами и постичь свою вину.

У входа в крематорий мать разговаривала с проповедником. Увидев нас, она вошла внутрь.

Высокая, вся в черном, закрытая густой вуалью, она сидела на скамейке в первом ряду. Я села возле нее, но она даже не взглянула в мою сторону.

Проповедник стоял у гроба, покрытого цветами. Он говорил, словно политический оратор, выступающий на диспуте. Очевидно, он стремился не затронуть сердце слушателей, а изложить свои убеждения.

— В наши дни появилось больше, чем когда-либо раньше, людей, которые пытаются нас уверить, что все в мире — и небо и земля — постижимы. И вот такой случай, когда юное дитя человеческое без всякой видимой причины обрывает свою цветущую жизнь, показывает, сколь многое остается еще недоступным разуму человека. А поэтому ни тебе, возлюбленная мать, ни тебе, возлюбленная сестра, и ни вам, возлюбленные друзья усопшей, не следует размышлять и доискиваться причины или спорить с богом, нет, вам надобно понять, что пути господа неисповедимы и, что бы ни сделал господь, все во благо.

Гроб опускался под звуки органа. «Почему не полагается возражать проповеднику?» — подумалось мне.

Когда затих последний звук органа, мать громко зарыдала. Я наклонилась к ней, но она оттолкнула меня и взяла под руку священника, который повел ее к дверям. Мы вышли из крематория, столкнулись с ней у входа, она стояла, откинув вуаль. Только ненависть пылала в ее глазах, когда Рандольф подошел к ней первым, чтобы выразить свое соболезнование.

Она не пожала протянутую руку, пристально взглянув на него, отвернулась, ожидая, покамест он отойдет. Поэтому комиссар и Вольфганг прошли мимо нее молча. За ними последовала и я. Слезы текли у меня по лицу, но я шла твердым и спокойным шагом и не обернулась.

А женщина, наша мать, стояла одна, высокая, черная, худая, у дверей крематория.

Криста Вольф.

Перелом.

(Перевод Г. Чистяковой)[2]

1

Не могу вспомнить, во что была одета моя бабушка, когда жуткое слово Азия заставило ее снова встать на ноги. Почему в моей памяти первой возникает именно она. я не знаю — при жизни бабушка всегда держалась где-нибудь сзади. А вещи ее я помню прекрасно: коричневое платье с вязаным воротничком, которое она надевала на рождество и в дни семейных праздников, черная шелковая блузка, клетчатый фартук и черная в крапинку вязаная кофта, в которой она, сидя зимой у печки, зачитывалась «Ландсбергским генераль-анцайгером». Но для такой поездки у нее не было чего-либо подходящего, тут уж память меня не подводит. Вот ботики на пуговках пришлись весьма кстати, их всегда можно было видеть на ее коротких, немного кривых ногах, вечно болтавшихся сантиметра на два над полом, и когда бабушка сидела на нарах в бомбоубежище и когда полом оказалась просто утоптанная земля, как это было в тот апрельский день, о котором я рассказываю. Гул бомбардировщиков — а они теперь среди бела дня летали над нами на Берлин — прекратился. Кто-то рывком распахнул дверь бомбоубежища, и в светлом, солнечном треугольнике около входа, вблизи от бабушкиных ботиков, обрисовались высокие черные сапоги с торчащим из них офицером-эсэсовцем, в белокурых мозгах которого, должно быть, крепко засело каждое слово, произнесенное бабушкой во время длительной воздушной тревоги: «Нет-нет, отсюда вы теперь меня никуда не вытащите! Пускай уж они меня убивают, такую старуху и не жалко вовсе». — «Что-что? — сказал эсэсовец, — тут, кажется, кому-то жить невмоготу? Думаете лучше попасть в лапы этих азиатов? Русские-то всем женщинам подряд груди отрезают».

Бабушка снова заохала: «Боже милостивый, чем же люди заслужили такое!» Дед цыкнул на нее: «Опять понесла свою ерунду». И я как сейчас вижу: вот они идут во двор и занимают каждый свое место возле нашей ручной тележки: бабушка в черном суконном пальто и в полосатом коричневом платке на голове — его еще мои дети донашивали как кашне — берется правой рукой за заднюю перекладину, дедушка — в шапке-ушанке и в тужурке из материи в рубчик — встает у передка. Приказано спешить, близится ночь, и близится враг, хотя наступают они с противоположных сторон: ночь с запада, враг с востока. А на юге, где они натыкаются друг на друга и где расположен городок Науен, огонь бьет прямо в небо. Мы все одинаково понимаем эти огненные письмена, их пророческий смысл означает для нас одно: на запад.

Но сначала нам надо разыскать нашу маму. Она вечно исчезает, когда пора двигаться дальше: ее тянет назад, хотя идти следует только вперед, и вот, частенько не зная, какому же чувству отдать предпочтение, она попросту убегает, ссылаясь на дела и бросая на прощание: «Ей-богу, повешусь!» А мы, я и мой брат, по детской своей наивности каждую фразу воспринимающие дословно, бежим в близлежащий лес, в котором маме решительно нечего делать, да и нам, разумеется, тоже, и, подмечая один у другого взгляд, скользящий по кронам деревьев, стараемся не смотреть друг на друга, говорить же о невыносимо страшных опасениях мы и вовсе не можем, поэтому мы молчим даже тогда, когда наша мама — с каждой неделей она становится все худее и костлявее — появляется со стороны деревни и, бросая в тележку мешочек с мукой, принимается осыпать нас упреками: «Носитесь здесь, людей пугаете, что вам такое втемяшилось? А кто, если не я, пойдет, по-вашему, выуживать еду у крестьян?»

И она впрягается спереди в тележку, мы с братом приналегаем сзади, небо то и дело вспыхивает зловещим фейерверком, и мне вдруг снова слышится свистящий звук — это сходит с рельсов наивный поезд реальности и на бешеной скорости устремляется в такую невероятную, такую непроглядную нереальность, что меня разбирает смех, неуместность которого я и сама прекрасно сознаю.

Только разве я смогу объяснить, что смеюсь не над нами? Упаси боже смеяться над добропорядочными оседлыми людьми из трехэтажного дома с тополем у входа, живущими теперь вроде старика и старухи из ветхой землянки: «Рыбка, рыбка Тимпете, приплыви скорей ко мне. Ильзебилль, жена моя, хочет стать женой короля». А ведь прежде у нас и желания не могло возникнуть сделаться там королем, папой или господом богом: довольная судьбой, одна продавала внизу, в лавке, муку и комбижир, соленые огурцы и суррогатный кофе, другая за столом, покрытым черной клеенкой, зубрила английские слова, поглядывая время от времени на город и реку; тихо, мирно простирались они внизу, не вызывая во мне желания когда-либо покинуть их, мой младший брат с невероятным упорством сооружал из конструктора все новые и новые чудеса, которые он с помощью веревок и колесиков пытался привести в какое-нибудь, пусть даже бессмысленное, движение, в то время как наша бабушка наверху, на кухне, жарила картошку с луком и майораном — жарить так картошку после ее смерти уже никто не умеет, — а дедушка, повесив просмоленную дратву на шпингалет окна и отвязав синий сапожный фартук, принимался тут же на деревянной досточке надсекать ножом корочки хлеба — как бы иначе мог он своим беззубым ртом разжевать их?

Да, трудно разобраться в том, для чего нас превратили в бездомных бродяг, но еще труднее объяснить, почему я над этим все время смеюсь. Смеюсь, хотя мой дядя — он «коренник» во второй тележке нашего маленького обоза — в который уже раз подозрительно спрашивает: «Хотелось бы знать, над кем здесь можно смеяться?» Смеюсь, хотя сознаю, что опасение, не над тобой ли смеются, неминуемо возникает у каждого, даже если его будут клятвенно заверять в обратном. Смеюсь, хотя, по совести говоря, мне хочется успокоить дядю, сказать, что смеюсь я исключительно над собой — и это сущая правда, поскольку в этот момент мне кажется, что меня с ними нет, пусть даже одну из фигур, подгоняемую в темноте ветром, любой принял бы за меня. Сам себя не видишь, когда находишься сам в себе, я же видела всех, в том числе и себя (как вижу всех нас и сегодня), будто меня кто-то вытащил из моей оболочки и, поставив рядом со мною же, приказал: «Ну, смотри!»

Я и смотрела, правда, без особого удовольствия. Вот мы сворачиваем с проселочной дороги и медленно тащимся в темноте по ее ответвлениям, вот добираемся до аллеи, которая подводит нас к воротам и дворовым постройкам какого-то имения, вот, несмотря на ночь, к конюшням, немного прихрамывая, подходит сутуловатый мужчина, не обладающий, видимо, даром чему-либо удивляться, поскольку он приветствует наш измученный, находящийся на грани отчаяния отряд невозмутимо и на свой манер:

«А, это вы, Содом и Гоморра! Ну, ничего ничего! Местечко в маленьком бараке как раз найдется для любящей парочки!»

«Чудак какой-то», — удрученно заметила мама, когда мы последовали за Калле во двор, а дедушка, обычно скупой на слова, не без удовольствия пояснил: «Видно, у него не все дома». Так оно и было. Калле стал, например, называть дедушку мастером, хотя дед за свою жизнь добился только таких «высоких» чинов: «рядовой императорского пехотинского полка», «сапожный подмастерье господина Лебузе из города Бромберга», «стрелочник имперской железной дороги», «инспектор округа Франкфурта-на-Одере».

«Послушай-ка, мастер, — сказал Калле, — располагайся вон там в закутке. — И он удалился, насвистывая: «Выпьем-ка еще по чарке, выпьем-ка еще по чарке…» Кипяток и чай все эти люди, спящие на двухэтажных кроватях, видимо, уже получили и съели свои неизменные бутерброды с ливерной колбасой — это легко можно было определить по запаху: даже во сне я прикрывала нос рукой. Дедушка — он у нас плохо слышал — стал было по привычке читать на сон грядущий «Отче наш», но едва он проговорил «И остави нам, господи, долги наши», как бабушка крикнула ему в самое ухо, что он не дает людям спать, и они поссорились. Теперь пререкания стариков могли слышать все, тогда как прежде их слышали лишь скрипучие деревянные кровати да ангел-хранитель в червой раме, с изречением внизу: «Не отчаивайся, даже если дал трещину последний якорь спасения».

На рассвете нас разбудил тот же Калле. «Волами править умеешь? — спросил он моего дядю. — Господин Фольк, здешний помещик, уезжает со всеми чадами и домочадцами, только вот волами, которые повезут фураж, некому править». — «Как-нибудь уж сумею», — сказал дядя, хотя тетка тут же прицепилась к нему как репей, доказывая, что волы невесть какие опасные животные и что за чужих людей подставлять свою шкуру… «Заткнись, — цыкнул он на нее. — А как, интересно, ты повезешь отсюда свое барахло?» Нам всем разрешили сесть на телегу, а нашу ручную тележку привязали к ее задку. «Здорово, черт возьми, — сказал Калле, — только не воображайте, что волы будут двигаться быстрее вашей тележки». Тут в охотничьей шляпе, суконном полупальто и в брюках гольф пожаловал господин Фольк, чтобы, хлопнув по рукам, заключить с новоиспеченным кучером соглашение, подошла и фрау Фольк, пожелавшая заученно учтивым тоном поприветствовать женщин, волей-неволей принадлежавших теперь к ее свите; я ее сразу возненавидела, она почему-то говорила мне «ты» и позволяла своей таксе Бинхен обнюхивать наши ноги, видимо пахнувшие ливерной колбасой. Зато моя тетка мигом смекнула, что нам предстоит иметь дело с благородными, уж, конечно, ее муж не нанялся бы к какой-нибудь шушере. В это время где-то сзади открылась стрельба, и мы тронулись ускоренным шагом. «Господь бог не оставит своих детей», — сказала моя бабушка.

Ночью я в последний раз видела сон, часто мучивший меня в детстве: мне снилось, будто отец и мать совсем не мои родители, будто в младенчестве меня перепутали с дочерью лавочника Рамбова из Фридрихштадта, а этот бестия слишком хитер, чтобы заявлять о своих притязаниях на меня; разобравшись во всем, он потихоньку принимает свои меры, а я стороной обхожу улицу, на которой он, стоя в дверях своей лавки, частенько поджидает меня с леденцами на палочке. Однако в эту ночь во сне я заявила ему, что и его теперь ни капельки не боюсь, что власти у него надо мной уже нет и что отныне я сама буду забегать к нему каждый день за двумя плитками шоколада. И лавочник Рамбов безоговорочно принял мои условия.

Без сомнения, с ним я разделалась окончательно. И хотя меня, разумеется, ни с какой девочкой не перепутали, все равно я была теперь я и не я. И до конца дней мне будет помниться, как в меня вошло это стороннее существо, полностью завладевшее мной и обращавшееся со мной, как ему вздумается. Случилось это в холодное январское утро, когда, покидая второпях на грузовике свой родной городок (ехали мы на Кюстрин), я вдруг с удивлением обнаружила, что городок наш, в котором мне всегда доставало света и красок, в действительности оказался серым и будничным. Именно в этот момент кто-то внутри меня заявил медленно и отчетливо: прежнего ты уже никогда не увидишь.

Ужас мой не поддается описанию. Я поняла, что приговор обжалованию не подлежит. Мне осталось одно: верно и точно сохранять для себя в памяти все, что я знала, улавливать приливы и отливы слухов и надежд и пока что выполнять все, что требовали от меня другие, высказывая только то, что им хотелось от меня услышать. Что касается постороннего существа во мне, то оно мужало и крепло и, возможно, на моем месте постепенно перестало бы повиноваться. Оно и теперь нет-нет да и толкнет меня в бок: обрати внимание, они наблюдают за тобой, словно ты им чужая. Надо же, опять она смеется. А над чем, спрашивается?

2

Когда меня попросили рассказать об освобождении, о том, как проходил его первый час, я подумала, что мне это не составит труда. На протяжении стольких лет этот час стоит перед моими глазами словно отчеканенный, в любую минуту готовый к воспроизведению, а если у меня и были причины до сего времени не извлекать его из памяти, то минувшее двадцатипятилетие устранило их или, говоря точнее, помаленьку свело на нет. Казалось, стоят подать команду, аппарат заработает, и на бумаге сама собой потянется вереница образов, точных и ярких. Против ожидания я вдруг запнулась на вопросе о том, во что во время наших скитаний была одета моя бабушка, затем вспомнила то стороннее существо, которое в один прекрасный день действительно превратило меня в себя, потом изменилось само и, естественно, изменило свои суждения, и наконец я примирилась с тем, что из вереницы образов ничего не получится, поскольку воспоминания — это не альбом-гармошка, поскольку освобождение человека связано не только с датой и передвижением союзных войск, но и с каким-то трудным и затяжным изменением собственной души. Время же, устраняя одни причины, непрерывно рождает другие, затрудняя тем самым точное определение часа: хочется пояснее сказать, от чего ты освободилась, а уж если быть откровенной до конца, то и для чего. На ум вдруг приходит воспоминание о конце детских страхов, лавочник Рамбов, который в жизни, наверное, был славный человек; неудовлетворенная, ты начинаешь искать новое начало, а оно опять рисует все весьма приблизительно, и дело не двигается с места. Или вот момент, когда я перестала бояться пикирующих бомбардировщиков. Что посеешь, то и пожнешь, сказал бы наш Калле, будь он жив, но его, подобно многим другим, наперника уже нет в живых (смерть, оказывается, в самом дело устраняет причины). Его нет, как нет, скажем, батрака Вильгельма Грунда, в живот которого американские штурмовики всадили пулеметную очередь. Он был первым увиденным мною покойником, хотя мне было уже шестнадцать, значит, поздновато по тем временам. (Грудной младенец — тугой сверток, который я сняла с грузовика, чтобы передать его одной из беженок, — в счет не идет, я его не видела; услышав, как закричала его мать, я бросилась наутек.) Что касается Вильгельма Грунда, то на шоссе следовало лежать не ему, а мне — ведь мой дядя случайно задержался в это утро в сарае у больной лошади и мы не выехали, как обычно, вместе с Грундами первыми на шоссе. Вот где следовало находиться нам, а не там, в безопасности, говорила я себе, хотя там тоже слышны были выстрелы и, кроме того, от страха бесновались пятнадцать лошадей. Ведь с того дня я, собственно, и боюсь лошадей. Но еще больше я боюсь лиц людей, только что видевших то, чего не должен видеть ни один человек на земле. Именно такое лицо было у мальчика-батрака Герхарда Грунда, когда, открыв ворота сарая и шагнув по инерции несколько раз, он рухнул на землю: «Господин Фольк, что они сделали с моим отцом!»

Ему было столько же лет, сколько и мне. Его отец лежал в пыли у края шоссе рядом со своими волами, устремив неподвижный взгляд куда-то вверх, или, как принято говорить в этих случаях, на небо. Я понимала, что подобный взгляд ничто не в силах возвратить на землю — ни вопли жены, ни плач троих детей. Кстати, на сей раз нам почему-то забыли сказать, что это зрелище не для нас. «Быстро, — сказал господин Фольк, — всем, всем следует уходить отсюда как можно быстрее». И точно так же, как они подхватили мертвое тело за плечи и за ноги, они подхватили бы и меня, чтобы оттащить к опушке леса. Точно так же гробом для любого из нас, в том число в для меня, послужил бы кусок брезента из помещичьего амбара. Как и батрака Вильгельма Грунда, меня опустили бы в яму без песнопений и молитв. Чуть-чуть поплакав обо мне, они двинулись бы дальше, как это сделали мы, потому что медлить было опасно. Углубленные в мысли, они тоже долго молчали бы, но желанно уцелеть заставило бы их разговориться, и, наломав березовых веток, они утыкали бы ими свои телеги, полагая, что вражеских летчиков можно ввести в обман эдакой блуждающей рощей. Все, все было бы как сейчас, только среди них не было бы меня. А разница эта, существенная для моей особы, для большинства других ничего бы не значила. Герхард Грунд ведь ужо сидел на месте отца, погоняя волов отцовым кнутом, причем господин Фольк одобрительно кивал ему головой: «Молодчина! Твой отец пал как настоящий солдат».

Ну уж в это я нисколько не верила. Смерть солдата описывалась в учебниках и газетах совершенно иначе, поэтому я тут же заявила инстанции, с которой у меня был постоянный контакт и которую я — пусть с сомнениями и оговорками — именовала богом, что муж и отец четырех детей, как, впрочем, любой другой человек, не должен, по моему разумению, столь неподобающим образом уходить из этого мира. «Что поделаешь — война», — заметил господин Фольк. И хотя с этим трудно было не согласиться, все равно здесь было явное отклонение от идеала смерти за «рейх и за фюрера», но даже у мамы я не спросила, кого она имеет в виду, когда, обнимая фрау Грунд, она пробормотала: «Проклятые, бандиты проклятые!»

О второй волне — показались два американских штурмовика — свистком предупредила я, поскольку дело происходило во время моего дежурства. Как я и предполагала, «березовая роща», хорошо просматриваемая на открытом шоссе, была достаточно легкой добычей. Все, кто еще мог бежать, спрыгнули с телег и бросились в кювет на обочине. В том числе и я. Но на сей раз я не уткнулась лицом в песок, а легла на спину, дожевывая бутерброд. Так я поступила совсем не потому, что жаждала смерти, и уж, конечно, не потому, что принадлежала к числу тех, кто не ведает страха; к сожалению, это чувство было мне знакомо даже больше, чем следует. Но в один день дважды не умирают! К тому же в этот момент мне непременно захотелось увидеть того, кто будет в меня стрелять, ведь в каждом самолете — вдруг осенило меня — сидит по нескольку человек. И правда, сначала под крылом блеснули белые звезды, потом они сделали по второму заходу, и я обнаружила совсем рядом головы летчиков в шлемах, наконец различила белые пятна их лиц. Пленных я видела не раз, но лицом к лицу с нападающим врагом оказалась впервые, и, отлично зная, что врага следует ненавидеть, я вдруг неожиданно спросила себя, неужели им доставляет удовольствие делать то, что они делают. Впрочем, они тут же и улетели.

Когда мы вернулись к обозу, один из наших волов, его звали Генрих, неожиданно рухнул на колени. Из горла у него хлынула кровь. Дядя и дедушка распрягли его. Дед, ни слова не проронивший у тела Вильгельма Грунда, изрыгал теперь из своего беззубого рта поток проклятий. «Кого убивают? Ни в чем не повинную скотину, — кричал он хриплым голосом, — псы поганые, гады проклятые, подлецы, одни не лучше других!» Я боялась, что он вот-вот заплачет. Пусть уж отводит душу в ругательствах. Я заставила себя несколько мгновений смотреть на вола. В его взгляде, думается, не могло быть упрека, но почему же тогда я почувствовала себя виноватой? Господин Фольк протянул моему дяде охотничье ружье и показал на место за ухом вола. Нас отослали прочь. Когда раздался выстрел, я оглянулась. Вол тяжело валился на бок. Женщины весь вечер были заняты стряпней. Когда же, усевшись в солому, мы принялись за бульон, было уже темно. Калле, все время жаловавшийся на голод, жадно выхлебал свою миску, вытер рот рукавом и от удовольствия хрипло запел: «Все голубки стонут, все голубки стонут, лишь капустный голубец…» — «Вот стервец, черт бы тебя побрал!» — обругал его дед. Калле же, повалившись на солому, прикрыл голову курткой.

3

Нельзя поддаваться страху, если страхом охвачены все. Уразумев это, чувствуешь своего рода освобождение, но, поскольку наше освобождение еще впереди, мне хочется обрисовать то, что ему предшествовало и что сохранила от этого времени моя память. Было пятое мая, великолепное утро; вдруг возникла очередная паника — это разнесся слух, что нас окружили советские танки, и тут же распоряжение — быстрым темпом двигаться на Шверин, там, мол, американцы — диву даешься, если ты, конечно, не потерял способности рассуждать, с какой поспешностью все вдруг ринулись навстречу врагу, столько времени посягавшему на нашу безопасность и жизнь. Лично мне ни одна из имеющихся возможностей не казалась желанной или хотя бы приемлемой, однако окружающие упорно противились гибели, не представляя себе, как они смогут приспособиться к грядущему светопреставлению. Мне, например, понятно было желание женщины, которой объяснили, что чудодейственное оружие, мечта нашего фюрера, сейчас может уничтожить всех подряд — и врагов и немцев. «Ну и пусть бы», — сказала эта женщина.

Мы двигались вверх по песчаной дороге мимо последних домов какой-то деревушки. Возле красного домика мекленбургского типа около колодца умывался солдат. Рукава его нижней белой рубашки были высоко засучены, ноги широко расставлены. Вдруг он крикнул нам: «Фюрер-то умер!» Будто сказал: «Ну и погодка сегодня».

Еще больше, чем сознание, что это правда, меня поразил тон, каким были сказаны эти слова.

Я тащилась рядом с нашей телегой, слышала хриплые понукания возниц и храп измученных лошадей, видела костры на обочинах дорог — это офицеры вермахта жгли документы, — видела, как в придорожных канавах с неимоверной быстротой растут груды винтовок, автоматов и фаустпатронов, замечала все эти пишущие машинки, радиоприемники и прочую дорогостоящую военную аппаратуру, бессмысленно валявшуюся вдоль дороги, а в душе у меня все снова и снова звучала эта фраза — невозможно, чтобы она была просто обыденной фразой, мне казалось, громом должна была она отдаваться между небом и землей.

Затем пошла сплошная бумага. Вся дорога оказалась вдруг наводнена бумагой, которую все в большем количестве с неистощимой яростью бросали из военных машин, принадлежащих вермахту: всевозможные формуляры, мобилизационные предписания, циркуляры, бланки районных призывных пунктов — словом обычная канцелярщина, среди которой иногда попадались секретные приказы командования и данные о погибших, извлеченные из сейфов с двойными запорами, содержанием которых, поскольку их бросали прямо нам под ноги, теперь уже никто не интересовался. И словно в этом бумажном неистовстве было что-то омерзительное, я ни разу не нагнулась поднять хотя бы один листок, о чем после очень жалела, зато банку с консервами, которую мне бросил водитель какого-то грузовика, поймала на лету. Взмах его руки напомнил мне другой, часто повторявшийся взмах — это летом тридцать девятого я, ребенком, бросала пачки сигарет солдатам в запыленные транспортные колонны, день и ночь двигавшиеся мимо нашего дома на восток. За минувшие шесть лет кончилось мое детство, а теперь снова наступало лето, но вот зачем оно мне, я не знала. На одной из проселочных дорог был брошен на произвол судьбы обоз какого-то подразделения. Всякий, кто проходил мимо, брал с машин столько, сколько мог унести. Нарушился порядок и в нашем маленьком отряде: тот, кто еще недавно был вне себя от страха, вдруг сделался вне себя от жадности. Только Калле смеялся; притащив к нашей телеге брусок сливочного масла, он захлопал в ладоши и затараторил: «Ах ты, толстый черт собачий!» Вот когда от ярости можно было невесть что натворить!

В этот момент мы увидели заключенных концлагеря. Словно призрак, всю дорогу нас преследовал слух, что из Ораниенбурга их гонят впритык за нами. Но у меня ни разу не возникло подозрение, что мы бежим также и от них. А теперь они стояли на опушке леса и, казалось, настороженно принюхивались, почуяв нас. Мы, конечно, могли бы подать им знак, что опасности нет, однако ни один из нас этого не сделал. Осторожно, крадучись, они шли к дороге. Выглядели эти люди совершенно иначе, чем те, кого мне приходилось когда-либо видеть, и то, что мы невольно отпрянули, меня нисколько не удивило. Однако это движение и выдало нас; оно говорило о том, что мы все, пусть каждый в отдельности уверял себя и других в обратном, знали, как с ними обстояло дело. Теперь же мы, несчастные и жалкие, отторгнутые от своих жилищ и от своего имущества, от крестьянских домов и помещичьих усадеб, от лавок, душных спален и гостиных с полированной мебелью и портретом фюрера на стене, все мы отчетливо осознали — эти люди, приравненные к животным и приближавшиеся сейчас к нам, чтобы отомстить за себя, преданы нами. Еще минута — и они наденут на себя наши одежды, сунут окровавленные ноги в нашу обувь, голодные, они отнимут у нас только что раздобытые сливочное масло, муку и колбасу. С ужасом я вдруг почувствовала, что это будет справедливо, и на какую-то долю секунды поняла нашу общую вину. Но потом я снова о ней забыла.

Заключенные бросились не к хлебу, а к оружию, валявшемуся в кювете. Вооружившись до зубов и попросту не замечая нас, они пересекли дорогу, с трудом взобрались на противоположный откос и выстроились там с автоматами на изготовку. Молча смотрели они на нас сверху вниз. Я не выдержала и отвела глаза. Пусть бы они кричали, думалось мне, или стреляли в воздух, пусть даже в нас, черт возьми! Но они стояли спокойно, хотя было видно, что некоторые, шатаясь, с трудом стоят на ногах и с неимоверным трудом держат в руках оружие. Должно быть, о таких минутах они мечтали там днем и ночью. Но, увы, я ничем не могла им помочь, равно как и они мне, я их попросту не понимала и нисколько в них не нуждалась, они мне были решительно чужды.

Вдруг впереди раздался голос: всем, кроме возниц, предлагалось слезть. Это был приказ. Вздох облегчения пронесся над обозом, поскольку это значило одно — нам предстояло сделать последние шаги к свободе. Но не успела мы тронуться, как возницы из поляков соскочили наземь, привязали вожжи за передки телег, положили кнуты на сиденья, живо собрались в отряд и — кругом, шагом марш! — прямехонько отправились на восток. Господин Фольк, покраснев, как индюк, загородил им дорогу. Сначала он говорил с ними тихо, потом стал кричать, обвиняя всех в саботаже, в нечестной игре, в измене. И я увидела, как польские рабочие оттеснили немецкого помещика. Видно, и правда мир перевернулся вверх тормашками, но господин Фольк знать об этом не знал и по привычке схватился за кнут, однако его замах пропал даром — кто-то схватил руку господина Фолька, и кнут выпал на землю. Поляки же двинулись дальше. Господин Фольк, держась за сердце, тяжело прислонился к телеге, предоставив тонкогубой жене и глупой таксе Бинхен утешать его, в то время как Калле сверху поливал его бранью. Французы, оставшиеся с нами, выкрикивали вдогонку полякам пожелания счастливого пути, те понимали их слова не больше, чем я, но смысл они поняли, так же как и я; мне было обидно, что я не причастна к их радости, к этим вот окликам, к бросанию вверх шапок, к их языку. Но так оно и должно было быть. Мир состоял из победителей и побежденных. Одни могли свободно изливать свои чувства. Другие — мы — впредь должны были таить их в себе. Нельзя же было, чтобы враг видел нашу слабость.

А враг тут же объявился. Огнедышащий дракон показался бы мне милее, чем подъехавший легкий джип с жующим резинку водителем и с тремя развалившимися на сиденьях офицерами, которые в бездонном презрении к нам не потрудились даже расстегнуть кобуру своих револьверов. Я сделала безразличное лицо, стараясь смотреть мимо них, убеждая себя, что этот наигранный смех, эти вычищенные мундиры и равнодушные взгляды, эти мерзкие повадки победителей им нужны, чтобы лишний раз нас унизить.

Вокруг меня все стали прятать часы и кольца, я тоже сняла с запястья часы и небрежно сунула их в карман своего пальто. Сержант, стоявший в конце ложбины, долговязый неуклюжий парень с немыслимым шлемом на голове — эти шлемы неизменно смешили нас в киножурналах, — одной рукой указывал немногим имевшим при себе оружие, куда им бросать его, другою же привычными движениями обыскивал нас, гражданских. Окаменев от возмущения, я позволила обыскать себя, втайне гордясь, что и меня заподозрили в ношении оружия, причем утомленный от своих обязанностей сержант в соответствии с инструкцией спросил у меня: «Your watch?» Ему, победителю, захотелось, видите ли, получить мои часы. Однако этот номер не прошел, мне удалось его провести, сославшись на то, что другой, your comrade, ваш, мол, напарник, уже их изъял. И часы мои остались при мне. В это время мой обостренный слух снова уловил нарастающий гул самолета. И хотя меня это нисколько не касалось, я по привычке все-таки следила глазами за направлением его полета, инстинктивно даже бросилась на землю, когда он резко пошел вниз — отвратительная темная тень, стремительно пронесшаяся по траве и деревьям с отвратительным свистом пуль, вонзавшихся в землю. «Неужели опять?» — подумала я с удивлением, отметив про себя, что с каждой секундой все больше привыкаешь жить вне опасности. С чувством злорадства наблюдала я, как американские артиллеристы наводят на цель американское орудие и стреляют по американскому же самолету, который поспешно взмыл вверх и скрылся за лесом.

А теперь несколько слов о том, что было, когда снова наступила тишина. Некоторое время я продолжала лежать под деревом. Мне было безразлично, что начиная с этой минуты на меня уже не обрушится ни одна бомба, не обстреляет ни один пулемет. Меня не интересовало, что сейчас будет. Я не знала, для чего дракону становиться добрым после того, как он перестал изрыгать огонь. Не представляла себе, как следовало поступить доблестному Зигфриду, когда дракон, вместо того чтобы сожрать его со всеми потрохами, снимает с него часы. Не испытывала желания смотреть, как господин дракон и господин Зигфрид станут договариваться друг с другом в качестве частных лиц. Еще меньше мне хотелось ходить за каждым ведром воды к американцам на занятые ими виллы и пускаться там в дебаты с черноволосым лейтенантом из Огайо — последнему я напрямик заявила, что ненависть к нему диктует мне моя гордость.

Но чего я совершенно не желала, так это пускаться в разговоры с заключенным концлагеря, который в криво сидящих на носу очках в проволочной оправе расположился вечером у нашего костра и неслыханное слово «коммунист» произносил так, будто это было будничное, дозволенное слово, вроде знакомых нам «ненависть», «война», «истребление». Не было мне дела до его горести и разочарования, когда он спрашивал нас: «И где только, скажите на милость, вы были все эти годы?»

Я не жаждала освобождения. Лежала себе под деревом, кругом было тихо. Я была растеряна, мне представлялось важным запомнить ветки дерева на красивом майском небе. И вдруг я неожиданно заметила долговязого сержанта, который, сменившись, взбирался по откосу в сторону вилл, держа под руки двух хихикающих немецких девиц. Наконец-то у меня появилась причина повернуться на бок и зареветь.

Гюнтер Гёрлих.

Открытие.

(Перевод И. Грицковой)[3]

Матиас проснулся и увидел, что в большой комнате горит свет. Он посмотрел на часы. Маленькая стрелка застыла у цифры два. Странно — такое позднее время, а там все еще горит свет.

Матиас встал, прошел по коридору, надавил ручку двери.

За письменным столом, уронив голову на руки, спал отец. Он грузно навалился прямо на какие-то таблицы, чертежи, густо исписанные листы бумаги. Остывший табачный дым висел в комнате. В чашке блестел черный, как нефть, чай.

Матиас долго и внимательно смотрел на отца, видел седеющие волосы, морщины на той стороне лба, которая была обращена к нему, слышал тяжелое дыхание. Отцу было неудобно спать вот так за столом, да и кресло было жесткое. Отец признавал только жесткие кресла у письменных столов. Они подбадривают и не дают заснуть, говорил он.

Спала мать, спала сестра, и отец спал. Спал таким странным образом. Но когда же он заснул?

Свет настольной лампы освещал таблицы, чертежи, густо исписанные листы бумаги.

Матиас тихонько потряс отца за плечи. Нет, так ничего не получится, надо ухватиться посильнее. Он подивился, какие у отца крепкие и твердые плечи. Раньше, бывало, он частенько сидел на них и ему было мягче, чем в самом роскошном седле. Вдруг отец поднял голову, заметил сына и, по-видимому, не сразу понял, что к чему.

Но, посмотрев на свои таблицы и чертежи, тут же начал действовать. Под тяжестью его тела бумаги помялись я лежали в беспорядке. Он сложил их аккуратно, одну к другой, поднял взгляд, уже совсем бодрый, и чуть смущенно улыбнулся.

— Никак, я и впрямь заснул. Будто обухом по голове ударили.

— Уже два часа.

— Два? Я же себе чай около часу заваривал.

Отец встал, потянулся, прогнул поясницу.

— И ты, значит, проснулся? — спросил он удивленно.

— Да. И хорошо — вовремя подоспел.

— Ну ладно. Иди скорее в постель, Матиас. Я сейчас тоже лягу.

Отец вытащил сигарету из пачки на столе, рассеянно посмотрел на этот странный предмет и решительно сунул сигарету обратно в пачку.

— Ничего не попишешь. Иду спать.

Он сказал это скорее себе самому.

Обнял своего сынишку и вышел вместе с ним.

— Надо было мне занавеску повесить, что ли.

Вскоре свет действительно погас. Было уже около трех.

Утром Матиас сразу же поспешил в комнату отца. На столе уже не было ни таблиц, ни чертежей, ни густо исписанных листов бумаги. Матиас вспомнил, что отец собирался поехать на конференцию в другой город. Прошлым вечером все обсуждали, этот вопрос. Отец взял туда свою работу. Мать удивилась, почему Матиас так долго стоят у письменного стола. Но мальчик ничего не сказал ей о том, что было здесь вчера ночью в два часа. Да это и не удивило бы ее. Такие ночи были ей знакомы.

За завтраком всем семейством решали, где провести выходные дни. Если погода будет хорошей, решили осмотреть старый-престарый замок в красивой местности.

— Ничего получше придумать не могли, да? — спросила сестра. — Развалюху какую-то увидеть хотите?

Собственно говоря, Матиас был на сей раз согласен с сестрой.

— Отец ведь так давно мечтал об этом, — заметила мать.

Тогда Матиас сказал:

— Вообще-то говоря, это очень даже интересно. История и вообще.

Сестра удивленно уставилась на него, но промолчала.

А мать сказала:

— Он очень обрадуется.

Днем у Матиаса возникла мысль, которая вылилась в твердое намерение. Никто и ничто на свете не сможет его отговорить, будь против этого хоть тысяча доводов.

Матиас сидел на своем месте у самого окна. Ему хорошо было видно Бергмана — тот сидел за столом прямо перед ним. Это был редкий случай, обычно во время занятий Бергман передвигался по классу: иногда между доской и первым рядом парт, а то доходил до двери и возвращался к окну.

Но сейчас был не урок, сейчас было классное собрание. За плечами у Бергмана был нелегкий учительский день. И теперь ему, конечно, хотелось присесть, кстати, и молодым его уже давно не назовешь.

Бергман высказывал новую мысль. Подавал ее на свой лад, и все с интересом слушали. Бергман прял нить. Она тянулась, не обрываясь, приковывала к себе. А суть ее была вот в чем: чего мы только не сделали за последний год! Пошли по следу революционных подвигов. В этой связи натолкнулись на скромных людей, из их жизни узнали, сколько беззаветной отваги скрывается подчас за неприметными делами. Поняли мы в какой-то мере, что такое мужество и храбрость, дисциплина, стойкость и сознание, что стоишь ты за правое дело. Это было для нас дороже всего. Да и работали мы с радостью. Мало-помалу каждый из нас загорался этими поисками. А теперь пойдем дальше, обратимся к годам совсем недавним. Приглядитесь к жизни ваших отцов. Да-да, именно ваших отцов. Ну, вы сами понимаете — я имею в виду их поколение. Возьмем к примеру: первоклассный, квалифицированный рабочий Нойберт с завода по ремонту железнодорожного оборудования. Все вы, я уверен, чтите его. А четверть века тому назад Нойберт был совсем молодым парнем, да и в солдатах он, наверное, тоже побывал. Каким же образом стал он образцовым рабочим, мастером Нойбертом?

Бергман перечислил множество людей того же возраста. Назвал он среди них и нашего завуча фрау Торнов, и майора Шульца, и врача Штокхаузена. Да-да, и его. Всех это немало удивило. Вот тут-то у Матиаса и возникла мысль.

Отец вернулся с конференции только на следующий вечер. Он был явно очень утомлен: ел молча, неторопливо потягивая из кружки пиво. Каждому он привез какой-нибудь подарок. Этого отец никогда не упускал. Жене — пару колготок. Он-то уж знал, чего ей хочется. И она, как всегда, выразила радость.

Сестра с вожделением смотрела на колготки, но ей подарили книгу — «Юношескую энциклопедию», — которую отец купил специально для нее. Кстати, стоила она не дешево. Сестра не особенно обрадовалась — в подарке был заключен недвусмысленный намек. Матиасу отец дал фламастер и папку (ту, что ему вручили на конференции). Внутри лежал блокнот с белоснежной глянцевой бумагой, календарь на текущий год и этот самый фламастер. Пиши им сколько душе угодно — и не устанешь, Матиас сейчас же начал его опробовать.

Между тем он прикидывал, удобно ли прямо сегодня же вечером поговорить с отцом.

На письменном столе царил порядок. Матиас сразу же обратил на это внимание. Отец сидел за столом так, без дела, и, видимо, даже не заметил сына. А может, он подумал, что Матиас просто что-то ищет в его комнате. Мысленно он был, наверное, в другом городе, на конференции.

Мальчик думал: «Видно, не все там сошло благополучно, какая-нибудь получилась неувязка. Да это у отца на лице написано, я‑то вижу».

Он постоял в нерешительности и уже хотел было уйти. Но может быть, стоит все-таки его отвлечь?

Матиас облокотился о письменный стол и открыл зеленую папку, на которой было написано: «Дискуссионная статья». Отец взглянул на сына, приподнял папку и снова бросил ее на стол.

— Что, мешаю? — спросил мальчик.

— Да нет. Нет, конечно.

— Дело вот в чем, — начал Матиас, — мне надо с тобой поговорить. Но знаешь, спокойно, без спешки.

— Ну тогда садись, — ответил отец.

— Может, сегодня не стоит? — предположил мальчик.

— Почему же?

— Тебе сегодня не до того.

— Точно, — согласился отец. — Как говорится, нынче я немножечко не в себе. — Он постучал пальцами по зеленой папке.

Матиас спросил:

— Что, нелегко пришлось на конференции?

— Вот именно, — ответил отец. — Это тебе не какое-то торжественное заседание. Вовсе нет. Поспорили жарко. Надо было получше подготовиться. Может, стоило позавчера ночью заварить еще одну чашечку кофе. Да покрепче.

— Ну, тогда поговорим в другой раз, — сказал Матиас.

— Нет, побудь минутку, — ответил отец. — Так какое у тебя там дело? Что-нибудь натворил?

— Ничего я не натворил, — возразил мальчик. — Ты должен мне что-нибудь рассказать о себе. — И он передал отцу, что говорил на классном собрании учитель Бергман, назвал мастера Нойберта с завода по ремонту железнодорожного оборудования. Отец хорошо знал его, ведь он и сам работал там же. Упомянул и про врача Штокхаузена, они были с отцом ровесниками. И тут Матиас сказал:

— Я же хочу узнать что-нибудь о тебе самом. Вот это мне и пришло в голову. Я выбираю тебя, и никого другого.

Матиас смотрел через стол на человека в кресле напротив. Тот молчал.

— Что, не правится? — спросил мальчик.

— Даже не знаю, что тебе и сказать, — ответил отец. — Взял бы ты лучше мастера Нойберта или, может быть, доктора?

— Не хочу, — возразил Матиас.

— Ну, так что бы ты хотел узнать?

— Многое, в общем, все.

— Ну, так мы что-нибудь придумаем, — сказал отец. — Надо только собраться с мыслями.

— Я бы хотел узнать; как это все началось у тебя. Я говорю о том, как ты стал инженером, да еще партийным активистом. С чего-то это должно было начаться.

Тут отец немного помолчал. Потом он сказал:

— Да, конечно, с чего-то это должно было начаться. И началось много лет тому назад. Можно сказать, целую вечность тому назад. Скоро уже будет двадцать пять лет.

На следующий вечер отец сказал:

— Если хочешь, мы можем поговорить сегодня.

Они были одни в целом доме, и отец считал, что обстановка благоприятная.

Они удобно расположились в креслах в углу комнаты. Матиас принес блокнот, привезенный ему с конференции, и фламастер.

— А это еще зачем? — спросил отец, указывая на фламастер.

— Я буду делать заметки.

— Пишет хорошо?

— Отлично, — ответил мальчик.

— А я им совсем писать не могу, — сказал отец. — Наверное, слишком сильно нажимаю, и мазня получается ужасная.

— Мне им очень удобно писать, — сказал Матиас. Он чувствовал, что отец взволнован. — Покурить не хочешь? — спросил он.

— Вот это мысль!

Отец вытащил сигарету, закурил.

— Ну, так я расскажу тебе, как это все со мной вышло, — начал он. — Было это двадцать пять лет назад, в марте сорок пятого года, значит, примерно за несколько недель до конца войны… Когда мне было лет тринадцать, ну, как тебе сейчас, Матиас, я мечтал только об одном: лишь бы война не кончилась, пока я не вырасту и меня не возьмут на фронт. Думал я даже записаться добровольцем. Ты уже не застал в живых мою мать, стало быть твою бабушку, Матиас. Знаешь, наверное, только, что умерла она от голодного тифа. Так вот, твоя бабушка втайне от всех отговаривала меня. Но бесполезно. Я рвался на войну, хотел воевать за Германию. Твой дедушка — одному богу известно, где он погиб, — тот тоже не мог меня переубедить. Он был на фронте. Но тем не менее мать всегда твердила — пусть он только вернется, ему-то уж будет что мне порассказать, он-то уж отобьет у меня охоту лезть на рожон. Так вот, когда отец приезжал на побывку, он вовсе не пытался меня переубедить. Эти дни он в основном помалкивал. О войне — ни слова. По правде говоря, это меня здорово огорчало. Во время отпусков отец работал как одержимый, все приводил в порядок, чинил велосипеды и еще всякую всячину. Этому я тоже немало удивлялся.

Вот каким я был в твоем возрасте, Матиас. Может быть, и мастер Нойберт был таким же.

А война все ближе и ближе подступала к нам. Через несколько дней после того, как мне исполнилось семнадцать лет, советские танки ворвались в предместья нашего города. Мне уже незачем было записываться в добровольцы. Вскоре меня и так призвали. Наш город превратился в крепость. Всем городам Германии надлежало стать крепостями. Это было равносильно смертному приговору. К несчастью, всюду насажали комендантов, которые строго следовали букве приказа. Дезертиров вешали прямо на деревьях или тут же на месте пускали пулю в лоб. Однажды нашу роту погнали к ратуше, чтобы все видели, как расстреливают дезертира. Меня затошнило. Но я понимал — русские не имеют права ступить на нашу землю. Я совсем не думал о том, что немецкие войска уже побывали у самой Волги, то есть на родине русских.

Я научился бросать ручные гранаты, стрелять фаустпатронами, обращаться с пулеметом, орудовать саперной лопаткой.

Вскоре наш город стал осажденной крепостью. Советские войска наступали со всех сторон.

Я пробирался через руины, съеживался, заслышав нарастающий вой снарядов, видел, как рушатся и горят дома. И понял тогда, что значит ужас смерти.

Иногда по ночам, когда смолкала артиллерия, с другой стороны фронта через громкоговорители доносились голоса. Они призывали нас: «Прекратите бессмысленное сопротивление! Не подчиняйтесь фашистским бандитам! Вы же сами не хотите умирать! Вам же самим хочется поскорее вернуться домой!»

Мне не хотелось внимать этим голосам, взывавшим к нам из громкоговорителей на чистейшем немецком языке.

И вот наступил этот холодный сумрачный день в начале марта. Нашу роту снова бросили на передовую. Многие солдаты в нашей роте были моими ровесниками. Мы заняли новую линию обороны. Тут-то русские и сломают себе шею, уверял распределявший нас лейтенант. Унтер-офицер Майерхоф (он был парашютистом и нашим инструктором) получил особое задание. Мы слышали, что его недавно выписали из госпиталя, но ходили также слухи, что Майерхофа выпустили из военной тюрьмы.

Ты, Матиас, конечно, слышал о зверствах, которые чинят во Вьетнаме «зеленые береты»… Вот таким же был и Майерхоф. Нет, он не требовал, чтобы мы вытягивались по струнке, приветствуя его, но, когда речь шла об умении стрелять или бросать ручные гранаты, тут-то он был неумолим. Мы боялись его и в то же время невольно восхищались им.

Майерхоф ухватился за пулемет, взглянул на меня и кивком указал на коробки с патронами и связки ручных гранат. Все это должен был тащить я — его запасной стрелок. Лейтенант привел нас в подвал какого-то старого, чудом уцелевшего жилого дома. Маленькое оконце едва выступало над землей, подвал был узким и темным. В углу хозяин аккуратно сложил дрова и уголь. В сторонке я заметил полку, на которой стояли стеклянные банки с консервированными овощами и фруктами, ржавый фонарь, старая велосипедная рама и прочий хлам. В заднем углу валялся полупустой мешок с картошкой. Это было удивительно, так как в городе картошка давно уже стала редкостью.

Майерхоф высунул пулемет из окна и уставился вдаль.

«Прекрасный сектор обстрела, не правда ли, Майерхоф?» — спросил лейтенант.

«Местечко что надо», — согласился Майерхоф.

«Вот тут-то они и скопытятся», — сказал лейтенант.

«Важно, чтобы никто из наших справа и слева деру не дал», — угрюмо пробурчал Майерхоф.

«Пойду пришлю вам довольствие», — сказал лейтенант.

Мы с Майерхофом остались одни. Он посмотрел на стеклянные банки и запустил одной из них прямо в стену. С известковой стены поползло тягучее сливовое варенье.

«Вот дерьмо, — сказал Майерхоф. — В этих домах ничего поприличнее не найдешь. Жрали небось дрянь какую-то». И он стал рассказывать, как он побывал однажды в богатом районе. Там в подвалах было всего завались: гусиное жаркое в консервах, куры, колбасы, водка, вино.

«Люди с деньгой и со связями умели о себе позаботиться, отложить кое-что про черный день. Налопались мы до отвала, а там всего еще полным-полно. Бывало, набьем себе животы и такого жара русским зададим, целую очередь выпускали».

Он велел мне встать рядом с окном. Через ствол пулемета видел я сумрачный день. Да, действительно у нас был замечательный сектор обстрела.

Майерхоф протянул мне фляжку, и я отхлебнул водки. Он растянулся на мешке с картошкой и тут же уснул. А я все смотрел и смотрел на улицу. Видел на той стороне руины сгоревших дотла домов, каменные фасады зияли черными глазницами окон. Оттуда должны появиться русские, и тогда заработает наш пулемет.

Но пока что их там не было. Когда же они выйдут на пустую улицу, так сразу же напорются на наш неожиданный огонь. Так говорил лейтенант. Я очень устал, меня бил озноб, не помню даже, долго ли я стоял вот так у пулемета. И тут загремела артиллерия. Чего только я не пережил за последние недели, но такое, такое я слышал впервые. Я бросился на пол, вплотную прижался к стене и всем своим телом почувствовал, как она задрожала.

И вдруг стало тихо. Лязг танковых гусениц звучал теперь глухо, совсем безобидно и ничуть не пугал. По-прежнему раздавались жуткие крики, стучали пулеметы, мне же казалось, что это перекликаются дети, стрекочут кузнечики.

Я поднял взгляд и увидел прямо перед собой сапоги Майерхофа. Майерхоф строчил из пулемета, который бешено вырывался из его рук. Рядом со мной со звоном падали отстрелянные гильзы.

Я вскрыл коробку с патронами и протянул Майерхофу новую обойму. От напряжения его лицо было сведено гримасой, указательным пальцем он судорожно рвал на себя спусковой крючок.

Скорчившись, сидел я рядом с ним. Внезапно Майерхоф рухнул как подкошенный, всей своей тяжестью придавив меня к полу. Его стальная каска ударилась о стену. Я с трудом выкарабкался из-под него. Майерхоф, по-видимому, был мертв. Да, он был мертв. Я вперился в него взглядом и, боясь пошелохнуться, так и сидел на полу в подвале. К тому времени я уже успел наглядеться на мертвых, но сейчас впервые столкнулся со смертью лицом к лицу, никогда еще я не видел ее так близко. Тогда я подумал: «Стреляй же! Теперь твой черед! Ведь Майерхоф убит». Я вскочил на ноги, встал за пулемет, надавил на курок. Каждый выстрел болью отдавался в плече. Вдруг пулемет замолчал. Обойма была пуста. Чтобы достать новую, я отступил на шаг. И тут я почувствовал сильный удар в бедро и грохнулся на пол. Мне показалось, что кто-то, с размаха ударил меня палкой. Немного погодя пришла боль. Я увидел кровь, хлынувшую из дыры на серых брюках, разорвал их, не глядя, наложил на рану тампон, вытащил из пакета Майерхофа бинт и обвязал бедро.

При этом я выл от боли и ужаса. С трудом дотащился я до самого дальнего угла в подвале и повалился на мешок с картошкой. Да, плохо мне было, силы совсем иссякли.

С улицы доносился резкий грохот боя. Впервые за все время я испугался русских. Напрягая последние силы, дополз я до мертвого Майерхофа и взял его пистолет. Майерхоф смотрел на меня застывшими, остекленелыми глазами.

Потом я снова улегся на мешок, засунул ствол пистолета в картошку, а сам ухватился за рукоятку, в любую минуту готовясь выстрелить. Обрывки мыслей мелькали в голове.

Долго лежал я в кромешной тьме подвала, лелея надежду, что наши отобьют атаку русских и я буду спасен. А что, если нет? Возможно, они вообще не заглянут в этот подвал. Что им здесь может понадобиться? Тогда ночью я проберусь к своим. Я выложу последние силы. Мне же знакома здесь каждая улица, каждый двор. Как-нибудь доползу.

А что, если русские все-таки заглянут в подвал?

Что тогда?

Тогда я должен стрелять, выпустить в них всю обойму. Оставить про запас последнюю пулю. Последнюю пулю для себя самого.

Я часто слышал, что герои умирают именно так, и Майерхоф тоже говорил об этом.

Боль в ноте становилась все сильнее, от жажды ссохлись губы. Меня колотил озноб. А во фляжке оставалась лишь водка.

Внезапно в окне появилась тень. Я разглядел русские сапоги, уловил незнакомую речь. Кто-то с трудом переводил дыхание.

Тут я совсем позабыл про свои боли, ощупью начал искать под картошкой пистолет. Сквозь подвальное окно пролезал человек. Сначала он уперся сапогами в мертвого Майерхофа, потом быстро соскочил на пол. Я увидел перед собой дуло автомата. Маленькое круглое отверстие все ближе и ближе надвигалось на меня.

Тогда я поднял руки.

Ну, вот и все, пронеслось в голове. Хотя точно не помню, что я тогда подумал.

Вдруг солдат опустил дуло и вплотную наклонил свое лицо к моему.

«Ну что, капут тебе? — спросил он и указал автоматом на окровавленный бинт.

«Ты капут. Это очень хорошо», — добавил солдат.

Потом он что-то крикнул по-русски. Через окно пробирался еще один солдат, с готовностью помогавший третьему, который тоже влезал в окно. У этого третьего в разорваной гимнастерке грудь крест-накрест была перевязана широким бинтом. Оба солдата подхватили его и уложили на какую-то шубу. По его лицу было видно, что он тяжело страдал.

Я заметил, как двое других поглядели на меня — наверное, обдумывали, что же им теперь со мной делать.

Должно быть, они хотели меня прикончить. Сквозь это окно палил из пулемета Майерхоф, я подавал ему патроны, а потом начал стрелять сам. Я уставился на солдат. Их взгляд не сулил ничего хорошего. Тот, что был около меня, навел автомат.

Я снова поднял руки.

Вдруг раненый что-то прошептал им и покачал головой.

Но у меня был пистолет. Я тоже мог стрелять. Мне не хотелось так дешево отдать свою жизнь.

Раненый лежал, прислонившись к стене, в двух шагах от меня, и тяжело дышал. Те двое положили ему на колени автомат, ствол был направлен прямо мне в грудь.

Тот, что первым забрался в подвал, вплотную подошел ко мне.

«Ты — фашист. Ты пойман. Понял? И давай не глупи. Понял?»

Оба солдата наклонились и поцеловали раненого. Он был много старше их. Потом они снова выбрались из окна на улицу. Грохот боя стал еще сильнее.

Так мы остались с раненым одни. У него на коленях лежал автомат. Мой пистолет был спрятан в картошке.

Пусть только он попробует в меня выстрелить, я сам его тут же прикончу. Так думал я. В полутьме я плохо различал его лицо, он же, наверное, видел меня лучше. Свет из окна падал как раз на мое лицо.

Вдруг я почувствовал, что теряю сознание. Сказалось, вероятно, напряжение последних часов, потеря крови и страх смерти. Нет, надо взять себя в руки, главное, не показать, что я совсем без сил.

И тут раненый спросил: «Ты ведь совсем молодой. Сколько же тебе лет?»

Он произнес это четко, на моем родном языке. По его произношению я сразу понял, что он родом из нашего города. И я позабыл о своей ране. Я понял. Здесь, в подвале, передо мной сидит немец, немец в русской гимнастерке, один из тех, кто предал Германию. Один из тех, кто кричал в микрофоны и призывал нас бросить оружие.

Вот что я думал в этот момент: только бы пистолет Майерхофа сработал без отказа!

«Сколько же тебе лет, отвечай!»

«Так точно, семнадцать», — ответил я.

«Ты сам из этого города?»

«Так точно».

«Что ты заладил «так точно» и «так точно»?»

«Вы же меня допрашиваете. Я пленный».

«Да, это верно. Ты пленный. Но скажи спасибо, что тебя так не шарахнуло, как вот этого унтер-офицера. Да еще перед самым концом».

Раненый закашлялся и прижал руки к груди.

«Доволен, что война к концу идет?»

Я промолчал, а сам подумал, что ей и впрямь скоро конец. Раньше мне это совсем не приходило в голову. Но там, за окном, еще бушевала война и стрельба становилась все яростней и ожесточенней.

Раненый наклонил голову к окну, и мне стало видно его хмурое и напряженное лицо.

Я пошарил в мешке с картошкой, нащупал холодную рукоятку пистолета.

Раненый сказал:

«Скоро все кончится. Да это и не может дальше продолжаться. А они все сопротивляются и сопротивляются. Вот такие, как ты, стреляют до последнего патрона. И что только Гитлер из вас сделал! Эй ты, ну ответь же, почему вы сопротивляетесь как сумасшедшие?»

Осмелев, я спросил:

«Почему вы с русскими? Вы же немец!»

«Сердцем и разумом я уже давно с ними. Ты пока что не можешь это понять. Но скоро и ты прозреешь. Поймешь, что я прав, а ты нет. Чем занимается твой отец?»

Я ответил с горечью:

«Мой отец погиб. Так точно, погиб».

«Кем он был до войны?»

«Слесарем».

«Работал в этом городе?»

«Так точно».

«Где же?»

«На заводах Лемке».

Он немного помолчал.

«Я и сам работал у Лемке. Много воды с тех пор утекло. Потом бросили меня в тюрьму… Я тоже был слесарем. Давним-давно… Но надеюсь скоро опять, приняться за работу. Совсем скоро…»

Я, кажется, даже привстал, несмотря на сильную боль. Мне показалось просто невероятным, что этот человек в русской гимнастерке тоже служил у Лемке. Проходил сквозь те же ворота, что и мой отец. По-видимому, он ориентируется в городе не хуже меня. Знает его как свои пять пальцев и указывает русским ближайшие пути. Хотя он мог многое позабыть, ведь он давно уже здесь не живет.

«Куда тебя ранило?»

«В бедро».

«Рана сквозная?»

«Не знаю. Вообще я ничего не знаю».

«Болит?»

«Да, да, — сказал я с ужасом, жаркая волна захлестнула меня. — Я же здесь сдохну как собака. Помру от столбняка, от потери крови».

«Спокойно, — сказал человек у стены. — Не бойся. Нас отсюда вытащат. Там пока еще идет бой. Но о нас вспомнят. Андрей не может забыть, что я здесь».

Может, твой Андрей про тебя и вспомнит, думал я, а меня, врага, еще, чего доброго, прихлопнет.

И я снова нащупал пистолет. Автомат на коленях солдата уже не был направлен мне в грудь. Раненый зажег сигарету, несколько раз затянулся, тут же тяжело закашлялся и даже скорчился от боли.

«Нельзя вам курить с таким ранением», — сказал я.

Раненый бросил сигарету, посмотрел на меня.

«Что верно, то верно. Да мне все равно уж ничем не поможешь». Он с трудом выговаривал слова.

А я подумал: с какой это стати я еще о нем буду волноваться? Пусть себе подохнет от своей сигареты. Пусть захлебнется кровью. Ведь у него, должно быть, прострелено легкое.

Вдруг я почувствовал, что меня начинает лихорадить. Меня трясло от холода, потом снова бросало в жар. А бой все продолжался, и, замирая от страха, я представлял себе, что умру в этом мерзком подвале.

Тут раненый сказал: «Ты уже думал о том, как все будет, когда они там кончат стрелять? Прежде всего надо тебе отсюда выбираться. Домой бы тебе».

Я молча сжимал в руке пистолет.

Раненый привстал, наклонился ко мне.

«Ты весь дрожишь? Будь они прокляты со своей бессмысленной обороной! Мы бы уже давно выбрались отсюда, лежали бы себе на кроватях в лазарете. На, выпей!»

Он с трудом подполз еще ближе и протянул мне фляжку. Я жадно глотал горький чай.

«И вот это еще попробуй», — сказал раненый.

В первый раз в жизни пил я русскую водку. Слезы навернулись на глаза, но мне сразу полегчало.

«Вот видишь», — сказал он.

Раненый сидел на корточках прямо передо мной и тяжело дышал. Его лицо было совсем рядом. Нет, он был гораздо старше, чем я сначала думал. Быть может, виной тому усталость или густая щетина на щеках?

Мне показалось, что он улыбнулся. Автомат он прислонил к стене, и дотянуться до него теперь было нелегко.

«А вы что будете делать, когда кончится война?» — спросил я и сам удивился своему вопросу. Я все еще нащупывал пальцами пистолет. Достаточно было вытащить его из мешка и нажать курок. Раненый тоже глотнул водки.

«Если я выживу, — сказал он медленно, — то работы будет невпроворот. В Германии все должно быть построено сызнова. И это не так просто. Ты и сам видишь, как все тут обстоит. Все плохо. А начнем мы с таких людей, как ты. Это, наверное, будет самым трудным. Но твое поколение молодо. На это вся наша надежда. Именно вы и должны нам помочь. Это важнее всего».

Я слушал его, а сам думал: что, если выстрелить прямо сейчас? Помечтали и хватит.

Он взглянул на меня и сказал:

«У меня тоже есть сын в твоем возрасте».

«Где же он?» — удивленно спросил я.

«Не знаю, — ответил он сдавленным голосом. — Может быть, торчит сейчас в таком же подвале, может быть, еще стреляет. А может, его и в живых-то нет».

Вдруг он выкрикнул изо всех сил:

«Что, вам все еще мало, еще не получили сполна?»

Снова приступ слабости.

До меня донесся голос раненого:

«Видать, тебе совсем плохо, парень. На, глотни-ка еще.

У меня здесь припасена таблетка».

Я сделал глоток, и водка обожгла меня. Я видел, что каждое движение причиняет ему боль. На его ушанке блестела ярко-красная звезда. Он налил чай в погнутый жестяной ковшик, бросил туда таблетку.

Он протянул мне ковшик, и я выпил.

«Здесь в картошке у меня спрятан пистолет», — сказал я и кивнул головой на место рядом со мной, где он лежал. Раненый взглянул на меня, пошарил в мешке и вытащил пистолет. Он осмотрел его со всех сторон, разрядил магазин и швырнул в тот угол, где лежал Майерхоф.

Он смотрел на меня, я смотрел на него.

Потом он снова подполз к стене и сел точно так же, как и вначале. Даже положил себе на колени автомат.

Я лежал спокойно и не избегал его взгляда. На улице стихал бой.

«Знаешь что, — сказал раненый после долгого молчания. — если все будет в порядке, из тебя что-нибудь да получится. Обязательно получится».

Тогда я еще совсем не представлял себе, что из меня может получиться. У меня была выбита почва из-под ног. Но этот немец в гимнастерке говорил так уверенно, что у меня стало хорошо на душе. И я навсегда запомнил его слова.

Таблетка начинала действовать, и я заснул. Проснулся я, услышав русскую речь. Солдаты были уже в подвале.

Я увидел, что раненый все так же сидит, прислонившись к стене. Он указал им на меня.

Моя нога горела, как раскаленный уголь. Когда меня начали поднимать, я чуть было не завыл от боли, но тут же потерял сознание.

Я открыл глаза и понял, что лежу в советском военном госпитале. Я начал расспрашивать русских о том немце, который носил их форму.

Мне называли разных людей, но того раненого не знал никто.

Вот так все и было, Матиас, двадцать пять лет тому назад.

Отец замолчал. Матиас не записал в блокнот ни строчки.

— Выпью-ка я водки, — сказал отец и налил себе рюмку до краев.

— Ты его больше никогда не видел? — спросил мальчик.

— Нет, никогда, — ответил отец. — Ни в плену, ни позднее, когда вернулся. Но я всегда продолжал его искать. Даже сейчас, когда я куда-нибудь еду или оказываюсь на новом месте, я всегда ищу его. Но так до сих пор и не нашел. Наверное, мне уж никогда не придется с ним повидаться.

— Как же его звали? — спросил Матиас.

Отец допил водку.

Матиас сказал:

— А он все правильно тебе предсказал. Из тебя ведь действительно кое-что получилось. Он мог бы тобой гордиться.

— Он уже тогда представлял себе, как все пойдет дальше. Он и правда порадовался бы за меня. Думаю, что порадовался бы.

Манфред Ендришик.

В путь.

(Перевод В. Девекина)

Паром уже прибыл. Альфред притормозил и стал осторожно съезжать на велосипеде по крутому каменистому спуску; вскоре пришлось слезть совсем: несколько сорванцов затеяли игру прямо на дороге. Была суббота, и народу на пароме собралось довольно много, а сверху еще и еще торопливо спускались жители окрестных деревень и туристы; они смеялись, шумели, попыхивали сигаретами, загорелые мужчины несли сумки с провизией; два автомобиля осторожно въехали на паром.

Альфред примостился возле черных просмоленные перил парома и следил за течением реки; темная масса воды двигалась медленно, как бы нехотя, местами образуя водовороты. Над рекой стоял сладковатый запах гнили, ила, дохлых рыбешек и химических отходов.

Тарахтела одинокая моторка, она пересекала бухту наискосок. Чайки взвились над садками, но не кричали и не устремлялись к набегавшим волнам, они летали над верхним изгибом бухты, их белые беспокойные крылья спорили с ветром.

Седоволосый кондуктор в пестрой клетчатой рубахе и поношенных, замасленных брюках обходил со своей сумкой пассажиров, собирая плату за проезд. Но вот затрещал мотор, заскрипели зубчатые колеса, вода зашумела, забурлила, расходясь широкими кругами, тяжелый, неповоротливый паром двинулся в путь.

Седоволосый прошел мимо Альфреда, получил деньги с пассажиров, отсчитал им сдачу, а затем шмыгнул в небольшое служебное помещение. Однако он скоро вышел, стал рядом с Альфредом и тоже уставился на воду.

— Ну, Альфред, — сказал он.

— Что «ну»? — спросил Альфред. Паром ровным ходом пересекал реку.

— Как поживаешь?

— Да так. — И после небольшой заминки: — Во всяком случае, неплохо, должен прямо сказать.

— Ну, тогда все в порядке.

— А ты? — спросил Альфред.

— Сам видишь. — Седоволосый перегнулся через перила, кивнул кому-то и вытер шею.

— Повезло тебе сегодня с погодой.

— Да, уж целую неделю везет.

— При хорошей погоде такая работа в удовольствие. — Пожалуй, что так. Правда, иной раз комары одолевают, сам знаешь, беда с ними.

— Это верно, — согласился Альфред и, помолчав, прибавил: — Уйду я отсюда через месяц.

— Вот как? А куда?

— Еще не решил. Лишь бы подальше. Хочу начать новую жизнь.

Седоволосый прислушался к ритмичной работе мотора и затем сказал:

— Понимаю тебя. Сам хотел уйти далеко-далеко. Но меня засосало.

— Староват уже был для этого, — сказал Альфред.

— Может, и так, — согласился седоволосый.

— Так, — уверенно произнес Альфред. — Безусловно, так. — Он сплюнул в воду. Глаза старика сохраняли спокойствие. Альфред отвернулся и следил за полетом чаек.

— А как же она?

— Чего мне с ней считаться? Она сама никогда ни с кем не считалась.

— Не говори так, — возразил седоволосый. — Твоя мать не всегда была такой. — Он неодобрительно покачал годовой. — Значит, решил уйти?

— Да, — буркнул Альфред. — И как можно скорее.

— Честолюбие заело?

— Мне бы только вырваться из этой затхлой атмосферы, уйти от идиотских сплетен. А другой ее муж, знаешь, он, пожалуй, отвратительнее всего.

Старик молчал, глаза его расширились и внимательно глядели на Альфреда.

— Только я в дверь — она спрашивает, куда я иду, вернусь — осведомляется, где я был, и так каждый раз. Но когда я — всего через несколько дней, — рассказывая что-то, прибавлял: «Ты ведь знаешь, где я был позавчера», то выяснялось, что она об этом понятия не имеет, да и не интересует ее это нисколько, просто спрашивала по привычке! И вот так все в ней держится по привычке.

— Не очень это просто, — сказал седоволосый, — да и не очень легко. Особенно с возрастом.

— А ее вечным брюзжанием я сыт по горло: всем у нас она недовольна. Мне, может, тоже кое-что осточертело.

Но ты знаешь, какие бы нелепые слухи оттуда к нам ни ползли, она верит всему, буквально всему, и при этом торжествующе смотрит на меня. От такой самодовольной пошлости меня тошнит.

— И поэтому ты?..

— А у Бретшнейдера та же песня, — продолжал Альфред, — И его ты знаешь.

Старик молчал.

— Неплохой, в общем, парень, чудак, но попробуй сделай из порося карася. Одно на уме: побольше денег загрести. В глаза: «Прошу покорно, фрау Нейман, о, конечно, господин Гротке», но, только они за порог, он тут же:

«Вот вонючки, ну, мы им закатим счетик».

Старик вытер потрескавшиеся губы и улыбнулся.

— Если ты исправно закончишь свою работенку, то, будь любезен, изобрази умиление на лице и рассыпься в благодарностях за бутылку пива, а не то они мастеру претензии выскажут, а ведь у него клиент всегда прав.

— Раньше ты был другим, — сказал седоволосый.

— Монтеры всюду нужны. Я на любой стройке работать могу.

— Там свои заботы найдутся.

— Да, но какие, — возразил Альфред. — Надеюсь, дельные. Ради которых стоит иной раз целую ночь глаз не сомкнуть. А не пустая болтовня, что яйца-де раньше гроши стоили, а у русских солдат плохие манеры и что наш уполномоченный, если волнуется, путает дательный с винительным.

Седоволосый кивнул и ладонью потер шею. Уставившись в воду, он пробормотал:

— Да, да, да, да. — Потом он замолчал и стал грызть ногти: Альфред знал за ним эту привычку.

— И если на стройке я что-нибудь сделаю не так и мне всыпят как следует, то я по крайней мере буду уверен, что тут все честно, без подвоха. — Альфред перевел дух и взглянул на старика. — В наше время это многого стоит.

Чайки все еще летали в бухте, величественно простирая свои ослепительно-белые крылья над двумя парусными лодками. Ветер крепчал, повеяло прохладой.

— У-ух, — вымолвил седоволосый и принялся крутить скрипучее тормозное колесо; он вращал его все быстрей и быстрей, пальцы напряглись, и жилы вздулись. Рубаха расстегнулась, и воротник сполз набок.

Альфред наблюдал, как у причала засуетились пассажиры, задние напирали, словно здесь предстояла битва за места, водители включили моторы явно раньше времени, и у машин из выхлопного отверстия вырывались голубые облачка. Каждый раз одна и та же картина.

— Напиши-ка мне, как пойдут твои дела, — попросил седоволосый.

— Непременно, — ответил Альфред.

— И если тебе когда-нибудь понадобится совет друга… — Старик издал сухой смешок, глаза его беспокойно забегали.

— Я знаю, — сказал Альфред и обернулся к нему.

— Ну, бывай.

— Я обязательно напишу тебе, — повторил Альфред. И когда их взгляды встретились, добавил: — На самом деле многое выглядело иначе, чем ты думаешь. В сущности, ты мне всегда нравился.

— Да уж ладно.

— Поверь, я тебя не обманываю.

— Верю, верю.

— До свидания, отец, — сказал Альфред и сошел на каменистый берег. Он еще раз обернулся. Фигура старика отчетливо выделялась на фоне ранних сумерек. Кругом пахло дымом и бензином.

— До свидания, — отозвался седоволосый.

Гельмут Заковский.

Приговор.

(Перевод И. Солодуниной и А. Студенецкого)[4]

Несколько лет тому назад в городе А. — районном центре земли Гессен — и далеко за его пределами с особенным нетерпением ожидали суда над некой Ханной Глауда, обвиняемой в убийстве. Интерес к процессу возрос еще больше, когда стало известно, что в связи с ним прокурор города А. — представитель влиятельных кругов общества — подал в отставку. Он отказался от верной и блестящей карьеры и открыл частную контору. Тогда же поговаривали, будто он был в близких отношениях с обвиняемой и оттого не мог выдвинуть против нее обвинения.

Газеты с фотографией обвиняемой раскупались нарасхват, женщина эта, несмотря на свои сорок лет, отличалась своеобразной красотой, а история ее жизни трогала сердца людей.

Правда, человеку несведущему трудно было составить себе о Глауда сколько-нибудь определенное мнение, газеты давали противоречивую картину жизни обвиняемой и ее преступления.

Ближе всех к истине был, по всей вероятности, очерк молодого журналиста, который лично знал бывшего прокурора и которому удалось добиться свидания с подсудимой.

В свое время очерк этот не был опубликован, а потому мы считаем своим долгом предать его ныне гласности.

В последние дни марта 1945 года по улицам гессенской деревушки медленно двигалась автоколонна с притушенными фарами. Позади грузовиков громыхали длинноствольные орудия, из чего явствовало, что это была зенитная часть.

Неподалеку от деревни, возле моста, колонна остановилась. Офицеры и командиры взводов отправились к головной машине на совещание.

Эта остановка дала водителям машин долгожданную возможность поразмяться. Ноги у них затекли, и теперь они вылезли из кабин и, прислонившись к машинам, торопливо курили сигареты, отбрасывая их после нескольких жадных затяжек, и вполголоса переговаривались о том, куда их переводят и как долго вся эта волынка еще протянется — чертовы американцы уже наступают ям на пятки. На скамьях грузовиков скрючились, тесно прижавшись друг к другу, солдаты: кто дремал, а кто и спал, несмотря на ночной холод. Не спал только один. Он не отрывал глаз от прорези в брезенте, не спал потому, что, несмотря на сгустившиеся сумерки, узнал родную деревню.

Когда водитель снова сел за руль и захлопнул дверцу кабины, солдат опустил брезент. Дрожащими пальцами он чиркнул спичкой и поднял ее над головой. Вспыхнув на какой-то миг, язычок пламени выхватил из темноты неясные очертания спящих товарищей. На лице одного из них зияющим провалом чернел широко раскрытый рот. Солдат убедился: все спали.

Моторы взревели, машина за машиной, нащупывая в темноте неяркими лучами деревья вдоль дороги, двинулись в путь. Когда тронулся с места последний грузовик, из него кто-то выпрыгнул.

В деревне этой жила женщина лет за тридцать, вдова лесничего Ханна Глауда. Последние дни ее, как и всех односельчан, не покидала тревога.

Война докатилась и до их деревни, каждую ночь на шоссе ревели моторы отступающих частей. Но внезапно прошел слух, что их деревню, расположенную у моста, будут защищать. Ждут только специальную войсковую часть. Ей-то и поручено подготовить оборону.

В этот вечер Ханна Глауда долго простояла у окна своего дома, в котором жила теперь одна. Над черными зубцами леса она видела последнюю угасающую полоску мутно-зеленоватого неба.

Она думала о всех возможных последствиях предстоящей обороны. Неожиданно неясный шум заставил ее вздрогнуть. Она отчетливо услышала: кто-то шарит рукой по воротам дома. Вот отодвинули щеколду, правда очень тихо, но Ханна уловила щелчок замка.

Женщину охватила дрожь. В доме она одна, а на дворе ночь. Тут в дверь, выходящую во двор, постучали. Стук не смолкал, словно кто-то тихонько ударял в пустой ящик.

Преодолев наконец страх, Ханна вышла в прихожую, выложенную метлахской плиткой. Да-да, иду же!

— Кто там? — крикнула она, протягивая руку к выключателю.

В ответ раздался голос, совсем молодой, шепотом умолявший ее открыть поскорее. Она заторопилась. Царапнула по плитке отворяемая дверь. Женщина различила какую-то тень. У нее подкосились ноги.

— Сынок! — тихонько вскрикнула она. — Мальчик мой!

Ханна втянула солдата в комнату, обняла. Трепетными пальцами ощупала его лицо, маленькое, точно у ребенка.

— Ах, ты вернулся, — шептала она охрипшим от радости голосом, — вернулся ко мне, мальчик мой. Я все время так боялась за тебя. Ты очень долго не писал. Какой ты? Дай хоть взглянуть на тебя, мальчик мой.

Только теперь, плача и смеясь, женщина заметила, что они все еще стоят в темноте — и торопливо опустила штору.

Когда вспыхнула лампочка, она зажмурилась, ослепленная ярким светом и потрясенная увиденным. Перед ней стоял ее сын, бледный, худой, с горящими глазами, не в силах двинуться с места. Грязный мундир серо-голубого цвета болтался на нем как на вешалке.

— Какой ты бледный, — наконец сказала она, — и, конечно, голодный. Садись, садись же, сынок.

Сын, шестнадцатилетний подросток, всего несколько месяцев назад призванный на службу в зенитные войска, часто представлял себе, как все будет, когда он вернется домой: войдет к матери, нежданно-негаданно окажется дома. И вот он дома, но словно бы и не рад этому. Он сидел на стуле вконец обессиленный и не произносил ни слова.

Мать не замечала его растерянности. Она усердно хлопотала по хозяйству, возилась смеясь с горшками и сковородкой, ловко, точно молодая. А он наблюдал за ней как чужой. Тут матери стало не по себе от его безразличия. Продолжая помешивать что-то на плите, она вдруг обернулась.

— Стало быть, они разослали вас по домам? — спросила она.

Сын промолчал. Но мать так долго и пристально смотрела на него, что он наконец покачал головой.

— Нет, — прохрипел он, словно что-то сдавило ему горло.

Женщина опустилась на стул. Она знала законы военного времени.

— А ты… как же ты пришел?

— Что, испугалась? — Он криво усмехнулся, покосившись на мать краешком глаза.

— О господи, — прошептала она, — есть чему испугаться.

Парень уронил голову на стол и закрыл лицо руками. Но тут же поднял глаза.

— Ты не представляешь, что это такое, — сказал он. — Бомбы… Сегодня утром, — запинаясь, продолжал он, — нашу часть перебросили в другое место, к вечеру мы подошли к переправе и вдруг остановились за деревней… Дай мне пить.

Тяжело поднявшись, она подошла к буфету, налила чашку и молча поставила перед ним. Он жадно выпил. Затем, уставившись в чашку, с трудом проговорил:

— Я хотел тебя повидать. Но ты испугалась. Лучше уж мне сейчас уйти.

Мать протестующе замахала руками.

— Вот я и повидал тебя, — продолжал он. — Ничего страшного. Я отстал от своей части, несчастный случай, понимаешь? Отстал. Но я еще могу нагнать ее. Через деревню проезжает много машин, они меня прихватят.

— Замолчи! — крикнула она. — Я не хочу больше слушать!

Он увидел лицо матери таким, каким знавал его еще в детстве. Она, случалось, смотрела на него так, что он не смел ей прекословить.

— Ты останешься! — И после короткой паузы добавила: — Хватит, что погиб твой отец. Тебя я хочу сохранить. Долго ли это протянется…

Мать подошла к сыну.

— Тебя кто-нибудь видел, когда ты шел?

— Никто! — горячо воскликнул он. — Я шел не улицей, а пробрался через Кирхберг в полной тьме.

Бледный, измученный, он вдруг показался матери опять маленьким мальчиком, и, прижав его к себе, она молча теребила его волосы. Она вспоминала, какими мягкими и пушистыми были еще недавно эти волосы, как взлетали при каждом шаге. Теперь же они слиплись от пота и грязи.

Ханна повела сына в его комнату.

Когда она уже сидела у его кровати, взбивая подушки, чтобы мальчику удобнее было лежать, дом сотрясли глухие удары. Застыв от ужаса, она настороженно прислушалась. Нет, ей не показалось.

Стучали во входную дверь, громко, требовательно, совсем не так, как в первый раз.

— Неужели пришла Фридель? Так поздно? — прошептала Ханна. — Ты ее знаешь, девушка с усадьбы Гербера. Она навещает меня каждый день.

Сын, опершись на локти, лежал с искаженным от страха лицом.

— Пойду погляжу, — сказала мать. И, заставив сына снова лечь, велела не шуметь и заперла за собой дверь.

Внизу она открыла дверь и молча стояла, опираясь рукой о косяк. На ступеньках крыльца Ханна увидела двух человек: офицера, очень стройного, в щеголевато сдвинутой набок фуражке, а в некотором отдалении от него солдата с чемоданами.

Офицер медленно поднялся по ступенькам. Явно изумленный появлением женщины, он поклонился, назвал ее сударыней и выразил сожаление по поводу того, что доставляет ей столько хлопот и столь поздний час, но — тут он улыбнулся — это же война. Они расквартированы в ее доме.

Офицер в ее доме, возможно, из той части особого назначения, о которой болтали в деревне, а наверху ее мальчик. Мозг Ханны лихорадочно работал, но она никак не могла найти подходящий повод для отказа. Поэтому, натянуто улыбнувшись, она пропустила офицера с солдатом в дом. И все еще не проронила ни слова.

Офицер принял молчание женщины за смущение. Зажав фуражку под мышкой и стягивая перчатки, он сказал, что их немного — одно небольшое подразделение. Солдаты разместились в соседнем доме довольно неплохо. Они уже столько дней не отдыхали по-человечески. Он мечтает о постели, горячей воде и мыле, об элементарных человеческих условиях, на которые у нее, как он видит — при этих словах офицер, улыбаясь, опять слегка поклонился, — может рассчитывать.

— Входите, — произнесла женщина, приглашая офицера и солдата в комнату, и предложила им сесть. Она просит ее извинить: ей надо ненадолго уйти, кое-что подготовить.

Офицера поразил ее голос — низкий, чуть глуховатый, он волновал его. Усевшись в кресло, он вытянул ноги и, поджав губы, одобрительно кивнул, когда женщина вышла.

— Спички!

Вестовой услужливо вскочил, чтобы подать огня.

Офицер затянулся и едва удостоил солдата кивком. Поднявшись с сигаретой в зубах, он принялся разглядывать книги на полках и развешанные на стенах гравюры. Взял с письменного стола фотографию мужчины в форме лесника. Уголок ее был обвит траурной ленточкой. Офицер легонько присвистнул и поставил фотографию на место. Медленно повернувшись к вестовому, он сказал, что тот ему больше не нужен и может идти. Ему лучше переночевать с остальными. Однако прежде пусть принесет кое-что из машины: сардины, бутылки две вина и кофе. В общем, он сам знает.

Вестовой ухмыльнулся.

Женщина хозяйничала на кухне.

На спинке стула висело полотенце. Когда офицер вошел. Ханна, наклонив голову, наливала в таз горячую воду.

Пусть она бога ради не беспокоится, он протестующе поднял руки, ведь наверняка для него отыщется местечко на чердаке. Он может спать там. Солдаты — народ неприхотливый.

— Нет-нет, — поспешно возразила она. — Солдату положено самое почетное место. Найдется кое-что получше чердака. — Она рассмеялась, глядя ему в лицо, хотя от страха сердце ее готово было выпрыгнуть из груди.

Чуть позднее, когда он умывался на кухне, Ханна накрыла в гостиной маленький столик. Постелила красивую скатерть, достала дорогую посуду (к чему хранить это, если война докатилась до самой деревни) и подала на стол все самое лучшее, что было в доме. Вскоре в дверях показался офицер — посвежевший, сияющий. Он с улыбкой смотрел на Ханну. Столько хлопот из-за какого-то пропыленного солдата! Она передвинула тарелку. Фарфор мелодично зазвенел. Ханна подняла на офицера глаза.

— Вы же гость в моем доме, я хотела бы, чтобы вам здесь нравилось.

Но это великолепно — настоящий праздник, однако почему на столе всего один прибор, неужели она не доставит ему удовольствия и не сядет за стол? Нет, право, без нее он кусочка не съест, и все ее труды пропадут даром!

— Ах, я в таком виде…

Он вежливо запротестовал. Тогда она поставила еще один прибор. И попросила его немного обождать — вот книги, радио. Она быстро переоденется.

Ханна вышла из комнаты и подумала, что, пожалуй, сумеет удержать офицера внизу. У лестницы она остановилась, прижав руку ко рту, ноги ее словно валилось свинцом.

Сын!

Цепляясь за перила, она с трудом поднялась наверх.

Сын с беспокойством прислушивался к тому, что происходит внизу. Мать, присев к нему на край кровати, прошептала с искусно наигранной веселостью, что действительно к ней пришли гости, хоть и поздно уже. Сын ведь знает — на мгновение она задумалась, — знает Гербера и старого Функе. Они хотят повеселиться напоследок. Выставить их негоже. Но надо думать, они пробудут не слишком долго. Во всяком случае, им не к чему знать, что он дома. Так что пусть лежит тихо, а лучше всего надо постараться уснуть. Все в порядке. Она заглянет попозже проведать его. Ободряюще кивнув сыну, мать ушла.

Тем временем вестовой принес вино.

Удобно расположившись на софе, офицер крутил ручку приемника. Заслышав на лестнице шаги хозяйки, он поспешил отослать вестового, предварительно приказав не будить его утром слишком рано. Видит бог, он крайне нуждается в отдыхе.

Когда хозяйка вернулась, офицер, пораженный, поднялся ей навстречу. На ней было темное платье, подчеркивающее стройность ее фигуры. Пышные волосы забраны в высокую прическу. На очень бледном лице выделялись темные глаза. И ни одного украшения.

Офицер оценил ее красоту, именно такой тип женщины ему нравился.

— О, — восхищенно воскликнул он, — вы настоящая королева!

«А он довольно милый, — подумала она. — Хоть и офицер из спецчасти, но довольно милый».

Офицер открыл свой портфель, что стоял подле буфета. Разрешит ли она преподнести ей подарок — так, маленький пустячок, просто благодарность за ее радушие? Духи, очень редкие, как раз те, что должны подойти ей. Ему они ни к чему. И он протянул ей изысканный формы флакон.

Женщина с улыбкой приняла подарок, поблагодарила. Он не сводил с нее глаз, и она, стоя перед зеркалом и колыхнув флакон, осторожно, кончиками пальцев, слегка коснулась мочек ушей.

Ели они молча. Выпили вина. Он попросил позволения зажечь свечи и подошел к пианино. Просмотрел стопку нот.

Умеет ли он играть?

Немного. Для себя. Он не пианист.

Так пусть сыграет.

Он не уверен, сумеет ли. Офицер поднял крышку, несмело взял несколько аккордов. Наконец пододвинул стул и заиграл сонату Моцарта, легко и весело. Играл он с чувством.

Съежившись в кресле, женщина разглядывала незнакомца. Продолговатое лицо, светлые глаза, подбородок и щеки выбриты до синевы. «Какие глаза, — думала она, — неужели он играет Моцарта?» И испугалась, почувствовав, что он ей нравится. Но ведь она здесь только потому, что наверху спит ее мальчик! Незнакомцу лет тридцать, не больше. Волосы черные, блестящие. Сильные руки. Ее пробирала дрожь. Вот он осторожно закрыл инструмент, повернулся вместе со стулом и поднял бокал, чтобы выпить за здоровье хозяйки.

От далекого грохота орудий дребезжали стекла. В бокалах отражался свет свечей.

Они заговорили о войне. Ей не пришлось ничего выпытывать, чтобы узнать, что он мыслит о войне. Он говорит пылко, он был взбешен поражением.

Женщина была немногословна. Только однажды насмешливо назвала Гитлера своим «закадычным другом». Он насторожился. Впрочем, кто знает, что будет с нами завтра. Женщина красива. И с ней расстаться? Каждую ночь расставаться!

Он ощупью нашел ее руку, но она, улыбаясь, отняла ее. У нее, сказала она, загрубели руки.

Офицер не отрываясь смотрел на женщину; ее бледное лицо, озаренное неверным светом свечей, расплывалось у него перед глазами. Словно сквозь дымку, видел он, что она улыбается. Он смотрел на нее и чувствовал, что приходит в возбуждение.

— Вы так красивы, — воскликнул он, — а мне, быть может, утром уже придется уйти!

Голос его прервался. Женщина тихо засмеялась, но уже без издевки. Едва она откинулась назад и положила ногу на ногу, как офицер поднялся. Не сводя с нее глаз, он стал медленно приближаться к ней.

Ханна вскочила.

— Пойду сварю кофе, — сказала она.

Вернулась она скоро, осторожно неся в одной руке поднос. Другой рукой ей пришлось открывать и закрывать дверь, он даже не поднялся ей навстречу и не помог. Она видела, как торопливо пил он бокал за бокалом.

— Война. — Он прислушался к дребезжанию стекол, затем взглянул на Ханну. — А ночи так коротки. Кто знает, сколько их у нас осталось. Может, одна-две. Если другие выиграют войну… нам будет плохо, очень плохо.

— Мне нечего бояться, — возразила она, — я ничего дурного не сделала.

— Ты-то ничего не сделала, — едва ворочая языком, он насмешливо вскинул брови, — но кто станет об этом спрашивать? А ты ведь знаешь, что сделали мы. Быть может не по своей воле — ах, черт, не стоит думать об этом. Предсмертный крик — не лучшая музыка. И все-таки мы это делали, так было нужно. Да что это я несу всякую чушь! Иди ко мне, ты так хороша.

Она взяла чашку, чтобы налить кофе. Кофе чуть не пролилось, так дрожали у Ханны руки.

— Что ты знаешь о профессии солдата, — говорил он, поглаживая пальцами голубые прожилки на ее руках, пока она разливала кофе. — Рассказал бы я тебе… — Он осторожно отхлебнул горячий кофе. — Работали у нас, — начал он, — в Польше, еще в начале войны, несколько женщин, полячек. Самой молодой было не больше шестнадцати, самой старшей, пожалуй, двадцать — двадцать один; красавица, правда немного полновата, черноволосая, с темными доверчивыми глазами. Звали ее Стефа.

Он взял сигарету и жадно затянулся.

— Я расскажу тебе историю, — усмехнувшись, продолжал он, — чтобы ты поняла, что́ обязан делать солдат, когда ему приказывают. Итак, звали ее Стефа: она, как и другие, работала на кухне в обозе. Так по крайней мере это называлось. Ночью же они спали в нашей палатке. Бог мой, что ты морщишься? Я же сказал, что ты ничего не знаешь о войне и солдатской жизни. Но так именно и бывает. Когда смерть рядом — а на войне она всегда рядом, — солдат сильнее тоскует по женской ласке. Так вот, ее звали Стефа. Мне даже кажется, что она любила… одного из нас. Она едва знала два-три слова по-немецки, но я часто видел, как гладила она его руки. Их влекло друг к другу, ты понимаешь. А они были врагами. Но она была женщина, а он — мужчина. И собой весьма недурен, как мне помнится, даже внимание ей оказывал… ночью. Но однажды всему пришел конец. Нас перебрасывали, назначен был новый генерал. Он и по сей день еще командует. Сразу же заговорил о распущенности и расхлябанности, о моральном разложении. Женщинами он не интересовался. Такие тоже встречаются. Значит, стал он нашим шефом, и тогда один, тот, кого Стефа отвергла, сказал в отместку, будто она еврейка.

— Бог мой, — прошептала женщина, — что же вы с ней сделали?

Офицер прикусил нижнюю губу и помолчал немного.

— Ее пришлось отправить в один из этих лагерей, — продолжал он. — Она отчаянно сопротивлялась, цеплялась за него, за того самого, о ком я говорил. Но он ничем не мог ей помочь. Она же еврейка, представляешь? Стефу бросили в грузовик. Крик ее до сих пор стоит у меня в ушах. Ее увезли в той же машине, в какой привезли сюда всего месяц-другой назад. Одному из нас было очень жаль ее. Такая красивая, пухленькая, теперь ему приходилось одному проводить ночи.

Ну вот, а спустя несколько дней среди ночи разлаялся командирский пес. Генерал всегда держал при себе собаку. Мы вышли узнать, что случилось. И увидели забившуюся в угол Стефу, растрепанную, оборванную. Может, шофер пожалел ее и отпустил, знал, что ожидает женщин в лагере. А может, она вернулась, надеясь на помощь. Или действительно замышляла недоброе, так, во всяком случае, утверждал наш генерал. Она кусалась и царапалась, когда ее схватили, а потом плюнула в лицо генералу. Это было великолепно, она плюнула ему прямо в лицо. Старик был вне себя от ярости.

Утром она умерла, в этом-то заключается весь ужас, слышишь? Тот, кто каждую ночь спал с ней, расстрелял ее.

Так приказал генерал.

Приходилось порой совершать поступки, как того требовал приказ.

И так всегда, приказ есть приказ, он должен быть выполнен, пусть ты и понимаешь, что это мерзко.

Женщина съежилась в кресле.

— О, понимаю, — сказал офицер, — история тебя взволновала. Но знаешь, — он заговорил ласково, точно с ребенком, — в отместку солдаты прикончили пса, которого он любил как собственное дитя, в тот же день укокошили. А он и по сей день не знает, кто это сделал, по сей день.

«Боже праведный, — думала женщина, — наверху спит мой мальчик». Ей захотелось побольше узнать об этом человеке, и она тихо спросила, кто же расстрелял девушку.

Офицер заметил, что глаза ее потускнели, и понял, что проиграет ночь, если скажет ей правду. А потому назвал одного из своих товарищей, молодого офицера, который якобы глубоко страдал впоследствии, но ослушаться приказа не мог.

— Приказ! — воскликнула Ханна. — Мне бы никто не приказал расстрелять человека.

Глядя на сидящую в кресле женщину, на ее лицо в неровном отблеске свечей, молодой офицер вдруг чуть ли не наяву увидел полячку, и его охватил беспредельный страх. Он надеялся забыться в объятиях этой женщины.

Офицер поднялся пошатываясь. Одна свеча упала и погасла. Спиралью устремилась вверх струйка дыма, напомнив своим запахом дым пожарищ. Его повсюду преследовал этот запах.

Вдалеке грозно громыхал фронт. Офицер слегка подался вперед. Он видел женщину. И думал: там, за окнами, война, совсем близко.

— Я хочу тебя, — сказал он.

Махнул рукой, словно пытаясь стереть картины, навеянные воспоминаниями.

— Если уж все пойдет прахом, — прошептал он, — так пусть хоть эта ночь будет нашей.

Она смотрела на него точно завороженная. Не могла слова вымолвить. Ее будто парализовало. Она желала этого мужчину, мучилась желанием и все-таки желала его; и, когда почувствовала в словах его отчаяние, в ней пробудилось материнское чувство, она поняла, что человек, от которого она старалась защитить своего сына, сам нуждается в ее защите.

Когда офицер раздевался, из его кармана выпал миниатюрный пистолет.

Среди ночи Ханна выскользнула из объятий мужчины, который спал как ребенок, усталый и удовлетворенный.

Возле двери она прислушалась: он дышал ровно.

Босая, она осторожно поднялась по лестнице к сыну. Ей пришлось долго трясти его, пока он наконец не пришел в себя. Она торопливо объяснила ему, кто находится в доме, настаивала, умоляла тотчас уйти. Через час-другой рассветет. Пусть спрячется у ее отца в Хорбеке, крошечной деревушке в горах. Лес там доходит до самого двора. У деда он будет в безопасности. Ему необходимо уйти из родной деревни, ее будут оборонять.

Не сказав ни слова, мальчик ушел.

Женщина еще долго в полной неподвижности сидела на кухне, облокотившись на стол и подперев руками голову.

Она почти не спала. Проснулась, как обычно, в своей комнате. Но тотчас вспомнила, что сына нет, а рядом, за стеной, на софе спит офицер. Вот так прошла эта ночь.

Ханна, сидя перед зеркалом в красном шелковом халате, причесывалась. Из зеркала на нее смотрело бледное лицо. В это утро ее нельзя было назвать красивой. Прежде чем пойти на кухню, она отворила дверь во двор и вышла за порог. Она видела тропинку на покрытом инеем откосе, лес… Он пошел в горы; где-то он сейчас, ее мальчик, в безопасности ли он?

Мартовское утро было по-зимнему холодным. Зябко поеживаясь, Ханна вернулась в дом.

Перед комнатой офицера она на мгновение остановилась, прежде чем взяться за ручку двери. Но заставила себя сделать веселое лицо и вошла. В комнате царил полумрак. Офицер еще спал. Отвратительно пахло застоялым сигаретным дымом. Она подошла к окну и осторожно подняла штору. Хмурый день медленно вползал в комнату.

На коврике возле софы что-то сверкнуло металлическим блеском — маленький пистолет. Она подняла его, взвесила на ладони и стала разглядывать.

Ханна видела, как спит офицер: по-детски полуоткрыт рот, черные волосы спутаны, — она подошла ближе, шелковый халат шуршал при каждом движении. Офицер шевельнулся. Ханна машинально сунула пистолет в карман халата.

Офицер моргнул раз, другой, пропел по лицу ладонью и, заложив руки за голову, взглянул на нее.

Почему ты ушла от меня? — спросил он наконец. — Разве ты недовольна?

«Как он может говорить такое! — подумала она, но тут же испугалась. — Неужели заметил что-нибудь?»

— А тебе без меня было плохо? — Ханна слегка улыбнулась.

Он подумал трезво: днем она выглядит иначе — бесцветная, синяки под глазами, на губах следы помады. И вовсе не молода. Но с ней было хорошо. Он ничего не сказал и, повернувшись, потянулся к столику за сигаретой и спичками. Не разжимая губ, рассмеялся.

Женщина, смутившись, опустилась на стул. «С этим мужчиной ты провела ночь, — думала она, — а сейчас он такой же чужой тебе, как и вчера, когда ты впервые увидела его на ступеньках лестницы…»

В это время кто-то вошел в дом. Вскинув голову, Ханна прислушалась. Стук кованых сапог по плиткам прихожей заставил ее подняться с кресла. Дверь отворилась, и на пороге появился солдат, стальная каска скрывала лицо. Он сразу приметил все: бокалы и бутылки на столе, женщину в халате, мужчину на софе.

Офицер, приподнявшись, рявкнул на вошедшего: как смел он врываться к нему в комнату? Офицер злился, что подчиненный застал его в таком виде. Солдат — фельдфебель с блестящей бляхой на груди — извинился. Он не ожидал, что встретит здесь господина офицера, он искал хозяйку, чтобы узнать, где господин офицер. Однако он обязан возможно скорее выполнить поручение: прибыл генерал. Он ожидает господина лейтенанта через двадцать минут в части. Уже направляясь к выходу, фельдфебель вдруг обернулся. Да, еще одно! Поймали дезертира, маленького плаксивого мальчишку.

Женщина подавила крик, и офицер смерил ее удивленным взглядом. Одним прыжком он вскочил с софы.

— Буду сейчас же!

Отдав честь офицеру в ночном белье, солдат удалился.

Женщина подошла к лейтенанту, когда тот снимал с себя пижаму.

— Что будет с мальчиком? — спросила она.

— А что с ним будет? Дезертирство… — Он потянулся за рубашкой. И внезапно взревел: — Воды! Неси воды!

Но женщина будто вросла в пол.

— Ты что, не слышишь? Генерал прибыл! И парень, черт подери, видел меня здесь!

Она побежала за водой. Он взял у нее таз из рук. Вода плескалась через край. Офицер сполоснул лицо. Дрожащими руками Ханна протянула ему полотенце.

— А мальчик, — едва выговорила она, — может, он еще ребенок. Может, ему всего шестнадцать.

— Сколько бы ни было, он солдат, — натягивая рубашку, неторопливо заметил офицер. Куда запропастился его галстук, черт побери, ну, что она стоит как истукан? Да помогай же! Генерал ждет. Она о нем не слыхала? Одно имя его уже говорит о многом. И надо же, он, лейтенант, заставляет себя ждать, именно он…

— Этот мальчик, — проговорила женщина, — он мог бы оказаться моим сыном.

Офицер застегнул рубашку.

— Смотри-ка, — вымолвил он, и ему стало как-то не но себе. — У тебя есть сын?

Он подошел к зеркалу, тщательно причесал волосы.

— Да, у меня есть сын, ему только что исполнилось шестнадцать, но его все же призвали. — Она подошла к нему сзади, пытаясь поймать в зеркале его взгляд, затем, запинаясь, произнесла: — Этой ночью он был здесь. — Офицер опустил гребень. — Хотел повидать меня. Не видел несколько месяцев. Он еще ребенок, понимаешь?

Офицер резко повернулся.

— Как?! — воскликнул он. — В этом доме? Тайком? Может, это тот самый, кого они схватили?

— Сохрани бог, — проговорила она, побелев как полотно, — но если это он, то ты должен помочь. Все равно, чей он, но ты обязан помешать бессмысленной гибели мальчика, помешать сейчас, завтра уже может быть поздно.

Она поставила его, говорил офицер, торопливо натягивая сапоги (несмотря на спешку, он нашел время поправить голенища так, чтобы получились красивые мягкие складки), она поставила его в ужасное положение. Он спал у нее, об этом знает фельдфебель. Ситуация однозначная. Сын дезертировал, как она сама признает, и находился с ним под одной крышей. Может, все было заранее подстроено. Может, она и спала с ним, чтобы затем шантажировать. Офицер говорил возбужденно. Он вскочил, поправил брюки, туго натянув их на себя. Завязал галстук, будто затянул петлю на шее.

— Бог мой, что ты говоришь! — воскликнула женщина. — Я не думала, что он придет. Просто несчастный случай, здесь, в деревне, несчастный случай, слышишь? Почему же ему нельзя повидаться со мной? А утром он опять ушел… Нет, нет, быть не может, — она покачала головой, — это не он, они схватили другого. Господи, да пойми же наконец, ведь они совсем еще дети!

Офицер подтянул ремень и портупею и одернул мундир. Он вдруг успокоился при мысли, что не сын этой женщины, а кто-то другой ждет от него решения своей участи. В таком случае все проще для него самого и для женщины, с которой он провел ночь.

— Да, — проговорил он, — может, это другой! И тебе нечего беспокоиться!

— Я пойду с тобой, — решила она, — я должна знать, кто этот мальчик.

— Вздор! — накинулся на нее офицер. Ей лучше не вмешиваться, иначе самой придется худо, и — тут он сделал паузу и прикусил губу, — и ему, пожалуй, тоже.

Она схватила его за руки.

— Позволь мне пойти с тобой!

Он освободился от нее. Щегольски надел фуражку и, пригладив сбоку прядь волос, направился к выходу.

Тогда она, опередив его, заслонила собой дверь.

— Это может быть мой сын!

Офицер хотел отстранить ее, но она, глядя на него из-под полуопущенных век, неожиданно совершенно спокойно сказала:

— Ты меня не знаешь. Ты не знаешь, на что я способна.

Офицер стоял перед ней. Очень стройный, в плотно облегающем мундире, со сверкающими офицерскими знаками различия.

— Ничто не помешает мне выполнить свой солдатский долг, — сказал он. — Даже женщина. Даже ночь. Но, — он улыбнулся, — но я тоже человек. Ладно, пусти. Меня ждет генерал.

Она отошла в сторону, прислонилась к косяку и, не отрываясь, смотрела на уходившего офицера. Он ушел. И не оглянулся.

Офицеру, ценимому в своей среде за холодную бесчувственность и безрассудную смелость, не удалось подавить в себе некоторую смущенность, когда он предстал перед начальством; почтение к вышестоящим было привито ему воспитанием. Поэтому он и опасался, что генерал может вспылить, ведь офицер заставил себя ждать, а фельдфебель, быть может, доложил, в какой ситуации застал он лейтенанта. Генерала боялись в равной мере и офицеры и рядовые, во всем, что касалось дисциплины, он был беспощаден и жесток. Рассказывали, будто недавно он предал военно-полевому суду шофера и недолго думая приказал расстрелять только потому, что увидел его якобы нетрезвым за рулем своей машины.

У офицера, стало быть, была причина бояться встречи с генералом и его решения относительно судьбы дезертира. Ради женщины офицер отпустил бы мальчишку. Правда, вину юнца он считал доказанной. У многих в последние дни сдали нервы, и они хотели спасти свою шкуру. Но офицер отнюдь не был толстокожим и не слишком церемонился в случаях, когда затрагивались его личные интересы.

А это был именно тот случай: женщина ему нравилась. Следующую ночь офицер, по всей видимости, еще проведет в деревне. И ему не хотелось в эту ночь оставаться одному.

Он прибавил шагу и заспешил по деревенской улице, небрежно отвечая на вялые приветствия подчиненных. В два-три прыжка одолел ступеньки ратуши. Но перед кабинетом генерала помедлил. Наконец вошел и по всей форме доложил о своем прибытии.

Генерал, долговязый, худощавый, хотя с виду и не очень старый, слегка сутулился. Половина его лица обезображена шрамом, пересекавшим щеку от глаза до уголка рта. Казалось, на лице его застыла улыбка. Генерал поднял глаза на вошедшего, неодобрительно оценив его элегантную внешность. Затем опять углубился в чтение разложенных на столе бумаг. Неподалеку от стола возился фельдфебель, тот самый, что вытащил лейтенанта из постели.

Лейтенант стоял у двери и ждал. Он уже понял, что фельдфебель донес на него.

Генерал, с застывшей на лице улыбкой, поднял голову и, не предложив офицеру сесть, объявил, что до него дошли слухи об ослаблении дисциплины во вверенной лейтенанту части. Это весьма прискорбно и имеет свои причины. Необходимо принять строжайшие меры и восстановить порядок. Распущенность следует беспощадно искоренять. Деревня расположена возле важного в военном отношении моста. Ее необходимо удержать — во что бы то ни стало. Подкрепление на подходе, объявлен по тревоге сбор фольксштурма, к тому же в ведении лейтенанта бывалые люди. Дня два-три они устоят против американцев. Сам же он и его штаб, прибытие которого он ожидает с минуты на минуту, должен отойти в глубь страны для переформирования. Все ли офицеру ясно?

Конечно, все ясно, облегченно вздохнув, ответил лейтенант и подумал, что старик торопится и, вероятно, предоставит ему возможность решить участь дезертира.

Но тут, как бы между прочим и по-прежнему не отрываясь от бумаг, генерал сказал, что это было одно дело, теперь же о другом. Известно ли лейтенанту, что в его отсутствие состоялся суд над дезертиром?

Он слышал, ответил офицер, что кого-то поймали. Но о суде ему ничего не известно. К тому же весьма удивительно, что решение вынесли в его отсутствие.

Генерал выпрямился и на сей раз действительно ухмыльнулся.

Подобное положение вызвано тем, сказал он, что лейтенант не слишком торопился покинуть свою квартиру, в которой чувствовал себя как дома. С другой стороны, его не хотели ставить в неловкое положение. Ведь пойманный, собственно говоря, сын той женщины, с которой лейтенант провел эту ночь.

У офицера кровь застыла в жилах.

Генерал поднялся и закричал, что лейтенант свинья и, должно быть, совсем рехнулся.

Офицер, вздрогнув от оскорбления, пробормотал, что с мальчишкой произошел несчастный случай и он переночевал у матери. Ведь речь идет о шестнадцатилетнем подростке… Лейтенант понимал, что ведет себя неумно. Его злило присутствие фельдфебеля, свидетеля его унижения, а улыбка генерала приводила в ярость.

— Кто знает, — раздраженно воскликнул лейтенант, — как фельдфебель преподнес дело!

— Молчать! — приказал генерал и добавил, что его не удивляют ни суждения офицера, ни явное сочувствие к происшедшему; но, к счастью, дело уже решено. Он повернулся к фельдфебелю, который в ожидании приказа якобы безучастно стоял в стороне, и попросил передать офицеру для ознакомления протокол.

Фельдфебель щелкнул каблуками, подошел к лейтенанту и протянул ему бумагу. Тот взял листок, не удостоив фельдфебеля и взглядом, пробежал глазами написанное. «Обвиняется в дезертирстве, — прочитал он. — Расстрел!» Среди подписей лейтенант увидел фамилию бургомистра этой деревин.

Генерал внимательно наблюдал за ним. Офицер, все еще держа бумагу в руке, сказал, что выполнил не один приказ и генералу это хорошо известно, но в данном случае…

Тут он опять замолчал и подумал: «Почему я, собственно, иду против генерала? Он же сильнее… А все эта женщина. Черт побери! Ну и влип же я!» Он еще не понимал, что это был страх, страх перед концом войны, страх перед тем, что будет потом.

Запинаясь, он продолжал: генерал, бесспорно прав, приговор, разумеется, правильный, но он просит генерала подумать, стоит ли приводить приговор в исполнение здесь, в родной деревне солдата. Скоро им понадобится каждый человек, к чему лишний раз раздражать людей?

Генерал кивком приказал фельдфебелю выйти. Пусть ждет на улице дальнейших указаний. Громко топая сапогами, тот удалился.

— Лейтенант, — проговорил генерал, — я уже предостерегал вас, чтобы вы не путались с бабами, когда-нибудь свернете себе из-за них шею. Неужели вы не понимаете, что сели в лужу, что я могу заподозрить, будто вы прикрываете дезертира, что баба эта держит вас в руках.

Генерал не станет его щадить, и этом лейтенант уверен. Плевать на парня, решил офицер, не он первый; плевать на женщину — она не последняя. Речь идет о собственной жизни.

И он крикнул, тыча в знаки отличия на своей груди, что никакого отношения не имеет к этому делу, ни малейшего, за что же к нему такое недоверие. Он признает, что спал с женщиной — но ведь откуда ему знать, что происходило в доме. Ему жаль парнишку, только и всего. Вот он и подумал…

— Довольно, — прервал его генерал. Все это время он сидел на краешке стола, а тут вскочил и, ухмыляясь, подошел к лейтенанту. — Достаточно! Сейчас, как никогда, нужны настоящие мужчины, решительные и твердые. Ваша связь станет достоянием всей деревни, и сотни парней, как этот дезертир, сбегут, забьются в канавы, трусы — не мужчины. Но я дам вам шанс оправдаться. Доведите эту историю до того конца, какой нужен нам. Это необходимо, чтобы укрепить дисциплину в вашем подразделении и ваш авторитет, лейтенант. Люди устали, выдохлись, им необходима острастка. Вы приведете приговор в исполнение. Это единственная возможность оправдаться.

Лейтенант, не отрываясь, смотрел генералу прямо в глаза. «Я хочу жить, — думал он. — Он вынуждает меня.

Я не смею ослушаться. Жуть берет, что придется сделать. Но приказ придется выполнять. Генерал приказывает.

Ночь мы провели хорошо, второй такой не будет… Генерал приказывает… Жаль парня — хотел спастись. Но иначе я не могу спастись. А я хочу жить — и сегодня, и завтра, кто знает что будет потом».

Он хрипло спросил:

— Разрешите вызвать фельдфебеля?

Генерал кивнул.

Лейтенант крикнул фельдфебеля и, когда тот вошел в комнату, решительно отдал приказание. Генерал усмехнулся.

Ханна не нашла отряда на соседнем дворе. Тогда она отправилась искать его.

Двор деревенского старосты словно вымер в это пасмурное утро. Кур и то не было. Двери хлева завалены всякой рухлядью. Ведь по деревне шатаются солдаты. Прихватывают все, что плохо лежит. Во дворе ни души. Из дыры в ограде вылез пес и, виляя хвостом, приветствовал Ханну.

По булыжнику прошаркала сгорбленная, как усохшее дерево, мать старосты, прикрывая бледное лицо бархатным платком. Тяжело дыша, Ханна остановилась.

— О господи, господи, — прошамкала старуха, не раскрывая перекошенного параличом рта.

Ханна бросилась в дом. В комнате бургомистра уже собрались крестьяне. Они умолкли, едва Ханна переступила порог.

— Где офицер? — И не смогла продолжать: к горлу подступил комок. Бургомистр, краснолицый, пучеглазый, не поднимал на женщину глаз.

Был здесь ее мальчик?

Покашливая, мимо двери прошаркала старуха.

— О господи, господи!

Староста вытер платком лысый череп. Наконец опустил руку. Да, они сидели здесь рядом, в конторе, оберлейтенант и даже генерал. У двери стоял часовой. С винтовкой.

Крестьяне уставились в пол.

— Надо ей сказать, — пробормотал лысый, остальные кивнули.

Наконец староста заговорил:

— Да, мальчика провели в ту комнату, но через минуту-другую снова вывели. — Он опять промокнул голову платком и откашлялся, прежде чем продолжить.

— Они пошли с ним в долину. И офицер тоже.

Ханна кинулась из дому. Она пустилась бегом по карабкающейся вверх каменистой улице.

Неподалеку от каменоломни Ханна заметила группу солдат и офицера. Они шли ей навстречу, но без ее сына.

Она поняла, что пришла слишком поздно.

Лейтенант хотел было пройти мимо Ханны. Но она преградила ему дорогу, стала, тяжело и прерывисто дыша открытым ртом. Голова ее раскачивалась из стороны в сторону, словно лишившись прочной опоры. Глазами она впилась в офицера, словно запоминая его лицо на всю жизнь. Так стояли они друг против друга, лицом к лицу, пока офицер наконец не пошел своей дорогой. Остановившись еще раз, он, не глядя на женщину, пробормотал через плечо:

— Я не мог иначе.

Мать нашла сына в конце каменоломня, под скалой. Когда она подошла, солдат, который возился с трупом, поднялся и ушел.

Она не помнила, как долго просидела возле убитого сына. Казалось, бесконечное серое утро не хочет уступить место ясному дню. Лес скрылся за туманом. Заморосил дождь. Только почувствовав влагу, Ханна очнулась, подняла тело сына и на руках понесла его прочь.

А дождь все моросил. Черные оголенные деревья, что выстроились вдоль улицы, простирали к нависшему над долиной небу корявые ветви, точно сведенные судорогой руки. Женщина шаталась под тяжестью своей ноши. Волосы прядями падали на лицо. Платье прилипло к телу и при каждом шаге хлестало по ногам. Тощее тело мертвеца казалось ей свинцовым. Ей приходилось часто отдыхать, потом она брела дальше, спотыкаясь о булыжник, шлепая по лужам. Деревня, будто покоренная дождем, опустела, вымерла. Американцы были уже совсем близко. Артиллерия наугад обстреливала местность, не причиняя, однако, селу большого вреда. Обстреливали, наверное, мост возле деревни, перед которым скопились поспешно отступающие войска. Напуганные воем снарядов, жители деревни попрятались по домам, в надежде за их стенами найти спасение. И Ханна, едва волоча ноги, тащилась со своей тяжелой пошей по безлюдной деревне.

У одного из первых дворов, прижавшись к стене, ее поджидала девушка, тщедушное существо с детскими глазами. Завидев Ханну, она громко вскрикнула и, спотыкаясь, кинулась к ней. Но та смотрела на девушку отчужденным, тупым взглядом. Тяжело дыша, она по-прежнему брела вперед. Девушка кралась вслед за Ханной до самого дома.

Фридель Фукс — беженка из одного пфальцского города, вот уже несколько лет жила в деревне. В доме своих родственников она была чужой, на нее едва обращали внимание, она не годилась для грубой работы, и ее терпели из жалости. В Ханне Глауда девушка обрела друга. Теперь она не отходила от Ханны ни на шаг.

Мать осторожно положила убитого на софу и накрыла простыней.

— Оставь меня одну, — проговорила она.

Но девушка не уходила.

— Почему ты хочешь остаться одна? — прошептала она. — Что ты собираешься делать?

— Ничего, — безучастно ответила Ханна. — Просто хочется побыть одной.

Она вошла в комнату офицера. Его вещи — портфель и чемодан — все еще стояли там, постель, как и утром, оставалась неубранной. Ханна сжала губы.

— Ты могла бы мне помочь, — внезапно сказала она.

— Чем? — спросила девушка.

— Мне надо знать, где сейчас этот офицер. Ты знаешь его?

— Да, я видела его у старосты.

Ханна кивнула. Он, должно быть, еще в деревне. Его вещи здесь. Она подождет, пока Фридель вернется.

Девушка испугалась, увидев глаза женщины. Глаза ее, всегда как бы светящиеся изнутри, стали вдруг чужими, точно перед ней была не Ханна Глауда, а незнакомая женщина, которую Фридель доселе не видела.

Ханна быстро опустила глаза.

— Мне надо знать, где этот офицер, — медленно выговаривая слова, повторила она. — Если хочешь помочь мне, иди!

И она подтолкнула девушку к двери.

Сняв с себя мокрое платье и накинув красный халат, Ханна неожиданно нащупала в кармане холодный металл: пистолет убийцы. Она вынула оружие, взвесила его на ладони, повернула раз-другой, чтобы внимательно рассмотреть его. Заглянула в крошечное дуло. Подумала:

«Оба убиты, и муж, и сын. Один выстрел — и всему конец».

Ссутулившись, она со стоном опустилась на стул, все еще держа пистолет в руке. «Если бы я могла плакать. — думала она. — Почему я не могу плакать?»

Она сидела, ждала. Ее трясло как в лихорадке, когда она вспоминала мужчину, с которым провела ночь не только ради спасения мальчика. Утром он оттолкнул ее, словно назойливую потаскуху, а потом приказал расстрелять ее сына. Ханну едва не рвало от омерзения: убийца ее сына и она, мать, спали в одной постели. Она не думала больше о мальчике. Она думала теперь только об офицере.

Когда хлопнула дверь, Ханна вскочила со стула, выпрямилась. Девушка, запыхавшись, вбежала в комнату: американские танки в деревне! Отряд особого назначения — в том числе и офицер, переодевшийся у старосты в гражданское платье, — давно уже обратились в бегство.

Тут Ханна Глауда разрыдалась.

Все рассказанные события произошли много лет тому назад. Жители деревни постепенно забывали о них. Деревня у моста уже ничем не отличалась от прочих деревень земли Гессен. Бреши, оставленные войной, давным-давно заложили новой кладкой.

Дворы деревенских богатеев — просторные, благоустроенные, с фахверковыми домами, — как и прежде, заполоняли долину, с явной неохотой терпя соседство какой-нибудь хибарки. Дворы победнее карабкались вверх по откосам, а всего лишь на расстоянии ружейного выстрела от лачуг безземельных крестьян прилепился к горе дом бывшего лесничего.

Здесь уединенно жила Ханна Глауда, крестьянствуя на нескольких моргенах пахотной земли, предоставленных государством. Не было ей в том никакой нужды, говорили односельчане, ей назначили вполне сносную пенсию. Зимой, когда снег заметал косогоры, она неделями не спускалась вниз, в деревню, а продукты ей привозил один из крестьян, когда проезжал мимо ее усадьбы, направляясь в лес. Поговаривали, что она ткет ковры из пестрой шерсти и загребает кучу денег. Каждому в деревне была известна несчастная судьба этой женщины. Сама же она с той поры вышла из сельской общины, чуждалась односельчан. Так и получилось, что друзей у нее, в сущности, не было. С годами людям от одного ее вида делалось не по себе. Когда она проходила по деревне — все еще после стольких лет повязанная черным платком, — на нее поглядывали с изумлением и страхом.

Односельчане, попятно, не упускали случая посудачить на ее счет и, если она забывала поздороваться, идя мимо, долго таили обиду. Священник, говорили они, сколько раз увещевал ее — не следует так ожесточаться, надо найти силы и вернуться к богу. Замуж бы ей выйти да ребенка родить, она ведь еще не старая… Она же ему заносчиво ответила: не нужен ей ребенок, не желает она быть матерью, и молитва не приносит ей утешения, сколько бы она ни преклоняла колена… Бог-то уж раз покарал ее, шептались женщины, а она и теперь грешит. Добром все это не кончится. Погубит она себя своей гордыней.

Не понимали они, что связывало с ней Фридель Фукс, которая частенько поднималась к ней на гору. А ведь Фридель не крестьянка, она из городских.

— Вон уже опять бежит! — крикнула Хаберкорн соседке, выглянув из окна и мотнув головой в сторону кладбища, у осыпающейся глинобитной ограды которого мелькнула светлая юбка.

Молодая женщина, тоненькая и долговязая, как мальчишка, торопливо шла луговой тропинкой, взбегавшей вверх, к усадьбе лесничего. От подъема в гору у нее перехватило дыхание, но она спешила и шла не останавливаясь. В руке у нее была зажата свернутая в трубку газета.

Вот и дом. Она толкнула дверь, вошла, не дожидаясь приглашения, и запыхавшись прислонилась к косяку.

Хайна Глауда с удивлением поднялась со стула, отложив в сторону рукоделие. Что-нибудь случилось?

Фридель оттолкнулась от косяка и подошла к Ханне. Она развернула газету, разгладила лист:

— Вот… Тот самый офицер! — сказала она, ткнув пальцем в подчеркнутые строчки.

Ханна выхватила у нее газету. И сразу среди многих имен ей бросилось в глаза то единственное, которого ей вовек не забыть. Она прочла, что офицер после нескольких лет плена и заключения, которыми он поплатился за инкриминированные ему военные преступления, выпущен на свободу. Газета упала на пол. Ханна подошла к окну. Она не произнесла ни слова. Но когда Фридель шагнула к ней, она повернула голову, улыбнулась и вокруг глаз у нее залучились морщинки.

Ее это как будто радует, изумилась Фридель.

Еще как радует, отвечала Ханна. Недели, месяцы, годы слились для нее в одно томительное ожидание этой минуты. И вот она настала. Спасибо, Фридель, за такую весть.

Фридель Фукс вскоре ушла. У приветливой хозяйки был такой отсутствующий взгляд, что Фридель подумала, она говорит впустую.

Вечером того же дня Ханна Глауда отправилась к деревенскому старосте. Крестьянин этот хозяйствовал на обширной усадьбе, а с двух других дворов, которые сумел по дешевке купить после войны, брал арендную плату. Дворовый пес с лаем рванулся на цепи, когда Ханна вошла в ворота. Женщина была ему незнакома — ведь уже много лег Ханна обходила стороной этот двор.

В доме пахло кошками. Ханна прошла через прихожую по выложенному плитками полу к двери на кухню и постучалась.

Лысый староста сидел за обеденным столом и, увидев Ханну, уронил ложку в суп. Ханна остановилась в дверях. Староста выпучился на нее, и лицо его пошло багровыми пятнами, как всегда, когда он начинал нервничать.

— Чего тебе? — спросил он сердито и вытер платком вспотевшую лысину. — Не видишь, мы обедаем!

— Убийца на свободе, — сказала Ханна. Шагнув к столу, она бросила на него смятую газету.

Староста равнодушно отодвинул тарелку.

— Я читал, — сказал он, помолчав.

Ей бы хотелось знать, что он теперь предпримет, поинтересовалась Ханна.

Староста забарабанил пальцами по столу. Ведь он же сохранил за ней дом. Выхлопотал пахотную землю. Она, видит бог, получает хорошую пенсию. Ей неплохо живется. Да никто в точности и не знает, как все тогда вышло.

Так поможет он ей или нет, спросила Ханна.

Староста судорожно вцепился руками в край стола.

— Нет! — рявкнул он. — К черту!

— Ладно, — сказала Ханна и, прищурившись, поглядела на старосту сверху вниз. Стало быть, обойдется без его помощи.

Ночь она провела у Фридель Фукс. Ей не хотелось оставаться одной. Спала она мало. Мысли не давали покоя. Она и раньше знала, что староста ей не поможет. У самого руки в крови, ведь он, как говорят, скрепил своей подписью приговор. Не хочет, чтобы люди узнали о его позоре. Почему же она пошла теперь к нему? Да потому, что надеялась нагнать на него страху, чтобы он не очень-то благодушествовал, он и все людишки в деревне, так скоро забывшие то, чего она никогда не забудет, пусть все осталось, как прежде, — староста на своем посту, богач при своих деньгах, но и она осталась такой же, как прежде. У нее еще есть силы ненавидеть. Пришло наконец время свести счеты. Она жила только ради этой минуты.

Назавтра в полдень Ханна уже шла по оживленным улицам города, разыскивая здание суда — каменное готическое здание ржаво-красного цвета, возносившееся над лабиринтом закоулков старого города. За окошечком проходной сидел инвалид в очках.

— Здесь ли прокурор и можно ли с ним поговорить? — спросила Ханна.

— Сегодня не приемный день, — прокряхтел старик.

Она издалека, и дело ее не терпит отлагательства. Ей необходимо поговорить с прокурором.

— Он занят, — прокаркал очкастый. — Занят на важном процессе.

Ханна поглядела на чудного старикашку, который туда-сюда вертел головой, словно ворон.

— Подожду, — сказала она и села на скамью.

При виде такого упрямства ворон взъерошился от злости и выпрыгнул из своей клетки.

— Что вы себе позволяете! Тут не зал ожидания. Вы в суде!

— Вот именно, — резко обернувшись к старику, сказала Ханна.

— Зачем непременно прокурор? Может, я могу посоветовать? В конце концов, не первый год здесь служу. Что вам нужно-то?

— Хочу сообщить об убийстве, — ответила Ханна.

При слове «убийство» старик вздрогнул, юркнул обратно в клетку и набрал номер телефона. Отодвинув стекло в окошке, сказал, что прокурор примет ее. Он уже у себя в кабинете.

Ханна поднялась по стертым ступенькам, ведущим в сводчатый коридор.

Когда она вошла в кабинет, прокурор встал и шагнул ей навстречу. Уверенность вдруг покинула ее, и она в нерешительности остановилась в дверях. Этот человек совсем не отвечал ее представлениям о юристе. Слишком уж молод, слишком элегантен. Ему, пожалуй, тоже не больше тридцати, подумала она. Как и тому… Черные, поредевшие надо лбом волосы, свежий румяней, живое лило, выражение которого то и дело меняется, когда он говорит.

Прокурор подошел к ней, и тут она заметила, что он слегка прихрамывает. Это придавало ему какую-то неуклюжесть, тронувшую ее. «Ранение, — подумала она. — Наверное, фронтовое».

Спросив, что привело ее к нему, он предложил ей сесть. Правильно ли он понял? Убийство?

Ханна кивнула, опустилась в кресло, сняла перчатки. Она заранее от слова до слова продумала все, что скажет, а теперь вдруг не знала, с чего начать.

Он не торопил ее, предложил закурить. Взяв сигарету, она вертела ее в пальцах, не замечая, что он протягивает ей спичку.

— Итак, что произошло? — спросил он.

— Для начала мне нужен совет, — ответила Ханна и медленно подняла на него глаза. Ее взгляд, устремленный на прокурора, казалось, что-то взвешивал, словно проверяя, стоит ли посвящать его в это дело. — Не так-то просто рассказать об этом, да, боюсь, вам не понравится то, что я расскажу.

— Здесь редко рассказывают вещи, которые мне нравятся, — сказал прокурор. Он пододвинул кресло ближе к ней.

— Вы служили в армии? — спросила Ханна и, получив утвердительный ответ, добавила: — Офицером?

И на это он ответил утвердительно, но уже с оттенком удивления.

Тогда Ханна сказала:

— В таком случае вас заинтересует мой рассказ. История офицера, убившего моего сына за несколько дней до конца войны.

Она внимательно смотрела на прокурора, но тот был невозмутим, и на лице его не отразилось ни гнева, ни досады. Ему было известно немало подобных случаев; знал он и о тех трудностях и мытарствах, которые предстояло преодолеть каждому, кто вставал на защиту справедливости. «Повезло же мне!» — подумал он. Тем не менее попросил ее все рассказать.

Ханна рассказала не все. Она умолчала о том, что спала с этим офицером.

Когда она закончила свой рассказ, прокурор долго молчал. Наконец он заговорил. Судьба ее сына задела его за живое, сказал он. Ему самому пришлось пострадать от беззаконий тех лет. Сунув руки в карманы, он зашагал из угла в угол, подошел к окну, выглянул наружу. Потом внезапно обернулся и сказал:

— Я согласен возбудить обвинение.

Через месяц-другой Ханна Глауда получила уведомление, что выдан ордер на арест известного ей офицера. Он предстанет перед судом.

Однажды летним вечером покрытая пылью легковая машина промчалась через деревню, что возле моста, и, с ревом подскакивая на камнях, полезла в гору, к старому дому лесника. Куры, нежившиеся в дорожной пыли, бросились врассыпную, хлопая крыльями, и крестьянки, выскочив из дверей, бранились вслед машине. У каштана перед домом лесника она остановилась. Мужчина, одетый с элегантной небрежностью, в спортивном костюме, тщательно протерев носовым платком темные очки, вылез из машины.

Ханна читала вслух сынишке Фридель Фукс. Услышав стук захлопнувшейся дверцы, она отложила книгу, отстранила мальчика и подошла к открытому окну. Какой-то незнакомец отворил садовую калитку и направился к старику, работавшему у нее в саду. Тот выпрямился, опершись о мотыгу, приложил ладонь к уху и указал на ее окно.

Ханна отступила за гардину, спрашивая себя, кто этот человек и что ему нужно.

На лестнице раздались шаги, и она отворила дверь. Незнакомец снял шляпу и спросил, не она ли фрау Глауда. Он, казалось, был изумлен тем, что перед ним еще довольно молодая женщина. Долговязый и худощавый незнакомец слегка сутулился, хотя с виду был не так уж стар. Он как-то странно улыбался, и эта кривая улыбка не сходила с его лица, обезображенного синеватым шрамом, пересекавшим щеку от глаза до угла рта.

Ханна никогда прежде не видела этого человека. Она решила, что он из суда, и приветливо предложила ему кресло. Ожидая, пока он заговорит, она посадила мальчугана на диван, положила ему на колени ворох игрушек. Ребенка всегда надо чем-нибудь занять, пояснила она, нарушая молчание. Незнакомец, желая начать разговор с безобидной темы, спросил, не ее ли это сын.

Нет, это не ее сын, ответила Ханна, с удивлением поглядев на незнакомца, и спросила без обиняков, зачем он пожаловал.

Незнакомец снова протер очки. Он приехал по поводу судебного процесса, который, как ей, несомненно, известно, будет слушаться в ближайшие дни.

— По поводу процесса? — повторила Ханна, растягивая каждый слог. — Так вы, верно, из суда?

Нет, он не из суда. Он друг, фронтовой товарищ обвиняемого офицера.

Женщина обмяла ребенка.

— Фронтовой товарищ, — глухо повторила она.

— Так точно, фронтовой товарищ, — подтвердил он, и ему необходимо поговорить с ней. Эта миссия не так уж приятна, но дело возбуждено, и на скамье подсудимых будет сидеть офицер, который, если даже на нем действительно и лежит вина, уже искупил ее шестью годами тюремного заключения. Его, да и не только его одного, встревожил процесс, который может дать определенным кругам повод поднять шум…

Тут Ханна перебила его. Ей непонятно, сказала она, и лицо ее оставалось бесстрастным, кому и чего надо бояться?

Незнакомец, все так же улыбаясь, сказал, что очень хорошо понимает скорбь матери, потерявшей единственного сына. Но тогда шла война. Сейчас многое предстает в ином свете. Однако — и это не секрет — снова нужны солдаты. А все еще продолжают сводить счеты с теми, кто в те годы под давлением обстоятельств вынужден был действовать решительно.

— Что вам от меня нужно? — спросила Ханна.

Стало быть, процесс состоится, продолжал незнакомец, не обращая внимания на ее вопрос. Она выступит главным свидетелем. Но приговор, каков бы он ни был, ничего не вернет ей. Шла война. Сын ее был виновен в нарушении закона военного времени. Офицер не вправе был поступить иначе.

Прикрыв рукой глаза, Ханна с трудом проговорила:

— Он должен был его спасти… после всего, что случилось.

Незнакомец закурил сигарету. Он дунул на спичку и все с той же застывшей улыбкой смотрел, как она тлеет и гнется в его пальцах.

— Мне известна эта история, — сказал он. — Вы понимаете, мне известно все… И потому, я полагаю, вам не следует слишком усердствовать в суде. В моих интересах — да и в ваших, надо думать, тоже — не предавать огласке всего, что мы знаем. Скажу яснее: до общественности не дошли сведения о доле вашей вины в этом трагическом деле. Кто знает, как бы все обернулось, поведи вы себя иначе в ту ночь. Оскорбленная любовница не произведет благоприятного впечатления на суд. Простите, но вы сами вынуждаете меня к подобной откровенности. — Улыбка все не сходила с его лица. — Итак? — спросил он и взялся за шляпу.

— Да, — сказала Ханна. — Вы и впрямь фронтовые товарищи: один — убийца, другой — шантажист. Уходите из моего дома!

Он медлил, и тогда она крикнула:

— Вон отсюда!

Мальчуган, о присутствии которого она позабыла, испугался и заплакал. Ханна занялась ребенком, а незнакомец, вежливо откланявшись, ушел.

С этой минуты Ханна места себе не находила от беспокойства, и в деревне стали поговаривать, что теперь она уже вовсе не в себе. Впервые она остро почувствовала свое, одиночество. Не было никого, кто мог бы дать ей добрый совет.

Она боялась не того, что ей могут причинить вред. Нет, ее страшило другое: как бы кому-то не удалось помешать ей расквитаться с офицером. Она жила своей ненавистью к нему. Шесть лет тюрьмы, сказал незнакомец. Что для него эти шесть лет, они уже позади. Он жив. А ее сын мертв, потому что тот дал пристрелить его как собаку. Вся ее жизнь была ожиданием расплаты с этим человеком, и она не желает, чтобы это ожидание оказалось напрасным.

Ханна решила позвонить прокурору. Ей надо с ним поговорить. К ней приходил какой-то незнакомец. Он пытался оказать на нее давление в связи с предстоящим процессом. Нельзя ли ей повидаться с господином прокурором? У нее нет никого, кому она могла бы довериться. Знает ли она имя незнакомца? Да, он назвал себя, но она не запомнила его имени.

Это уже интересно. Нет, ей не нужно к нему приезжать. Он сам приедет в деревню во второй половине дня.

У Ханны отлегло от сердца. Однако день клонился к вечеру, а прокурор не явился, Ханна накинула плащ — на дворе было прохладно — и спустилась с горы. Она вышла из деревни и побрела той дорогой, по которой должен был приехать прокурор.

Вскоре она увидела, что навстречу ей мчится машина. Она подняла руку. Но прокурор не сразу узнал ее, и машина остановилась довольно далеко. Ханна повернула назад, сунув руки в карманы плаща. Ветер трепал ее волосы.

Прокурор вылез из машины.

Но когда они остановились друг перед другом, Ханна опять почувствовала странную неуверенность. Что он подумает, если я расскажу ему все? Он еще молод. И не похож на человека, познавшего силу страстей. Да и кому вообще дано понять, почему я тогда легла в постель с этим негодяем?

Она подумала было, что он не приедет, с улыбкой сказала Ханна и протянула прокурору руку. Он извинился: задержался по служебным делам.

Ему вдруг показалось нелепым, что он стоит с этой женщиной на проселочной дороге. Почему было не принять ее в суде, в привычной обстановке, где их разделял бы письменный стол? Но ничего не поделаешь, он стоит тут, на дороге, как какой-то молокосос.

Он предложил ей сесть в машину, но она сказала, что, может быть, лучше немного пройтись.

Тропинка вилась по склону горы. Идя рядом с прокурором. Ханна думала, что легче разговаривать, когда шагаешь бок о бок с человеком и не чувствуешь на себе его взгляда, как было в суде. А он шел, предоставив ей выбирать дорогу, и ему приятен был прохладный воздух, и лес, и запах прелых листьев.

Пройдя немного, он спросил ее без околичностей:

— Что известно этому незнакомцу о вас?

Она отломила ветку с куста и, расщипав ее на мелкие кусочки, ответила:

— Он знает, что в ту ночь, перед расстрелом, офицер обошелся со мной, как с уличной девкой. Мне и сейчас тошно вспоминать об этом, и я ни слова не скажу в свое оправдание. Я с ним спала. — Она замолчала и пошла дальше.

Прокурор шел за ней следом. Он не знал, что ей ответить. Наконец он сказал, что поведение офицера тем более непостижимо и многое теперь осложняется.

К чему его приговорят? — спросила Ханна.

Прокурор пожал плечами. В таких процессах, как этот, никто ничего не может знать наперед.

Уж не считает ли он, запальчиво спросила она с внезапным недоверием, что не следовало возбуждать дела?

Он же сам выдвинул обвинение, возразил прокурор. И все теперь идет своим ходом. Но у обвиняемого есть друзья — влиятельные люди, которые хотят помочь ему. Помешать им он не может, как не может воспрепятствовать их попыткам облить ее грязью.

— Да что мне до того! — воскликнула Ханна, схватив его за руку. — Я же не владела собой… Поймите эта неизвестность…

— Я понимаю вас, — сказал прокурор, — и моя позиция будет неизменна, а суд, поверьте, вынесет справедливый приговор.

В день, когда должно было слушаться дело, Ханна тщательно готовилась к появлению в суде. Она была немолода, но знала, что все еще привлекательна, и ей не раз встречались мужчины, которые не справлялись о ее возрасте. Сегодня ей придется улыбаться, она сознательно решила пустить в ход все свое женское обаяние. Ханна хотела быть красивой. Она остановила свой выбор на черном костюме и белой блузке, которая лишь смягчала бы мрачное впечатление, но не более. Она тщательно расчесала волосы щеткой, пока они не заблестели, подкрасила губы и села перед зеркалом, придирчиво разглядывая свое отражение. Нет, лицо в зеркале не казалось старым.

Выдвинув ящик туалета, она пошарила в глубине и извлекла оттуда пистолет. Никогда никому не рассказывала Ханна про этот пистолет. Наморщив лоб, она разглядывала крошечное оружие. Взвесила его на ладони и аккуратно упрятала в сумочку. Быть может, подумала она, придется заявить на суде: «Вот, это его пистолет, он забыл его тогда у меня».

Она поднялась и вышла из дому.

Полутемный сводчатый коридор с глубокими оконными нишами вел к величественным дверям зала суда. Ханна опустилась на скамью. Долгие годы ждала она этого дня, а теперь те несколько минут, которые оставалось ждать, пока ее вызовут, истерзали ей душу.

Мимо, негромко переговариваясь, спешили люди. Процесс обещал стать сенсационным. В группе проходивших мимо хорошо одетых людей она заметила и посетившего ее незнакомца со шрамом. Поравнявшись с ней, он поклонился.

Пришел и прокурор — уже облаченный в судейскую мантию. Он пожал ей руку, сказал что-то ободряющее. Но поспешил удалиться. Черная мантия развевалась у него за спиной.

Ханна прислонилась головой к стене. Фигуры людей скользили мимо. Ее охватило острое чувство одиночества.

Когда ее вызвали в зал, где ей предстояло принести присягу и дать показания, она, нерешительно поднявшись со скамьи, внезапно снова ощутила страх. В зал суда она вошла из сумрачного коридора. Ослепленная, на мгновение замерла на месте, не различая обращенных к ней лиц.

Она услышала, как чей-то голос громко произнес ее имя, предлагая подойти ближе. Она двинулась вперед, неуверенно, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих.

И тут она увидела его, того офицера.

Что-то властно заставило ее направиться прямо к нему. Зал пришел в движение. Но она продолжала идти, пока не подошла к барьеру; положив на него руку, она посмотрела человеку за барьером прямо в глаза.

Тот медленно поднялся со стула. Казалось, он делает это не по своей воле. Он знал, что рано или поздно встретит эту женщину, и страшился этой встречи.

Годы плена и заключения не прошли для него бесследно. Однако по существу он мало изменился. Он знал, что виновен, но в лагере была в ходу поговорка, родившаяся, как считают, в Англии: «Права иль не права — это моя страна».

Но вот эта женщина стоит перед ним, и ему не верится, что прошли годы; казалось, он только вчера получил приказ вести парнишку в каменоломню. Он давно уже пытался оправдаться перед своей совестью — ведь не он выносил приговор. Но сейчас, лицом к лицу с матерью расстрелянного, вдруг почувствовал свою вину… и раскаяние.

А женщина смотрела на него в упор. Взгляд ее не выражал торжества. Он с любопытством ощупывал лицо этого человека, словно изумляясь тому, что оно почти не изменилось — лишь слегка осунулось да две морщины пролегли на щеках. Он все еще красив. И будет нравиться женщинам, как когда-то понравился ей. Шесть лет в заключении, думала она. Может быть, за эти годы он изменился.

Течение ее мыслей прервал тот же голос — ей надо занять свидетельское место. Опустив голову, она направилась туда. Судья предложил ей рассказать, что произошло в тот памятный день.

Заговорив, она прислушалась к собственному голосу. Он звучал так, словно говорил кто-то другой — говорил бесстрастно, холодно, чтобы никто не заметил, как все дрожит у нее внутри. Она рассказала, как пришел к ней сын. Как встретилась с офицером, которого прислали к ней на постой. Она словно передавала содержание прочитанной книги. Но внезапно все пережитое вновь всколыхнулось в ней. Теперь ее голос с трудом пробивался сквозь плотное молчание зала. Мука звучала в каждом слове, когда она рассказывала о том, как карабкалась по горе к каменоломне, как нашла там его, своего мальчика, как тащила на себе под дождем домой.

— Это он расстрелял его!

Говорить ей было нелегко, но, возвращаясь на свое место в зале, она держалась прямо и неторопливо опустилась на скамью. Но тут вскочил адвокат обвиняемого. Да будет ему позволено задать свидетельнице несколько вопросов. Он небрежно облокотился о барьер. Ханна подняла глаза и, увидев исполосованное шрамами дуэльных рапир лицо, напоминавшее чем-то морду умного дога, почуяла опасность. У него сложилось впечатление, сказал адвокат, что свидетельница кое о чем умалчивает. В интересах же его подзащитного — с наибольшей точностью восстановить события того дня. Пусть свидетельница скажет, по какой причине выпроводила она в ту ночь сына из дома. Выставив вперед подбородок, он ждал ответа.

Вопрос поразил Ханну в самое сердце. Она сама сотни раз задавала его себе. Сдавленным голосом она ответила, что в доме у нее находился офицер, командовавший подразделением особого назначения. Она подумала, что мальчику небезопасно оставаться с ним под одной крышей.

Адвокат удовлетворенно кивнул головой. А не могло ли быть так — он не утверждает, только спрашивает, — что присутствие сына мешало ей проводить время с обвиняемым?

Ханна подняла голову; ей вспомнились слова незнакомца с уродливым шрамом. Нет, резко возразила она дело совсем не в этом.

Но не успела она ответить, как ее заставил вздрогнуть вопрос одного из членов суда: не состояла ли она в близких отношениях с обвиняемым?

Ханна обвела взглядом судей, восседавших за столом, всех подряд, одного за другим; посмотрела на прокурора — его застывшее лицо походило на маску — и наконец спросила:

— Кого здесь обвиняют — меня или этого офицера?

Она свидетельница, хмуро объяснил ей председатель суда, и обязана отвечать на вопросы. Тогда она сказала:

— Да, я спала с ним. А утром он приказал пристрелить в каменоломне моего сына, как собаку.

Карандаши репортеров забегали по бумаге. Завтра во всех газетах можно будет прочесть, что мать убитого была любовницей убийцы.

Процесс получился громкий. В зале сидели люди, небезызвестные в годы войны. Сидели не за барьером, а среди публики, в костюмах от лучшего портного и внимательно следили за ходом судебного разбирательства.

И обвиняемый не выказывал смущения, держался уверенно и производил благоприятное впечатление. Он даже пытался прийти на помощь свидетельнице, попавшей в столь щекотливое положение. Он заявил, что она хорошо приняла его, проявила о нем заботу и только он один виноват в том, что между ними возникли интимные отношения. Ему бы не хотелось, чтобы это стало предметом пересудов. Слова его были одобрительно встречены публикой. Выступили свидетели, показавшие, что он был храбрым офицером и достойно вел себя на фронте.

А женщина, понуро сидя на скамье, не сводила глаз с обвиняемого и думала: шесть лет плена и тюрьмы, шесть лет! Может, он уже не тот, что прежде. Может, и впрямь виновато роковое стечение обстоятельств. Ведь и она тоже виновата. И то ужасное время… Забыть горе, которое он ей причинил, она не в силах. Но может, не следует так ненавидеть его, если он стал другим. Влажными от волнения руками она сжимала сумочку, лежавшую у нее на коленях, и уже едва ли не жалела, что добилась суда над этим человеком.

А он видел, что она страдает. Когда она говорила, он подумал: пожалуй, мне надо бы признать свою вину. Ведь это генерал заставил меня! Я не хотел этого, но был вынужден. Иначе… Я хотел жить и убил этого мальчугана, таков был приказ. А, черт побери! Не по своей воле я это сделал. Это он, скотина, заставил меня. Крикнуть бы сейчас, что его место тут, рядом со мной, за барьером! И тот, староста, тоже здесь, в зале суда: он же знает, что генерал осыпал меня бранью, грозил арестом… Надо бы во всем признаться — и обрести душевный покой… покой…

Шесть лет за колючей проволокой. А что теперь? Опять за решетку?

Если все рассказать, меня оправдают, думал он. И тут в публике он заметил генерала. Спина слегка ссутулилась, лицо обезображено шрамом. Он глядел на генерала, на его застывшую улыбку и спрашивал себя: какая польза в том, что он обвинит генерала? И что скажут те, кто сидит рядом с ним, — вон тот, и вон тот, и тот тоже, да все они, будь они прокляты! — все, кто приходил к нему в камеру, кто жал ему руку, называл его «камрад», ободрял: «Держитесь, камрад, держитесь! Мы с вами, мы позаботимся о том, чтобы вы и дальше оставались в наших рядах. Главное — будьте солдатом! Нынче это особенно важно, будьте верны своему знамени!» Если теперь он поднимет руку, укажет на генерала и воскликнет: вот кто всему виной! — они не назовут его «камрад», они скажут «подлец». Он останется в одиночестве — изгнанный из их среды, отверженный.

Генерал, худощавый, в сером костюме, улыбался, сидя на скамье. Он думал: процесс идет неплохо. Обвиняемый держится, как подобает солдату. Он не станет болтать лишнего. Надо будет что-нибудь для него сделать, как только его освободят. Теперь снова нужны люди старой закваски.

Староста тоже сидел в зале; приоткрыв рот, опустив руки на колени, он тяжело дышал и время от времени вытирал платком лысину. До сих пор, думал он, офицер и словечком не обмолвился о том, что и я скрепил своей подписью приговор. Не ради меня, понятное дело. Он молчит ради генерала, боится бросить на него тень, чтобы не разоблачить тех, кому генерал сейчас снова нужен.

Адвокат думал о своем гонораре, зная, что он будет несколько выше, чем при обычном процессе. Правда, и трудиться тут приходится не так, как обычно. Но пока все идет как по маслу. В голове у адвоката уже складывалась убедительная речь в защиту обвиняемого.

Зато прокурор чувствовал себя не в своей тарелке. Он заметил, что его коллеги держатся с ним как-то натянуто. Ему казалось, что вокруг него растет стена отчуждения. Особенно остро ощутил он это после одного разговора с председателем суда, который отвел его в сторонку и едва ли не по-отечески внушал ему, что нельзя забывать: прокуратура — объективная инстанция и он, прокурор, прежде всего — историк, отнюдь не революционер. Между тем, создается впечатление, добавил председатель, что он недостаточно ясно это сознает.

Тем не менее прокурор в своей речи осудил действия обвиняемого, назвал его поступок убийством и потребовал для него суровой меры наказания. Но его не покидало ощущение, что перед ним точно ватная стена, поглощающая его слова.

Судья предоставил слово обвиняемому. Выпрямившись, с полным самообладанием стоял тот за барьером. Он говорил, не глядя ни на людей в зале, ни на женщину, напряженно слушавшую его. Он не отрекается от того, что совершил, сказал обвиняемый. Он не отрицает, что командовал подразделением, которому приказано было расстрелять юношу. Но он не считает себя убийцей. Он расстрелял солдата, нарушившего закон военного времени. Перед дулами карабинов стоял преступник, изменивший отечеству в трудную минуту. Сам он не изверг, и ему было жаль мальчика. И о матери его он тоже думал. Но он был солдатом, офицером. Пусть ему вынесут обвинительный приговор. Но он не чувствует за собой вины. А если суд признает его виновным, значит, вина его — в служении отечеству. Этим он может только гордиться. Ему не стыдно за свой поступок, ему стыдно за тех немцев, которые притянули его к суду, хотя вся его вина лишь в том, что он стоял на страже закона и порядка своей родины.

«Невероятно! — думала Ханна. — Боже мой, это невероятно! Ничему его не научили эти годы. Он научился только убивать, только убивать! И вот теперь он опять им нужен».

Она не заметила даже, что суд удалился на совещание, что в зале, в котором царила атмосфера тревоги, перешептывались. Но вот шум стих. Раздался чей-то громкий голос. Подняв глаза, Ханна увидела председателя суда, объявлявшего приговор — торжественно, бесстрастно: «Не виновен».

Обвиняемый спокойно, почти безучастно выслушал приговор, будто председатель объявил нечто само собой разумеющееся.

Все поплыло у Ханны перед глазами, она видела зал, словно сквозь пелену тумана. Голос она слышала, но смысл слов не доходил до ее сознания. Она закрыла глаза и отчетливо увидела себя — мокрые, спутавшиеся пряди волос облепили лицо, и мертвый сын на руках. «Я сойду с ума, — подумала она. — Да я уже сошла с ума». Усилием воли она отогнала от себя этот образ, и голос судьи снова проник в ее сознание.

Судья говорил, что обвиняемый не виновен, что он не совершил преступления, а лишь действовал по законам военного времени. Любая власть, равно как и существовавшая тогда, вправе охранять свой порядок.

Голос продолжал звучать, но Ханна уже не слушала. Она поднялась, постояла немного и пошла к выходу из зала, прижимая к груди сумочку. Люди оборачивались и провожали ее взглядом. Судья запнулся, кашлянул и молча посмотрел ей вслед. Она шагала по плитам сводчатого коридора и уже не слышала, что прокурор потребовал пересмотра дела.

На ступеньках, ведущих в здание суда, она остановилась, она ждала. Людской поток струился мимо, ее окидывали любопытными взглядами. Она их не замечала. Она ждала.

Много лет ждала она его. И вот с минуты на минуту он появится. Он появился — в окружении приятелей, что-то взволнованно ему говоривших. И остановился. Приятели хотели увести его, но он отстранил их и спустился по лестнице, направляясь к ней. «Как она на меня смотрит! Нет, не могу я так просто пройти мимо!» — подумал он.

Ханна смотрела иа него в упор. Все было, как тогда… Его лицо, таким оно врезалось ей в память — синева выбритых щек, светлые глаза.. Каждую черточку в этом лице она узнавала вновь — ничего в нем не изменилось.

Слегка пожав плечами, он сказал:

— Мне очень жаль… Но прошло столько лет. А главное — была война.

Уже открывая сумочку, она все не сводила глаз с его лица. И выстрелила — раз, другой…

Он рухнул у ее ног. Она отступила на шаг. И так и осталась стоять с револьвером в руке, пока ее не арестовали.

Спустя месяц-другой в газете появилось сообщение о том, что в городе А. состоялся суд над некоей Ханной Глаута, обвинявшейся в убийстве. Ввиду чрезвычайных обстоятельств она была приговорена к лишению свободы сроком всего лишь на пять лет.

За пределами города А. вряд ли кто-нибудь обратил внимание на промелькнувшее в газете оповещение, что бывший прокурор городского суда открыл частную юридическую контору и намерен выступать в качестве защитника.

Эрих Кёлер.

Лошадь и ее хозяин.

(Перевод Б. Пчелинцева и Е. Факторовича)[5]

В один прекрасный день, когда мы обедали в нашей маленькой столовой, Отт отозвал меня в сторону и повел на конюшню. Мы с Оттом друзья. Он был на четыре года старше меня и служил кучером, а я простой сельскохозяйственный рабочий и завидовал каждому кучеру нашего кооператива — у них кони!

И вот, значит, Отт привел меня на конюшню, к одному из денников. Лошади, жуя и пофыркивая, стояли перед яслями, не обращая на нас ни малейшего внимания. И только когда мы подошли к Герме, кобыла насторожила уши, повернув к нам свою породистую голову, испустила приветственное ржание. Отт зашел к ней в стойло и сделал мне знак следовать за ним.

Что он задумал? И чего хотел от меня?

Я знал, что этот спокойный, серьезный человек с длинным шрамом на лбу особенно привязан именно к этой гнедой кобыле тракинской породы. В свете лучей полуденного солнца, проникавшего в окно конюшни, шерсть ее блестела, как чистое золото. Мы, молодежь, не раз с восхищением следили за этой кобылой, когда она, гордая и уверенная в себе, пробегала мимо нас, всегда чуть-чуть пританцовывая.

Никто из нас не сомневался, что в прошлом Герма была верховой лошадью.

Какая живость светилась в ее умных глазах! Какая упругость в движениях! Легконогая, она вся была исполнена внутренней силы. Хвост, увы слегка поредевший, она всегда несла на весу. Голову — кое-где уже виднелись проплешины — держала гордо поднятой. Что из того, если правая ее нога едва заметно подрагивала? Казалось даже, будто вместе с тавром — двумя оленьими рогами на левой ляжке — в ее естество проник огонь гордости, стремление быть быстрой и исправной до последнего дня жизни.

— Да, теперь ее уже ненадолго хватит, моей Гермы, — сказал Отт, лаская ее бархатистые ноздри. — А знаешь, ведь с ней связана целая история. То, что Герма — моя собственность, тебе известно. Но мне хотелось бы рассказать о том, как она ко мне попала. Она доживает последние дни, и я хочу излить свое сердце, мне кажется, что тогда разлука с ней будет не такой тяжелой, если ее однажды не станет.

— Вот, — сказал он, — пощупай, — и прижал мою руку к паху лошади. — Здесь!

Я быстро нащупал под кожей что-то твердое небольшого размера и вопросительно взглянул на Отта.

— Пулеметная пуля, ведь она военная лошадь, — объяснил мой друг. — Верховая лошадь майора Ротмана.

Отт сел на ящик из-под мякины и начал свой рассказ:

— В то время Чехословакия была еще оккупирована немцами, и мы стояли в Таусе, маленьком городке юго-западнее Пльзеня. Там я проходил подготовку в горноегерском полку. Точнее говоря, переподготовку, ведь поначалу я служил в артиллерийском конском запасе. Но под Москвой нас расколотили, и я еле-еле ноги унес. В Таусе из меня и мне подобных решили сделать новую боеспособную часть. Одну из отборных частей. Тут-то я и увидел мою Герму в первый раз. Пританцовывая, прошла она перед нами, когда нас построили на плацу. Всадника для нее словно бы не существовало. Мои глаза, смотревшие на нее с восхищением, тоже не видели его. Слишком хороша была лошадь, чтобы стоило хоть взглядом удостоить всадника. Конечно, позднее мне пришлось обратить внимание и на господина майора. Немного позднее и самое пристальное внимание.

Надо тебе сказать, что под Москвой я получил Железный крест второй степени и орден за «отмороженное мясо». Хотя я не больно гордился всякими побрякушками, они помогли мне снискать расположение командира роты. К тому же еще в конском запасе я научился обращаться с лошадьми. Кроме того, отец мой — крестьянин и на конюшне всегда стояла пара одров. Так вот, однажды лейтенант спрашивает меня: «А что, Отт, небось вы не прочь ходить за лошадью господина майора, а?» Я отнекиваться не стал и принялся расхваливать лошадь на все лады. Тогда лейтенант сказал, что Ротману нужен вестовой, который знает толк в лошадях. И он, дескать, замолвит за меня словечко. Я на это не смел и надеяться. Вот так я и познакомился с майором Ротманом.

Странная у него была фигура, у майора Ротмана. Среднего роста, он казался маленьким. Узкий в кости, а казался кряжистым. А все оттого, что шеи у него почти не было и голова как бы была втиснута между плечами; плечи мундира (внизу — вата, вверху — плетеные погоны) всегда казались приподнятыми, вот из-за этого его фигура производила впечатление внушительное.

Голова его тоже достойна отдельного описания. Крупная, но как бы сплюснутая. Плоскоголовый, неуважительно называл я его про себя. Подстриженные под ежик огненно рыжие волосы, скуластое лицо в веснушках, безбородый, безбровый, с бесцветными ресницами над холодными зелеными глазами. Этому человеку и принадлежала моя Герма.

Когда я явился к нему с докладом, он спросил меня, за что я получил Железный крест, — начальство любит задавать такие вопросы. Чтобы владеть лошадью, я готов был запродать душу дьяволу или майору — что одно и то же. Рассказал, что тогда творилось под Москвой. Коротко, четко и ясно, как полагается говорить с таким человеком. Я рассказал, как мы поставили наши орудия у низенькой железнодорожной насыпи, как я с моими лошадьми поехал в ложбину, за насыпь, и как на нее и на наши расчеты посыпался град осколков, и как потом стало попадать и в моих лошадей, как с юга, где прорвались русские танки, на нас понесся огненный ураган. Тогда я уже ни секунды не сомневался, что удержаться дольше невозможно. Я рассказал ему, что собрал всех оставшихся лошадей (большинство издыхало в грязи и снегу) и погнал к насыпи, откуда мне уже возбужденно махали наши; мы еще успели захватить передки и отступить, пока нас не отрезали с юга танки. О том, что мы бросили там наши пушки и даже не успели подобрать всех раненых, я ему, конечно, рассказывать не стал. Одним словом, с того дня я стал вестовым майора и заполучил мою Герму.

Отт задумчиво погладил лошадь.

— Чего только я для нее не делал. Часами чистил ее щетками, полировал до блеска. Я мочился на тряпку и потом растирал ее шерсть. Блестела она, что твой шелк. Я накладывал ей бандажи, чистил копыта, баловал ее разными лакомствами, так что майор даже обозлился на меня и я чуть было не попал к нему в немилость. Будучи еще лошадью майора, Герма все равно принадлежала мне.

Ротман, наверно, это почуял, потому что многое делал мне назло. Когда он выезжал, лошадь блестела, как ясный солнечный луч, а когда возвращался, я едва узнавал ее. Ноги и подбрюшье — в засохшей глине, холка и спина — в мыле… Но меня этим не возьмешь. Чем больше он меня донимал, тем тщательнее ухаживал я за Гермой. Когда у нее появлялись потертости под седлом или на боках от стремян, я с ума сходил от злости. Наездник Ротман был никудышный. В седле держался чересчур прямо, наверное, слишком тяжелое у него было туловище. Чтобы не упасть назад, он, казалось мне, перегибался вперед. Смотреть было тошно, как эта козлоногая чушка сидела на такой горячей лошади. Может, от его неуклюжести я страдал больше, чем Герма. Поэтому и не удивительно, что во мне росла ненависть к майору, тем более острая, что ей некуда было излиться. Ротман без промедления отослал бы меня обратно в часть, заметь он что-нибудь. А я ни за что не хотел разлучаться с лошадью.

Он взглянул на меня, будто просил прощения.

— Ты ведь знаешь, как я люблю лошадей. И что тут удивительного, если ты побывал с ними в огне, в кромешном аду, когда, кажется, небо обрушится тебе на голову и в страхе ты пытаешься найти укрытие среди конских тел. Вдобавок при Ротмане я чувствовал себя в большей безопасности, чем в роте. В конце пятого года войны, надо тебе знать, в немецкой солдатчине не было больше места для героизма. Я в этом убедился после тех дней под Москвой, и, честно говоря, я немного побаивался, что меня опять пошлют на фронт. Мне и у такого начальника было спокойнее, чем рядом с камрадами на передовой.

И вот тут-то я как раз здорово ошибся. Будь я обыкновенным трусом, со мной бы этого не случилось. Но тогда не видать бы мне моей лошади. Настоящий трус учует всякую чертовщину издалека. А я майора не раскусил и вовсю старался, начищая ему, так сказать, ту метлу, на которой он носился по округе.

Этого карлика-великана снедала ярость, которая вырывалась наружу, как только пахло порохом. В его плоской рыжей голове не было места для страха. Чем ближе противник приближался к границам рейха, чем меньше у нас оставалось шансов найти применение полученным навыкам, тем воинственнее делался наш майор. И не то чтобы он был дурак, и не то чтобы он неверно оценивал военное положение вермахта в конце последнего года войны; просто он был офицером-нацистом. С теми июльскими заговорщиками — ничего общего; он знал одно: ему вверен боеспособный полк. А это, как-никак, несколько тысяч в основном молодых, здоровых, хорошо обученных и до зубов вооруженных людей.

Дверь конюшни открылась, и появились первые рабочие. Перерыв заканчивался. Отт поднялся.

— Герма сегодня свободна. Я стараюсь, чтобы ее вообще пореже запрягали. Сейчас поведу ее на выгон. А завтра расскажу тебе, что стало потом с майором, его тремя тысячами солдат, со мной и еще о том, как эта лошадь стала моей.

Мы вывели Герму из конюшни и смотрели, как она с поднятым хвостом, склонив красивую шею немного набок, раздувая ноздри и прядая ушами, рысью уходила к выгону.

— Она такая, — сказал Отт, — гордая и честная. Можешь запрячь ее, и она с поднятой годовой потащит любой груз, покуда не упадет замертво. — С этими словами он вновь исчез в конюшне.

Я вспомнил, что не доел обед, и поторопился в нашу маленькую столовую, чтобы перекусить до начала работы.

На другой день я с трудом дождался назначенного часа. Только мы вернулись с поля, где выкапывали картошку, как я шмыгнул в конюшню, горя желанием услышать от Отта продолжение его истории. Но тут меня ожидало разочарование. Мне сказали, что к обеду Отт вообще не вернется: его послали в лесничество.

Недовольный, я поплелся назад и присоединился к остальным рабочим нашей сельхозартели, которые, развлекая друг друга разными шутками, поджидали обеда. Зато вечером, когда рабочее время подошло к концу и большинство рабочих разобрали свои велосипеды из сараев и покатили по домам, мы с Оттом нашли время для продолжения рассказа. Отт — хороший рассказчик. Он не стеснялся говорить с чувством, хотя в обиходе мы этого стыдливо избегаем. Язык у нас, сельскохозяйственных рабочих, по правде говоря, грубоватый.

Мы сели на ящик из-под мякины; Отт прислонился головой к мешку, набитому тряпьем, и продолжил свой рассказ:

— Тебе, наверное, приходилось слышать, что за пять минут до звонка, когда Красная Армия готовила прорыв к Одеру, некий генерал Чернер заставил говорить о себе не только в Чехословакии. Совсем недавно он вернулся в Западную Германию. Очень может быть, что долгий плен в Советском Союзе не прошел бесследно для этого генерала, что он одумался и никогда не будет вести такой войны, как в то время. А тогда он хотел продолжать войну любой ценой и готов был мобилизовать всех до последнего человека. Сколько нас пошло из-за него на смерть, не могу сказать тебе точно. А имело ли смысл продолжать сопротивление, ты увидишь на примере нашего полка.

Последнюю военную зиму мы провели в Таусе. То было время маневров, марш-бросков днем и ночью, стрельб и прочего ружейного шума.

У нас был большой полигон, на котором мы ползали в дождь и снег, во всякое время суток. Спервоначалу там были поля. Я припоминаю, как я туда попал, еще летом, со своей ротой. Хлеба уже созрели. Зацвел, зазеленел картофель. Мирный ландшафт, войны словно и в помине па было. И тут нас впервые напустили на это поле. Мы ползали по-пластунски среди картофеля, окапывались в высокой ржи, обстреливали из гранат какое-то заброшенное подворье, веселясь при виде разлетающихся красных черепиц крыши. Мы забрасывали гранатами опушки мирного леса, так что вокруг стоял невероятный гул, и со штыками наперевес бросались в атаку на воображаемого противника. Лес содрогался от нашего крика.

Это происходило летом сорок четвертого. Нас все еще муштровали для наступления. Мирный ландшафт стал неузнаваемым. Рожь была растоптана, луг исполосован взрывами, опушка леса кровоточила.

А сейчас пришла зима, и я уже был не в своей роте, а состоял при майоре и чувствовал себя более или менее в безопасности, ибо еще не подозревал, что за человек этот Ротман.

У них на полигоне появилось новое оружие: фаустпатрон. Настоящее чудо! Унтер-офицеры вовсю нахваливали его. Как он удобен в обращении! Какая точность попадания, какая пробивная мощность! На расстоянии ста метров подобьет самый тяжелый танк. С одного выстрела подожжешь дом, разворотишь бункер и так далее.

В то время как они до одури упражнялись с этой новой штуковиной, разбирали, собирали, пробовали стрелять из разных положений по металлическим болванкам, в то время как за две недели такой учебы произошло три смертных случая, я ходил за моей Гермой, как мать за любимым ребенком.

Однажды я получил приказ взять новую лошадь из обоза. Этому приказу предшествовал следующий разговор между мной и майором:

«Отт, вы ведь умеете ездить верхом?»

«Так точно, господин майор!»

«И вы как будто не трус, Отт?»

«Нет, господин, майор! — а про себя: «Это еще к чему?»

«Слушайте внимательно, Отт, что я вам скажу. Вы получите лошадь и с сегодняшнего дня повсюду будете меня сопровождать. Пришли новые времена, Отт. — Он говорил со мной, как с придурком. — Придется вам, следовательно, потренироваться. Хватит сдувать пылинки с лошадей. Вы знаете, что вам делать. Как только я слезаю с лошади, вы отводите ее в укрытие, но чтобы в любую минуту она была у меня под рукой. А вообще вы всегда будете ездить за мной следом. Если память мне не изменяет, у вас в этом ость кое-какой опыт. Все ясно?»

«Так точно, господин майор!»

«Итак, явитесь к начальнику обоза. Я уже обо всем договорился».

Я, наверное, стоял дурак дураком в первые секунды, потому что Ротман вдруг потрепал меня по плечу и сказал фамильярно:

«Не то еще будет, Отт».

Я отправился в путь, охваченный невеселыми мыслями… Казармы нашего егерского полка находились за городом, а наш полковой обоз — прямо напротив товарной станции. Проходя по романтическим улочкам я закоулкам маленького богемского городка, я размышлял о смысле этой странной беседы с моим начальником. Выходит, теперь у меня будет своя лошадь и я буду сопровождать майора в его поездках. Похоже, ожидаются перемены. Вообще-то наши офицеры не особенно стремились к тому, чтобы их сопровождали рядовые. Насколько я знал, так было раньше, в колониальных войнах, когда некоторые офицеры использовали вестового — или боя, как их там называли для личной охраны. Значит, я стану чем-то вроде телохранителя. Мысли мои понеслись галопом. Из меня, видимо, хотят сделать сторожевого пса, охраняющего своего господина. Как это он сказал? «Вы будете ездить за мною следом!» Я словно оледенел. Чтобы его «нечаянно» не подстрелили свои же? Так вот она, та безопасность, о которой я мечтал! Вот как она выглядит. Я нужен, чтобы «улавливать пули». Конечно, скоро начнется что-то серьезное, и Ротман хочет предоставить своим солдатам полную возможность показать, чему их научили, дав им заодно случай послать ему пулю в спину. Ротмана у нас недолюбливали даже в среде офицеров. Всякое могло случиться… Потом я подумал о Герме. Он наверняка хотел иметь лошадь всегда под рукой — на случай бегства.

Я представил себе бегство на этой замечательной лошади: я мысленно видел, как стрелой лечу по полю, и мне казалось, будто даже огненные пальцы пикирующих бомбардировщиков не могут настичь мою уносящуюся тень. Ясное дело, это преувеличение, но всегда, когда я думал о моей легконогой Герме, я фантазировал.

Я думал о Герме, и будущее представлялось мне уже более сносным, а мой жребий — быть пулеуловителем — не таким страшным. Я жил мыслью, что Герма станет моей судьбой-спасительницей; точно так же другие верят, что их спасет молитвенник, колода карт или портсигар в левом нагрудном кармане.

Думая об этом, я подходил к вокзалу. На широкой привокзальной площади свистел ветер, гнавший поземку по серому булыжнику. Сама площадь и прилегающие к ней улицы были безлюдны и пустынны. Напротив охраняемой товарной станции находились бараки и складские помещения. Там же была и конюшня. На всех углах и при входах стояли часовые. Мне показалось, что склады находятся чересчур далеко от казарм. Слишком все разбросано — трудно охранять. А ведь мы были для чехов все равно что кость в горле. Мы надоели им до смерти. Они нас в свою страну не звали, а мы — здесь и живем на их счет. То, что хранилось на наших складах, большей частью принадлежало им. Вот мне и подумалось, что склады слишком далеко от казарм. Как ни крути, они для нас все: здесь наше продовольствие, горючее, боеприпасы. Как это мне раньше в голову не приходило! Чехи — вовсе не робкого десятка…

Одни из часовых проводил меня в помещение склада.

Позднее я пытался дать себе отчет в том чувстве, которое я испытал, получив новую, собственную лошадь. И ничего у меня не выходило. О радости не могло быть и речи: кто же станет радоваться, получая лошадь, верхом на которой ты будешь прикрывать спину своего начальника. И сама она меня тоже не радовала, хотя вообще я очень люблю лошадей. Больно уж сильно затмевала этого гнедого, розовогубого жеребца, спокойно глядящего на меня, другая лошадь, тракинской породы, в которой я просто души не чаял. Когда я садился в седло, я не испытывал ни радости, ни горечи. На душе у меня было так же пусто и мертво, как на привокзальной площади. Я просто выполнял приказ, вот и все. Потом мне стало жаль гнедого: нет, не потому, что он погиб — это могло случиться и с Гермой или со мной, например. Я пожалел его, ибо судьба обошла гнедого, лишив того единственного, что придает смысл жизни лошади, — любви взамен верности. И лишил его этой любви я, я, которого он нес на себе сквозь огонь и воду. Когда он упал и дым от разорвавшейся гранаты рассеялся, так что я смог увидеть, что на земле еще что-то копошится, я мысленно вздохнул с облегчением: слава богу, это всего лишь гнедой, с Гермой ничего не случилось. Вот видишь, выходит, и коня можно обмануть, даже предать, ведь конь — это не простое животное, это друг.

Мой приятель прервал рассказ, посмотрел на денники — влево, вправо. Конюшня была скудно освещена двумя маленькими лампочками. Мы вдыхали теплый, терпкий запах сена и лошадей. До нас доносились звуки трущихся друг о друга зубов и мягкое пришлепывание губ — они ели. Приятные, мирные звуки.

Я подумал, что многие из нас обращались с лошадьми так, словно они одушевленные механизмы, которые ускорят шаг, ежели на них прикрикнуть, и побегут, если их стегануть. Отт никогда не стегал лошадей, хотя не все наши рабочие коняги подчинялись ему с такой же охотой, как его Герма. Большинство из них отупели, не реагировали на повода, ожесточились от бесконечной работы и привыкли к кнуту.

Я размышлял о последних словах Отта. Лошадь — это друг, и она остается им, будь то в войну или в мирные дни. Своего отношения к человеку она изменить не может. Зато человек способен перемениться. Он может использовать во зло силу лошади на войне. И он же прибегает к ее помощи, возделывая плодородные поля. У нас в хозяйстве на многих работах лошадей уже заменили эмтээсовские машины. Сейчас нашим лошадкам не приходится трудиться и вполовину так тяжело, как в начале первой пятилетки; и все же они и по сей день остаются нашими непременными и верными помощниками, что бы мы ни строили в своем сельскохозяйственном кооперативе.

Я снова обращаю свои взгляд к Отту, который продолжает рассказывать:

— Итак, поскакал я на гнедом к себе; устроил ему закуток в конюшне недалеко от Гермы, но и не слишком близко, чтобы они не покусали друг друга и не ели овес из одной кормушки. Потом я положил в его денник охапку соломы и пошел к Герме. Настолько неблагородным, чтобы подкармливать Герму за счет гнедого, я все-таки не был. Овес и сено распределялись по справедливости. Я даже давал гнедому чуть побольше — ведь он крупнее. Герма же была очень привередливой. Стоило в овсе оказаться небольшой добавке ржи, как у нее начинались колики. И помолу овес не должен быть мелкого — лучше не надо его вообще. Отруби не должны пахнуть мышами — не то что мышей, одного их духа Герма не выносила То, что мой гнедой поедал запросто, Герме могло повредить. Забот у меня с ней было хоть отбавляй.

Переделав свои дела в конюшне, я отправился на вещевой склад, чтобы получить рейтузы. Так мне наказал майор: он-де не потерпит меня рядом с собой, если на мне будут простые брюки. Я все понял: человек должен погибать гордо! Ловить на себя пули? Прикрывать его спину? Да, но ни в коем случае не в солдатских брюках. Что ж, пусть меня экипируют как положено, по всем правилам, В последующие дни я все время держался рядом с Ротманом.

Как-то утром мы ехали в хвосте длинной колонны на полигон. На полдороге нам встретились роты третьего батальона. Угрюмые, все в грязи, после бессонной ночи, шли они мимо нас. Они возвращались с ночных учений. Даже шанцевый инструмент, казалось, позвякивал недовольно. Один из унтер-офицеров что-то прокричал. На горизонте появился майор, а раз так, надо затянуть песню. Замерзшие, с воспаленными глазами, они должны петь! Неясное бормотание прокатилось по рядам, волна его взбухла, но тут же опала. «Вы что, не знаете, как поют?» Сейчас ругались уже несколько унтер-офицеров. Офицеры, в основном лейтенанты из молодых, молчали. Им все было безразлично: и проклятия одних и недовольство других. Каждый день их могли отправить на фронт. Все они не были новичками. После почти шести лет войны новичков больше не было вообще. Тот офицер, кто перед предстоящими боями хотел иметь какой-то авторитет у своих солдат — а кто этого не хотел? — старался обращать поменьше внимания на строевые песни и другие мелочи. Лишь унтер-офицеры продолжали покрикивать. По привычке, по злобе или из низкопоклонства перед офицерами. Но и они скоро умерят свой пыл. А кто не перестанет шпынять рядовых, тот, безусловно, болван. Между собой солдаты частенько рассказывали истории, в которых главную роль играл убитый исподтишка солдатский притеснитель. Мы жили в такие время, когда только собственная жизнь обладала известной ценностью. «…бу-у-дем с то-о-бой!» — донеслось до нас, неимоверно растянутое, пропетое безо всякого подъема, сопровождаемое шарканьем размокших кованых ботинок.

Слишком много муштры, подумал я, все мы перемуштрованы. Солдаты знали любой приказ на память, знали, от кого, когда и при каких обстоятельствах этот приказ последовал. Рассудок был отключен, они превратились в машины, привыкшие реагировать на поворот руля. Я знал, что мы в состоянии перенести любые тяготы, если только приказы будут доходить до нас; просто невозможно себе представить, что в какой-то день приказа не последует. Тогда конец, машина выйдет из строя. Даже для офицеров эта муштра не по силам. Все ситуации, которые можно вообразить, испробованы ими на учениях. Наступление, отступление, контратака, перемена позиций — и так до блевотины! Рутина заменила собой дух. Полк исправных подручных смерти. Но не приведи господь, чтобы мастер…

Вскоре выяснилось, что мастер знал своих подручных. И не удивительно, ведь он сам сделал из них то, во что они превратились! Ротману пришло в голову провести генеральную репетицию.

Наша колонна разделилась. Первый батальон свернул в сторону. А мы поскакали дальше, напрямик, к полигону.

Вновь увидев полигон, я с трудом узнал его. Они уже довольно долго разыгрывали там позиционную войну. Нам пришлось преодолевать противотанковый ров. Земля повсюду разрыта: траншеи, ходы сообщения, блиндажи, окопы. Сверху они едва припорошены снежком. На дне долины окопы и ячейки наполнились водой, схваченной сейчас тонким ледком. Весь лес сгорел. Черные, обуглившиеся пни торчали из грязного снега. Черно-белое полотно, навевающее тоску. Потом еще один противотанковый ров. Мы свернули в лесную просеку. Среди черных скелетов деревьев офицеры собрались на совещание. Обсуждали обстановку. Я с лошадьми отошел в сторону, в ложбинку.

Мало-помалу я узнавал эту просеку. Здесь мы однажды были в учебном дозоре. Окруженные глазеющими на нас молодцеватыми юнцами из гитлерюгенда, посетившими полк, мы ползли вдоль просеки. Лес тогда был таким зеленым, а мягкая земля так приятно пахла смолой! Возвращаясь обратно, эти олухи пели. «Да, мы солдаты, — пели они, — мы солдаты и останемся ими», — и все такое.

Сегодня тут стоял едкий запах горелого дерева и приторный дух прелых листьев, едва прикрытых снегом. От такого запаха делается тяжело на душе. А где сейчас они, эти юнцы? Наверняка стоят где-нибудь у зениток, в сваливающихся с головы касках, со старообразными лицами, пугливо прислушиваясь к звуку приближающихся бомбардировщиков. До меня доносились отрывочные слова офицеров: «…наступающие танки…», «…второй батальон…» Это о нас. «…отход с боем…», «…командный пункт…», «…рассыпавшись… заранее подготовленные позиции…»

А в это время второй батальон сосредоточился на полигоне по обе стороны рва. В самом же рву находились солдаты противотанкового дивизиона со своими фаустпатронами и связками гранат. Они старались — по мере возможности — выкопать ниши в крутом скате рва. В своих белых маскхалатах (такие у нас выдавались только бронебойщикам) вид они имели довольно странный. Если вокруг, несмотря на оттепель и западный ветер, снег составлял пусть неравномерное, но все-таки сравнительно цельное покрытие, то во рвах он давно растаял и обнажил красновато-коричневую глину. Ров темной полосой выделялся на фоне полигона. И только наши бронебойщики в своих белых маскхалатах казались светлыми пятнами на рыжих стенах. А впрочем, что им оставалось делать? Позицию нужно держать по крайней мере до нового приказа. Считалось, будто изо рва удобнее всего подбить танк. «Ты ждешь, пока он наполовину не повиснет надо рвом, сам ты в это время в мертвом пространстве. И прежде чем он перевалится вперед, ты его щелкаешь» — это одна из теорий, по которым они действовали.

Но пока что никаких танков не было. Первый батальон, изображавший противника, их не имел. Как я уже говорил, мы были егерским полком. Танков и самоходных орудий нам не полагалось. Зато пулеметами, гранатометами и фаустпатронами мы были вооружены до зубов. Так что пока наши бронебойщики могли только воображать себе свою «дичь».

И покуда они торчали во рву, пачкая белые рукава и штанины глиной и мысленно представляя себе суровую действительность, их, наверное, не раз охватывали сомнения в успехе будущей «охоты». Но к чему размышлять? Сегодня ничего страшного не произойдет. Завтра, пожалуй, тоже. А когда оно дойдет до дела, для серьезных размышлений все равно не будет времени. Лучше не думать. На то существуют другие, а приказ есть приказ.

Размах наших учений увеличивался теперь с каждым днем. Иногда на полигоне оказывался весь полк в полном составе. Под лежачий камень вода не течет, говаривал Ротман, заставляя своих офицеров проводить операции крупного масштаба. Сегодня мы разыгрывали отступление. Из слов наших офицеров я смог сделать некоторые выводы. Первый батальон будет наступать. Далеко впереди можно было увидеть опускающиеся белые ракеты, что означало: у противника есть артиллерия и сейчас он переносит огонь на наши позиции. Второй будет метр за метром отступать, отстреливаясь холостыми патронами и дерясь за каждый клочок земли и каждый окон. Все это под чутким руководством офицеров, которые знали правила игры назубок. Все пойдет как по-писаному, хотя противник использует элементы внезапности. Слишком хорошо изучили мы этот полигон, знали, что скрывается вон за этим холмом и за тем поворотом ручья, насколько велик лес и что в нем есть. Нам знаком здесь каждый камень и любой куст.

Придется оставить передовые позиции. Придется выбраться из этого проклятого грязного рва, находясь при этом все время на одном уровне с танками — согласно приказу. Придется занять заранее подготовленную позицию, оставить батальонный командный пункт и построить где-то новый. Собственно, уже выбрано место, где он будет располагаться, этот новый командный пункт. Придется, придется… В конце концов, это всего лишь учения. Жалко, что мы так извозим свое тряпье. Если дойдет до настоящего дела, все будет по другому. Времена четких и точных операций миновали. Сейчас на передовой только импровизируют. А для этого нужно сражаться сжав зубы, фанатично. Знать бы только, за что и какой в этом смысл. Русские стоят у Одера. Со дня на день там может начаться. И тогда — с нами бог! Большинство из нас испытало этот смерч, сметающий все — противотанковые заграждения, надолбы, рвы, пехоту и фольксштурм; я уже не говорю об их артиллерии, с ней я познакомился близко. Нет, времена героизма на фронте миновали. А какие времена сейчас? Да никакие, все дерьмо. Наступают, потому что так приказано, надеясь при этом на некое чудо; сидят в рыжем окопе, наивно полагая, что белые простыни укроют их от глаз летчиков. Цирк, да и только.

На нашей лесной просеке пульсировала жизнь командного пункта. Появлялись и исчезали связные. Негромко переругивались телефонисты, связисты носились туда-сюда со своими катушками кабеля. На капоте легковушки разложен планшет с картами; масштаб один к десяти тысячам, меньше не нашлось. Вокруг сгрудились офицеры, изучая положение, хотя каждый квадратный метр был им знаком в натуре.

Капитан, командовавший учениями, ругался о чем-то по телефону с боевым резервом. Всеми забытый, я стоял с лошадьми в стороне. Майор, казалось, ни в чем не принимал участия. Он словно ждал чего-то необыкновенного. И ото необыкновенное было уже в пути.

Капитан Гельнер был правой рукой майора. Командуя наступавшей стороной, Гельнер получил задание создать момент внезапности. Он должен придумать что-нибудь сверхъестественное, из ряда вон выходящее. Выходит, Ротман, этот ремесленник войны, который давно мог выслужить себе полковничьи погоны, будь он пообходительней где надо, абсолютно точно знал, какова цена всей этой муштры. А то, чего он не знал точно, он, сын торговца, чувствовал инстинктивно: в немецкой солдатчине мораль подменялась организованностью, а боевой дух — слепым повиновением. Он испытывал ужас при мысли о том, что произойдет, если рухнет этот костяк, державший солдата. Вот он и задумал провести генеральную репетицию, отдав капитану соответствующий приказ. Ротман считал Гельнера офицером способным, находчивым и предоставил ему полную свободу действий. Сейчас он сам с нетерпением и любопытством ожидал того, что́ должно случиться.

Гельнер не поленился раскинуть мозгами. Чтобы оправдать тактику отступления Второго, его батальон в количественном отношении считался более сильным. А поэтому ему незачем цепляться за резервы. Гельнер был стреляный воробей. Он знал, что такое танковая атака. Панику, которую вызывает пробившийся танковый клин, он пережил сам. Тут и выдумывать нечего, достаточно показать, как оно выглядит на деле, чтобы порядком озадачить майора с его вторым батальоном и его планами. Но слишком далеко заходить нельзя. Не то вся эта распрекрасная тактика отступления, которую вдалбливал им Ротман, окажется несостоятельной, к общему удовольствию. Итак, майор хотел подвергнуть своих людей серьезному испытанию, хотел быть последовательным, и все-таки он только играл в войну. Так или иначе, конечная цель сегодняшних учений должна быть достигнута: надо показать, как проводится эластичное отступление ввиду превосходящих сил противника и как его затем останавливают. Второй должен укрепиться на заранее подготовленных позициях, а он, Гельнер, в чьей власти продемонстрировать хотя бы отдаленное сходство с подлинными военными действиями, все же не смеет заходить слишком далеко. Опять игра, игра в испытание. Испытание на разрыв, при котором не дай бог ничему разорваться, горькая ирония, вот и все. Служба есть служба. Это закон, которому подвластен и Ротман, очень желавший бы узнать всю правду, и Гельнер, который с превеликим удовольствием показал бы ему эту правду. Однако служба есть служба.

В то время как Ротман ожидал развития событий, в то время как «противник» обрушил сильнейший артиллерийский огонь на противотанковый ров, Гельнер собрал весь свой боевой резерв. Он разбил его на маленькие группы, по шесть человек в каждой. Такая группа изображала собой танк. Двое ведущих должны быть по возможности в плащпалатках или маскировочных костюмах и стрелять от бедра из автоматов, ручных пулеметов 42‑го калибра или карабинов. Остальным четверым оставалось только держаться вплотную к ведущим, чтобы группа не распалась.

Он послал в бой сначала тридцать таких «танков». Приказ: «Взять ров лобовым ударом!» Оставшиеся сорок он послал в атаку немного погодя с тем же приказом. «Пусть первые тридцать я и потеряю, — думал про себя Гельнер, — в конце концов это ведь не настоящие танки». Одновременно он приказал артиллерии перенести огонь за ров, а пехоте перейти в наступление по всему фронту. И вот на пологом склоне холма стала подниматься одна группа за другой, и «танки» пошли вперед. Они не искали укрытий, они не рассыпались в цепь, они выпрыгивали из окопчиков и беглым шагом приближались ко рву. Они были уже так близко, что их можно было окликнуть, и тут поднялась пехота, в атаку пошли две плотные цепи, одна за другой, я почти сплошной линией летели светящиеся пули.

Вот она, неожиданность, да еще какая! Сущность ее в том, что грубейшим образом нарушены правила игры, согласно которым Второму давалось достаточно времени на отход. А времени им не дали. Они с трудом могли сообразить, что произошло. Как теперь быть? Находившиеся несколько сзади гранатометы открыли огонь. Слишком поздно, передовой танк уже был у рва, он «въехал» в него. Его встретили бронебойщики. Но тут же подоспели остальные. Они оказались во рву почти одновременно. И вдруг произошло то, на что Гельнер никак не рассчитывал. Его группки рассыпались, напали на бронебойщиков. И началась потасовка.

Правда, в последний момент автоматчики чуть ли не бегом, но в полном соответствии с приказом отступили; зато бронебойщики, с самого начала находившиеся во рву, оказали сопротивление, и им здорово досталось. Их здесь и поставили, чтобы они отбивали танковые атаки, ввиду отсутствия противотанковой артиллерии. В рукопашной всех их уничтожили, окончательно втоптав в грязь престиж белых масккостюмов.

При таких удачных обстоятельствах просто невозможно оставаться «танками»! Ведь как здорово излить свою злость на эту бессмысленную военную игру в порядочной потасовке! Как здорово врезать кулаком в лицо другого, пусть он такой же, как ты, только из соседнего батальона. Какое удовлетворение это приносит! Ведь все они так молоды, а уже пять или шесть лет в солдатах. И ничего-то они не знали в юности, кроме своей грубой силы. Грубость привита им с десяти-двенадцати лет, возведена чуть ли не в разряд добродетели. Не удивительно, что после «танковой атаки» появились синяки под глазами, ссадины, расквашенные носы — все это мелочи, наличие которых им даже зачтется как знак подлинного боевого духа. Ведущим, в основном ефрейторам, пришлось потрудиться, чтобы навести порядок среди этой свалки. И сразу же они перекатились через ров, пошли вперед беглым шагом, стреляя от бедра. А тут подошли и остальные сорок группок. Заминка продлилась недолго; в действительности этот ров как препятствие большего и не стоил. Разве такой ров без артиллерии удержит «Т-34»?

Первыми результатами своего маневра Гельнер мог быть доволен: дольше необходимого они во рву не задержались. Капитан приблизил к глазам бинокль. Пошла вторая волна. Автоматчики «противника», маленькие, как гномы, метались тут и там, отступая все дальше. Сейчас они карабкались по склону холма более крутого, нежели тот, за которым он, Гельнер, держал в боевой готовности свои части. «Противник» постарается закрепиться на склоне. С того места, где стоял Гельнер, склон был отлично виден. Он заметил, как они быстро установили там несколько тяжелых пулеметов. Вот они уже начали отбиваться учебными ручными гранатами, залаяли пулеметы. Если его «танковые группки» сейчас рассыплются, если у них пороху не хватит, тогда… Ведь, как-никак, это всего лишь муляжи, и довольно странные притом.

Гельнер направил свой клин против правого фланга. Отступающие потянули за собой весь центр. А левый фланг противника еще кое-как держался. Неудивительно — от места прорыва они дальше остальных. Гельнер приказал снять с левого фланга столько взводов, сколько можно, лучше всего целую роту, и не наступать там вообще, а только нажать немного, если противник отойдет сам. Капитан Гельнер был полон решимости бросить в прорыв еще больше сил!

Из обуглившегося леса неожиданно вылетела огненная молния и полетела вперед, а за ней вдогонку торопилось что-то коричневое, быстро перебирающее ногами, — и все это по тылу противника, через снежное поле, к склону. Несколько мгновений спусти эта призрачная картина скрылась где-то сзади, за косогором.

Это были мы, Ротман и я, его «пулеуловитель».

Сообщение о концентрированном наступлении Первого и о мерах нашего батальонного штаба майор выслушивал со все возрастающим беспокойством.

Сначала офицер, командовавший Вторым, не растерялся. Он приказал под прикрытием подразделения бронебойщиков немедленно начать запланированное отступление. Но когда до него дошла весть о поголовном уничтожении бронебойщиков, когда через ров перекатилась первая волна «противника» и накатывалась вторая, он выразил Ротману свое удивление странным поведением людей из первого батальона, это-де против всех правил. И только тогда Ротман, будучи не вправе и дальше молчать, открыл ему положение дел. Это сильно озадачило офицера, ибо он был человеком старой закваски и для него нарушение правил игры явилось чем-то неслыханным. Как это можно ставить под удар выполнение плана дня только для того, чтобы выяснить, как поведет себя часть и ее командир в критическом случае? Но тут он слегка побледнел, и прикусил губу, сообразив, что испытанию-то подвергся как раз он сам. Майор был достаточно бесстыден, чтобы не делать из этого тайны.

Положение командира батальона было тем неприятнее, что он полностью отдавал себе отчет: он не в силах изменить почти ничего. Противник неожиданно прибегнул к массированной танковой атаке. Что остается делать? Свернуть командный пункт и отступить, если не хочешь быть обойденным с флангов. Тем более что сам он находится уже в непосредственной близости к месту боя. Но что скажет на это майор? Омерзительно, этот человек подкарауливает каждое его слово, словно кот шорохи из мышиной норки. Командир батальона решил подождать еще некоторое время. Все равно, как ни сделаешь, будет не так. Приказал резерву выдвинуться в район прорыва. Взвод гранатометов поставил за вторым противотанковым рвом.

А тем временем полевой телефон звонил все настойчивее. Положение становилось тревожным. Как видно, они там, на левом фланге, совсем растерялись. «Разумеется, — кричал он в трубку, — такой поворот событий предусмотрен в плане учения. Это момент внезапности. Мы предпринимаем ответные меры. Прорыв противника будет остановлен. Все в полнейшем порядке. Держитесь! Да, держитесь!» Это слово вырвалось у него сейчас наполовину бессознательно. Слово из тайников памяти. Слово, за которое цеплялся не один немецкий офицер в этом шестилетием блицкриге против Востока. Недоброе слово. Держаться до последнего. Чаще всего это длилось недолго. Собственно, это слово здесь как будто и не к месту, но вот оно раздалось во время больших учений полка господина майора Ротмана.

«Держитесь!» — прозвучало на другом конце провода из трубки, поразив обер-лейтенанта Улига до мозга костей. Приказ, в котором смерть, — и это на полигоне! «Держаться!» — и Гельнер посылает, двадцать новых «танков» на подкрепление. «Держаться!» — и тут уже Ротман — сама неприязнь: «Я все-таки надеюсь, любезнейший, что вы не собираетесь держаться до тех пор, пока противник вас отрежет. Насколько я понял, его передовые танки вышли на линию КП!»

Потом он рявкнул в мою сторону — лошадей, мол! Я вскочил в седло, подвел к нему Герму и держал ее за уздечку, пока майор не сел. Как только он оказался в седле, Герма встала на дыбы и понеслась галопом. Мне было непросто держаться за ней. В лесу все еще как-то обходилось. Но в чистом поле мой гнедой стал заметно отставать. Я проклинал майора на чем свет стоит. Он уже давно скрылся за косогором, а я все скакал, представляя собой мишень для стрелков противника. А если бы и вправду?.. Только на такой лошади, как Герма, можно позволить себе безумные скачки по открытой местности.

Отфыркиваясь и храпя, мой гнедой остановился у кустов, за которыми стояла Герма. Отсюда Ротман наблюдал за подходом резерва. Несколько десятков человек с карабинами и фаустпатронами. Лица их выражали досаду: сейчас им придется повалиться в эту снежную жижу. Позади, за вторым рвом, окопалось несколько человек с гранатометами. А впереди, на склоне, снопы искр сигнализировали, что эти позиции подвергнуты тяжелому артиллерийскому удару. Ротман проехал еще немного, потом слез с лошади и побежал к группе людей, сидевших на корточках за с нежным валом. Стоя с лошадьми, я слышал их разговор. «Вы что, хотите всю роту на этом склоне оставить, Улиг? Разве вы не видите, что ее обстреливает артиллерия? А резерву вы позволяете бежать туда, как баранам, да?» Он-де получил приказ держаться, извинялся обер-лейтенант. Предпринимаются ответные меры…

Ну и командир батальона у нас, подумал я, что он только натворил! Держаться — и погибнуть ко всем чертям! Как все просто, как примитивно. Как легко подчиняться такому приказу, не ломая голову над непонятным, непостижимым. Лишь бы были предприняты меры… Лишь бы оставалась надежда… А может, все-таки не стоило держаться до тех пор, пока?..

Но майор смотрел на вещи иначе. Этот склон не смог бы удержать никто. Ни один посредник не присудил бы склона ему. Он принадлежал сейчас Гельнеру. Этот приказ «Держаться!» убедил майора, что в штабе у него сидит не тот человек. Его штаб испытания не выдержал. Они оказались не в состоянии справиться с такой ситуацией.

Ротман отдал своим людям приказ сдать высоту и отойти назад, тем самым нарушив правила игры, — он не мог не знать, что в настоящем сражении у него бы этого резерва не осталось. Мертвые остаются на поле. «Отводи лошадей! Танки на подходе!» Ротман теперь разыгрывал свой маневр.

Изрыгая огонь, на склон взбирались странные — о двенадцати ногах — «танки» Гельнера. За ними и между ними уже двигалась пехота. Солдаты из первого батальона вошли в раж. Сегодня им наконец-то была дана возможность атаковать по-настоящему. Они наступали вдохновенно, и далеко до них было воякам Ротмана, которые теперь с кислыми минами зарывались по всему фронту в снег и в мерзлую глину. Сегодня первый батальон палил изо всех стволов. Сегодня им не нужно было подбирать пустые гильзы. Сегодня им не надо было экономить на холостых патронах. И поэтому Гельнер бросил в бой всех солдат до последнего.

Ротман, который приказал своему резерву занять позицию на высоте перед вторым и за вторым, то есть последним, противотанковым рвом, теперь злился и приговаривал: «Ну что ж, господин капитан, попробуйте. Вам меня в бараний рог не согнуть!» Он приказал удерживать позицию по центру, а правый фланг немедленно отвести назад. Да, он, майор, был мастер своего дела, а Гельнер — так, подмастерье, и уж, конечно, не гений. У него даже не было карманных часов с хитрым механизмом, посмотрев на которые он мог бы тут же узнать и дату и год. Посредственный офицер с некоторым фронтовым опытом.

Свой фронтовой опыт Гельнер приобрел летом сорок третьего под Орлом. Тем, чем была для меня зимняя битва под Москвой, для капитана полтора года спустя стала битва под Курском и Орлом, которой руководил — разумеется, сидя в Берлине, — сам Гитлер; об этой битве трубил Геббельс, а выиграла ее Красная Армия. Там, под Орлом, в Гельнере что-то надломилось, так же как надломилось в армии фюрера, которая тогда затрещала по всем швам, с той только разницей, что у Гельнера надлом был внутренний и замечал его лишь он сам.

С тех пор Гельнеру стало ясно, что никогда уже он не войдет во вражеский город во главе или хотя бы просто в составе победного шествия. Надо сказать, нажива его беспокоила не слишком — были ведь и здесь свои исключения. Для него дело было скорее в идеале. А его идеал был разрушен.

И вот теперь ему представилась возможность — еще одна возможность! — быть победителем, пусть не в настоящем бою, а на учениях. Он мог еще раз, пусть на учебном полигоне, показать, что значит настоящее наступление. Его солдаты рвались вперед. Такой примерной атаки давно не видели на этом полигоне. Никто уже ничего подобного и не ждал.

В бинокль Гельнер, конечно, узнал Ротмана, восседающего на своей огненной кобылице. Он прикинул, сколько времени понадобится майору, чтобы проскакать те два километра, которые отделяли его от очага боя. Он догадывался, почему Ротман гонит лошадь так, что вестовой едва поспевает за ним.

«Штаб разбит», — пробурчал Гельнер и: «Теперь ты хочешь спасти то, что еще можно спасти. Ты не хочешь признать, что вся твоя выучка пошла псу под хвост. Боишься, что кто-нибудь увидит: все, что мы здесь делаем, — полная бессмыслица. Но я заставлю тебя! Заставлю!..»

Противник оставил высоту. «Ага, ты, значит, идешь ва-банк!» — перевел для себя Гельнер этот маневр. Его «танки» овладели высотой. Над нею взвилась в небо отливающая свинцовым блеском ракета. «Веду по нашим позициям огонь силами гранатометной батареи с применением бронебойных снарядов», — вот что это означало. И все взвивалась, взвивалась в небо одна и та же бледно-голубая звезда. «Выходит, у них еще что-то есть, есть последнее оружие, чтобы отбить атаку».

Но вместе с тем для капитана это было условным сигналом. «Кончай атаку!» — вот что означала ракета. «Вас понял». Следовать приказу майора, дать ему возможность закрепиться по фронту, — ну уж дудки!

«Но ведь это же профанация! — взбунтовалось что-то в Гельнере. — Противник прекращает наступление, потому что так приказывает майор; майор, видите ли, не желает знать, что его бронебойные снаряды — дерьмо. Хотя он-то, конечно, об этом знает, просто не хочет, чтобы солдаты знали!»

Гельнер лихорадочно обдумывал положение. Шесть или восемь гранатометов и по меньшей мере сорок «танков» имеются в наличии; вдобавок к ним он мог бы послать еще десяток. Теперь «противник» оказывал более энергичное сопротивление в центре, а левый фланг его обороны отходил назад. В этом месте можно было бы собрать силы и бросить их по центру. Это бы еще ухудшило положение Ротмана.

У Гельнера, как я уже сказал, лопнула внутри какая-то пружина в том самом сорок третьем. Теперь его так и подмывало ослушаться приказа начальника. В конце концов, это ведь был не прямой приказ, а, скорее, намек. Точной договоренности относительно этой игры, принявшей теперь столь серьезный оборот, между ними не существовало. Гельнер отдал приказ овладеть вторым противотанковым рвом.

— Ты, наверно, думаешь, — сказал Отт, — я, мол, не мог знать о том, что происходило с Гельнером, или с Ротманом, или еще с кем другим?

Да!.. Нельзя увидеть, что у другого человека в голове. Если хочешь сказать, о чем он думает, надо сначала все обмозговать! Иначе ничего не выйдет. И потом, нужно уметь наблюдать, нужно разбираться в людях. И еще, нужно разбираться в том времени и в тех обстоятельствах, в которых человек живет. Так вот, мне думается, что я это умею.

Сказать по правде, тогда я не сразу понял, что творится вокруг меня. Часто, а лучше сказать постоянно, я думал об этом, ломал голову над скрытыми причинами всех этих событий и раздумывал о бессмысленности войны вообще. И я пришел к выводу: что бы человек ни делал, о чем бы он ни думал, все должно исходить из жизненного опыта, который откладывается и перерабатывается в его мозгу. Потом сюда вроде приправы добавляется кое-что от его характера, и вот вам новый взгляд на жизнь, новая установка. Теперь я знаю, что здесь играет роль еще и то положение, которое данный человек занимает в обществе. Но что за общество мы составляли? И какое положение мог занимать в нем офицеришка вроде Ротмана? Про Гельнера уж и говорить нечего! Для наблюдений мне было достаточно моего первого опыта. И вот я начал разгадывать мысли интересующего меня человека, исходя из какого-либо его поступка и учитывая сопутствующие поступку обстоятельства. О чем думал человек, совершая тот или иной поступок? — Отт пожал плечами. — Вот что меня интересовало, однако читать мысли я еще не научился. Когда хочешь постигнуть какое-либо событие во всей его полноте, необходимо пораздумать о причинах, побудивших человека действовать так, а не иначе.

Характер человека мне в общих чертах уясняется. Ежели ты всю жизнь ходишь за лошадьми — прекраснейшими, благороднейшими из животных, какие только есть на земле, — ежели ты этих животных полюбишь и задумаешься, отчего у них такой норов да какая у них родословная, уж невольно начинаешь приглядываться и к людям.

У каждой лошади, надо сказать, свой характер, точно так же как и у каждого человека. Лошадь будет даже поумнее иного человека. Если ты, предположим, познал душу лошади, душа человека для тебя уже не загадка. И если ты немного пораскинешь мозгами, то можешь спокойно сказать: «Вот о чем он думал, когда решил поступить так, а не иначе…»

В слово «поступок» я не вкладываю какого-нибудь страшного смысла. Поступки и мысли нашего капитана п даже майора были, в общем-то, не бог весть какими.

А вот почти невероятный поступок совершил одни путевой обходчик из чехов. Мне рассказывали — в самый последний момент, когда огнепроводный шнур уже дымил вовсю, он словно одержимый бросился к мосту и выдернул шнур из опоры. В это время подоспели русские части. Чешский обходчик уберег мост от бессмысленного разрушения, задуманного нашими отступающими частями.

Но это я сказал только затем, чтобы подчеркнуть, насколько убоги были поступки и действия наших офицеров.

Отт подхватил нить своего рассказа и продолжал.

— Когда Ротман понял, что капитан и не думает поддаваться ему, он пришел в неописуемую ярость. У него, правда, еще оставалось несколько так называемых бронебойных снарядов, которыми можно вести огонь из гранатометов, но что с ними сделаешь против тридцати-сорока танков? А Гельнер уже выдвигал весь свой резерв, без которого он пока что мог обойтись, вперед, в район второго противотанкового рва. Превосходство наступающего противника в силе и его тактический перевес стали очевидны. Нерешительность обороняющихся уже перерастала в беспомощность. Еще немного времени, и батальон Гельнера прорвется и от мало-мальски организованного порядка — единственно, на что Ротман еще мог опереться! — не останется и следа. Черт его подери, да как он смеет затевать общую свалку, в которой погибнет его, майора, авторитет! Ротман неистовствовал.

«Он что, учить нас вздумал? Видно, собирается нам показать, на что способны русские? Этот… этот герой из тихонь! — разорялся он. — В седло, Отт! Через две минуты будьте там. Передайте господину капитану — если он не хочет, чтобы его сегодня же перевели в обоз, пусть немедленно отступает!»

Я поскакал и тотчас же увидел связного из батальона Гельнера — он несся на мотоцикле по полю так, что из-под колес во все стороны летела снежная каша.

Пока я, перескакивая через рвы, минуя воронки и чуть ли не наезжая на солдат, гнал своего гнедого, хлопки холостых выстрелов прекратились. Потухло волшебство сигнальных ракет. Солдаты соскребали налипшую на колени глину и тянулись к своим сборным пунктам. Что-то случилось. Учения были прерваны в решающий, более того, в самый последний момент. Победители с неохотой возвращались назад. Видно, произошло то, что уже давно висело в воздухе. Донесение я все же передал, я должен был выполнить приказ.

Когда я возвращался назад, солдаты уже разбирались по ротам. Колонны сбитых с толку, возбужденных людей уходили прочь, не дожидаясь общебатальонного построения. Шли не в ногу.

Ротман тоже не стал задерживаться. Во всяком случае, я его нигде не нашел.

Возвращение в казармы походило на отступление, только что по обочинам дороги не валялись оружие и амуниция, ну и трупов, конечно, еще не было. От быстрого марша солдаты тяжело дышали. Я галопом поскакал в голову колонны, но Ротмана и след простыл. Чего ж здесь удивляться, подумал я с завистью, когда у тебя такая лошадка!..

Герма стояла в деннике, еще не расседланная. Не зная, снимать с нее седло или нет, я в нерешительности расхаживал по конюшне.

Ребята из третьего батальона, которых мы повстречали по пути на учения, были чем-то очень взволнованы. Северный корпус походил на разворошенный улей. Обширный казарменный двор был пуст, ни одно отделение не занималось сегодня строевой подготовкой. Возвратившиеся с учения солдаты, пересекая двор, с трудом удерживали строй.

Разошлись поротно, но ненадолго: не больше чем через час вдруг раздались свистки — сбор! Полк был выстроен с лихорадочной поспешностью. Огромных размеров каре опоясало плац, ставший вдруг очень тесным. Офицер, получивший от Ротмана нагоняй за приказ держаться до последнего, велел произвести перекличку. Ротман не появлялся.

Все шло на удивление быстро. Без долгого ожидания кого-нибудь из штабных офицеров, без длинных речей, все коротко и ясно. Через несколько минут каждый знал то, что ему полагалось знать. Полк завтра утром выступает.

Вот наконец и пришел со страхом изо дня в день ожидаемый приказ и теперь, когда он был оглашен, произвел впечатление разорвавшейся бомбы. Посмотреть снаружи на эти огромные серые каменные мешки со множеством впалых оконных глазниц, так ни за что не скажешь, что там, внутри, все кипит, все волнуется. Мы терялись в догадках — а это лучшая почва для возникновения всевозможных слухов. Солдаты укладывали ранцы, упаковывали мешки, получали паек, а кое-кто из наиболее невозмутимых принялся писать письма или открытки, без особой надежды на то, что они будут доставлены по назначению. К вечеру нам выдали также боеприпасы. Рой шершней готовился сняться с места.

Однако на следующий день нам сняться не удалось. В вагоны погрузили только багаж. Вероятно, случилось что-то непредвиденное. Опять пошли догадки. Никто ничего толком не знал.

За все это время я видел Ротмана всего один раз — он приказал мне уложить вещи. Я упаковал все его имущество. Оно составило два солидных чемодана. Один из них Ротман хотел оставить здесь и забрать позднее, после окончательной победы. Его родной город Нордгорн, у голландской границы, был к тому времени в руках англичан. Другой чемодан, с самым необходимым, я отвез на вокзал. Вокзал был забит войсками и полевой жандармерией. Пронесся слух, что по приговору военно-полевого суда расстрелян начальник вокзала — чех — и арестовано несколько железнодорожников. С составлением поездов дело никак не ладилось.

Возвратившись в казармы, я стал потихоньку прислушиваться к тому, о чем говорили вокруг. В общем-то, каждому из нас хотелось знать, что его ждет. На восток или на запад? — в страхе гадали мы. Большинство не сомневалось, что нас бросят на восточный фронт, но кое-кто надеялся, что мы повернем на запад. Для меня здесь вопроса не было. Уже в ходе арденнского наступления было ясно, то нас в любой день могут отправить на западный фронт. Но это зимнее наступление, которое должно было вернуть нам Бельгию и Эльзас, уже давно задохнулось.

Верховное командование было вынуждено перебрасывать на восточный фронт дивизию за дивизией. Красная Армия приближалась к Берлину. Вскоре от столицы ее отделяло не более ста километров. Но «Берлин останется немецким, и Вена снова будет у немцев!» — разорялся Геринг. Теперь стали поговаривать даже о том, что всю нашу армию перебросят на восточный фронт. Поползли слухи о сепаратном соглашении с западными державами. Кто-то сказал, что американцы предоставят нам свободу действий и дадут возможность покончить с русскими. Другой заметил, что сейчас самое время для контрудара и мы их снова погоним назад, в Россию. Многие продолжали уповать на Запад. Правда, один из нас высказался в том смысле, что надеяться не стоит. С тех пор как идет война с Россией, сказал он, мы все время держали на восточном фронте большую часть наших дивизий, а поэтому, мол, теперь уже все равно поздно. И еще он добавил, что после того, как американцы всыпали нам под Арденнами, им навряд ли захочется играть нам на руку. Тот, кто все это говорил, конечно же, был нытик. Слух о том, что теперь мы наконец-то расквитаемся с Востоком, всячески поддерживался. Настроение поднималось. Прошел еще один слух: в Праге восстание; на подавление восставших брошена целая дивизия СС. «Ну, конечно, СС!.. — отозвался нытик. — Они никак не могут забыть того, что чехи укокошили ихнего Гейдриха» . — «Дай время, и чехи свое получат сполна», — говорили другие и не вступали с нытиком в спор. Им очень не хотелось, чтобы он подрывал их моральные устои. Самый боевой дух был у ребят из первого батальона: ведь вчера на учениях они одержали победу.

На другой день полк выступил. В полном боевом снаряжении мы маршировали по городку в направлении к вокзалу. Три тысячи ремесленников войны со своим рабочим инструментом. В последний раз их кованые сапоги гремели по этой пустынной мостовой, в последний раз от стен домов отзывался эхом наш маршевый шаг. В одной из колонн раздался голос запевалы, остальные подхватили. «Егеря охотиться должны», — пели они, делая ударение на «должн-ы-ы». И: «Советы мы загоним в гроб, заго-о-о-ним в гроб», — пели они. А Советы уже со дня на день готовились начать битву за Берлин. И американцы уже продвинулись в Среднюю Германию. И в Праге вспыхнуло восстание. И настроение в отступающем полку было боевое. И полк покинул казармы на день позже по той причине, что кому-то понадобилось расстрелять начальника вокзала.

Все были в каком-то угаре. Передо мной ехал верхом Ротман. Он вел в бой свой хорошо обученный полк. Было бы жаль, если бы эта прекрасная, добытая в трудах выучка, вся эта вышколенность ни на что бы не сгодились. Не заключили бы, упаси бог, мира! Вот какие были заботы у Ротмана. Но он напрасно беспокоился. «Мы будем драться до конца!» — выкрикнул в своей последней речи по радио фюрер, прежде чем навсегда схорониться в своем бункере. Какого-то выскочку он произвел в генерал-полковники и назначил его командующим чешской группировкой. Новоиспеченному генералу Чернеру это повышение польстило настолько, что, исполненный глубокой преданности, он поклялся стоять за дело рейха до последнего солдата. И приказ на выступление полка был у Ротмана в кармане.

Из всех солдат нашего полка, отправлявшегося на Фронт, лучше всего устроился я. Сбивать ноги мне не приходилось, я ехал верхом; мне не нужно было толкаться в товарных вагонах, где солдат было напихано как сельдей в бочке, — я состоял при лошадях. Я мог растянуться на мягкой соломе и под убаюкивающий перестук колес через дверной проем любоваться ландшафтами Богемии и Моравии.

Езда была скучная, с частыми длительными остановками. Железнодорожные линии и вокзалы были забиты транспортами и санитарными поездами. Песни, поначалу доносившиеся из вагонов, смолкли. Наш поезд катил на восток, навстречу наступающей весне. По железной дороге нам нужно было ехать до Брюнна[6]. Там располагался формировочный пункт. Мы увидели тяжелые танковые и артиллерийские дивизии. Все они через несколько дней были отправлены на север, к Моравским воротам. День и ночь мы слышали лязг и грохот проходящих мимо тяжелых соединений. Потом картина изменилась. Юнцы со свастикой на нарукавных повязках, с фаустпатронами на плечах, с болтающимися коробками от противогаза. Лица у них такие, будто они хотят выиграть войну сами. Лица немолодых мужчин выражали совсем другое. Фольксштурм! Их семьи тащились по каким-то дорогам, забитым беженцами. Пожилых мужчин и безусых юнцов с отправкой задержали. Здесь же из военнослужащих, причисленных к люфтваффе, танкистов, оставшихся без танков, солдат разбитых частей и даже из иностранцев спешно формировались соединения.

В Брюнн прибыло еще несколько горноегерских полков. Была сформирована целая горнолыжная дивизия. Теперь, куда ни глянь, всюду мелькали иссиня-серые мундиры с дубовым листом и двумя скрещенными лыжами на рукаве. Вскоре отправили и нас. Наша дивизия укрылась в Бескидах.

Мы валили лес, прорубали просеку шириной метров двести и нескончаемой длины. Ни до, ни после этой работы нам не пришлось так попотеть. Мы безжалостно рубили под корень прекрасные ели, укладывали их вдоль просеки с таким расчетом, чтобы макушками и острыми сучьями они были обращены к противнику. За работой я вспоминал наш сожженный лес под Таусом; правда, в сравнении с Бескидами тот лес было бы правильнее назвать перелеском. Куда бы мы ни приходили, лес погибал. Нам было необходимо поле обстрела. Под Москвой у нас поля обстрела было хоть отбавляй, но это не помогло. Теперь мы на сотнях гектаров уничтожали лес, выгоняли из него все живое и устраивались в засаде.

Наш полк занял на просеке позицию длиной в пять километров. Иными словами, мы устроились прочно. Лишь теперь Ротман обнаружил свое истинное лицо. Он все старался держаться поближе к полку. Опасаясь партизан — а они были в этих лесах, — штабы расположились не слишком далеко от переднего края. Ротман избегал штабных дел и, когда только мог, перекладывал их на капитана Гельнера, а сам в урочное и в неурочное время инспектировал боевые позиции. Объехать этот, как он выражался, «участочек» было делом нелегким. Приходилось спускаться и подниматься по сыпучим откосам. Там, где только можно было передвигаться на лошади, да и то, если ее нещадно хлестать — а такую лошадь, как у Ротмана, нахлестывать не было надобности, — мы выбивались из последних сил. Ротман не щадил никого. Ни людей, ни животных. Часто мне казалось, что он вообще ни во что не ставит Герму — это прекрасное создание природы, а уж о людях и говорить нечего. Сам он, видимо, усталости не знал.

Для того чтобы добраться до позиций гранатометной батареи, нам нередко приходилось спускаться в заросшие кустарником овраги, продираться сквозь заросли, приходилось ездить вдоль просеки, и всегда получалось так, что я оказывался на более опасной стороне. В конце концов мне пришлось свыкнуться с тем, что я играю роль мишени.

Нет, капитана Гельнера в обоз не перевели. Наоборот, майор назначил его своим заместителем, хотя и не официальным, но с самыми широкими полномочиями. Такие, как Ротман, мстят по-своему. На полигоне Гельнер усердствовал, пусть-ка теперь покорпит в штабе.

Но Ротман слишком хорошо знал, что на этот раз с собственной инициативой ему выскакивать не к чему. При таких малых масштабах, когда управление боем особой проблемы не представляет, он все дело переложил на Гельнера. Уж русские-то собьют с него гонор, с этого господина капитана! А посему Ротман почел за лучшее держаться поближе к переднему краю и поднимать боевой дух своих солдат — единственное, что Ротману еще оставалось. Штабной офицер, сбежавший из штаба. Мастер, не доверяющий своим подмастерьям и покидающий свою контору для того, чтобы приглядывать в цеху.

Ротман с самого начала говорил, что прорубать в лесу просеку — несусветная глупость. Просека выдает позиции войск и лишает их маневренности, просеку надо защищать, а значит, ставить себя под артиллерийский обстрел противника. Держать оборону на просеке — все равно что обрекать себя на верную гибель. Опасения Ротмана полностью подтвердились. Помнится, я даже немного зауважал его. Хотя и ненавидел по-прежнему из-за Гермы, которую он вконец заездил.

Все произошло так, как предсказывал Ротман. Сначала наши ввязались в перестрелку не то с передовыми частями, не то с разведкой противника — он появился в горной части леса. Потом русские нанесли нам несколько пробных, но весьма ощутимых ударов и вышли к просеке. Всю ночь и весь следующий день они продолжали оказывать на нас давление. Наша линия обороны, обозначенная широкой просекой, систематически прощупывалась. Затем над нами начали кружить разведывательные самолеты, с которыми мы ничего не могли поделать.

И вот однажды утром лес, показалось нам, вздрогнул.

Тяжелая артиллерия русских вела непрерывный огонь по просеке и расположенным за нею позициям. Наши ощетинившиеся сучьями сосновые заграждения превратились в щепки. Стволы взлетали на воздух и, падая, ложились поперек просеки, создавая таким образом отличное прикрытие для наступающих. Деревья толщиной в два обхвата переламывались, словно тростинки. Никакой ураган не мог бы сравниться с этим шквалом огня. Снаряды рвались в кронах деревьев и обрушивали на нас осколки. Однако оставить просеку, уйти из зоны огня мы не могли.

Любое оборонительное сооружение имеет тот недостаток, что оно неподвижно; по нему можно вести прицельный огонь. Тот, кто укрывается за оборонительным сооружением, либо держится вместе с ним, либо погибает. Мы не погибали, нас попросту вгоняло в землю.

Пока шел артобстрел, мы с Ротманом находились на одном из откосов, где было затишье; отсюда мы могли наблюдать чуть ли не за всей оборонительной линией нашего полка. Ротман стоял словно окаменелый. Теперь там, впереди, ничего уже нельзя было сделать. Оставалось только ждать и молиться. Действовать можно было лишь после прекращения огня. Это значило — как можно скорее выдвинуть вперед резервы и поспешить наверх, на помощь тем, кто еще останется в живых. Это мы защищали просеку, а не она нас. Мы жертвовали жизнью, и это только ради того, чтобы удержать в руках вырубленную в лесу полоску. Умопомрачительная стратегия. Ничему мы не научились за шесть лет войны, ровным счетом ничему, разве что «искусству» отступать. В лесу и в горах даже не раздавалось эхо — такой стоял кругом гул. Мы затаились и выжидали. Чем дольше мы ждали, тем очевиднее становилось, что все это уже ни к чему. Противник, видно, и не думал о прекращении огня. Дьявольщина, нельзя ведь часами стоять и не знать, что тебе принесет следующее мгновение!

Наконец Ротман решил проверить, как у него обстоят дела с резервом. На этот раз мы продвигались гораздо медленнее, чем обычно. Казалось, стена огня, дыма, осколков и щепы начала мало-помалу отступать. На самом же деле свистопляска разрывов угрожающе надвигалась. «Они идут на нас! — кричал Ротман. — Вперед! Выдвинуть резервы! Будем контратаковать!» — «Бегство вперед!» — мысленно перевел я, вне себя от ярости. Стремясь уйти от огненного вала, Ротман почел за благо вступить в бой с пехотой противника.

Связных майор отсылал назад, отдавал приказы, теребил своих офицеров, чуть ли не галопом скакал в гору и при этом то и дело нахлестывал Герму. Я старался не отставать от него, по пути порвал о сучья мундир, расцарапал лицо так, что по щеке потекло что-то теплое, но я уже не обращал внимания на такие пустяки. В голове у меня бессмысленно стучало: «Только бы все обошлось! Только бы все обошлось!» Как будто все давно уже не рухнуло.

Мы были почти на самом верху, на одной из плоских вершин. Прямо перед нами встала стена огня, за спиной слышалась отдаленная стрельба пехоты. Но отдельные выстрелы раздавались и совсем рядом. Стена надвигалась на лес. Ротман спешился, его сапоги и брюки были покрыты мыльной пеной лошади. Я выглядел не лучше. С лошадей градом лил пот, они все еще подрагивали от перенесенного напряжения. К животным во мне не было ни сочувствия, ни жалости. Во мне сидел только страх. Лишь бы все обошлось! У Ротмана на душе, наверное, было еще хуже. Но даже сейчас он старался держаться молодцевато. Ротман бросал в бой подходившую пехоту — солдат из первого батальона, гельнеровских героев полигона. Ротман двигался в их рядах одним из первых и, размахивая пистолетом и что-то крича так, что у него вздувались вены, бросался то к одному, то к другому краю этого дьявольского котла. Солдаты следовали за ним. Пригнувшись, они бежала навстречу гибели.

С вершин деревьев на землю обрушивались тысячекратные удары огненных молотов. На земле, будто сотворенные рукой кудесника, возникали кругообразные воронки, исторгавшие прогорклый, ядовитый дым. Я отвел лошадей подальше и втиснулся между ними; я видел подброшенные взрывами человеческие конечности, видел, как один солдат, остолбенев на секунду и выпучив глаза, уставился на свой живот — это был уже не живот, а исходящее тепловатым паром кровавое месиво, — потом, словно в чем-то разочаровавшись, упал наземь. Искаженные страшным криком лица были обращены к небу. Я стоял возле лошадей и тоже кричал страшным криком. Меня тошнило, из меня выходило все, что сидело внутри, — страх и дурнота, смешанная с крепким запахом водочного перегара. В промежутках между приступами тошноты принимался кричать снова: «Ужас!» Только это, одно это слово: «Ужас!» Неужели на земле не осталось ничего человеческого?

Будь я с нашей частью, я, ни о чем не думая, держался бы рядом с Ротманом. Но если ты должен стоять на одном месте и смотреть на все это, когда мог бы бежать, а тебе надо оставаться на месте и ждать человека, которого, может, давно разнесло на куски, — уж тут ты страху не оберешься и, хочешь ты этого или нет, шаг за шагом начнешь отходить. Одному всегда невмоготу, если только он не защищает чего-то своего, кровного.

Нет, Ротмана не разнесло на куски. Словно из-под земли он вырос рядом со мной, вскочил в седло и, не сказав ни слова, поскакал вниз. «Похоже, его турнули из ада, взяв с него выкуп — тысчонку солдат», — подумал я. Ошалелый, все еще не в себе, я последовал за ним к командному пункту батальона. «Мы еще продержимся, — говорил Ротман, обращаясь к офицерам. — От огня мы ушли, теперь мы с русскими, как говорится, лицом к лицу. — В его голосе послышалась угроза: — Мы должны продержаться!» Потом мы повернули обратно к штабу полка.

Штаб располагался в хорошо укрепленном блиндаже. Адский гул, который стоял на позициях, сюда почти не доносился. Но обстановка была еще напряженнее, хоть в петлю полезай. Что нас ожидает? Победа или поражение? И еще важнее: сколько времени это будет продолжаться?

Доклад Гельнера был малоутешительным: на левом фланге что-то стряслось. Противник форсировал просеку и готовится занять плацдарм. С тех пор как Красная Армия, укрепившись на Сандомирском плацдарме, прорвалась к Одеру, к таким донесениям приходилось относиться серьезно. Поэтому Ротман тут же заорал во все горло: «Сворачивайтесь! Сворачивайтесь, пока не поздно!» — «Да нам-то зачем? Это ведь не на нашем участке! Нас это не касается. Пусть распоряжается штаб дивизии, это его дело», — пренебрежительно отвечал Гельнер. У Ротмана на лбу вздулись вены. Этот Гельнер становился все строптивее. «Неважно. — Ротману удалось сдержаться. — Пусть штабники из дивизии катятся к… Мы еще какое-то время продержимся, даже если потеряем в боеспособности. Все резервы — на просеку! Поставьте заслон! Ночью мы отойдем по всему фронту. Оставим эту чертову просеку. У нас за спиной еще полсотни километров леса, а значит, большой оперативный простор, им не удастся стереть нас в порошок!» Ротман сел за телефон.

Слева от штаба полка располагался командный пункт дивизии. Там же находился центр нашей обороны. Еще левее линия обороны должна была спускаться вниз и проходить по широкой долине — там, где Одер, скованный отрогами Судет и Бескидов, поворачивал на север к Моравским воротам. Там тоже не утихал бой. Иными словами, мы стояли на самом краю правого фланга. Предполагалось, что справа от нас линия фронта меняет направление и уходит на Вену. Но точно этого не знал даже майор Ротман, который теперь чертыхался, не стесняясь в выражениях, на чем свет стоит поносил командование. Мне даже послышалось нечто вроде «безмозглых баранов». С дивизией у него уже не было никакой связи. Ротман решил не дожидаться наступления ночи и отдал приказ отходить немедленно.

Мы начали отступление. А первый батальон, еще недавно гордость нашего полка, остался на просеке — убитые, раненые; остальные пропали без вести.

Ночь была лунной, мы все отступали и отступали, двигались, будто призраки, а по пятам за нами следовали передовые части Красной Армии. Они не давали майору времени для осуществления задуманных планов. Он пытался внести хоть какой-нибудь порядок в отступление своего полка. Больше всего его раздражала полная неосведомленность относительно того, что же сталось с дивизией и что творится на левом фланге. Ротман предпринимал отчаянные попытки восстановить связь. Все тщетно. Наш фронт был прорван по центру. На рассвете Ротман отдал приказ наступать в направлении левого фланга. Цель: любой ценой соединиться с соседней частью. Каждый шаг нам давался с трудом. Через пять километров наша контратака окончательно захлебнулась. Потрепали нас изрядно, треть живой силы мы потеряли на просеке, да и во время отступления тоже были потери. Весь этот день мы отступали беспрерывно. Офицерам приходилось зорко следить за тем, чтобы по пути мы не выбрасывали ничего тяжелого, например, минометных стволов, плит или амуниции к гранатометам.

Ночью противник прекратил преследование: мы выходили на оперативный простор. Перед рассветом мы остановились. Волнистая, с пологими холмами местность раскинулась вокруг. Леса перемежались лугами, угрюмый ельник сменился лиственным лесом, но листья уже облетели. Деревья стояли сиротливо и не закрывали видимости. Для раненого хищника, который готовится к своему последнему бою, это было не самое лучшее место.

Солдаты начали окапываться. Из гор нас вышвырнули, и мы судорожно цеплялись за предгорье.

Ротман опять принялся объезжать фронт. Теперь фронт стал гораздо короче. Собственно, это был скорее очаг сопротивления. Мой гнедой жеребец понуро плелся за Гермой — вот так же уныло денно и нощно плелся и я вслед за Ротманом. Дьявольщина, ведь должен же человек когда-то спать! Ничего, скоро мы все уснем.

В этой обстановке Ротману вдруг, захотелось узнать, как солдаты и офицеры подчиненного ему полка поведут себя в такой неразберихе. Отрезанные даже от дивизии, которой, верно, уже и не существовало вовсе, они теперь могли полагаться только на себя. Утром, объявляя приказ перед строем полка, он сказал: «Мы окопаемся по полукругу на откосах вот этих двух холмов. Если будет необходимость, займем круговую оборону. По ходу дела вон в ту деревню, за холмом, вышлем дозорных. Они должны выяснить, нет ли в деревне партизан и можно ли ее использовать как объект прикрытия на случай, если нам снова придется отступить. А пока мы должны держаться!»

Держаться! Опять оно, это неотвязное, ненавистное, самое что ни на есть распроклятое слово! И на этот раз его произнес майор Ротман, который сам это слово ненавидел и страшился его. Держаться — сколько же можно?

Наш командный пункт расположился за редкой дубовой рощицей, деревня осталась в тылу. Вернувшиеся к полудню дозорные донесли, что в деревне стоит батарея из пяти шестиствольных минометов. Ротман тут же ухватился за это известие как утопающий за соломинку. Не медля ни секунды, он помчался в деревню. Старший вахмистр, командовавший батареей, обещал поддержку огнем, если Ротман даст ему два взвода пехоты для прикрытия. Жители деревни разбежались по окрестным лесам; кое у кого было оружие. Минометчики чувствовали себя неуверенно. Ротман глаз не мог оторвать от сочлененных в единое целое минометных стволов: для себя он уже все решил. Кроме этой батареи, поблизости не было ни одной нашей части, только далеко на юге к линии железной дороги стекались наши разбитые соединения — об этом нам сказал старший вахмистр. У Ротмана — теперь он был сам себе начальник — была не только спасительная соломинка, он видел перед собой задачу прикрыть с севера наши отступающие части. А полк пусть погибает. С юга ему никто помогать не станет, Ротману даже спасибо не скажут, да никто и не узнает про его геройство. Но если у отступающих останется еще какое-то время для бегства, этим они, видите ли, будут обязаны Ротману. И зайди однажды речь о геройском поступке Ротмана — а это вряд ли могло когда-нибудь случиться, — они бы в лучшем случае многозначительно постучали пальцем по лбу. В те суровые времена — а таких времен мы раньше не знали — каждый был занят лишь самим собой. Наш полк стоял на краю пропасти, готовой вот-вот поглотить нас вместе с нашим обезумевшим командиром.

В деревне неожиданно раздались взрывы: бух-тррах, бух-тррах! Тяжелые гранатометы. Самих выстрелов почти не было слышно. «Назад, в полк! — скомандовал Ротман сам себе и вскочил в седло. — Не выдавайте пока что свою позицию, вахмистр! В крайнем случае я рассчитываю на вашу поддержку». Бух-тррах, бух-тррах! Мы поскакали.

Впереди снова началось что-то невообразимое. По пути нас обстреляли партизаны, притаившиеся в небольшой роще, довольно далеко от нас. Но Ротман к тому времени был уже в укрытии. Он поджидал меня в ложбине. «При случае мне надо будет приглядеть другую лошаденку», — обратился он ко мне и хохотнул, как будто удачно сострил.

До командного пункта мы добрались без приключений.

«Не надо, Гельнер, не надо. Отставить доклад. Я уже в деревне обо всем догадался. Направьте в распоряжение старшего вахмистра два отделения. Пусть прикроет нас с тыла!»

К нам подскочил связной. «Противник вклинился в передний край обороны, наши отходят», — доложил он. «Что? — На висках у Ротмана опять вздулись вены. — Отходят? Вы, наверное, хотели сказать: бегут?»

Я едва поспевал за Ротманом — он несся как угорелый. Мы мчались, словно на карту была поставлена наша жизнь. С тех пор как майору захотелось голыми руками остановить лавину, мы все мчались и мчались куда-то.

Русские гранатометчики свое дело знали. Они уже давно перестали обстреливать наш передний край и перенесли огонь на тыловые позиции. Мы только что добрались сюда. Ротман прошел вперед. Я, как всегда, остался при лошадях. Из редколесья, где стояли обнаженные букв, в беспорядке выбегали солдаты. Майор бросился им наперерез и начал высматривать своих солдат. Ребята из нашего полка с перекошенными от страха лицами норовили не попасться ему на пути. Отводили глаза в сторону. И тут майор поднял пистолет. Сухо щелкнули два выстрела. Один из солдат повернулся, словно собираясь встать по стойке «смирно», и через секунду упал лицом наземь.

«Егеря охотиться должны…» — пришло мне на ум и с тех пор так и засело в голове. «Егеря охотиться должны», а Ротман уже ушел в укрытие и оттуда принялся отдавать приказы батальонам второго эшелона. Выбежав из лесу, солдаты делали еще три-четыре шага и тут натыкались взглядом на пулеметчиков — их же камрадов, которые стреляли короткими предупредительными очередями. Солдаты останавливались и с безнадежным отчаянием в глазах занимали оборону, дожидаясь своих врагов — русских.

Ротман еще раз взвесил положение. Гроза уже грохотала над нашими головами. Я чуть было не оглох от непрерывного гула разрывов. Гнедой жеребец — жалкое, измученное существо — дрожал всем телом. Я грубо понукал лошадей, стараясь заставить их лечь наземь. Вдруг совеем рядом будто полоснула молния, такая яркая, пронзительно светлая, что меня на секунду ослепило. Стало темно, потом перед глазами заплясали голубоватые круги. Когда зрение вернулось ко мне, я увидел, что мой гнедой жеребец корчится на земле. Напрасно я пытался угадать, где у него шея, а где голова. Слава богу, с Гермой ничего не случилось. Я заставил ее встать на ноги, потому что Ротман уже поспешал сюда. Казалось, он начисто забыл, что всего минуту назад уложил из пистолета одного из наших ребят. Он приказал мне: «Скачите в деревню, Отт, да смотрите, чтобы вас по пути не пришлепнуло. Передайте вахмистру — пусть открывает огонь, пусть палит изо всех стволов, иначе нам крышка. Скажите, что отходить мы будем через деревню!»

Но сам он уже ни на что не надеялся. Я поскакал. Я скакал на Герме, прекрасной лошади, которая уже не была прекрасной. Это было отощавшее, вконец заезженное, до невозможности замученное животное. В ней осталось только одно — готовность верно служить людям.

Я скакал низом, через ложбину. Каждый удар копыт уносил меня прочь от гиблого места, власть над которым была у этого дьявола, Ротмана. «Егеря охотиться должны…»

Я кричал, я был в бешенстве. И слишком поздно заметил натянутый над дорогой телефонный кабель — упругий, он хлестнул меня по лбу, потом, словно тетива, натянулся и вышвырнул меня из седла. В ту же секунду раздались выстрелы — опять стреляли партизаны. Герма, которой пуля угодила в заднюю ногу, продолжала бежать, потом поднялась на дыбы и бросилась назад. Я забрался в коричневую глубь листвы низкорослого дубняка. Какое-то время я не слышал абсолютно ничего. Лежал, словно парализованный. По лицу у меня текла теплая кровь, все больше крови, все больше. А потом в ушах опять зазвучало: «Егеря охотиться должны». А потом из деревни неожиданно ударили минометы и надо мной злобно прошипели снаряды. А потом в той стороне, откуда я прискакал, раздалось выкрикиваемое сотнями глоток русское «урра-а!». «Егеря охотиться должны…» И все опять потонуло в громе минометных разрывов. А потом снова послышалось победно нарастающее «урра-а!». Тут я вскочил на ноги и что было духу помчался прямиком к деревне. Я бежал с окровавленной головой, сердце бешено колотилось. «К черту! — кричал я на бегу. — Пора сматываться! Все кончено! Ротман убит! Ротман должен быть убит! Пока он жив, война не кончится. Он нас всех угробит».

У самой деревни уже шла перестрелка с партизанами. «Чего орешь без толку? — крикнул мне кто-то. — Заткнулся бы лучше!..» Он глянул на меня и чуть не сомлел с перепугу: «Это тебя лопатой, что ли, так зацепило, приятель?»

Помню, меня погрузили в машину, и мимо поплыли крыши деревенских домов. Минометная батарея смолкла, она свое отстреляла. Я еще раз приподнялся на локтях. Вдали двигались по направлению к какой-то деревне серовато-желтые точки, их было множество. Потом и они исчезли, я впал в забытье.

Так или иначе, тогда я счастливо отделался, — продолжал Отт, немного помолчав. — Быть бы мне скальпированным, если б не каска — кабель как раз на нее пришелся. Правда, с лошади он меня все равно стащил, и от резкого толчка у меня в затылке вроде хрустнуло что-то. Я потом долго не мог повернуть голову. От любого движения у меня страшно ломило в затылке. Поэтому меня повезли на перевязочный пункт; там мне голову подзалатали, посадили в санитарный поезд и отправили в Верхнюю Богемию. Когда мы приехали, мы узнали, что наш поезд-лазарет собираются расформировывать. Легкораненым, которые могли передвигаться, было приказано своим ходом добираться до ближайшего сборного пункта фольксштурма. Но я — я был на родине, в Верхней Богемии, и до моей деревни было километров сорок, не больше, поэтому я отправился домой.

В те дни многих вздергивали на виселицу — солдат, которые, как и я, не хотели больше воевать, потому что не знали за что. Но мне, я уже говорил, повезло, и домой я добрался благополучно. Мне пришлось скрываться у отца до тех пор, пока не объявили о прекращении огня и о полной капитуляции. В Чехии, правда, несколько наших частей все еще не сдавали оружие — среди них было много подразделений СС, они не хотели считаться с полным крахом, — но к нам уже подошла Красная Армия.

Первые дни после капитуляции были словно сплошное, долгое воскресенье. Первое воскресенье, считай, за шесть лет. С неба перестали сыпаться снаряды. Никто никого не вздергивал на виселицу. Стрелять перестали. Вообще во всей стране наступила удивительная тишина. Так тихо бывает ранним воскресным утром на кладбище.

В один из этих дней-воскресений к нам пришел советский солдат — небольшого роста, слегка кривоногий, со смуглым от загара лицом, на котором красовались огромные усы. Он наверняка был старый казак, и пришел он к моему отцу. После многих его жестов и малопонятных слов до нас дошло, что для их полевой кухни ему нужна корова или телка. Но отец ничего отдавать не собирался. Война кончилась, фашисты разбиты. А победитель, видите ли, требует корову. Я уговаривал отца и рисовал ему такую картину: что, если бы война закончилась чуть позже и меня бы нашли и повесили на первом суке как дезертира? Что, если бы вот этот самый казак и его товарищи не поспешили к нам?.. Подумаешь, велика важность — корова! Но отец у меня был жадный и к тому же плут. О политике он давно уже и слышать не хотел, больше всего его интересовали цены на пшеницу. И вот теперь он решил показать, что, когда дело касается его собственности или даже малой ее части, его с панталыку не собьешь. Он втянул голову в плечи, повертел руками и, растопырив пальцы, ответил: «Не капиталист!» Черноусый вскинул на него глаза, хлопнул себя по лбу в знак того, что, мол, понял, и пошел со двора. Через какое-то время он вернулся, и не один. На веревке он вел лошадь. Лошадь прихрамывала и шла, понуро опустив голову.

«Больная…» — проговорил солдат. Потом еще раз с жалостью в голосе: «Больная» — и показал на рваную, еще не поджившую рану на боку лошади. «Время нет. Корову давай».

И тут я узнал ее, Герму! До чего же изменилась моя златогривая красавица! Стала какая-то серая, забитая, унылая. «Герма!» — еле выговорил я. Лошадь недоверчиво повела ушами и тоскливо поглядела на меня. Я позвал ее громче: «Герма! Ты меня не узнаешь?» И тут она подняла голову, запрокинула ее и изошла ржанием, и в этом ржании слышались радость и боль нашей встречи, и светлый зов ее чистой крови, и словно бы горечь долгой разлуки, горечь пережитого. Я бросился к ней, обнял ее, и плакал, и смеялся, и гладил ее гриву. А она терлась мордой о мое плечо и тыкалась по моим карманам. Хочешь верь, хочешь не верь, но она плакала от радости. В глазах у нее стояли светлые, прозрачные, как кристалл, слезы. Вот она, Герма! Наконец-то она моя!

Русский солдат, совершенно сбитый с толку, стоял рядом, и лицо его принимало самые разные выражения: то удивление, то сострадание.

Потом я взял из рук солдата веревку, передал ее в руки отцу и, чуть оттеснив его в сторону, пошел с солдатом на скотный двор. Я подождал, пока он выберет корову, какую ему нужно, вывел ее из коровника, потом пошел в свинарник и самую жирную свинью погнал на полевую кухню русских.

Эту свинью отец мне так и не смог простить. Он тогда ничего не понял и, наверно, никогда не поймет. Этой свиньей он попрекал меня день и ночь и даже хотел судиться, чтобы присвоить Герму. Но вот в один прекрасный день я ушел через границу в Восточную зону, как это тогда называлось. Герму я взял с собой. Прошло десять лет, теперь я совладелец сотен голов скота и многих гектаров пахотной земли. Скоро мы организуем здесь сельскохозяйственный кооператив. Что же касается моего отца с его вечными попреками насчет злосчастной свиньи, то теперь он работает в Западной Германии на хозяина. Гол как сокол, но ко мне переезжать не хочет: русским, видите ли, не доверяет. Они, говорит, увели у него со двора корову, у него, частного собственника! И этого он им никак не может простить.

Герма теперь уж постарела. Скоро она меня покинет. Я, знаешь, думаю — нелегко мне придется, когда настанет время хоронить ее.

Было уже очень поздно. В конюшне наступила тишина. Лошади — одни стоя, другие лежа — уснули.

Я простился со своим другом, взволнованный его рассказом. Так вот он какой — Отт, степенный и серьезный человек, для которого его лошадь всегда была близким, любимым другом.

Вольфганг Кольхаазе.

Персидский для капо.

(Перевод В. Милютина)[7]

Десять номеров выкрикнули в громкоговоритель, десятый номер — его. Всё. Ни страха, ни надежды. Страат выходит из строя, бредет между шеренгами узников, между их спинами и лицами, бредет туда, где кончается ряд товарищей по бараку и на помосте с микрофоном и бумагами стоит тот, кто его вызвал.

Апрель 1944 года. Последний из десяти, Страат становится лицом к стене. Он бесконечно устал, хотя день только начинается, хотя сам он еще так молод. Над караульным помещением взору Страата открывается низкое и сырое небо. Мысленно Страат преодолевает расстояние до горизонта и еще немного вокруг Земли. Там — Голландия. Оттуда Страата вместе с пятью другими привезли в этот лагерь сто дней назад. Сто бесконечно долгих дней. Зачем привезли? Чтобы обливался потом, мерз, таскал камни, получал удары и пинки, валялся в грязи, спал на нарах, питался гнилыми овощами и — наконец — перестал жить. Но сначала, покуда еще дышит, еще видит, он обязан забыть, кем был раньше. Да он уже почти и забыл. Не верится, что за горизонтом все еще есть городок, где он когда-то родился, есть земля и вода, живут мать и отец, наступают вечера, совсем по-особенному пахнет в девичьем классе, что за стеклами шкафов по-прежнему стоят приборы, что есть физика. Шесть семестров физики — не верится. Ибо закон сохранения энергии больше не действует. Не действует для узников, от темна до темна таскающих тяжелые камни под ударами дубинок, под прицелами автоматов. Из шести студентов-физиков пятерых уже нет. Уставший до смерти Страат — последний. Сегодня он в каменоломню не пойдет. Недаром ведь назвали его номер.

Куда отправят этих десять? В карцер? В казарму? Нет, капо в белом кителе ведет их на кухню. Каменный пол, внутри — кафель. В шести сверкающих котлах варится вонючая похлебка. Но узников привели сюда не ради похлебки. Им предстоит чистить картошку.

Комендант устраивает товарищеский ужин. За длинный стол уютненько усядутся рядом охранники и убийцы, казначеи и надзиратели, кладовщики и палачи, писари и врач. Успех вечера обеспечивают три вещи: чувство товарищества, пиво и жареная свинина с картофельным салатом. Ради этого на кухню принесли десять скамеечек, рядом с каждой поставили по корзине картошки и таз для очистков, а посредине водрузили металлический чан. На одной из скамеечек, скорчившись, сидит Страат.

В кухне тепло и тихо. Каменоломня осталась где-то далеко. В закутке у двери сидит эсэсовец и читает. Только капо время от времени подходит к узникам и смотрит, как они работают. Никакой злобы, обычный деловой интерес. Но у Страата под взглядом капо пальцы начинают дрожать. Сноровки у него никакой, кожура получается слишком толстой, а в присутствии капо дело идет совсем медленно. Капо отходит и возвращается вновь. Страат пытается работать быстрее, но безуспешно.

— Раньше чем занимался?

— Учился в университете, — отвечает Страат, не поднимая головы и не переставая чистить картошку. Руки трясутся еще сильнее. Страат напрягся в ожидании пинка. Сейчас эсэсовец оторвется от книги. И тогда… Но капо говорит:

— Значит, конец учебе?

На обед каждому дали по миске дымящейся похлебки, да еще зачерпнули сверху, с мясными обрезками. Потом по второй миске, налитой до краев. Страат с полным брюхом вышел во двор и прислонился к стене кухни. Голода как не бывало. Ни каменоломни, ни крика. Вдали, под колючей проволокой, через которую пропущен ток, зеленеет трава. И вдруг Страат вспоминает: апрель. Медленно подходит капо, до этого наблюдавший за Страатом со стороны.

— Ты чему учился, парень?

— Физику изучал.

— Ясно, — понимающе произносит капо.

После обеда Страат уже не так пугается, когда капо останавливается рядом. Скупые солнечные лучи косо падают в кухню, постоянные рабочие в белых куртках режут хлеб на завтра. Трудно себе представить, что где-то рядом, в песках, убивают людей. Капо вновь подходит к Страату, его одолевает потребность выговориться.

— После войны, если жив буду, подамся в Персию.

У капо, оказывается, есть брат в Персии. Этот еще в тридцать девятом успел смыться и заделался там крупным дельцом, а он торчит здесь, как последний идиот.

— Вот, ты голландец, — продолжает капо. — А как думаешь, ничего жизнь в Персии?

— Еще бы, — отвечает Страат. Он продолжает чистить картошку, но уже не торопится. У капо, освещенного мягким послеобеденным солнцем, вид человека, которого наконец-то поняли. Он глубоко вздыхает.

— Времени только жаль, драгоценного времени. Если бы здесь хоть персидский можно было выучить.

Капо около сорока, он упитан — не сравнить со скелетами, сидящими вокруг, — в глазах озабоченность, лицо изрезано морщинами. Видно, испытал в жизни всякое — и взлеты и падения. И замарался не меньше других. Да, ничуть не меньше. И вдруг Страат слышит собственный голос:

— Я знаю персидский.

Капо долго смотрит на Страата, в его выцветших глазах недоверие сменяется сомнением, а сомнение — каким-то подобием нежности.

— Знаешь персидский?

Страат кивает.

— Пойдем.

Капо быстро идет за перегородку. За ним, спотыкаясь, бежит Страат.

— Ну, выкладывай, откуда ты знаешь персидский.

Отступать некуда. С капо шутки плохи, особенно если тебе не хватает только хорошего пинка, чтобы упасть и уже не подняться. Страат не разыгрывает капо, просто ему никак нельзя назад, в каменоломню, где он наверняка сдохнет, он хочет остаться в кухне, хочет по-человечески сидеть на скамье и чистить картошку, а потом досыта есть похлебку. Как бы не отказал голос. Но нет, голос звучит, только тише, чем обычно.

— До войны случилось жить в Персии.

— Ну, парень, берегись, если врешь!

В глазах у Страата столько ужаса, что капо понимает — голландец знает, чем можно поплатиться за вранье.

— Как будет по-персидски «здравствуйте»?

— Далам, — произносит Страат.

— А дерьмо?

Страат думает слишком долго, капо теряет терпение:

— Должно же быть у них такое слово.

— Тупа, — выдавливает Страат.

— Тупа, — взволнованно вторит капо. Потом говорит: — Смотри, для тебя это вопрос жизни и смерти.

Разговор окончен. Но он имеет важные последствия. Стоило ротенфюреру Рёдеру возвратиться после затянувшегося обеда, как к нему обратился капо Баттенбах. Давно уже Баттенбаху нужен человек в кухонную команду, да все подходящего не было. А теперь вот попался один, очень уж ловкий парень. Рёдер одобрительно кивает. Возражений у него нет, только неплохо бы сначала взглянуть на эдакого умельца. И в сопровождении капо направляется к узникам. Становится возле отощавшего голландца, всматривается в этого бывшего студента-физика, окончившего шесть семестров. Рёдеру до этого дела нет. Главное он видит сразу — этот человек понятия не имеет, как чистить картошку, хоть и старается изо всех сил. Впрочем, не это важно. Два раза в неделю ротенфюрер Рёдер прихватывает с кухни круг колбасы, по воскресеньям — кусок жареного мяса, а иной раз и пачку маргарина. И все это благодаря Баттенбаху. Итак, Рёдер кивает еще раз, возвращается к себе и записывает фамилию и номер. Рапорт ротенфюрера направляется в отдел учета труда, оттуда — к заместителю начальника лагеря. И на следующее утро, которое так же слякотно поднимается над аппель-плацем, Страат, единственный из десяти, возвращается на кухню. Баттенбах дружелюбно хлопает его по плечу.

Отныне Страат — «человек Баттенбаха». Его не сожгут в крематории, он будет получать хлеб и похлебку, наберется сил. Жаль такого смышленого парня, размышляет Баттенбах и самодовольно потирает руки; хоть им и удалось упечь меня в этот паршивый лагерь, правда, не за политику, всего лишь за сутенерство, но уж выучить персидский мне никто не помешает. Первые дни Рёдер крутится вокруг Страата, пытается понять что к чему, но ему невдомек, что сытого капо с голодным голландцем объединяет необыкновенный язык. И где уж ему догадаться, что такого языка вовсе нет. Знает это только Страат. Он один командует словами и правилами. Сколько же слов потребуется для такого множества дней?

Как только Рёдер отправляется обедать, Баттенбах, готовый овладеть всеми трудностями персидского языка, усаживается у себя за перегородкой рядом со Страатом. На столе — огрызок карандаша и измятый клочок бумаги.

В первый день он хочет получить общие сведения о Персии. Страат разглагольствует: в Персии жарко, женщины там красивы, бедные бедны, а богатые богаты. Баттенбах удовлетворен, он себе все это так и представлял. Сам он специалист по увеселительным заведениям и хочет знать, имеется ли там что-либо подобное? Публичные дома, к примеру? Страат не сразу соображает, о чем речь. Баттенбах терпеливо объясняет. Да, конечно, отвечает Страат. Баттенбах кивает, так он и думал. А теперь ему не терпится выучить несколько наиважнейших слов: водка, полиция, спасибо, пожалуйста, стол, стул, кровать, пивная, котлета. Страату нельзя запинаться, тем более в первый день. И он называет по порядку: алан, монато, лапс, нам, токи, сол, олток, рунидам, котлет. Это международное слово, поясняет Страат. Баттенбах тщательно записывает.

Ночью под драным одеялом, бок о бок с соседом по нарам, с глазами, слипающимися от усталости, Страат ищет новые слова, а главное — систему, которая помогла бы их запомнить. Вокруг тяжело дышат измотанные непосильным трудом люди, стонет во сне сосед, а губы Страата шепчут слова, которые никто никогда не слышал: ор, тал, мел, мет, меб, что значит: я, ты, он, она, оно.

Удар кулаком в переносицу, ногой в бедро — Страат отлетает к стене, а Баттенбах дрожит от ярости и разочарования. И все из-за рунидама, что по-персидски должно означать пивную. Страат придумал это слово в самый первый день, а теперь, когда Баттенбах спросил, он не смог вспомнить. Страат знал, что всех слов в памяти не удержать, но Баттенбах ни разу не позволил заглянуть в бумажку; два дня он выжидал, записывал новые слова, просил произносить их по слогам, внимательно следя, чтобы Страат не заглядывал ему через плечо. Теперь он изобличит эту голландскую свинью, еще до конца обеденного перерыва выбьет из него правду, Страат в отчаянии кричит, что прошло уже десять лет, что в Персии он был ребенком, а рунидам слово редкое, пришло ему в голову случайно, пивная называется мардам, и если он и сейчас не получит бумагу и карандаш, то ничего толком вспомнить не сможет.

— Сгною! — рычит Баттенбах. Потом оба умолкают. Страат прижался к степе и с ужасом смотрит на капо, а тот смотрит, как бьется жилка на виске юноши, обтянутом землистого цвета кожей. Черт подери, если бы он мог заглянуть в башку этого парня. Он начинает сомневаться в справедливости своего недоверия, охотно поддается этому сомнению. Ибо за последние несколько дней персидский язык крепко засел в душу, заполнил пустые вечера, которые он просиживал перед окном, взирая на плац, снедаемый немой яростью на весь свет и раздираемый воспоминаниями о женщинах. Благодаря неимоверно трудным персидским словам он вдруг снова стал ценить время, и у него появились свои собственные, далеко идущие планы.

— Парень, если только ты врешь… Если не знаешь персидского… — произносит Баттенбах, и его голос зловеще дрожит.

— Я знаю персидский, — выдавливает из себя Страат. — Просто очень много времени прошло.

Отныне у него будут бумага и карандаш, богатство, за которое можно угодить в карцер. Если его накроют, Баттенбах ни при чем. Страат прячет карандаш в ботинок, бумагу — в шапку. Персидский язык сберегается за подкладкой шапки, над коротко остриженными волосами. Нужно быть осторожным на плацу, особенно при команде: «Шапки долой!» Записи могут выпасть, их обнаружат и отберут. И тогда Страату конец, охранники или сам ученик забьют его до смерти. Каждый вечер Страат припрятывает кусок хлеба или две-три картофелины и несет все это товарищу по нарам, электрику из Гронингена, работающему в каменоломне: он весит всего сорок пять килограммов!

Страат работает над языком ночами. Он переставляет слоги и буквы, так возникают слова. В свой язык он включает и дьявольские устройства, придуманные немцами специально для лагерей. Сообщая им новое звучание, он уносится, пусть не в Персию, но в другой, тихий мир; в такие минуты он удирает от их жуткого смысла.

Торий, рема, матори, кемато, икре, тали, ротам, орите, мекор, кумо, кату, мери, територа. Новые слова берут начало от крематория, от ареста и барака, каменоломни и колючей проволоки. В дело идет даже фамилия капо. Страат заставляет его учиться, так сказать, на себе самом. Жирный черный дым Страат превращает в мыд, что по-персидски должно означать ветер.

В темноте мельчайшим почерком записывает Страат новые слова. Бумажку прячет в шапку, а шапку — под соломенный матрац. Ему не удается придумать больше пяти слов за ночь, тридцати — в неделю, но для Баттенбаха и этого достаточно. В воскресенье занятий нет. Каждый день Страат съедает по две тарелки похлебки, он крепнет, замечает, что пришло лето, что с далеких полей доносится аромат цветущего люпина.

Однажды в отхожем месте с ним заговорил голландец из отдела учета труда:

— Чем это вы с капо каждый день занимаетесь?

— А тебе что? — В голосе Страата недоверие.

Тот испытующе смотрит на Страата:

— На кухню ты попал не случайно. Мы тебя записали, ведь ты был последний из студентов. Хотели, чтобы передохнул денек.

Мгновение он молчит, затем продолжает:

— А потом капо тебя затребовал. С какой стати?

В тишине слышно, как гудят зеленоватые мухи. В глазах голландца Страат видит не только подозрение, не только страх и сочувствие, но и твердость и неумолимость. В этот миг он понимает, что изобретенный им персидский язык может не только защитить его, но и погубить, возвышая его над ему подобными. Этот соотечественник мог бы стать его другом, но и ему боится Страат раскрыть свою тайну. Кого можно сегодня считать истинным другом? Парня из Гронингена, соседа по нарам, которому он приносит хлеб, картофель и заодно мужество? Но и ему Страат не рассказывает ни о чем.

Наступило лето сорок четвертого года.

Серебряные нити бомбардировщиков прочертили немецкое небо. Страат придумал слово, означающее жизнь, — сабал. И слово, означающее яблоню, — поллимолли. Не для Баттенбаха. Тот заучивает цифры и обороты из области увеселений, они ему ближе. Если Баттенбах капризничает, Страат мстит ему особенно трудными словами. Одно из них — зулидуладорнатлам. Баттенбах выходит из себя, не желает запоминать это слово, ему ведь нужны только обиходные слова. Страат объясняет, что это приветствие и что в Персии порога не переступишь без зулидуладорнатлам.

— Тупа! — кричит Баттенбах, словно старый перс.

В то время как тренированный ум студента-физика, не иссушаемый более голодом и страхом, создает остов нового языка, вокруг гибнут люди, по пятьдесят человек каждый день, неделя за неделей; их тела сгорают, их разум гаснет, их души возносятся к небу, а их последнее слово, если хватило сил проговорить его, свершает долгий путь от человека к человеку, от страны к стране, чтобы в конце пути, если суждено, добраться до тех, кто этого слова ждет.

Язык Страата служит одному Баттенбаху. Никому он не принесет ни доброй, ни злой вести. Создан он ради спасения от смерти своего творца, а заодно и того, кто с таким трудом его зубрит, — измордованного жизнью пса, не успевшего еще превратиться в изверга. Язык делает его мягче. Иначе все это — бессмыслица. От Страата язык требует фантазии великих открытий, отваги великих гипотез, труда великих поисков. А от капо Баттенбаха, кухонного царька и сутенера из Гамбурга, — прилежания школьника средних способностей, каким он был много лет назад.

Шел август. Утром, во время переклички, Страат свалился без чувств: лицо покрылось пятнами, язык вывалился. Его снесли в лазарет. Три дня Страат провалялся в беспамятстве на соломе. Санитары слышали, как он что-то бормотал по-голландски и еще на каком-то непонятном языке. Он выживет, он крепче других, но не лишился ли он рассудка? Лагерный врач идет по лазарету, в руках — шприц, наполненный воздухом, укол — и пациенты избавлены от боли. Мертвым не больно. Нельзя ему услышать бормотание Страата. Тогда он объявит его сумасшедшим, запишет номер, засучит рукав и сделает укол в вену. Санитар выволакивает Страата в соседний отсек, покойницкую, там мертвецы, там его никто не услышит и искать не станет. К Страату возвращается сознание. В лучах теплого летнего солнца он видит себе подобных, застывших в смехотворных позах последнего мгновения — неподвижные зрачки, рты, разинутые в немом крике. А сам он жив? Голос есть, он может взвыть, точно волк, может выговаривать слова, которые покажутся дикими всем, за исключением этих молчаливых соседей. Может быть, и он сам один из них?

Но нет. И прежде чем за трупами приехала обитая цинком повозка, которую загружают прямо через окна, Страата, лихорадочно колотящего вокруг себя руками, перенесли на койку. Прошел еще день. Страат успокоился. Немец-санитар смотрит на него и качает головой:

— Ну и околесицу же ты нес, парень. Думали, рехнулся.

И стучит себе по лбу. Страат очень ослаб, он забыл об осторожности.

— Это персидский, — говорит он. — Но не настоящий. Я сам его выдумываю.

— Что выдумываешь?

— Язык.

Выходит, спасли сумасшедшего, думает санитар. Судьба слепа — великие люди гибнут, а вот голландцу повезло. Капо, используя свои связи, нет-нет и подбросит ему в лазарет ломоть хлеба. Страат поправляется и, когда санитар вновь спрашивает о его языке, отвечает уклончиво, говорит, что ничего не помнит. И еще одно скрывает Страат. Скрывает страх, что потерял шапку. Восставший из мертвых возвращается в свой барак и видит новые лица. Новичок расположился и на его нарах. Подходит староста блока и крепко жмет ему руку:

— Идем, у меня есть кое-что для тебя.

В своей каморке староста извлекает из-под половицы какой-то грязный лоскут. Страат узнает свою шапку.

— Электрик, твой сосед по нарам, принес с аппель-плаца.

— Что с ним?

— После тебя заболел. Не вернется.

Староста дышит с присвистом, как-будто у него перебит нос.

— Из кухни продолжай носить. Это многим на пользу.

Все идет своим чередом. Страат возвращается в кухонную команду, водянисто-голубые глаза Баттенбаха светятся удовлетворением. Баттенбах никому не дает погибнуть. В обед, когда ушел Рёдер, он вновь уселся за стол. В руке — огрызок карандаша, на лице — смирение ученика. Учиться — по-персидски лифу. Под рев надзирателей на утренних поверках Страат продолжает проносить бумагу и карандаш, хлеб и картошку, а ночью, лежа рядом с новым соседом, выдумывает предложения и речевые обороты, изобретает спряжения и склонения. И уже не только для Баттенбаха, с того хватит и пройденного. Теперь сам язык подстегивает Страата. Однажды он снова оказался в опасности. Баттенбах прослышал, что в лагерь привезли перса. Надо же, настоящего перса. Два дня Баттенбах рыскал по лагерю, прибегая ко всевозможным уловкам, чтобы отыскать его. Наконец ему это удалось, но перс оказался индусом. Весь день Баттенбах ругался:

— Дерьмо, а не лагерь. Ни единого перса среди этого сброда.

— До них фюрер пока еще не добрался, — утешал его Страат. А про себя думал: трудно индусу, бедняга совсем одинок в лагере.

Наступает осень, а за ней зима. Над аппельплацем бесчинствует ледяной ветер и гонит жидкий снег по промерзшей земле. Медленно, едва волоча ноги, движутся через ворота люди в лохмотьях — узники из других лагерей. Они пережили этот марш и теперь размещаются в окруженных колючей проволокой палатках, чтобы тихо умереть здесь. Ночью, под звездами, мерцающими высоко в небе, или днем, под быстро бегущими облаками, через которые изредка проглядывает солнце.

На кухне тепло. Страат репетирует с Баттенбахом.

— Я иностранец. Я коммерсант. Разрешите пригласить даму на танец? Та му ли аса оказир. Та му ли лем базармелко. Нели та рамадамда донга?

Весенним майским днем распахнутся лагерные ворота. На улицах будут цвести каштаны. Каждый выживший пойдет куда захочет. Страат отправится в Голландию доучивать физику. Станет учителем. До конца дней своих он будет быстро уставать. И никогда уже не сотворит ничего подобного тому, что сотворил однажды. Он изобрел новый язык и теперь постепенно его забывает.

Баттенбах поедет в Персию, в Иран, и будет удивляться странному языку, на котором там говорят.

Гюнтер Кунерт.

Акула.

(Перевод И. Горкиной)[8]

1

Час пробил. Меты расставлены. Видимость хорошая: хорошо просматривается морской простор, именуемый Атлантикой, и точка между Америкой и Европой, примечательная лишь бурями и волнами, волнами выше жилищ средних размеров в Клаймэкс-Сити на Среднем Западе. Под бурями и волнами пребывает неподвижная глубина, беспросветно черная, населенная палеогенными пучеглазыми тварями, что пялят свои круглые мерцающие гляделки на памятники позднего декаданса, погружающиеся в глубины: огромные жестянки, начиненные кожаными креслами, бутылками с ворчестским соусом, фарфором, железными цепями, нежным белым мясом, обволакивающим не хрупкий позвоночник, а топорные кости. Опустившись в чернильную глубину, все это больше не движется.

Так оно бывает, когда с корнем вырывают себя из одной стихии и переходят в другую. Возвращение же стоит жизни.

В этой самой точке все и стряслось.

Для природы, сшибающей холодные воздушные течения с теплыми, чтобы вволю натешиться, «Золотая стрела» нечто несущественное. Что же до двадцати пяти человек команды, до капитана судна, а он за все в ответе, для них природа — это, уж как бы там ни было, самое существенное: она диктует, кто доставит пшеницу на Ближний Восток. Чей пароход постарее, небольшого водоизмещения, тому следует подумать и подумать, прежде чем связаться с ней, с этой старой шлюхой, сговорчивой только в стихах у поэтов.

В этой самой точке.

Здесь столкнулись буря, судно и волны. Физические силы обрушились на палубные надстройки, на сварные швы, винт, весла, ноги, головы. Отсюда радировали, отсюда неслось по электромагнитным волнам «спасите наши души», отклика не слышали и повторяли все то же слова и снова, кричали в эфир, выли, молили.

Наконец ответ принят с судна «Ханиби», оно меняет курс, идет на всех парах, оно в пути; но путь был слишком долог, и судно не подоспело вовремя.

Ураган потянул за собой ночь, против нее терпящие бедствие обороняются несколькими красными ракетами. Их никто не замечает. Непроглядная тьма скрывает и все остальное; напоследок частый мелкий дождь пологом прикроет то, чему уже нельзя помешать.

Глаза-фонари, люминесцирующие зрачки далеких предков, озирают «Золотую стрелу», разглядывают неподвижные тела и не обнаруживают ничего, что напоминало бы живую душу. Так что же, — все спасены или никого не осталось?

Наутро море еще тяжело перекатывается, как изнемогшее тело больного после горячечной ночи. «Ханиби» наконец подходит. Да, вот эта точка, она теперь отчетливо, но временно обозначена следами катастрофы: по волнам носятся остатки грузов, деревянные части судна и другие обломки.

Море танцует под своей безобразной шкурой, танцует дико и мерно, разукрашенное обломками. Оно словно победоносный охотник за черепами, венчающий в сдержанном экстазе удавшееся дело.

С «Ханиби» еще некоторое время ведется наблюдение: в бинокли, сквозь прищур просоленных морскими ветрами ресниц. Дайте нам еще какое-то время понаблюдать. На горизонте что-то показалось, оно поднимается в небо… да это же самолет прибрежной охраны, он прощупывает под собой неспокойное водное пространство и опять исчезает за горизонтом. Неуклюжая плоская рыба-скат знает больше, чем те, в кислородных высях, она могла бы избавить их от бесполезных поисков, но все как всегда — друг о друге они не ведают, и каждый идет предопределенным ему путем.

По безоговорочному приказу пароходства «Ханиби» ложится на свой прежний курс — на Саутгемптон. Жутковатая, ставшая со времен забытого исхода чужой, стихия, по которой куда-то плывут, утрачивает свою медузоподобность, черты ее разглаживаются. И опять все — только вода, вода, синее пятно на географической карте, где логарифмической линейкой прокладывают путь кораблям. Пилоты береговой охраны давно уже возобновили прерванную игру в покер. Их грохочущая машина напрасно разбрасывала свою сеть над неизменной в своей переменчивости безбрежностью — в сеть ничего не попало.

Покер помогает забыть. Погружает в занятие, внушаемое стопкой пестрых карт. Погружение — двойственное слово: в нем переплелись понятия «гибель» и «размышления». Но и тому и другому свойственна отрешенность. Отрешенность — это небытие. Однако не возвращаются ли в бытие и не существуют ли те, кто вернулся из погружения?

Тасуйте карты, погружайтесь; не показалось ли тем временем на волнах нечто, едва приметное нечто, ореховая скорлупка, люлька, хранящая в себе жизнь? Тасуйте же карты: что-то есть.

2

Было заказано двадцать пять венков. В Вайоминге и Висконсине, в Нью-Йорке и Небраске, в Северной Дакоте, в Тусоне, Теннесси, Тукседо. И в том числе два венка в Клаймэкс-Сити на Среднем Западе, вдали от человечьих муравейников. На этих двух ленты белые. На одной — «Любимому сыну», на другой — «Моему жениху».

Мать и невеста, с влажными носовыми платочками в бледных от страдания руках, встретились в местном цветочном магазине. Две черные птицы в благоуханной клетке. Тихо пожали друг дружке коготки. Пролепетали соболезнования. Матери: я ведь знаю Митча, вместе лазили по деревьям, сама была отчаянной девчонкой. Невесте: бедняга Гарри, товарищ Митча, детьми вместе лазили на деревья, отчаянные мальчишки, все они были тогда отчаянные — мечтали о приключениях, Мельвиль, Лондон, Конрад — вместо Библии, сказок, учебников. И вот она, моряцкая судьба.

Пожалуйста, вот эту белую ленту с бахромой.

Траур, одетый портнихой, ходит по улицам городка. Вестница несчастья, со старательно натянутой трагической маской на кислой физиономии, с нелепыми очками на носу. Однако уныние сеет она не всюду. Мэру этого почти что городка далекая беда пришлась как нельзя более на руку. Быть может, предоставленное ему в торжественный день похорон слово, которое он, конечно, возьмет, выведет его из полусумеречного существования сытой заурядности и он предстанет в ярком свете перед теми, кто его избрал, хотя он сам отнюдь не избранный.

Уважаемые господа, друзья, сограждане, дорогие провожающие, нет, так не годится. В другом порядке: дорогие провожающие, уважаемые господа, сограждане, друзья! Убитые горем, стоим мы нынче над двумя могилами, две юные жизни вырваны у нас двумя хищными глотками.

Нет, Линкольн так никогда не сказал бы. Трижды повторенные двойки разрушают вообще-то красивую метафору. Мы стоим у могил, хищные глотки поглотили юные жизни. Так лучше: чем неопределеннее, тем точнее, уважаемые господа, друзья, сограждане!

Должна же когда-нибудь блеснуть символическая молния сквозь тучи унылого существования, должен же пробиться светлый луч и озарить благолепием его, мэра, аллилуйя, аллилуйя, о господи, дабы уважаемые господа увидели, кто он есть на самом деле, этот неприметный человечек.

3

Еще не вытесал каменотес из Клаймэкс-Сити своими ревматическими руками два имени на могильных досках, и вот уже. Уже.

Оно уже было, когда на рукава пиджаков прикалывали две узкие полоски траурного крепа. И оно, Нечто, уже было, когда полуспущенный флаг на мачте ратуши бесстрастно говорил прохожим «memento mori» — помни о смерти. Тем временем оно уже появилось.

На колышущейся, вздымающейся и опадающей текучей массе, что простерлась меж континентами. В то самое время, когда городок вел приготовления к постановке траурных торжеств. Нечто уже можно было различить на благодушно плещущейся безбрежности — Нечто в виде крошечного ковчега, в виде надувной шлюпки. И в ней Гарри Мак-Гвайр, второй штурман «Золотой стрелы», и Митчем Миллер, радист.

Никем не жданные, никем не замеченные, появились эти двое на залитой солнцем арене водной жизни. Появились, вытолкнутые на поверхность бездонной пучиной. Будто отдыхали где-то в чаще тихо колышущихся водорослей, в объятиях юной сирены. Словно кто-то, кого никто не знает, укрыл их от слезящихся на ветру, вооруженных биноклем глаз на «Ханиби», от телескопов поискового самолета, от беспощадных взоров смерти. Неведомо откуда выплыли они. Быть может, всего лишь из мимолетного укрытия за негустой завесой тумана. Они плывут на каком-то буром бесформенном, напоминающем чашу резиновом пузыре.

4

Морские течения относят упруго надутую скорлупку в сторону от мореходных путей. Великим одиночеством объяты эти двое и еще небом — пустым, сколько хватает глаз. Никого вокруг, они одни. И голод. И жажда. И необоримая замедленность минут, часов, которые не могут оторваться от них, неведомо куда несомых. Из-за горизонта вместе с солнцем восходят алые дни, истекая кровью, они блекнут и, обесцвеченные, заходят за черту, смыкающую и разделяющую верх и низ. Время исчезло, раскованное, оно сбежало — ведь нет часов и календаря, которые его связали бы. Распростертые в сырой резиновой скорлупе два апатичных человеческих тела качаются вверх-вниз, вверх-вниз на никогда не останавливающейся трапеции, откуда нет прыжка в сетку. Зрительный нерв передает в мозг ослепительное сверкание водной поверхности, и перед радистом внезапно возникает на горизонте холодильник, сущий небоскреб, а не холодильник, холодильник — Эмпайр Стейтс, из него потоком вылетают со звоном кубики льда прямо в стаканы, полные молока, соков, пива, воды, воды, воды.

А слух штурмана уловил какой-то голос. Это официант. Шницель мне, пожалуйста. Да, послушайте, и еще один шницель и на гарнир тоже шницель. И воды. И на десерт шницель из воды. Из чистой, холодной, прозрачной как стеклышко воды.

Ты слышал, Митч, официанта, Митч, слышал? Ты видишь холодильник, Гарри? Смотри, смотри, дверца открыта, нам надо только подойти, Гарри, Гарри!

Не вижу я, Митч.

Не слышу я, Гарри.

5

Уважаемые господа, друзья, сограждане, дорогие провожающие! Весь Клаймэкс-Сити скорбит по своим двум сынам. Они являют собой пример для будущих поколений, пример исполнения долга и героизма. Пусть эти две памятные доски у стены нашего тихого кладбища всегда напоминают о тех, кто хотя и вдали от нас, но ради нас, да-да, во имя нашего блага пожертвовал своей жизнью, бросив ее в пасть неумолимой стихии.

Оглянитесь на поля пшеницы вокруг нашего города, присмотритесь к зерну в колосьях, его больше, чем мы когда-либо смогли бы потребить. Что бы мы делали со всем этим плодородием, если бы эти два героя не взялись доставить нашу пшеницу в отдаленные страны? И мы признательны им. Мы признательны им за приумножение нашего благосостояния. Пусть же колокола, пусть звон и гул звенящей меди донесут нашу признательность в горние сферы вечности, где обитают их души.

Благодарю вас, сограждане…

6

В фиолетовых сумерках с пересохших губ слетает крошево слов. Воспоминание о последней рыбе, которую они заостренным веслом загарпунили три или тридцать дней назад; воспоминание о чудесном вкусе бледной крови, о живой толчее вокруг надувных стенок — пока не появилась она и не отогнала всех и все. Насыщающий, животворный рой исчез.

Она осталась.

Та, о которой они беспомощно, с ненавистью говорят, безостановочно кружит вокруг их мягкой шлюпки, им видна ее огромная тень. Ее торчащий плавник их преследует, приближается и отдаляется, но всегда остается в выжидательном отдалении — она не торопится. Они уже не понимают, что же это значит.

Восходам и заходам иссушающего светила потерян счет. Этот огненный центр, вокруг которого кружат Марс Венера Нептун Миллер Мак-Гвайр голод жажда, усиливает свое притяжение, чтобы высосать море вместе с его невольными мореходами и в один какой-то день обратить все в пар. Временами из его раскаленного горнила будто доносятся голоса — этим двум одиноким людям временами чудится, что они слышат какие-то голоса. Иной раз им кажется, что это их собственные. Но уверенности нет. Слабость их возрастает, расстояние же между спинным плавником и резиновой стенкой, наоборот, сокращается.

И однажды над ними опустилась ночь, темнее, чем все прежние. Ночь без голосов и звезд; ночь, сестра туннелей, отпрыск нехоженых пещер в земных недрах, товарищ беспросветного коровьего желудка, она подкралась и своей чудовищной объемностью, точно шапкой-невидимкой, укрыла некую точку в океане, ту, особенную, пока вечное вращение заросшего сорняком шара не подняло над горн-зонтом диск водородного пламени.

В надувной шлюпке теперь только один человек. Единственный. Его лицо исцарапано ногтями, в клочья изодранная рубашка еще изодраннее, чем вчера. Он не спит, от глубокого изнеможения он как бы в забытьи. Над ним склонились безмолвные тучки, обещая дождь. Они подплыли слишком поздно и поэтому не знают, что случилось. Той же, что знает, спутницы с торчащим плавником, и след простыл. А резиновую шлюпку, словно кита со спящим в его чреве Ионой, все несет и несет куда-то. К некой цели.

7

Газетная заметка в «Нью-Йорк таймс» от восьмого июля.

«Вблизи берегов Ньюфаундленда обнаружен моряк, спасшийся после крушения американского судна «Золотая стрела». Тридцать дней он продержался в океане. Медицинское обследование показало, что физическое состояние спасшегося радиста Митчема Миллера, тридцати двух лет, более чем удовлетворительно. Резиновая шлюпка, в которой плавал Миллер, взята на борт для осмотра. При этом выяснилось, что, кроме Миллера, в шлюпке был, очевидно, еще один человек. Миллер показал, что с ним был его товарищ, второй штурман Гарри Мак-Гвайр, двадцати восьми лет, также уроженец Клаймэкс-Сити, и что этот Мак-Гвайр в припадке безумия выбросился за борт и был утащен преследовавшей их акулой в глубины океана.

Следы на шлюпке и на самом Миллере позволяют заключить, что между двумя моряками произошла схватка.

Не разыгралась ли в пустыне океана одна из тех чудовищных трагедий, которая цивилизованному человеку нашего времени и во сне привидеться не может? Расследование этого случая продолжается».

Заголовок газетной заметки — «Человек-акула: вопросительный знак».

8

Родной городок Миллера — словно фабричное изделие. Каждый дом, аптека, универсальный магазин самообслуживания, бензоколонка, кинотеатр — точная копия каждого дома, каждого строения любого городка этой местности. Он ничем не отличается от стандартных городков края: ни лесопильней, ни лесами, ни пшеничными полями, ни ручьями, цветами, муравьиными кучами; не отличался бы он и кладбищем, не будь там двух памятных досок, одна из которых стала вдруг лишней. Только они, эти доски, выделили его из ряда городков-близнецов — крохотная стигма украсила его некой особенностью.

Здесь Миллер родился и вырос. Если он теперь с вещевым мешком через плечо идет по главной улице своего городка, так это вовсе не потому, что он из тех, кто мечтает встретиться со своим детством. И не из тех, кто умиляется, вспоминая, как он бегал тут несмышленышем в мокрых штанишках. Нет, сэр. Нет. Его мать живет здесь. Если бы не это обстоятельство, он обошел бы Клаймэкс-Сити, как зараженную холерой гостиницу. Слишком уж красноречивы устремленные на него взгляды, которые он перехватывает, проходя по улице. Невидимые транспаранты, протянутые от крыши к крыше, над воротами, подъездами, вертящимися дверьми, приветствуют его. Он видит неписаные надписи. Отчетливо: здравствуй, убийца… Провалиться бы тебе сквозь землю, бесстыжий, чтобы духу твоего здесь не было.

Добрые же иероглифы из узоров тени от листвы деревьев говорят: кто глуп, тот верит газетам. Добро пожаловать, над тобой ведь еще не произнесен приговор.

А кто расшифрует рунические письмена, исчертившие лица видавших виды дельцов, тот при желании может увидеть совершенно особое приветствие: слава тому, кто не знает сомнений, кто не идет ко дну, кто умеет выжить и потому не презрен, как большинство, достойное презрения.

Шепотки, шепотки, легкое похлопывание их крыльев вьется над радистом, но он не может позвать на помощь, его рация давно облеплена панцирем из креветок, он не знает еще, как она понадобится ему. Когда над ним нависнет угроза другого урагана.

А пока на него сквозь щелки чуть отодвигаемых занавесок смотрят дома, смотрят на единственного выжившего, на обожженного солнцем, преследуемого акулой. Не поворачивая головы, он чувствует мерящие его взгляды. Он это знает. Он родился здесь. Он идет по улице городка, где родился и вырос. Идет и идет. Мешок на плече — самая легкая его ноша.

9

У мэра два уха: одно справа, другое слева. В оба задувают бури, вызванные возвращением радиста и клокочущие в клаймэкском стакане воды.

Безостановочный поток слов:

Митч Миллер вернулся. Что собирается предпринять он, мэр, чей долг печься о жизни вверенных ему людей? Мы и часу не можем быть спокойными за наших детей и женщин. Волк вторгается в стадо, а вы что? Снимаете очки, пожимаете плечами и говорите нам: нет указаний выдворить его, что я могу поделать…

Безостановочный поток слов:

Никакому мэру не дано права высылать такого мужественного человека, который тридцать дней и ночей выдерживал схватку с ветрами и волнами и, ниоткуда не видя спасения, сказал себе: лучше один покойник, чем два. И для блага человечества он спасает одну человеческую жизнь. А вы, мэр, сидите здесь, ковыряете мизинцем в ухе и говорите: что я могу поделать?

10

На самой окраине этого дюжинного городка есть улочка; заброшенная, булыжник наполовину выворочен, повсюду разбросаны камни, и земля, победоносно пробиваясь между ними, стремится вновь стать естественной дорогой в пшеничные поля, где очень скоро теряется, переходя в протоптанную стежку между колосьев.

Там, где носом чувствуешь границу между вонью выхлопных газов и воздухом полей, там они пустили корни: этот домик и это сердце — оно бьется уже тридцать два года.

Сейчас там разыгрывается сцена, описанная и расписанная в десятках и сотнях фильмов: возвращение домой, затуманенный слезами взор, неправдоподобные капли слез, неправдоподобные, какой всегда кажется самая правдоподобная действительность; и вот наконец неловкое объятие и в нем такое молчаливое понимание друг друга, какого никогда не бывало, а потому — скорее разойтись по разным углам.

Такие близкие, как Митчем Миллер и эта старая женщина, которая произвела его на свет, которая ждала его, его, кто далеко уехал и вернулся, — даже они двое не до конца раскрываются друг перед другом. Из боязни больше узнать и больше позволить узнать, чем это следует делать людям. Им страшно, что они уже догадываются о подлинных чертах, об истинном лице, о стыдливой обнаженности того сокровенного, что сокрыто завесой привычки и ложных представлений. Словно где-то там неизменно остается нечто, даже когда завеса падает. Словно сумма больше, чем ее слагаемые. Словно есть нечто крайне неосознанное, что от прикосновения может стать антимагнитом, и тогда, чтобы не разрушить близости, надо мгновенно разойтись. Привычным движением берешь чашку, и душа выпрямляется. Привычным поворотом тела садишься в потертое кожаное кресло, и заколебавшийся было порядок обретает прежнюю устойчивость. А синтаксической тканью окутываешь затаенное, наряжаешь его, прикрываешь все больше и больше. Потоком слов все дальше отгоняешь то, что можно было бы выразить так:

Тебе незачем рассказывать мне, сын мой, мальчик мой, я знаю, ты этого не сделал, нет, только не ты, мама, поверь мне, я действительно не сделал того, что они мне приписывают, успокойся, успокойся, ведь я знаю: мой сын — никогда.

Она, хотя и не была при этом, знает все лучше, чем та точка в Атлантическом океане, что отличается бурями и голодными акулами; знает все с большей непреложностью, чем господин Джонс, житель этого городка, эриния в мужском обличье, из-под ног которого, когда он ходит от соседа к соседу, вздымается ненависть. Мы не потерпим, говорит он, чтобы среди нас жил каннибал. Да-да! Мы не спокойны за женщин и детей. Он должен покинуть наш город. Так или иначе!

Но мать безработного судового радиста обладает куда большим знанием того, что произошло гой ночью, черной, как угольный бункер. Берегись зверька, прыгающего на подушку, когда засыпающий не начеку: зверек зовется «сомнение». Но здесь засыпающий начеку. Силки из слов, сети из слогов расставлены. Зверек не пройдет.

11

За блеклыми гардинами, за бледным лбом текут другие мысли: с тех пор как он здесь, я не отваживаюсь выйти на улицу. Не хочу я видеть ходячую могилу моего жениха. Несносно мне смотреть на этот живой, движущийся склеп, этот гроб на двух ногах. Я пережду, скрытая за гардинами.

И она пережидает под защитой серванта, под охраной стоячих часов, издающих время от времени глухие успокоительные звуки; а вечером подсаживается к бдительной лампе, фигурка в черном по имени Грейс. Ах, Грейс, никогда более не окликнет тебя голос Гарри, такой горячо желанный и так нежданно навеки замолкший. Скажи, второй штурман, выкрикнул ли ты это имя, прежде чем… Или, может, уже из чрева другого. Двойным ртом названное, слившееся в один вздох и отрыжку? Вполне можно себе представить и представляешь себе снова и снова с омерзительными подробностями, самыми немыслимыми, ибо, чем немыслимее по своей омерзительности картина, тем труднее ее изгнать. И поэтому. Ставь барьер забвения. Да, поэтому.

Не только Грейс, горюющая, замуровала себя в родительском доме. Митчем тоже целыми днями просиживает у окна, дымя бесчисленными сигаретами, чтобы поскорее сгустились сумерки. Он курит и не сводит глаз с пшеничных полей, по которым проносится порывами ветер, и тогда поля напоминают море: желтые волны. На горизонте этого колосящегося моря никогда не покажется судно. Мыши хомяки куницы вороны сороки галки никогда не узнают, как приближается и проплывает над ними мрачная громада парохода. А все оттого, что они покинули воду.

Митчем кончает свою вахту только в сумерки, когда теплый, как хлеб, день забирается на покой в зреющие злаки, должен же он где-то отдохнуть, ведь между ночью и ночью его только и делают, что пятнают, оскверняют, тратят попусту. Позднее, когда над городом опускается безмолвие, оставшийся не у дел радист выходит из дому, шагает по полям, уходя все дальше и дальше, пока призраком не расплывается вдали. И в стороне от обрывающейся дороги валится навзничь. Зажимает в зубах колосок. Глазами охватывает небо. С востока льется гигантская масса темно-синей жижи, и в ней плывут высевки звезд.

Когда же наконец придет ответ, письмо-трап, ведущий к избавлению: возможности убраться отсюда, бежать без оглядки.

Лежа на примятых колосьях, радист чувствует — из Клаймэкс-Сити на него катится чудовищный вал, катится, чтобы раздавить его, смять, столкнуть в небытие. Тут уже не поможет никакой пробковый пояс, никакой надувной жилет. Он это чувствует. Вал душевной грязи, лава изрыгнутых мозгов, а он считал, что они заглохли.

Но вот наконец-то, наконец письмо, цветная печать пароходства, наконец ответ, радостная весть спасения для радиста, так он подумал, беря его в руки. Но в конверте ничего радостного не содержалось. В четко напечатанных на машинке строках сообщалось, что пароходство не нуждается больше в услугах бывшего радиста с «Золотой стрелы» Митчема Миллера. Из соображений, понятных ему более, чем кому бы то ни было. С уважением, невзирая ни на что, мы ведь люди культурные, в конце-то концов.

Ты же, дикарь, теперь в мышеловке. С тобой никто не хочет выйти в море, словно это ты устраиваешь кораблекрушения, чтобы затем тех, кто выжил… Подлая клевета, но пароходство знает все лучше, достоверней, точнее, подробнее, чем мать, чем Грейс, чем подписавшийся с уважением некто, сам себя возводящий в святые.

Что ж теперь?

Попросту бежать, спасаться, уносить ноги. Сейчас. Немедленно. Уехать куда глаза глядят. Смыться. Внезапное решение подстегивает, он вскакивает, но девятьсот грамм серой массы в наглухо замкнутой черепной коробке оказываются слишком большим грузом, этот груз тормозит, замедляет шаг, делает его все нерешительнее.

12

И опять лежит в пшенице радист с недобрым письмом в кармане куртки, лежит у самой тропинки.

Небо, звезды, крик животного — отдаленнее, чем раньше. Он крепко прижимается к земле. Нет, под ним не твердая почва, под ним море. Для этого моря не существует спасательных шлюпок. Пялься же на реквизиты земли. Пялься выпученными глазами, люминесцирующими, защищенными панцирем, какие были у тебя, пока ты не вышел из вод морских.

С каждым биением сердца подниматься и падать. Всеми покинутый, убаюкивай себя мечтой, мечтой стать человеком. Быть им. Оставаться им. Без инструкций. А если уж получишь какую, так она никуда не годится. Добром все это кончиться не может.

Он замер — он слышит шорох. Совсем близко. Шаги — длинный, короткий, длинный. Заминка. Кто-то выжидает. Молча взвешивает. Осторожный шелест раздвигаемых колосьев. И внезапно над радистом возникает силуэт крупной женской головы.

Чернильно-черной: Грейс. Сбежала в вечер, со сдавленным дыханием от пыли заботливо охраняющей ее мебели. Сбежала в пшеничные поля. Сбежала и испугалась — не зверь ли тут? Сквозь колосья увидела тень, что-то похожее на человека, что вместе с колосьями выпрямляется ей навстречу.

Вдруг узнает, кто перед ней. Словно электрическим током ее приковывает к месту: кролик, загипнотизированный взглядом змеи. Свинцом налитые ноги вросли в землю. Этой секунде нет конца. Неясно, когда и как заговорил тот, кто медленно поднялся, заговорил, должно быть, незаметно для самого себя. И прежде всего очень тихо. Нерешительно. Но вот обрывки фраз смыкаются. Бесконечная секунда не раскололась. Кролик слушает.

Говоря, Митчем касается ее локтя, и минутами она пробуждается, прикосновение беспокойной руки ей не противно — удивительно. Удивительно и другое: перед ней этот волк обратился в пуделя, ставшего на задние лапки. Никакое это не чудовище, это бедный пес, с которым сыграли злую шутку. Все остальное — слухи, ложь, газетные утки. Поделка грошового журналиста, бьющего на эффект. Они, Гарри и Митч, еще детьми дружили. Не Митч плох — плох весь мир, обрушившим на его голову вымышленные дикие обвинения.

Когда Митчу удалось вывести ее из сомнамбулической заторможенности, ослабевшие ноги отказали ей — пришлось все-таки сесть. Для начала сесть в этом тайном убежище под могучим искрящимся балдахином.

Вскоре выявляется, что удобнее слушать, если расположиться свободнее. Бедствия идущего ко дну корабля, ужасы одиночества, смертельный страх, отчаяние капля за каплей буквально вливались в нее, пока она не преисполнялась жалости. Разве потерпевший крушение не имеет права на счастье, как все люди, как и эта девушка, что зовется Грейс, да, она, она тоже?

В наступившем молчании подкралось опасное чувство их извечной связи: мы встретились еще до своего рождения. Еще когда обитали, Грейс, ты и я, да, и я, Митч, на коралловых рифах, в потайных неолитовых пещерах, и над нами неприметно пронеслись столетия; мы всегда, всегда знали друг друга, всегда были близки, нет, еще ближе, так, ближе уже нельзя, мы — единое целое. Первичное состояние вновь достигнуто — состояние неделимой амебы, щупалец у меня четыре, похожие на руки и ноги, неуклюже растопыренные, я двигаю ими изо всех сил, но не трогаюсь с места, с естественного ложа, что только под утро ветер находит опустевшим.

13

На закате, в расплывчатом свете надвигающегося вечера, когда Митчем уже собрался в поля, где его ждали, где сама готовность отдать себя с нетерпением ждала его, в этот краткий вечерний час группка местных жителей окружила маленький деревянный домишко. Мэр накрепко заткнул и правое и левое ухо. Каннибалам места среди нас нет. Решено и подписано. Прочь его. Пусть провалится туда же, куда отправил своего товарища, — в небытие. Митч, девятый вал настигает тебя. Вплавь тут не пустишься — бессмысленно. Разинутые хайла и пасти ярятся под дверьми и окнами. Град проклятый сейчас пробьет крышу. Слышно, как там щелкают зубами, чавкают, глотают. Вой стоит на левом борту. На корме неистово колотят в дверь. Клокотание опоясывает дом. SOS, SOS. Неужели ни одна антенна не настроена на Клаймэкс-Сити?

Старая женщина, вся в слезах, с растрепавшимися седыми космами, лицо искажено страхом, она говорит с богом. Сын ее невиновен, твердит она, но бог не отвечает. Она призывает его, но его нет. Может, как раз в эту минуту он занят где-то над Сайгоном или Леопольдвилем? Или над Берлином? Или над парой десятков крыш забытого горного селения?

За стенами домика ревет разбушевавшаяся стихия, внутри растет страх. Топот и грохот сотрясают домишко — их жалкую крепость. Все кругом гремит и стучит так, что кажется, деревянное строение вот-вот рухнет: плотина под напором кипящего паводка.

SOS. Неужели нигде в пределах досягаемости нет какой-нибудь «Ханиби»? Или deus ex machina из прибрежной охраны, вертолета, откуда сбросят веревочную лестницу с серебряной табличкой «Персонально для Митчема Миллера из Клаймэкс-Сити»?

Мольбу за мольбой обращает к небесам мать. Сотворить невозможное один-единственный раз. Да-да, один-единственный. Она беззвучно кричит своему адресату туда, вверх, в вечернюю неизвестность:

Спаси его! Спаси!

Одного спасти надо, чтобы не подорвать глубоко въевшуюся веру в исключение, а ведь каждый уверен, что оно уготовано именно для него. Стать исключением, чтобы правило сохранило свою незыблемость, — это его, Миллера, шанс и в то же время приговор. И оно уже не за горами.

Оно уже мчится сюда с развевающимися волосами менады и вопит голосом Грейс:

— Убирайтесь! Убирайтесь! Хотите прикончить жениха моего? Я уже потеряла Гарри, так еще и второго хотите отнять у меня? Миллер не виновен, я, его будущая жена, я это знаю. Прочь отсюда, или я глаза вам выцарапаю всем!

Так говорит тигрица, защищая свою добычу.

14

В темноте раздаются голоса. Чьи — не различишь: тьма стоит кромешная. Кто там сказал: разрешите заверить вас — у меня слов нет. Я отказываюсь понимать этот мир. Достаточно было каннибалу проявить здоровый аппетит, и его уже ведут к алтарю. Я удаляюсь.

Кто там сказал: мы ничего дурного не хотели вам сделать, мисс Грейс. Полагали, вы будете довольны, мы же только ряди вас.

Кто там сказал: позвольте поздравить вас, Грейс. Мир берется за ум. Понимаете ли, мисс, кого обретете в лице Митча Миллера, если заполучите его? Человека, умеющего выжить. Это и жене его сулит кой-какие возможности. Поздравляю от всего сердца!

Так как осчастливленная и осыпанная пожеланиями счастья не видит лиц, она говорит в ночь, полную топота множества ног: всех приглашаю на свадьбу. До встречи через две недели в церкви — до свидания!

В ответ ей раздается слегка разочарованное «ура».

15

Она спасла его, она вправе объявить бракосочетание и назначить день: она выиграла Митча. Отныне он — ее собственность.

И все четырнадцать дней они проводят то в одном, то в другом гнезде среди пшеницы, и всякий раз насытившаяся, разнеженная Грейс уверяет — она знает, то была акула. Значит, и она тоже. Когда амеба вновь раздваивается. Грейс требует: смотреть в будущее и прежде всего помнить — что прошло, то прошло. Что бы там ни было, безразлично.

В любящих блестящих, влажных, сияющих выпуклых глазах Митч читает ее мысли, прослеживает всю шкалу мигающих токов ее мозгового вещества. Ужас охватывает его — старое, душное шерстяное одеяло, новенький саван, — когда он слышит:

…я всегда была одинока, а теперь ты со мной, навеки, на все дни. Теперь тебя я люблю. Кто была та тень, по имени Гарри? Та живая плоть у тебя в шлюпке? Ее единственная заслуга в том, что она помогла тебе выжить. Ради меня.

Вот она, правда. Вот она, оголенная суть. А он что? Он твердо знает — никакой извечной связи нет. Мороз подирает по коже перед этим ликом: медуза, завтра мы поженимся.

16

С треском и блеском, с гудящим колокольным звоном закачался над нашим маленьким городком, над его внутренними бурями объявленный четырнадцатый день — сюда-туда, сюда-туда…

В церкви — до предела напряженное ожидание. Невеста. Мать жениха. Гордый заученной речью осанистый мэр и шафер невесты. И джоны, джеймсы, джины и джойсы: все вместе — уважаемые гости и сограждане.

Час пробил. Меты расставлены. Теперь по обычаю следует на мгновение закрыть глаза и вознести к небесам краткую молитву: благодарение за все же счастливый конец. Кто бы мог подумать? Но пока глаза были закрыты, оборвался звон колоколов.

Что-то необъяснимое, видно, случилось в минуту общей отвлеченности — невеста, изорвав в клочья фату, бросилась бежать под прикрытие своего серванта, своих часов. Судорожно сдерживаемые рыдания, неизвестно чем вызванные, она доносит до дома.

Необъяснимо также, почему мать Миллера спешит укрыться, как улитка, в свой домик, в свою деревянную коробку, чтобы молчать там до конца дней своих.

Мэр, достоуважаемый, он один-одинешенек сидит у себя в конторе, скисший от непроизнесенной речи, заперев за собой дверь на засов, хотя достопочтенные сограждане неистово колотят в нее, и никто ничего не понимает — что же произошло?

А среди пшеничных полей осталось гнездо. Примятые колосья так и не выпрямились. Опустевшее ложе теперь словно арена недавнего преступления. Ветер, как ни старается, не может его прикрыть, голое, безнадежно заброшенное, оно как след от раны, нанесенной запустением и забвением.

Одно мгновение глаза были закрыты, а открыв их, все увидели всех, кроме одного — кроме главного действующего лица. Где ты, Митч?

17

Ищут повсюду — на улицах, в кабачках, на задворках на мусорных свалках, в ящиках из-под апельсинов, в закутках, где прячутся кошки и крысы, дети и пьяницы. Напоследок обшарили и жалкий вокзальчик — нет Митча и нет. Час назад отошел последний поезд. На побережье.

Все же, кто спросит, тотчас услышат, что человек, одетый матросом, с вещевым мешком через плечо проходил здесь, пересек перрон и вошел в вагон третьего класса поезда Тихоокеанской железной дороги. Завтра он, в матросской форме, с вещевым заплечным мешком, сойдет в Сан-Франциско, что тоже лишь промежуточная станция для потрепанных матросских курток, вещевых мешков, сбежавших женихов.

Он стоит на молу, ненавистная стихия слепит его посверкивающими солнечными бликами: он вдыхает портовую вонь, этот опиум бездомных расширяет емкость черепной коробки, раздвигает ее, раздувает до предела, в ней уже вмещается весь земной шар, где обычно либо стоят, либо ездят, либо плавают, либо тонут.

В этом исполинском резервуаре, венчающем тонкую шею, до боли гулко звучит собственный голос:

Нет, нет и нет! Я не тот, за кого вы меня принимаете. Я не могу жениться на тебе, octopus vulgaris, женская особь пшеничного поля, принимающая меня за чудовище, каким я никогда не был. Вот я стою здесь один на один с собою и обвиняю себя в том, что я невиновен. В том, что хотел удержать Гарри, когда в припадке безумия он порывался выброситься из шлюпки и ногтями раскровянил мне лицо и грудь, в этом я обвиняю себя. Что не сумел помешать ему броситься в пасть акулы, а не туда, где все равно все подозревают, в этом я виновен. Виновен и в том, что ускользнул от радостно всепожирающей пасти рутины. И уже осужден и едва-едва не повешен уважаемыми согражданами, дорогими братьями и сестрами.

Если я когда-нибудь захочу жить среди них таким же незапятнанным, как они, таким же свободным, как они, тогда следует поторопиться сделать то, что мне приписывают, что до скончания веков ярлыком будет висеть на мне. Аминь.

Здесь стою я в глубочайших недрах каменного города, у его отлива и прилива, в его гавани для дезертиров; завывая и дымя, надвигается под Золотыми Воротами разведенного моста металлическая лохань, вскоре она притрется своим высоким бортом к молу. Для Митча час пробил. Он готов. Меты расставлены вновь.

18

Видимость хорошая: моряк поднимается на борт, лицо его выражает простодушие. Он нанят на флот.

Казначей судна равнодушно отмечает: новый матрос, у него новенький мешок. Мешок без единой складочки, натянутый над шестью динамитными шашками и запальным шнуром. Танцуя на ссутуленных плечах, он, так же как его хозяин, безмолвно поднимается на борт.

Герберт Нахбар.

Миллионы Кнута Брюммера.

(Перевод Л. Бару)[9]

Ночью опять выли сирены, и он лежал без сна. Ему уже словно чего-то не хватает, если нет воздушной тревоги. За столько ночей он научился распознавать порядок, в каком эти воющие грибы давали концерт на крышах маленького городка. Первой начинала мельница Канзова, а за ней поочередно, не мешкая, вступали сирены на почте и школе, на Шютценштрассе, на скобяной лавке Гиршфельда, внизу, у самой реки. И лишь затем подхватывала та, что на ратуше, зато особенно громко, особенно угрожающе. Правда, это, может быть, только казалось, ведь Кнут Брюммер живет совсем рядом, под самым, так сказать, носом у власти, что, однако, никогда его не смущало. Власть, любую, какой бы она ни была, он давно не принимает в расчет. С этим у него покончено еще в те поры, когда они приехали сюда с Яннинг. Разные люди — как стоящие у власти, так и ей подначальные — не раз пытались узнать, что связывает Яннинг и Кнута. Но оба они, как Кнут, так и Яннинг, умеют молчать. И только пастору сама Яннинг в свое время дала понять, что они не нуждаются в благословении, от кого бы оно ни исходило. Словом, они недаром приобрели жизненный опыт. Определенно недаром.

Под звуки сирен, которые то ширились, то замирали, Кнут напевал всплывшую в сознании детскую песенку. Стоило чуть изменить ее ритм, и все шло на лад, так ему по крайней мере казалось.

Жук-жучок, лети ко мне-е,

Твой отец на войне-е,

А мать в Померании,

Страна вся в огне-е.

Сперва они затевают войну, думает Кнут Брюммер, потом начинают заливаться сирены — надо же предупредить людей, что война уже на пороге.

Яннинг лежит рядом; при последнем вопле ратушной сирены она поворачивается к старику и, прильнув к нему, тихо произносит:

— Просто душа от них надрывается.

Они прислушиваются к шорохам в доме, к топоту ног, голосам, детскому плачу. На улице кто-то резко выкрикивает: команда. Раздавшийся чуть погодя гул самолетов — явно целой эскадрильи американских, а может английских бомбардировщиков — так же мало встревожил стариков, как и вся эта кутерьма. Кто станет сбрасывать на маленький паршивый городок такие дорогостоящие бомбы! Сирены на крышах, смятение в мирной ночи, бомбоубежища и команды — какая суета! Они продолжали лежать. Где-то вдали загромыхало, будто надвигалась осенняя гроза.

— Расскажи что-нибудь, — просит Яннинг.

— Завтра пойду лозу рубить.

— Ой, не про это, про что другое.

— Так я же ничего не знаю. А ты уже знаешь все. Давным-давно все знаешь.

— Что я, господь бог, по-твоему?

— Нет, конечно. Просто ты все знаешь.

— Хотелось бы мне на денек стать милым боженькой… Но уж милости от меня бы не видали.

Старик долго думает. Потом говорит:

— В жизни богом бывает каждый. На время.

— Только не Барезель! — с живостью возражает Яннинг. — Он всего-навсего дежурный ПВО, дежурным и останется. Не-ет, только не он.

— А по мне, так и он. Это бывает с каждым. С одним больше, с другим меньше. С Барезелем, похоже, меньше.

— Ну уж нет. С ним это вообще невозможно. Либо со мной, либо с Барезелем. Но с обоими — это уж извини.

Кнут Брюммер глубоко вздыхает.

— Теперь о том, конечно, и речи нет, но и с ним все-таки бывало, это уж наверняка.

И, почувствовав, что Яннинг хочет от него отодвинуться, добавляет:

— Просто он начисто забыл об этом. Видишь ли, если ты уж был когда-то богом, то не смеешь об этом забывать. Иначе плохо будет. А он начисто забыл. Что верно, то верно.

Яннинг согласна. Кнут плечом ощущает ее кивок.

— А я? Была им хоть раз? — спрашивает она. — Что-то не припомню.

— Но, Иоганна, если ты про это забыла, ты ничем не лучше Барезеля… Конечно, была. Да и не раз.

— Только для тебя.

— Что ж, этого хватает. Я бы пропал, не будь тебя рядом.

— Бог сильнее меня, — говорит Иоганна.

— Зато ты напористей, Иоганнхен. Н-да, завтра же пойду рубить дозу.

Они замолкли, прислушиваясь к жужжанию самолетов в небе. Трудно было определить, летят ли они на грозу или возвращаются обратно. На улице — ни звука, но старики знали, как обманчив этот покой. Сколько людей не спит, многие молятся: одни тайно, другие складывают руки и шевелят губами. Кнут и Иоганна не молятся, они даже не потрудились встать, чтобы спуститься в убежище. Давка у входа, томительное бдение в подвале — все это смахивает на церковную службу. Такая же бессмыслица.

Обычно, проводя часть ночи без сна, они переговариваются, а иногда лежат молча, каждый сам по себе, наедине со своими мыслями, думая и вспоминая, перебирая картины и события минувших дней и лет, встречи с людьми — одни еще живы, другие давно ушли в небытие, третьи всего лишь раз мелькнули мимо.

— Похоже, так оно и есть, похоже, богом может стать не только сильный, — говорит Кнут. — Я, к примеру, был богом еще совсем мальчишкой. Тогда я верил…

Он ждет, не пошевелится ли Иоганна, может, она вовсе не хочет его слушать. Может быть, она спит?

— Сразу за перелеском лежал участок, где из года в год рос тмин, он, видишь ли, не шел на сено. То были райские кущи. А я был богом. Были там еще божества: муравьи, жучки, полевые мыши. И вот, представь, лежу я в зарослях дикого тмина, и в них все исчезает, даже мой горб и залатанные штанишки. Только не думай, что я прятался там для того, чтобы меня никто, действительно никто не мог найти. Порой мне чудилось, что эти растеньица зовут меня. Тогда я просил у них защиты, и они защищали меня. Вечерами меня часто искали, ведь я не возвращался домой, я хоронился в тминных зарослях. Меня бы там не сыскал даже сам управляющий. Отец не мог меня выпороть, мальчишки не могли измываться надо мной, как только можно измываться над горбуном. Там, в зарослях дикого тмина, я забывал о страхе. Я становился господом богом. И по сей день помню это. И вряд ли когда забуду…

— Каждый раз ты рассказываешь чуть по-другому, — возражает Яннинг. — Так, сегодня твой бог из зарослей тмина вообще не ведает страха. Нет у него страха. А как-то ты говорил, что нельзя делать его бесстрашным, он того не стоит, потому что ему до нас нет дела. С тобой это обычная история, когда ты принимаешься за свои россказни.

С улицы доносится крик: «Гасите свет!» Они узнают голос Барезеля.

— Уж этот наверняка считает себя господом богом, — говорит Яннинг.

— Что верно, то верно, — отзывается Кнут.

Утром он пересек большой мост, ведущий к острову, и двинулся заболоченными лугами вдоль реки. Маленький город с громоздкой кирхой лежал в предрассветной мгле. При виде красоты, открывавшейся взору, не думалось о ночи. Отсюда, с острова, раскрашенный красками осени городок с его шелудивыми домишками казался обителью невозмутимого покоя. Не верилось, что ночью люди теснятся в подвалах и бомбоубежищах, гонимые страхом и блюстителями ПВО. Не верилось, что здесь ссорятся и обманывают, лгут и клевещут, строчат доносы и даже убивают, как и во всяком другом месте. Волшебный город из сказки, из иного мира, где нет ни вражды, ни смерти, открылся Кнуту Брюммеру. Вышагивая к ивняку, он то и дело бросал взгляд через реку, но обману не поддавался. Красота эта лишь наводила на мысль о той несправедливости, что его окружала. Конечно, он видел красоту, но знал, что за ней скрывается всего лишь гигантский муравейник; впрочем, в муравейнике наверняка все устроено куда справедливей, разумней, пристойнее, чем в этом городке. Из всех его обитателей близка ему лишь Яннинг да еще, пожалуй, старьевщик Шикхорн, не очень, конечно, но все же с ним нет-нет да и перебросишься двумя-тремя словами. А больше никто.

Добравшись до ивняка, он, как и каждый год, принялся рубить лозу, из которой потом плел корзины.

Именно из-за ивняка долгие годы враждовал он с корзинщиком Вихманом. Мир наступил лишь после того, как Вихман угодил на фронт, а вскоре и на тот свет. Обе витрины на Рунгештрассе, девять, над которыми Кнут всегда потешался, — «рыбьи садки» Вихмана, как он их называл, — зияли теперь пустотой.

Только после гибели конкурента Кнут арендовал одну из восемнадцати ив, что росли в заречье. Во имя мира и спокойствия, как он объяснил Яннинг, ибо считал, что исключительно благодаря искусству корзинщика лоза становится корзиной, а поэтому, взимая деньги за прутья, что растут по божьему соизволению, власти превышают свои полномочия. Ведь не растут же на деревьях готовые корзины. С этим не поспоришь, и он полагал честным и со своей стороны вполне резонным арендовать одно дерево из восемнадцати, а остальные считать своей собственностью, соответственно и поступать.

От работы ему становится жарко. Он сбрасывает куртку, которую до сих пор не снимал, так как с реки дул свежий, по-осеннему студеный ветер. Ветер доносит к нему шум кузницы, и эти звуки радуют Кнута. Вот молот опускается на раскаленную подкову, вот кузнец подрессоривает ее на наковальне, а уж затем замахивается для следующего удара.

Только после обеда, за узловатой развесистой ивой старик наткнулся на человека. На солдата, лицо которого закрывала сдвинутая на лоб фуражка; весь скрючившись, он притулился к дуплистому дереву. Поначалу Кнут счел его мертвым; его охватил ужас, который длился целую вечность, во всяком случае не проходил все то время, покуда Кнут обтирал нож о штаны и оглядывался по сторонам.

Вокруг него ивы, подальше река с камышовой каймой по берегу, за рекой город, мост в холодных лучах осеннего солнца, луга, пастбища, холмы. А подле дуплистой ивы этот солдат.

Тот недолго собирается с мыслями, внезапно глаза его устремляются к Брюммеру, серые глаза на изможденном сером лице.

— Спрячь нож. Я тебя не трону, — говорит он.

— А я думал, ты мертвый, — отвечает Кнут.

— Это бы тебя больше устроило?

Они пытливо всматриваются друг в друга, ища ответов на вопросы, которые так и остаются незаданными. Поза солдата отнюдь не говорит о том, будто он что-то замышляет против Кнута, да и Кнут держит себя не так, будто он вот-вот кинется на солдатишку в замызганной форме. Стало быть, это просто тревога, что исходит от парня под ивой; стало быть, это просто испуг, с которым все еще не совладал Кнут.

Динг-донг! Звуки кузницы, металл о металл. Свежий ветер, запах срубленных сучьев. В небе плывут облака, громыхает по мосту бронированная машина. Рыбак втягивает в небольшую просмоленную лодку сеть: спокойные, размеренные движения.

А позади город, громоздкая кирха и крыши — черные, бурые, красные.

— Об этом я и думаю, — нарушает молчание Кнут. — Так вот, живой враг лучше мертвого. От мертвого никакого толку, одна морока с властями и пастором. Уж это-то наверняка.

— Какой я тебе враг! — отвечает солдат. — Я как раз за то, чтобы враги были мертвыми.

И он начинает убеждать Кнута. Голос его по-прежнему сдержан, но слова стремительно слетают с губ. Он не смотрит на собеседника, он обращается к облакам, пастбищам, к траве и, наконец, к себе самому. Он не просит, он требует у Кнута помощи.

Старик подсаживается ближе, стараясь не пропустить ни звука, и то и дело покачивает головой. А солдат все говорит и говорит.

— Тебе решать, сидишь ли ты с мертвецом или с живым, — заключает он.

— Мне решать, то ли держаться за свой покой, то ли плюнуть на него к чертям, потому как некому будет им пользоваться.

— Если ты мне поможешь, я не причиню тебе беспокойства.

— Ты все взваливаешь на мои плечи, — возражает Кнут. — Уже сейчас ты все взвалил на меня. Ты уже лишил меня покоя.

И, вздохнув, роняет фразу, которую так часто слышит от него Яннинг:

— Эх, были б со мной мои миллионы!

— Что еще за миллионы, боже мой милосердный?

— Шведские кроны, — поясняет Кнут. — Только я не боже милосердный.

— В этом я как раз не сомневаюсь, — говорит солдат.

Старик Брюммер отворачивается. На мгновение он уходит в свои мысли. Солдату, разумеется, невдомек, что Кнут сейчас заползает в тминные заросли своего детства. Лишь на миг погружается, растворяется в далеком прошлом, которое тут же исчезает, уступая место мучительному настоящему. Нет, я не господь бог. Конечно, нет. Муравей или мышь в тминных зарослях — та, может быть, и бог. А я всего-навсего Кнут Брюммер. Самой собой, он не поверит, что и я когда-то бывал богом, как та мышь в зарослях. Ни за что не поверит. А кто поверит? Да никто.

Солдат, должно быть, решил, что напрасно искал помощи, ибо Кнут, отойдя к пучкам лоз, взвалил на плечи самый большой.

Так и пойдет старик своей дорогой, измученный, сломленный жизнью, о которой тебе ровно ничего не известно. Старый горбун, откуда только берутся у него силы. Одержимый какой-то, полупомешанный, несет чепуху о каких-то миллионах. Выслушивает, как ему изливают душу, качает старой башкой, а потом…

Гляди-ка, возвращается, видно, решил проститься — до свидания, мол, солдат, то бишь прощай, тащит зачем-то назад свои прутья, ему бы, не теряя времени, смотаться к реке и — домой. Поди, еще полиции донесет, что, мол, за дезертира я обнаружил под ивой. И придется искать новое убежище, ни секунды покоя, и так все время, покуда они не затравят тебя собаками, как это делают с дичью. Ну и влип же я, разболтался с каким-то хрычом, с горбатой балаболкой. Здорово влип, надо было, надо-надо, нет, это невозможно, надо, можно, можно, нужно, придется…

— Залезай-ка поглубже! — командует Кнут.

И, видя, что солдат мнется, вдруг переходит на крик:

— Да полезай же, черт подери! Вот прихватят тебя за задницу, ты этого хочешь?

И он прислоняет к дуплу первую вязанку прутьев. Подтаскивает еще и еще. И каждый раз роняет слово-другое.

— Через мост пойдешь днем, вечерами там патруль шастает, матросня шибко накачивается… Они тоже сыты всем по горло… Мундир я тебе притащу, самый настоящий… Ты только смотри не чихай, знаешь, как в кино показывают, когда кто-то прячется… Оно ведь как, пикнешь — и все, крышка. Никогда не знаешь, кто тебя услышит. Со мной ты не знаком. Понял? Сроду меня не видел.

И когда он ставит к дуплу последнюю вязанку, от солдата не остается следа, он превращается в иву, и Кнут ухмыляется, подтыкает вязанку коленом, чтобы крепче держалась, тянет себя за уши вверх, говорит иве:

— Ну, держи ухо востро, а я мигом.

А ива не отзывается ни единым звуком.

Невдалеке от скотобойни арендовал клочок земли Шикхорн — старьевщик. Там у него валялись старые велосипедные рамы, заржавелые бороны и плуги, паровозные колеса, разноцветный металлолом, мятые медные котелки, подсвечники из латуни, железные лампы, старые швейные машинки, те, что в незапамятные времена еще крутили рукой, но были и ножные. И всевозможное тряпье, и вонючие кости, и бумага, и порожние консервные банки, и тюбики из-под зубной пасты. Все это вы могли увидеть у Шикхорна, если только накануне большую партию утиля опять не увезли на фабрики. Фабрики поглощали его в любом количестве, однако Шикхорн стал с некоторых пор замечать, что заказы поступают все реже. В году тысяча девятьсот сорок четвертом фабрикам было уже не до первоклассной рухляди, собранной руками Алоиса Шикхорна. Разве что изредка. Что ж, всему свое время. Но по правде сказать, слишком уж редко. Такая большая страна, столько больших фабрик и больших богачей, и вдруг — на тебе, никто не интересуется утилем.

Через массивные ворота, которые Алоис соорудил в заборе из обломков старых кроватей, Кнут прошел к железнодорожному вагону без колес, где разместилась гостиная, спальня и приемная Шикхорна. Кнут остановился возле купе, со стены которого большими буквами кричала табличка: ПРИЕМНАЯ; на двух других табличках, слева и справа, были изображены только контуры рук, вырезанные из черной бумаги; их указательные пальцы метили прямо в упомянутую надпись. Вблизи от купе стоял диковинный драндулет, никогда ранее не виданный Кнутом и чрезвычайно его заинтересовавший. Забыв на мгновение о цели своего прихода, он с великим изумлением и не без зависти уставился на эту колымагу.

Танк, думает Кнут. Алоисхен построил себе танк. При этом Кнута, как, впрочем, и самого конструктора, мало заботят боевые качества бронированного самоката. Самокат обшит медными листами, снабжен дверью для входа внутрь, отражателями, фарами, смотровыми щелями.

— Здорово, а? — говорит Алоис. — Вот хочу патент взять.

— Эх, если б были при мне мои миллионы, я б тебе на рождение настоящий танк подарил!

— Если, если… если бы да кабы выросли во рту грибы… Нет у тебя миллионов, и тебе их не видать как своих ушей. Король Швеции — это тебе не кто-нибудь.

— Да уж ладно, ладно, придется ему раскошелиться! Дай только война кончится! Но танка тебе тогда не дождаться. дудки-с, катайся на своей таратайке.

Глаза их так и поблескивают от удовольствия, Да и то, чудесный осенний день. Ясное небо, белокипенные облака, с полей, начинающихся сразу за владениями Шикхорна, тянет запахом сжигаемой картофельной ботвы.

А потом старьевщик взгромоздился на танк, с силой нажал педали, не преминул раз-другой подудеть, потому что на танке был даже гудок с резиновой грушей и тремя до блеска начищенными рожками. Он проехал мимо груды металлолома, мимо наваленного кучей тряпья, и весело было глядеть, как старый рыцарь иа коне и при боевых доспехах покачивается в седле. На этом Кнут обрывает свои сравнения, а чуть позже узнает, что конструкция танка, пожалуй, еще нуждается в усовершенствовании. В этом без всяких признается сам автор, когда они наконец усаживаются в приемной.

Хотя конструктор и был силач, но годы и обстоятельства его умаяли. Однако по городу все еще ходили легенды о недюжинной силище тщедушного старьевщика. А еще славился он своим упрямством. Поговаривали, что он так же несговорчив, как пружина в его безмене, которой он в немалой степени обязан своими доходами. А что доходы у него немалые, об этом тоже знали все. Кнут едва ли задумывался надо всем этим. Сидя против Шикхорна, в его приемной, он знал и чувствовал только одно: Алоис ему друг. В той мере, в какой это возможно, так как, прожив долгую жизнь, Кнут и по этому вопросу имел собственное суждение.

Купе старого железнодорожного вагона ошеломляло посетителя огромным количеством табличек. Все стены, от пола и до потолка, были увешаны эмалированными табличками, и каждая налагала на что-то запрет. Даже кусочка крашеной стены не углядеть из-за табличек!

Не курить! Не останавливаться! Торговля вразнос запрещена! Возбраняется удить рыбу! Не звонить! Запрещается жечь костры! Не толпиться! Проход воспрещен! Не плевать! Воду брать запрещается! Алоис собирал таблички давно, но теперь он оставляет себе лишь самые простые и «забористые». Как раз они-то и украшали стены приемной. Прежде он отдавал предпочтение затейливым, замысловатым объявлениям. Так, в его сундуке до сих пор хранится собственноручно намалеванный шедевр: «Запрещается игнорировать запреты, наложенные магистратом». Но со временем он уразумел, что коллекционировать стоит лишь те таблички, где простыми словами выражены простые истины. Именно те, что были, как он выражался, «забористыми».

Между тем Кнут Брюммер давно вспомнил, что его привело сюда. Разговор все еще вертелся вокруг танка. Как вдруг Кнут спросил:

— А мундир для танкиста у тебя тоже есть?

Ответ Шикхорна был несколько многословен.

— Так ведь офицерский мундир носить запрещено, а для серой скотинки я слишком хорош.

Кнут, однако, настаивает:

— Но капитанская форма еще у тебя?

Шикхорн молчит, потом, собрав лоб в гармошку, заявляет:

— Я не даю напрокат маскарадные костюмы.

— Так-то оно так, — соглашается Кнут, — ты и вообще ничего не даешь напрокат. А ты его мне продай, а?

— Один рукав выпачкан кровью. Да и не подойдет он, кость у тебя широка. Между прочим, на кой он тебе? Или куда собираешься?

— Какие сейчас поездки!

— Мало ли, в Кепеник, к примеру.

— Не исключено, что мундир нужен мне не для себя. Кстати, сколько за него возьмешь?

— Да у тебя, Кнут, никаких денег не хватит. Ведь это чистая шерсть. Не про вашего брата.

— А все же?

— Говорю, не продается.

— Надеюсь, это не последнее твое слово. Даю тысячу марок золотом.

Алонс глядят на Брюммера куда менее ласково, чем давеча на свой танк.

— Ведь тысяча марок при моих миллионах — все равно что плюнуть.

И после недолгого колебания:

— Ну да ладно, бери две тысячи, жулье этакое!

Как хорошо сейчас этим двум старикам! Старьевщик, подперев голову руками, еще раз смотрит на Кнута, затем поднимается, подходит к правой стене с табличками, читает их — надо думать, что читает, — идет, руки в карманы, к окну, которое открывается точно так же, как в те времена, когда загон постукивал по шпалам и громыхая через стрелки. Подняв окно, он, несмотря на табличку «Не высовываться!», высовывается наружу. Со скотобойни доносятся обрывки какой-то песенки: видно, директор слишком громко запустил приемник. Шикхорн ничего не слышит, он поглощен своими мыслями, опять и опять он всматривается в лицо старого Брюммера, отыскивая на нем — но что, собственно? Нечестность, ложь, неискренность, притворство? Предательство, наконец?

— Как-то довелось мне прочитать, — говорит Алоис Шпкхорн, — что наша Земля тоже светится во Вселенной. Нам-то здесь ничего не светит, разве что светлячки да электрические лампочки, ну, да то было раньше, до войны. Еще было там написано вроде того, что свет от Земли очень, очень тусклый. Астрономы, звездочеты эти самые, до всего доискались… Понимаешь, не такой, как от других звезд — Марса, или Юпитера, или какой-нибудь Венеры, или… черт их разберет, как они там называются. Или от Луны. Так вот, оказывается, наш шарик — очень темная звезда, так там и было написано. Не выходит у меня это из головы. Они-то знают, до всего доискались. Да-а, на очень темной звезде мы с тобой живем. Прямо из головы не выходит…

Похоже, Кнут Брюммер его не слушает. Сидит понурясь, сильные пальцы его старческих заскорузлых рук сплетены, они словно окаменели, и лицо каменное, да и все туловище.

— Что верно, то верно, — говорит он, — у нас тут, на нашей звездочке, ох как техно. Мне и без звездочетов это ясно. А тебе, поди, интересно, зачем мне мундир. Только дай слово, никому ни звука. Ну, слушай…

Шикхорн подходит к противоположной стене, Стене Запрета. Опасливо поглядывая на Кнута, стучит по одной из табличек, стучит громко, требовательно.

А Кнут уже начинает:

— Давеча режу я лозу, и вот под деревом, дуплистое такое…

— Ты что, читать разучился? — перебивает его Шикхорн.

Кнут несколько раз перечитывает табличку: «Воспрещается играть на музыкальных инструментах!»

— Я на шарманке играть не собираюсь, если ты это имеешь в виду.

Шикхорн озирается, видит, что барабанил не по той табличке, и барабанит по другой, чуть выше: «Разговаривать запрещено!»

— Есть в этом мире хоть что-нибудь, что дозволено? — интересуется Кнут.

— А как же, держать язык за зубами, — поясняет Алоис.

— Что верно, то верно.

Потом они завертывают мундир в толстую оберточную бумагу. Шикхорн не забывает и высокие сапоги из мягчайшей кожи, и фуражку, и портупею. Он даже подумал о черной перевязи для раненой руки, то бишь для окровавленного рукава мундира.

Помявшись у письменного стола, он все же выдвигает один из ящиков.

— Нынче полевой бинокль даже мне не по карману, — возражает Кнут.

Алоис молча убирает бинокль, а вместо него достает револьверную кобуру. Кнут кивает.

— Помни, только на время, вообще-то я ничего не даю напрокат.

— Все равно за мной две тысячи золотом, — решительно заявляет Кнут.

Первую сотню метров по мосту все шло благополучно. Народу попадалось немного, и солдаты, старшины, унтеры — все отдавали честь капитану, который молодцевато отбивал шаг чуть впереди Брюммера. Капитан с изможденным лицом: сразу видно, что только из госпиталя, вот и рука еще на перевязи. Поди, ранение не из легких. Конечно, сейчас у него и нашивки за ранение, и Железный крест первой степени, а толку что? Ведь какие за этим муки, волнения, страх; здоровым он, во всяком случае, не выглядит. Но выправка что надо. Настоящая прусская школа и тут не подвела. Факт, не подвела. Когда ему козыряют, он отвечает здоровой рукой, но взглядом никого не удостаивает. Правда, взглянул мельком на встречного солдата, всего лишь мельком, но вот солдат уже рядом, и смотреть на него вовсе ни к чему. Высший офицерский состав в тот час на мосту не встречался. На реке еще тлеют искорки солнца, а город, поля и луга уже окутал вечерний туман. Осенний туман, он плывет совсем низко, будто миномет выпустил дымовую завесу.

Но вот появляется смеющийся матрос с подружкой. Это еще что? Уже не под хмельком ли? Либо так втрескался, что всякое представление о действительности потерял? С улыбкой заглядывает он девчонке в глаза, обнимает за плечи и… забывает откозырять капитану. И капитан призывает его к порядку, спускает с небес на землю. Но разве он не видит, что всего в двух шагах стоит оторопевшая девушка? Не видит, какого труда стоит матросу взять себя в руки? Что лицо его багровеет пуще солнца? Неужто капитан не замечает, как смущенно матрос косится на свою подружку? Но уж раз ты матрос, и даже не старший матрос, изволь отдать честь капитану. Независимо от того, один ты или с девушкой. Кое-кто из прохожих понимает, почему рычит офицер, но все спешат мимо. Никто не останавливается, чтобы сказать офицеру: «Да брось ты, бедняга просто тебя не заметил, может же такое случиться».

В конце концов капитан идет дальше. И надо же, чтобы в эту минуту мимо проходил Кнут Брюммер, старик с вязанкой ивняка через плечо и аккуратно завернутым пакетом в руке. Старик оборачивается матросу вслед. И прутья задевают капитана по лицу. А Брюммер, вот сумасшедший, даже не думает извиниться. Он смотрит вслед матросу и его подружке. Девушка отстает на полшага. Видать, парень очень торопится. Увеличивается ли и дальше расстояние между девушкой и ее милым, Кнут так и не узнает.

— Нельзя ли поосторожней, старый чурбак!

В это время раздается сигнал, шлагбаум перед мостом опускается. Капитану теперь не до старика, ему бы успеть на тот берег. Но мост устроен так, что пройти уже невозможно: средний пролет начинает подниматься.

Слишком поздно. Только сейчас видно, какое множество народу направлялось в город. Люди столпились перед шлагбаумом. Позади капитана — Кнут Брюммер, его знает здесь едва ли не каждый. «Миллионер Брюммер» зовут его в городке.

И вот он, этот старик с вязанкой за спиной, требует, подумать только, именно требует, чтобы капитан извинился.

А капитан стоит себе у парапета и в ус не дует.

— По-моему, вам никто не давал права обзывать старого человека. Я этого не потерплю.

Но капитан просто не замечает старика. Он поглощен видом небольшого военного корабля, который медленно продвигается под средним пролетом моста.

— Я требую, чтоб вы извинились, — настаивает Кнут.

Вокруг уже посмеиваются.

— Я этого не потерплю! Конечно, над матросом вам легко издеваться, что он может в ответ! Но я вам этого не позволю, понимаете, не позволю!

Корабль почти миновал мост, когда капитан лениво поворотил голову и произнес вполголоса, но вполне внятно и достаточно громко для того, чтобы кругом услышали:

— Псих!

Затем он переходит на противоположный конец моста, чтобы лучше видеть удаляющееся судно. Средний пролет медленно опускается. А Кнут Брюммер стоит молча, понурив голову. Псих, сказал ему капитан. Псих. Им-то всем невдомек, что это слово его преследует, всю жизнь преследует. Сколько раз его так называли! С самого детства!

Они поместили капитана на чердаке, и Яннинг уже стала ломать голову, как обогревать каморку зимой. А капитан снова превратился в солдата, в дезертира без погон и знаков различия; он послушно кивает каждый раз, когда Яннинг ворчливо наставляет его. А Кнут молчит. Он и с Яннинг перестал разговаривать. Ночью, когда воют сирены, старики продолжают лежать и, не подавая виду, прислушиваются к чердаку, тая про себя страх, охватывающий обоих. Но дезертир сидит тихохонько в своем прибежище. До них по крайней мере не доносится ни звука. Ни Кнуту, ни Яннинг и в голову не приходит, что солдату нелегко в этих новых для него условиях, в непривычной обстановке. Что во время налета ему не сидится и так и тянет в убежище или в бункер, тогда как для них это в порядке вещей!

А Кнут все молчал. На следующее утро он нанял ручную тележку, чтобы по-быстрому перетащить в дом срезанную лозу для маскировки тайника. Вязанки он сваливал за дверью, и солдат помогал ему. Кнут не мог не подметить, как ловко солдат сколачивает раму, чтоб вязанки не рассыпались, но продолжал молчать. На редкие вопросы солдата он попросту не отвечал. Ходит букой, а на солдата и смотреть-то избегает.

Если б кто заглянул на чердак, он увидел бы лишь груду зеленых ивовых прутьев; трудно было предположить, что за ними кроется пустое пространство, где кто-то живет, думает, спит и поглощает пищу. Доставляла пищу Иоганна Яннинг. Не сказать, чтобы она делала это по велению сердца, скорее, из чувства долга, которому следовала, даже не находя в том радости, ибо искренне полагала, что так уж ей положено. И солдат, прячущийся на чердаке, волновал ее главным образом в связи с Кнутом, который перестал с ней разговаривать. Несколько раз подступала она к старику, с чего это он притащил в дом капитана, да еще прячет его на чердаке. Старик только отмахивался и продолжал молчать.

На третий день, в полдень, Иоганна собралась к знакомому крестьянину в предместье, чтобы в обмен на две большие корзины для хранения картофеля раздобыть яиц и малость муки.

Она даже вздрогнула от неожиданности, когда Кнут сказал:

— Я пойду сам.

Отложив начатую работу, он снял фартук и отобрал у нее корзины.

— Что это ты вдруг, не пойму, — удивилась Иоганна.

Но не заметила главного: той стремительности, с какой Кнут мгновенно переходил от одного решения к другому.

А он ужо стоял у порога. Не оборачиваясь, бросил в сторону закрытой двери:

— Не удивляйся, Иоганнхен. Просто хочу проверить, может, я и правда псих.

И с этим ушел.

Под вечер он отправился к старьевщику. Сделал вид, что случайно заглянул по дороге. И будто между прочим попросил приятеля смастерить для него табличку с надписью «Не звонить».

Шикхорн наотрез отказался.

— Хочу прибить ее под табличкой Иоганны, — объяснил Кнут. — Решил, видишь ли, бросать торговлю корзинами да щетками. Тебе ведь не трудно, а? Не тащиться же для этого к художнику.

— Не стану я делать табличку.

— Да почему же? Может, потому что я псих?

— Сними старую, и все тут, — советует Шикхорн.

Мгновение Кнут раздумывает.

— Нет уж. Пускай висит, а без новой как-нибудь обойдусь, — говорит он.

— Я не хочу больше делать таблички с запретами.

— A-а, вот оно что, а я уже думал, потому что я псих, — протянул Кнут.

— Ну, коли ты псих, то и я от тебя недалеко ушел, — говорит Шикхорн. — Только, знаешь, на свете запретов хватает, так что ты меня лучше уволь.

Меж тем Кнут принимается извлекать из свертка, который принес с собой, только что добытые сокровища. Брусочек масла, изрядный кулек муки, полтора десятка яиц, ломоть сала толщиной с ладонь.

— И все за две корзины, — хвастается он. — Иоганну, ту вечно обдуривают.

— Мне тоже перепадет? — интересуется Шикхорн.

— И что за манера громко звонить? Прямо вздрагиваешь каждый раз.

— Забирай свое богатство обратно. Сказано, такие таблички больше не по мне, — говорит Шикхорн.

— Если снять старую, полиция враз что-нибудь заподозрит.

Старьевщик мерит шагами приемную, а гость тем временем внимательно осматривает каждое яичко, нюхает сало, потом, ковырнув ногтем масло, удовлетворенно вздыхает.

— Ведь что на твоей табличке написано: «Иоганна Яннинг. Кому нужны корзины и щетки, звоните!» А ты вдруг хочешь, чтобы вообще никто к тебе не звонил, — говорит Шикхорн.

Кнут уже завернул свои яства.

— Что ж, мне булочки с маком, а лентяй пусть останется с таком, — говорит он.

Да погоди ты, я тут придумал кое-что получше, — ухмыляется Шикхорн.

— Ах, вот оно что!

— Ага. Я напишу: «Просьба громко не звонить».

— Пойдет, — соглашается Кнут. — Только, пожалуйста, без «просьбы». И не забудь поставить в конце восклицательный знак.

Итак, друзья поладили, и Алоис тут же приступает к работе.

Устроив это дело. Кнут вновь заговорил с Яннинг. Вечером у них даже состоялось небольшое торжество, которое устроила Иоганна. Предлогом были, конечно, те яства, что добыл Кнут, но истинная причина крылась в другом: Иоганна радовалась тому, что муж вернулся оживленный, разговорчивый — словом, в хорошем настроении. Она даже достала из кухонного шкафчика коньяк и поднесла ему рюмочку, хотя обычно ему перепадало только во время простуды, да и то глоточек. Именно поэтому бутылку удалось растянуть на целых три года. На три военных года, когда таким, как Кнут и Иоганна, был заказан коньяк. И вот они сидят в своей комнатенке, вдвоем на старом диване, под картиной, изображающей парусник; с тех пор как Иоганна по дешевке купила ее на распродаже и повесила над диваном, этот парусник, попавший в жестокий шторм, танцевал перед ней и Кнутом по взбаламученному, растерзанному штормом голубому морю, над которым багровело небо. Картина досталась Иоганне за гроши, хотя ее писали маслом и вставили в широкую дубовую рамку. Зачем понадобилось Иоганне покупать картину, так и осталось загадкой, ибо под парусником художник начертал изречение, не слишком подходившее супругам; ведь ни он, ни она не были причастны к тому расхожему благочестию, к которому призывало изречение «На земле и на воде бог спаситель мой везде».

Не без гордости Кнут поведал жене о том, как обработал Дегнера, крестьянина из Грос-Эрнстгофа, как в обмен на дне корзины получил столько дефицитных да к тому же заманчивых яств; кстати, Дегнер заказал еще несколько корзин, но обязательно светлых, так что в ближайшие дни надо во что бы то ни стало ободрать прутья, сложенные перед дверьми дезертира.

Жаль, заметила Иоганна, что ей ни разу не пришлось иметь дело с самим Дегнером, тогда как Дегнерша ей не по душе.

— Какая разница, симпатичен тебе человек или нет. Иногда об этом нужно забывать.

И он надолго умолкает, хоть Иоганна тут же сослалась на кое-каких общих знакомых, с которыми при всем желании им трудно столковаться. Она напомнила ему торговца углем в Берлине, у которого работала рассыльной, а Кнут разносчиком, там, собственно, они и познакомились. Угольщику не было дела до рабочих, в том числе и до Кнута, хоть тот уже кашлял кровью. Как же забыть, даже на минутку забыть о том, что человек тебе несимпатичен. Уж лучше потерять свою выгоду.

Кнут сидит, задумавшись, обе руки на столе. Коньяк уже выпит, пустая рюмка зажата ладонями; Кнут вертит ее, вращает на ножке, крутит и так, и этак и наконец вливает в рот последнюю каплю, собравшуюся на дне.

— И ты даже способна убить фрау Дегнер? — спрашивает он.

— Фу ты, да я вообще неспособна убивать, при чем тут это? Убивают и без того предостаточно. И все же я эту старуху терпеть не могу.

— Да-a, вишь как оно получается, — говорит Кнут.

Иоганна хотела что-то ответить, но передумала. Внезапно погас свет, и тут же, на несколько часов раньше обычного, завыли сирены. Кнут и Иоганна молчали. Гул бомбардировщиков на этот раз был громче обычного, грохот отдаленных разрывов отчетливей, и, верно, от этого страх все сильнее и сильнее охватывал их. С каждой минутой Яннинг нервничала все больше, и, когда с улицы донесся хриплый голос Барезеля, она сказала:

— Пойду-ка взгляну, что там опять.

— Сиди, пожалуйста, я сам, — откликнулся Кнут.

Но не успел он шевельнуться, как Яннинг уже не было в комнате. Он услышал ее торопливые шаги по лестнице, встал, подошел к двери, чтобы идти вслед. Взялся за щеколду, но вдруг какой-то чудовищной силой его завертело по комнате, и он упал среди осколков стекла, больно ударявшись бедром. Но тут же вскочил и со всех ног бросился вниз. Парадная дверь была нараспашку, а посреди мостовой лежала Иоганна Яннинг. Он бросился к ней, попытался ее приподнять, она громко застонала. Старик беспомощно оглянулся, уж не позвать ли Барезеля, от волнения ему больше никто не пришел в голову. И тогда кто-то, тронув за плечо, прошептал ему на ухо:

— Бери за ноги, а я зайду с той стороны.

Кнут повиновался, и они с дезертиром бережно внесли Иоганну по лестнице и положили на диван. Она лежала совсем спокойно. Внезапно вспыхнула лампочка и, помигав, загорелась ровным светом. Оба окна были выбиты, одеяло криво свисало вниз. На шкафчике валялась осколки двух собачек из английского фарфора; когда-то, много лет назад, Кнут и Иоганна тоже купили их на распродаже. У Иоганны из углов рта сочилась кровь.

На улице раздался крик дежурного ПВО Барезеля: «Гасите свет!»

Подскочив к выбитому окну, Кнут завопил:

— Закрой свою вонючую пасть! Закрой, тебе говорят! Сейчас же закрой свою проклятую волчью пасть! Волчью, волчью пасть закрой!

Барезель что-то зарычал в ответ, но все было впустую, потому что Кнут твердил свое. Наконец тот вбежал в комнату и увидел раненую; не выключая свет, он бросился занавешивать окна. Кнут сидел у стола, он не отрывал от Иоганны глаз. Она лежала неподвижно.

Барезель погасил лампочку лишь тогда, когда в этом, собственно, уже не было нужды, так как одеяло вновь висело на окне, и Кнут тут же вскричал:

— Зажги сейчас же!

Надо в конце концов поставить старика на место, думает Барезель, но Кнут уже щелкает выключателем.

— Когда ты нужен, тебя не найти, — спокойно произнес он, — ведь угодило-то в нее на улице. Небось полные штаны наложил.

Нет, Барезелю так и не удается вставить словечко, Кнут просто-напросто выставляет его вон. Пусть себе надрывается за дверью: «Это тебе так не пройдет!»

Кнута это уже не касается.

Холодной водой он увлажняет Иоганне лоб, легкими движениями промокает кровь, сочащуюся из уголков рта, и она открывает глаза.

— Это бомба, — говорит Иоганна. — Я тут ни при чем.

— Тихо, тпхо, Иоганнхен, конечно же, ты ни при чем. Эх, мои бы миллионы, вот бы…

Иоганна еле слышно смеется. Очень медленно поднимает руку, делает Кнуту знак, и он склоняется совсем низко, а она шепчет:

— Твои миллионы… даже они… не помогут… даже они…

Она смеется. Ее губы еще шевелятся, но Кнут уже не понимает, что она еще хочет сказать.

Городишко был взбудоражен бомбой, единственной бомбой, разорвавшейся здесь за время войны. Люди сразу почувствовали себя на переднем крае, в прифронтовой полосе. Об этом толковали сплошь и рядом. А дежурный ПВО Барезель — днем он компостировал билеты на вокзале — ввел в обиход термин «шальная бомба». Он был готов в любую минуту дать обстоятельную информацию насчет опасности, какую представляет такая бомба. От нее только и жди неприятностей, как раз потому, что ее никто не ждет. Многие с интересом выслушивали его компетентные объяснения, заставляющие забыть, как он вел себя в тот вечер, когда бомба упала. Ибо именно тогда, как ни странно, он надолго исчез. Меж тем горожан одолевали заботы. Нужно было ликвидировать значительные разрушения, а мастеровых оставалось мало, несколько стариков. К тому же выяснилось, что далеко не просто раздобыть стекло для всех выбитых окон. В те дни стекло стало редкостью во всем рейхе.

Бомба разрушила единственный ветхий домишко в одном из кварталов, оставив после себя глубокую воронку. Несколько дней спустя появилась рота каких-то диковинных солдат, вооруженных кто заступом, кто лопатой; ни у одного не было знаков различия на обтрепанной форме. Их сопровождали другие солдаты — эти в аккуратных мундирчиках, при револьверах и винтовках. Всякий, кто украдкой смотрел на трудяг, отваживался задержаться взглядом и на конвойных, которые, казалось, не вполне сознавали свою важность.

Покуда город приводили в порядок, мальчишки с увлечением играли «в бомбу». Но и страхи взрослого населения переплетались с радостным возбуждением. Похороны Иоганны Яннинг стали событием в истории городка. До этого никто не замечал старуху. Но в процедуре ее погребения приняли участие все. Гроб ее был усыпан цветами, в основном пестрыми астрами, а представители муниципалитета возложили даже букет хризантем,

Все эти дни перед Кнутом стояла картина: мостовая, а на ней ничком тяжело раненная Иоганна. Особенно ему почему-то запомнился слабый отсвет, скользнувший по ее лицу, по одному только лицу, когда он перевернул ее на спину. А потом налетела пыль, пыльное облако словно туманом накрыло Иоганну, его и неожиданного помощника. Да, Кнут ясно помнит, как вмиг их заволокло пылью.

Солдат, бывший солдат, совсем не занимал его мысли. Однажды, заметив кем-то оставленные бутерброды с маслом и еще не остывший ячменный кофе, он вскользь подумал, что дезертир умеет двигаться неслышно, как кошка, но тут же вновь затерялся мыслями в годах, прожитых с Иоганной. Кнут не плакал. Он вспоминал, как мудро они строили свою жизнь, стараясь все испытания, выпавшие на их долю, даже самые горькие, переносить с легкой усмешкой. Воспоминания облегчали Кнуту горе. Часто он разговаривал с ней, перебирая разные случаи, истории, людей, встречавшихся на их пути. Даже себе он не признался бы в том, как Иоганна была неказиста, бледна и невзрачна. Сейчас, как и все долгие годы с Иоганной, он смутно помнил то время, когда жил один. Он много плавал матросом, потом рыбаком, но это поблекло в его памяти уже тогда, когда в Берлине, в лавке угольщика, он двадцать два года назад встретил Иоганну Яннинг. Она взяла его в плен вопросом: «А в Рио-де-Жанейро вы бывали?» И Кнут рассказывал ей о Рио, о Копакабане, о Пернамбуко-порте, охваченном золотой лихорадкой. Он ничего не присочинял, а кое о чем даже умалчивал. Он видел, что она внимательно слушает, однако его приключения, его рассказы не производят того впечатления, какого он ждал. Уже потом он часто допытывался, что же ее все-таки заинтересовало в его историях. Но она, скорее всего, и сама этого не понимала. У нее был уже ребенок, мальчик, названный Эмилем в честь актера Эмиля Яннингса — малышу до полного сходства будет не хватать одной лишь буквы «с», любила она шутить, — но это не явилось помехой. Он не задерживался на мысли, что мог понадобиться Иоганне лишь как отец для ее ребенка. Он просто не думал об этом, ибо считал, что трезвый анализ женской души вносит смуту в семейную жизнь.

К маленькому Эмилю Кнут привязался с первого взгляда. Порой он забывал, что это не его сын. Малыш рос, такой здоровенький крепыш, хохотун. Сколько у них бывало чудесных минут, часов, вечеров, когда они втроем наперебой старались пересмеять друг друга. Но грянула война, молодой слесарь-моторист ушел на фронт, а вскоре ефрейтор Эмиль Яннинг пал на полях Франции за фюрера и отечество. О времени, наступившем вслед за ужасным известием, Кнут вспоминал неохотно, именно тогда они с Иоганной разучились смеяться. Даже разговоры о миллионах наследства, застрявших у шведского короля, не помогали. Скорбь по Эмилю заглушала все. Правда, год спустя Кнут впервые обратился в ведомство рейхсканцлера в Берлине, жалуясь на недобросовестность короля, но ответа так и не дождался. Что ж, видно, у рейхсканцлера были свои соображения, дипломатия как-никак. Тут уж ничего не поделаешь, решил Кнут. А Иоганна только рукой махнула, никакие миллионы ей сына не вернут.

— Этим подонкам лишь бы всех разорить, у них рука руку моет. Так что тягаться с ними и смысла нет, — заметила она.

С особой нежностью вспоминал он время, когда Иоганна обучила его плести корзины. Сама она исхлопотала себе промысловое свидетельство на изготовление и продажу щеток, ершиков для мытья бутылок и тому подобных изделий. Кнут освоил ремесло корзинщика, и жизнь пошла на лад. Не сказать, чтобы они много зарабатывали, но им хватало. Эмилю даже удалось выучиться на слесаря-моториста. Удивительно, как мало Кнут заботился тогда о том, чтобы взыскать со шведского короля свое наследство. Зато он научился орудовать зажимом и тисками, тесаком и стругом, быстро достиг мастерства и в самом деле позабыл о миллионах. Они всплыли в памяти лишь тогда, когда, занявшись сбытом их общей продукции, он начал встречаться с большим количеством людей.

После внезапной гибели Иоганны Кнут иногда перекидывался словом-другим с одним только Шикхорном, да и то редко. Первый же разговор с дезертиром, который по-прежнему ютился на чердаке, был неласков. Чтобы чем-то отвлечься, Кнут сразу же после похорон взялся лущить свежие ивовые прутья, как лущил еще вместе с Иоганной. Как-то вечером, спустившись в комнату, дезертир молча стал наблюдать за работой Кнута, но тот заметил это лишь тогда, когда солдат уже шагнул к выходу. И тут, обернувшись, Кнут буркнул: «Негодяй!»

Дезертир промолчал. Заметил ли Кнут, с какой быстротой груда зеленых прутьев превращалась в оструганные, оставалось неясным. Во всяком случае, разговор на эту тему с солдатом завязался не так-то скоро. Но с покойной Иоганной Кнут тут же обсудил проблему. Мысли, мысля, мысли — нет им конца. Видишь, как получается, сперва он берет мундир, который я ему приношу. Который Алоис мне дает с риском для жизни. Потом, на мосту, он разлучает матроса с его подружкой. Ведь теперь она куска хлеба от своего матроса не примет. Скажи, Иоганна, с какой стати он так важничает?

И даже если бы рядом не было этой девушки, все равно, зачем такое чванство? И он же обзывает меня психом. Рискуя жизнью, я достаю ему мундир, а он обзывает меня психом.

А теперь он ест хлеб в нашем доме, живет в нашем доме и хоть бы раз спасибо сказал. Положим, мне это не так уж важно, но хоть какую-то благодарность я заслужил, а? Почему бы ему ну капельку не поблагодарить меня? Знаешь, если человек не говорит «спасибо», он все равно что мертвый. Или он доказал свою благодарность, когда стоял в пыли рядом со мной и помог мне и тебе? Это он помог, он. Никто больше на такое не отважился. А ведь ему грозила смертельная опасность. Если б его увидали, ему бы сам черт не помог. Как ты думаешь! А может, он просто испугался бомбы?

Ответов на свои вопросы Кнут не получил, и, поговорив таким образом с Иоганной, он особенно ясно осознал, что их супружеская жизнь длилась недостаточно долго. Согласилась бы она с ним? Или стала бы спорить?

В эти дни время истекало по капле, оно больше не мчалось. Много лет назад он как-то сказал Иоганне, что время ползет только до тридцати лет. Потом оно начинает нестись без оглядки. И смотришь, наступает день, который уже вовсе не день, а ночь. И даже не ночь. Если долго раздумывать над всем этим, время внезапно превращается в ничто. Вдруг растворяется. Они тогда много смеялись, а Иоганна не удержалась, спросила, когда же он все-таки заполучил подагру, в старости или, может, так и родился на свет вместе с ней. Ей лично кажется, что годы ухудшили его болезнь, а это значит, что время существует. Кстати, ведь он сейчас сидит рядом с ней.

— Что верно, то верно, — отозвался Кнут.

Воспоминания об Иоганне то набегут, то вновь схлынут, оставляя после себя все новые вопросы, на которые не услышишь ответа. И чем чаще это бывает, тем дальше, как ему кажется, уходит от него Иоганна. Постепенно у него появляется чувство, что она просто надолго уехала и никак не доберется до места, и ему еще ждать и ждать, покуда она опять будет с ним, опять дома. Он не верил в загробную жизнь с ее вечным блаженством, но он так тосковал по Иоганне, что начал верить, что еще встретится с ней на земле.

Теперь меньше, чем когда-либо, занимали его важные всемирно-исторические события. Как-то он услышал от Шикхорна, что даже подростки — те, что маршируют с такой нарочитой удалью, — даже эти четырнадцатилетние юнцы роют сейчас окопы. Всю городскую молодежь отправили к Шнайдемюлю и Дойч-Кроне, где они плетут в лесу фашины. По слухам, работы ведутся уже вблизи Кольберга. А Кольберг отстоит от городка лишь на сотню-другую километров. Война приближалась. Но с ней приближался конец для тех, кто все эти годы нес войну в другие страны. Кнут Брюммер по-прежнему плел корзины и сбывал их в окрестных деревнях. Ему этого хватало, как хватало своего тесного мирка; он не боялся окончания войны, но и не ждал от него проку, разве что шведского короля заставят-таки вернуть скопленные миллионы.

Как-то вечером — после смерти Иоганны прошло добрых три недели — в дверь позвонил Шикхорн: оказывается, к нему заходил какой-то штатский вместе с полицейским Мустфельдом, все спрашивали о некоем капитане, у него еще левая рука на перевязи.

Кнут не счел нужным прерывать из-за этого работу.

— Я всегда думал, что толстомясый Мустфельд должен был родиться слизняком и только по ошибке стал человеком, — сказал он.

Алоис не стал поддерживать эту тему. Как всегда, когда он бывал у Кнута, за пределами своей приемной, Шикхорн выглядел беспомощным и неловким. Сидит вот на стуле, вытянувшись как жердь.

— Я и сказал им: мало ли капиталов на свете, всех не упомнишь.

— Что верно, то верно, — откликнулся Кнут.

— И раненая рука у многих, сказал я.

Одобрительно кивнув, Кнут продолжал плести корзину.

— Ну а Мустфельд сказал что-то вроде того, что я, мол, мастер шутки шутить.

— Неужто ты ухмылялся? — спросил Кнут.

— В общем, они выкатились, но тот, в штатском, захотел сперва заглянуть в шкаф.

Тут Брюммер бросает работу. Раздумчиво опускает начатую корзину на пол, вытаскивает из кармана брюк клетчатый носовой платок, обстоятельно сморкается. И мельком взглядывает на Шикхорна.

Тот долго молчит. Наконец Кнут не выдерживает!

— И ты ему разрешил?

— А почему бы и нет? Да и выхода не было.

— Ну и…

— Ну, они и выкатились.

— Там небось и разглядывать было нечего, а?

— Так у меня всего-то два костюма да рабочие брюки.

— Значит, порядок, — заключает Кнут.

Чтобы из ивовых прутьев получилась корзина, нужны ловкие руки и прилежный работник.

— Нет, — возражает Алоис, — как раз порядка-то и нет. Почему, спрашиваю я, почему именно у меня в шкафу ищут капитана?

— Может, решили, что ты его прячешь.

— Я не даю костюмы напрокат, это я тебе сразу сказал.

— Что верно, то верно, — соглашается Кнут. — Я, слава те господи, еще не оглох. Но если бы кто и дал напрокат мундир, который Мустфельд потом стал бы разыскивать по городу, легче уж было, по-моему, выбросить его вон.

Алоис по-прежнему сидит, выпрямившись как жердь. Разглядывая трещины в потолке, замечает:

— Даже не верится, что это натворила одна бомба. Весь потолок в трещинах.

Несколько минут они еще рассуждают о бомбе, потом Алоис встает. Кнут не просит его остаться. Уже на лестнице старьевщик сообщает:

— Позавчера забрали весь утиль. На дворе теперь как метлой подмели.

— Надеюсь, танк ты не отдал?

— Разве это утиль! — возмущается Шикхорн.

Ночью, когда воют сирены, в убежище, за исключением Кнута, спускаются все жильцы небольшого дома: две увядшие девы и женщина с трехлетним сынишкой, который плачет из ночи в ночь. И дом тогда выглядит нежилым, так как Кнут держит себя очень тихо. Даже после бомбы, что нагнала на всех страху, он остается в постели.

Но сегодня он встал, чтобы наведаться на чердак к дезертиру — он все еще так зовет бывшего солдата.

— Надо тебе переходить в другое место, тебя ищут, — шепчет Кнут.

— Куда я пойду? Хочешь, чтоб я попался? — шепчет солдат в ответ.

Он стоит подле слухового окошка, которое постоянно, и ночью, и днем, слегка приоткрыто. Он вовсе не лежит на узкой кровати, как думалось Кнуту.

А Кнута одолевают воспоминания. О матросе, который покорно сносит нагоняй от капитана и теряет свою подружку, и как тот капитан бросает ему, Кнуту, недоброе слово, которое он не раз слышал от врагов, и все вокруг его слышат. Вот Иоганна посреди мостовой, и этот человек, рискуя жизнью, помогает ему. А теперь капитанский мундир со всеми его орденами и знаками различия перерабатывает машина на одной из текстильных фабрик.

Солдат шепчет:

— Все это было так, и все же чуть-чуть по-другому.

— Это как водится, всегда все бывает чуток по-другому, — возражает Кнут.

Дезертир подсаживается на постель к Кнуту. Вполголоса говорит:

— Как-то раз был я на маскараде. Там был король, он явился, окруженный двором. Как в сказке…

— Ты мне зубы не заговаривай. Только знай, у меня никакого желания нет из-за тебя болтаться на виселице.

— Как в сказке, говорю. И никто не замечал, что король ряженый.

Придворные дамы приседают в реверансе, лакеи прислуживают, у королевы на лице брюзгливая гримаска, вокруг увиваются царедворцы, они почтительны и в то же время развязны. Словом, все происходит как в настоящей сказке или при настоящем дворе, не все время, правда, не беспрестанно, потому что и королева, и лакеи так себя держат, что все понимают: это маскарад. Но король — другое дело. Это настоящий король. Стоило ему, указывая на кого-нибудь пальцем, воскликнуть: «Казнить через повешение!» — и беднягу мороз подирал по коже. Потому что это был король с головы до пят. В каждом движении, в каждом своем слове. Как вдруг появляется какой-то пьянчуга и срывает королевский парик вместе с короной. И весь зал потешается над королем. Его двор — он и раньше-то был никудышный — разбегается кто куда. Итак, короля больше нет. И только один человек подходит к нему, только один говорит, что игра была отличной. И король у него получился чудесный, настоящий… маскарадный владыка.

Двое шепчутся в ночи. Потом умолкают, прислушиваются к гудению вражеских самолетов, которых не видно, но которые могут тем не менее в любую минуту опять сбросить бомбу, сотни бомб на крыши маленького городка. Двое шепчутся в ночи, самолеты пролетают в ночи над маленьким, погруженным во тьму городком.

— Никогда не забуду, что сказал мне в тот вечер король. «Если уж играешь роль, играй ее как следует» — вот что сказал он мне.

— Но тебе это нравилось, — шепчет Кнут.

— Да, конечно, об этом я как-то забыл. Впрочем, королю тоже нравилось быть королем.

— Но почему же? — шепчет Кнут. — Хотя бы скажи, почему.

Тот, другой, молчит. Не знает? Не хочет ответить? Почему он молчит?

Сирены воют отбой.

Кнут Брюммер, Брюммер-миллионер, как его тут называют, многое сегодня понял; он быстро идет к двери. Шепчет:

— Ты честный малый. Погоди, дай только мне получить мои миллио…

Он обрывает фразу на полуслове, но дезертир и так знает ее конец.

Они держали себя так, эти мустфельды, будто их приход — нечто само собой разумеющееся, вели себя не как гости, не как заказчики, а как истинные хозяева брюммеровской квартиры. Постучали, вошли, уселись за стол, быстро огляделись, враз обежали глазами комнату. Шкафчик, картина, окно, комод, дверь, старый сундук, смахивающий на гроб, дверь в переднюю, узкий одностворчатый шкафчик, стол с инструментами, еще один стол посреди комнаты, а над ним лампа, потом диван, стулья и старик, этот старый горбун, плетущий корзину из светлых прутьев. И вот комната превращается в пересеченную местность, где есть холмы и ложбины и которую из милости и сострадания отдали горбачу, допустили его, так сказать, к пользованию.

Двое мужчин. Один полицейский, другой штатский. Этот даже шляпы не снял. Во всяком случае, не сразу.

На хозяина ноль внимания, но тут они просчитались.

— Один мой приятель из ведомства рейхсканцлера, он уже не раз пытался вырвать у шведского короля мои миллионы, так вот, этот приятель как-то, а шел уже тридцать второй, сказал мне: «Нам, немцам, нет нужды со всем мириться. Немецкое сердце — гордое сердце» — вот что он сказал.

И гордое сердце сбивает у господина в штатском шляпу.

— В борьбе за чистоту расы мы жертвуем, если надо, собственной женой. И не ропщем, немецкое сердце не ропщет. Да да, немецкое сердце не ропщет.

Не слишком ли много «немецкого сердца»? Кажется перехватил малость. Мустфельд — судя по регалиям, обер-вахмистр — определенно так считает.

— Нас не интересует, что ты читаешь газеты, — заявляет он, — зато очень интересует кое-что другое.

Кнут, продолжая плести корзину, поворачивает голову:

— Хайль Гитлер, господин обер-вахмистр! Вы уже словили этого мазурика?

Мустфельд слегка выпрямляется.

— Здесь мы задаем вопросы! — отчеканивает он. Кнут Брюммер согласно кивает.

— Вам долго придется ждать ответа, если вы и поздороваться по-настоящему, по-немецки, не можете… Между прочим, фронтовые посылки таскаю не я. И доведись мне быть полицмейстером, этой сволочи бы давно непоздоровилось…

— Отвечайте на вопросы, мы пришли не шутки шутить.

— Хайль Гитлер! — орет Кнут.

И тут гражданский выбрасывает руку так, чтобы ладонь пришлась наискось от собственного плеча, и произносит:

— Хайль Гитлер!

Мустфельд молчком делает то же самое. Но ничего при этом не говорит, видно, обер-вахмистру позволительно обойтись без «Хайль Гитлера». Главное — рука и торчащая ладонь.

Ну а теперь пусть господа спрашивают сколько угодно. Еще бы, он ясно помнит капитана на мосту. Человека, который позволил себе оскорбить своего соотечественника — быстрый взгляд в сторону Мустфельда, — и все же, верно, храбрец, раненный к тому же, ну да, нашивки за ранение и Железный крест первой степени. Надо безусловно принять во внимание эти ранения, даже если допустить, что госпитальные врачи могли бы быть чуть внимательней. Что это значит? Да судите сами: капитан, а пожилого человека обзывает психом, и на что это похоже! Чудеса.

Интересно, а еще он появлялся? Как же, его видели в разных местах. Кстати, и во дворе старьевщика Шикхорна. Он даже катался там на велосипеде. Представьте, со сломанной рукой.

О, нет, у него, Брюммера, нет ни малейшей охоты еще раз повстречаться с нахалом. И вообще ему место в госпитале.

Мустфельд все время молчал. Но, сидя между Кнутом и этим штатским, внимательно следил за разговором. Вот почему Кнут разрешил себе обратиться и к нему с вопросом: уж не этот ли самый капитан ворует фронтовые посылки? Шутки шутками, а взбудоражен весь город. Ведь мешки с посылками то и дело пропадают неведомо куда. Ни один человек, если у него есть сердце и разум, не может больше с этим мириться.

— Ничего, ничего, он от нас не уйдет, — говорит Мустфельд совершенно спокойно.

Кто он — вор или капитан, — так и остается неясным.

Во всяком случае, если капитан появится еще раз, необходимо тут же, срочно известить об этом полицию. Что он натворил, так просто и не скажешь. Да потом, знаете ли, служебная тайна. Пусть уж господин Брюммер извинит их за это, равно как и за беспокойство.

И они уходят.

Кнут смотрит из окна им вслед. И думает: Алоисхен сидел в своем танке, напялив мундир. И что только люди находят в военной форме? Вот тебе и капитан! Да в танке к тому же. Что ж, у всякого свои маленькие слабости. И хоть бы словом обмолвился, постыдился, конечно.

А ты как считаешь, Иоганнхен?

Карл Гауброк так и остался для Кнута дезертиром, хоть старик давно уже знал его имя и прошлое и все больше сближался с ним. Теперь они коротали вдвоем ночь за ночью, потихоньку шепчась, памятуя о том, что мустфельды да барезели не дремлют. А подчас они даже не шептались, просто сидели рядышком на чердаке. С улицы — ни звука, небо тоже спокойное. Но тишина эта полнится таким ужасом, что и в них нарастает страх и они ничего с собой не могут поделать. Лишь однажды Карл попробовал с этим справиться. Рванув настежь слуховое оконце, он закричал, заорал вниз: «Пусть все разлетается вдребезги, мы все равно маршируем дальше!» Песнь нацистов. Он успел выкрикнуть всего несколько слов, так как Кнут мигом подскочил к нему и оттащил от окна. Гауброк продолжал буянить, мешая Кнуту закрыть ставни, и вот тут-то старик вынужден был отхлестать молокососа по щекам. Это провело его в чувство, и он смущенно плюхнулся на кровать.

Кнут тут же спустился к себе. Но под утро вернулся — давно уже отзвучал отбой, и жители городка старались наверстать упущенный сон — и принес солдату два бутерброда с маслом да еще с ломтиком сала на одном из них.

— По куску за каждую щеку, — пробурчал Кнут. — Сегодня прихвачу лозу и на твою долю. Все-таки вдвоем больше наработаем на жратву… вот тогда и помаршируем.

Хорошо еще, что Кнут сразу ушел. Потому что глаза дезертира наливаются слезами, а он еще не настолько пал духом, чтобы остаться равнодушным к тому, заметит это Кнут или нет. Мужчина под сорок, к тому же сполна хлебнувший горя, не плачет. Если же обстоятельства вынуждают его, никто по крайней мере не должен при этом присутствовать.

Теперь, когда Карл учился плести корзины, ему стало полегче. Конечно, он по-прежнему не мог носа высунуть на улицу, но Кнут сделал его жизнь настолько терпимой, насколько это было возможно. Они даже подумали, не переселиться ли Карлу вниз, к Кнуту, по Карл сам отказался, в таких вещах у него был опыт. Наверху надежнее, считал он, чердак так расположен, что в доме никто не заподозрит, что там живут. Ночью они по-прежнему разговаривали шепотом. Даже тогда, когда за ними вроде и шпионить-то было некому. В январские дни сорок пятого городок лишь изредка слышал, как над ним пролетают соединения американских бомбардировщиков, вокруг все уже лежало в развалинах, но жители все равно ночь за ночью спускались в убежища, потому что сирены выли по-прежнему.

Для Барезеля наступили тяжкие времена, кражи все учащались. Были люди — из тех, кто не уходил в убежище, — которые не без пользы для себя навещали пустые квартиры. Хорошо еще, что Кнут был вне подозрений. После смерти Иоганны, вернее, со дня ее похорон, Барезель взирал на Кнута чуть ли не как на святого, единственного в городе, кому выпало скорбеть по жертве наводящих ужас англо-американских бомбардировщиков. А Мустфельд, в чьей, так сказать, компетенции находились кражи, становился все безучастнее, все пассивнее. Казалось, гул канонады Красной Армии, который временами уже доносился, рождая отклики среди жителей городка, этот гул окончательно вверг его в апатию. Да, Мустфельд словно переродился. И большая часть забот пала на могучие плечи Барезеля.

В минуты душевного упадка Барезель уже склонялся к тому, что, пожалуй, оно и лучше, если люди теперь все реже уходят в убежища, так как это создает трудности для воров. Мысль, недостойная Барезеля, если учесть, что строгий приказ всем гражданам спускаться в убежище во время тревоги по-прежнему оставался в силе. В доме Кнута, к счастью, не произошло ни одной кражи; он и Карл, таким образом, могли жить спокойно.

В марте Алоис Шикхорн взялся разбирать свой танк на лом. Это оказалось непросто, так как жестяные шипы были намертво соединены заклепками, и Алоису пришлось попотеть. Кнут ему не помогает, так как не видит для этого причины. Он сидит на опрокинутой детской колясочке, наблюдает за пыхтящим Алоисом, а мысли его далеко. По дороге сюда он видел одну женщину… тут есть о чем подумать.

Она сидела среди груды пожитков на крестьянской телеге. Вокруг стояло много таких же телег, запряженных крестьянскими лошадьми, а то и волами, и на всех этих телегах и тележках громоздились кровати, шкафы и прочий домашний скарб. То была картина отчаяния, ставшая картиной будней. Женщина сидела очень прямо, можно сказать, чересчур прямо, с чуть нарочитой невозмутимостью. Кнут останавливается подле нее, он покачивает головой. У колодца несколько стариков, женщины, дети, они готовят на тагане похлебку.

— Чисто цыгане, — бросает Кнут. Покачивает головой.

— Ничего другого они не заслужили, — говорит женщина. — Только и знали, что рявкать «ура», и ни до чего им дела не было. И так всю жизнь. Поделом им!

— Ну-у, не скажите. А между прочим, про себя-то вы как считаете?

— Про себя! Думаете, я лучше? Или, может, вы лучше?.. Все одинаковы…

— Ну уж положим. Ничего не все. Есть кто и получше. Они и заслуживают лучшей доли.

— Как же, заслуживают! Все одинаковые… Сперва в дороге умер отец, через два дня мать… Так не подумайте, что я больно горевала, а ведь как они любили меня… Что поделаешь, таков уж человек. Никуда не денешься. На два рта меньше стало, вот и… Когда тут умирают, никто долго не плачет.

— А я видел, как здесь плакали, и не раз, — возразил Кнут.

— Просто себя жалко, вот и ревут.

— И вам совсем, совсем не грустно, фрау?

А женщина только рукой махнула. Бог мой, что это был за жест! Исчезла Рыночная площадь, исчезли лошадь и телега, костер у колодца, старая кирха. Осталась одна только женщина, сидящая в крестьянской телеге посреди обломков прошлого.

— Совсем, ну ни капельки не грустно? — повторяет Кнут.

Она не шелохнется. Казалось, она даже не слышит его.

Кнут Брюммер сидит во дворе у Алоиса Шикхорна; он вспоминает разговор с той женщиной, поглядывает на Алоиса, но слышит каждое ее слово, слышит и свои разговоры с Карлом, и еще какие-то обрывки фраз из далекого прошлого, лишь сейчас дошедшие до его сознания.

— Хотел бы я знать, сколько мыслей передумывает человек за всю свою жизнь.

Алоис подсаживается к нему. Шарит в кармане брюк, нащупывает пачку сигарет, протягивает Кнуту.

— Алоисхен сегодня больно щедрый, — говорит Кнут. — А ведь сам не курит и даже дыма табачного не выносит.

— А ты лучше помалкивай. Триста тысяч мыслей в секунду. — отвечает Алоис.

Кнут бережно разламывает сигарету, и табак исчезает в трубке. Он закуривает и лишь потом спрашивает:

— Откуда ты это взял?

— Существуют звезды, отдаленные от нас на много тысяч световых лет, — начинает Алоис.

И, поймав недоверчивый взгляд друга, продолжает:

— Свет, световой луч, должен тебе сказать, проходит триста тысяч километров в секунду. Это и есть световая секунда. Помножь ее на шестьдесят, получится световая минута; помножь и ее на шестьдесят, получить световой час; если же его умножить на двадцать четыре, ты будешь иметь световой день; умножь-ка его на триста шестьдесят пить — вот тебе и световой год; и, наконец, умножь год на тысячу, это и будет тысяча световых лет.

— Откуда ты это взял? — удивляется Кнут. И тут же: — И сколько же это миллионов?

— Бесконечное множество миллионов. Астрономы говорят: километров!

— Гм. А при чем тут мысли?

— Сорок тысяч километров — расстояние вокруг Земли. Но это неважно. За секунду ты все равно можешь запросто семь раз мысленно облететь всю Землю.

— Но голова моя не все занята километрами. Есть дела поважнее.

— Важнее нет ничего. За секунду ты триста тысяч раз думаешь одно и то же. И так все время.

— Скажи, пожалуйста! Что же это такое, о чем я думаю триста тысяч раз?

— Это я тебе могу сказать, но ты-то меня спрашивал о другом, ты спросил, сколько мыслей бывает у человека за всю его жизнь.

— Да ведь если человек вечно думает одно и то же, то у него в секунду не триста тысяч мыслей, а всего-навсего одна.

— Вот именно, — подтверждает Алоис. И для убедительности кивает.

— Гм. И чем же у него полна голова, у этого твоего человека?

— Страхом, — отвечает Алоис.

Кнут посасывает трубку, она тихонько потрескивает. В остальном все тихо на дворе у Алоиса Шикхорна — старьевщика, друга Кнута Брюммера, Брюммера-миллионера, как его называют в маленьком городке.

— Дикий тмин, — произносит Кнут.

— Что-о?

— Да так, вспомнилось кое-что.

Старик выбивает трубку, старательно затаптывает искры. Встает.

— Живем? — спрашивает Кнут.

— Да вроде бы. Я, во всяком случае, чувствую себя живым.

— Гм. Что-то не верится. Что это за жизнь, если человек думает только о страхе.

— Только не болтай об этом. А то тебя напоследок еще засадят в каталажку.

— Тебе, кстати, тоже не мешает попридержать язык. Немецкое сердце не ведает страха. Нам положено маршировать дальше. А со страхом в душе не больно-то помаршируешь. Ты, Алоисхен, малость недобрал и в то же время чуток перебрал в своих рассуждениях. Дай-ка мне лучше еще подымить.

— Сигареты что масло. Впору на хлеб мазать, — заявляет Алоис.

И отправляется ломать танк. Кнут молчит, погруженный в свои мысли.

— Ведь можно и о другом думать. О справедливости, к примеру, или о порядочности. Главное, думать не только о себе. Вот и весь секрет.

— Ну, это у тебя определенно от твоего дезертира… Самое время мне поглядеть на этого психа.

Старый Кнут. Брюммер-миллионер, мгновение стоит спокойно, потом со свистом семь с половиной раз мысленно огибает Землю, и вот уже Алоис летит в сторону, а Кнут хватает остатки велосипеда, высоко поднимает их, так высоко, как только может, и швыряет оземь. Алоис в полной растерянности.

А Кнут кричит:

— Повесь себе на пузо во-oт такую табличку: «Не курить!» Не возражаю! Но если ты еще хоть раз скажешь «псих», особенно дезертиру, я расколошмачу твою хибару, и тебя заодно… Да-да, и тебя.

Алоис Шикхорн глядит своему старому другу вслед. Он хочет что-то сказать, он вздымает обе руки кверху. Но Кнут Брюммер больше не оборачивается.

Дружба между Карлом и Кнутом росла медленно, но именно потому, что они с таким трудом притирались друг к другу, она, их дружба, стала доброй и крепкой. Дезертир преуспевал в искусстве корзинщика и мог уже без модели, без штекера и инструментов плести корзины на невзыскательный спрос. Этим он с грехом пополам окупал свой хлеб. Чудаческие уроки, открывавшие ему тайны мастерства, не вызывали у Карла протеста, хоть он и понимал, что учитель не обязательно должен отличаться такими странностями и что плести корзины можно не только без инструмента, но и без таманских повадок.

В свою очередь манера Карла хмурить лоб тоже не вызывала у Кнута протеста. Но одно ему было не по нутру — это бесконечные разговоры о политике, которая не сходила у Карла с языка; казалось, он нашпигован политикой с головы до ног. А Кнуту совсем не улыбалось всю жизнь прокручивать одну и ту же пластинку, потому что так нравится, видите ли, этому человеку. Иногда Кнуту приходилось выслушивать весьма опрометчивые суждения Карла о некоем старике: они были то слишком резки, то на удивление наивны. Нет, положительно не все можно было терпеть. И шепот их нередко звучал весьма возбужденно. Кнут до сих пор верил, что человеческая натура не меняется от рождения до смерти. Конечно, старость и молодость далеко не одно и то же, но разнятся они главным образом количеством прожитых лет. И вот теперь этот дезертир, бывший слесарь моторостроительных заводов Померании — ПОМО, как называл их сам Карл, — этот дезертир взялся внушать старому человеку, что окружающая действительность — явление, заслуживающее внимания, хотя она и не похожа на сказочный замок. Он как бы заново перекраивал мир, заново возводил перегородки и выкапывал рвы, так что Кнут кое-чего и не узнавал. И того, что было по эту сторону перегородок, и того, что по ту, так как Карл умудрялся перетолковывать на свой манер едва ли не любое явление. Во всяком случае, все существенное.

Зато до чего хорошо было Кнуту в те часы, когда сам он рассказывал об Иоганне и Эмиле! Дезертир умел слушать и задавал столько вопросов, что не так-то просто было на них ответить. Правда, Карл нередко утверждал, что Кнут жил неправильно.

Но с какой стати Кнуту на него обижаться!

О коммунистах старик прежде и слышать не хотел. Но дезертир на первых порах поостерегся сознаться ему, что именно им он обязан всем, что знает. Поэтому власти с такой радостью и упекли его в штрафной батальон. Он не знал, кто спас его от худшей участи, грозившей ему в связи с тем, что отец его в тридцать четвертом году переметнулся к коричневорубашечникам. Об отце он вспоминал неохотно. Старший Гауброк погиб в первый же год войны, работая в организации Тодта в качестве «обер-паяца», как называл это Карл. Что ж, каждый, считал Кнут, волен говорить о том, что его интересует. Дело дошло и до наследства, депонированного у шведского короля: тридцать шесть миллионов, не считая набежавших процентов и процентов на проценты; в подробности Кнут не вдавался. Впрочем, Гауброк и не настаивал.

Окончание войны было ознаменовано прежде всего для Кнута тем, что на него снизошла табачная благодать. Когда Красная Армия заняла город, бои в округе прекратились, пушки смолкли и дезертир переехал из чердачной каморки в квартиру, именно тогда-то Кнут стал обладателем четырех объемистых коробок жевательного табака, не считая тех, что имелись у него раньше. Вообще-то он был не слишком охоч до жевательного табака, даже марки «Примдиз» фабрики Пенцлина, основанной еще в тысяча восемьсот семидесятом году.

Зелье это источало аромат сливового сока и осени, но лично Кнута от него тошнило. Тем не менее, отправившись грабить торговца Вилли Лотцке, Кнут нахватал жевательного табака; правда, задним числом он этого немного стыдился. Ну и показали же себя его миролюбивые, его добропорядочные сограждане! Конечно, торгаша Лотцке всегда недолюбливали, подозревая, что он придерживает большие партии товара, но Кнуту почему-то казалось, что эти людишки грабили бы Лотцке все равно, даже если б относились к нему лучше.

Самого Лотцке в городе уже не было, и это облегчало дело; вместе с ним, кстати, в направлении «Запад» отчалил и полицейский Мустфельд. Так что мешать было некому. На складе у Лотцке имелось все, что последние годы было дефицитом. Мука и сахар, изюм и корица, перец, растительное и сливочное масло, смалец, сушеные фрукты, кофе, шнапс, сигары, сигареты и жевательный табак. Увязая по щиколотку, люди топали по продуктам, вываленным из пакетов и ящиков. Они словно опьянели от возможности топтать эти сокровища, вырывать друг у друга накраденное, вступать в драку и тут же мириться, рассыпать по полу все новое и новое добро, чтобы все так же топтать его ногами. Лица стали неузнаваемы от мучной пыли, от крошек печенья и жадности.

Кнут не мог, а может, и не хотел взять себя и руки. И здорово поработал он там! Правда, вино и шнапс ему не достались, правда, сигары и сигареты отнял у него трубочист, ну да хоть жевательный табак удалось уберечь. Его-то он и притащил домой. Ему стало только тогда стыдно, когда дезертир заметил:

— Да ты вроде табак и не жуешь.

Впрочем, в городе происходило и другое, почти невероятное! Страж ПВО, он же станционный контролер Барезель, дважды кончал с собой. Без противовоздушной обороны жизнь потеряла для него всякий смысл. И поскольку его намерение покончить с собой было вполне серьезно, он вынужден был совать голову в петлю дважды, так как в первый раз веревка оборвалась. Поначалу никто не хотел этому верить, да и не до того было: у каждого своих забот хватало с избытком, но в конце концов поверить пришлось, и кое-кто даже нашел позицию Барезеля достойной и благородной.

Досталось и местному группенлейтеру Галсу Смартоху. Этого застукали уже в штатском. Было сочтено, что в минувшие годы он слишком часто появлялся в коричневой форме, во многих местах, к тому же незвано-непрошено. Сочли также, что холодная ванна в реке ему не помешает. Слишком уж она холодна, заметил Смартох, за что ему такое? Тут и возник разговор о деньгах. Они были при нем, в пухлом портфеле. Служители ванн разделили содержимое между собой. Это была незаслуженная жестокость по отношению к Гансу Смартоху, и он попытался смягчить ее, решив ускользнуть, но тут спохватились насчет бумажника. Может, все бы и кончилось благополучно, если бы Смартох, собравшись с духом, не швырнул бумажник в воду таким движением, будто стоял на подмостках. В прошлом он так часто вскидывал руку, что впридачу к привычному жесту у него невольно вырвалось громкое восклицание: «айль итлер!»

Как, это восклицание, да еще тугой бумажник, брошенный в воду! Пусть же негодяй следует за ним! Прыгнули двое. Но первым не Смартох, местный группенлейтер, а Вольдемар Мюллер, старший подручный у стекольщика, пытавшийся искусным нырком спасти бумажник. Смартох же бросился вслед и поплыл к другому берегу. Мюллер был в бешеном восторге, так как в бумажнике оказалась припрятанной добрая тысяча марок. Неплохое вознаграждение за холодную ванну, подумаешь, ванна, все высохнет! Спустя несколько дней по городу разнесся слух, что Мюллер скончался от воспаления легких.

Кнут и Карл обсуждают последние события вечером, накануне вступления в городок Красной Армии. Кнуту и смешно и грустно. Но дезертир говорит:

— Вы еще не умеете пользоваться свободой. Этому надо сперва поучиться.

Ночью по улицам громыхали танки; танки, и пушки, и тяжелые грузовики. Война кончилась.

А Кнут, как и каждый день, сел за работу. Карл ушел из дому спозаранку, нарядившись в старую форму без погон. Руки его огрубели и заскорузли, лицо выглядело изможденным. Большого дохода плетение корзин им не приносило.

За работой, которая давно уже не мешала течению мыслей. Кнуту легче было общаться с Иоганной, которая за последние недели уходила от него все дальше и дальше. И вот двадцать девятого апреля 1945 года представилась ему возможность славно потолковать с Иоганной, да еще вовлечь в разговор и покойного сына Эмиля.

Долго вспоминает он вместе с ними последний день, день окончательного прощания с Эмилем. В тот вечер, сидя па кухне, они в который раз играли в подкидного. Кнут хорошо помнит, как Эмиль покачивал головой: что за ребячьи выдумки, почему вдруг подкидной? То была Кнутова идея, и она оказалась удачной, ведь за игрой печаль приглушается, а долгие годы, прожитые втроем, сжимаются до часа, который им еще предстоит пробыть вместе. Было время, с ними играл маленький Эмиль, он едва удерживал карты в ручонках, теперь играет солдат, Эмиль Яннинг, которому Кнут всегда был отцом, которого всегда любил отеческой любовью.

Кнут Брюммер плетет корзину из лущеных прутьев, на этот раз узор сложный, не обойтись без штекера и инструментов; когда корзина будет готова, он ее еще отбелит. Скоро дезертир, верно, уйдет своей дорогой, такого не удержишь. слишком он неуемный. И корзину, получись она удачно, можно будет подарить ему на память.

Воспоминания, картины прошлого, люди, их речи, какие-то запахи. Иные картины, иные люди и воспоминания. Целый мир, наполненный людьми и событиями. Целый мир…

А свет на делянке дикого тмина такой зеленый, что даже лица дезертира, Иоганны и Эмиля кажутся зелеными. Вон ползет еще кто-то, у него горб, он из всех самый маленький, но в то же время самый главный, он тут повелевает: что кому говорить, что делать — странный какой ребенок! Ему подчиняются взрослые. Стоит ему рассмеяться, и все хохочут, когда же он предостерегающе прикладывает палец к губам, все умолкают. Порой Кнуту кажется, что дезертир и Эмиль сливаются воедино, их уже не различишь, и тогда кто-нибудь исчезает и остается один — когда Эмиль, а когда дезертир. И Иоганна начинает смеяться, она подходит к маленькому горбуну, треплет его волосы. Оттуда, где обрываются заросли тмина, доносится брань управляющего, треск выстрелов, это сам господин барон идет на охоту стрелять косулю, оленя, зайцев, уток и прочее зверье. Пусть себе. Здесь, в зарослях тмина, власть его упразднена, власть вручается маленькому горбуну, барона здесь просто не замечают. Да и кто станет обращать на него внимание, когда всем распоряжается только он. Но тух раздается голос Иоганны:

— Тебе вообще ни до чего-то дела не было, Кнут Брюммер, ты всегда прятался от жизни. Ты…

Громкий голос дезертира перебивает ее:

— Нет! Неправда! Он просто не знал ничего лучшего. Он вынужден был прятаться. Многие, многие километры пути он боялся, всегда боялся.

И Кнут живо видит перед собой маленького горбуна, его глаза, исполненные печали и страха.

Стук в дверь. И возглас: «Откройте!» Кнут возвращается к действительности. И впрямь он сегодня утром закрыл за дезертиром дверь.

Перед ним два советских солдата, оба с автоматами на изготовку, а сзади одна из тех увядающих девушек, что живут в доме.

Кнут не успевает и рта раскрыть, как она выпаливает:

— Вас разыскивают русские, господин Брюммер.

— Ваше имя Брюммер? — спрашивает солдат.

Старик все еще во власти грез, он не может так быстро переключиться. И когда солдат произносит «пошли» и машет стволом автомата, Кнут не сразу соображает, что это относится к нему. Погруженный в свои мысли, он идет в глубь комнаты, отворяет шкаф. Слышит, как за спиной солдаты возбужденно переговариваются на незнакомом языке, затем снова голос фрейлейн:

— Они вас забирают, господин Брюммер. Ах, какое несчастье! И за что только все это! Уж вы-то наверняка никому ничего не сделали!

Солдат стоит позади Кнута со взведенным курком. Но старик всего-навсего вынимает из шкафа фуражку. Проходя мимо фрейлейн, роняет:

— Ничего никому не сделал. Что верно, то верно. А ведь мог, пожалуй, мог хоть кому-нибудь что-то сделать. За это меня и берут. Так мне и надо…

— Давай, давай, — подгоняет солдат.

В приемной советского коменданта — он обосновался в служебном кабинете директора почты — Кнут для начала ждет. Довольно долго, как ему кажется. Потом отворяется дверь, кто-то заглядывает, дверь снова захлопывается. Молодая женщина в офицерской форме пересекает комнату, кладет на стол какую-то бумагу, выходит. Старик покашливает, но она не обращает на него внимания. Что ж, у старого человека есть время. Достаточно времени, чтобы прийти в себя и задаться вопросом, в чем же он, собственно, может быть виноват. Вот, скажем, на похоронах Иоганны он шел первым, за ним тянулась добрая половина городка, шел не без гордости, если говорить начистоту, но, по существу-то, гордости не было и в помине, потому что была грусть. Нет, нацистом он никогда не был, это уж точно. Вновь отворяется дверь, заглядывает молодой солдат, дверь захлопывается.

Ну ладно, допустим, он ничего не делал против нацистов, но ведь и для них ничего. Если уж с таких взыскивать, так и без него немало наберется. Гм, а ведь надо было, наверное, да что там, определенно надо было что-то делать. А он… Вот этого не смыть ничем.

Появляется офицер, он уже в летах, входит, остановившись в двух-трех шагах от Кнута, прикладывает к козырьку два пальца, проходит мимо.

Нет, тут, видно, что-то другое. Но что? Что? Дверь снова отворяется. Двое солдат, они ссорятся, так по крайней мере это выглядит, голоса звучат далеко не дружелюбна. Стоя на пороге, они переругиваются минутку-другую, потом уходят.

А в коридоре еще больший гомон и возбуждение: там много людей, и все они как будто ссорятся. От этого тревога и страх проймет хоть кого.

И вдруг Кнут догадывается, чего от него хотят. Эта комната с громоздкими кожаными креслами, массивный письменный стол с завитушками по краям, затканный цветами ковер, эти картины на стене — старинная церковь и гавань, — книжный шкаф со стеклянной дверцей — ну конечно, ведь раньше тут жил и нес службу директор почты. Все так и дышит деньгами. И можно больше не сомневаться, о чем пойдет разговор. Русские наверняка хотят расспросить его о миллионах, которые застряли у шведского короля. Тридцать шесть миллионов, не считая процентов и процентов на проценты. Факт, решили пощупать почву, а вдруг удастся поживиться. Может, они воображают, что в силах тягаться со шведским королем; что ж, придется объяснить, что кое-кто знает его лучше. Не так-то все просто.

Дверь открывается; офицер средних лет здоровается, проходит к столу, кладет фуражку рядом с кипой документов, закуривает, жестом приглашает Кнута к столу, предлагает сигарету. Ее берут, разумеется. Курьезная штука. На добрую половину из картона, и только вторая половила — табак. Набить трубку, однако, можно, как и всяким табаком. Итак, сигарета надламывается, табак бережно всыпают в головку. От огонька тоже не отказываются, потом благодарят, прикоснувшись двумя пальцами к голове, так как офицер, кажется, не слишком словоохотлив. Это становится ясным, когда появляется другой офицер, тот, что постарше, он что-то говорит по-русски, и офицер за столом кивает. Еще раз кивает. И тот, другой, уходит. Ну, если этот молчальник думает, что сейчас кое-кто по своей воле заговорит о миллионах, он просчитается!

Неужто русский офицер совсем немой? Командовать-то как-никак надо! В коридоре воцарилась тишина, но те, кто там только что гомонили, уж во всяком случае, умеют разговаривать достаточно громко.

Дверь снова открывается, но кое-кто даже головы не поворачивает, кое-кто продолжает спокойно посасывать трубку.

Однако офицер за столом выпрямляется. А за спиной у Кнута звучит женский голос:

— Вы с этим человеком знакомы?

Кнут медленно оборачивается, очень медленно, очень спокойно. И вскакивает, словно мальчишка.

— Дезертир! Так вот ты где! А я уже думал, тебя за решетку упекли!

— Так и есть, — отвечает Карл Гауброк.

Тут офицер обретает дар речи.

— Стало быть, вы знакомы? И знаете его имя?

И Кнут, вскинув брови, сообщает имя дезертира, а потом добавляет:

— А я‑то русских за коммунистов считал…

Офицер пододвигает Карлу стул, протягивает сигарету.

— Доверять хорошо, проверять лучше, — говорит он.

Кнут поражен этой мыслью, поражен и тем, как свободно офицер изъясняется по-немецки.

— Выспитесь хорошенько, товарищ Гауброк. И завтра же приступайте. Я рад, что вы готовы нам помочь…

И снова обращается к Кнуту:

— А русские действительно коммунисты. Можете и впредь на это рассчитывать.

На улице их дважды останавливали: проверяли документы. И они каждый раз предъявляли пропуск, выписанный комендантом. И солдаты пропускали их.

Ночью Кнут Брюммер лежал без сна, вслушиваясь в ночную тишину. Ждал, не донесется ли откуда-нибудь хоть какой шорох, голос, команда, наконец. Но все оставалось спокойным. Ни воя сирен, ни дыхания рядом. Когда выли сирены. Иоганна была еще тут. Много вопросов проносилось в голове старика. Он ворочался с боку на бок, потом снова лежал недвижно, слушал и ждал. Чего, собственно говоря? Такая пропасть вопросов, и хоть бы на один был ответ. В эту ночь, среди окружающей тишины, он говорил себе, что многое в жизни упустил. Плохо, если не находишь ответа на такую прорву вопросов.

Он идет в столовую, будит дезертира. Осторожно, но Карла тормошить и не нужно, тяжелые годы научили его спать вполглаза.

— Ты, Кнут, — негромко говорит Карл, — все маешься?

— Не маялся б, тебя бы не будил. Не понимаешь, что ли?

Они помолчали.

— Досталось тебе в каталажке?

— Угольный подвал при почте. Ничего особенного.

— Хорошее местечко нашли для тебя твои товарищи. Стоило столько перетерпеть, чтобы в подвал засадили.

— Тек ведь меня выпустили. Откуда им, в самом-то деле, знать, кто я такой.

— Промариновали весь день. Могли, между прочим, сразу послать за мной.

Они помолчали.

— Ну а теперь что?

Карл молчал.

— Что теперь, спрашиваю я.

— Казалось, войне конца не будет. Скажи, тебе охота есть и хоть что-нибудь на себя надеть?

— Что ты! Просто мечтаю помереть с голоду да с холоду.

— Вот видишь. А надо все строить заново. И даже лучше, чем было.

Они помолчали.

— Это влетит в копеечку, — замечает Кнут.

— Да. Работа — будь здоров. Придется приналечь.

— Как думаешь, во сколько это обойдется миллионов?

Карл долго молчит. Потом отвечает:

— Кто его знает? Одно точно — очень много. Работенка — будь здоров.

— Мои миллионы небось капля в море?

Карл молчит.

— Они тебе чуточку помогли бы? — допытывается Кнут.

— Наверняка. Пожалуй, именно такие миллионы нам и нужны.

— Еще бы! Шведские кроны! — уточняет Кнут.

Они помолчали.

— Но у них нет доверия к людям. Этак они ничего не добьются.

— А у тебя оно есть? Сперва надо раскумекать, как и что. А с налету какое доверие? Ты согласен или…

— Согласен, — отзывается Кнут. — Только я уже накумекался. Слушай, я хочу подарить тебе свои миллионы. Мне они теперь ни к чему.

Они помолчали.

Потом Гауброк начинает смеяться.

— Ты это что, надо мной? Ты мне не веришь? — спрашивает Кнут.

Спрашивает с опаской. А Гауброк не может с собой совладать.

— Может, думаешь, у меня их нет? — продолжает Кнут.

— Что ты, что ты! У тебя миллионы что надо. Мы выстроим на них фабрику. Тем более что и руки у тебя прилежные. Нет, с твоими миллионами все в порядке.

Но смех все еще душит его и булькает в горле.

Кнут поднимается, идет к окну, вглядывается в ночную затихшую улицу.

А Карл, тот просто закатывается.

— Что, весело смеяться над стариком? — говорит Кнут.

Дезертир на мгновение успокаивается.

— Ну чего ты! Я ведь от радости… А еще потому, что ломаю голову: кто будет платить налог за дарственную.

Карл смеется.

Кнут снова к нему подсаживается.

— Платить? — спрашивает он. — А если в кармане шиш?

— Вот именно, шиш.

Теперь Кнут тоже смеется. Сидя в темной комнате, они хохочут.

Эрик Нейч.

Три дня нашей жизни.

(Перевод А. Артемова)[10]

День первый

— Город нужно перестраивать, — заявил Конц. — Если бы не реконструкция города, то мне тут и делать было бы нечего.

Ему хорошо говорить, думал я. Он здесь всего неделю — да и того меньше: приехал в понедельник, а сегодня пятница — и уже задается, корчит из себя невесть что, а ведь все его колкости и насмешки лишь для того, чтобы доказать, что таких, как я, много и я не только вполне заменим, но и вообще здесь не на месте. Я должен сделать ему одолжение и удалиться на покой. Без долгих разговоров встать и выйти из кабинета. Я разводить канитель не стану! Чихать мне на твои экивоки. Если уж я не нужен, если, по-твоему, Конц, я больше не чувствую примет времени, что ж, так и скажи. Сделай надгробную плиту, а на ней надпись: «Пал на мирном поприще». Это было бы по крайней мере честно. А так что?

Заседание длилось с утра. Наспех глотнув кофе, Конц прошелся по всем комнатам, и заседание началось. А сейчас, заливая зал розовым светом, в окна уже светят косые лучи заката; они отражаются в очках Конца, покрывая их серебристой фольгой, и уже не поймешь, кого он берет на прицел своим взглядом. Конц и без того обладает дьявольской, даже какой-то оскорбительной способностью подвергать испытанию терпение людей. Ну, валяй, Конц, высказывайся! Кончай. Я стал податлив, как тесто, которое месили много часов подряд. Бесконечные доказательства. Подсчеты каждого кубометра земли. Что-то запоют наши жены? Как встретит меня моя Герта, когда я опять вернусь ночью? Конц не женат. Ему лет сорок, а может, и тридцать пять, еще молод, вот и пользуется то тут, то там…

— Конечно, мы справимся лишь в том случае, если возьмемся за дело сообща, — прервал он мои мысли. — Один ничего сделать не сможет. Только партии, товарищи, все трудности нипочем.

Я попросил слова. Он даже не взглянул в мою сторону, и я сказал:

— Я прожил здесь двадцать лет. Вот уже десятый год я бургомистр этого города. Перестроить его нельзя. Нужно подновить старое, и делу конец.

— Надеюсь, товарищ Брюдеринг, — заметил Конц, — ты понимаешь разницу между старым и новым. Не знаю, все ли новое красиво. Просто оно нужно. Старому противопоставляется не красивое. Ему противопоставляется новое!

С тех пор как он приехал, дня не проходит, чтобы он не потчевал нас такими философскими сентенциями. Они у него всегда наготове, и частенько, не скрою, он меня ошарашивает. Откуда у Конца такая уверенность? Я продолжал думать об этом и по дороге домой. Нет, в тот день решение еще не было принято. Посмотрим, что будет завтра. Чем дальше, тем яснее. На завтра Конц созвал инженеров и архитекторов.

Город нужно перестраивать… О том, что́ необходимо перестроить, он сказал еще в своей первой речи. Теперь же он из каждого хочет вытянуть ответ: как это сделать. Без меня, мой друг. Даже солнце на стеклах твоих очков не может скрыть от меня твой взгляд. Смотрю тебе прямо в лицо. Ну и цвет у твоих глаз: серый, холодный, как алюминиевая монета. Возможно, как раз этот цвет и придает твоему облику значительность. Ибо все остальное — оттопыренные уши под светлыми волосами, пухлые губы, прикрывающие неровные зубы, округлые щеки, не слишком волевой подбородок — в тебе не столь внушительно, как глаза. И если бы не глаза, в твоем лице, быть может, было бы какое-то забавное, притягательное обаяние.

Я сел в трамвай. Водитель был мне знаком. Когда у него ночная смена, я нередко бываю его последним пассажиром, и он везет меня одного до конечной остановки в Штаубнице. Тогда мы вступаем в разговор. Минут на десять, не больше. Но за десять лет, если считать даже десять минут в неделю, этого все-таки достаточно, чтобы узнать друг друга. На обмен любезностями мы времени не тратим. И вот теперь, после совещания, мне снова захотелось поговорить с ним. Я знаю, он живет на Большой Лейпцигской. У него двухкомнатная квартира, четверо детей, жалованье пятьсот марок; жена его зимой и летом на велосипеде развозит вечернюю почту и этим немного подрабатывает. Счастливы ли они? Я всегда задаюсь этим вопросом. Если план Конца будет утвержден. Большую Лейпцигскую снесут. Сегодня утром, стоя у карты города, он излагал свой проект. Через весь город, с севера на юг, пройдет новая магистраль. Центр тоже полетит к чертям. Сносить, ломать, реконструировать. Мы-то хотели проложить дорогу в обход города, по заболоченным, топким лугам. вдоль берега Заале. Нашему городу уже тысяча лет. По свидетельству наших предков, пять раз он сгорал дотла. Во время разных войн, конечно, и до сих пор никто не может сказать, каким образом он все-таки сохранился. И довольно хорошо сохранился. А теперь что? Конц, наподобие Тилли, стоит у города, намереваясь сравнять его с землей в шестой раз. Хочется узнать, что думает на этот счет Пауль, водитель трамвая. До конечной остановки еще десять минут езды вдоль парка. Аромат гиацинтов доносится до площадки вагона. Если десяти минут не хватит, я помогу ему поставить трамвай в депо. Мне нужен его ответ на вопрос.

— Я живу, слава богу, не так уж плохо, — говорит Зайденштиккер, — могу кое-что себе позволить. Телевизор, холодильник — нынче ведь по этим вещам судят о достатке — у меня имеются. И ботинки я ежегодно покупаю каждому, кроме того, себе костюм и платья жене и дочери к рождеству и на дни рождения. Только вот что, бургомистр, побольше бы ты строил детских садов. Тогда бы Эллен могла работать полный день. Полторы сотни марок лишних — вот тебе и сбережения, и купить что-нибудь из мебели можно, новые матрацы, постельное белье, и на пиво хватило бы, разумеется, после работы или в выходной. Наша старшая скоро начнет самостоятельную жизнь. Кончает в этом году. Только посуди сам. Не будет сидеть на нашей шее. Ладно. Но ведь это только одна сторона. До сих пор вперемежку с Шекспиром и математикой — я‑то в них не особенно разбираюсь — она после обеда приглядывала за младшим сынишкой. В Союзе молодежи ее ругают, ведь девчонка пропускает собрания, к тому же у нее уже есть парень, сынок не то врача, не то директора, не то еще какой-то важной персоны. Он уже ездит в школу на собственном мотороллере. А она торчит дома, должен же кто-то смотреть за младшеньким. А потом уроки, теперь ужас сколько задают, вот она и ревет в три ручья. Выстроил бы ты, бургомистр, детский садик на Лейпцигской. Всем станет легче, нашей девчонке тоже…

Но Конц сегодня утром заявил, что о детских садах думать пока не приходится. Нужно перестраивать город. Проложить магистрали с севера на юг и с востока на запад, выходящие к автострадам. Денег потребуется, конечно, дай боже. Но если не сделать этого сегодня, сказал Конц, завтра придется потратить вдвое больше, и через пятнадцать лет, то есть в ближайший обозримый период, это скажется самым нежелательным образом. Понимаешь, Пауль Зайденштиккер? Твоего бургомистра тоже замуруют в бетон. Я оборонялся. Нужно только немного обновить старое. Строй, Конц, новый город за чертой старого, в сторону Вольфена и Биттерфельда, где местность ровная и просторная, как небо над нами. Там хватит места, там ты развернешься вовсю. Может, что-нибудь выкроишь и для водителя седьмого трамвая.

Я вышел из вагона. В этот вечер я остался со своими сомнениями один на один. Я даже не обратил внимания на гиацинты. За зеленой занавеской, отгораживающей кабину водителя, у руля стояла незнакомая женщина. Я был разочарован. Уж лучше б я взял служебную машину. Ведь уже час ночи. Раньше бы приехал домой, раньше бы лег спать. Спать? Нет, мучиться. Мучиться бесконечно долго, пока не придет сон. Перед самой работой. Что касается сна, то даже кошки находятся в лучшем положении, чем я, ибо, как известно, чтобы выспаться, им надо вдвое меньше часов, чем человеку.

— А где же Пауль Зайденштиккер? — спросил я у женщины. — Разве он не в ночной смене?

Она испытующе взглянула на меня.

— Вы его знаете?

Я утвердительно кивнул.

— У него беда случилась, — сказала она, и тело мое вдруг словно свинцом налилось. Я давно уже не видел его. Последний раз, быть может, недели две назад.

— Какая беда?

— Его старшая…

— Зигрид?

— Да. Со вчерашнего дня она исчезла. Ушла в школу и не вернулась. Пауль был вне себя, когда рассказывал нам об этом.

Она еще поговорила о сверхурочных и о нехватке рабочей силы. Но я ее уже не слушал.

— Но хоть подозрения-то есть какие-нибудь?

— Нет. Ничего.

Мало мне моих забот, так теперь еще и это. Потерять работу или дочь? Уж я бы знал, что выбрать. Шагая по едва освещенным улицам вдоль заборов и изгородей Штаубница, я раздумывал, не позвонить ли, придя домой, в полицию и навести справки о Зигрид Зайденштиккер. За последнее время в городе развелось много каких-то темных личностей. Участились случаи ограбления киосков и автоматов. А совсем недавно было даже совершено убийство. Бандиты напали на женщину — мать троих детей. Ее нашли удушенную в прибрежном кустарнике Заале. Такого у нас уже давно не случалось. Убийца приехал в наш город откуда-то издалека. Так сказать, транзитный бандит. Пришлось усилить патрули. Вокзал и кинотеатры находятся под постоянным наблюдением, там всего больше скапливается молодежи, не желающей привыкать к нашему образу жизни, к тишине, к труду и порядку. С патлами до плеч, а то и ниже, в брюках, цветастых, словно женские юбки, они порой нечисты на руку… Но зачем сразу предполагать самое страшное? Зигрид восемнадцать лет, многие девушки в ее возрасте не ночуют дома. И все же. Я должен сообщить об этом Концу. Конц, скажу я ему завтра же, мечтая о будущем, не забудь взглянуть своими серыми, как сталь, глазами и на настоящее. Если хочешь переделывать город, подумай о его людях. Ты стараешься пробить две магистрали через его древние стены, скрестить на площади Ленина тоннели и эстакады. Но неужто тебе не приходило в голову, что такое грандиозное строительство — будто наш город размером с Сибирь — неминуемо привлекает всякий сброд, который слетается, как вороны на падаль? Как же не учесть возможности мародерства, грабежей да мало ли еще каких безобразий? Статистические данные всегда четки и неопровержимы.

Еще позавчера прерваны работы на улице Либкнехта. Машины простаивают. Конц перебросил бригады в южную часть города, где возводятся кварталы жилых домов. Несмотря на мой протест и протест его секретаря по промышленности, отдал четкий приказ: ни одна лопата земли не будет выбрана до тех пор, пока не выяснится, что должно строиться на улице Либкнехта. Сквер или туннель, который станет частью магистрали восток — запад с шириной проезжей части на четыре машины. Учитывается двухтысячный год. И так он во всем. Нас, знающих город как свои пять пальцев, он и слушать не хочет. Мы в расчет не принимаемся. Мы, так полагает его сиятельство Конц, движемся вспять, топчемся на месте и, уж во всяком случае, не умеем думать о будущем. Но никто выше своей головы прыгнуть не может. А значит, не может и Конц.

Согласно последней переписи, в нашем городе, который длинной полосой тянется вдоль восточного берега реки, почти двести тысяч жителей. Таким уж его выстроили в давние времена. Туннель — сейчас он проходит под самой узкой частью города, — пожалуй, нужно расширить, хотя еще не ясно, где следует запрудить Заале, воды которой в него просачиваются. Да и здания-то выше пятиэтажных в этом районе возводить запрещалось. В противном случае грунт может не выдержать. А Конц собирается строить здесь эстакады, проложить трассу север — юг, которая выйдет к планируемой автостраде Магдебург — Дрезден… Придется сносить дома по всей длине города. И когда Конц говорит об этом, перед моим мысленным взором всякий раз возникают картины войны — столбы дыма, груды развалин. Просеку через город не пробьешь, это тебе не лес. Улица Розы Люксембург, Большая Лейпцигская, часть Рыночной площади с ее двумя церквами, с Голубой башней, где гнездятся голуби, и памятник Отважному рыцарю, и Бад-Лаухштедское шоссе — все это будет уничтожено. Но ведь в каждом доме живут люди. Скажем, на углу улицы Хайценрёде, напротив бензозаправочной станции, там, где в окнах до самой осени цветет герань, живут супруги Хаук. Старик работает мастером на химкомбинате «Лёйна». В войну он потерял сына, во время воздушной катастрофы над канадским побережьем — второго. Раньше сыновья жили с ним. Каждый кирпичик в стене напоминает ему о живых сыновьях. Теперь их нет. И старушка часто склоняется над красными геранями, устремляя неподвижный взгляд далеко через крыши домов, на холмы вдоль Заале. Может, ей чудится, что там играют ее сыновья? Кому дано заглянуть в сердце матери? Или дом с фронтоном на изгибе переулка Красильщиков. В нем творил Эйхендорф. На третьем этаже живет семья Вендкампов… Ну, да так можно слишком далеко зайти. Скажем проще: у города есть своя история, и она восстает против всех этих плавов. Кстати, Конц утверждает, что реконструкция центра обойдется дешевле строительства любого нового города: экономятся, мол, средства на земляных работах, к тому же не надо прокладывать коммуникации и строить предприятия обслуживания, но доказать он этого не может. За неделю город узнать нельзя. За десять лет — что ж, пожалуй!

Моя жена уже спала. Заглянув в спальню, я услышал ее ровное дыхание. В столовой меня ждал холодный ужин. Тарелка, накрытая белой салфеткой, на ней записка: «Если ты еще и голоден, старый полуночник, корми себя, пожалуйста, сам. Кофе в термосе. Когда тебя будить?» Видит бог, я могу пить кофе и днем и ночью. Мое сердце на него не реагирует. Но на этот раз я к нему не притронулся. Я позвонил в полицию.

Я назвал себя, и меня тут же соединили.

— Господин обер-бургомистр?

— Да. — Мне захотелось добавить — пока что да! Зачем? Какое дело уголовной полиции до нашего спора? Да я и вообще плакаться не люблю. — Речь идет о Зигрид Зайденштиккер. Ее ищут со вчерашнего дня. Вам уже доложили? Что удалось выяснить?

Ничего. Комиссар уголовной полиции знал не больше, чем женщина в трамвае. Никаких следов. Утром допросили учителей. Но и они ничего не понимали. Лишь ее одноклассники рассказали, что Зигрид очень плакала после урока химии. Может быть, плохая отметка? Под конец года у девушки могут сдать нервы. Предэкзаменационная лихорадка, когда кажется, что самое важное на свете — отметка. Будь на то моя власть, я бы их отменил. Педагогика должна изобрести что-нибудь более разумное и справедливое. Я не знаю ни одного человека, чья последующая жизнь соответствовала бы оценкам, то есть тем единицам и пятеркам, которые ставили ему учителя в школе. Может, и Зигрид была травмирована отметками? Спросить об этом я забыл, звонить в полицию второй раз не хотелось.

Дочку Зайденштиккера я впервые увидел год назад во время летних каникул. И тоже в трамвае. Но если мне рассказывать о ней, то надо сперва заметить, что, может быть, о многом из того, что я узнал позднее, следовало догадаться уже тогда.

Прошлым летом еще не во всех трамвайных вагонах были кассы, а следовательно, еще работали кондукторы. И вот однажды смотрю, на конечной станции седьмого трамвая к Паулю подходит девушка в форме кондуктора, разламывает бутерброд с ветчиной, протягивает ему половину и говорит:

— Подкрепись-ка, пап. Мама очень просила меня последить за тобой.

Пауль засмеялся, подмигнул мне и сказал не без гордости:

— Вот она. Моя большенькая.

Едва ли такое определение подходило Зигрид. Разве только если знать, что у Пауля еще трое младших детей. О ней можно было сказать все, что угодно, только не то, что она уже большая. В кондукторском снаряжении, с сумкой на широченном ремне через плечо, она казалась хрупкой и изящной — ребенок, утопающий в серо-зеленой форме кондуктора. Решив, что она, подобно многим студентам и школьникам, «подрабатывает» здесь, я спросил:

— Неужто на каникулы нельзя было придумать чего-нибудь поприятнее? Поездку на море, скажем, или в лагерь? На Балтику или в сосновый лес?

Она покраснела. Я это заметил, хотя ее прелестное личико освещалось только скудным светом в вагоне. Вместо нее ответил все еще жующий Пауль; в голосе его звучало желание защитить дочь.

— Эх, бургомистр, ты в этом ничего не понимаешь.

Чего же я, черт возьми, не понимаю? Я не хотел обидеть ни ее, ни его. Я промолчал, и это, пожалуй, было самое разумное, что я мог сделать в ту минуту. Потому что Зигрид вдруг отвернулась, ее оживление пропало, мои дальнейшие расспросы могли бы еще больше опечалить девочку. Ее одноклассники давно уже были на Балтике, в сосновом лесу. А она, более впечатлительная, чем другие, осталась дома. Впервые оказавшись вне привычной школьной обстановки, она чувствовала себя ущемленной. Там, в чужих краях, каждый день вместе, дверь в дверь или палатка возле палатки, даже лучшие друзья могут друг другу надоесть, могут совсем по-иному взглянуть друг на друга. Тайное там, пожалуй, станет явным. Она слышала, как некоторые девчонки обсуждали, что взять с собой. Можно было подумать, что у них с собой будут не чемоданы, а бездонные бочки. Четыре, пять, шесть пар нейлоновых чулок — разноцветных паутинок — мечта всех женщин, даже будущих, туфли на любую погоду, белье и платья — самые лучшие вещи из самых дорогих магазинов; куда ей с ними конкурировать, да, именно конкурировать, другим словом это не определишь. Расстроившись, она придумала какой-то предлог и отказалась от поездки. Тебе что, опять с ребятишками сидеть надо? Но когда об этом узнала мать и по глазам дочери догадалась об ее беде, она незадолго до каникул принялась пересчитывать свою наличность, до последнего пфеннига, и предложила купить ей новый купальник, тоже в лучшем магазине. Купальник стоит сто тридцать марок, даже за бикини — вверху ничего, внизу тоже ничего — нужно выложить сотню, а она, ее мать, должна работать за эти деньги чуть ли не месяц. Разве это не безумие? Целый месяц каждый вечер на велосипеде, в дождь и ветер, в холод и в жару, из-за каких-то двух лоскутков. Но хотя бы на пляже, где парни так пялятся на девчонок, Зигрид не должна жаться по углам. Она должна иметь купальник, красный, с черно-белыми кружевами, точь-в-точь такой выставлен в витрине, он будет ей в самый раз, ради него мать готова даже ничего не дарить девочке ко дню рождения. Но Зигрид наотрез отказалась. Она не хочет сидеть на шее родителей и деньги на бикини заработает сама. Следующее лето тоже будет жарким и прекрасным. Жизнь ведь только начинается. Вот почему, когда я с ней познакомился, она была в форме кондуктора.

Время от времени, встречаясь с Паулем Зайденштиккером, я передавал ей приветы. А недавно он показал мне ее фотографию.

— Как, — закричал я, — это та самая худышка?

Одну только осень да еще зиму я не видел Зигрид, но за это время она заметно повзрослела. Я бы ее при встрече ни за что не узнал. Ребята все чаще стали ухаживать за ней. Скромная манера держаться, естественность, легко объяснимая уже известными нам причинами, привлекали многих. К тому же она была красива. Парнишка из параллельного класса, сын не то врача, не то директора или еще какой-то важной персоны, как говорил Пауль, каждый день привозил ее домой на мотороллере. Соседи себе все глаза проглядели, простаивая за дверьми, выходившими в темный коридор, и глядя в замочную скважину: они подсчитывали, сколько раз гаснет двухминутный свет, пока молодые люди прощаются друг с другом. И отцу забот прибавилось. От меня Пауль их не скрывал, я же пытался его утешить:

— Все птенцы когда-нибудь улетают из гнезда. Тебе этого не изменить.

Теперь парень каждое воскресенье приезжал за Зигрид. Звонил, преподносил матери цветы — знает, что положено, — и всегда просил разрешения прокатиться с девушкой за город. Уже зацвела вишня, в небо парили первые ласточки. Казалось, Зигрид хочет наверстать в эти дни все, что было упущено прошлым летом. За несколько часов до его приезда она уже дрожала от волнения, причесывалась, прихорашивалась, на заработанные деньги вместо купальника купила нейлоновую куртку, хорошо защищавшую от ветра, и вообще вела себя так, будто ее только что выпустили из клетки. Наблюдая за дочерью, Пауль думал. Старался доискаться причины столь внезапной перемены в дочери.

— Ох, не знаю, — ворчал он, — ох, не знаю, лишь бы все это хорошо кончилось.

Я пожимал плечами. Наверно, мы, старики, всегда теряемся, когда наши дети впервые влюбляются. В конце концов, нам ведь не остается ничего, кроме надежды.

Вот примерно все, что я знал о Зигрид. И, проскользнув в спальню, тихо, чтобы не разбудить Герту, залезая под одеяло, я подумал, что следовало бы рассказать комиссару о друге Зигрид, лучшем математике параллельного класса, которого она всегда называла «Мой логарифм». Может быть, паренек сумел бы нам помочь? Но я не мог вспомнить его имени. А скорей всего, я его никогда не слышал. Память у меня хорошая. Да и наверняка Пауль сам давно уже снесся с ним. Но мысли об этом происшествии не покидали меня, и тут началось то, чего я боялся. Я ворочался с боку на бок. И хотя за день смертельно устал, сон не шел ко мне.

Я лежал. Прислушивался к бою часов. И все думал о Конце. Зигрид и Конц. До его прихода нас критиковали на окружкоме партии, критиковали весь секретариат и бургомистра, всех вместе и каждого в отдельности. Драили что было сил. Но я человек не больно-то чувствительный — закаленный, и все тут. Наверно, меня закалили в сорок пятом. Когда я вернулся домой — рваный, грязный и тощий, как обглоданная кость, — я увидел, что нацисты — виновники войны по-прежнему занимают тепленькие местечки. И поскольку никто их не гнал, я это сделал. Несмотря на бабью истерику. Я велел арестовать преступников. Я понимал историческую необходимость того часа, не знал, правда, справимся ли мы, достанет ли у нас силы, но не колебался. Теперь или никогда. И никакой пощады. Сколько стоит мир, великие исторические преобразования всегда совершаются за несколько дней. Завтра может быть уже поздно. Итак, я это сделал. Возможно, я человек несколько сентиментальный — в молодости даже стихи писал, — но тряпкой никогда не был.

Нашего первого секретаря недавно освободили от обязанностей. Не сказать чтобы с треском. Но и не сказать чтоб втихую. Напротив. По-деловому, открыто, с полным пониманием дела. И все-таки с тех пор я ощущаю какую-то странную боль. Еще один из наших ушел. Кто придет ему на смену? Он больше не справляется со своими задачами, говорилось на собрании, когда мы освобождали секретаря, у него недостаточно широкий кругозор. Вот самое главное. Это не позор, товарищи, наша жизнь с каждым днем усложняется, это надо понимать. Мы подыщем ему работу по силам и по способностям, там он не будет чувствовать себя неумелым пловцом во время прибоя. Кто «за»? Мы все подняли руки и проголосовали «за». Возможно, мы действовали разумно, возможно, разум возобладал над состраданием. Секретаря направили на преподавательскую работу в спецшколу. А вместо него явился Конц. Тот самый Конц, который каждым своим взглядом предъявляет счет… Если бы я, черт возьми, мог узнать, что он делает, когда не сидит на заседаниях! Живет он пока в гостинице. Приехал из Берлина. Но родом из наших мест. Я читал его анкету. И тем не менее он для меня личность загадочная. Поменял несколько школ. Где-то кончил университет. Получил доктора философии. Но что он делает, скажем, в эту секунду? Пьет водку, играет в карты, любит женщину? У него нет ни жены, ни семьи, а он мужчина в расцвете лет. Когда его представляли секретариату, я отсутствовал, ибо находился в то время на самой скучной из всех дискуссий, в которых мне когда-либо доводилось участвовать. Дискуссия с актерами нашего театра. На тему об искусстве и литературе. Они читали меньше, чем я, и меньше видели пьес, — но один из них встал и спросил:

— А Брехта вы знаете?

Спокойно, товарищ, приказал я себе, будь хладнокровен и мудр.

Лучше бы я в это время был на встрече с Концем и прощупал бы его как следует. Конц. Ты еще будешь являться мне в кошмарных снах. Твои очки… и глаза за ними… огромные, как шары. Они вертятся по кругу, как гигантские раскаленные колеса. С такими глазами, сверкающими и круглыми, я до сих пор вижу во сне своих школьных учителей, которые допрашивали меня на выпускных экзаменах. Одни вызывает к доске и каркает:

— Ну, Брюдеринг, расскажите-ка нам о химическом процессе, на котором основана фотография…

Он показывает мне карточку Зигрид. Остальные хихикают. Язык у меня прилипает к гортани. И вдруг начинает расти. Один и тот же сон. Не могу выговорить ни слова. Брюдерпнг… фотография…

Я знаю, что нужно ответить. Нитрат серебра… Но язык мне не повинуется.

Я испуганно вскочил. Сон все-таки прошел, но я испугался п вскочил. Чья-то рука касается моего лба. Герта.

— Что с тобой? — спрашивает она. — Ты так стонал, что я проснулась. Что случилось?

— Ничего. Успокойся. Ничего не случилось.

День второй

Споткнись на чем-нибудь, Конц, думал я, споткнись на чем-нибудь. И ты исчезнешь так же, как появился. Без шума. Как будто тебя никогда и не было. Тебя будет не хватать лишь малюсенькому солнечному атому, да и не тебя вовсе, не твоего тела, не твоей души, а только твоих очков, ведь ему не в чем будет больше отражаться. И конец наваждению!

Голова у меня гудела. Я проспал всего два часа, не больше. От усталости меня знобило, а рядом прикорнул Конц. Он только что закончил свою речь, которую несколько раз прерывали криками с места, а теперь, сидя рядом, внимательно слушал выступления инженеров и архитекторов, курил одну сигарету за другой; когда он зажигал спичку, я видел по дрожанию пламени, что дрожит и его рука. Спичка погасла. Неужто он волнуется? Вот уж никогда бы не подумал. Конц, этот резонер. Да, но против него поднялся весь город. Может, его ошибка именно в том, что он все еще хочет всех переубедить, хотя все против него.

Из своего кабинета я еще раз позвонил в полицию. О Зигрид Зайденштиккер пока ничего нового. Да, парня из параллельного класса уже допросили. Но безуспешно. Еще две недели назад они с Зигрид поссорились. Вот она, юношеская любовь. Улетучивается, как дым на ветру.

Конц, которому я утром обо всем рассказал, бросил:

— Нашел о чем думать, старина. Мне бы твои заботы. Искать потерявшихся дочерей — дело полиции.

Я подумал: пустой он человек, чтобы не сказать бессердечный. Но немного, совсем немного я его понимал.

Людей его слова не затронули. Как это трудно, я знал по собственному опыту. Нет ничего более противного, жуткого даже, чем говорить в уши, которые не слышат, кричать в лес, который не отзывается эхом. В сорок пятом, да и позднее, такое случалось часто. Земельная реформа. Экспроприируйте имущество крупных землевладельцев! Ваших мучителей, ваших эксплуататоров! Но батраки и батрачки боялись свободы. Они не верили нам и молчали. А теперь батраки становятся министрами. Конц дрожал. Не отрывая взгляда от зала, он пытался погасить в пепельнице сигарету. Его рука беспомощно тыкалась в стол. Я взял ее и подтолкнул к пепельнице. Но Конц уже услышал эхо. Возгласы с мест. Вопрос главного архитектора южного района города товарища Кобленца прервал Конца на полуслове.

— Вы понимаете, что это значит? Вы перечеркиваете все наши прежние планы, сводите их к нулю. Вы заставляете нас, если мы, конечно, когда-нибудь согласимся с вами, все начинать сначала. Любую мысль — сначала. Все, что продумано нами, просто-напросто списывается. Вы это понимаете?

— Да, понимаю. — Конц был сбит с толку.

Шум, гул голосов. Я стучал чашкой по кофейнику, используя ее как колокольчик, пока на фарфоре не появилась трещинка и в зале не воцарилось молчание.

Наш город не единственный, которому предстоит реконструкция. Мы не в замке Спящей Красавицы, и техническая революция нас не минует. Существует закон, господа, по которому наука развивается все быстрее и быстрее, так же должно развиваться и наше производство. Так называемой статичной жизни сегодня почти уже нет места, а завтра — будет еще меньше, чем сегодня. Покой точнее, инертность мышления быстро мстит за себя. Динамика, развитие техники и общества час от часу наращивает темпы. Поэтому и мы должны жить динамичней, чем прежде. Духовный суверенитет, господа, с каждым днем приобретает все большую потребительную стоимость. Каждый из нас должен разрабатывать, предугадывать, заранее планировать будущие перемены с учетом законов этой динамики, разумно, то есть там, где перестройка нужна. Возьмите, к примеру, меня. Я по натуре гурман. Люблю поесть. Но если у меня каждый день на завтрак не будет нескольких моих любимых рабочих гипотез, я вовсе перестану думать.

Так говорил Конц. Кто-то смеялся. А кто-то ворчал. Но вслух недовольства никто не выразил.

Я наблюдал за Кобленцем. Смотрел на его квадратный лоб под щеткой жестких с проседью волос и гадал: о чем он сейчас думает? Кобленц не из тех, кто молчит. Все, что угодно, но покорно сносить побои он не станет. Мне вспомнилась прошлогодняя история. Был май, как и теперь, цвели вишни, из садов доносился аромат гиацинтов. Наш отдел народного образования вынужден был заняться его сыном. И тогда я, если это вообще дозволено делать, прилепил к главному архитектору ярлык: политический путаник, анархист. Разумеется, характер — не номер дома. В любом человеке заложено больше, чем может быть высказано в одном-единственном суждении. В другом обществе Кобленц, возможно, был бы полезным бунтовщиком. Ум у него крестьянский, как у Михаэля Кольхааза; тогда же, придя по делу своего сына, он сказал:

— Долг каждого интеллигента — всегда стоять в оппозиции к ходячей морали, попросту к тому, что называют общественным мнением. Вспомните Эйнштейна, Лютера, Кеплера или Маркса… Какие, собственно, у вас претензии к моему сыну?..

Я по сей день не знаю, при чем тут Эйнштейн и Кеплер и вообще вся история немецкой духовной жизни; ведь речь шла о глупых выходках его отпрыска.

Педагогический совет школы имени Гумбольдта единогласно голосовал за исключение, даже учитель физики, у которого Кобленц-младший был самым одаренным, самым выдающимся учеником. Может быть, поэтому отец помянул Эйнштейна? На мою долю выпало сомнительное удовольствие копаться в документах, собранных по этому делу. Среди них была и пространная жалоба Кобленца — старшего. Когда же он лично выступил перед педагогическим советом, то защищал своего сына с упорством, граничащим с невежеством и одержимостью. Он отчитывал наших педагогов так, словно они олицетворяли собою худшие пережитки прежних времен. То и дело я призывал его к порядку.

— Ваши заслуги перед городом, дорогой доктор, — говорил я ему, — по наследству не передаются, и ваш сын на проценты от них не проживет. Либо он впредь будет соблюдать дисциплину, либо лишится последнего шанса — сдавать на аттестат зрелости в будущем году. Другого выхода нет. Понятно?

Вот тогда-то я и узнал, что Кобленц молчать не любит. Яблоко падает недалеко от яблони. Яблоня растет недалеко от упавшего яблока. А мне следовало бы предупредить Конца. Произнося свои речи, Конц поглядывал на главного архитектора. Либо ты его победишь, либо он тебя. Но Конц своим ответом отпустил грехи Кобленца. Духовный суверенитет приобретает все большую потребительную стоимость. Я бы не удивился, если бы Кобленц снова бросил в бой Эйнштейна и Лютера. Что ж, пусть Конц почувствует, каково выбираться из ловушек, расставленных нашим культурным наследием.

Молчание затянулось, и Конц спросил:

— Может, сделаем перерыв?

И тогда кто-то — нет, не Кобленц — поднялся с места и сказал:

— Сначала вы обрушиваетесь на любой вид отдыха, а теперь сами предлагаете перерыв. Кто вы, собственно, такой, чтобы требовать от нас мгновенного решения столь запутанных вопросов? Свалились как снег на голову и несете тут всякую несуразицу…

В зале засмеялись, и скованность сразу исчезла. Мы облегченно вздохнули. Но тут же выяснилось, что остряк опоздал иа совещание и не слышал ни того, как я представлял Конца, ни рассуждений последнего.

— Вот уже неделя, как товарищ работает у нас секретарем горкома, — повторил я. — С понедельника.

Я не мог удержаться от этого небольшого уточнения. С понедельника — значит, меньше недели, и за это я уцепился. О том, что Конц прибыл по рекомендации Центрального Комитета и, следовательно, не зря пользуется доверием партии, и умолчал. Неужто я нее еще хотел, чтобы он на чем-нибудь споткнулся? А кому, спрашивается, стало бы от этого легче? Я же знал: Конц с самого начала действует не за свой страх и риск. Напротив. Он являлся как бы образном железной дисциплины, кстати, его предшественник был освобожден от должности в конечном счете именно за то, что игнорировал постановление о реконструкции города и зря потерял время — такова была формулировка. Выходит, нужно держать ухо востро. Решение. Конц, будет принято сегодня же и именно в этой зале.

— Как бы там ни было, — не унимался опоздавший, — то, что вы пытаетесь нам навязать, такая же утопия, как если бы вам вдруг вздумалось пустить Заале по другому руслу, через город, или заставить ее течь в гору, или под землю, как то сделали боги со Стиксом… Только куда же вы денете воду, вы, умник?

Снова смех. На этот раз смеялись, очевидно, над Концем, и мне нужно было вмешаться. Но едва я подумал об этом, как Конц захохотал сам. Он хлопал себя по ляжкам, давился сигаретным дымом, кашлял, заливался краской и смеялся. смеялся.

— Да! — вскрикнул он. — Действительно, куда мы денем воду? Если мы вытопим Заале из ее русла, куда денется вода? Вот это вопрос… — Конц поднялся, — Воду… Воду, знаете ли, мы лучше оставим водой.

Впервые я увидел, как вспыхнули не только его очки, но и глаза. Глаза инициативного человека. Его руки уже не дрожали. Они нашли для себя дело. Он оперся на стол, пригнулся, будто вот-вот прыгнет па всех нас, и казалось, каждое его слово взрывает мир, старый, отживший мир наших представлении. Невольно я тоже пригнулся. Чем дольше он говорил, тем сильнее становился, я же чувствовал себя побежденным. Архитекторы и инженеры хотели захватить его врасплох, но он уже твердо стоял на ногах и поделился с нами удивительным замыслом.

— Заале… — начал он. — Заале с ее светлыми песчаными берегами… Какая же это утопия, если мы хотим изменить ее русло? Направить ее через город, вверх, в гору? Если бы это удалось, мы смогли бы наконец осушить болота, а там, выше, у Гарца, обводнить меловые земли. В новых водоемах, возможно, снова появится рыба, пища для наших потомков. Мы смогли бы разводить рыбу, как разводим нынче коров, выращивать водоросли, как выращиваем зерновые культуры. Вдоль берегов у нас стали бы расти апельсины и финики. Итак, почему бы не переменить русло реки, если это нам выгодно? И не будем говорить, что это утопия. Лучше подумаем, что нужно сделать, чтобы наше дело было сделано? Итак, за работу! Будем искать возможности сделать невозможное возможным. Если понадобится, полетим на Луну, удобрим наши поля лунной пылью, если окажется, что это дешевле и выгоднее дорогостоящих минеральных удобрений; Мы уже сейчас мечтаем о том дне, когда человек ступит на поверхность других планет. Почему же мы собираемся так строить города, так прокладывать улицы, будто в космосе не летают корабли, будто Луна не светит шестым континентом над нашей планетой? Не нужно пугаться того, что я говорю. Я только предостерегаю вас от шаблонных мыслей. Города, в которых мы живем, — наследие тех времен, когда еще не было даже капитализма, когда о технике никто понятия не имел, не говоря уж о технической революции. Так и стоят они — надежное прибежище господа бога. Анахронизм. Не нужно забывать о том, что время познания и научной жизни постоянно сокращается. Пять миллионов лет потребовалось для того, чтобы человек выделился из животного мира. Человечество начало свое существование. Но минуло еще пятьсот тысяч лет, прежде чем человек оставил свой очаг и перешел к родовому строю. Пятьдесят тысяч лет тому назад он приобрел наконец новый облик. Появились первые орудия производства — каменные топоры, правда примитивные, но достаточные для того, чтобы наконец произвести прибавочный продукт. Пять тысяч лет назад, то есть в четвертом тысячелетии до нашей эры, возникло классовое общество. В Индии и Передней Азии образовались первые государства. Появилась письменность. И рабство. Пятьсот лет тому назад человечество потряс взрыв, который получил название Ренессанса. Появились естественные науки, сметающие религиозные догмы одну за другой. Узнали, что земля — шар, карлики превратились в великанов. Думаю, что именно тогда человек впервые познал себя. Пятьдесят лет тому назад началось наше время. И сегодня человечество вновь стоит перед возрождением, самым значительным из всех когда-либо им пережитых. За короткое время наука раскрыла такие горизонты, о которых раньше мы могли лишь мечтать. Ядерная физика и микробиология, космонавтика и кибернетика, вселенная и атом и, наконец, новый общественный строй: социализм — ключ к тому гигантскому преобразованию, в котором человек будет господином над самим собой… Я не мистик. И не фаталист. Но если развитие человечества и дальше будет идти тем же путем, что тогда? Что будет через пятьдесят лет?

— Конец света! — выкрикнул из зала какой-то остряк.

— Чепуха, — смеясь, парировал Конц. — Представьте себе двухтысячный год. Мир — ведь в нем еще живы крупицы благоразумия — станет социалистическим. Это первое. Мы высаживаемся на Венере. Это второе. Ну а дальше, дальше? Через каждые пять лет? Через каждые пятьсот? Для человечества начнется эпоха вечного движения вперед. Правда, в конце концов оно обретет и покой. Закон диалектики. Движение суть покой, и наоборот. Человечество вступит в некое новое состояние. Если оно уже сейчас будет к этому готовиться… Если мы уже сегодня начнем жить для будущего… Так снимем же лупу с неба, если это нам нужно. Долой нерешительность!

Конц сел, и, честное слово, я никогда раньше не слышал подобной речи. Правда, в конце он сказал, что признает некоторую механистичность своего выступления, и извинился за неточность в хронологии, но мы все равно была потрясены его мыслью: начинается новое летосчисление, новая эпоха в истории человечества. Да, этот достанет луну с неба. И заставит Заале потечь в гору. Так вот, значит, как он представляет себе реконструкцию нашего города! Вот какими категориями мыслит. А мы? А я? Разве я не хотел покорить мир, тоже штурмовать луну? Сколько, по расчетам Конца, потребуется для этого времени? Пятьсот тысяч лет или всего пятьдесят? Тысяча девятьсот семнадцатый год. В этом году я родился. Я бы мог сказать: над моей колыбелью горела красная звезда. А когда мне едва исполнилось тридцать, я поднялся по лестнице городской ратуши; никогда ранее я не осмелился бы вступить на нее. Для меня, да-да, для меня это выглядело так, будто я вступил на неведомую планету. Я открыл дверь и приказал тогдашнему бургомистру:

— Следуйте за мной. Вы арестованы…

Не может же быть, чтобы один Конц понимал связь явлений. Задолго до него я уже много видел. Власть класса. Теперь или никогда. То был мой космический полет, Конц. Мечта, для воплощения которой одной жизни, я думаю, мало, ее должны подхватить грядущие поколения…

Я обвел взглядом сидящих в зале. В общей сложности Конц проговорил два часа, сказал все, что только можно было сказать, выложил все свои аргументы, несколько раз подходил к карте города и мысленно, наверно, уже взорвал целые улицы, даже на луну слетал; теперь мы увидим, удалось ему склонить архитекторов и инженеров на свою сторону или нет. Должны же они наконец открыто высказать свое отношение к Концу. Должны выступить начистоту — неважно, «за» или «против», впрочем, для них осталась только одна возможность — проголосовать «за», ибо, если они заартачатся — так доверительно сказал мне Конц, — тогда мы волей-неволей вынуждены будем сменить команду. Тогда, значит, они не поняли наших задач. И то сказать, как можно рассчитывать на людей, которые со времен Кнобельсдорфа ничего не изучали? С копьями и пиками теперешнюю войну не выиграешь. Логично? Конечно. Я не завидовал ему. Он должен победить — такова его миссия. Он боролся за генеральную реконструкцию дорожной сети, и перед ним была лишь одна возможность — движение вперед, победа. А ты понимаешь, Конц, что наживешь врагов, что в городе тебя могут возненавидеть? В ответ он, конечно, оскалит свои неровные зубы и рассмеется. С не меньшим напряжением, чем он, ожидая реакции зала, я смотрел на Кобленца, потому что знал: если он проявит понимание, другие пойдут за ним. Кобленц учился в строительном институте, помнил еще Гропиуса, и сам Файнингер был среди его учителей. Но его уважали не только за это. Он часто выступал на наших совещаниях от имени своих коллег и, по правде сказать, доставлял нам неприятности. Но когда он вступил в партию — именно тогда в стране началось интенсивное строительство, — мы начали штурм той крепости, в которой обитали архитекторы. Их сопротивление стало постепенно ослабевать. Это было очевидно. Даже число беженцев из республики уменьшилось. Да, в процессе умножения он был множителем. Позже, после той неприятной истории, которую учинил его сын, я часто думал, что и к мальчишке нужно было подойти так же, как к отцу. Если мы привлечем парня на свою сторону, думал я, порядок в школе восстановится. Он такой же упрямец, как и отец. А может и учителя не нашли к нему правильного подхода. Он тоже был вожаком в классе. Одаренный, как Эйнштейн. И перед ним наклонялись его соученики. Он безобразничал на всех уроках, кроме математики, физики и химии. На уроке обществоведения он спросил, не был ли Маркс, как и Христос, только фантастом, на уроках литературы интересовался, почему отдельные вещи западных авторов не включены в программу. Он цитировал, хотя его об этом никто не просил, целые отрывки из «Физиков» Дюрренматта — книгу он взял из библиотеки отца. Гёте стоит уже поперек горла, заявил он, социалистический реализм тоже в конце концов надоедает. Когда Кобленцу сказали об этом, он только пожал плечами и заметил:

— Я тоже не хотел бы все время строить казармы.

Я накричал на него. У меня редко сдают нервы, но в тот день это случилось.

— Ваше высокомерие, — кричал я, — вопиет к небесам. Речь идет о вашем сыне, и это просто убийство, хотя и бессознательное.

Интересно, о чем он думал теперь? Он все еще сидел спокойно, не отрывая прищуренных глаз от Конца. Может, думал о том же, о чем вчера думал я? Ты, Конц, свалился на наш город как снег на голову.

Герхард, его сын, читал Дюрренматта. «Физики», говорил он, понравились ему уже своим заголовком, никакой слащавой сентиментальщины — ах, сердце! Ах, любовь! К тому же в этой книге все имеет свою номинальную стоимость, физика есть физика, независимо от того, занимаются ли атомом в России или в Америке. Вечером он играл в джазе. А когда появились битлы, он тут же организовал в школе оркестр такого же плана. Они собирались в заброшенном подвале, который сами переоборудовали. По проекту Герхарда. На стенах были развешаны фотографии длинноволосых юнцов, трубачей-негров с оттопыренными щеками и едва одетых дам и еще библейские изречения вперемежку с противоречивыми цитатами из разных политиков, чаще всего из Кеннеди, и тут же щиты с дорожными знаками, которые ребята притащили с улицы и обыграли скорее плоско, чем глубокомысленно. Так, среди обнаженных женщин висел знак: «Внимание — крутые повороты!» Меж двумя фотографиями из иллюстрированного журнала, одна из которых изображала сгоревшую легковую машину с обуглившимися, изуродованными трупами, а другая — американского солдата, держащего сапог на шее замученного вьетнамца, был укреплен знак «Стоп!» с вклеенной надписью: «Не убий…» Спустившись в подвал, мы прошли мимо нескольких черных занавесей. Мне было чертовски не по себе. Я спрашивал себя: неужели ты так постарел, так очерствел, что больше не понимаешь шуток молодежи? Сами-то мы чего только не творили в этом возрасте? Нам было восемнадцать, когда мы тоже тайком забирались в подвалы, читали Маяковского и Горького.

Кобленц сказал:

— Допустим, этих нагих красоток не стоит развешивать по стенам. Но взгляните на оба снимка с ужасающими трупами. У молодежи тоже есть свои идеалы.

У меня словно отнялся язык. Я не знал, что сказать. Ведь я уже накричал на Кобленца.

— А девицы, — спросил я, — с которыми они здесь танцуют буги-вуги и кто знает что еще, — это, по-вашему, порядок?

— Восемнадцать лет, — ответил Кобленц, — в наши дни совершеннолетие. Не забывайте, дорогой обер-бургомистр, что в восемнадцать лет юноша имеет право избирать и уже не считается слишком молодым для военной службы. И вообще, не сваливайте все на ребят. Наука придерживается иной точки зрения. Вы слышали когда-нибудь об акселерации?

Да, черт возьми, слышал. И несмотря на упреки Кобленца, что я‑де пугаюсь каких-то призраков и проявляю такое рвение, будто речь идет о прибежище наркоманов, я думал тогда, думаю и сегодня — теперь я уж лучше информирован, чем раньше, — что у его сына Герхарда было больше опыта в отношениях с противоположным полом, чем у самого многоопытного мужчины.

— Учтите, пожалуйста, — сказал Кобленц, — у них строгий закон: не пить спиртного.

— Да, — ответил я, — спиртного они не пьют…

Главный архитектор все еще молчал. Но прения уже начались. Пока это было только прощупывание. Кто-то спрашивал об отдельных деталях предполагаемой реконструкции города, кто-то интересовался теми или иными подробностями. Вдруг Конц, сидевший рядом со мной, сказал:

— На этот вопрос пусть лучше ответит товарищ Брюдеринг. Я еще недостаточно хорошо знаком с городом.

Он смотрел на меня. Но я вопроса не слышал. Мне эта было неприятно, я даже вспотел.

— Дружище, — прошептал Конц, — где ты витаешь?

Вопрос повторили. Одни из присутствующих спрашивал, что ждет Голубую башню на Рыночной площади. Это историческое здание. Ему ведь недавно поручили разработать проект нового шпиля, восстановить башню во всем ее былом великолепии.

— Голубая башня? — пробормотал я. — Голубую башню надо снести. После пожара, когда сгорел шпиль, она превратилась в кладбище. Тысячи голубей нашли там свою могилу. На эту башню тошно смотреть…

Я знал, что разговоры о голубях не более чем слухи. Во всяком случае, до сих пор еще никто не поднялся на башню посмотреть, что же там творится внутри. Мертвые голуби — это только догадки. Каждое лето Рыночная площадь кишмя кишела стаями диких голубей, никто не хотел их отстреливать. «Пусть будет как в Риме», — говорили люди, и обе церкви и Голубая башня были сплошь покрыты птичьим пометом и казались свежепобеленными. Если бы мы реставрировали развалины, то, вероятно, узнали бы, что же в них, собственно, происходит.

Я знал о том, что заказан проект нового шпиля. Сам подписал этот документ. Весь город живо интересовался проблемой башни и голубей, я был бургомистром и должен был раз и навсегда положить конец слухам о голубином кладбище, и я тем больше сердился на себя, чем яснее осознавал свой ответ: Голубую башню надо снести… Я обзывал себя варваром, предателем. Если о моих словах узнают в городе, все мастеровые и владельцы мелких предприятий станут моими врагами. По меньшей мере половина из них имела на своих фирменных знаках изображение Голубой башни. А разве я сам не искал прошлой ночью хоть какую-нибудь зацепку, чтобы спасти башню?

Конц, как мне показалось, усмехнулся. А Кобленц, этот угрюмо молчащий Кобленц, покачал седой головой. Покачал точь-в-точь как тогда, после моих слов: «Или дисциплина, или мальчишка навсегда вылетит из школы. Мы не позволим танцевать у нас на голове, тем более эти буги-вуги. Понятно?» — «Нет! — крикнул он и покачал головой. — Нет, вы не посмеете этого сделать, учитывая мои заслуги перед городом». — «Ваши заслуги, доктор, мы должным образом чтим, но одно дело вы, другое — ваш сын». И сейчас его покачивание головой я воспринял как несогласие с планом реконструкции города.

Не из-за Дюрренматта, конечно, нет, и не из-за подвала мы оставили Герхарда Кобленца на второй год и перевели из школы имени Гумбольдта в школу имени Нейбауэра, хотя, по моему глубокому убеждению, человека, для которого жертвы уличного движения — то же, что жертвы войны во Вьетнаме, нельзя назвать зрелым, как бы развит он ни был. Я снова подумал о Зигрид Зайденштиккер. У нее тоже скоро начнутся выпускные экзамены. Что бы сказал Пауль, узнай он вдруг, что его дочь по вечерам проходит через черные портьеры, позволяет себя фотографировать в чем мать родила, а потом ее фотографию вешают на стенку рядом с журнальными красотками, библейским изречением и украденными дорожными знаками? Не думаю, чтобы он тихо и спокойно наблюдал, как она наряжается по воскресеньям, чтобы мчаться на мотороллере за город.

— Нас было семеро в семье. Отец погиб на войне, и тем не менее мать вырастила нас порядочными людьми. — Таков был его нравственный кодекс. Он твердо придерживался его.

И я снова увидел перед собой Зигрид в серо-зеленой кондукторской форме, разламывающую бутерброд, и подумал: «Да, этот кодекс пошел бы на пользу такому парню, как Герхард Кобленц. Ему надо бы знать, что в жизни есть не только права, но и обязанности. Бедность, конечно, не панацея, о нет. Но ему надо бы знать, как справляются с ней другие. Чтобы купить купальный костюм за сто тридцать марок, почтальонша мыкается целый месяц. Может быть, после этого он не стал бы развешивать по стенкам фотографии бесстыжих девиц в бикини».

На выпускных экзаменах Герхард Кобленц совершил обман. Обман высшего класса. Le grand coup, как сказали бы французы. Но его отец, Кобленц, — вот сейчас он поднял руку, просит слова, — но его отец узрел в этом лишь доказательство технической одаренности сына. Эйнштейн, да и только. Кобленц-старший лишь посмеивался про себя и, казалось, гордился проделкой сынка. В школе имени Гумбодьдта была вентиляционная шахта, которая тянулась от подвала до самой крыши непосредственно рядом с учительской комнатой. За несколько дней до экзаменов Герхард забрался на чердак и па верхнем конце шахты установил прибор для подслушивания. Точно все рассчитав, он опустил в шахту микрофон на уровень вытяжной отдушины учительской комнаты. И когда на педагогическом совете обсуждались темы экзаменационных работ, он все слово в слово записал на магнитофонную ленту и дома преспокойно ее прослушал. Таким образом, экзамен был сдан еще до того, как начался. Ученики пришли в школу с заранее подготовленными текстами. И отличные оценки сыпались одна за другой. Обман, возможно, так и остался бы нераскрытым, если бы школьный завхоз, человек весьма чистоплотный, убирая подвал, не нашел на дне шахты микрофона. Конечно, после экзаменов Герхард хотел убрать микрофон, но кабель за что-то зацепился и, когда тот с силой его потянул, оборвался. Началось расследование. Выяснив, что Кобленц-младший инициатор, всем, кроме него, разрешили пересдать экзамены, а его самого оставили на второй год.

— О каких идеалах может идти речь, — говорил я тогда главному архитектору, — если в самом начале жизни добиваются успеха мошенническим путем?

— Да, — ответил отец, — не следовало втягивать в дело весь класс…

И вот сейчас главный архитектор поднял руку. Я дал ему слово. Должен признаться, я настолько углубился в воспоминания о его сыне, что сначала не понял, почему он говорит не о микрофоне и не о подвале, а о генеральном плане реконструкции города. Кобленц сказал:

— Ваша речь, товарищ Конц, произвела на меня глубокое впечатление…

Я был поражен. После того как он качал головой, я ожидал протеста, что-нибудь вроде «Оставьте городу его голубей и башню». Но это?

В перерыве я снова звонил в полицию, узнавал о Зигрид Зайденштиккер. Ничего. Все еще ничего. Потом я подошел к Концу, чтобы предупредить его:

— Обрати внимание на главного архитектора. Он просил слова. Пусть выступит первым. Если заговорит об Эйнштейне или Лютере, придумай заранее еще какое-нибудь впечатляющее имя…

Конц ухмыльнулся. Что-то он слишком часто ухмыляется.

— «Фауст», — сказал он. — Я отвечу ему цитатой из «Фауста» или «Короля Лира». Гёте и Шекспир — это всегда мощное оружие.

Но до цитаты дело не дошло. Кобленц сказал:

— Ваша речь произвела на меня глубокое впечатление…

Потом он подошел к карте города, взял указку и стал излагать свой план — да-да, свой встречный план:

— Город нужно реконструировать. Смирительная рубашка, доставшаяся нам в наследство от раннего капитализма, становится слишком тесной. Нужна реконструкция, и товарищ Конц заслуживает нашей благодарности. Но… В приведенных расчетах еще не видно большого экономического эффекта. Вариант же, который предлагает он, пока приблизительный, так сказать интуитивный, дает тем не менее возможность логического заключения и как бы является суммой выводов.

— Разве вы сами, товарищи, только что не говорили, что терять попусту время дозволено только господу богу? Но он живет на облаках, а мы на земле.

Яркий свет из окна падал на Кобленца сзади. Таким образом, он стоял в тени и никто не видел выражения его лица. Что это ему вздумалось читать нам лекцию? Мне казалось, что я задыхаюсь. Одна мысль опережала другую. Но Кобленц заставлял себя слушать. Он предлагал проложить трассу с севера на юг не через старый город, а по его окраине. Ибо там, всего в полукилометре от центра, проходит своего рода естественная просека — железная дорога. Рядом с ней и надо прокладывать транспортную магистраль. Тогда Большая Лейпцигская улица, Рыночная площадь, Отважный рыцарь и верхняя часть Бад-Лаухштедского шоссе останутся нетронутыми, и сносить там придется лишь то, что отжило свой век. Из его варианта вытекало также, что туннель нужно прокладывать не через узкую часть города, то есть с запада на восток, а в продольном направлении; эстакаду же, наоборот, строить на месте предполагаемого туннеля. Этот вариант имеет то преимущество, что эстакада одновременно явится и мостом через железнодорожные линии. Он замолк, и я наконец стал легко дышать. В принципе, значит, он соглашается с Концем, только хочет трассу север — юг продолжить далее на юг, а большое пересечение туннеля и эстакады повернуть на девяносто градусов. Кобленц склонил голову, как бы прислушиваясь, еще раз посмотрел па карту так, будто уже видел новые контуры города, кивнул и вышел из полосы света, льющегося из окна.

Конц ощупью искал на столе сигареты. Он снова нервничал, и теперь я, кажется, понимал его. Только что он, казалось, был на грани победы. И вдруг поднимается какой-то Кобленц, обладающий не менее расчетливо-трезвым умом, и отбирает у него победу. Кобленц, этот интеллигент с упрямым лицом крестьянина. Он не сказал ни «да», ни «нет». Не поддержал его и ему не возразил, просто занял промежуточную позицию, а Конц не был к этому готов. Теперь он вынужден прямо и открыто заявить о своем отношении к проекту последнего. Кобленц нанес ему удар его же оружием. Духовный суверенитет приобретает все большую потребительную стоимость.

Ежедневно на завтрак надо съедать пару-другую приглянувшихся рабочих гипотез. Приятного аппетита, Конц, только на этом ты обломаешь себе зубы. Я тебя предупреждал. Тут тебе не помогут ни Фауст, ни Король Лир. И вообще крылатых словечек не хватит. Но минутку!.. Посмотрим, что будет дальше. Дай мне мускусу, аптекарь, подкрепить мою фантазию… Или споткнись, сделай ошибку, Конц. Еще и это! Нет, не надо.

Конц затянулся сигаретой и после тягостного молчания сказал:

— Я прошу дать мне время подумать…

Совещание окончилось.

Но вечером, когда я был уже дома, он позвонил мне. — Карл, — послышался его голос, — я все обдумал. Если у тебя завтра найдется свободный часок, поедем со мной. Обмозгуем новый вариант.

День третий

Я сидел за завтраком, читал газету, ел яйцо, точнее, боролся с ним — за пятьдесят лет я так и не отступился от этой неравной борьбы — и изучал таблицу первенства по футболу. Наша команда опять проиграла. Несмотря на то, что за нас играют два защитника из сборной страны, наш вратарь только и знал, что доставать мяч из сетки. А почему? Концу и над этим следовало бы подумать. Городская футбольная команда и городской театр на грани упадка, пустуют кресла, пустуют и трибуны. Если мы хотим посмотреть хорошую игру — на стадионе или на сцене, — мы едем в Лейпциг или в Галле.

Именно так началось воскресенье. Я ел яйцо и читал репортаж о футбольных матчах. Время от времени я ловил себя на том, что думаю о Конце. Чтобы лучше думалось, не нужно съедать ежедневно на завтрак его рабочие гипотезы. Я проглотил кофе, не выпил, а проглотил. Я бы охотно выбросил яйцо в мусорное ведро и отправился бы на кухню, чтобы сварить другое.

Герта посматривала на меня, потом сказала:

— А между прочим, тебе привет от Йохена.

— От Йохена? Кто это? — спросил я.

Она взглянула на меня так, будто у меня не все дома. Ее большие глаза стали еще больше. Вдруг она громко рассмеялась.

— Ты что… Забыл собственного сына? Он собирается взять отпуск на несколько дней и приехать с детьми и Гизелой — это, с твоего позволения, твоя невестка.

Мое раздражение принимало угрожающие формы. Меня раздражало, что наша футбольная команда снова проигрывает, меня раздражало, что я глотаю кофе и не могу справиться с яйцом, что мне не удается найти связь между рабочими гипотезами, меня раздражало, что я все время думаю о Конце и с позавчерашнего дня забочусь о чужих детях больше, чем о собственных, меня раздражало, что Герта смеется надо мной, меня раздражало в это утро буквально все; я возмущался и, скомкав газету, обругал наших защитников, которые слишком много пьют, пьют независимо от того, выигрывают они или проигрывают, а заодно и наших дураков актеров: «Вы читали Брехта?»

Но Герта прервала мои мысли.

— Послушай-ка, бургомистр, — сказала она, — я ведь все вижу. Меня не проведешь. Вот уже сколько дней тебя что-то мучает. Ты не спишь. Потерял аппетит. Мне кажется, тебе надо отдохнуть, необходимо даже.

— Во-первых, — возразил я, — оставь это дурацкое «бургомистр». А во-вторых, что касается отдыха, то скоро мы будем отдыхать так долго, как тебе и не снилось.

— Что ты имеешь в виду?

— А что ты скажешь, если меня освободят от работы как освободили секретаря горкома?

Жена молчала. И лишь немного погодя сказала:

— Смотря за что. Член партии — это не должность, партийная работа — не обеспечение жизни. А какую-нибудь работу мы всегда найдем. А ты-то сам уверен, что тебя следует освободить?

— Не знаю… Со вчерашнего дня ничего точно не знаю.

Потом приехал Конц. Он сам вел служебную машину. Он уже звонил Кобленцу, сговорился с ним и теперь просил меня показать дорогу.

— Ты водишь машину?

— Нет.

— Тогда слушай. За сто метров до каждого угла говори мне, куда сворачивать: направо или налево, только не жди, пока я выеду на перекресток. И еще следи за дорожными знаками: там, где проезд запрещен, висит «кирпич». Знаешь, что такое «кирпич»?

— Ты, Конц, меня совсем за дурака считаешь. Уж не вообразил ли ты, что я жил еще при почтовых каретах?

Я заметил, что он на секунду оторвал взгляд от дороги и внимательно взглянул на меня. Видимо, понял, что о почтовых каретах я сказал в переносном смысле. Во всяком случае, в его глазах промелькнуло удивление. Вечером, когда я вернулся, Герта сказала, что в этих глазах ей почудилось что-то угрожающее, только взглянула и сразу увидела в них что-то угрожающее. Человек с такими глазами смотрит на тебя, как на пустое место, такому все равно, стоишь ты на его пути или нет. «Бабья болтовня», — сказал я ей, тогда я имел право это сказать. Как обманчиво первое впечатление. Конц не выставляет себя напоказ. Он очень сдержан и, прежде чем сказать какое-нибудь слово, десять раз обдумает его; конечно, он прячется за своими глазами; черт его знает, почему они у него такие.

Когда мы подъезжали к дому на Фогельвайде, где жил Кобленц, нас уже ждали. Светило весеннее солнце, через забор свисали первые гроздья сирени, где-то рядом гремел транзистор, а на мощеной дорожке стоял Кобленц в пуловере с закатанными выше локтя рукавами.

— Алло, — приветствовал он нас, лениво помахав левой рукой. Конц, закрывая дверцу, заметил:

— Ну и соседей же вы себе отыскали, доктор. Неужто вы это выдерживаете? Они даже не потрудились приглушить звук.

Кобленц смешался, мне даже показалось, что лоб у него покраснел, и, вдруг обернувшись, перегнулся через низкую кирпичную стенку:

— Выключи этот рев, Герд. Честное слово, надоело. Можешь потерпеть немножко, хотя бы пока у нас гости.

Я невольно повторил его движение и тут только увидел, что там, за забором, его сын не то чистил, не то ремонтировал мотороллер… На траве валялись всевозможные детали, запасное колесо, ящики, коробки, промасленные тряпки, гаечный ключ, другие инструменты. Рядом стоял транзисторный приемник с поблескивающей выдвижной антенной. Герхард послушался и выключил радио. Конц крикнул через забор:

— Битлам глотку все равно не заткнешь, верно?

Щурясь от яркого солнечного света, парень крикнул в ответ:

— Точно! С ними порядок.

Я смотрел на него через плечи обоих мужчин. Коричневое от загара лицо, хотя лето еще не наступило, белые зубы, мускулистые руки — крепкий парень. После того случая в школе я его ни разу не видел, но он как будто ничуть не изменился и на первый взгляд по-прежнему производил, я бы даже сказал, скромное впечатление. Совсем как в тот день, на педсовете, когда мы вынуждены были исключить его из школы имени Гумбольдта. Вспоминая об этом, я внезапно сообразил, что он должен знать Зигрид Зайденштиккер, ведь она тоже училась в школе имени Нейбауэра.

Кобленц пригласил нас в дом. Он извинился за отсутствие жены — она ездит по садоводствам, все хочет достать саженцы бирючины, — поставил на стол импортный коньяк (восемьдесят марок за бутылку, это он, видно, может себе позволить), но Конц отказался — сегодня он за рулем; однако я заподозрил, что он просто хотел сохранить трезвую голову для разговора. Кабинет был увешан старыми гравюрами: город в полдень, город утром, романтическая Заале, за ней обе старинные кирхи, пять башен и среди них наша Голубая. Вдоль стен шкафы, битком набитые книгами. Кобленц знал, зачем приехал Конц; он тут же разложил на столе карту города и концом логарифмической линейки стал водить по улицам, отмеченным красным карандашом. Посыпались названия: Большая Лейпцигская, Рыночная площадь, Отважный рыцарь… А мне не требовалась карта: достаточно было закрыть глаза и только слушать, чтобы узнать каждый проулочек, каждый уголок нашего города. Конц же, наоборот, то я дело прерывал его и требовал объяснений. Кобленц покрывал цифрами один лист бумаги за другим, что-то считал на логарифмической линейке, множил, делил и па вопросы Конца отвечал обстоятельно и точно.

— Что же касается туннеля, то излишне доказывать, что, чем дальше на восток, то есть чем дальше от реки мы перенесем его, тем меньшую опасность будут представлять подпочвенные воды.

Они все перевернули вверх дном, дотошно обсуждали каждую мелочь, распоряжались городом так, будто он был неодушевленным предметом, будто не жили в нем двести тысяч живых людей. Мне хотелось спросить: если для того, чтобы строить, вы хотите разрушать, как вы поступите с людьми? Ведь в каждом доме люди. В каждом камне кусок истории. Но мои мысли тут же перескочили на другое. С улицы донеслось тарахтение мотороллера. Может, парень знает, что случилось с Зигрид? Большая Лейпцигская… Конц, хоть тут ты мне не мешай. Мы должны ее найти. Уже прошло три дня…

Наконец он сказал:

— Я должен вас поблагодарить вашими же словами.

Вы тоже произвели на меня сильное впечатление, доктор. Только одно мне не ясно. Почему вы раньше не говорили о своих планах?

Кобленц чокнулся с Концем и отпил большой глоток.

— Раньше было не время. То денег не хватало, то материалов. А скорей всего, не хватало человека, который мыслил бы такими масштабами, как вы.

Мне стало больно. В словах Кобленца мне послышался намек на меня, и, не скрою, мне стало больно. Неужели и вправду здесь не хватало такого человека, как Конц? Которому неважно, стоит у него кто-нибудь на пути или нет. Выходит, что из-за нас, из-за меня у Кобленца опускались руки? Быть смелым, когда тебя поддерживает весь Центральный Комитет, — это еще не смелость! Конечно, нет. Но так ставить вопрос не умнее, чем спрашивать: «Если вы измените русло реки, куда вы денете воду?» Знаешь, Конц, Кобленц удивил меня не меньше, чем тебя. Я ведь от него ничего подобного не ждал…

Я еще слышал, как тихо, словно между прочим, Конц ответил:

— Не я мыслю такими масштабами, а партия.

На улице мы встретили Герхарда. Он снял с мотороллера глушитель и с диким тарахтением описывал пробные круги. Я его окликнул. Он не услышал. Тогда я кивком подозвал его. Он подлетел ко мне, резко затормозил, подняв колесами клубы пыли, и остановился точно у моих ног.

Герхард снял шлем.

Я стряхнул пыль с брюк и спросил:

— Скажи-ка, Герхард, ты знаешь Зигрид Зайденштиккер, девушку из двенадцатого «Б»? Она с четверга домой не приходила. Может, ты догадаешься, где нам ее искать?

Он пристально посмотрел на меня. Непонятный взгляд! Не то подозрительный, не то смущенный.

— Говорят, у нее был друг. Из параллельного класса…

— Если это вы обо мне… Да, так оно было… Но вот уже три недели как все кончено. Теперь у меня другая… Эта сразу о свадьбе не думает. Никаких фокусов мне не устраивает.

Замолчав, он то ли от смущения, то ли от равнодушия забарабанил пальцами по шлему.

Я испугался. Я никак не предполагал, «сынок не то врача, не то директора, не то еще какой-то важной персоны» — это Герхард. Я испугался и не знал, что сказать.

Но тут заговорил Конц:

— Для вас девушка — это лакомство, как для некоторых чай вприкуску? Так, что ли? — Герхард ухмыльнулся. — Да еще чувствуете себя героем.

— Что же, я не человек, что ли…

Конц, до сих пор подчеркнуто спокойный, пришел в ярость. Впервые я увидел его разъяренным. Жилы у него на лбу вздулись, уши стали красными, глаза словно выцвели. Они поблескивали стальным блеском, как отшлифованное стекло его очков.

— Мне жаль вас. Несмотря на весь ваш цинизм, вы достойны сожаления. Вы так примитивны и глупы, как… — он тоже не мог найти нужное слово, — как болтовня «Немецкой волны».

Он плюнул и потянул меня в машину.

Мы долго ехали молча. У Конца лицо все еще было хмурое. Он, казалось, спрятался за очками, и мне было трудно додумать до конца хоть одну мысль. Я едва не забыл, куда и зачем мы едем. Ах, да. Прикинуть на месте различные варианты архитектора. А я думал о Зигрид, о Пауле, ее отце, о Кобленце и его сыне, о Конце — обо всех вместе. Одна мысль тянула за собой другую. Он старше любого старика. Главный архитектор, который хотел революционными методами изменить облик города, который только что излагал нам планы и проекты с элегантностью кибернетика, если можно так выразиться, не сумел найти простейшей формулы воспитания собственного сына. Я убежден, он ни черта не понял в том, что мы узнали за эти годы. Для него сын всегда будет Эйнштейном.

А Конц все же плюнул ему под ноги. Концу лет сорок, а может, всего тридцать пять, но ему и этого хватит… Так я совсем недавно, еще позавчера думал о нем… Очевидно, я ошибся. Сейчас мне казалось, будто здесь, в доме Кобленца, и на улице перед домом я видел Конца впервые, и не существенно, хорошо он ко мне относится или плохо. Конц, мы с тобой одинаково думаем. Мы с тобой одинаково чувствуем.

Он спросил меня:

— Ты ничего точнее не знаешь? Она что, ждет ребенка?

Я вздохнул.

— Надеюсь, что нет.

На Рыночной площади мы вышли из машины. Конц остановился перед Голубой башней, смерил ее глазами, посмотрел на Роланда, задержал взгляд на его каменном мече и пошел вдоль старой стены. Меж зубцами и в проемах сгоревших окон уже снова гнездились голуби. Они ворковали и хлопали крыльями. Некоторые взмывали вверх, садились на шпили церквей, потом слетали оттуда. Конц внимательно смотрел и на голубей. Наконец поднял воротник куртки и сказал:

— На каком бы углу башни ни встать, все равно дует ветер. Ты заметил, что сегодня очень ветрено?

Я взглянул на небо. Оно было синее и безоблачное. Нет. В воздухе ни малейшего дуновения.

— Удивительная башня. Ранняя готика, если не ошибаюсь. Нужно реставрировать… А теперь пошли. Пойдем по городу. По Большой Лейпцигской, мимо Отважного рыцаря, а потом свернем к железной дороге. Но сначала своди-ка меня к твоему водителю…

В это утро меня уже ничего не удивляло. От Конца — я это уже знал — с минуты на минуту можно было ждать чего-нибудь нового.

Мы вошли в темный сводчатый коридор, навстречу пахнуло холодом. Пришлось включить электричество, хотя на улице светило яркое солнце. Ни одного окна, даже вентиляции нет. Поскрипывали ступени крутой лестницы. Пахло плесенью.

Конц заговорил, и его голос, растекаясь по углам коридора, возвращался оттуда совсем чужим.

— Сколько бы вариантов реконструкции ни было, такие дома мы все равно будем сносить.

На четвертом этаже мы отыскали на обшарпанной стене дощечку с именем водителя трамвая. Я нажал кнопку звонка. Послышались шаги, и дверь открылась.

Перед нами стоял Пауль, и я сразу почувствовал, что его что-то гнетет. Дочь, конечно же, дочь. Тихо, слишком тихо для своей радушной натуры, Пауль сказал:

— А, это ты, бургомистр… Это ты…

Конц представился. Мы зашли посоветоваться, сказал он. И если Пауль, явно удивленный нашим визитом, в смущении потирал нос, то я воспринял слова Конца как обычную формулу вежливости. Так говорят, если в голову не приходит ничего лучшего. Но ведь у Конца каждое слово значительно. Он его десять раз прокрутит в голове, прежде чем произнесет вслух.

Я впервые входил в квартиру Пауля, поэтому меня охватило любопытство. Посмотрев на жилище, можно многое сказать о его хозяине. Я хотел хорошенько осмотреться. Но сделать это было не так-то просто. В темном коридоре висело зеркало и стоял прадедушкин комод. В комнате — буфет с вышитыми салфеточками, весь заставленный посудой, кушетка или, скорее, софа с горой подушек, окно, которое упиралось в отвратительную кирпичную стену заднего двора. Я все еще не решался спросить Пауля о дочери. Ее имя камнем лежало у меня на языке, и он не поворачивался. Но не успел я прикрыть за собою дверь, как у стола увидел обеих женщин. Мать. А рядом Зигрид с растерянным взглядом, как мне показалось.

Должно быть, Конц догадался, что именно эта девушка доставила мне столько тревог. Он вопросительно взглянул на меня.

Я его понял и незаметно кивнул. Значит, она опять дома. Сидит за столом, прильнув к матери. Опухшие губи, на ресницах застряли слезинки, но вообще-то, вообще ничего особенного… Удивительное дело! Как только снова видишь человека, за которого только что волновался, полагая, что с ним случилось что-то ужасное, сразу успокаиваешься. Вот он, живой. К чему были страхи? Даже смешно, что в голову лезли мысли чуть ли не об убийстве по ту сторону Заале. И все вопросы теряют свой смысл. Язык мой снова задвигался. И, протягивая девушке руку, я стал шутливо говорить о том, что хорошо ее помню; в тот вечер, в своей кондукторской форме она смахивала на храброго портняжку из сказки. Она улыбнулась. Но я знал, что до хорошего еще далеко. Очень далеко. Хотя бы потому, что ей по-прежнему может причинить боль этот гнусный парень.

Оказывается, слова Конца в коридоре не были пустой формулой вежливости. Да, мы пришли за советом. Пауль хотел выпроводить жену и дочь из комнаты, но Конц попросил их остаться.

— То, что мы собираемся делать в городе, ни от кого не секрет. Наоборот, это касается всех, кто живет в нем…

И Конц стал рассказывать о будущем города, говорил о своем плане, о плане Кобленца, правда старательно избегая его имени. И вскоре втянул Пауля в оживленнейший разговор. Большую Лейпцигскую снесут — это предусматривали оба плана.

— То, что хоть как-то связано с историей — скажем, часть улицы, примыкающая к Рыночной площади, — останется, все остальное мы снесем.

И снова, как и в предыдущие дни, я наблюдал за Концем. Посматривал и на Зигрид. Она внимательно слушала. Напрасно я беспокоился, наш приход ничуть не смутил ее. Конц снова прокладывал мосты на луну. Говоря о туннеле, он думал о космических полетах, и это будило воображение женщин. Подперев голову руками, Зигрид даже размечталась:

— Не видеть этой стены, не жить в каменном мешке до чего же это, наверно, хорошо!..

Но мать сказала:

— Сейчас, господин Конц, мы платим тридцать марок за большую и маленькую комнаты, за кухню и мансарду под крышей.

Он стал считать. Исписал цифрами листочек бумаги, сравнивая квартплату. Что ж, новое жилье встанет в два раза дороже, это так, но зато там будет еще одна комната, ванная и балкон, да и отопление входит в оплату, а рядом — детский сад, в общем, ничтожная разница, стоит ли из-за нее оставаться в этой… Он не решался произнести слово, поколебался и все же сказал: «…в этой… конуре».

Я никогда не рассказывал Концу, что Пауль говорил о нехватке детских садов. И теперь он попал в самую точку. Пауль удовлетворенно кивнул.

— Наконец-то, — проговорил он. — Наконец-то… Вы сами видите. Пришлось вот выпроводить малышей на улицу, чтобы поговорить со старшей… Три дня пропадала. Мы искали ее.

Он умолк. Зигрид еле слышно прошептала:

— Папа…

— Я знаю, — сказал я. — И думаю, что не ее это вина.

Пауль посмотрел на меня широко открытыми от удивления глазами и благодарно пожал мне руку. Мать принялась всхлипывать. Зигрид опустила голову и закусила носовой платок, намотанный на палец. Так каждый по-своему защищался от того, что осталось невысказанным… Только Конц… Я наблюдал за ним. Впервые он показался мне совершенно беспомощным.

Пауль Зайденштиккер снова заговорил о планах. Он проводил нас до самой улицы. Нет-нет, ничего не случилось. Это всего лишь акселерация, как сказал бы Кобленц, всего лишь биология, зов пола. Его сын был первым юношей или, лучше сказать, первым мужчиной, с которым связалась Зигрид. Увлеклась, полюбила и пошла на это ради него. А для него она одна из многих. Кусочек сахара к чаю. Это она поняла на том уроке химии, увидев письмо к своей «преемнице», поняла и почувствовала себя замаранной и оскорбленной. Угрызения совести, а может, и обманутые надежды — кто знает? — погнали ее с уроков, и, сев в первый попавшийся поезд, она поехала куда глаза глядят. Ночевала в сараях. Конечно, ее искушали страшные мысли. Ее нашел полицейский патруль и отправил обратно домой. Вот и все. Пауль сжимал кулаки. А Конц, это я отчетливо слышал, Конц откашливался и судорожно глотал слюну.

Мы быстро шли по улицам. Фасады, несмотря на то что их совсем недавно красили, опять стали серыми. В витринах поблескивало солнце. Нам встретилось лишь несколько гуляющих горожан. В конце недели люди всегда стремятся выбраться за город. Голубая полоска неба над рядами домов даже по воскресеньям была затянута дымом. Это дымили паши заводские трубы. Пахло серой. Очевидно, ветер дул с юга, оттуда, где расположен химкомбинат. Нужно заняться очисткой воздуха, очисткой рек, всего города. И перед моим мысленным взором вставали многоэтажные дома, построенные прямо в лесу, а вокруг простирались цветущие дали. Куда это мы? Мы чуть не бежали по узеньким улочкам. Все дальше и дальше от Рыночной площади, где мы оставили нашу машину, и наконец уткнулись в железную дорогу. Конц несколько раз заглядывал в карту города и вслух повторял названия улиц, будто заучивал их наизусть. Он шел быстро, и мне нелегко было поспевать за ним. Иногда он останавливался, рассматривал здание, требовал от меня объяснений и карандашом наносил на карту знаки: крестики, кружки, цифры.

Время подошло к полудню, и, когда мы, перейдя ленту железнодорожных путей, вышли наконец в чистое поле, Конц сказал:

— А вариант и правда хорош. Рядом с железной дорогой улицы застроены лишь по одной стороне. Мы сэкономим деньги. Меньше придется сносить. Да и время станет нашим помощником… Кобленц… Кобленц… — Казалось, он вслушивается в звучание этого имени. Вдруг он повернулся ко мне: — Знаешь, Карл, почему я тебе завидую?

Нет, не знаю. Я покачал головой. Завидует мне. Но почему?

— Потому что у тебя позади десять, а не то и двадцать лет — срок достаточный, чтобы изучить людей в этом городе, их нужды, их проблемы.

Я взглянул на него. Мне показалось, что вот сейчас разгадана последняя загадка, загадка, именуемая Концем.

— Вернер, — вдруг вырвалось у меня, — Вернер… Я вот что хотел спросить. Ты всегда об этом умалчиваешь. Разве ты не женат, разве нет у тебя семьи?

— Год назад, — сказал он, — она умерла. Во время родов. И с тех пор… Ты, наверно, поймешь меня. Я не могу забыть свою жену.

Иоахим Новотный.

Петрик охотится.

(Перевод Е. Приказчиковой)[11]

Только никому ни слова! Плохо мне придется, если лесник узнает что-нибудь. Он и без того все время следит за мной, с тех пор как кто-то обломал в заповеднике верхушки сосенок. Восемнадцать деревьев попортил. Но это не я. Я никогда бы не стал калечить деревья — мне хорошо в лесу, недаром я целыми днями слоняюсь там в каникулы. Лесник, ясно, видел меня не раз, вот он и хочет свалить на меня это дело с обломанными верхушками. Но доказать-то он ничего не может. Так ему и сказал мой отец. И даже фрау Грайнер, директор школы, заступилась за меня. Петрик не мог это сделать, сказала она, он, правда, мальчик озорной, но природу любит, взгляните, по биологии у него «отлично» и… И лесник ушел. Поверить он, конечно, не поверил. Это было видно по его лицу.

А теперь он подкарауливает меня. Даже в полевой бинокль следит за мной. Что я ему, заяц, в самом деле? Я прячусь в подлеске и тихонько свищу. Тихо-тихо. Плутон сразу понимает. Он во всю длину распластывается на земле, кладет голову на передние лапы и прижимает уши. И не почешется даже. Хотя только что носился по всему лесу. Плутон понимает команду. Он — пес умный, хотя и маленький. Маленьким он был всегда. Еще вырастет, сказал отец, когда принес его домой. Главное — уметь ждать. И я набрался терпения и ждал. Я‑то мечтал о настоящей большой овчарке. А тут такой жалкий комочек шерсти. Дам-ка ему кличку Плутон, надумал я через три дня. Вдруг это поможет. Но это не помогло. Плутон, пожалуй, малость подрос, но не очень. Сейчас ему два года, и он, когда служит, только-только достает до сиденья стула. Толстый Гой, который хочет со мной дружить, всякий раз, увидев Плутона, язвит: «Для карлика он просто гигант». Я на это ничего не отвечаю. Да и что тут скажешь? В собаке главное не рост, а ум. Так, Плутон, что бы там ни говорили, умный пес. Не умеет он разве отличить наших кур от соседских, — на что даже мы, люди, не способны, — когда они, белые и нахальные, сидят на наших кормушках? Или разве не найдет он потом дерево, на котором как-то увидел белку, хотя у нас здесь тысячи деревьев и все они похожи друг на друга? Или, скажете, не понимает он, что, идя со мной на охоту, нельзя привлекать к себе внимание и что-нибудь попортить?

Лесник может сколько влезет следить. Он специально выписал из города новый бинокль, чтобы накрыть меня. Ну и пусть. Какие у него основания обвинять в чем-то человека, гуляющего по лесу? А Плутон будет невидим и нем.

Обычно он то и дело тявкает. На воробьев в кустах сирени. Или на ворон в поле. Но стоит мне только пощелкать языком и свистнуть, он сразу смекает: идем на охоту. А значит — помалкивай.

Только одному в лесу скучно. В лес надо идти вдвоем. Вот если бы толстый Гой действительно был моим другом и не так тяжел на подъем, я мог бы, пожалуй, обойтись без Плутона. Но так… запрещено: собакам не разрешают бегать без поводка. Они могут потревожить дичь, чего доброго, даже затравить ее или придушить. Плутон, разумеется, ничего такого не сделал бы. Он всегда как вкопанный, вытянув хвост во всю длину и подняв переднюю лапу, стоит перед гнездом фазана или перед напуганным, дрожащим олененком. Я тайком пробираюсь следом, внимательно осматриваюсь, а затем мы оба идем дальше, не притронувшись ни к чему. Так поступаем мы — Плутон и я. Но лесник-то этому не верит. Вот я и прошу: никому ни слова, иначе я не смогу рассказать вам эту историю.

Началось все, как обычно. Был понедельник, нет, четверг. Впрочем, могла быть и пятница, неважно. Во всяком случае, будний день, а мне до смерти не хотелось делать уроки. Я слонялся по саду, стараясь пропускать мимо ушей непрерывные увещевания бабушки, но это мне не очень удавалось. Потому я пощелкал языком, тихо-тихо посвистел сквозь зубы; я еще не кончил свистеть, как из-за угла дома пулей вылетел Плутон. Перекувыркнулся у моих ног, потом, словно мячик, высоко подпрыгнул несколько раз, залился лаем и вообще повел себя, как не положено нормальным собакам. Уж очень он радовался. Но едва мы подошли к лесу, как Плутон утих и, уткнув нос в вереск, помчался впереди меня. Да, день был прекрасный, не то в конце апреля, не то в начале мая, во всяком случае — весной; дрозды пели, самцы-фазаны кричали на свой лад, и на верхушках сосен уже показались первые, свежезеленые весенние побеги. Я бежал и бежал все дальше в лес, я забыл, что мне, собственно, нужно делать уроки, но ведь мама придет с работы только около пяти, а отец еще позже, значит, у меня еще было много времени.

И конечно же, я встретил лесника. Как всегда подозрительно, посмотрел он на меня, но у него была другая забота — его мопед, выплевывая голубые облачка дыма, вихлялся на песчаной почве, заросшей вересняком, и норовил врезаться в ближайшее дерево. Потому лесник должен был глядеть в оба, ибо дороги там узкие, они непонятным образом петляют то вокруг одного, то вокруг другого дерева и нередко кончаются в песчаной яме.

Я вежливо поздоровался с ним и подумал: хорошо бы запретить такими вот зловонными трещотками нарушать тишину леса. Потом отправился дальше, ни разу не обернувшись. Не прошел я и ста шагов, как услышал тявканье Плутона. Я обмер от ужаса, ведь, как я уже говорил, Плутон никогда не лаял в лесу. Случалось, он слегка повизгивал, например когда загонял на дерево белку. Мог и поворчать, это он делал обычно, найдя в зарослях сосняка старую лисью нору, но от лая воздерживался.

А тут вдруг… Я не знал, как мне быть. С одной стороны, я, естественно, хотел броситься к Плутону, хотел посмотреть, что за редкого зверя он там вспугнул, а с другой — нельзя было выпустить из виду лесника. Стоит ему только услышать… и я пропал, ведь он-то знает всех собак на шесть деревень в округе. Сначала я заметался туда-сюда, но потом все же остановился и взял себя в руки. В лесу было тихо, так тихо, что даже в ушах звенело, и казалось, ты совсем один в этом бесконечно большом мире. Я уж было подумал, что то была ложная тревога, когда Плутон снова тявкнул раз-другой, но теперь уже злобно, отрывисто, и в лае его прозвучали высокие резкие ноты. Не успел я испугаться, как опять услышал треск мопеда. Лесник, наверно, только что выбрался из ямы, должно быть, эта извивающаяся дорога настолько поглощала его внимание, что он ничего не замечал.

Даже хорошо, подумал я, что от этих мопедов так много шуму-треску. Ударь сейчас рядом с лесником молния, и он решит, что это попросту искра зажигания. А больше я уже ни о чем не думал, я сорвался с места и бросился в направлении, откуда доносился лай Плутона. Теперь я был уверен, что лесник ничего не слышал.

Наконец я очутился на какой-то просеке, слева поднимался высокоствольный лес с его нагретыми солнцем соснами, справа раскинулся заповедник, тут я знал каждый кустик. Заповедник этот — сплошной обман. Продираешься через стоящие вплотную друг к другу деревья высотой в человеческий рост и, пройдя сто метров, думаешь: лесу конца не будет. Но не успеешь оглянуться, как начинается спуск в старый, заброшенный гравийный карьер, ты теряешь почву под ногами, скользишь, спотыкаешься, падаешь, чего доброго, катишься кубарем и приходишь в себя метров через десять внизу, на дне котлована, скорее всего, в кустах дрока, или в луже, или даже на иголках какой-нибудь искривленной сосенки. Ими-то и кишит все здесь внизу, этот низкорослый сосняк и покрывает холмистую местность, только кое-где оставляя свободным желто-красное пятно гравия. Но самой глубокой точки котлована он не достигает, там растет пушица с жесткими стеблями, а в июне она цветет белыми хлопьями пуха. В прошлом году, когда Плутон был еще маленьким и игривым, одна такая пушинка попала ему в нос. Три дня он чихал и фыркал. И с тех пор избегал этих мест. А сегодня все же залез сюда.

Ну, думаю, верно, он там облаял что-то совсем особенное, не иначе как я натолкнусь на волка, или на лося, или еще на кого-нибудь в таком роде. Само собой, я знаю верную дорогу через заповедник, хорошо знаю, где здесь наиболее удобный спуск в котлован, недаром однажды я уже вывихнул себе лодыжку при спуске, этого вполне достаточно.

Итак, я стараюсь ступать как можно тише, даже дыхание сдерживаю, медленно, шаг за шагом, спускаюсь от края котлована наискосок к глинистым канавкам, прорытым дождевыми потоками, смотрю налево, смотрю направо и при этом все время прислушиваюсь — ветер доносит до меня хриплый назойливый лай Плутона; я благополучно достигаю дна и попадаю не в кусты дрока, не в яму, наполненную водой, а на твердую, хорошую почву — на гравий; тут я мгновенно становлюсь на четвереньки и ползу тихо-тихо — ведь гравий имеет гнусное обыкновение хрустеть; я ползу до ближайшего куста, а там почва мягкая и упругая, там я могу даже шмыгнуть туда-сюда в согнутом положении, могу и передохнуть в какой-нибудь промоине, а потом тотчас дальше, туда, где тявкает Плутон. Он все время мечется и скачет перед плотной стеной густо сплетенного сосняка, взволнованно крутит обрубком хвоста, он уже и лаять-то по-настоящему не может, до того он охрип. Теперь я понимаю, что именно тут, под кустом, засел редкий зверь, может даже свирепая волчица со своими волчатами, ведь просто к волку Плутон подошел бы безо всяких. Итак, я ползу дальше, хватаю собаку за ошейник и тащу ее в сторону, ложусь плашмя на землю и сквозь сухие нижние сучья всматриваюсь в прогалину, загороженную кустами. Поначалу я ничего не вижу, только желтое пятно гравия, затем одну ромашку, на которой не хватает трех лепестков, и, наконец, что-то блестящее, должно быть старый башмак, — но разве старый башмак может блестеть? Я чувствую, как лоб у меня покрывается капельками холодного пота, я слышу, как стучит мое сердце, его стук заглушает даже тявканье Плутона, а он, с той минуты как я подполз к нему, весь надрывается от лая. Но башмак не один, рядом с ним второй, и виден совсем отчетливо, даже узелок я различаю, которым заканчиваются шнурки. Вот тоже, думаю я, после того как прошел первый испуг, не может как следует шнурки завязать. Однако же в ботинки должен быть обут кто-то! Плутон облаял не волчицу, не волка, не лося, а человека.

— Эй, вы! — кричу я. — Не бойтесь, моя собака лишь лает, а кусается, только когда я ей приказываю.

С той стороны живой стены слышится какое-то неясное бурчание, не разберешь, то ли сердитая воркотня, то ли гневная брань; я навостряю уши.

— Давай проваливай со своей шавкой, — произносит сиплый, сварливый голос, — а ну, катись отсюда, понял, ты!

Я узнаю голос. Ах, этот Плутон! Он вспугнул не медведя, не волка, не лося и даже не чужого человека, например вора какого-нибудь, который прячется здесь, он облаял самого обычного жителя нашей деревни. А именно — Мудрагса Петера, с ним я и вовсе на «ты». Разочарованный, я приказываю Плутону: «Куш, лежать!» — и разочарованно, раздраженно кричу через стену:

— Сам проваливай, это не твой лес!

Разочарованный, раздраженный и обозленный, я как раз собираюсь сделать шаг, чтобы уйти, как вдруг слышу за кустами не то стон, не то тяжелый вздох, какой иногда надают старухи, когда пытаются нагнуться, или почтальон Фитце, когда он перегружен почтой и не успел заправиться при этом шнапсом, — этакий странный, страдальческий звук слышу я. И чтобы этот звук исходил от Петера Мудрагса? Петер — каменщик, ему 23 года. Почему бы он стонал?

Может, здесь какая-то тайна, с надеждой думаю я и поглаживаю взглядом усталого Плутона.

— Что с тобой? — кричу я Петеру.

— Катись ты! — доносится до меня его рычание.

— Да ведь ты стонал!

— Что?

— Стонал!

Тишина. Ничто не шелохнется.

— Может быть, ты ногу растянул? — спрашиваю я снова. — Тогда я притащу ручную тележку или тачку.

— Незачем, оставайся здесь!

Голос Петера звучит теперь решительно, словно бы он никогда в жизни и не стонал. Но то, что я слышал, я слышал. Сперва я прикидываюсь дурачком и говорю:

— Ты сам не знаешь, чего хочешь. То смывайся, то оставайся. Тебя не поймешь.

И опять тяжелый вздох. Совершенно отчетливый. Тут я больше не выдерживаю, даже не стараюсь отыскать приличную тропинку через частый кустарник, а напрямик прокладываю себе дорогу в путанице ветвей и оказываюсь на просеке. Там, на ветхом корневище, сидит Мудрагс Петер — он в полном порядке, сидит себе, раскачивая ногой, на пуловере дыр нет, на брюках ни пятнышка, плащ висит на кусте, желтый портфель лежит на желтом гравии.

— Послушай, — говорю я, — смотри не попадись!

Я имею в виду сигарету в руке Петера, она дымится, выдавая его с поличным. И в порядке исключения я чувствую себя заодно с лесником, поясняя:

— В лесу курить воспрещается.

Петер смотрит на меня, словно я какое-то чудище, бросает сигарету в ближайшую лужу, сигарета гаснет, зашипев, а Петер отводит от меня взгляд. Теперь он неотрывно глядит перед собой в землю; сначала я думаю, он подсчитывает лепестки на хилых ромашках, потом предполагаю, что он считает в уме; наконец понимаю: он ничего не видит и ничего не подсчитывает, а просто уставился вниз, словно перед ним огромная черная, бездонная пропасть.

Бог ты мой, думаю я, что же здесь случилось?

И решаю с места не сойти, пока не раскрою тайну. Неторопливо и демонстративно ищу себе удобное сиденье — этот пень слишком низок для меня, этот слишком сырой, наконец я нахожу какое-то старое оцинкованное ведро без ручки, с шумом опрокидываю его и устраиваюсь поудобнее.

Все это должно означать: не сомневайся, у меня есть время, я могу и подождать!

Но для Петера я теперь пустое место. Так сидим мы на двадцатиметровой глубине, на дне котлована, небо укрывает нас своей тишиной, лишь изредка сверху, из леса, сюда залетит заблудившийся жесткокрылый жук и, почувствовав под собой глубину, шлепается в испуге. Плутон вздрагивает, но не от страха, а исключительно по привычке быть настороже. Вдобавок его мучает позыв к чиханию, вероятно, это место напоминает ему о прошлогодних назойливых волосках пушицы. Так безо всяких перемен проходит довольно продолжительное время.

Наконец Петер вздыхает в третий раз. Теперь это выглядит так, словно он просыпается от глубокого сна; он встает, потягивается, так что трещат суставы, глубоко переводит дух и снова садится, весь поникнув. Я уже думаю: сейчас он опять уставится в одну точку. Но я ошибся. Глаза Петера смотрят не в пространство, теперь его взгляд направлен на меня, на меня и на собаку, на небо, на ромашки и на противолежащий склон котлована, взгляд его скользит вверх и вниз по водосточным желобам и наконец опять останавливается на мне.

— Знаешь, — говорит Петер, — я просто удрал.

Плутон дважды с паузами чихает, и, когда он собирается чихнуть в третий раз, я уже до некоторой степени справился со своим удивлением. Вот тебе и Петер! Он просто удрал. Как же так? Может, он был арестован? Значит, я обязан бежать и привести полицию?

Но все это вздор. Во-первых, его никогда никто бы не забрал, и уж никак не полиция, ведь он не занимается нечистыми делами. Во-вторых, даже если бы он и занимался нечистыми делами, я все равно никогда бы его не выдал! За курение в лесу я мог бы на него заявить… и только… Как я сказал, Петер — каменщик, он из нашей деревни. Конечно, он способен накуролесить, но не настолько, чтобы ему пришлось прятаться. Как это все понять?

— Можешь говорить смело, — успокаиваю я его, — я нем, как бревно.

И это правда. Если я не хочу что-нибудь сказать, я и не скажу. Например, когда и должен ехать за покупками в Гросс-Швайднау. Тогда я прямо-таки нем. И глух к тому же. Говорить с тобой — все равно что говорить с бревном, заявляет мама после троекратных тщетных просьб. И бабушка обычно подпевает: он постоянно болтает без умолку, а стоит его попросить о чем-то, он и рта не раскроет. Вот это уж неправда. Вовсе я не говорю так много. Вечно на меня наговаривают. Однажды на Швайднауэрском кладбище, поливая могилы, я читал наизусть псалом, на каждую лейку по строфе, мне поневоле приходится спешить, иначе я бы не поспевал. Старая церковная сторожиха как раз полола на могилах сорную траву, она послушала некоторое время, потом заткнула уши руками и разразилась бранью. «О господи! — кричала она. — Спаси меня и помилуй, вели ему замолчать. Верно, он три раза успел отозваться: «Я здесь!», когда ты, господи, раздавал рты».

Она оклеветала меня перед богом только за то, что мне хотелось как следует выучить его молитву. К счастью, бога нет. Но тем, кто в него верит, он может это пересказать, и они тогда укоризненно покачают головами. Ох, уж этот Петрик. Чего только он не болтает…

Петера я, естественно, не боюсь. Он верит только в свои столбы. «Можешь говорить что хочешь, — сказал он мне прошлым летом, когда после работы ставил у нас новые столбы для ограды, — а такой вот высокий, стройный столб, аккуратно обтесанный и прилаженный, чуть ли не райское блаженство!»

Когда я задумываюсь над этим высказыванием, мне кое-что становится ясным. Столб был тогда последней работой Петера. Он вытер кельню и убрал ее вместе с молотком и ватерпасом на чердак. С сентября Петер перестал быть каменщиком. Он стал студентом. Студентом-каменщиком, как сказала бабушка. Но мать Петера возражала против такого определения. Он станет инженером, утверждала она, он уже наполовину инженер. Однако, когда Петер во время рождественских каникул был в деревне и узнал об их споре, он тотчас признал бабушкину правоту. Бог ты мой, инженер. До этого еще далеко…

Сейчас у нас май. Самый прекрасный месяц года, но еще никому не пришло в голову объявить его месяцем каникул. Значит, если Петер удрал, то на самый худой конец — из техникума.

— Послушай-ка! — говорю я, совершенно искрение удивленный. — Ты, верно, завалил сочинение.

Петер вздрагивает, оглядывает меня с головы до пят, хочет что-то сказать, но машет рукой, словно говорить не имеет смысла, а потом все же произносит:

— Хуже, много хуже.

— А как ты сюда попал?

Петер, как-то неестественно хохотнув, отвечает странно тихим голосом, будто хочет сам над собой поиздеваться:

— Доехал поездом до Линкслибеля, потому что там меня никто не знает, потом через сосновый бор — прямо сюда. Неплохая прогулка, не правда ли?

Честно говоря, если бы он добежал сюда из города, где находится техникум, мне бы это больше понравилось. Но Линкслибель-то этот всего в пятнадцати километрах отсюда. А может быть, даже и в двенадцати. Ведь сейчас мы находились посреди бора, далеко от деревни.

— А домой ты пойдешь? — продолжаю я растравлять рану.

— Что мне там делать? Никто меня не поймет.

— Не говори так, — парирую я, — однажды я тоже сыпался на истории. Мы должны были написать небольшую работу, а я не знал ничего, ни одного слова, понимаешь, ровным счетом ничего. И вдруг у меня что-то кольнуло в животе, я громко взвыл, учительница подбежала и говорит, что я и правда очень бледен и не нужно ли мне выйти. Вот этого бы ей не следовало произносить, потому что, как только я очутился за дверью, я припустил бегом, бежал, бежал и не успел опомниться, как оказался дома. Бабушка всплеснула руками, я смущенно пролепетал что-то о головной боли, она начала меня жалеть — все это школьные занятия и эта вечная алгебра — и стала пичкать меня медом от нервов. На следующий день отец позвонил в школу, холерина, сказал он и сам этому поверил, ведь бабушка с ее причитаниями в два счета сделает из каждой колики в животе опасную болезнь. Короче говоря, все сошло благополучно, а работу я до сих пор еще не написал.

Петер поглядел на меня свысока.

— Надувательство! — сказал он. — Сплошное надувательство!

Нет, вы только послушайте его! Сам же удрал, а меня упрекает в надувательстве. Я очень обиделся, свистнул сквозь зубы и собрался уйти.

— Эй! — закричал он, широко раскрыв глаза. — Ты куда?

Он совсем присмирел, этот Петер. Не хочет, чтобы я пошел и все рассказал в деревне.

— Видишь ли, — произносит он самым дружеским тоном, — есть у нас один такой экзамен. По математике. Больше года я кое-как успевал по этому предмету, а потом у нашей преподавательницы родился ребенок. С тех пор для меня все было кончено. Новый математик делал все по-другому, он засыпал доску числами, как фокусник, опомниться не успеешь, а их уж и нет. Я зубрил дома, запряг своих приятелей, они мне тоже помогали, но все напрасно. С февраля я болтаюсь, как уличный фонарь на ветру, представляешь, что это такое. Словом, я совсем отстал. До экзамена это кое-как удавалось скрывать, но сегодня хороший бы вид у меня был… Потому я просто…

— Смылся, — добавил я. И очень рад, что вместе с этим словом мог опять свободно вздохнуть. — Ну и что теперь дальше? — спрашиваю я через некоторое время.

Петер пожимает плечами:

— А ты знаешь?

Эх ты, говорю я про себя и лихорадочно обдумываю, что ответить, но ничего дельного мне в голову не приходит. Наконец я советую:

— Ты должен скрыться. Уехать куда-нибудь. Найти работу и все забыть…

Не успел я сказать, как тут же понял, что это чепуха: Куда может деться Петер? Ведь каждый тут же спросит, как его зовут, откуда он явился. Потребуют документы и все узнают. Петер тоже ничего не отвечает на мое предложение.

— Тогда вернись домой и все расскажи.

— Не пойдет, — отвечает Петер, — там бы меня вероятно, поняли, но товарищи со стройки — эти не поймут никогда. Ни за что, понимаешь? Ведь прошлым летом я убежал от них. Уволился в самый разгар работ. Даже бригадир, уж на что он ратует за повышение квалификация, и тот хотел удержать меня силой. Но наконец он понял, что меня не переубедишь. Хорошо, сказал он, иди! Но не попадайся мне на глаза, по крайней мере пока не станешь инженером. А ребята из бригады зажали в кулаке свои молотки и так на меня смотрели, что до сих пор мороз по коже подирает, когда я о том вспоминаю.

Понять его легко. Я тоже не хотел бы иметь дело с бригадой разъяренных каменщиков. Потому я не вижу иного выхода и говорю:

— Ну, так возвращайся назад, в техникум. Скажи там, что у тебя корь, что ли. Или еще что-нибудь в этом роде. Может, экзамен перенесут и снова тебя примут.

Петер энергично затряс длинногривой головой.

— Туда я больше не пойду, — говорит он, и слова его звучат почти как тот недавний стон. — Ничего я там не потерял. Да и не выйдет у меня ничего! Зачем мне мучаться? Уж если ты такой тупица, что ничего не смыслишь в математике, когда она преподается строго научным методом, тогда ты не должен учиться. Тогда твое дело — возить мусор. В тачке. Целый день. Всю свою жизнь. Вот тебе мое мнение…

Я был окончательно обезоружен. Огляделся вокруг — небо над нашими головами, под ногами гравий, перед глазами стена тесно сплетенных скрюченных сосен, а рядом все еще чихающий Плутон, которому непонятно, что же происходит, и ничего больше…

— Но здесь-то ты не можешь оставаться, — говорю я наконец. — Я, конечно, принесу тебе одеяло и что-нибудь из еды, но дольше трех дней ты здесь не выдержишь.

Петер пристально смотрит на меня, потом опускает взгляд на носок своего правого башмака, которым растирает на земле камешек. Потом — второй, третий, а я стою и думаю, что таким способом он еще и весь котлован вымостит, больше мне в голову не приходит ничего.

Но вот Петер снова стонет, теперь он опустил голову на руки и ерошит себе волосы.

— Не обращай на меня внимания, уходи, если хочешь, — тихо произносит он, — только никому ничего не говори. Я как-нибудь выйду из положения. Каменщиков везде ищут, это хорошая профессия…

Я встаю, но тут же снова сажусь. Плутону строго приказываю: «Лежать!»; я очень хорошо понимаю, как ему хочется поскорее покинуть это «щекотливое» место. Но разве могу я так поступить — оставить здесь Петера и идти выслеживать фазанов, на такое я не способен. Я остаюсь. И Плутон вынужден слушаться, хотя он весь исчихался.

Так мы сидим и внимательно смотрим друг на друга.

Переливчато-голубой зимородок выпорхнул из кустов к лужице, у него нет времени задерживаться, он появился и пропал, как дрожащий огонек над остывающим жаром. В ветвях сосен занимается гимнастикой пара синичек-лазоревок, и, когда Плутон спокоен, слышно, как что-то потрескивает при их курбетах. Где-то далеко позади, в лесу, кукует кукушка. Первая в этом году.

А я вспоминаю зиму. Вернее сказать, один определенный день в конце января, когда вдруг выпало так много снега, что занятия в школе отменили, потому что учителей и старшеклассников направили на расчистку улиц. А мы тем временем пошли кататься на лыжах. Построили себе трамплин почти у самого подножия горы и окрестили его «трамплином смерти». Мы его торжественно открыли, с шумом и гамом, а потом заметили, что он не так уж и высок. Однако толстый Гой все равно не захотел рисковать. Ребята, сказал он, уж если я оттуда сверху загремлю, с моим-то весом, то долечу до самого Баутцена! Конечно же, это была увертка, и притом весьма неудачная, за ней толстый Гой пытался скрыть свой страх и в то же время сказать: ну, поглядите-ка, что я за парень! Мы, разумеется, на это не клюнули, а здорово насели на труса; мы насмехались над ним, пробовали, правда, и по-хорошему, но наконец все стали выкрикивать ему: зайчишка-трусишка! И еще всякие разные слова, которые я и повторить-то не могу. Гой пришел в ярость, он швырнул на землю лыжные палки, схватил первого, кто подвернулся под руку, и сбросил его вниз, толкнул второго, так что тот с быстротой молнии устремился в застылую лесную чащу, третьему он наступил на носки лыж, и они тут же треснули, он попытался ухватить и меня, по него опередил. Оставь, сказал я, не повышая голоса, я ведь тебя вполне понимаю. Тогда он отпустил меня и недоверчиво вылупился. В то время как пострадавшие приходили в себя, чинили крепления, ощупывали шишки и размахивали кулаками, я настойчиво уговаривал толстого Гоя, словно передо мной был упрямый козел, который ни за что не хочет сдвинуться с места.

Видишь ли, сказал я, на такой полет с трамплина способен не всякий, и потому тебе незачем стыдиться, ведь один умеет одно, другой — что-то другое. Ты, может быть, сумеешь прыгнуть с десятиметровой вышки в купальне, а если нет, то и это не беда, тогда, может быть, ты выжмешь левой рукой три центнера. Но для прыжка с трамплина и с вышки необходимо мужество, и тот не виноват, у кого его нет, он попросту отступается и благородно отходит в сторону, чтобы дать дорогу другим, вот и все… Волноваться на твоем месте я бы, во всяком случае, не стал, ты злишься потому, что трусишь. Но мужество, в конце концов, не самое главное, если у человека мускулы железные и он может одним ударом вогнать в дерево два здоровенных гвоздя, зачем ему тогда мужество?

Вот так я долго убеждал толстого Гоя, сначала он только вращал глазами, но потом все же прислушался, особенно когда прозвучало слово «мужество». Тут он все-таки отшвырнул меня в сторону левым локтем и заорал: «Что? Это у меня нет мужества?» — подобрал свои лыжные палки, разбежался… И помчался по лыжне с грохотом скорого поезда, а когда он поднялся в воздух и прыгнул, свист и гул пошел, как от пожара или от водопада.

До Баутцена он, конечно, не допрыгнул, но опоре высоковольтной линии передач там, внизу, на финише, повезло, что она стояла не по курсу его трассы, а то на ней бы сегодня была по меньшей мере приличная вмятина.

Забавно, что я вспоминаю об этом сейчас, когда у нас весна, даже почти лето. И я сержусь на себя за то, что думаю невесть о чем, хотя хочу думать о Петере. Но отвлекаюсь я не без причины, было бы только время и не мешал бы Плутон своим бесконечным чиханием, пожалуй, можно было бы по долгом размышлении додуматься до чего-то путного. Но у меня времени нет.

— Н-да! — говорю я.

Петер смотрит на меня и тоже говорит:

— Н-да!

Немного. И чтобы завязать беседу (а беседую я весьма охотно), я начинаю просто фантазировать, я говорю и говорю что попало, может быть, хоть это чуточку утешит Петера.

— Слушай-ка, — говорю я, — ты вот сидишь здесь и изводишь себя, пойдем-ка лучше со мной фазанов выслеживать, я тебе и кроличьи норки покажу, а если нам повезет. Плутон отыщет даже кабана. Я вообще понять не могу, как можно в мае и в солнечную погоду быть этаким нытиком. Когда я слышу кукушку, я даже об уроках по биологии забываю, а биология для меня все же наименьшее из зол. Пошли, а! Плюнь на все, идем со мной, а не хочешь, так хоть пойди посиди в трактире у Хабеданка и выпей пивка. Это тебе поможет. И не думай ты о всякой ерунде, уж где-нибудь да пристроишься, не обязательно в твоей бригаде, работы хоть отбавляй. Вот и смотри на все сквозь пальцы, заработаешь денег, купишь себе мотоцикл и поедешь по стране. В конце концов, не каждый же обязан учиться. Раз не под силу, значит, и не надо.

Казалось, поначалу Петер совсем и не слушал меня, но вдруг пошевелился. Вот он отводит руки от пылающих ушей и медленно поднимает голову. Глаза у него как-то странно горят и, по-моему, дрожат руки. Меня это пугает, и я удваиваю свои усилия.

— Возьми, к примеру, старого Хубача, — говорю я , — он тоже каменщик, теперь он уже десять лет на пенсии и живет, точно капиталист. Хочет — остается дома, в кровати, а то идет к крестьянам, но он требует, чтобы ему хорошо платили за работу и еще выговаривает себе целую бутылку шнапса в день. Ступай-ка к нему и скажи: тебе следовало пойти учиться! Услышишь, что он тебе ответит!

— Прекрати! — рявкнул вдруг Петер.

Жаль, что он прервал меня, я как раз вошел во вкус. Я проглатываю половину своей речи и произношу всего-навсего:

— Смотри не съешь меня, я ведь хотел только помочь тебе.

Но Петер уже на ногах, стоит и сдергивает с дерева плащ.

— А может, ты и помог мне! — говорит он. Затем натягивает плащ, поднимает с земли портфель и бросается бегом сквозь заросли, перепрыгивает через лужи, как запыхавшийся лыжник, ставя ноги елочкой, взбирается вверх по склону и кричит мне оттуда: — Может, я еще успею на поезд в Линкслибель. А если нет, поеду следующим. Гляди ничего не говори в деревне, держи язык за зубами, понял, а иначе…

Больше я ничего не слышу. Да и нет надобности предупреждать меня. Я ведь и сам знаю, когда что говорить можно. И хотя ни фазана, ни кролика, ни тем более кабана я не увидел, я очень доволен Плутоном. Ведь он помог мне проникнуть в тайну, которая многому меня научила.

Я уже ощущаю это по пути домой. Позади стога сена, на краю деревни, сидит в засаде лесник с биноклем. Он делает вид, что рассматривает косуль, пасущихся совсем в другой стороне, но я не даю себя обмануть. То и дело переводит он бинокль на меня, и совершенно напрасно, конечно, ибо Плутон по-прежнему скрыт в подлеске.

Ах, лесник, лесник, думаю я, а ведь ты и представления не имеешь о том, что творится у тебя в лесу.

Дитер Нолль.

Мать голубей.

(Перевод Л. Соколовой)

Если идти к вновь восстановленной колонне Зигмунта по улице Краковское Предместье, что в сердце Варшавы, со стороны квартала Св. Марии, а затем повернуть налево, к старой Варшаве, то в самом начале Старого Мяста, по улице Пивна, на пороге реставрированного дома в стиле барокко можно увидеть старую женщину, странную на вид старуху.

Возраст старух не всегда поддается определению, но этой могло быть по меньшей мере лет семьдесят пять. Из-под линялого платка на лоб выбиваются пряди седых волос. Лицо будто отрешенное; глаза под сморщенными веками смотрят отсутствующим взглядом. Бескровные губы, такие же серые, как лицо, сомкнуты без горечи и без улыбки. Живое человеческое лицо, однако без лучика надежды на будущее, которой светятся глаза всех варшавян. Лицо прекрасное, но застывшее, словно отлитая из бронзы посмертная маска.

Одежда старухи поражает прохожего. На ней ярко-желтый домашний халат, словно разорванный вышитыми темно-красными цветами. Так сидит она на каменном пороге, чаще всего с ножом в руке, и режет на мелкие кусочки корки хлеба. Слева от нее стоит ведро. Иногда проходящий мимо варшавянин бросает в него черствый ломоть или засохшую булку, тогда старуха кивает, словно выражая благодарность. Она кивает и тогда, когда кто-нибудь протягивает ей несколько злотых; старуха не попрошайничает, однако любое подаяние принимает со спокойной уверенностью человека, ничего не требующего для себя.

Старуха в пестром халате, изо дня в день сидящая на пороге, стала для варшавян привычным явлением. Посторонний же человек удивленно останавливается и норовит заглянуть поверх ее седой макушки в глубь парадного и примыкающих помещений.

Тут глазам предстает необычное зрелище: полупустая квартира, лишь несколько старых этажерок, ящиков и степных полок; квартира без единого жильца, однако обитаемая сотнями голубей: сизыми, серыми, белыми. Они щеголевато выступают по полу, сидят, лениво нахохлясь, на ящиках и полках или охорашиваются, расправляя клювами блестящие перышки.

Все это увидел Керстен. Он увидел, как на пороге вокруг старухи суетились голуби, садились ей на плечи, руки, клевали хлебные крошки, которые она им протягивала так спокойно и естественно, как мать, кормящая своих детей. Он остановился.

Старуха напоминала обломок мрачного прошлого, одну из тех развалин в образе человека, которые после окончания войны встречались на обочинах дорог, в освобожденных лагерях, всюду, и в этой стране и во всех странах Европы. Керстен хорошо знал, что такое человеческая развалина. Он прошел, не склонив головы, через страдания в гестаповских застенках, затем пережил семь лет заключения, из которых последние три года — в аду Освенцима.

В 1945 году он, шатаясь, вышел на свободу, тоже развалиной, оставшейся от некогда сильного, здорового мужчины, и только неслыханная тяжесть задач, стоявших перед ним, совершила чудо — постепенно к нему полностью вернулись силы.

На пороге сидела старуха, хоть и живая, но угасшая и опустошенная. «Как это странно, — подумал Керстен. — В центре этого города, где жизнь течет мощным потоком, подобно Висле, осталось такое безутешное напоминание о трагедии прошлого. Старуха не вяжется с этой улицей, это уже анахронизм».

Он не был в Польше со времени своего заключения в Освенциме. То, что произошло с Варшавой, с городом, за девять лет возрожденным из щебня, руин и безотрадных полей мятлика, было поистине чудом.

Чудом казалось и Старое Място, старый город с его улочками, на которых словно воскресли прижавшиеся друг к другу барочные дома и стали такими же, как прежде, до того, как их разрушил огненный шквал: с искусными фронтонами, с прекрасными литыми украшениями на окнах и порталах. А над ними возвышается готический шпиль иезуитской церкви.

И среди этого пейзажа старуха, окруженная голубями. Как это странно!..

Забельский — двадцативосьмилетний белокурый поляк среднего роста, с постоянной усмешкой в уголках глаз — шел рядом с Керстевом по улице Пивна. Он подсмеивался над удивлением, которое так плохо скрывал Керстен.

— Вас это удивляет? — спросил Забельский.

И рассказал ему историю старухи.

— В Варшаве, как и во многих больших городах, с незапамятных времен гнездились стаи голубей, — так начал он свое повествование.

Керстен слушал внимательно, охваченный волнением. В сентябре 1944 года, когда над городом пронесся странный, всеуничтожающий огненный шквал, бесприютные голуби укрылись в развалинах как раз того — теперь уже восстановленного — дома на улице Пивна, где оба только что видели примостившуюся на каменном пороге старуху.

Во время Варшавского восстания и после него оккупанты эвакуировали всех жителей старого города. И только одна женщина, так гласила впоследствии молва, осталась в бесконечной пустыне развалин: та самая старуха в пестром халате. Говорят, она вплоть до Освобождения кормила голубей и заботилась о них.

Когда спустя несколько лет было восстановлено Старое Място и дом за домом отстроена улица Пивна, во дворе барочного дома возвели большую, просторную голубятню для пернатых гостей, населявших до этого руины. Но голуби не позволили изгнать себя из полувосстановленного дома. Когда были закончены последние работы и застеклены окна, птицы выбили стекла и вновь стали гнездиться в знакомом для них помещении. Пришлось оставить их в покое, устроив вход в верхние этажи через соседний дом и предоставив времени приучить голубей к новому жилищу во дворе.

Слухи, точнее, легенды о старой женщине, которая будто бы жила здесь в труднейшие для Варшавы дни, неожиданно подтвердились. Однажды ночью какая-то старуха поселялась в жилище голубей и с этого времени изо дня в день сидела на пороге дома в своем ярком желто-красном халате: она ухаживала за голубями и кормила их, оказавшись умелой распределительницей всех даров, которые приносили и приносят варшавяне своим голубям.

Вот что рассказал Забельский. Некоторые подробности странно взволновали Керстена.

Они пересекли Рыночную площадь старого города: медленно угасал летний вечер, из открытых окон кафе «У крокодила» доносились звуки рояля.

— Мне хотелось бы потолковать со старухой, — неожиданно сказал Керстен.

— Многие уже пытались, — ответил Забельский. Он повторил на правильном немецком языке, хотя и с сильным акцентом. — Мало что удается oт нее узнать, вернее, ничего. Я сам уже несколько раз беседовал с ней, она… — Он поискал нужное слова. — Нельзя сказать, чтобы была безумной, — продолжал он. — Но… Как бы это выразить? У нее не все дома.

Керстен молчал.

Панорама разрушенного города стояла у него перед глазами.

— Старуха, должно быть, пережила нечто ужасное, — сказал он. — Мне бы очень хотелось поговорить с ней.

— Хорошо, — согласился поляк. — Только нужно ее навестить пораньше, — предложил он, — пока еще город не наполнился шумом уличного движения и строительных работ.

И так как Керстен оживленно закивал, он добавил:

— Хорошо, я зайду за вами завтра утром.

Действительно, на следующий день, чуть забрезжил рассвет. Забельский явился к Керстену. Они отправились к колонне Зигмунта. Там, где Краковское Предместье выходит на большую и просторную площадь, примыкающую к Старому Мясту, они остановились у парапета над туннелем, через который проложена магистраль «Восток — Запад»; их взору предстало море крыш квартала Св. Марии и Висла, сверкавшая в первых лучах солнца, подобно зеркалу.

Ночью Керстену снились путаные и странные сны. Тысяча впечатлений, сплетаясь в фантастическое полотно, вновь предстала ему во сне. Старуха ему тоже приснилась, правда, не в светлом, мирном окружении вновь возрожденного Старого Мяста, нет, сгорбившись, брела она по безотрадной пустыне развалин под нависшим свинцовым небом… Однако брезжущее утро спугнуло призрачное видение.

Керстен и Забельский повернули к Старому Мясту. Яркие цветные крыши домов блестели в свете наступающего летнего дня; узкая улица Пивна, окутанная глубокой тенью, еще не просыпалась.

Старуха сидела на пороге своего дома, прислонившись спиной к лепке портала. Керстен остановился и молча смотрел на нее. Голова ее была опущена на грудь. Руки бессильно свисали вдоль тела. Она спала. Керстен колебался, но Забельский уже Судил ее, мягко касаясь плеча. Она спокойно поднялась, моментально стряхнув с себя сон, и своими выцветшими глазами посмотрела на мужчин без удивления, но и без всякой сознательной мысли.

— Очень хотелось бы поговорить с вами о голубях, — сказал Забельский, сделав ударение на слове «голуби». Она кивнула, словно хотела сказать: «Пожалуйста».

— Может быть, пройдем в дом, — предложил Керстен. Забельский перевел, и женщина вновь кивнула. Опа с трудом поднялась и толкнула слегка притворенную дубовую дверь. Забельский и Керстен последовали за ней по длинному коридору, осторожно обходя спящих голубей, и наконец попали в каморку, не занятую пернатыми.

Слабый свет зари падал через узкое окно на простую постель. Старая женщина тяжело опустилась на нее. Резной дубовый сундук и одна-две табуретки из неоструганных досок дополняли обстановку. Они сели напротив старой женщины, которая глядела на незнакомцев спокойно и как-то безучастно. Забельский сидел несколько позади Керстена.

— Как вас зовут? — начал разговор Керстен. На что старая женщина пробормотала еле слышно: «golbia Matka»; при этом она растягивала носовое «е», а последующие слоги произносила почти невнятно.

Забельский перевел:

— «Мать голубей», — и добавил: — Так ее называют в Варшаве.

Керстен кивнул, словно удовлетворившись этим разъяснением. Ее настоящее имя не интересовало его. Он спросил, чем она занимается. Старуха ответила тотчас же решительным тоном:

— Я кормлю голубей.

Эту фразу она произнесла настолько внятно и быстро, что казалось, выучила ее раз и навсегда.

— А раньше?

Старая женщина с явной растерянностью повторила по-польски слово «раньше» и беспомощно посмотрела на Керстена. Ему стало не по себе.

«Видно, в мышлении старой женщины между сегодняшним днем и вчерашним воздвигнута стена», — решил Керстен. Он напряженно обдумывал, как бы пробудить в ней воспоминания о прошлом.

— Да, раньше, — подтвердил он и стал горячо убеждать старуху: — Припомните, пожалуйста. Вот сейчас вы кормите голубей. Сейчас! Старое Място снова отстроено, а раньше все было разрушено. Развалины, одни только развалины, развалины всюду… А до этого? Как вы жили, когда были молодой? Вы работали?

Забельский переводил. Он старался говорить так же убедительно, как Керстен; на мягком славянском языке, изобилующем гласными, слова звучали как заклинание.

Керстен внимательно наблюдал за лицом старухи, и, когда Забельский сказал: «…развалины, одни только развалины, развалины всюду…» — в старческих глазах ее, словно искра, затеплилось воспоминание. Но лишь Забельский перевел «…когда были молодой? Вы работали?» — искра погасла. Керстен понял, что задал сразу слишком много вопросов и сбил ее с толку. Он задумался и едва слышал, что переводил Забельский в ответ: «Да, она работала в одной из сберкасс, теперь получает пенсию…»

Не это хотел узнать Керстен.

— А позже? Позже? — снова стал он расспрашивать старуху. — Припоминаете? Началась ужасная война…

Она кивнула:

— Да, война.

Казалось, старая женщина лишь машинально повторяет эти слова. Сомнений быть не могло: определенный промежуток времени был вычеркнут из ее памяти, у нее изгладилось воспоминание о каком-то периоде жизни.

«Каким же образом пробудить в ней это воспоминание?» — размышлял Керстен.

Луч солнца проник через окно и разрезал сумерки, царившие в каморке.

Керстен посмотрел сквозь запыленные стекла на улицу, где среди строек и сложенных в штабеля кирпичей виднелись последние руины…

И снова он увидел ту же картину, что и в прошлый вечер, а затем во сне, картину, стоявшую перед его глазами даже и в эту минуту, когда утреннее солнце заливало своим лучами новую Варшаву, — картину опустошенного города. Он видел бесконечные груды щебня, ландшафт, холмистый от громоздившихся развалин, над которыми круто вздымались разорванными зубцами фасады разбитых домов. Свинцово-желтое небо нависло над мертвым городом. И между руинами устало брела старуха.

«Говорят, она и тогда кормила голубей», — пронеслось у Керстена в голове. Он снова увидел ее среди развалив, в руке — корзина с остатками хлеба, и ему показалось будто он слышит ее голос.

— Я кормлю голубей, — повторила старуха еще раз, нарушив долгое молчание и словно обращаясь к самой себе.

Керстен, взглянув на Забельского, негромко произнес:

— Кто мог ее об этом спрашивать?.. Кому она на самом деле носила хлеб?

Забельский понял.

И вдруг словно пелена спала с глаз Керстена. Он отчетливо представил себе всю сцену и после короткого размышления прикрикнул на старую женщину. Он постарался крикнуть грубо, хриплым голосом, который так часто слышал сам во время допросов и затем в лагере.

— Куда идешь с хлебом? — крикнул он в лицо старухе.

При этих словах женщина в смятении уставилась на Керстена, и страшный испуг отразился в ее глазах. Забельский порывисто схватил Керстена за руку. А женщина при страшном воспоминании стала торопливо, все громче и быстрее произносить какие-то слова, все время одни и те же слова… все время одни и те же слова…

Забельский принялся убеждать ее не волноваться; с большим трудом ему удалось ее успокоить. Она снова вся сникла и сидела, как и прежде, неподвижно, еле внятно бормоча: «Да, да…»

— Что она ответила? — прошептал Керстен.

— Ничего нового, — сказал Забельский. — Она говорит одно и то же: «Я кормлю голубей» — и только.

— Вам понятно, зачем я ее напугал? — спросил Керстен.

— Ясно одно, — ответил Забельский. — То, что слова, которые вы крикнули, или подобные им она уже слышала однажды. И она их вспомнила.

— Кто мог ее об этом спрашивать? — задумчиво сказал Керстен, как бы обращаясь к самому себе.

— Этого не узнать, — ответил Забельский.

Они поднялись. Керстен молча погладил старую женщину по седой голове. С его стороны было жестокостью так бесцеремонно вторгаться в далекое прошлое, преданное забвению, которое избавило ее на склоне лет от воспоминаний о том ужасном времени.

Они вышли. Квартал Св. Марии, залитый яркими лучами утреннего солнца, пробуждался к жизни. Керстен обернулся и увидел старуху, вновь неподвижно сидевшую на пороге, погруженную в свои думы. Она сидела спокойная, умиротворенная, а вокруг нее суетились голуби.

Краков остался далеко позади. «Победа» быстро и без задержек промчалась по улицам города. Теперь широкое асфальтированное шоссе вело через Прикарпатье на юг. Керстен смотрел на дикие, покрытые безбрежными лесами горы, гребни которых достигали высоты 1000 метров. Далеко справа, словно пододвинувшись в прозрачном воздухе, возвышалась над холмами и хребтами одна из высочайших вершин этой горной цепи, голая громада Бабьей горы.

Забельский указал на горную панораму.

— Десять лет назад, — сказал он, — покоя и мира не было в этих горах. В недоступных, непроходимых лесах Прикарпатья жили и боролись, с оккупантами крупные отряды польских партизан…

Между тем машина проехала городок Новый Тарг, перебралась через горную реку Дунаец и стала взбираться по крутому шоссе. Когда они одолели подъем, открылся вид на юг. Керстен в волнении разглядывал ландшафт, представившийся их взору.

Вдали, из дымки, окутавшей горизонт, поднимался к облакам испещренный расселинами и трещинами горный хребет, огромный гранитный массив Высоких Татр… Все ближе и ближе горные обвалы и утесы. Наконец машина остановилась в Закопане, небольшом городке, расположенном у подножия горы-исполина.

Дом отдыха профсоюзов предоставил им комнату. Первые дни прошли в прогулках по горным лесам и альпийским лугам. Но однажды после обеда они отправились в более продолжительную поездку.

Они проехали по улицам курорта, заполненным местными жителями и отдыхающими. Затем дорога у подножия Татр повернула на восток, но вскоре оставила плоскогорье и устремилась к югу, вторгаясь то в дикие заросли горных лесов, то в прохладные долины и мрачные ущелья.

Керстен сидел тихо, неподвижно, поглощенный созерцанием. Они ехали вдоль бурного потока, который устремлялся влево, через гранитные глыбы и каменные пороги. По обе стороны дороги, между стволами срубленных сосен, в тени молодой поросли, на валунах, буйно разрослись папоротник и цепкие вьющиеся растения. Опрокинутые деревья, расщепленные лавинами, загромождали мрачные лесные тропы. Извиваясь, как серпантин, дорога поднималась по склону горы все выше и выше. А когда лес отступал от края пропасти, им открывался вид на темные горы, снежные вершины которых сверкали в солнечных лучах высоко над сумрачными ущельями. Только к вечеру путешественники достигли цели. Керстен вышел из машины. Оглянувшись, он увидел, что стоит в котловине на берегу озера. В кристально чистой и прозрачной воде отражались белые облака, а со всех сторон озеро обступали голые скалы. У самой воды виднелась хижина из толстых бревен, с плоской кровлей, опиравшаяся на гальковый скат; от падающих камней она была защищена полосой искалеченных сосен. Далеко по ту сторону озера низвергался водопад, грохоча и наполняя долину таинственным гулом.

На противоположном берегу озера из воды поднималась громадная скала, испещренная расселинами, забитыми льдом; Северная стена горной цепи — Мегушовецкий пик. На его западном склоне, обращенном к заходящему солнцу, острый зубец горы Мних вписывался темным треугольником в синее небо. Облака, подобно клубам пара, проплывали над хребтом.

Керстен и Забельский по узкой тропинке пошли вдоль озера. Над низкорослыми деревцами и карликовыми соснами возвышались только отдельные хвойные деревья. Возле самой тропинки прозрачная ледяная вода озера легкими волнами билась о берег.

У подножия водопада они остановились на отдых. Оба смотрели то вверх, на сверкающую вершину, то вниз, на ее отражение в лазурно-зеленом озере.

— Морское око, — сказал Забельский задумчиво. — Так называется озеро, — пояснил он. — Древние сказания жителей Татр гласят: горное озеро неизмеримо глубоко, таинственными подземными путями оно связано с океаном, здесь океан смотрит на небо, это его око. Порою из неведомых глубин на берег озера выбрасывает обломки кораблей, потерпевших крушение в дальних морях.

В то время как Забельский рассказывал, по дороге вдоль берега к ним приближался незнакомый мужчина; остановившись возле них, он воткнул свою палку в тальковую насыпь. Окинув взглядом Забельского и Керстена, он спросил, можно ли ему отдохнуть в их обществе.

Забельский ответил согласием. Керстен рассматривал путника. Это был мужчина лет сорока, загорелый, крепкого телосложения. На голове — берет, лицо энергичное, иссеченное морщинами. Одет он был в шорты из коричневого вельвета и грубый серый свитер. Через плечо висел кожаный ягдташ. Спортивная куртка, свернутая в виде широкого пояса, была закреплена на бедрах, толстый пеньковый канат обвивался вокруг плеча. Ноги были обуты в тяжелые, подбитые гвоздями горные ботинки.

Незнакомец опустился на землю, воткнув рядом в горную породу свою палку. Это была альпинистская палка, которую всюду можно увидеть в Татрах: на толстой, искусно вырезанной ручке вместо клюки была укреплена кирка.

— A-а… Гость из Германии, — сказал незнакомец на правильном немецком языке. — Это здорово, добро пожаловать. Советую вам остаться на Морском оке как можно дольше! Окупится с лихвой. Места стоят того!

— А вы откуда идете? — спросил Керстен.

Незнакомец указал рукой назад.

— Мегушовецкий пик, — ответил он, — вон тот исполин в две с половиной тысячи метров околдовал меня.

С этими словами он вынул из ягдташа хлеб и копченую колбасу и предложил Керстену и Забельскому отведать того и другого.

Они стали есть. Затем незнакомец сложил нож, удобно вытянул ноги и сказал:

— Да, Северная стена… Впрочем…

Он слегка приподнялся и представился:

— Славский, Славский из Горцов, по профессии штейгер. — Он засмеялся. — Сейчас нахожусь в отпуске. — Затем продолжал: — Знаете, Северная стена привлекает меня уже много лет… А что такое гора Гевонт? Место семейных прогулок. Свиница? Объект тренировок для начинающих. Зато Северная стена… Словом, сегодня я пытался найти подступы.

— К Северной стене? — почти испуганно воскликнул Забельский.

Он жестом указал Керстену на противоположный берег, где исполинская скала поднималась из озера.

— Насколько мне известно, Северная стена была покорена всего раз или два. Вы хотите подняться один, без проводника?

— Нас трое, — сказал незнакомец. — Трое хороших друзей. Я могу сам быть проводником, — добавил он не без гордости. — Я знаю Татры как родной дом. Назовите вершину, на которую я не поднимался бы. Мегушовецкий пик? Что ж, извольте, моя фамилия давно уже занесена в книгу штурмовавших эту вершину. Мы начали тогда восхождение с юга, со стороны Чехословакии. Это было в марте, шесть пли семь лет назад. Я помню совершенно отчетливо. Понимаете, нас предупредили о погоде. Но какой толк в таком предупреждении, если любишь горы? Правда, при спуске нас все-таки настиг снежный буран… — Он помолчал. — Вы не знакомы с Татрами, — сказал он, обращаясь к Керстену. — Вам непонятно, что означает здесь снежный буран… Короче говоря, речь шла о жизни и смерти. Вероятно, это было самое ужасное, что мне когда-либо пришлось пережить. Впрочем, нет! — Он засмеялся. — Память подводит. В сорок четвертом в Варшаве все выглядело куда безнадежнее, но и это пережили… Курите? — прервал он свой рассказ и предложил Керстену табак в кисете из козьей кожи. — A-а, нет трубки. Почему? Курить трубку — самое большое удовольствие. — Он набил трубку, зажег спичку и выпустил изо рта густое облачко дыма. — Так вот, — продолжал он, — речь идет о Северной стене. Сейчас лето. У нас уже есть опыт: в зимний период лучше оставить в покое Мегушовецкий пик…

В долину с гор надвигались сумерки. Казалось, они обнажили вершины — скалы засверкали золотом в лучах заходящего солнца, тогда как долина наполнилась мраком. Сияние горных вершин отражалось в озере тысячами огней. Затем все померкло. Внезапно на небе зажглись звезды.

— Ночь в горах наступает рано, — сказал Славский и предложил погреться горячим чаем в горной хижине.

Они пошли по темной тропе вдоль озера к рубленому домику, из окон которого падал мягкий свет. Все трое сели за стол из неструганого теса. Забельский заказал чай.

Керстен смотрел в темноту; взяв в руки стакан с горячим чаем, он почувствовал, как окоченели его пальцы. С заходом солнца в долину потянуло морозцем.

— Вам нравится наша страна? — спросил Славский. — А где вам нравится больше всего? — Стремясь быть убедительным, он оживленно жестикулировал. Затем схватил Керстена за руку. — В самом деле, одно какое-то впечатление всегда бывает сильнее других. У меня, во всяком случае, так. Татры! Думаете, я когда-нибудь смогу расстаться с этой природой? Вероятно, работа под землей приводит к тому, что хочется забраться высоко в горы!

Керстен смотрел на ночное озеро словно завороженный и не без усилия заставил себя отвлечься от своих мыслей и грез.

— Вы уроженец Горцов? — спросил он.

— Собственно говоря, нет, — ответил Славский. — Я родился в Татрах, недалеко от Закопане. Пятнадцатилетиям мальчуганом пошел работать на шахту в Верхней Силезии. Так пришлось — ведь нас было семеро детей, а родители безземельные. Впрочем, в Силезии я научился немецкому языку, правда, не в совершенстве, но сами видите — мы можем беседовать. Потом началась война и погнала меня через всю Польшу: Лодзь, Гданьск, Белосток; наконец я попал в Варшаву.

Керстен кивнул. Слова, сказанные Славским раньше, вновь всплыли в его памяти.

— Когда вы были в Варшаве? — спросил он. — Вы говорили, что все тогда выглядело безнадежно, однако вы остались в живых.

— Осенью сорок четвертого, — ответил Славский. — Вы представляете себе ход событий? Приближалась Советская Армия. Восстание было ловким трюком со стороны буржуазии, вернее сказать, провокацией. Она хотела опередить Советскую Армию, помешать созданию народного правительства. Конечно, я не мог тогда разгадать всю эту подоплеку. И я присоединился к повстанцам, разве мог я остаться в стороне и сидеть сложа руки, когда стреляли по оккупантам? Вы согласитесь, что не мог!

— Расскажите подробнее, — предложил Керстен.

Славский живо кивнул.

— Чаю! — попросил он. — Раз уж я должен рассказывать, так без чаю мне не обойтись.

Он сделал знак девушке в пестрой национальной одежде, обслуживавшей немногих гостей. Пока наполняли стаканы чаем, он продолжал:

— Естественно, я не могу теперь припомнить все подробности. Однако слушайте. Это было в последние дни восстания.

Керстен слушал, всматриваясь через окно вдаль. Ночное небо, освещенное луной, встававшей из-за гор, светлело. Причудливый силуэт горы-исполина грозил сверху деревянной хижине.

И вновь от рассказа Славского изменился мир. Перед глазами Керстена возник разрушенный город, опустошенный, безутешный. Наносы гальки превратились в груды щебня. Горные хребты потонули в темноте; казалось, это разбитые фасады домов поднимаются в небо.

— Нас преследовали…

Это был голос Славского. Он доносился словно издалека.

— Мы защищались до последнего патрона. А затем — безнадежное бегство по развалинам и… ночь.

Казалось, наступил конец света, Страшный суд, город погиб и перед ними простирался лунный ландшафт. Среди кратеров и кольцевых гор сновали тени, гонимые морем дыма и огня. И время от времени раздавались выстрелы: каждый третий выстрел бросал человека в лапы смерти. Никто не мог сказать, много ли выстрелов раздалось в ту ночь и в предшествовавшие дни, никто не считал убитых. Огонь винтовок и автоматов казался лишь робким голосом в грозном хоре уничтожения; по соседству, в городских районах Коло, Млыв и Сроднице, гремели взрывы. В развалинах добивали оставшихся в живых повстанцев, а отряды подрывников взрывали дом за домом, улицу за улицей. Ночь побагровела от крови и огня.

Пытаясь спастись от смерти среди этого хаоса, бежали четыре человека, они спотыкались о щебень, падали на землю, вскакивали от любого окрика, раздававшегося поблизости, прятались в воронках и расселинах. По ним стреляли. Спасения не было, их окружили; раненные и безоружные, они были обречены на верную смерть.

У Славского иссякли последние силы. Он не мог идти дальше, не мог сделать ни шагу. Он бросился на землю, прижавшись лицом к щебню, и услышал, как впереди упал другой, вероятно тот молодой парень, который несколько дней назад подбил танк. А теперь он лежал, прильнув к обломку стены, его ноги подергивались, и сапоги бились о голову Славского. Конец был для них желанным, они хотели умереть, смерть — лучший исход, которого они могли ожидать в этом мире.

И вдруг совсем рядом, за обломком стены, раздались голоса, голоса немцев. Славский вскочил и побежал. Бежал пригнувшись. Бросился в канаву, крепко вцепился в каменистую породу, а там позади, где лежал юноша, трещали выстрелы, и звериный крик на мгновение заглушил взрывы.

Однако Славского уже обнаружили, но, пока щелкали затворы автоматов за его спиной, он вновь пустился бежать. И тут увидел, что двое других его товарищей еще рядом с ним. Вдруг впереди сверкнул огонь, им стало ясно: спасаясь от смерти, они бежали в ее объятия. Славский стиснул зубы. «Только не закричать!» — успел он подумать и затем провалился куда-то в бездну; его тело содрогнулось от невероятного толчка. Славскому показалось, словно страшная тяжесть навалилась на него, потом наступила тишина. Это могла быть только смерть. «Так вот, стало быть, как это бывает», — подумал Славский и вдруг услышал над собой возглас: голос был грубый, словно чем-то удивленный, затем шуршащие шаги удалились. Но вот как бы издалека донеслись обрывки польской речи, проклятия и вырвавшиеся со стоном слова: «Улизнул…» Только тогда Славский осознал, что он еще жив.

Другой беглец, который упал на Славского, поднялся с трудом. Это был, видимо, крестьянин-толстяк, который всегда так охотно пел. Он лежал на Славском довольно тяжелым грузом. И в самом деле это оказался крестьянин. Он вытер с лица кровь и тихо позвал в темноту: «Славский!» Славский тут же откликнулся.

Гул выстрелов, грохот взрывов теперь приглушенно доносились до их слуха. Над ними через пролом величиной не больше слухового окна светился слабый отблеск пожаров. Через этот пролом они провалились на глубину более пяти метров. До сих пор беглецы не могли по-настоящему осознать, что остались в живых. Теперь они прикинули. Бой гнал их в направлении Старого Мяста. Оба не знали, что под старыми домами, средневековыми церквами и монастырями имелись глубокие подвалы, лабиринты ходов и переходов, ведущих к крутому берегу Вислы. Они зажгли спичку и в ее неверном свете увидели, что стоят среди красных кирпичных стен в каморке с затхлым воздухом, в которую вел низкий сводчатый ход. Они стали ощупью пробираться вдоль сырых стен, недоумевая, куда может их привести этот путь. Скоро они уже не знали, далеко ли ушли, сколько времени прошло с момента их спасительного падения. Иногда ход разветвлялся, один раз они вынуждены были вернуться обратно, так как обломки и щебень завалили путь. Вслед за ощущением радости, что они спаслись от врага, пришел страх, что можно заблудиться и навсегда остаться замурованными. Избежать смерти лишь для того, чтобы здесь, под землей, умереть с голоду? Наконец они натолкнулись на ступени, которые круто поднимались наверх и привели беглецов в темный и низкий подвал, где оба не могли даже встать во весь рост.

Они посовещались шепотом, словно кто-то мог их подслушать. Вероятно, где-то есть выход, им необходимо его отыскать, попытаться выйти к Висле и вплавь добраться до противоположного берега, затем дальше, на восток, к свободе, жизни, навстречу армии, которая уже несколько дней назад вошла в пригород восточнее Вислы. Крестьянин вновь порылся в кармане, ища спички.

Хотя в темноте они едва узнавали друг друга, оба, как только вспыхнула спичка и пламя осветило низкий кирпичный свод, посмотрели в одном направлении, оба уставились в угол, и у обоих от ужаса почти перестало биться сердце.

Крестьянин выронил спичку, их вновь окутал мрак; наступила полная тишина, и только слышалось прерывистое дыхание обоих мужчин. В углу подвала, скрытая тьмой, царившей под сводом, сидела закутанная в платок старуха.

— Если будете молчать, — донесся из угла хриплый голос, — не произнесете ни слова и не будете зажигать света, им не найти вас!

— Рассказ мой близок к концу, — продолжал Славский. — Женщина, которой было уже за шестьдесят, в начале боев успела скрыться в глубоком подземелье, находившемся под Старым Мястом, и поэтому избежала эвакуации. Она взяла с собой небольшой запас продуктов, но его хватило ненадолго, нас ведь теперь было трое. Чтобы не умереть с голоду, нам надо было вскоре покинуть наше укрытие. Но об этом нечего было и думать. День и ночь по развалинам шныряли патрули, подвал был надежным убежищем, а за его стенами нас подстерегала смерть. Старуха, однако, знала дорогу на волю, она хотела принести нам еду, но мы не отпускали ее. Через несколько дней, когда мы, обессилев от голода, заснули, она тайком покинула нас, а через несколько часов возвратилась и принесла хлеба. Это были заплесневевшие горбушки, вымазанные известкой, изгрызенные крысами, но это был хлеб. Каждую ночь она откапывала его из-под развалин, к тому же приносила воду. Наши предостережения были бесполезны. Никто ее не обнаружит, уверяла она. Ну а случись это, она ведь старуха…

Так мы жили не знаю сколько времени. Когда мы покинули подвал, был конец октября.

Однажды ночью старуха больше не вернулась. Мы ждали ее весь следующий день, но напрасно. Не знаю, была ли она расстреляна или лежит погребенная под рухнувшими развалинами… Когда наступил вечер, мы решили бежать. И благополучно добрались до противоположного берега. А неделю спустя уже сражались в рядах Войска Польского.

В хижине наступила мертвая тишина.

— Когда вы были последний раз в Варшаве? — спросил наконец с улыбкой Забельский.

— Не спрашивайте, — ответил Славский. — Так уж получается, что в отпуск меня манят Татры!

Керстен в глубоком раздумье смотрел на горы. Луна, поднявшаяся над скалистыми краями долины, заливала белым светом озеро и горы.

Вот оно, стало быть, возвращение!

Керстен шел по равнине. В кронах берез раздавалось сладостное, хватающее за душу пение дроздов. Легкий ветерок шевелил траву и цветы царского скипетра. Однако с той стороны, где сливаются воды Вислы, Солы, Прцжемши, с болот и низин тянулся туман, заволакивая пеленой горизонт.

Земля под ногами Керстена похрустывала. Он нагнулся и поворошил рукой в траве. Затем встал в посмотрел на бесцветные кусочки, на крошащуюся известь в руке и, помедлив, бросил на землю. Не торопясь, он продолжал свой путь вдоль железнодорожного полотна, поросшего травой и сорняками. Справа и слева и между стволами берез возвышались громадные холмы, руины взорванных железобетонных сооружений. Керстен поднялся по растрескавшимся ступеням к тяжелому железобетонному перекрытию, одним концом осевшему в подвал. Повернул голову и осмотрелся. До самого горизонта, куда хватал глаз, простиралась равнина, обнесенная колючей проволокой, рассеченная равномерно расположенными сторожевыми вышками. За ограждением в виде гигантского четырехугольника стояли бесконечными рядами обветшалые бараки. Через ворота проходной, чей исполинский силуэт четко вырисовывался на горизонте, в безмолвии пробивалась порыжевшая от ржавчины железнодорожная колея, заросшая высокой степной травой.

Слой извести, покрывавший землю на протяжении километров, был пеплом четырех миллионов людей. Там, где теперь стояли мелководные болота, наполненные черной маслянистой водой, горели когда-то костры. Сохранившиеся здесь развалины представляли собой остатки газовых камер и крематориев.

А все это в целом: бесконечная равнина среди болот, луга, березовые рощи, бараки, сторожевые вышки и забытая колея, — все это и есть Биркенау.

Керстен вновь спустился по лестнице и сел на нижнюю ступеньку. Он вытащил из кармана пиджака небольшую книжицу в клеенчатом переплете, полуистлевшую, в пятнах. Керстен задумчиво полистал ее; казалось, он страшился прочитать то, что написано на пожелтевших страницах.

Утром он побывал в Освенциме, центральном лагере, расположенном всего в нескольких километрах от Биркенау. Керстен нашел его таким же, каким он навсегда запечатлелся в его памяти десять лет назад, когда их гнали на запад приближающиеся танки.

Надпись на лагерных воротах издевательски гласила: «Труд освобождает». Колючая проволока двойного забора была натянута на белых изоляторах, от голых кирпичных строений веяло ужасом.

Хотя лагерь, освещенный утренним солнцем, лежал безмолвный, необитаемый и ворота были широко распахнуты, он продолжал внушать ужас. Три года провел здесь Керстен. Сегодня, увидев все это вновь, он ощутил леденящее дыхание смерти, он не представлял себе, как можно было выжить здесь один-единственный день.

Керстен шел по залам, где лежали кипы человеческих волос и громоздились горы обуви и одежды, пожитки неизвестных жертв газовых камер: примитивная утварь, детские игрушки; стояли витрины с бумажниками и фотографиями… И орудия пыток: заржавелые гвозди, вплетенные в бичи, металлические розги и ошейники…

Усилием воли Керстен стряхнул с себя оцепенение. Он стоял перед одной из застекленных витрин с записными книжками и карманными календарями, на пожелтевших страницах виднелись рисунки заключенных, последние слова привета далеким родственникам…

Керстен вспомнил, что в Освенциме он сам вел подобие дневника и свою тоненькую записную книжку на протяжении трех лет прятал от эсэсовцев; только в самые последние дни, когда заключенных ночью выгоняли из бараков и увозили, блокнот пропал, он остался под соломенным тюфяком, а теперь, возможно, лежит здесь среди других — одни из тысяч документов, свидетельствующих о человеческих страданиях. Керстен не мог вспомнить, что́ он тогда записывал. Его охватило острое желание услышать свой собственный голос, голос узника. Он склонился над витриной — ему навстречу ударил затхлый запах — и начал искать. Однако поиски были напрасны. Даже если бы его память сохранила цвет обложки и форму дневника, все равно в однообразном сером налете плесени его блокнот растворился бы среди тысяч других, собранных здесь.

Керстен не мог подавить в себе чувство разочарования. Он попросил — как бы в утешение или, может быть, взамен собственного голоса — разрешить ему посмотреть книжку, на пожелтевших страницах которой можно было разобрать выцветшие и полуистертые слова, написанные по-немецки.

Керстен сел на ступеньки крематория. Он ждал Забельского, обещавшего за ним заехать. Издалека надвигался густой туман, обволакивавший стволы берез. Взгляд Керстена скользил по панораме Биркенау, освещенного заходящим солнцем. Вечерний ветерок рассек туманную завесу. Издали донесся крик сойки.

Керстен погрузился в чтение.

«Меня часто спрашивали, почему у меня на плече такая же татуировка, как у наших мучителей, а ношу я полосатую одежду мучеников, но я молчал. Пока во мне теплилась искра надежды, что я смогу пережить лагерь, я молча страдал, как все остальные. Я жил с нелепой верой, что очищусь в этом аду, когда-нибудь смогу освободиться от тяжкой вины и все-таки останусь в живых. Но эта надежда разбита вдребезги. Они не прощают того, что называют предательством, а в их глазах я был предателем. Для меня же это предательство, втолкнувшее обманутого юнца в ворота лагеря, было первым шагом в лучшую жизнь, в которую я теперь верю, а если бы не верил, то девятнадцать лет были бы прожиты мною бессмысленно.

После месячного пребывания в лагере я получил нечто вроде отсрочки на шесть недель. Зима выдалась необычно морозная, когда меня в первых числах декабря вызвали из барака и направили в Биркенау в особую команду. Я уже знал, какая меня ожидает работа и какова судьба этой команды. По прошествии шести-восьми недель заключенные из особой команды проделывали тот же путь, по которому проходили до этого десятки тысяч людей, — путь через газовые камеры и печи крематориев…

В конце сентября наша дивизия СС была брошена на Варшаву, где сопротивление повстанцев постепенно шло на убыль. Это было мое боевое крещение после кратковременной подготовки; прямо со школьной скамьи, безропотно следуя общему решению класса, я попал в лапы эсэсовцев.

После боев мы еще много дней подряд прочесывали груды развалин; не знаю, сколько солдат, отбившихся от своих частей, полегло от наших пуль. Потом стрельба смолкла. И только взрывы наших подрывников, пытавшихся сровнять Варшаву с землей, ухали дни и ночи, пока наконец на разрушенный город не опустилась мертвая тишина.

И все же наши патрули продолжали каждую ночь рыскать по развалинам; в подвалах и руинах, возможно, еще прятались повстанцы. Однажды около полуночи я патрулировал вместе с одним ротенфюрером — высоченным крестьянином из Вестфалии по фамилии Вебер, который слыл столь же смелым, сколь и безжалостным.

Вдруг я увидел, как что-то промелькнуло в темноте. Я поднял автомат, но цели, по которой я мог бы стрелять, передо мной не оказалось. Я тщательно обыскал местность. Подойдя к краю воронки, я заметил на дне человеческую тень. Я посветил карманным фонариком и обнаружил какую-то старуху.

Не знаю почему, но я сейчас же погасил свет и отвернулся, словно чего-то испугавшись; я не могу этого объяснить и по сей день. Если бы в воронке прятался мужчина, я немедля послал бы в него автоматную очередь, правда лишь из страха, ибо я научился бояться повстанцев.

Но это была старая женщина.

Не успел я отойти от края воронки, как около меня вырос Вебер. Он посветил в глубину и моментально спустился в воронку. «Редкостная птичка, — крикнул Вебер, — посмотри-ка!» И он вылез из воронки, дулом автомата толкая перед собой старуху. Мы повели ее сквозь ночной мрак на командный пункт батальона. По дороге Вебер указал на корзину, которую он отобрал у женщины. «Посмотри-ка, — сказал он, — на этом она еще сломает себе шею».

На командном пункте дежурный гаунтшарфюрер разбудил адъютанта командира батальона, коренастого человека с неподвижным, напоминающим маску лицом, словно высеченным из камня. Я еще ни разу не видел его лицо взволнованным; когда он разговаривал, казалось, оживает сфинкс. Он выслушал донесение Вебера и посмотрел в корзину, которую ротенфюрер поставил на стол в доказательство того, что старая женщина добывает продовольствие для скрывающихся повстанцев.

Правда, содержимое корзины очень мало напоминало продукты питания: это были полусгнившие остатки пищи, к которым никто из нас не прикоснулся бы. Горбушки хлеба, выкопанные из-под развалин; нужно было умирать с голоду, чтобы принимать такую пищу.

Адъютант осматривал корзину не менее двух-трех минут, а затем шагнул к старухе и вдруг рявкнул: «Куда несешь хлеб?»

Старуха часто заморгала веками, лишенными ресниц, словно испугалась грубого окрика. У нее было морщинистое лицо, выцветшие глаза, из-под платка выбивались седые пряди: она была закутана в черную шаль с длинной бахромой и стояла, слегка наклонившись вперед. Она не отвечала; ее взгляд выражал растерянность и чуть ли не удивление.

Адъютант подал Веберу знак, ротенфюрер не спеша размахнулся и ударил. Старая женщина приняла удар стоя, у нее громко застучали зубы, затем она рухнула на колени. Вебер поднял ее и прислонил к стене бункера.

Я в первый раз присутствовал на допросе, а то, что происходило здесь, было не чем иным, как самым обыкновенным допросом. И все же мне показалось, что удар нанесен мне, острая боль пронзила меня; это ощущение длилось несколько секунд, пока я не почувствовал сладковатый привкус крови: в волнении я прикусил язык.

Адъютант спросил во второй раз:

— Кому ты несла хлеб?

Он спросил это вкрадчиво, почти дружелюбно. Тогда старуха заговорила заплетающимся языком, удар, видимо, оглушил ее.

— Переводчика, — приказал адъютант. Дежурный вышел из помещения. Адъютант ходил взад и вперед по бункеру и курил. Вскоре явился заспанный переводчик, он был явно зол, что его потревожили.

Адъютант повторил свой вопрос, переводчик перевел. В ответ старая женщина произнесла несколько слов и затем замолчала; с необъяснимым спокойствием смотрела она через маленькое окошко в ночную тьму.

— Говорит, что кормит голубей, — перевел переводчик.

— Лжет, — сказал адъютант совершенно спокойно. — Гауптшарфюрер!

Дежурный щелкнул каблуками. Он рванул к себе ящик письменного стола и вытащил кабель с резиновой изоляцией. Выражение его лица как будто говорило: «То, что последует за этим, ниже моего достоинства». Он сунул кабель Веберу. Тот, как бы примеряясь, взмахнул кабелем и со свистом рассек воздух.

Услышав шум, старая женщина повернула голову, и ее блуждающий взгляд скользнул по кабелю, потом она вновь стала смотреть в полную тьму.

— Чего вы ждете? — спросил адъютант. В его голосе звучала ирония.

Вебер ударил. Он ударил старуху три, четыре раза по голове. Она упала на пол и тяжело привалилась к бетонной стене бункера. Переводчик наклонился и стал ее уговаривать. Мне казалось, что она без сознания, однако с большим усилием старая женщина произнесла несколько слов.

— Она настаивает на своем, — заявил переводчик. — Старуха говорит: «Я кормлю голубей».

— Продолжайте! — сказал адъютант. Он, рассматривал свои ногти.

Тут Вебер впал в бешенство. Со всего размаха наносил он старой женщине увесистые удары по голове, все время только по голове. Она вся обмякла и рухнула на пол вниз лицом. Тогда Вебер остановился, хотя его рука, судорожно сжимавшая кабель, продолжала дергаться в ритм ударам. Старуха лежала на полу, из ее носа тоненькой струйкой бежала кровь, а из неподвижного рта, клокоча, вырывались какие-то слова, все одни и те же слова.

Адъютант зевнул.

— Прекратим, — произнес он скучающим тоном.

Затем его взгляд упал на меня.

— Увести, — сказал он, и это было скорее добродушное распоряжение, нежели приказ: — Расстрелять!

И он оставил бункер.

Я услышал грубый, хриплый голос, повторивший приказ. И, только склонившись над старой женщиной, я понял, что этот голос принадлежал мне. Я поднял ее. Она была не тяжелее ребенка. Когда я выносил ее, теплая кровь бежала по моей руке. Толчком ноги я прикрыл за собой дверь бункера. Выйдя на холодный ночной воздух, я ощутил дрожь, охватившую тело женщины.

Я отнес ее метров на двадцать в поле, покрытое развалинами. Опустил на землю. Она пошевелилась, застонала. Я медленно направил дуло автомата в ее голову. Палец неподвижно лежал на спуске курка. Вдруг я понял, что выстрелы оборвали бы не только биение сердца старой женщины, но и мою жизнь.

Я многое слышал, не всему верил и вообще старался не думать, не знать… А тут я знал лишь одно, что завтра либо стану таким же, как Вебер, адъютант и другие эсэсовцы, либо… Я не стал размышлять до конца над значением этого «либо». Я направил дуло автомата в небо и согнул палец, лежавший на спуске курка. От оглушительного треска автоматной очереди мне почудилось, будто страшная маска упала с моего лица.

Не дойдя до бункера, я обернулся и бросил взгляд на поле, где громоздились развалины.

В бледном свете наступающего утра я увидел старуху, медленно уползавшую на четвереньках, подобно смертельно раненному зверю. Слишком поздно, подумал я…

Я вошел в бункер и доложил:

— Приказ приведен в исполнение.

Позже, лежа на соломенном тюфяке у себя в бараке, я неподвижно смотрел в потолок.

Вечером того же дня батальонный командир приказал мне явиться с рапортом. Я не ощутил страха, и сердце у меня билось не сильнее, чем обычно. Все было основательно продумано.

Ротенфюрер Вебер передал мне приказ. Я последовал за ним на командный пункт. Не думая о том, чтобы замести следы своего проступка, я мучился оттого, что не выстрелил вчера ночью, когда Вебер избивал старую женщину. Сегодня я был без оружия.

Увидев лицо адъютанта, напоминавшее сфинкса, я решил ничего не отрицать. Я откровенно заявил, что отпустил старуху; на ехидный и в то же время не лишенный удивления вопрос адъютанта «почему?» я ответил молчанием. Когда Вебер так же с размаху начал методично избивать меня кабелем по голове, я услышал собственный крик: «Убийца! Палач!»

Когда я очнулся, мне померещилось, будто на меня смотрит старая женщина. Затем меня доставили к командиру дивизии. Я стоял перед ним связанный. Он зачитал обвинительный акт и пристально посмотрел на меня. Я выдержал взгляд и прочел в его глазах, что расстрел для меня слишком большая милость.

И тогда ворота ада распахнулись передо мной.

Сейчас я нахожусь в распоряжении особой команды в Биркенау. Однако небо на востоке уже охвачено огнем более мощным, чем пламя крематориев. Сколько дней остается мне жить или сколько часов? Не раз во время своей зловещей работы я думал о жизни и смерти, о Германии и о себе. С каждым днем, с каждым часом приближается фронт. Я живу словно на рассвете вновь рождающегося дня, свет которого мне не суждено увидеть. Братья мои, те, кто будет жить и дышать в мирное и светлое время, помяните меня добрым словом!»

Если пойти по Краковскому Предместью, расположенному в сердце Варшавы, а затем свернуть налево, то увидишь в самом начале Старого Мяста, на пороге дома по улице Пивна, старую женщину, странную на вид старуху.

Керстен прощался с Варшавой. Стоя под яркими лучами солнца на мосту через магистраль «Восток — Запад», он глядел на бьющую ключом жизнь вновь возрожденного города.

Забельский стоял рядом, оба молчали. Обернувшись, они увидели голубей, кружащихся над Старым Мястом.

Эберхард Паниц.

Исповедь.

(Перевод И. Бойковской)

В один из февральских дней 1960 года почтальону села Ферхфельде, близ Люнебурга, пришлось доставлять по адресу письмо, обклеенное пестрыми иностранными марками. На конверте значилось: «Госпоже Хильде Доббертин. Бывший дом паромщика». От села до дома паромщика не более трех километров, но старый письмоносец тащился по заснеженным дорогам добрый час и рад был, когда очутился наконец под крышей убогой лачуги, где можно было немного отдохнуть. Не часто приходилось ему проделывать этот путь. Оно и понятно: казалось, никто на свете не помнит, что здесь, в этом жалком домишке, обитает женщина с сыном, который родился в первый месяц послевоенной весны и теперь, бледный, худой и жалкий на вид, начинал жить самостоятельной жизнью. С того самого дня, как Эльба стала пограничной рекой, никто уже не нуждался в Доббертинах, некогда переправлявших паром с одного берега на другой. Каждый месяц хозяйка домика отправлялась в Ферхфельде за крошечной вдовьей пенсией и каждую неделю ездила в Люнебург за надомной работой.

Были ли у нее другие средства существования? Никто этого не знал. И никого это не интересовало, да и мало кто вообще с ней заговаривал. Вот и почтальон тоже ничего не сказал, когда женщина, взяв конверт, пододвинула ему стул.

Прочитав с каменным лицом всего несколько строк, она спросила:

— Вы могли бы немного подождать? Я хочу с вами же отправить ответ.

Старик почтальон кивнул и при этом подумал: «Ясное дело, вести нерадостные».

Мальчик с изумлением смотрел на мать, как она, закрыв глаза, долгое время сидела перед чистым листком бумаги, а затем принялась что-то поспешно писать.

Протягивая почтальону письмо, она спросила:

— Скажите, можно за одну марку отправить письмо срочной почтой в Африку?

Не получив ответа, она вручила письмоносцу одну марку и еще пятьдесят пфеннигов, а тот, не поблагодарил и не простившись, тут же ушел.

Женщина снова осталась наедине с сыном.

— Это письмо от твоего отца, — сказала она немного погодя. — Из госпиталя, он инвалид. В апреле или мае его выпишут, и вот он спрашивает, примем ли мы его. Я ответила, что мы не желаем его видеть.

Мальчик серьезными, умными глазами смотрел на мать. Подумав, он попросил:

— Пусть отец только на конфирмации побудет. Всего один день. Ведь на конфирмацию все приходят с отцами.

— Нет, — ответила женщина, отрицательно покачав головой. — Нет. Мы больше с ним не увидимся.

Несколько недель спустя мальчик снова заговорил об этом. Мать как раз вынула из шкафа костюм, который ему завтра предстояло надеть на конфирмацию. Это был костюм старинного покроя, сшитый из добротного коричневого сукна в узкую светлую полоску. Время явно наложило на него свой отпечаток — тот, что чаще всего свидетельствует о бедности обладателя: на локтях и коленях пиджак и брюки сильно лоснились, воротник был протерт до дырки, которую непременно заметит священник, когда конфирмующиеся, получая благословение, опустятся перед ним на колени. Об этом со стыдом думала мать, старательно укорачивая чересчур длинные брюки и подшивая рукава. Закончив, она помогла сыну надеть костюм. И когда мальчик напрямик спросил, не отцовский ли это костюм, женщина потеряла самообладание, которое лишь усилием воли ей удавалось сохранить до той минуты. Она порывисто привлекла сына к себе и, обеими руками гладя его по испуганному лицу, поведала то, чего не решилась рассказать раньше, — трагическую историю своей жизни.

Окружающее перестало для нее существовать. Она усадила сына подле себя на скамью в этой лачуге, которая была ее домом с того дня, как она себя помнила. Перед окном, напуганная собакой, с громким кудахтаньем взметнулась курица. Время близилось к полудню, в плите, потрескивая, горели дрова, булькала вода в чугунном котелке.

В этот сумрачный апрельский день солнцу никак не удавалось прорваться сквозь пелену тумана. Низко над землей парили ласточки, с реки доносились пронзительные крики чаек и диких уток. Скрытая кустарниками и деревьями, мимо текла Эльба — спокойно, величаво, и только едва различимые всплески воды выдавали ее близость.

И близость эта таила в себе угрозу. Нередко Эльба, выйдя из берегов здесь, на краю Люнебургской степи, далеко разливалась по всей низменности. Однажды во время паводка избушка Доббертинов совсем ушла под воду, и сейчас еще можно было видеть извилистые полоски на ветхих стенах — это Эльба оставила по себе память. Сарай так и стоял полуразваленный; крышу дома кое-как починили. На дороге перед самыми воротами валялось вырванное с корнем дерево, наглядно показывая, как отгорожены от остального мира обитатели этого домика, мать и сын, которые сейчас сидели на скамейке, тесно прижавшись друг к другу.

— Этот костюм — свидетель всех радостей и печалей в моей жизни, — сказала женщина, дотрагиваясь дрожащей рукой до сукна. — У тех, кто беден, как мы, немного найдется в доме вещей, которые хранили бы воспоминания.

И это, конечно, правильно. Пожалуй, еще правильнее вообще не иметь ничего, что могло бы навеять воспоминания. Но как уничтожить потолок в комнате, или дерево, или небо? Небо, под которым происходило все то, что хочется забыть и никак нельзя. А одежда? Ведь какую-то одежду человек должен иметь на себе, иначе он и вовсе будет походить на зверя. Вот и этот костюм, который ты теперь будешь носить, — только дал бы бог, не слишком долго, — этот костюм таит в себе много воспоминаний. Ты, сынок, еще только наполовину взрослый и, конечно, не поймешь всего. Но я надеюсь, кое-что из рассказанного все-таки задержится у тебя в памяти и поможет тебе, когда ты останешься один… Увы, неизбежно наступит день, и меня возле тебя не будет… с этим уж ничего не поделаешь. Или ты уйдешь от меня, или я уйду из твоей жизни, ведь мне уже больше пятидесяти и перестрадать пришлось немало. Мне хочется только одного — чтобы ты раньше меня познал правду, горькую и прекрасную правду жизни. Не верь, если кто-нибудь будет убеждать тебя, что память превращает печальные события в радостные. Это ложь! То добро, что ты сделал другим или другие сделали тебе, останется добром, а зло всегда будет злом. Есть ли бог на свете или нет, но каждый из нас однажды должен предстать перед судьей. Вот и сейчас, ты — плоть от плоти моей, а я держу перед тобой ответ, чего мне это ни стоит. Я надеялась, что ты попросту наденешь костюм и порадуешься, что он, на худой конец, годится тебе. Но ты задаешь мне вопросы, и я не имею права молчать.

Мальчик растерянно взглянул на мать. Он еще никогда не слышал от нее подобных слов и никогда не видел ее в таком состоянии. Она казалась ему незнакомой, чужой, лицо ее побледнело, покрылось неестественной желтизной, вплоть до поседевших, гладко зачесанных назад волос. А глаза, эти добрые, спокойные материнские глаза странно мерцали, их взгляд то устремлялся вдаль, к чему-то незримому, то вдруг они словно пугались чего-то, и тогда дрожь пробегала по тонким бровям, вздрагивали губы, шея и руки, натруженные материнские руки. Что все это значит? Мальчик силился понять, но безуспешно — слишком ошеломлен и подавлен был он сам. Ему почему-то стало вдруг тесно в этом костюме, его уже больше не интересовало, чей это костюм. Грубая, жесткая ткань взмокла от пота и жгла ему колени. С каким удовольствием он сорвал бы с себя этот наряд! Но он не шелохнулся, он остался сидеть и поспешил с жаром заверить мать, что костюм ему очень нравится, он как раз впору, ни у одного конфирманта в селе не будет такого костюма. Наивный мальчик надеялся, что ему удастся отвлечь мать и она перестанет говорить таким загадочным тоном. Ему хотелось успокоить ее. Пусть она снова будет такой, как обычно: молчаливой и всегда чем-то занятой. Но едва она заговорила, мальчик с замиранием сердца стал прислушиваться к ее словам. Уже давно в его детской душе зародились мрачные предчувствия и не желали его покидать. Восьми лет он пошел в школу, и все эти годы его сторонятся одноклассники. Спрятавшись в вересковых зарослях, они кричат ему вслед: «Твой отец — кровавый убийца!» И в эту минуту ему вновь послышались их голоса…

— Порой моя прошлая жизнь кажется мне дурным сном, — снова заговорила мать, и чувствовалось, с каким трудом дается ей сейчас каждое слово, обращенное к сыну. — Прежде здесь было все иначе. В этом домишке жила семья паромщиков, а вон там, всего в нескольких шагах от ворот, начинались сходни. От одного берега Эльбы к другому ходил паром — его называли «Хильда». Мой отец, всю жизнь проработавший на этом пароме, дал такое же имя мне, своей единственной дочери.

Когда мне исполнилось семнадцать лет, родители стали два-три раза в году пускать меня в Ферхфельде на танцы. Там меня приглашал всегда один и тот же юноша в коричневом костюме — в том самом, который сейчас на тебе. Ни у одного парня в селе не было такого роскошного костюма. Он был тогда новехонький, не то что нынче — потертый и залоснившийся, — только что сшит на заказ, из первосортного сукна и по последней моде, будто для важного господина из города. Помещичьему батраку долго приходилось откладывать по грошам, чтобы купить себе костюм и ботинки к нему. Но мой кавалер, чтобы сделать мне приятное, сумел этого добиться. Он видел, как я, бывало, глаз не свожу с тех, на ком нарядное платье, не то что у нас, бедняков: мы-то ведь и в церковь и на танцы ходили в той же одежде, в какой возились дома, в убогой лачуге да в грязном хлеву. Правда, хозяин поместья был всегда одет с иголочки, и давалось это ему без всякого труда, но он был таким жирным и неуклюжим, что вызывал только отвращение. Завидев его, каждый спешил уйти подобру-поздорову. А с моего парня все просто глаз не сводили. И он в своем новом костюме ходил сияющий в толпе вздыхательниц, которые завидовали мне, потому что танцевать он приглашал только меня. Я боготворила своего милого, а во время танца склоняла голову к самому его плечу — ведь новое сукно так дивно пахло; а когда я дотрагивалась до него, оно казалось мне чем-то необычайно драгоценным. Все равно как бархатный покров с вытканным серебряными нитями крестом, что лежит на церковной кафедре. Я сказала ему о мелькнувшем у меня сравнении и сразу же пожалела об этом, мне подумалось, что парень высмеет меня. Но он только серьезно и молча кивнул. В тот вечер он проводил меня до дому. При ярком свете луны стояли мы там, внизу, возле самой воды. Я мечтательно склонилась над гладкой, как стекло, поверхностью. И тут он впервые поцеловал меня. Я же была совсем еще глупой девчонкой. Меня больше заинтересовало наше отражение в реке, и я крикнула: «Смотри-ка!» Но когда я разглядела, каким поношенным кажется мое старое платьице рядом с его парадным костюмом, мне стало жаль себя, и я со всех ног бросилась к дому.

До следующего праздника было еще далеко, и я прямо-таки сгорала от желания купить себе новое платье! Я стала откладывать каждый пфенниг, который мне перепадал. Ведь я помогала отцу, собирая с пассажиров деньги за перевоз, и иной раз получала «на чай». Незадолго до троицына дня я отправилась в город за покупкой. И велико же было мое разочарование, когда всей накопленной суммы не хватило даже на дешевенькое платьице. У меня пропала всякая охота идти на праздник в село. Парень будто бы все глаза проглядел, высматривая меня в тот вечер.

Только к празднику урожая удалось мне справить себе платье, о каком я мечтала: из настоящего шелка, розовое, с черной вышивкой на воротничке. Я зарделась от радости, когда родители, одобрив покупку, обещали к следующей пасхе купить мне туфли па высоких каблуках. Раньше уж им никак не удастся.

Задолго до начала праздника я чуть не первой была в зале, ловила на себе восхищенные взгляды, но хотела понравиться только одному, которого с нетерпением поджидала… Сколько времени прошло, не знаю, шум вокруг нарастал, вот уж и музыканты поднялись на помост, усыпанный цветами и колосьями, как это принято на праздниках урожая, а я все сидела, глядя на стакан пива, стоявший передо мной. Но каждый раз, как открывалась дверь, я устремляла взгляд навстречу входящему. Когда же начались танцы, я вся словно сжалась, боялась даже дышать — я поняла, что он не придет. И все же твердила себе упрямо: он здесь, он должен быть здесь, он непременно придет, сейчас, сию минуту… И тут мне почудилось, что я слышу его голос, я вскинула голову, готовая броситься навстречу, но это был не он. Незнакомый мужчина что-то говорил мне, наклонившись над столиком. На меня стали поглядывать с усмешкой. Я закрыла глаза, мечтая об одном: уйти, уйти отсюда как можно скорее, покинуть эту шумную толпу. И вдруг меня словно по сердцу резануло. Через весь зал стремительно шел самый молодой из помещичьих батраков, коротышка-конюх, в рваной рабочей одежде. Вокруг меня началось какое-то движение, танцующие пары останавливались… Мне подумалось, что кто-то решил сыграть со мной глупую, злую шутку — парень явно направлялся прямо ко мне. И только когда он остановился передо мной, тяжело дыша, с широко раскрытыми глазами, в которых застыл ужас, я поняла: случилось несчастье, парни послали за мной, чтобы я шла, шла немедля.

Люди, толпившиеся в прихожей господского дома, завидев меня, расступались. На каменной лестнице виднелись следы крови. Кто-то сказал, что врач еще не прибыл. Я слышала все, о чем шептались вокруг. «У него нет родителей», — сказал какой-то мужчина. А одна из женщин без конца повторяла: «Что теперь с ним будет? Как ему жить дальше?» Через высокую белую дверь меня провели в комнату. Там стоял сам хозяин поместья. Он сочувственно кивнул мне.

— Пострадавший просил послать за вами, — сказал он.

«Но что же, в конце концов, случилось?» — хотелось мне крикнуть. Какие-то женщины рвали на полосы холстину и склонялись над кроватью. Тут все поплыло у меня перед глазами: и снующие люди, и кровавые пятна на паркете. Помещик подошел ко мне и почти торжественно заявил:

— Раненый останется здесь, в моем доме. Было бы смешно, если бы он не остался здесь.

Наконец я увидела того, кого весь вечер напрасно прождала. Лицо бледное, искаженное болью, подушка вся в крови, а рука, та, что обнимала меня во время танца, обмотана холстиной. Какая-то пожилая женщина шепнула мне:

— Как хорошо, что вы пришли!

Мне хотелось хоть чем-нибудь помочь ему, облегчить его страдания. Я принялась разматывать пропитавшиеся кровью холщовые полоски и забинтовала руку свежими. Когда я склонилась над ним, мне показалось, что он улыбнулся. Губы его слегка скривились, впрочем, возможно, от боли. И я мысленно стала ругать себя за то, что прикасалась к нему недостаточно бережно.

— Он такой молодец, даже не кричал. Лучше бы он закричал тогда, прямо у машины! — приговаривала одна из женщин.

Не один раз сменила я повязки, пока наконец явился врач. Раньше при виде крови мне всегда становилось дурно, а теперь я стояла возле пострадавшего, не сводя глаз с его искалеченной руки: четырех пальцев на ней не было, а большой палец беспомощно висел окровавленным обрубком. Хозяин клялся и божился, что подобный несчастный случай у него в поместье впервые. Парни очень торопились, им, видите ли, не терпелось попасть на танцы, а он, естественно, не отпустил их. Они резали солому на корм скоту, и закончить надо было непременно в тот день. Да-а. Во время работы это и случилось. Парень-то хоть куда, а вот встал к машине в хорошем костюме. Работать нужно расторопнее… Так оно и случилось…

Мой взгляд упал на коричневый пиджак в светлую полоску. Он валялся на полу. Видимо, кто-то, сняв, небрежно бросил его. Я подняла пиджак и повесила на спинку стула. И хотя пострадавший, стиснув зубы от боли, не сводил глаз с молча орудовавшего над ним врача, от него не укрылось мое движение.

— Пиджак-то я скинул тогда, — сказал он, как будто сейчас это было самым главным. — Я положил его возле машины, иначе бы и ему крышка.

Это были единственные слова, которые он произнес. Я отвернулась, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы.

Ушла я далеко за полночь; было темно, моросил дождь. С постоялого двора доносилась музыка. «Неужели они еще ничего там не знают?» — мелькнула у меня мысль. Неожиданно ко мне подбежала какая-то девушка. Это оказалась одна из моих соучениц; она поджидала меня и тут же раскрыла надо мной свой зонтик. Мы пошли вместе по дороге. И вдруг она спрашивает меня:

— Ты все равно выйдешь за него замуж?

Не ответив, я опрометью бросилась прочь. Я готова была залепить ей пощечину за такой вопрос — ведь для меня никакого вопроса не было. Дома я тут же выложила родителям свое решение. С этой минуты они не переставали тревожиться за мою судьбу и предрекали мне в будущем нужду еще горше тон, какую я испытала в детстве. «Но нельзя идти против своей совести, — внушали они мне, — поступай так, как она тебе велит. Ведь только одна совесть может тебе повелеть взять в мужья человека бедного, да к тому же калеку».

Вскоре, однако, мне пришлось убедиться, что здесь повелевает не только совесть. Тот самый помещик, что вначале говорил совсем иное, не знал теперь, как поскорее избавиться от батрака-сироты, который уже не годился для работы ни в поле, ни в хлеву. И вот он, не спросившись ни меня, ни моих родителей, разнес слух, что его батрак женится на дочери паромщика, что дело это, мол, уже давно решенное. Как же могла я после этого отступиться? Да и какая девушка на моем месте не сдержала бы своего слова — ведь каждый в селе знал, как боготворила я своего милого, как восхищалась его новым парадным костюмом. Дом, где мы жили, сходни и паром — все это было господское. Вот помещик и решил за нас, что самое правильное будет, если его батрак поселится у нас и будет работать на пароме вместе с отцом. Более подходящую работу для него, для калеки, трудно подыскать.

В один прекрасный день в дверях нашего дома появился двадцатипятилетний молодой человек, высокий, стройный, темноволосый, в том же парадном костюме, не пострадавшем ни чуточки. Я была застигнута врасплох и не знала, радоваться ли мне, я почти забыла, что сама хотела этого… Случилось это в сентябре 1930 года, а на первое октября уж и свадьбу назначили.

Рассказчица умолкла. Поднявшись, подошла к окну, затем вернулась и снова опустилась на скамью рядом с сыном. Под ногами у них лежала соломенная циновка, прикрывавшая только ничтожную часть истоптанного пола. Стены были все в пятнах, а над дверью разбегались в разные стороны извилистые трещинки, словно пучок лучей, правда, отнюдь не похожих на нимб над головой святого. Кроме скамьи, в комнате стояло пять стульев, три кровати, стол, сундук и шкаф. Дверцы шкафа были расписаны пестрыми цветами, однако сам шкаф выглядел таким же обшарпанным и потертым, как и все в этой единственной в доме тесной каморке.

— Вот здесь нам и предстояло сыграть свадьбу, — продолжала женщина, и горькая усмешка мелькнула на ее лице. — Но неожиданно помещик вошел в наше положение и хоть на один день пожелал нам помочь. К нашему дому потянулись телеги, груженные столами, стульями, камчатными скатертями, столовым серебром. У самого переезда был накрыт огромный стол, сходни и паром иллюминированы. «Словно у венецианских государей», — толковали кругом. На свадьбу прибыло все село. Помещик позаботился и об угощении и о вине. И впрямь всего было вволю, для каждого нашлось место за столом. Но уже на следующее утро от всего великолепия не осталось и следа. Все было увезено обратно: и столы, и стулья, и камчатные скатерти, и столовое серебро, и пестрые бумажные фонарики, даже свечные огарки и остатки вина. Как бы между прочим хозяин поместья просил нам передать, что это пиршество недешево обошлось ему, и теперь он находит, что мы квиты. Иначе говоря, он считал, что сполна заплатил за искалеченную руку батрака. До меня, признаюсь, не сразу дошел смысл его слов. Отец разъяснил мне их и в то же утро сказал: «Ну, вот ты и замужняя женщина. Теперь тебе уже придется откладывать не на шелковые платья, а на кусок хлеба». Отец оказался прав. Вместе с именем Доббертин я узнала, что такое голод.

Услышав имя Доббертин, мальчик насторожился.

— Это и есть мой отец? Ты о нем хочешь рассказать, мама?

— Твой отец?.. — Женщина покачала головой и судорожно сжала руки, лежащие на коленях. — Нет, это не твой отец. Но он дал тебе имя. Доббертин — это мое и твое имя, и, несмотря ни на что, честное имя.

Мальчик ничего не понял из этого потока слов. Он повторил свой вопрос, но мать приказала ему молчать и продолжала свой рассказ — голос ее был на удивление резок.

— Парадный костюм был снят и повешен в шкаф. Мой муж Иоганнес — видишь, какое у него было благородное имя, — надел рабочую куртку и сразу вдруг изменился. Изменилась и вся моя жизнь, наша жизнь. Раньше паром кормил родителей и меня. Теперь нас стало четверо, и мы еле сводили концы с концами. С каждого пассажира на пароме мы получали десять пфеннигов. Иной раз за день перевозили до ста пассажиров, иногда же не больше двадцати. За переправу мотоцикла или коровы нам причиталось пятьдесят пфеннигов. По вечерам мы радовались, если в нашей кассе оказывалось семь-восемь марок, больше десяти мы никогда не зарабатывали. Сто марок в конце каждого месяца, будь то зимой или летом, мы обязаны были относить помещику. Он требовал арендную плату даже тогда, когда паром простаивал в течение многих дней. Это случалось чаще всего во время ледохода. Наш «паром-самолет» был наглухо прикреплен к тросу и двигался по течению, без мотора. Им надо было управлять умеючи, а это было нелегкое дело, особенно при ледоходе. Тяжелее всего приходилось моему Иоганнесу — ведь он был совсем неопытен, да и владел только левой рукой. Помнится, однажды трос лопнул, и суденышко понеслось, подхваченное течением. В другой раз я была вместе с Иоганнесом на пароме. К поясу у меня была привязана тяжелая кожаная сумка, хоть и собрала я какие-то гроши. Вдруг мы почувствовали сильный толчок, паром завертелся среди льдин и устремился вниз по реке. Я с трудом сдерживала женщин, которые обезумели от треска ломающихся льдин и норовили прыгнуть с парома в воду. Признаюсь, я тоже похолодела от ужаса, когда наш паром волчком завертелся все быстрее и быстрее.

Та поездка чуть было не стала для нас последней. Но мой Иоганнес и слышать не желал о смерти, не знаю уж, откуда у него была такая воля к жизни. Он бросился в ледяную воду, схватил оборванный конец троса и поплыл к берегу, подтягивая за собой паром. Никто не хотел этому верить, даже мой отец, который на своем веку немало натерпелся страху с паромом. Но хотя паром был спасен, в нем все-таки оказалась пробоина. Пришлось чинить, и почти две недели он не работал. В довершение всего хозяин отказался оплатить покупку нового троса — ведь это был уже второй случай за зиму. Мы истратили последние деньги, и теперь нам оставалось только, как говорится, положить зубы на полку. Да, то была суровая зима, первая зима после нашей женитьбы. Впрочем, самой суровой она не была…

Случалось порой, что мы отбрасывали прочь все заботы и, стоя у мостков, смотрели вслед проплывавшему пароходу. Смотрели и гадали, мимо каких городов и сел лежал его путь и где ему еще предстоит побывать. Мне нравилось мечтать о большом далеком мире… Иной раз мы всходили на паром и, пока не было пассажиров, покачивались на волнах. Эльба, обычно спокойная и доброжелательная, нередко превращалась в коварного врага. Нам приходилось постоянно следить за сменой ее настроений и по возможности приноравливаться к ее капризам. Как крестьянин, когда подходит время жатвы, следит за облаками, так и мы, особенно в период таяния снегов, следили за рекой. Во время паводка уровень воды поднимается с каждым часом.

Мы все выше и выше подтягивали сходни, вплоть до самого порога нашего дома. Стою я, бывало, с кожаной сумкой у плиты, пеку картофельные оладьи и через окошко билеты выдаю. И так каждую весну, дня три или четыре. В любую минуту вода могла перемахнуть через порог, а нам было весело. Во все же остальное время года — льет дождь, светит ли солнце или дует сильный ветер — я постоянно находилась под открытым небом. Как тоскливо было это однообразие! Отец и муж сменили друг друга, меня же сменить было некому. Изо дня в день один и то же: вот мне подают знак, я отматываю канат от столба, последней прыгаю на паром, первой схожу на противоположном берегу и там креплю канат — одно и то же от зари до темноты. Так всю жизнь трудилась и моя мать, а потом она лежала больная и уже не могла помочь мне.

Воздух, насыщенный запахами с реки, постоянная сырость, холодные утренние туманы не каждому могут пойти на пользу. Вода в Эльбе густая, затхлая, с каждым годом все мутнеет. Ее волны несут бесчисленные отбросы, грязное тряпье, пучки волос, бумагу, масляные круги. Все это пропитано ядовитыми щелочами. Течение выбрасывает этот мусор на берег; солнце печет, дохлые рыбы и раки разлагаются, целые тучи мух, жужжа, кружат над этой «выгребной ямой». Постой на берегу минуту, и тебя охватит отвращение.

Моя мать очень страдала от всего этого. Она часто жаловалась, что с Эльбы тянет землистой сыростью. При этом губы ее подергивались, и я отлично понимала, что она имеет в виду, о какой земле говорит. Конечно же, о могиле, которую нам вскоре и пришлось выкопать для нее километрах в трех от берега.

Она была преданной женой своему мужу, моему отцу, никогда ему не перечила. А у него все думы только и были, что об этих гнилых досках, о пароме, который не был даже его собственностью. Поутру он вставал и вечером ложился спать только с мыслью о пароме. Даже по ночам он не находил себе покоя: нередко ему чудилось, будто кто-то с другого берега вызывает паромщика. Из страха не выполнить вовремя «своего долга», как он это называл, он спал чутко, каждую минуту готов был вскочить. И все же кто-то пожаловался хозяину поместья, что приходится слишком долго ждать парома. С тех пор отец считал, что наше существование под угрозой. Он охал, вздыхал, молился богу и излишним усердием подрывал свое здоровье. Весь свет будто сошелся на пароме, а помещик, которому принадлежал паром, был для него царь и бог. Это стало в нашем доме заповедью. Я тогда была молода и глупа, многое принимала на веру. Мой муж Иоганнес все терпел безропотно: при одной мысли, что нас могут отсюда выгнать, его охватывал страх. Он приложил немало стараний, чтобы стать хорошим паромщиком.

День за днем я только и видела его за работой. Едва он вступал на паром, как сразу же становился мне чужим, далеким. Ухватив левой рукой руль, он искалеченной правой делал мне знак — крепить или отпускать канат. Но это было излишним — я, уже давно выполняла свои обязанности как автомат. Отец любил отдавать мне приказания, и Иоганнес старался ему подражать. Он перенимал даже его манеры, вначале неловко и нерешительно, потом с непостижимой уверенностью. Озлобленный, углубленный в себя, вел он паром, не обращая никакого внимания на пассажиров и только пристально следя за тросом, разрезавшим водную поверхность. Каждый раз, подводя паром к мосткам, он волновался. Причалив, бегло кивал тому или иному из пассажиров, которые обращались к нему во время поездки, и сразу высматривал новых. Бросал он руль лишь в тех случаях, когда надо было что-нибудь починить на пароме или проверить. Ни один пустяк, ни одну мелочь он, бывало, не оставит без внимания. А по вечерам они с отцом только и говорили о пароме да об уровне воды, о скорости течения и о многом другом, что, пожалуй, никому, кроме них двоих, не было интересно. Оба они всю душу вкладывали в свою работу. Право же, трудно представить себе жизнь, более бедную событиями, чем жизнь паромщика. Ведь далеко не каждый день обрывается трос, и всего один раз пришлось прыгнуть Иоганнесу в ледяную воду. Наши будни были такими же серыми и унылыми, как вода в Эльбе. Одни и те же люди снова и снова поджидали паром. Лишь в отпускное время, случалось, появлялись один-два незнакомца и вызывали всеобщее любопытство. Частенько вспоминала я те дни, когда только познакомилась с Иоганнесом, и думала о том, как изменился он с тех пор.

Сняв свой парадный костюм, он распрощался и со своей молодостью. Еще на свадьбе он разгуливал веселым и задорным, хотя каждый, глядя на его искалеченную руку, старался выразить ему сочувствие. Всем своим видом он, казалось, говорил: такого парня, как я, не так-то просто выбить из седла. Он думал, верно, тогда, что и дальше в праздник будет пиво и танцы. Помнится, он нашептывал мне насчет путешествия вверх или вниз по Эльбе, о чем я давно мечтала. Да, возможно, лучше бы мы и в самом деле уехали отсюда, только не на две-три недели, а навсегда. Где-нибудь вдали от Эльбы и парома следовало поискать свое счастье. А здесь, в этом жалком домишке, нам всем было слишком тесно. Моя мама, умирая, сказала: «Ну, вот и ладно, теперь вам будет немного посвободнее». И кто знает, может быть, она умерла не из-за удушливых запахов, шедших с реки, а чтобы освободить место для нас троих и для ребенка, которого я уже носила под сердцем. Мы надрывались из последних сил, зарабатывая себе на кусок хлеба, но нам не хватало даже воздуха, чтобы дышать, и не у каждого была своя постель. Теснота и скученность делали нас бесчувственными и мелочными.

Как это ни было горько, но я с каждым днем убеждалась в том, что Иоганнес больше думает о нашем злополучном пароме, чем обо мне, о моих родителях и даже о себе самом. Такое сразу и не заметишь. Женившись, мы оставались чужими друг другу. И уже через год, когда у меня родился ребенок, я твердо знала, что буду жить с этим человеком только из чувства долга, но счастлива с ним никогда не буду. Я с болью в сердце сознавала, что тогда, в первый год нашего супружества, он прыгнул в ледяную воду Эльбы, только чтобы спасти паром — нашего кормильца. Конечно, он был человек честный, добросовестный, самоотверженный. И вместе с тем он, казалось, слишком крепко усвоил заповеди моего отца. Разве дело в искалеченной руке? Он искалечил себе душу, погубил свое сердце, которое билось теперь только ради денег. Так он погубил и наше счастье…

Когда стоишь на пароме или возле сходней, тебе далеко видны степные просторы в той стороне, куда течет Эльба. Этот мир цветов и кустарников по-своему нов в каждое время года. Изо дня в день здесь, у сходней, собиралось человек по двадцать, а то и целая сотня. Интересно иной раз было послушать их разговоры. Случались, правда, и такие пассажиры: буркнут чуть внятно «спасибо» и сунут мне в руку мелочь «на чай». Это было самое мучительное для меня. В то время я была молода, такая серая, однообразная жизнь не радовала меня. В голове у меня возникали тысячи желаний и планов. Они не оставляли меня и во время работы, и в те часы, когда паром бездействовал. То, в чем Иоганнес нашел смысл жизни, но могло удовлетворить меня.

Седьмого апреля 1930 года здесь, в этом домишке, у меня родилась дочка. Мы назвали ее Аннеле. Мне хотелось отметить ее крестины как можно торжественнее. Я просила и отца и Иоганнеса в этот день оставить паром в покое. Но они и не подумали исполнить мою просьбу. Уже пора было отправляться в церковь, а Иоганнес все не отходил от руля. Наконец его сменил мой отец. Как я ни умоляла мужа сопровождать меня в церковь, он только упрямо тряс головой и твердил, что хозяин никогда нам не простит, если мы нарушим свой долг. Потеряв терпение, я ушла одна с ребенком. Неподалеку от Ферхфельде Иоганнес нагнал меня и, с упреком взглянув на меня, взял из рук дочку. Утро было сумрачное, дождливое. Я даже не удивилась, увидев на Иоганнесе тот самый старый прорезиненный плащ, который только что был на отце, когда он спускался к парому. Лишь в церкви я заметила, что под плащом у Иоганнеса надет его лучший костюм. Я почувствовала себя такой счастливой, что на радостях созвала вдвое больше гостей, чем у нас было стульев. Никто из приглашенных не отказался. И вот мы все вместе отправились по весенней распутице в долгий трехкилометровый путь. Право же, получилось настоящее праздничное шествие. Иоганнес, казалось, радовался не меньше меня. Он был так возбужден, что на обратном пути даже плащ забыл застегнуть, и, когда мы наконец добрались до дома, пиджак его промок насквозь.

Я гордо восседала рядом с мужем на кровати, которую мы придвинули к столу, чтобы всем хватило места. Несмотря на тесноту, у всех было превосходное настроение: то и дело раздавались взрывы смеха, когда кто-нибудь нечаянно толкал соседа. А друзьям моего мужа, молодым батракам из поместья, теснота, видимо, и вовсе пришлась по душе. Они с явным удовольствием, сильнее, чем это было необходимо, прижимались коленями к двум незамужним сестрам-близнецам, Лене и Грете Поппе. Против меня сидел тот коротышка-конюх, который полтора года назад принес мне страшную весть. И хотя я невольно то и дело обращалась мысленно к тому несчастному вечеру, на душе у меня было легко и радостно. Закадычный друг мужа, его звали Руди, все порывался рассказать о том, что в городе он посещает какую-то политическую школу. Но никто не желал его слушать. Как только он принимался за свой рассказ, все дружно колотили ладонями по столу.

Улучив минутку, я выскользнула из комнаты и побежала к отцу, который все еще находился у парома. Я заклинала его хоть теперь присоединиться к общему веселью — ведь у меня такой счастливый день. Он решительно отказывался, и кто знает, может, между нами и вспыхнула бы ссора, не появись в эту минуту на пороге дома Иоганнес. Я поспешила ему навстречу и, взяв щетку, стала чистить его пиджак, который уже почти высох. И вот на глазах у отца и гостей я обняла моего мужа, я оправляла отвороты его пиджака, чистила щеткой материю, которая, правда, уже не пахла шерстью, но казалась новенькой и приятной на ощупь, как и в те вечера, когда я танцевала с этим молодым, сильным мужчиной. Сердце мое переполняла радость, мне так много хотелось сказать ему! Ведь именно сегодня он не только сменил свою рабочую куртку на парадный костюм, он словно сбросил с себя все будничные заботы, все то мелкое и корыстное, что мне так не нравилось в нем. Но я не произнесла ни слова. Иоганнес, казалось, был так же рад гостям, как и я. Сидя за столом, он громче всех колотил ладонями, сыпал остротами, шутил. Вино у нас было только самодельное. И я не переставала удивляться, глядя на мужа, — он опрокидывал стакан за стаканом и вдруг громко объявил, что ни один из гостей не уйдет до тех пор, пока не иссякнут все винные запасы. Он угощал гостей сигаретами и даже закурил сам. Он позаботился и о сластях для женщин, о чем обычно и не подумал бы. На столе всего должно быть вдоволь — и в этом я была с ним согласна. Я с благодарностью крепко пожала ему руку и доверчиво взглянула на него. Но он только сказал:

— Теперь тебе надо идти к гостям.

— А ты? — спросила я недовольно.

Он покачал головой: нет, он не может идти, он должен сменить отца на пароме.

Тут мне показалось, что земля у меня уходит из-под ног. Узенькие светлые полоски на коричневом костюме изогнулись, запрыгали… И с глаз моих спала пелена. Я видела, как Иоганнес прыгнул на паром, схватил руль, и вот он уже весь в работе. Отец поднялся по сходням. Подойдя ко мне, он подмигнул и сказал:

— Ну что ж, давай-ка и я с тобой, мотовка, разопью стаканчик. Муж у тебя — славный парень.

Положив руку мне на плечо, он повел меня к дому, к весело гомонившим гостям. Я снова села на постель против коротышки-конюха. Обе сестрицы-двойняшки так неутомимо ухаживали за ним и так ревновали его друг к другу, что добродушный парень в конце концов не выдержал и взмолился:

— Оставьте меня наконец в покое! Я не желаю превратиться в муженька-калеку!

Эта острота, встреченная новым взрывом хохота, не давала мне долго покоя. Гости ушли, я собрала пустые бутылки со стола, вымыла грязную посуду, а потом лежала в постели, не смыкая глаз. Я была женой человека, который ко всему относился безучастно, его ничто не могло вывести из равновесия. Когда он еще ухаживал за мной, как многие мне завидовали… Так почему же теперь я вся содрогнулась, услышав слова «муженек-калека»? К кому это относилось? К нему? А может быть, этим хотели задеть меня? Снова и снова я спрашивала себя: неужели таким вот, как мы, не уготовано в жизни ничего иного, кроме тупого однообразия проклятых будней? Мы словно топчемся на одном и том же месте. И представилось мне, будто вначале все люди были рассеяны без всякого разбора по земному шару, каждому достался свой клочок земли, который может ему нравиться или нет, но он обязан оставаться только на этом клочке — пока не произойдет чудо. Но я не верила больше в чудо. В тот день мне до боли стало ясно, как безнадежно ожидавшее меня будущее. Вот почему так глубоко запали мне в душу слова конюха, которые он, возможно, и сболтнул-то просто так, хватив лишнего.

У дочки моей были такие же голубые глаза, как и у Иоганнеса. Когда кто-то сказал ему об этом, он радостно засмеялся. Войдя в дом, он всегда тут же снимал шапку и ходил по комнате только на цыпочках. Он был необычайно внимательный и заботливый отец. Он часто брал дочку на руки и нежно нашептывал ей что-то. Даже голос его в эти минуты менялся, на лбу собирались морщинки, которые сразу же исчезали, как только он умолкал. Однажды он долго смотрел на ребенка, затем резко выпрямился и сказал:

— Взгляни на ее ротик!

Я поняла его. Рот у дочки был как две капли воды похож на отцовский. Стоило мне неожиданно войти в дом, и я нередко заставала удивительные сценки. Иногда Иоганнес, серьезный и молчаливый, застывал на корточках перед кроваткой, другой раз он квакал, подобно лягушке, хватал дочку за ножки или мурлыкал под нос какую-нибудь песню.

Как-то вечером я стояла с отцом у сходней, и до меня долетели обрывки фраз, произнесенных Иоганнесом. То, что я уловила, настолько поразило меня, что я поспешила к дому и стала у двери, прислушиваясь. Иоганнес разговаривал с ребенком, словно со взрослым. Он, казалось, изливал перед дочкой свою душу, чего прежде не делал ни перед кем.

— Так дальше нельзя жить, — говорил он. — Но что я могу изменить? Ничего! Я в этом убежден. Я не принес в этот дом счастья, я виноват во всем, я обуза для всех. Мы не останемся вместе, твоя мать и я. Но что будет тогда с тобой, моя дочурка? Ведь я больше всего беспокоюсь о тебе.

Я колебалась. Что делать: убежать или остаться, ждать и молчать покуда? А может быть, до разрыва дело не дойдет?.. В эту минуту дверь открылась — передо мной стоял мой муж.

— Ты все слышала? — спросил он.

Я кивнула. Какой смысл лгать? У меня было такое же чувство, как тогда, во время ледохода, будто я мчусь среди льдин, вниз по реке, все быстрее и быстрее, каждый миг ожидая, что случится самое страшное… Но ничего не случилось. Возбуждение улеглось. Я видела голубые глаза на спокойном, так хорошо знакомом мне лице, темные, тщательно расчесанные на пробор волосы и несколько большие розоватые уши. Он стоял передо мной, прислонившись к низкому дверному косяку, склонив голову набок, прижав руки к похудевшему телу, покусывая нижнюю губу.

И я поняла, что он страдает больше меня.

— Откуда у тебя такие мысли, Иоганнес? — примирительно заговорила я. — Зачем нам расставаться? Об этом не может быть и речи. Разве мы поссорились?

И тут его словно прорвало:

— Поссорились?.. Это было бы в тысячу раз лучше, если бы мы поссорились. Я по крайней мере знал бы, за что ты меня презираешь!

Он снова закусил нижнюю губу, по-видимому пораженный своими же словами.

— Послушай, — почти умоляюще сказала я. — Нам надо обо всем поговорить, нам давно надо было поговорить. Я тебя вовсе не презираю, правда, кое-что мне в тебе не нравится. А ты все принимаешь слишком близко к сердцу.

И тут я выложила ему начистоту все, что накипело у меня на душе. Наш разговор и впрямь мог вылиться в ссору, я уже представила себе, как, вконец разочарованная нашей жизнью, я швыряю к его ногам кожаную сумку со звенящими монетами… Выложив все, что наболело, я умолкла. Как же все это изменить, как изменить опостылевшую мне жизнь, я не знала. Оказалось, что все мои желания, все мечты ничего не стоят, едва только я собралась их высказать вслух. Я стояла растерянная, не находя ответа на волновавшие меня вопросы. Как бы то ни было, а кусок хлеба надо зарабатывать, и здесь, на пароме, нам это удавалось. Остальные возможности были слишком сомнительны. Особенно для калеки — ведь в то время в Германии было пять миллионов безработных. «Надо напрячь все силы, пусть хоть ребенок наш не знает нужды», — так мы решили и почувствовали облегчение. Наше существование обретало смысл.

Дни снова потекли своей чередой. Правда, мы с Иоганнесом стали немного ближе друг другу. Мы вместе радовались, глядя, как подрастает наша дочка. Время от времени, принарядившись, мы отправлялись в село в гости. Мой Иоганнес стал менее замкнутым, порой вел откровенные разговоры и уже не стучал ладонями по столу, когда его друг заводил речь о политике. Он начал посещать какие-то собрания и даже те, куда его заманивал сам помещик. Это были собрания нацистов, их в то время было много повсюду. Нацисты хотели, чтобы Иоганнес вступил в их партию, они считали, что на него можно положиться, и намерены были избрать его своим кассиром. Но он и слышать об этом не хотел. На этих сборищах слишком много говорилось о войне, кроме того, его закадычный друг решительно отсоветовал ему вступать в нацистскую партию — она, мол, не для бедняков. Я, признаюсь, ничего в этом не смыслила; как мне было понять, на чьей стороне правда? Только однажды, в тридцать третьем году, когда Гитлер уже стоял у власти, я услышала, как кто-то сказал моему мужу: «Что ж ты упустил случай, теперь бы ты выбрался из дерьма». И тут меня снова одолели глупые мысли, и я принялась осыпать Иоганнеса упреками. Но его нелегко было сбить с толку. Он все повторял мне слова своего друга: Руди пророчил и Гитлеру и войне, которую тот готовит, печальный конец.

Похоже было, что война и в самом деле не за горами. Вскоре мы перестали узнавать нашу долину. Повсюду раздавались треск, грохот, выстрелы. Многие дороги были разворочены, по другим проезд ввиду опасности для жизни закрыт. Рассказывали, что решено было сровнять с землей двадцать четыре деревни — они якобы мешали солдатам и танкам проводить маневры. А чтобы готовиться к войне, требовалось много места. Однако село Ферхфельде и наш домик каким-то чудом уцелели. Паром продолжал все так же ходить от одного берега к другому, только пассажиров стало куда больше. Сотни, тысячи новобранцев, что жили неподалеку в казармах, получив увольнение или отпуск, рвались подальше от офицеров, им хотелось повидать что-нибудь другое, кроме голых казарменных стен и учебных полигонов. Отец и муж между тем смастерили шлюпку. Почти каждый день за приличную плату мы стали ее давать напрокат солдатам. Им нравилось вместе с девушками поплавать по реке и погрести, а для нас это был хороший приработок.

Я умела ладить с молодыми солдатами и даже нравилась некоторым из них, они совали мне любовные записки, дарили разные безделушки и приглашали на свидание. Я, конечно, отказывалась, но в душе была рада такому вниманию и нередко заливалась краской, словно молоденькая влюбленная девушка. Мой муж все видел и только усмехался — он не находил в этом ничего дурного. Но однажды он все-таки вышел из себя. Случилось это под вечер на пароме. Ко мне привязался какой-то унтер-офицер и настойчиво уговаривал выпить с ним из одной бутылки шнапсу. Недолго думая, Иоганнес опрокинул ведро с водой на голову этому кавалеру-неудачнику и с такой яростью отчитал его, что я боялась, как бы он его, чего доброго, за борт не выбросил. Позднее я спросила:

— Скажи, Ганнес, почему ты так рассвирепел? Потому что он был пьян?

Он потряс головой.

— Мне эти мерзавцы и трезвые противны. Пусть они оставят нас в покое. Что общего между их и нашей жизнью?

Время тогда было неспокойное. Днем и ночью беспрерывно гудели моторы, скрежетали гусеницы танков, слышались отрывистые слова команды, топот сапог и пение, напоминающее звериный рев. А в дни маневров начинался сущий ад, кругом грохотало и скрежетало так, будто война уже в разгаре. По ночам, когда особенно оглушительно дребезжали оконные стекла, дочка в испуге просыпалась и громко вскрикивала. Мы же, взрослые, вскоре привыкли к этому шуму и грохоту и не замечали проносившихся со свистом снарядов и сигнальных ракет.

Когда Аннеле исполнилось шесть лет и пришла пора идти ей в школу, мы забеспокоились — ведь танковый полигон находился у той дороги, что ведет в Ферхфельде. Эти громадины подминали под себя не только кустарники, но и целые сосны, они, маневрируя, сновали во все стороны, так что такой беспомощной малышке было очень небезопасно ходить по дороге. Пока не перестанут скрежетать гусеницы, мы решили не пускать Аннеле в школу одну. Иоганнес, пренебрегая своим «долгом», сопровождал дочку и волновался даже тогда, когда мчавшаяся мимо военная машина обдавала девочку всего лишь брызгами грязи.

Он носился со своей дочкой сверх всякой меры, и в конце концов по его вине ребенок стал баловнем семьи. Бывало, хочет он мне что-нибудь предложить, так непременно сделает вид, будто обращается только к дочке. «Сегодня чудесная погода, возьмем у нас самих лодку напрокат». Мне бы он не решился это сказать. Со временем я поняла, что частенько дочка служила ему «мостиком», который связывал его со мной. И это вполне естественно, ведь и остались-то мы вместе ради ребенка.

Аннеле была уже во втором классе, когда разразилась война. Один эсэсовский офицер, который казался нам человеком рассудительным, пришел сообщить эту новость как раз в то время, когда у нас в гостях был друг Иоганнеса. Получилось так, что мужчины заспорили, а часа два спустя в нашем доме уже была полиция. Полицейские желали знать каждое слово, которое было произнесено во время спора. «Оставьте меня в покое», — твердил Иоганнес. Это было его любимое выражение. Но полиция не оставила нас в покое, ведь шла война, и они увели Руди. Пусть он, дескать, на досуге поразмыслит над тем, какое серьезное время началось первого сентября — время «священной войны».

А вскоре нам пришлось и вовсе несладко. Английские самолеты сбрасывали бомбы на какой-то завод, замаскированный в долине. Мы прежде о нем ничего не слыхали и узнали о его существовании впервые, когда он вдруг запылал ярким пламенем. На наше несчастье, после каждого налета его вновь восстанавливали, и снова прилетали бомбардировщики и сбрасывали свои смертоносный груз. Сидя у себя в убогой лачуге, мы ожидали конца света. Мой муж из-за руки был освобожден от военной службы. Впрочем, возможно, на фронте ему и не пришлось бы испытать всего того, что выпало на его долю здесь. Как-то раз несколько девушек потребовали, чтобы их переправили через Эльбу — на свидание к офицерам или солдатам. И хотя была объявлена воздушная тревога, Иоганнес не смог отказать и повез их. Только паром достиг середины реки, как налетел штурмовик и, подобно тяжелым градинам, по воде зашлепали пули. Иоганнес пытался маневрировать паромом, но суденышко было прочно прикреплено к тросу.

Трудно представить себе более удобную мишень! В эти страшные минуты у Иоганнеса поседели волосы. Паром был пробит в шести местах, но только одна из девушек получила легкое ранение.

Переживания такого рода заслонили все мелочные заботы и печали. То будничное, что казалось нам раньше очень важным, теперь отошло на задний план. Нас почти не интересовали те мосты, которые саперные роты время от времени наводили через Эльбу, хотя в этих случаях надобность в пароме явно исчезала. Деньги для нас уже не играли никакой роли. Тех грошей, что мы зарабатывали, с избытком хватало, чтобы отоварить карточки. И кроме того, ведь мы в любой момент могли найти работу и в другом месте: на замаскированном заводе или на солдатской кухне — повсюду требовались рабочие руки, брали стариков, женщин и даже инвалидов. Впрочем, хозяин поместья, который к этому времени стал бургомистром и местным руководителем штурмовиков, не желал и слышать об этом. Он заявил, что наличие парома, единственного на всю округу, имеет военное значение.

— «Военное значение» — перевозить девок к солдатам, — язвил Иоганнес.

Вообще со для ареста своего друга он очень изменился, многие его речи удивляли меня и пугали. Он даже отказывался давать солдатам шлюпку, которую и мастерил-то специально для них. Почему? Он и сам, наверно, затруднился бы дать ответ.

Однажды, шел последний год войны, погожим сентябрьским утром Иоганнес отправился вместе с дочкой в школу. У самого дома он сказал ей, чтобы я слышала: «Война не продлится вечно, тогда здесь все станет по-иному». Как обычно, я долго смотрела им вслед. Не прошло и получаса — я почти не обратила внимания на три или четыре самолета в небе и на несколько облачков от разрыва снарядов, — как моя дочка была мертва. Иоганнес вернулся с мертвым ребенком на руках. Несколько зенитчиков, выслуживая себе, видимо, награды, стреляли по одиночным самолетам, и осколки снарядов градом сыпались на дорогу. Иоганнес не находил себе места от горя и во всем винил себя: как это он не предотвратил несчастья, как мог он допустить, что у него на глазах было убито самое дорогое для него существо? Не дождавшись похорон, он уехал. Уехал куда глаза глядят, а через несколько недель написал из Ганновера, что никогда больше не вернется. Ведь других связующих нитей, кроме ребенка, между нами не было.

Женщина со вздохом откинулась назад и сказала:

— Нашей Аннеле было двенадцать лет, почти столько же, сколько тебе, мой мальчик. А сейчас ей было бы уже двадцать восемь, подумай только, двадцать восемь, если бы солдаты не стреляли…

Она закрыла глаза. Вода булькала в котелке и то и дело с шипением выплескивалась на горячую плиту. Но ни женщина, ушедшая в свое горе, ни мальчик, захваченный рассказом, не замечали этого.

— Отцу одному трудно стало управляться с паромом. Он частенько прихварывал, силы покидали его, и вскоре он превратился в настоящую развалину. Все происшедшее совсем пришибло его. Не возьмись я иной раз за руль, паром так бы и простоял на приколе — наш паром «военного значения». Саперы не наводили больше мостов через Эльбу, видимо, они готовили теперь мосты для отступления — через Вислу или Рейн. У нас снова было много работы. Как ни странно, по-прежнему было немало улыбающихся солдат, которые, получив увольнение, весело прогуливались со своими девушками.

Однажды к нам пожаловал помещик.

— Твой муж обязан вернуться, — заявил он. — Работа на пароме для него все равно что трудовая повинность. Ради собственных прихотей ни один из нас не имеет права все бросить в эти решающие часы.

Должно быть, он договорился бы и до «борьбы» и «смерти за отечество»… Однако и этих слов оказалось достаточно — они произвели впечатление на отца. Как я ни отговаривала его. отец твердо решил ехать к зятю и вернуть его обратно. И отцу повезло. Иоганнеса невзлюбили на новом месте — у него нередко происходили стычки с солдатами. норовившими по фальшивым бумажкам получить продукты со склада, которым теперь заведовал Иоганнес. Один, с искалеченной рукой, он всегда оказывался побежденным. Однажды солдаты, жестоко избив его, разграбили склад, в первую очередь запасы сигарет и шнапса. А вину свалили на Иоганнеса, представив его запойным пьяницей. После этой истории Иоганнес был просто вне себя.

Вскоре после рождества отца не стало. Тело его почти целую неделю пролежало в доме: не было ни повозки, ни телеги, чтобы отвезти его на кладбище. И в довершение нам самим пришлось рыть могилу в мерзлой земле. Мне казалось, что я больше не выдержу, сердце перестанет биться и придет конец всем мучениям. Но сердце продолжало стучать, и мы продолжали по-прежнему жить в нашей лачуге, той самой, что раньше была нам слишком тесной, а теперь казалась мне голой и неживой, как мертвецкая… Было так холодно, что слова застывали у меня на губах. А муж мой сидел, мрачно уставившись в одну точку, словно ждал чего-то, сам не зная чего.

Когда мы наконец более или менее пришли в себя, на дворе уже была весна, шел апрель 1945 года. Повсюду в долине видны были дымовые завесы, самолеты так низко проносились над нашим домиком, будто хотели сорвать с него крышу. Грохот пушек был, пожалуй, такой же, как при маневрах, однако беженцы, которые метались с одного берега Эльбы на другой, о многом говорили нам. На западе были американцы и англичане, на востоке — русские. Поначалу поток беженцев хлынул на восток. Матери с плачущими детьми, коровы и козы, бесконечные грузовики, колонны солдат, раненые — все это запрудило берег. И если бы солдаты не наводили порядок, толпа ринулась бы на паром и утонула вместе со своим скарбом.

Из Ферхфельде был угнан весь скот, а затем оттуда эвакуировали и женщин с детьми. Те немногие мужчины, которые еще оставались в селе, были использованы для укрепления позиций: они выкапывали узкие противотанковые щели, сооружали лабиринты окопов, делали различные укрытия, рыли ямы. Я видела, как они под наблюдением эсэсовцев что-то поспешно копали рядом с нашим домом на берегу Эльбы. Но однажды утром этой суматохе пришел конец, ни один солдат не успел даже забраться в укрытие. Фронт, казалось, распался. На берегу появлялись лишь отбившиеся от своих воинские подразделения, облепленные грязью фольксштурмисты. Они страшно торопились перебраться на другой берег и, не раздумывая, бросали в воду противогазы, вещевые мешки, ранцы. Бесполезно было спрашивать их о делах на фронте. Безучастные ко всему, стояли они у реки, а затем на пароме, устремив жадный взгляд к противоположному берегу, спасительному берегу, как они думали. Однажды офицеры поднесли к переезду убитого генерала и потребовали, чтобы он был переправлен один и с подобающими воинскими почестями. Не хватало только музыкантов. Проклятия истомившихся в ожидании парома солдат заменили ему погребальное пение.

Скольких людей мы переправили в эти дни через Эльбу, даже не счесть! Старики и старухи метались с берега на берег, не зная, где лучше и безопаснее. Мне так хотелось крикнуть им: «Не все ли равно, здесь ли, там ли, сегодня или завтра — один конец!» От нас требовалось, чтобы мы всегда были наготове, не зная ни минуты покоя, не зная сна, не получая вознаграждения. Большинство беженцев бросали на берегу свой бесполезный скарб: матрацы, детские ванночки, вазы, лампы. А однажды кто-то, улучив момент, привязал к ручке нашей двери огромную овчарку. Она скулила и лаяла, а мы не могли урвать ни минуты, чтобы накормить ее.

Как-то под вечер к нашему дому с громким тарахтением подкатил на мотоциклах эсэсовский патруль. Не приглушая моторов, эсэсовцы вкатывали свои мотоциклы с колясками в сарай.

— А ну, выметайтесь отсюда! — кричали они нам. У них, мол, приказ. Я принялась с ними спорить. Собака залилась неистовым лаем, шерсть у нее на загривке встала дыбом, она металась на привязи до тех пор, пока один молодой светловолосый солдат не подошел к ней и не сказал дружелюбно:

— Ну-ну, малыш! Успокойся! А то натравишь на нас «томми»!

И собака, словно послушавшись, успокоилась, хотя моторы еще бешенее загрохотали в сарае; из всех щелей и даже с крыши несло бензином. Подкатывали все новые мотоциклы, а один из солдат флажком указывал им дорогу в сарай. Под конец подъехала машина с офицером.

— Тысячу чертей! — загремел офицер, выскакивая из машины. — Что здесь за суматоха!

Тут овчарка снова принялась лаять еще неистовее, чем прежде. Дружелюбный солдат на этот раз не решился успокаивать ее, он не спускал глаз с автомата, который офицер держал в руках. Я и мой муж тоже уставились на офицера. Узкое дуло автомата было направлено прямо в голову овчарке. Выстрел рассек воздух. Животное дернулось на привязи в последний раз и, вытянувшись, затихло под окном. Я боялась, что муж бросится на офицера, но он стоял, сжав кулак, с широко раскрытыми глазами и не шевелился.

Я все пыталась понять, что принесли нам эти солдаты, что может означать это бряцание оружием, выкрики на швабском диалекте, суета. У бочки с дождевой водой я заметила того самого молодого дружелюбного солдата. Он был обнажен по пояс, все лицо в мыльной пене. Позади него из конца в конец двора сновали остальные эсэсовцы.

Солдат, подойдя ко мне, зашептал:

— Хотите заработать сотню марок? Мне позарез нужна гражданская одежда, любое старье.

Он стер рукой мыло со лба, и тут я разглядела его: у него было красивое, мужественное лицо, светлые волнистые волосы, которые сейчас намокли и прядями спадали на лоб. Глаза темные, несколько холодные. Его взгляд беспокойно перебегал с меня на его дружков и снова на меня.

— Ваше тряпье я уложил бы в коляску! — Он говорил быстро, требовательно и слишком уж самоуверенно, для юноши в двадцать лет. — Через пять минут мы уезжаем. Помогите мне!

— Вы все уезжаете? — спросила я.

Если бы они решили окопаться здесь, на берегу, нам ничего бы не осталось, как бежать.

— Да, все! На тот берег Эльбы! А там русские! Вы должны мне помочь!

А я, вспомнив убитую дочку, да и вообще всю нашу жизнь, ответила:

— Я должна вам помочь? А кто поможет нам? Кто вообще помогал нам?

Солдат вынул три банкнота по пятьдесят марок и протянул их мне.

— Даю даже сто пятьдесят. Но ждать не могу ни минуты!

Мимо, чуть не задев нас, пронесся мотоцикл, за ним машина с офицером. Кто-то крикнул: «Внимание!» Молодой солдат, выругавшись, бросился к бочке и в один миг надел мундир. В петлицах и на пряжке пояса блестели буквы «СС», на фуражке — изображение черепа. В правой, выброшенной для приветствия руке солдат зажал деньги.

— Хайль Гитлер! — молодцевато выкрикнул он и тут же прошептал мне: — Несите же наконец ваше тряпье! Черт побери, еще секунда проволочки, и на нас обратят внимание!

Ничего не ответив, я вошла в дом. Но мысли мои все вертелись вокруг этого молодого солдата, который так боялся за свою жизнь. Из окошка мне было видно, что он не пошел в сарай, где стоял его мотоцикл, а направился к моему мужу. Сунув ему в руку деньги, он что-то прошептал.

В следующую минуту поднялся оглушающий грохот моторов, который все нарастал: это солдаты подкатывали машины к воротам сарая. Их плащи развевались на ветру. Затем они вскочили на сиденья. Один из них крикнул: «Эй, паромщик, живее!» Это был тот молодой светловолосый солдат. Спускаясь вниз, к парому, он обернулся, ища меня взглядом. Только теперь я заметила, что офицер по дороге бросил свою машину. Из нее острым языком вырвалось пламя, колеса соскользнули в воду.

На другом берегу эсэсовский патруль сначала стремительно понесся на север, затем повернул к югу и в мгновение ока, подобно облаку пыли, растворился вдали. Когда мой муж вернулся, я сказала:

— Даже эсэсовцы не знают, куда деваться.

— Пусть убираются ко всем чертям! — ответил он злобно. Вынув три пятидесятимарковых банкнота, он протянул их мне.

— Что это ты с ними затеяла? Солдат уверял, что он о чем-то условился с тобой и скоро, мол, вернется.

Иоганнес не отставал от меня с расспросами до тех пор, пока не выяснил всего. И тогда он дал волю своему гневу:

— Ага, теперь они кланяются нам в ножки! Ничего не выйдет! За свои поганые деньги они не получат даже грязного лоскута.

И он поклялся мне больше не перевозить ни одного эсэсовца через Эльбу. Теперь уж ни одному из них не удастся переодеться здесь в гражданское платье и уйти от наказания и расплаты!..

С востока и запада, подобно грому, доносился глухой рокот. Когда смерилось, долину ярко осветили огни пожаров, вспышки взрывов. На обагренном горизонте темными тенями вырастали буки, ольховые деревья, кустарники. Молча закопали мы убитую овчарку неподалеку от дома.

В ту же ночь англичане заняли село Ферхфельде. Эту новость принесли нам перепутанные насмерть ребята — члены гитлерюгенда. Они якобы видели не то тридцать, не то сорок танков и умоляли нас переправить их на восточный берег.

— Только в случае, если вы бросите свои фаустпатроны в воду, — сказал им мой муж.

И они сделали это. Пареньки срывали с себя ремни, ножи, винтовки, стаскивали каски, и все это летело в воду. Я стояла у сходней и смотрела, как паром скользит по воде, этот некогда ненавистный мне паром. Незадолго до своей кончины отец заново покрыл его лаком. Как только паром причалил, все эти пятнадцати- и шестнадцатилетние парнишки выскочили мигом на берег. Я надеялась, что нам удалось спасти их от бессмысленной гибели. Я долго смотрела им вслед, а когда муж вернулся, благодарно пожала ему руку.

Но война на этом не кончилась. Советская Армия приближалась к Эльбе, и те, кто еще недавно бежал на восток, теперь хлынули на запад. И опять паром сновал от одного берега до другого. Кто-то из пассажиров случайно обмолвился, что неподалеку от берега эсэсовский патруль схватил группу ребят — безоружных членов гитлерюгенда — и повесил их на деревьях, что растут вдоль шоссе. В тот же день мой муж потребовал те три пятидесятимарковые бумажки, которые я надежно схоронила, разорвал их на мелкие пестрые клочки, бросил в печку и долго потом смотрел на огонь.

Ночью с того берега неслись крики. Иоганнес, казалось, не замечал их. Когда вопли стали нестерпимыми, он спокойно сказал: «Это эсэсовцы». Вдруг раздался резкий стук в нашу дверь. Иоганнес вскочил и схватил кочергу. Он как будто наперед знал, что ему грозит. Несколько эсэсовцев, перебравшихся вплавь через Эльбу, мокрые до нитки, ворвались в дом и стали бить Иоганнеса по лицу. И снова он оказался побежденным. Что мог он сделать одной здоровой рукой? Они выбили у него из руки кочергу и, подталкивая, погнали к парому. Всю ночь перевозил Иоганнес с того берега эсэсовцев. Среди его ночных пассажиров были и помещики с семьями, и городские франты; и опять паром был забит чемоданами, сундуками, коврами и картинами.

Под утро началась страшная сумятица. Я стояла на берегу неподалеку от дома. С реки доносились выстрелы, шум моторов, пронзительные крики. В предрассветных сумерках я видела, как, покачиваясь на волнах, медленно, слишком медленно к берегу приближался луч света. Вот паром подошел к сходням, раздался обычный скрежет досок. Схватив брошенный мне канат, я обмотала его вокруг столба. Пассажиры были знакомые — мотоциклисты, эсэсовский патруль. Солдаты вкатывали свои грохочущие мотоциклы вверх по мосткам — светловолосого среди них не было. Стараясь пробраться к своему мужу, я чувствовала, что задыхаюсь от выхлопных газов. Иоганнес стоял перед эсэсовским офицером, тем самым, что два дня назад убил нашу собаку, и кричал:

— Ведь это были совсем еще дети! Зачем вы убили детей? Отвечайте, зачем вы это сделали?

Между тем солдаты перетаскивали с парома ящики и сваливали их на берегу. Затем, достав из мотоциклетных колясок ручные гранаты, они перенесли их на паром. Мой муж ничего не видел, ничего не замечал. Не отпуская от себя офицера, он все твердил ему одно и то же. Вдруг вспыхнула пропитанная бензином тряпка. Меня и Иоганнеса с силой толкнули и потащили куда-то, и наконец мы очутились в одной из ям на берегу. В то же мгновение раздался взрыв, взметнув в небо фонтан брызг и тучу щепок, которые тут же шлепались в воду.

— Прочь отсюда! Скорее! Русские! — орали эсэсовцы.

Их плащи развевались; они вскакивали на мотоциклы в с громким тарахтением уносились прочь.

Мы вышли из укрытия. Паром был потоплен, сходни разбило вдребезги, течение мчало щепки и обломки досок. Из воды торчал нос парома, на нем виднелась надпись: «Хильда» — мое имя. Мне больно было смотреть на это, хотя я раньше нередко проклинала свою судьбу, привязавшую меня к парому. Мы вернулись в дом и прилегли прямо в одежде. На нас было надето все самое лучшее — ведь мы каждую минуту ожидали, что нас заставят «спасаться бегством». А сейчас было одно желание: уснуть, ни о чем не думать, только спать. И все-таки мне хотелось поговорить с Иоганнесом. Впервые за столько лет я положила ему голову на плечо, а он гладил мои волосы. С языка просились ласковые слова, хотелось сказать что-нибудь утешительное, о том, что войне скоро конец и тогда мы начнем все заново… Но тут Иоганнес заговорил сам. Он ругал себя за то, что покорялся кому угодно, был подобен обломку дерева, которое отдается на волю волн. У других в жизни есть какая-то цель, у него же ее никогда не было.

— А почему? — спросила я.

— Одному никогда ничего не добиться.

— Это верно. В особенности если живешь так, как мы, топчешься изо дня в день на одном месте. У нас нет ни друзей, ни знакомых, и даже друг другу мы чужие.

Он кивнул. Я слышала, как тяжело он дышит. Затем он заговорил снова:

— У меня был друг. Когда он выйдет на свободу, я пойду к нему. Мы вместе пойдем к нему. Мы и раньше должны были чаще ходить к нему.

Я снова слышала его тяжелое дыхание. И хотя лица в темноте не было видно, я отчетливо, как днем, видела его перед собой: поседевшие волосы, изборожденный морщинами лоб, весь он полон какого-то непонятного беспокойства. Да, Иоганнес очень изменился за последние годы! Внезапно он вскочил.

— Ты слышала? — воскликнул он.

Да, я слышала, как с того берега кто-то кричал: «Паромщик! Паромщик!» Этот хорошо знакомый крик нередко поднимал нас со сна.

— Мы больше не паромщики! — сказала я. — Мы ничего не слышим. Парома больше нет!

Но наш короткий задушевный разговор размягчил очерствевшее сердце Иоганнеса, разбудил его прежнюю отзывчивость. Он вдруг стал поспешно застегивать пиджак, тот самый, коричневый в светлую полоску. В эти тревожные дни он почти не снимал своего выходного костюма.

— У нас есть шлюпка, — сказал он. — Не могу слышать, когда так кричат. Наверно, какой-нибудь парень, голос совсем молодой.

Я слышала его скорые шаги, затем удары весел, ровные всплески воды, дальше — тише, и наконец все умолкло. И орудия прекратили свой разговор. Не слышно было даже лязга гусениц, под чей аккомпанемент мы жили последнее время. Неделями не знала я ни часа отдыха, и вот сейчас, лежа неподвижно в тишине и ожидая мужа, я вдруг почувствовала, как все беспокойные мысли улетучиваются, уносятся куда-то вдаль… и сон сковал меня.

Меня разбудили чьи-то шаги за дверью. По-прежнему было темно и тихо, но время не стояло на месте. Сколько часов или минут прошло, я, наверное, так никогда и не узнаю. Не узнать мне и того, что произошло на другом берегу, пока я спала. Все до сих пор окутано непроницаемым покровом тайны. Мне кажется, ничто и никогда не разорвет этот покров…

У дверей стоял не кто иной, как молодой светловолосый солдат, тот, что оставил у нас деньги. В первую минуту я ужаснулась при мысли, что все его деньги мы сожгли и у нас не найдется и половины той суммы, которую мы должны вернуть. Но, вспомнив крик о помощи с того берега, я спросила:

— Так, значит, это вы так громко звали паромщика?

Нет-нет, это не он, уверил меня светловолосый солдат, он переплыл Эльбу в надувной лодке совсем в другом месте, четыре, а может, и все пять километров выше по течению. Ему нужно переодеться в гражданское платье и пробыть здесь несколько дней, пока все успокоится.

— А где мой муж? — спросила я простодушно, еще не вполне очнувшись от сна.

В ответ он только пожал плечами. Расстегнув мундир, он направился к бочке с дождевой водой и, несмотря на темноту, сразу нашел ее.

— Зажгите же свет, прошу вас! — крикнул он мне, и я послушно принесла керосиновую лампу и посветила ему. Лампа дрожала у меня в руке и бросала дрожащий луч света в темноту. От этого все вокруг казалось еще призрачнее, неправдоподобнее. Я смотрела, как играют упругие мускулы на его крепкой шее, видела рубцы от ран на плече и свежую, но уже пропитавшуюся кровью повязку. Мыльная пена шлепалась на землю, брызги попадали на мундир, который лежал возле бочки.

— Не беда, — сказал он. — Дерьмо пусть в дерьме и валяется. — И отшвырнул носком сапога свой мундир.

Я терялась в догадках, что он за человек. Мысль о том, что мы уничтожили его деньги, не давала мне покоя. Я чувствовала себя обязанной оказать ему помощь. Открыв шкаф, я достала костюм моего отца и отнесла молодому солдату. Но пиджак оказался слишком тесным. Ничего другого не оставалось, как отдать ему рабочую одежду мужа — синюю куртку и зеленые вельветовые брюки.

С недобрым предчувствием смотрела я на воду Эльбы. Было тихо, все вокруг казалось таким мирным: и водная гладь, и нависший над рекой темный небесный свод, и широкая долина со светлыми полосками дорог, деревьями и брошенными обгорелыми автомашинами. Почти беззвучно вспыхивали вдали одиночные взрывы, и от этого еще острее ощущалось, каким покинутым и одичалым стал наш край после сумбура последних недель.

Где же мой муж? Будто сквозь землю провалился человек, бок о бок с которым я прожила столько лет. А у этого эсэсовского солдата, что спокойно сжег свою военную форму, имелось в запасе сколько угодно объяснений. Я слушала его и верила, и надежда не покидала меня. Я сделала для него все, что он просил, и в свою очередь просила его помочь мне в поисках. С чего начать? Ведь не осталось никакого следа, исчезла даже шлюпка, это небольшое, на скорую руку сколоченное суденышко с веслами, удары которых о воду отчетливо сохранились в моей памяти…

Прошло несколько дней. Я отправилась в Ферхфельде и умоляла помещика, который по-прежнему был бургомистром, дать мне совет и помочь. «Видимо, русские угнали твоего мужа в Сибирь. Ему не следовало плыть на тот берег», — сказал помещик и в качестве утешения дал мне талон на три килограмма белого хлеба. Кроме хлеба, я купила масла и мяса — всего на семьдесят марок. Натруженная покупками, отправилась я домой. Дорога проходила как раз мимо гигантского лагеря, который английские солдаты соорудили посреди долины. Солдаты отпускали мне вслед шуточки, а некоторые даже увязались за мной. Но, увидев в дверях дома ожидавшего меня молодого, сильного мужчину, тотчас повернули вспять. Я была очень взволнованна. Готовя обед израсходовала почтя все продукты, на которые затратила такую уйму денег. Но ведь своему гостю я задолжала в два раза больше. Мне хотелось задобрить его и дать понять, как я благодарна ему — ведь одна, без него, я, пожалуй, не смогла бы выдержать эти ужасные дни.

В какую-то из следующих ночей пьяные английские солдаты горланили на прибрежном лугу, все еще празднуя победу. Я обрадовалась, когда он пришел ко мне в дом, хотя я строго-настрого запретила ему это, разрешив спать только в сарае. И когда пьяные солдаты забарабанили кулаками в дверь и стены, я чувствовала себя возле него в безопасности. Моему телохранителю был двадцать один год, мне — тридцать пять. Он был трудолюбив, валил деревья, продавал английским солдатам дрова и заботился, чтобы в доме всегда были деньги. А когда он принимался рассказывать, я с восхищением смотрела на него. Чего только он не повидал за свою короткую жизнь! Меня так захватил его рассказ, что я верила каждому слову. Поверила я и его клятве, что он никогда не покинет меня. Я забыла все: ненавистную войну, и солдат, и свою погибшую дочку, и своего мужа. Да, это все горькая правда. Пробыв всего несколько недель с этим юношей, я уже ни о ком другом не могла думать. Он прожил со мной только один год. Вскоре после того, как он меня покинул, появился на свет ты. Ты его сын, Йорг. С тех пор я твоего отца не видела. Это письмо — первая весточка от него.

Женщина умолкла и отвернулась. Бросив затем робкий взгляд на сына, она достала из кармана платья конверт, оклеенный пестрыми иностранными марками.

— Он хочет вернуться, — сказала она. Ее пальцы нервно распрямляли и разглаживали убористо исписанный листок бумаги. В нескольких местах чернила расплылись, превратив слова в синие пятна. Но женщина не замечала этого — она на память помнила каждую строчку письма.

— А почему ты не хочешь, мама, чтобы он вернулся? — спросил мальчик.

— Он слишком долго отсутствовал. Он тебе и мне чужой. Он не смел тогда уходить от нас…

Она говорила торопливо, глотая слова, словно хотела отогнать от себя мысли, вдруг нахлынувшие на нее. Многое она сказала, но о многом и умолчала. Она видела перед собой лицо сына, его серьезные, пытливые глаза и узкие губы, видела, как бьются под бледной кожей на висках тоненькие жилки, и снова в ее сознании смешалось прошлое и настоящее, она снова отчетливо вспомнила ту ночь, наполненную пьяными криками солдат, дубасивших кулаками в дверь и стены, и юношу, который схватил ее в объятия, как будто это было чем-то вполне естественным. Он целовал ее, он клялся ей в любви и верности. И она прошептала ему в ответ: «Я счастлива. Я никогда не была так счастлива».

— Почему он уехал? Скажи, почему? — допытывался мальчик. Голос его вдруг стал требовательным, настойчивым, очень похожим на голос отца.

Мать опустила глаза. Разве ты поймешь? — хотелось ей сказать.

— Позже, позже я расскажу тебе все…

Сколько раз она мысленно отодвигала этот час признания… Разве есть большая мука, чем обнажать перед собственным сыном все тайное и сокровенное, всю свою интимную жизнь? Она снова положила в карман письмо, клочок бумаги, который неожиданно и с такой силой вызвал в ее памяти прошлое.

— Ты все узнаешь, все, что я знаю сама, — сказала женщина. — А знаю я немало страшного.

Стремительно поднявшись, она подошла к плите. Вода в котелке почти вся выкипела.

— Сколько же я болтаю? Как быстро бежит время. Ты чего хочешь, кофе или чаю?

— Мне не хочется пить, — ответил мальчик.

— А есть хочешь?

— Да.

Он Всегда хочет есть, как и его отец. Отрезав хлеба, она густо намазала его маслом и домашней ливерной колбасой, которую привезла из села. Ее не очень приветливо встречали жители Ферхфельде, однако купить она могла там все, чего желала. А желала она всегда самого лучшего для своего сына. Она кормила его прямо-таки на убой, но он оставался хилым и болезненным, с отцом у него не было даже отдаленного сходства.

Проглотив кусок, мальчик хотел было вытереть рот рукавом, но в замешательстве опустил руку и, озадаченный, уставился на мать.

— А костюм? Скажи, как же костюм оказался здесь, если…

Женщина усталыми шагами подошла к окну, несколько минут молча смотрела в пустоту, потом снова опустилась на скамью рядом с сыном, который, так и не доев бутерброда, отодвинул его от себя.

— Да, костюм… — помолчав, заговорила женщина. — Костюм многое помог мне понять. Представь себе, мой мальчик, вызывает меня однажды к себе английский комендант нашего села. У меня на глазах он развертывает пакет — и я вижу костюм, в котором последний раз ушел из дому мой муж. Три месяца о нем ничего не было известно. И вот под Бойценбургом русские обнаружили на берегу выброшенную течением шлюпку и в ней этот костюм. Так объяснил мне комендант. Я в свое время заявила о пропаже и подробным образом описала коричневый костюм в светлую полоску, поэтому находка была направлена прямо в село вместе с длинным протоколом на нескольких языках. Все это, правда, страшно затянулось — ведь царил послевоенный хаос, да к тому же страна была разбита на зоны.

— Это костюм вашего мужа или нет? — спросил меня комендант через переводчицу. Я долго ощупывала ткань и затем кивнула. Тут английский офицер схватил мою руку, а переводчица пояснила, что господин лейтенант выражает мне сочувствие — в лодке был найден труп мужчины с изуродованной рукой. Теперь у них нет сомнении в отношении личности покойного. Я узнала также, что муж мой похоронен в Бойценбурге, и получила разрешение посетить на той же неделе его могилу. На могиле не было ни креста, ни надгробной плиты. Я отдала кладбищенскому сторожу все деньги, которые у меня были с собой, и он обещал посадить несколько кустиков вереска — последний привет из родных краев.

По дороге домой меня одолевали странные мысли. Смерть человека, с которым ты прожила долгие годы, не может оставить тебя равнодушной. Даже если у тебя с мужем не было душевной близости, у вас все равно было много общего, и прошлое вдруг предстает перед тобой в новом свете — примиренном или даже лучезарном — и тебя одолевают грустные думы: почему ты недостаточно старалась облегчить ушедшему жизнь, доставить ему радость хотя бы на час?

В таком покаянном настроении предстала я перед юношей, который прочно занял место покойного. Он встретил меня у порога. Желая, очевидно, сделать мне сюрприз, он почистил, отутюжил и надел на себя коричневый костюм. А я, увидев его в этом наряде, громко вскрикнула и лишилась чувств. Трудно было придумать более жестокую шутку. С этого времени будто пропасть пролегла между нами, и ни один из нас не был в силах перешагнуть через нее. Во мне родилось страшное подозрение. Кто-то убил моего мужа. Убийцей был, видимо, тот человек, что взывал с другого берега о помощи.

Но сердце мое противилось такому подозрению. Нет, этого не может быть! — кричало во мне все. Ведь я уже знала, что ношу под сердцем тебя, мой мальчик. В те дни я жила, как в бреду, мучилась сомнениями и, оставаясь одна, часто и подолгу плакала. Когда же появлялся он, я встречала его улыбкой и никому не решалась довериться — люди и так уже пальцем на меня указывали, заметив, что я беременна… Вскоре среди жителей села стали ходить невообразимые слухи. Некоторые говорили, что я сама задушила мужа — ночью, в непогоду, на середине реки — и лодку с мертвецом пустила по течению. Крики несчастного якобы слышны были даже в селе. Теперь всем, мол, ясно, что сделала я это, без памяти влюбившись в молодого парня.

В конце концов возле нашего дома остановилась машина, и меня отвезли в город, в следственную тюрьму. Заперли меня в одиночную камеру с откидной койкой и невыносимо вонючей парашей. Я хотела вычистить ее. Но мне этого не разрешили. Не один месяц провела я там, ожидая своей судьбы. Уныло и однообразно тянулись дни. Лишь время от времени меня водили к пожилому сердитому господину, и каждый раз повторялось одно я то же.

— Я знаю, что вы невиновны, — говорил он, — но друг вашего покойного супруга, бывший узник концлагеря, настаивает на расследовании. Отвечайте честно на мои вопросы.

Прежде всего господина интересовало, были ли у моего мужа враги.

— Да, были — эсэсовцы, — отвечала я.

— Почему?

— Эсэсовцы безобразно вели себя и под конец взорвали наш паром, хотя, право же, в этом не было смысла.

— Гм, не вам судить об этом. Значит, ваш муж был очень зол на эсэсовцев. Так?

Я утвердительно кивнула. Но какую цель преследовали все эти вопросы, я поняла много позже. Я робела от страха при виде этого пожилого господина, при виде его очков с толстыми стеклами, за которыми глаза его казались неестественно выпуклыми, бесцветными, загадочными. Он дал мне понять, что мой муж сам виноват во всем.

— Ведь он не желал помочь отступавшим солдатам, отказывался переправить их через Эльбу, — доказывал пожилой господин. — А это был его долг как человека и как немца.

При вскрытии трупа было установлено, что убийству предшествовала ожесточенная рукопашная схватка, один на один.

В конце концов, выяснив мою полную невиновность, меня отпустили на все четыре стороны, предварительно потребовав расписку, что я не буду настаивать на дальнейшем расследовании.

Это произошло незадолго до твоего рождения, мой мальчик. Почти четыре месяца провела я в мрачной камере. И вот я вернулась сюда и вскоре снова была одна, замурованная в этих четырех голых стенах. Во время следствия я ни словом не обмолвилась о молодом солдате, а между тем его тоже несколько раз допрашивали. На том берегу Эльбы был, кажется, найден мотоцикл или же только номерной знак; кто-то донес, что водитель этого мотоцикла якобы прятался здесь неподалеку и принадлежал к той группе эсэсовцев, которые незадолго до конца войны повесили десять безоружных членов гитлерюгенда. Русские власти, расследовавшие этот случай, требовали выдачи бывшего эсэсовца. Но прежде чем русские успели договориться с англичанами, солдат исчез, всего несколько дней спустя после моего возвращения домой. И когда за ним явились полицейские, я обрадовалась, что он исчез и им не удастся его схватить. Может, он был всего лишь жертвой наговора — ведь меня тоже подозревали в убийстве мужа и долго еще сплетничали после того, как я вернулась. К тому же я совсем не была уверена, что в ту страшную ночь именно этот эсэсовский солдат звал паромщика. Что бы ни говорили люди, я не желала прислушиваться к сплетням.

Твой отец, мой мальчик, прожил в этом доме без малого год. Он никогда не видел тебя. Пробудь он еще несколько дней — два, три дня, — и он увидел бы тебя. Вел он себя так, словно совесть его была чиста. И все-таки страх выгнал его из дому — страх перед русскими. С англичанами он был на короткой ноге, он доставал для них все, в чем они нуждались. Взгляни, вокруг ни одного дерева — это его работа. В иные дни он валил по двадцать сосен и распиливал их на метровые бревна. Он поставлял англичанам и столбы и бревна, кубометрами возил дрова. Сил у него было хоть отбавляй. Он много зарабатывал, так что я долгое время и после его ухода могла жить, не зная забот.

Твой отец ушел из дому в коричневом костюме. За время моего отсутствия он его порядком износил. Три месяца спустя я получила по почте посылку — там был только этот костюм, обтрепанный на рукавах, потертый на коленях. Ни письма, ни обратного адреса, чтобы я могла ответить. Лишь рассмотрев почтовый штамп, я поняла, что посылка пришла из Марселя. Сейчас-то я знаю, что в том городе был огромный сборный пункт Иностранного легиона. Большинство легионеров, прежде чем отправиться в дальний путь, продавали свою гражданскую одежду. Некоторые отсылали ее домой.

Много лет ждала я весточки от него. Может быть, мне удалось перенести все муки и страдания одиночества только потому, что я не переставала надеяться. Я осталась здесь, в этой убогой лачуге, среди людей, которые презирают меня, осталась только ради того, чтобы он всегда мог меня найти, чтобы не затерялось письмо, если он вздумает написать. А когда я устала ждать, у меня и сил не хватило куда-либо перебираться. Я осталась здесь жить по привычке, с годами я сердцем прилепилась к этому жалкому клочку родины. Теперь же я и вовсе не хочу уходить отсюда, но не хочу и видеть того человека, которого столько лет ждала. Зачем мне, чтобы все повторилось сначала?

Люди говорят, на том берегу до сих пор лежит мотоцикл или обломки от него. Но я не верю этому. Ведь молодой солдат совсем в другом месте переправился через реку. Он не раз повторял, что переплыл Эльбу в надувной лодке вместе с другими солдатами километрах в трех выше по течению. Перед тем он облил мотоцикл бензином и поджег его. Может быть, еще сыщется один из тех солдат и подтвердит это. Я хочу в этом увериться ради тебя, мой мальчик. Ты должен знать, что твой отец — не убийца. Это единственное желание, которое у меня осталось. Как много желании раньше было у меня, а теперь осталось одно: я должна добиться этой уверенности.

Я написала твоему отцу — пусть не возвращается до тех пор, пока не найдется свидетель, который сможет подтвердить его рассказ. Он столько стран изъездил за эти годы, неужели ему не повстречался ни один из тех солдат? Почему он не занялся этим в первую очередь? Когда он уехал, я решила, что он отправился разыскивать свидетеля…

Женщина неожиданно умолкла. Котелок на плите раскалился, воды в нем не осталось и капли. Женщина заметила это, но долго еще сидела неподвижно подле сына, а затем, встав, принялась хлопотать по хозяйству, как в самый обычный день.

— Итак, решено, завтра мы празднуем твою конфирмацию, — проговорила она, отвернувшись и стараясь подавить волнение. — Еще я написала твоему отцу, что ты найдешь в жизни правильный путь. Кто столько времени, как ты, не видел своего отца, больше не нуждается в нем.

Она пригласила всех своих давних знакомых, друзей покойного мужа, человек пятнадцать-шестнадцать. Поднялась она чуть свет, варила, жарила и наконец, накрыв стол и поставив бутылки с вином, принялась со счастливой улыбкой развертывать кулечки и пакетики из целлофана, доставая оттуда конфеты, печенье, сигареты. Ни в чем не должно быть недостатка. Она с гордостью вспомнила, что в день крестин ее дочки на столе было также всего вдоволь.

Она будит сына и подает ему заранее приготовленную белую рубашку, галстук, костюм.

— Уже пора, — напоминает она.

После того как сын оделся, она озабоченно осматривает его и говорит:

— Не смогла я купить тебе новый костюм. Но ты должен понять, угощение обошлось недешево. Приходится рассчитывать, что к нам сегодня придет не меньше десяти человек. Сын понимающе кивает. Ему тоже очень хотелось устроить этот праздник — ничего, что ушли все накопленные деньги. Ведь во всех домах так отмечается конфирмация, главное — богатый стол. Но сегодня у него нерадостное настроение. После всех тех ужасов, о которых рассказала мать, ему не по себе в коричневом костюме в светлую полоску. Напрасно он себя убеждает, что это случилось давно, костюм потом чистили и даже лицевали! Воротник трет ему шею, душит его. А увидев себя в зеркале, мальчик в испуге закрывает глаза.

В Ферхфельде церквушка маленькая, без всяких украшений. На стенах висят дощечки с именами убитых в первую и вторую мировую войну. Но имени Иоганнеса Доббертина там нет. Орган загремел, когда конфирманты опустились на колени. Священник, благословляя их, воздел руки. До мальчика из одинокой хижины на берегу реки донеслись обращенные к нему слова благословения: «…глаза гордеца, лживый язык и руки, проливающие невинную кровь…»

На обратном пути мать была расстроена. Большинство знакомых уклонились от встречи с ней, и только четверо приняли приглашение. Они молча шли рядом: коротышка-конюх, тот, что много лет назад привел ее к пострадавшему Иоганнесу, сестры-близнецы Грета и Лена Поппе, все еще пребывавшие в девицах. Близкий друг ее мужа тоже шел с ними. Красный — прозвали его в селе, потому что он сидел в концлагере, а после войны оказался на той стороне Эльбы.

— Вы все еще здесь ютитесь? — поразились толстощекие девицы, закачали головами в белокурых локонах и захихикали. Им не терпелось поскорее сесть за стол. Получив приглашение, они тут же набросились на еду, с жадностью уничтожали курицу с отварным рисом и под конец набили до отказа свое чрево сладким пирогом.

Конюх-коротышка спросил: «Можно?» Вынул из кармана перочинный нож, открыл штопор и потянулся за бутылкой вина. В мгновение ока бутылка была пуста. Девицы Поппе не сводили с коротышки восхищенного взора — ведь он так залихватски пил. Они были безнадежно влюблены в него. Ревниво следили друг за другом, из-за малейшего пустяка затевали ссору и переругивались, не стесняясь в выражениях.

Друг покойного паромщика отвел конфирманта в сторону и спросил:

— Кем же ты хочешь стать?

Мальчик смутился и, заикаясь, пояснил, что ему не удалось нигде устроиться в учение. Лицо мужчины помрачнело. Он понимающе кивнул и проговорил, указывая на реку.

— Хотя бы вплавь, но переберись на ту сторону. Здесь ты ничто, ты пропадешь, да-да. А на том берегу из тебя может человек выйти, ты будешь учиться, пойдешь в институт. Здесь для этого надо иметь отца-нациста. Но у тебя, слава богу, отец нацистом не был.

У мальчика на лбу выступил пот. Он смотрит на мать, но по ее лицу непонятно, слышит ли она их разговор или нет. Слишком много всего свалилось на него в один день!

— Пей! — кричит ему конюх. — Это пир в твою честь. — И подносит стакан к его сухим, горячим губам.

Уже несколько часов длится веселье. Стемнело, в окно потянуло с Эльбы затхлой водой. Внезапно мать с сыном и гости насторожились. Возле дома как будто затормозила машина. Вдова открывает дверь и замирает на месте. Перед ней стоит отец ее сына.

Прибрежный косогор ярко освещен огнями фар. Шофер такси преувеличенно громко благодарит за чаевые. Между тем мужчина неуверенными шагами приближается к фрау Дообертин. Он почти не изменился, думает она, вот только взгляд стал еще более неподвижным и холодным. И только когда он спотыкается о порог, все вдруг понимают, что он слепой. У него искусственные стеклянные глаза. Мотор автомашины взревел, и там, где некогда были мостки, машина разворачивается. Луч света скользит по реке, освещает двух людей, стоящих у порога дома, а затем рассекает голую пологую пустошь.

— Хорошо бы умыться, — говорит слепой. — Я уже два дня в пути.

Он поворачивается в сторону бочки, но женщина удерживает его и приносит таз с теплой водой. Она снимает с него пальто, пиджак и пристально рассматривает его лицо, сплошь усеянное мелкими серыми точками.

— Фронтовое ранение, — деловито поясняет он, словно почувствовав ее взгляд. — В Алжире. Невероятно — мины разорвались прямо в помещении штаба.

Коротышка-конюх, схватив свои стакан, залпом осушает его. Он уже основательно захмелел. Вот он неосторожно задел бутылку с вином, и она, громыхая, катится по столу.

— Тьфу, свинья! — бормочет конюх и, спотыкаясь, пытается пробраться к двери. Сестры, хихикая, вскакивают со своих мест и громко восклицают:

— Еще рано, еще рано!

— Кто это? — спрашивает слепой, выпрямляясь. Мыльная пена шлепается на землю. Он еще раз ополаскивает водой свои мускулистые руки, и вдова с готовностью протягивает ему полотенце.

— Где мой сын? — Словно ища, слепой поворачивает голову то в одну, то в другую сторону. Две худенькие руки протягиваются ему навстречу, он хватает их, привлекает к себе сына и крепко обнимает. Рот его кривит улыбка. Мертвые глаза несколько мгновений прикрыты веками, черты лица смягчились.

— Все-таки успел, — говорит он, и голос его на удивление мягок. — Попал на конфирмацию. Отец обязательно должен быть на конфирмации.

Снаружи раздается выкрик пьяного конюха:

— Тьфу, свинья!

Сестры успокаивают его, но он, оттолкнув их, принимается кулаками дубасить в дверь.

— Эсэсовская свинья! Подлый убийца!

Друг покойного паромщика оттаскивает конюха к реке и погружает его голову в воду.

— Успокойся, дружище! — убеждает он коротышку. — Пропадешь не за понюшку табака. Так же нелепо, как чуть не пропал я.

Тут пьяный выпрямляется, в возмущении машет руками, но затем сникает, и подоспевшие сестрицы заботливо подхватывают его. В промокшем до нитки пиджаке он являет собой жалкое зрелище.

— Домой! Домой! — лопочет он дрожащими губами и неуверенным шагом направляется прочь. Он стонет, его, видимо, мутит, но постепенно до его сознания как будто начинает доходить, что произошло, и он растерянно говорит: — Ну, ясное дело, опять я нализался.

Гости, не прощаясь, покидают дом Доббертинов.

— Проходимцы! — злобно шепчет слепой.

Сын выскальзывает из его объятий. Женщина говорит сухо:

— А теперь уходи! Я написала тебе, чтобы ты не являлся сюда.

Она подает ему пиджак и пальто. Слепой не успевает их схватить, они падают на землю, он наклоняется и шарит рукой. Но женщина не испытывает сострадания. Она повторяет:

— Уходи. Я не могу жить с тобой.

Он только пожимает плечами и после минутного молчания спрашивает:

— Где мой чемодан?

«Видимо, он все-таки решил уйти. Да, пожалуй, так-то оно лучше всего, без лишних слов», — думает фрау Доббертин. Поспешно поставив чемодан к его ногам, она следит за каждым его движением. Но странное дело, он, кажется, вовсе не намерен уходить. Вынув из пиджака ключ, он просит сына открыть чемодан.

— Там для тебя подарок.

Чемодан кожаный, большой, тяжелый. На нем наклеено множество ярких картинок, гербы разных городов, снимки отелей, иностранные надписи — как на том письме, что она получила несколько недель назад. С письма все и началось, а теперь настал решающий момент, и пути назад у нее нет. Вот о чем думает женщина, глядя, как ловкие пальцы сына послушно открывают замок чемодана. Она и сама должна добиться уверенности и внушить уверенность сыну, что его отец не убийца. И сделать это надо сейчас, сию минуту.

В чемодане лежит отрез серого сукна на костюм, рубашка, ручные часы и что-то серебряное, блестящее, сразу привлекшее внимание мальчика. И вот уже в его руках сверкает и блестит изогнутый клинок арабского ножа с чеканной рукояткой. Он не может оторвать от подарка горящих глаз, и слепой знает это. Он поясняет, что такие ножи применяются на охоте и в бою.

— Я нашел этот нож в одной деревне, снял его с пояса убитого вьетнамца.

— Вьетнамца? А кто такой вьетнамец? — спрашивает мальчик.

— Вьетнамец? — Слепой солдат трясет головой. — Одного вьетнамца на свете не существует. Их всегда много — десятки, тысячи. Это красные, они упорны, выносливы, и они ненавидят нас.

И он начал рассказывать. Голос ого становился все увереннее, он, видимо, знал, что может произвести впечатление. Женщина вспоминала, что однажды она слышала уже подобные рассказы. Да-да, это было пятнадцать лет назад… Он много изъездил, многое повидал. Он был в горах, о которых она даже понятия не имеет. Он умелый рассказчик. Она словно воочию видит перед собой дома, реки, горы, ущелья.

— Во Вьетнаме, — продолжал рассказывать слепой, — встречаются папоротники с двухэтажный дом, а камыши — в пять метров высотой. Насекомые визжат так пронзительно, как пила стонет. А пиявки бросаются прямо на людей. В джунглях надо быть всегда настороже; от неумолчного рычания зверей пробирает дрожь…

Мальчик слушал, затаив дыхание. Перед ним открывался новый мир, полный чудес. Как все интересно! Он не спускал глаз с отца. Мать заметила это, она увидела жадный блеск в глазах сына и поняла, какие мысли и желания вспыхнули вдруг в мальчишеской голове, за бледным лбом. Но, увы, она слишком хорошо на собственном опыте познала, что такое война. Надо во что бы то ни стало отвлечь мальчика от этих манящих картин.

Не придумав ничего лучшего, она зовет сына и отца к столу. Немного риса и жаркого еще стоит на плите. Она просит извинения, что осталось всего полбутылки вина. Пододвигает стул к столу, и слепой садится, берет в руки нож и вилку.

— Ах, рис, — оживляется он. — Помнится, в пятьдесят первом в дельте реки Сонг-Ка мы с землей сровняли рисовые поля. Крестьяне, видите ли, несмотря на строжайший запрет, мешками таскали красным рис. Пришлось их наказать, вот мы и проехались танками по полям. В два счета рисовых полей по всей дельте как не бывало.

— Не стало больше полей? — спрашивает потрясенный мальчик.

— Такова тактика ведения войны, — поясняет отец и наклоняется над тарелкой. Ест он с жадностью и не замечает, что слишком далеко зашел в своем бахвальстве. — Существует немало способов ослабить врага, — продолжает он. — На войне не приходится быть разборчивым.

— И риса больше не стало?

— Конечно, мы почти уморили голодом красных и чуть не победили их. Но крестьяне, мерзавцы, все-таки припрятали рис и тайком доставляли его своим. Тем, кого мы выловили, пришлось несладко. Пусть теперь любуются на свои поля из-под земли.

Мальчик вдруг отдергивает руку от чеканной рукоятки ножа и кладет его обратно в чемодан.

— И этот нож был на поясе убитого крестьянина? — спрашивает он изменившимся голосом.

— Да нет же, думаешь, у рисового батрака? — Со звоном падает вилка в пустую тарелку. — Нож я добыл два года спустя, в дикой местности. Один из наших дезертировал и скрылся в деревне. Крестьяне заявили: «Он под нашей защитой». Только мы собрались обыскивать хижины, как вся деревня заполыхала. Мы ничего не видели в море огня и стреляли куда попало. А дезертир как в воду канул. Обыскали всех убитых, оказались сплошь крестьяне. У одного я и снял нож.

Слепой поворачивает голову в сторону сына, на мальчика смотрят мертвые, неподвижные глаза.

— Арабский нож я дарю тебе. Я все дарю тебе.

Но сын не благодарит, он лишь испуганно смотрит на отца. С каждой секундой молчание становится все мучительнее.

Наконец мать, придя в себя, встает, кладет руку на плечо сына и просит:

— Сбегай в село, принеси пива или вина.

Мальчик кивает, берет деньги, и дверь за ним захлопывается. Женщина остается наедине со своим бывшим мужем, ничто уже не связывает ее с ним.

— Напрасно ты отослала мальчишку, — говорит слепой.

— Так надо. Я хочу спросить тебя…

— Меня не о чем спрашивать. А этот пьяница еще ответит мне за свою болтовню. Я постою за свою честь. Уж я разыщу тех, кто предал меня, пожалуй, я и сейчас знаю, кто на меня донес: это немецкие красные, их я ненавижу больше всего. Это они выгнали меня из дому, они превратили меня в калеку.

Он вскакивает, устремляется к женщине, но по дороге наталкивается на чемодан. Губы его дрожат, дергаются веки его мертвых глаз.

— Не так я представлял себе свое возвращение, — жалуется он. — У меня нет никого, кроме вас. А мальчишка ведь он же наш сын.

Женщина судорожно глотает подступивший к горлу комок, но тут же снова берет себя в руки.

— Это не твой сын. Несколько минут назад я поняла, что воспитала его совсем иначе. У него не может быть такого отца, как ты. Пока мальчик не вернулся, забирай свои вещи, свой нож и уходи.

— Послушай. — Он в нерешительности стоит перед женщиной. — Думаешь, я все это делал охотно?

— Ты это делал. Сколько же всего крестьян вы убили?

— Сколько? — Он пытается увильнуть от ответа, но она настойчиво повторяет свой вопрос. — Да, пожалуй, немало! — Лицо его снова ожесточается. — Не я тебя, так ты меня — таков закон жизни!

— Нет, не таков!.. — Женщина вдруг бледнеет и отворачивается. — Ты убийца! Ты убил моего мужа!

Мальчик открывает дверь. Он не пошел в село, а остался у двери и все слышал. Он решительно стаскивает с себя коричневый костюм в светлую полоску.

В ту же ночь он отвел слепого в Ферхфельде, не обменявшись с ним за всю дорогу ни словом. Под утро он вернулся. В лучах восходящего солнца справа и слева от дороги вихрем вздымался песок. Снова танки были здесь, снова маршировали солдаты, а на горизонте виднелись силуэты пушек. Казалось, будто у этой самой реки не было кровавой развязки войны — повсюду слышался лязг гусениц, тарахтение моторов, раздавались резкие выкрики команд и пулеметы отбивали ритм. Только берег совсем осиротел: Эльба теперь пограничная река, а там, на другом берегу, лежала незнакомая Йоргу Доббертину страна…

Скоро в суде будет слушаться дело. Обвиняются те, кто убийцу посмел назвать убийцей. Пожилой сердитый судья, знакомясь с материалами, неожиданно обнаружил там свое имя. Право же, он лично никогда бы не стал ворошить прошлое. Однако история эта получила слишком широкую огласку, и виновные в конце концов должны быть найдены. Искать их надо среди тех, кто предал эту историю огласке. В числе обвиняемых четырнадцатилетний мальчик, сын вернувшегося домой легионера. Мальчика этого довольно часто видят в обществе человека, который в округе слывет за красного.

Мартин Фиртль.

Песочные часы.

(Перевод Г. Гаева)[12]

Когда забот у тебя полно и за все душа болит, время летит, дни, недели, месяцы так и бегут, не замечаешь прибавила ли, убавила ли в весе, много ли седины в волосах, но вдруг — стоп! — спохватишься: что, опять пришла весна? Опять наступило лето? А я все жду и жду и утешаю себя: надо быть наготове, все лучшее еще впереди. Что бы на тебя ни обрушилось, жди счастья, радости и неожиданностей. Не будь наивной, в жизни сотни концов и начал, они другой раз сплетутся и такой клубок завяжут, что диву даешься. Но радостей в нашей жизни больше, и пережить немало доводится, не спорю, но радостей — больше всего. И я твержу себе: если уж ты, голубушка, дотянула до шестидесяти четырех, не дай застать себя врасплох, тогда сердце, как счастье привалит, и не разорвется. Но нагрянет нечаянная радость, и меня всю перевернет, себя не помню от счастья, сожму руками голову и чувствую, как кровь в самой крошечной жилке бьется. И держу в руках заказное письмо или телеграмму от него, и забываю, где я и что вокруг, и только, дура старая, спрашиваю себя: что это наша почта стала такой расторопной?

Вот и нынче пришла от него телеграмма, от телеграммы я всполошилась, и что ж — снова заломило в костях. Каких-нибудь два часа, разве их хватит, чтоб приготовиться к его приезду? Два? Что я толкую о двух часах, всего-то полтора, час с небольшим. А ключ в фартуке? Нет. Ах, да. Где же? Когда я привыкну наконец к этим нежданным посланиям? Все валится из рук, все как есть, а я стою и стою в его комнате как неприкаянная и не знаю, с чего начать. Дважды в неделю — вечером, после работы, — я прохожусь здесь тряпкой и веником и болтаю с ним, как прежде, бывало, только про себя. Тряпка и веник в руках, но с чего начать? Всякий раз, как я прибираюсь в его мансарде, меня одолевают одни и те же мысли.

В четырнадцать он сам соорудил себе эту комнатушку. От лампы на потолке до циновки на полу, все сделано его руками, каждый гвоздь заработал честным трудом, каждую карту на стене, каждую планку. Не всегда я при том была, но знаю: стащить он ничего не стащил. И зачем бы, после войны вокруг всякая всячина валялась без присмотра, без хозяина. А в его руках всякий обломок превращался в чистое золото. Вот эту проволоку он покрутил разок-другой в руках — и готова стойка для пробирок. Я уж не раз пожалела — с такой-то фантазией ему бы на рояле играть. Или хотя бы на флейте. А куда он приложил свой талант? Вытачивал бесшумные собачьи свистки вот на этом верстаке и за каждый приносил домой буханку хлеба. А что верстак возле постели, где это видано, скажите на милость? Сон и работа в свое удовольствие в одном углу! Но я ничего не стала менять в его комнате, даже вонючую бунзеновскую горелку не выкинула.

И все же поднимусь в мансарду, и опять она какая-то новая, а другой раз — будто Кришан вчера только уехал. И каждая вещь на месте, хотя уехал-то он давно. Но историю своей жизни он мне оставил.

Да вовсе она не такая, как ты рассказываешь, утверждает Кришан. Послушать его, так он знает ее лучше меня. «Да-да, мама, вот так обстоят дела, — говорит он, а сам лукаво посмеивается. — Одним глазом гляди назад, а другая — вперед. А еще лучше — смотри вперед в полтора глаза. И вообще выше голову, надо разом и наш мир и наше время взглядом окидывать и не хныкать, от счастья еще никто не умирал». Вот так скажет, а потом чмокнет меня сюда и сюда, хитрец. Не может без фокусов. Сорок лет за плечами, первый секретарь парткома, пора вроде бы и бросить озорничать. В двадцать лет я на это сквозь пальцы смотрела, тогда он нескладный был такой, узкоплечий. Да и в двадцать пять не возмужал еще. Может, мы навсегда остаемся немножко детьми?

Торшер, пожалуй, сразу же задвину в дальний угол. Тем, где он сейчас стоит, Кришан станет потрошить свой портфель, вытряхивать из него все подряд: мыло, полотенце, философский журнал, пять-шесть номеров «Горизонта», смятый иллюстрированный журнал, а иной раз даже стихи. Да еще какие! Одни разрублены в лапшу, другие перемешаны в винегрет, а на вкус попробуешь — ни горечи прошлого, ни аромата наших дней, не стихи — трава. Кришану же все приходится переваривать. А началось это три года назад. Приехал к нему поэт — написать кантату о Кришановом руднике. Пришлось сыну, кроме документов и протоколов, читать еще и стихи. Я в то время гостила у него, была в отпуске. Поэт каждый вечер торчал у Кришана, а потом еще и композитор приехал и профсоюзные работники, даже шахтеры заглядывали. Только директор присылал научного сотрудника. И так каждый божий день. Иной раз казалось: вот-вот полезут друг на дружку с кулаками. Оказывается, нет, просто у них мужской спор разгорелся, и горе мне, попробуй я их удерживать. И уж совсем беда, когда они принимались разучивать кантату и композитор их то и дело прерывал, учил, где там у него пиццикато. А стихи были совсем простыми, мелодия сама рождалась из слов, и я не раз, заслушавшись, забывала поставить чайник. Ром они доливали сами, меня к этому делу не подпускали. И весь сыр-бор ради двух-трех стишков. Кто бы мог подумать?

Ну вот, потом Кришан женился, поздно, очень поздно, да все-таки собрался, сделал милость, а свадебной фотографии так и не было. Вот ведь чудило — взял такси, усадил в него невесту и отправились куда глаза глядят, а где бензин кончился, там и расписались. При этаком озорстве откуда уж свадебной фотографии взяться? Подметай не подметай в комнате, прибирай не прибирай, а без портрета новобрачных стена голая и неуютная, никаких воспоминаний об этом счастливом дне. «Может, воспоминания нынче не в моде?» — спрашиваю я себя. Так ведь без них не обойтись, не прожить, а без добрых — и подавно. Да разве мне бы дотянуть без них до шестидесяти четырех?

А вот на этой карточке Кришану семь, его сфотографировали в день рождения — за два дня до начала войны! Мы с ним уехали тогда погостить к моей сестре Катарине в Тюрингию, на солнышко да на воздух. На редкость теплый август выдался в тех местах, дни — один к одному, по ночам дождь, спали мы в боковушке, окна круглые сутки настежь, лес — сразу за домом. Как-то утром Кришан, а он всегда был первым на ногах да и сейчас рано встает, нашел в качалке у рукомойника мертвую белку. Бросился ко мне: «Мама! Проснись! Погляди-ка, мертвая белочка!» — Голос дрожит, сам белый как мел. «Вот уж нашла место умирать», — подумала я и тут увидела пустую, в клочья разодранную коробку из-под драже с коньяком. Поднесла белку к уху — так и есть. Она даже похрапывала. «Да она пьяная», — сказала я Кришану. «Пьяная?» — недоверчиво переспросил он. И тут мы как расхохочемся. Кришан обнял меня и давай кричать: «Ура! Она пьяная!» Казалось, земля кружится у нас под ногами, до того нам было хорошо. И тут в комнату вошла Катарина. Помню только ее глаза и черные тени под ними. Катарина сказала: «Война».

Разбойник-ветер еще, чего доброго, разорвет мне гардину, а рама смахнет будильник с подоконника. Ты, будильник, перестань грозить мне стрелками. У меня еще час, а там перед калиткой просигналит Кришан, устроит фарами настоящую иллюминацию. А может, привезет нынче своего завклубом, товарища Куно. Вот когда в доме дым коромыслом! Они отсылают шофера еще в Меркерслейтене и семнадцать километров до дому шагают пешком. Марш против старости, так они это называют. И все, о чем не доспорили за последние месяцы, выкладывают друг другу. А в споре оба не святые, боже избавь! Ко мне доберутся усталые как собаки — и сразу в сад и об одном молят: воды, воды, из ведер, из кадок, из бочек — подавай им океан воды. И это двое солидных мужчин, вдвоем они. считай, уже шесть раз бегали за акушеркой.

Что ж, для Куно я достану раскладушку, ее убрать быстрее, чем поставить. Я ведь знаю, они и в кроватях будут спорить. Мне порой сдается, что Кришан нарочно собирает вокруг себя таких людей, как Куно. Они его все время подхлестывают, одну за другой мысли подкидывают и жить спокойно не дают своим беспокойством. Куно как раз из таких, до всего ему есть дело, во все должен вмешаться. Все не по нем, все несовременно — в его клубе, понятное дело. «Не отрывайся от действительности, — говорит Кришан, — думаешь пробить в Совете Министров дворец культуры, как в Дрездене? Держи карман шире!» — «Мне он даром не нужен, — оскорбленно отвечает Куно, — эта коробка уже через двадцать-тридцать лет устареет. Прошли времена, когда человека в зрительном зале два часа обрабатывают со сцены. Он хочет сам участвовать в событиях, сам влиять на них». Вот тут-то начинается их спор, а уж расходятся они вовсю. При этом находят слова позаковыристее, толкуют о пропорциях и концепциях, все такое, о чем простому человеку думать некогда. Правда, я иногда размышляю об этом, только мысли мои проще и яснее. В конце-то концов, мне надо иметь собственные суждения. Иногда я прислушиваюсь к их спору и замечаю, что они и внимания на меня не опрощают. Считают, пожилая женщина, о коммунизме с ней надо говорить с оглядкой. Обращаются со мной точь-в-точь как учитель Кляйнхемпель в вечерней школе, всегда оскорбительно-мягкий. Не спорю, в шестьдесят четыре года нелегко научиться рассуждать последовательно, но когда, слава богу, поймешь что к чему, то видишь: ты — хозяин собственной жизни, можешь сам распорядиться годами, что прожить осталось.

Ах, опять этот злосчастный ящик от тумбочки, а все моя забывчивость. Он каждый раз открывается все хуже и хуже, уж не счесть, сколько я собираюсь снести его к столяру. Старику Земишу тут пройти раз-другой рубанком, нечего мне по нему кухонным ножом чиркать. Лучше уж выслушаю его ехидные вопросики: «Ну, как дела у твоего партийца? Все еще за государство голова болит? Он хоть здоров? Это главное. Здоровье надобно при любом императоре». Будто я не знаю, что Земиш в августе шестьдесят первого опоздал на последний поезд. Пришлось распаковывать чемоданы и снимать рубанок со шкафа. Я считаю — ему повезло: остался порядочным человеком. Да и кому же, кроме него, подстругать мне ящик от тумбочки. Не будь Кришан таким упрямцем, я б купила что поновей. Но он твердит свое: «Нет, оставь все как есть. Я ведь бываю от случая к случаю, зачем нам новая мебель?» Да уж семь месяцев, как носа не кажет.

А вот когда Кришан домой притащил этот пыленакопитель, ему было, наверно, лет семнадцать. Клубок корней; точно злобный гном превратился в корешок. Сзади — вылитый прусский генерал в треуголке, а положишь эту штуковину на ладонь, она словно косится на тебя, ну что твоя крыса из подпола. С какой стороны ни посмотришь на эту корягу, она каждый раз предстает в новом обличье. Чудеса да и только, а порой жутковато становится, будто что-то примерещилось. Я иной раз обхожу этот чурбак, как в детстве деревенского жандарма. Кришан привез корень с плотины, что строилась у Айбенштока, оттуда же и девушку привез. Косы длинные, черные, и вся — будто хористка из русского ансамбля. Вот была для меня радость, я всегда желала в дом невестку, мне этого хотелось еще больше, чем ему. Но так скоропалительно! Оглянуться не успел, как девушку завел! Нет, такие темпы не по мне, я ведь говорю, Кришану было только семнадцать. Но стоило нм познакомиться, и он влюбился по уши.

Как-то мне пришлось отправиться к нему в горы, он лежал в больнице с переломом бедра, поскользнулся при погрузке бревен и попал под колесо. Беда стряслась в середине зимы, и какой зимы! Но меня ничто не могло удержать, в кромешной тьме, в метель выехала, во рту — ни крошки, в кармане — ни гроша. И уже у самой цели, в Блауентальском лесу, наш автобус застрял в заносах. Мы сидели там тридцать один час, а когда наконец приехали, у меня вся левая нога была отморожена. Впору было ложиться рядом с Кришаном на больничную койку.

Так вот, тогда я и познакомилась с этой чернявенькой, да в первый раз увидела, как Кришан с ума сходит. Он из-за нее утро с вечером перепутал, даже про собрания забывал. А она, не долго думая, взяла да и сбежала с плотины, когда стройка была в самом разгаре. Я уже вернулась домой, не знаю, как он там, в своей времянке, перенес этот удар. Запить он не запил, нет, никогда он не пил, если, бывало, его клали на лопатки. А меня и по сей день жуть берет, когда я смотрю на этот чертов корень.

Вот так, слово за слово, перебираю я прошлое и вдруг спохватываюсь — упрямые стрелки отмахали еще четверть круга. Счастье, что хоть немного времени осталось. Спасибо Фридриху, это он прогнал меня нынче со склада, когда принесли телеграмму. «Я и один управлюсь, — сказал он. — Если ты раз в полгода возьмешь два часа за свой счет, комбинат переживет. Ты вдова, да еще в пенсионном возрасте, и вправе позаботиться о родном сыне. Ступай же, ступай!» Хоть Фридрих и моложе меня на пять лет, но понимает нашего брата, и не оттого только, что это записано в постановлении или по долгу службы, нет, он говорит что думает, без нравоучений, этого у него не отнимешь. Вот меня и бесит, что над его именем измываются. Во всех цехах и отделах его зовут Ф. Второй. Слушать тошно: Коллега Ф. Второй. А пристыдишь их, начинают оправдываться, говорят, это-де чтобы отличить его от завкадрами — тоже Фридриха, что, мол, двух Фридрихов для одного коллектива многовато. Просто им лень хорошо вести себя. Я ведь не придираюсь ко всяким сокращениям, что в ходу у нас на предприятии, и сквозь пальцы смотрю на такую, скажем, глупость, как «мехцех». Но Фридрих не заслужил, чтобы с ним обращались как с маркой сигарет или с грузовиком — спереди две арабские цифры, сзади две римские. Главное, что человек заслужил свое честное имя.

В этом Кришан меня понимает, хотя и тут до конца не соглашается: «Это все мелкие камешки на пути, мы их уберем по ходу дела, главные силы нужны нам, чтобы брать приступом высоты». Когда Кришан говорит о высотах, он подразумевает будущее, уж я‑то знаю. Прежде, бывало, я так и этак раздумывала над его словами, пытаясь понять, что же он разумеет. Не оттого вовсе, что он напускает на себя важность, когда говорит, вовсе нет. Да и не представляю его на трибуне, хотя, конечно же, выступать ему приходится. Бывает, на собрании наш технический директор, поговорив этак не меньше часа, вдруг единым духом выпивает стакан минеральной воды, у меня мурашки по телу бегут: разгоряченный, а вода как лед — то-то его прихватит! Но дома у меня трибуны нет, да и Кришан не из тех, кто говорит на двух языках: одним — на собраниях, другим — у себя дома. Даже о высоких материях, таких, как будущее, он говорит без пышных фраз. «Все, что мы собой представляем, мама, мы приносим из прошлого — наш опыт, наши ошибки, наше воспитание, паши достижения. И пожалуй, некоторые накладные расходы. А будущее не дает нам никаких задатков, оно дает нам только время, которое еще не истрачено. Делаем мы ставку на наш опыт и хотим его использовать — так одновременно должны взять кредит у будущего. Только оно распоряжается временем».

Все будущее да будущее, а вот у меня в руках напоминание о прошлом, о последних двадцати годах. Отбойный молоток подарили Кришану шахтеры, когда получили орден. Золотые руки трудились над этим молотком, сразу видно. К ним бы еще да золотую голову! В орнаменте выгравирована надпись: «Храня добрую память — о тебе и твоих заслугах. Твои бывшие, не забывающие тебя друзья из бригады Бруно Бритце». Ну, словно бы открытка, что вручали до первой мировой войны при конфирмации. А ведь текст составляли здоровые люда со здравым рассудком. Когда же наконец мы научимся писать так же просто, как разговариваем?

Всякий раз, как я беру этот молоток в руки, я вновь и вновь думаю, как же так полупилось, что Кришан попал именно на шахту и не хотел знать ничего другого. С гор из Айбенштока сразу подался под землю, на рудник. Первое время я глаз не могла сомкнуть по ночам, все мне виделось, как Кришан под землей в черные бреши заползает с большущей лопатой, согнувшись в три погибели. От такой работы и хворь схватить недолго, богатырем он никогда не был. А когда он первый раз в пересменок пришел домой, так нос задрал, будто центр Вселенной открыл: «Там землю познаешь изнутри, — восторженно говорил он. — Или ты схватить ее за холку, или ты под копытами». Я все боялась, думала, зачахнет он в этом колодце, из сил выбьется, надорвется. А случилось все наоборот. Первое время он стал мне каким-то чужим, но скоро, уже через год, я увидела его в новом свете. Мне неожиданно под силу оказалось его заветные мысли понимать, сочувствовать его сокровенным желаниям. Но тогда же начались и наши споры. «Что ты мне все толкуешь о шахте, — говорила я. — Да понимаешь ли ты, что такое настоящий завод. какие у нас мощные станки!» А этого ему, боюсь, ни в жизни не понять, разве что рассудком. Как раз теперь, когда скоро лето, я прихожу на работу задолго до начала смены, цех готовой продукции весь залит солнцем — цех новый, окна во всю стену, и новые вырубные прессы так и сверкают темно-зеленым лаком. Не знаю, есть ли где в мире такие станки. Ну, может, где конструкторы придумывают и лучше, так уж всегда бывает. Только я стою и стою перед нашими, глаз оторвать не могу, любуюсь ими и тихонько поглаживаю блестящий металл. Необыкновенно пахнет от прессов маслом, и я внезапно ощущаю, сколько вкладывает человек своего труда в такую машину. Одна, без спешки я прохожу по цехам — наш склад лежит на другом конце, в четвертом корпусе, рядом со сборочным, — прохожу мимо станков и в каждом открываю его особую прелесть. «Вот, — думаю, — еще одна частица нашего сердца уходит в мир, и к этим машинам станут люди и будут делать с их помощью новые машины, и так без конца, на протяжении всей жизни. А начало было положено у нас, под нашей крышей. Каждая гайка, каждый болт, — думаю я. — прошли через мои руки. По крайней мере по моим накладным».

Да попробуйте втолковать это Кришану! Послушать его так на белом свете существует только шахта, его шахта разумеется. А надоест ему дразнить меня и мои станки, он принимается за старое: «Руда, железо — всему начало…» — и что-нибудь в таком духе. Ну может ли взрослый человек быть таким упрямым? Пусть он в горной академии испортился, но в высшей-то партшколе ему бы надо поумнеть. Уж самое позднее — как женился, а женился он и впрямь поздно. Да я никак не разберу, стоило ли ему так долго ждать. В мои времена он такой женщины, как Карола, не нашел бы — где уж! — только вот хорошо это или плохо? А может, тут во мне дело? Кому охота в своих старомодных взглядах сознаться, в том, что отстал от жизни. Фридрих, правда, утверждает обратное. Я‑де гожусь для нашего времени куда больше, чем многие из этих молодых вертихвосток, и еще он говорит, что я ему, кажется, нравлюсь. Дважды в год он пожимает мне руку, в день рождения и на 8 Марта, но потом сразу же хватает работу в руки и три дня едва словом со мной перемолвится. Разве это так плохо, что я ему по душе? Карола тоже хвалит меня, ни за что, говорит, не дашь мне моих лет, но не очень я ей и верю, уж слишком бойкая она да веселая. Сомневаюсь, чтобы она пошла на жертву ради Кришана. Не как женщина, не как его жена, такую жертву он вообще бы не принял. Но ведь порой попадаешь в такое положение, не знаю, но разное случается, сам того не хочешь, ну вот, скажем, Фридрих и я и что мы нравимся друг другу. Бог свидетель, в общем-то, я верю в Каролу, да и в Кришана тоже. А вот мучаюсь: уживутся ли друг с другом, больно непоседливы оба. Очень уж бойка эта Карола, ох и бойка! Врывается в комнату, и весь мир точно с ней вместе, кажется, руку протянула всего-то, а ты уж в ее власти. Вот, говорят, из ничего ничего и не будет. В принципе, может, и так, а вот Кришан Каролу буквально из ничего получил, из воздуха, так сказать, эта фотография служит тому доказательством. То был сотый прыжок Каролы — фотограф ее, верно, лежа снимал, — кажется, она летит прямо в руки Кришану. Она и потом прыгала, ни много ни мало, восемьдесят семь раз. А когда я размечталась о внуке, уехала в Ленинград — учиться в университете. Она радовалась белым ночам, Кришан — ее открыткам, а мне оставалось сложа руки ждать, когда в семье появятся дети. Ожидание, известно, мука-мученическая, еще моя мать говорила. Через три года наконец Кришан привез свою ученую Каролу, в семье народу прибавилось, да и на новое прибавление забрезжила надежда.

Будильник нужно подвести, пока завод не кончился. Если в комнате остановились часы, то и время как будто остановилось. Кришан купил будильник в Москве: «Давай, мама, жить по московскому времени, лучше чуть убегать вперед, чем отставать».

«Доведется ли мне повидать Москву?» — думаю я иной раз. Люди все куда-то едут и едут, может, и я съезжу когда-нибудь на Волгу, или на Белое море, или в Латвию? Дурацкие мечты, куда уж мне. Это молодым положено такие вопросы задавать и тем, конечно, кто сам ездит. Картинки — они и есть картинки, хоть техника нам кое-что прямо в дом преподносит, а все равно объездить, да посмотреть, да пощупать, да понять должен человек сам. Карола с неба слетела в наш дом, а куда, в какие страны света разлетятся мои внуки? Поедут учиться, как мать? Может, в Гавану, или на берега Нила, или будут кружить на льдине вокруг Северного полюса? Чего-чего только лет через двадцать-тридцать не будет летать вокруг Земли и звезд? Может, запустят второе Солнце в небо? Ах, какие у меня внуки, я‑то нежданно-негаданно двоих получила, близнецов Катю и Лутца, каждый весит вдвое больше отца в том же возрасте, цветущие малыши.

Поставила ли я тапочки на нижнюю полку в шкафу? Нет, там стоят старые сапоги Кришана — еще с той поры, как он был в рабочей дружине. Ох уж эти сапоги! Мне стало жутко, когда я их увидела, ведь война недавно кончилась. А может, я не хотела понять, что мужчины становятся солдатами и берут в руки винтовку, а не обнимают жен. Невыносимо мне было видеть на нем сапоги. И он это, похоже, чувствовал, но набрался терпения, не стал спорить со мной. Когда же наконец его терпение дало плоды, когда приняла я разумом и сапоги и винтовку? Уж не помню, что вразумило меня, то ли фото сожженных детей на рисовых полях, то ли Фридрих, он сроду не носил мундира, а тут тоже натянул сапоги. А может, сама жизнь подсказала мне, что это и есть счастье — засыпать вечером и просыпаться по утрам на мирной земле, работать и быть счастливой, и что необходимо и разумно — стоять на страже нашей работы и нашего счастья с винтовкой в руке. Счастье узнаешь, когда встретишься с ним лицом к лицу, а горе нужно знать загодя, прежде чем оно вошло в твою жизнь, только так можно от него оборониться. Кришан все это лучше меня знает, кому, как не ему, знать. «У партийного секретаря должно быть сто рук и сто глаз, — говорит Фридрих, — это его призвание. Он должен туда свои силы приложить, — добавляет Фридрих, — где основа человеческого счастья. Ведь счастье преображает человека, а люди — творцы своего счастья и когда-нибудь будут принимать его как само собой разумеющуюся награду». Я знаю, это правда, так и будет, Фридрих так говорит, а уж Кришану я верю во всем. Ну вот, и снова мне вспомнилась история жизни Кришана, правда, добралась я до середины, но я ее без конца вспоминаю. Нынче — иной, чем вчера, а завтра — другой, чем сегодня. Всякий раз, как протираю стекла, я вижу на фотографиях одно и то же лицо, но всякий раз вспоминаю его жизнь по-новому. Я вспоминаю ее такой, как мне хочется, и вправе так поступать. Никто этого права не имеет, кроме меня, это мое преимущество, и никто не может запретить мне это, даже Кришан.

Отнести, что ли, дорожку в сад и там почистить? С тех пор как я ношу очки, всюду в квартире мне видятся грязь и пыль, наваждение какое-то, на старости лет я словно помешалась на уборке. И вовсе не потому, что Кришан обидится. Даже если застанет меня в саду с дорожкой в руках, что же? Он заворочает глазищами, выкинет какое-нибудь коленце, поцелует меня сюда и сюда… Что это никак мотор тарахтит? Машина? А я проболтала все время, только собой занималась! Так и есть, машина! Значит, Кришан не оставил ее в Меркерслейтене, значит, он приехал без Куно, а если пешком не шел, значит, и не устал и не умаялся. Стало быть, приехал один. Или… или вообще не приехал? Да ведь это автомобиль нашей почты, этот желтый попугай! А из него вылезает Антон Гурлевиц, будущий почтовый советник Гурлевиц с двумя звездочками на воротнике. Что у него в руках, телеграмма? Ну да, клочок бумаги, не письмо. Уже тысячу раз так бывало: сообщит, что едет, а через два часа — на попятный, вот ведь моду взял. А может, приедет попозже? Или еще что? Да-да, Гурлевиц, я бегу, бегу, только принеси добрую весточку. Минуточку терпения. Да не трезвонь ты, Гурлевиц, как сумасшедший, ворота ведь не заперты!

Рольф Шнейдер.

Защитительная речь.

(Перевод Е. Маркович)[13]

Да, конечно, то, что я совершил, должно казаться ужасным. Никто мне не сочувствует, все, на что я могу рассчитывать, — это та бесстрастная вежливость, какую выказывает мне мой тюремный надзиратель. Уже несколько недель он чуть ли не единственный человек, с которым я общаюсь, я вижу его ежедневно, вдыхаю исходящий от него запах свежего ржаного хлеба со смальцем, сдобренным жареным лучком, чуть подсоленным, с перчиком и лавровым листом, — еда, которую он явно предпочитает всем прочим. Я уже привык к его белому пухлому лицу, с удовольствием слушаю тихий, бесцветный голос, каким он сообщает мне всевозможные пустяки, мелкие происшествия из жизни тюрьмы предварительного заключения; при этом он тактично избегает даже малейшего намека на то, почему я нахожусь здесь, под его надзором, но я не заблуждаюсь, он так же осуждает меня, как и все прочие. Вот и сейчас он сидит подле меня, взгляд выцветших карих глаз бездумно устремлен в бесконечность, а язык с легким присвистом выковыривает налипшие между зубами крошки ржаного хлеба со смальцем — теплая волна знакомого гниловатого запаха лезет мне в рот. Я и сейчас охотнее всего слушал бы его голос, но все помещение заполнено пламенной речью моего адвоката. Надзиратель ее не слушает, это не входит в его обязанности.

Мне тоже нелегко следить за речью моего адвоката. Факты, которые он излагает, хорошо мне известны, ибо он говорит о моей собственной персоне, о событиях моей собственной жизни. Даже слушатели — судьи, адвокаты и все судящие — достаточно о них наслышаны за последние дни: при допросе свидетелей, при зачитывании обвинительного акта, и в искусно построенных фразах моего защитника им трудно найти что-нибудь новенькое. Время от времени я напрасно пытаюсь прочитать на обращенных ко мне лицах действие его пламенных формулировок. Меня не удивляет, что я не обнаруживаю ровно ничего.

И пока мой защитник говорит (а говорит он весьма пространно), я воображаю некий умудренный жизнью трибунал, коему отдано на рассмотрение мое дело. Я ведь не киногерой какой-нибудь, мужественный и жестокий красавец, способный всколыхнуть тайные вожделения всех женщин в зале, я и не затравленное чудовище, убийца-святоша из книг Достоевского. Внешность у меня скорее заурядная, мне под тридцать лет, лицо бритое, тучноватое, дряблое телосложение, как у всякого, кто ежедневно протирает конторское кресло. В общем, весьма схож с большинством сидящих в зале мужчин; пожелай они разобраться в моем деле, им пришлось бы признать, что и они могли бы совершить нечто подобное, а вот этого они как раз и не желают.

Трибунал, придуманный мной, не смутила бы моя внешность; прежде всего он отвел бы адвоката, подобного тому, который взял на себя мою защиту и все еще бормочет свою речь. Избранный для того, чтобы вникнуть в суть дела, он втайне бесповоротно осудил меня, как и все, и его понимание моих побуждений — не более чем профессиональное лицемерие, заученное притворство. Трибунал, о котором я мечтаю, предоставил бы мне самому сказать свою защитительную речь и, хоть я не мастак говорить, терпеливо внимал бы моим словам. Ведь раз он суд, то он и должен судить по справедливости, которой — увы! — нет для меня на этом свете.

Высокий трибунал (так примерно я начал бы свою речь), я стою перед тобой, обвиненный в деянии, которое ужасает, ибо речь идет о крови, пролита кровь, а кровь всегда ужасает непосвященных. Я ни от чего не отрекаюсь, я добровольно признаю свое деяние. Перед всеми судами мира такое признание свидетельствует в пользу обвиняемого. Но прошу я вовсе не о смягчении приговора — приговор мне сейчас безразличен. Высокий трибунал, я молю лишь о том, чтобы меня поняли.

На допросе я дал только скудные сведения о себе и о своей жизни. Защитительная речь предоставляет неоценимую возможность еще раз подробно осветить всю жизнь обвиняемого, следовательно, в данном конкретном случае — мою. Как известно, я родился и провел свои юные годы в скромной семье статистика. Мой отец, рьяный, ожесточенный жизнью служака, был кошмаром моих детских лет. Когда вечером он возвращался домой, измотанный девятичасовым жонглированием цифрами, мерами и весами, при виде меня загорались его белесые глаза, которые перешли ко мне до наследству. Белесая голубизна впивалась в свое подобие, вспыхивала лихорадочным огнем, затягивала и росла, росла, утверждая себя, больший возвышался над меньшим, безмолвно высасывая из него признание во всех грехах, содеянных или только замышленных. Огненный луч пронизывал мутно-белесую глубину отцовских глаз, приоткрывал синие губы, и оттуда с шипением вылетали клубы бранчливой злобы и ругани, подавляемые в течение девятичасового рабства; рука хватает трость, паника, погоня, грохот опрокидываемых стульев, попытка улизнуть в подвал, побои, рыдания. Теперь я многое ему прощаю, я и сам изведал, что такое девятичасовая отсидка в конторе под колпаком молчания; тогда я еще ничего об этом не знал, а если бы знал, это знание было бы ни к чему — пока сам не подрастешь, не поваришься в жизненном котле, все бесполезно, ежевечерние муки так или иначе не стали бы для меня от этого легче.

Отец мой был страстным любителем природы, он стремился к разрядке и обрел ее в коллекционировании жуков, уплощенных, выпуклых, усачей, жужелиц; он запихивал их в коробки, а после обеда накалывал на булавки ж помещал под стекло, снабжая каждый экспонат по-бухгалтерски аккуратненькой этикеткой. Я сопровождал отца в его походах; быстрый шаг, поиск, ловля усмиряли его бешеную вспыльчивость, воскресные дни были бы мирными, если бы не память и не затаившееся ожидание.

Мои воспоминания о матери гораздо более радостного свойства. Уже глаза ее были другими: огромные, нежные, карие, темно-карие с желтоватыми искорками на молочно-белом фоне глазного яблока, осепенные длинными черными ресницами на чуть смугловатом, молочно-бархатистом и молочно-нежном, гладком, украшенном ямочками лице. Я обожал мать, и еще сегодня тогдашний ее облик умиляет меня. Была она высокой, пышной, округлой и мягкой, никогда не носила жестких туфель на стучащих каблуках, а только мягкие домашние башмачки, и ее теплая плоть легко колыхалась от каждого шага. Ходила она легкими бархатными, молочко-бархатными шажками, если можно так выразиться.

Высокий трибунал, ты, верно, уже отметил, как часто и, казалось бы, неуместно я употребляю в своей речи слово «молочный». В самом деле, мое самое раннее и блаженное воспоминание о матери — это то, как она кормит меня своим молоком. Мне известно, высокий трибунал, что психологи упорно отрицают способность к воспоминаниям в столь нежном возрасте, так сказать на стадии непосредственно послеродовой. Но я со своей стороны на этом настаиваю. Грудь моей матери, брызжущая молоком, пышная, мягкая, щедрая, была вовсе не похожа на те женские грудки, которые сейчас у нас в моде и повсюду выставляются напоказ: остренькие, тугие, торчащие вперед, натертые всевозможной косметикой, взнузданные массажем, они явно чужды своему исконному назначению — я их терпеть не могу. Нет, высокий трибунал, грудь моей матери, и мягкая и упругая в одно и то же время, сразу давала понять, зачем она создана: словно вся сотканная из молока, она была грудью кормилицы, удобно выгибалась навстречу и щедро дарила то, что всегда обещала. Мои младенческие губы обхватывали розовую плоть, мягко смыкались вокруг сосков, из которых обильно и свободно вытекала белая эмульсия, теплая, как сама эта плоть, и содержащая в растворенном виде и жиры, и витамины, и кальций — все, что способствует усиленному росту и развитию сосунка; семь месяцев я впивал эту живительную влагу по нескольку раз в день, никакие предрассудки психологов не замутят этих теплых, нежных и добрых воспоминаний, прекраснейших в моей жизни. В результате подобной заботы я был образцовым, великолепным младенцем, впрочем, мое фото в полугодовалом возрасте, господа судьи, хорошо вам известно.

В детстве я был, как говорится в сказках, кровь с молоком. Уже мой младенческий вид вызывает в памяти эти слова: кровь с молоком, именно в том смысле, в каком они употребляются в сказках. Но и молоко, и кровь присутствовали в моей жизни также и в ином, в самом прямом смысле слова. Постарайтесь, господа судьи, наглядно представить себе мои детские ощущения: аромат теплого молока, наполняющий комнату, сладковатый, летучий, — он исходит от уже описанной мною материнской груди и, пройдя через пышущее здоровьем тельце младенца, придает приятный сладковато-ореховый запах даже замаранным мною пеленкам. А рядом с этим была кровь: она капельками выступала под иглами шприца, которые вводила в мое тело стерильная, насухо вытертая рука врача на стерильно-белой накрахмаленной простынке. Коробки, в которые отец впоследствии заставлял меня укладывать пойманных жуков — жужелиц, усачей, уплощенных в выпуклых, пропахли молочными препаратами Дюделера, ибо отец служил статистиком на его предприятии. В воскресенье после обеда жуков накалывали на булавки, и их черная кровь брызгала на клеенку кухонного стола, а длинные булавки с цветными головками, похожие на иглы шприцов, от которых проливалась моя кровь, с треском протыкали хитин на крыльях жука. Сладкие сбитые сливки, приготовленные к обеду нежными руками матери, и вечерние побои отца, оставлявшие кроваво-красные подтеки на моей коже. Молоко и кровь. Сказочное блаженство в сказочные кошмары.

Нечто сходное содержали и мои грезы, на которых я, подрастая, вплывал в жизнь. С ранних лет привыкнув к природе, я стремился к ней и в одиночку, бродил, смотрел вокруг, включаясь в сумятицу птичьих криков, вдыхая запахи смол, вглядываясь в проплывающие картины из облаков, в сплетения корней и мха. На встречных букашек я не покушался — пусть ползают без помехи, живут своей букашечьей жизнью вдали от смертоносных игл. Меня привлекали растения, не все, а лишь некоторые, например одуванчик, и вовсе не из-за хитроумного устройства его семян, маленьких пушистых парашютиков, летающих по ветру, а затем садящихся и жадно внедряющихся в плодородную землю, — гораздо больше меня интересовал стебель одуванчика, из которого, если его сломать, выступало белое молочко. Я слизывал его, оно горчило на вкус. При этом одуванчик полезное растение, из молодых его побегов можно приготовить недурной салат для тощих мясоненавистников. Но были и другие, из которых текло похожее молочко, — молочай, длинный стебель с узкими игольчатыми листьями, я знал, что он ядовит и пасущийся скот его обходит. И среди грибов встречался один, называвшийся ложный рыжик, пластинчатый гриб, если его сломаешь, тоже сочится аппетитное, на деле же ядовитое и горькое молочко, а на съедобном собрате этого гриба в аналогичном случае выступает кровь — остро-пряная жидкость очень приятного вкуса. Я с удивлением наблюдал это, лежа в зарослях кислицы, среди нагретых солнцем камней, и в голове у меня текли покойные летние мысли, смешиваясь с теплыми летними запахами: понятия путались, добро и зло менялись обличьями, кровь была доброй, молоко ядовитым, брезжила сказка. Тогда я обращал свои взгляды в мир высших животных — млекопитающих, одно название уже притягивало меня с необоримой и таинственной силой; у этих все было близко и родственно, понятия обретали привычные границы, я с умилением смотрел на кошку, кормящую котят, на жеребят, сосущих кобылу, и снова погружался в свои ранние младенческие воспоминания: мать, молоко, мираж, слова на «м»; язык буквы «м», милый, напевный; теплый, питающий, оберегающий мир «м».

Надобно сказать, что я не был хорошим учеником. В намерения моего тяжелого на руку отца входило непременно вывести меня в люди, я должен был достичь чего-то большего, чем положение простого статистика у Дюделера, и мое противодействие этим намерениям бесило отца и толкало на все новые акты жестокости. Были и другие обстоятельства в моей юности, не связанные ни с молоком, ни с кровью, — постоянные разговоры о Дюделерах, не в связи с запахом, исходящим от молочных коробок, важно было самое имя Дюделер, речь шла о Дюделере-отце, Дюделере-сыне и внуке, о фирме «Дюделер» с ее оборотами, об их счетах, которые мой отец обрабатывал, как статистик. Кроме того, если разговор обращался ко мне, фигурировала некая сберегательная книжка, загадочная величина и мощная сила, предназначенная защитить меня, заведенная на мое имя; я долгое время не знал, откуда она взялась, да и не интересовался, знал только, что завели ее не мои родители, и сделано это было с единственной целью — вывести меня в люди, помочь мне сделать карьеру, но, поскольку я обнаружил несостоятельность уже в самом начале этой карьеры, что же будет, думал я, со сберегательной книжкой?

Так я рос, господа судьи. Квартира моих родителей помещалась в одном из стандартных домов рабочего поселка фирмы «Дюделер», поблизости от реки, где воздух всегда сырой, а весной и осенью, когда начинается половодье, вода угрожающе подступает к домам. Наш сосед, высокий дюжий человек, всегда оглушительно смеявшийся и в несметном количестве потреблявший пиво, работал тогда упаковщиком в цеху готовой продукции Дюделера: у него была дочь, Марион, чье хныканье я слышал еще ребенком через тонкие степные перегородки, а на соседнем балконе постоянно сушились ее рубашечки, трусики и юбчонки, и на пол балкона с них капали звонкие капли. Визгливое перемазанное красноносое существо, которого я всячески сторонился, — такой предстает она в моих самых ранних воспоминаниях. Правда, к тому времени, о котором я сейчас поведу речь, она существенно изменилась.

Это было послевоенное время. Я забыл сказать, что мой отец был призван в армию, воевал два года и «пал смертью храбрых». Мать состарилась, увяла, она жила теперь на вдовью пенсию и немного подрабатывала штопкой и переделкой старых вещей; своими мягкими башмачками она неслышно нажимала на педаль швейной машины. Отец же Марион не только вернулся с войны живым и здоровым, но и вновь стал работать у Дюделера и, как все служащие фирмы, получал на работе банки с дюделеровскими продуктами, главным образом с «Солдатским питанием». Возможно, он еще и крал их, в цеху готовой продукции это было вовсе не трудно. Марион выросла, расцвела, из мокроносой писклявки превратилась в ладную девицу, вызывающе гремела банками дюделеровского «Солдатского питания», которые таскала с собой в сумке, смеялась, сверкая белыми зубами, перебирала свои светлые косы, заплетенные так туго, что они легонько потрескивали, и ее белая кожа сверкала чистотой и пахла хозяйственным мылом. Все лето она носила хлопчатобумажные, до хруста накрахмаленные белые блузки, топорщившиеся, как белые халаты врачей, которые приходят делать уколы; спереди блузка заметным образом округлялась. Я был покорен этим треском, и блеском, и смехом. Я встречал ее, заговаривал с ней, делал круг я встречал ее снова, шел рядом один-два квартала и прощался, чтобы назавтра проводить ее еще дальше и побыть с ней еще дольше. Я виделся с ней и в течение дня, и по вечерам, спускался с ней в подвал нашего общего дома. Подвал этот постепенно подтачивала и разрушала сырость с реки; там пахло подмокшими угольными брикетами, куски штукатурки, обращавшейся в кашицу, звонко падали на отсыревшие каменные ступени, от широких деревянных полок несло гнилью, пустые пыльные банки подмигивали, как слепцы, а бледные картофельные ростки, торчавшие сквозь решетчатые дверцы, напоминали пальцы мертвецов. Здесь мы были совсем одни, откуда-то из-под земли до нас доносился глухой рокот реки. Марион смеялась, сверкая белыми зубами, и протягивала мне банку с дюделеровскими «Сгущенными сливками», я всегда был голоден — разве могли в те годы прокормить жалкая вдовья пенсия и доходы от штопки? Я был жаден и нетерпелив, пытался вскрыть хлюпающую банку сначала осколком кирпича, который крошился у меня в руках, затем ржавым гвоздем, по неловкости засаживая его себе в палец, а Марион смеялась и сверкала зубами. Наконец я все-таки достигал цели и присасывался к одному из двух отверстий. Жидкость была сахаристой, жирной и теплой, согретой девическим телом Марион, и она согревала меня. Блаженно чавкая, я сидел на корточках, и меня укрывала разъеденная сыростью подвальная стена, на которой подрагивали серебристо-серые чешуйницы; сочащаяся сырость обостряла ощущения, желания бурно росли, как в теплице: теплый молочный запах, теплая мягкая Марион, снова мир на «м», уже не мать, а Марион в своей топорщившейся блузке, белоснежной, как халаты врачей; блузка потрескивает, тугие косы потрескивают, моя рука сначала осторожно гладит косу, ползет по ней вверх, затем вниз, огибает плечо и подбирается все ближе к открытому вырезу блузки, к теплой коже, к соблазнительной округлости, меньшей, чем та, памятная мне из дней детства, более упругой и чуть покачивающейся от легкого дыхания; моя ладонь не знает покоя, она поглаживает, массирует — все бессознательно, копчик моего указательного пальца пружинит на кончике соска, который становится торчком и тоже пружинит, это вызывает отклик — сладострастное попискиванье Марион, но, увы, ничего более существенного, на что я смутно надеялся; отрезвленный, я отстраняюсь и бегу вон из подвала, из душной сырости, из царства чешуйниц, от раскисшей штукатурки, от ожиданий и разочарований, но раскачивание моего пальца надолго застревает в памяти Марион, она не может освободиться от этого ощущения и, хотя я длительное время ее избегаю, постоянно меня проследует.

За четыре года я с грехом пополам одолел два класса реального училища. План вывести меня в люди был отставлен, к тому же в живых не было того, кто более всех на нем настаивал; да и сберегательная книжка, эта прежде мощная сила, обессилела, обесценилась, потеряла свою мощь в результате инфляции. К счастью, фирма «Дюделер». обуреваемая социально-филантропическими идеями, взяла меня на работу как сына своего погибшего служащего, и я занял место отца или какого-то другого выбывшего из строя статистика.

Высокий трибунал! Я достиг того пункта моего повествования, когда необходимость настоятельно требует подробнее рассказать о Дюделерах, чье имя столь часто здесь упоминалось. Дюделеры были энергичным, крепким и предприимчивым кланом. Когда-то они сошли с гор, покинули пастбища и долины — племя альпийских пастухов, издавна привыкшее иметь дело с молочными и пищевыми продуктами. Говоря «крепкий», я имею в виду прежде всего старика Дюделера, основателя фирмы, который, по рассказам, в лучшие свои годы был грубым, закаленным непогодой мужланом с огромными ручищами и сквернословил, как извозчик. В ту пору, когда я его узнал, он уже превратился в противного, наполовину парализованного старикашку; время от времени его прокатывали в кресле по коридорам административного корпуса, а по пути он злобно бранил служащих и щипал молоденьких секретарш. Дюделер-сын только частично перенял физическую силу старика, а внуку от нее уже вовсе ничего не досталось, зато оба они, и сын и внук, унаследовали от основателя фирмы заметную слабость глаз, прогрессировавшую от поколения к поколению; младший Дюделер, мой ровесник, носил круглые очки с толстыми стеклами в черной оправе — от них глаза его казались слезящимися и выпученными, как у совы, к тому же лицо отливало желтизной, а кожа была жирной и прыщеватой.

Душой дела, несомненно, был средний Дюделер, сын основателя фирмы и бессменный руководитель всего предприятия. Старик в свое время ограничился тем, что организовал широкую закупку молока у окрестных крестьян; позже он пытался наладить маслодельный промысел, но потерпел неудачу; больший успех имела сыроварня. Но только средний Дюделер после своего вступления в дело в качестве младшего шефа придал предприятию особый стиль и размах. После нескольких провалившихся попыток с изготовлением мясных консервов, из-за которых он на несколько лет рассорился с отцом, ему посчастливилось напасть на идею дюделеровского консервированного молока и сгущенных сливок, широко доступных по цене, и они имели успех. После этого он получил возможность расширить фирму, стал выпускать еще и «Сладкие сгущенные сливки Дюделера», предприятие росло, но ему не хватало последнего, завершающего успеха.

Такого успеха удалось достигнуть с выпуском дюделеровского «Порошкового молока для новорожденных» — эти круглые голубые банки и обернутые целлофаном пакеты, на которых изображена головка розового, смеющегося младенца, до сегодняшнего дня выставлены на прилавке всякой уважающей себя аптеки и бакалейной лавчонки. Именно этот продукт сделал Дюделеров богачами, фирма выросла неизмеримо, в ней были заняты теперь многие сотни рабочих и служащих, открывались новые лаборатории, в которых трудились дипломированные специалисты-пищевики: молоко взбалтывали в пробирках, подвергали действию различных реактивов, испытывали все новые смеси, идеи которых рождались в деятельном мозгу среднего Дюделера.

Во время войны Дюделер быстро переключил свое предприятие на снабжение армии. «Сливочный шоколад Дюделера» предпочитали в авиации, пилоты-истребители в большом количестве поедали укрепляющие нервную систему плитки этого шоколада, прежде чем взмыть в облака за победой или смертью. Для наземных боевых частей предназначалось дюделеровское «Солдатское питание» следующих трех разновидностей: сладкое — концентрированная, витаминизированная, обогащенная углеводами молочная каша; особо питательное — свинина с макаронами в сметанном соусе, с тертым сыром; обеденный набор — наиболее популярный сорт консервов: большая банка с тремя отделениями, перегороженными фольгой, в которых помещались сладкий молочный суп, гуляш в сметане и сладкий же сливочный пудинг с ванилью. До последнего дня войны производство этих консервов шло полным ходом, так что, когда замолкли пушки, склады оказались набитыми битком; как я уже упоминал, фирма долгое время распределяла солдатские консервы среди своего персонала, чья преданность от этого возросла беспредельно — в дни самой острой нехватки рабочей силы после войны Дюделеры отнюдь не страдали от недостатка рабочих. Я забыл упомянуть, что в упаковку всех продуктов, начиная от «Сливочного шоколада» и кончая тремя разновидностями «Солдатского питания», обязательно вкладывалась маленькая рекламная картинка. Нет, не фотография красотки, какой-нибудь белокурой секс-бомбы, дюделеровские методы рекламы были гораздо утонченнее. На картинке была изображена головка того самого смеющегося младенца, что красовался на голубых пачках дюделеровского детского порошкового молока, и, таким образом, под серыми шинелями незаметно поселялась тоска по родине, по семье, по зачатию таких вот младенцев, и она подспудно грызла солдат до тех пор, пока не стало возможно снова без помехи зачинать детей и откармливать их дюделеровским порошковым молоком до таких вот роскошных экземпляров, как младенец с рекламной картинки.

Когда я занял кресло статистика в дюделеровском административном корпусе, было еще голодное послевоенное время. Я сделался регулярным потребителем дюделеровского «Солдатского питания», предпочитая вопреки распространенному вкусу банки со сладкой его разновидностью. Кстати, в то же самое время соседская девица Марион тоже начала свою работу у Дюделеров в качестве младшей секретарши — заведующей картотекой складов. Дюделер выпускал тогда дюделеровские «Обезжиренные молочные таблетки» и дюделеровский «Заменитель какао», продукты не столь калорийные, но пользовавшиеся огромным спросом: в некоторых районах страны они выдавались лишь по специальным талонам продовольственных карточек. На каждом дюделеровском продукте была все та же головка смеющегося младенца — довольно-таки нелогично, ибо детское питание было здесь ни при чем, к тому же младенец смеялся теперь на весьма низкосортной серой бумаге, из которой выпирали опилки, а печать с грубым растром искажала его черты; но Дюделер в своей рекламе смотрел далеко вперед, и время, безусловно, подтвердило его правоту.

Через год после моего вступления в должность статистика в деятельности фирмы произошла значительная перестройка. Откуда-то вынырнули и замелькали на прилавках знакомые голубые банки и пакеты, извлеченные то ли из запасов отдельных бакалейщиков, то ли с главного склада фирмы — ввиду изменения экономической конъюнктуры. Все это были товары многолетней давности, но ведь при правильном хранении срок дюделеровского «Молока для новорожденных» поистине безграничен, и родители, на чьи души неприметно влияли рекламные картинки дюделеровского «Солдатского питания» и грубые растровые изображения послевоенных времен, как и следовало ожидать, покупали его с величайшим энтузиазмом. А лаборатории уже полным ходом работали над созданием совершенно новых, невиданных дюделеровских продуктов. Остатки «Солдатского питания» раздавались теперь бесплатно в сборных пунктах для возвращающихся на родину военнопленных, за что Дюделеров превозносила пресса. Именно с тех пор и пошли толковать о прогрессивных социальных устремлениях фирмы, и еще сейчас, когда предприятие посещают специалисты по производственной психологии, тамошний психологический климат, пресловутая атмосфера, признается образцовым.

Из меня вышел, могу сказать без преувеличения, вполне толковый статистик. В последующие годы я сдал все обязательные экзамены и на шестой год своей деятельности, хоть мне минуло всего лишь двадцать лет, был назначен заместителем старшего статистика фирмы, причем мне был поручен статистический контроль за всем сбытом, растущим из месяца в месяц. Приблизительно тогда же приступил к делам младший Дюделер, внук старика, и ему отвели кабинет во втором этаже административного корпуса. С глазами навыкате, с лоснящимся от жира лицом восседал он за новомодным письменным столом, и Марион, дочь нашего соседа, по его личному желанию была назначена его секретаршей. Именно в это время на рынок были выброшены новые дюделеровские продукты, разработанные в его лабораториях, расхваленные отделом рекламы и с обычным тщанием изготовленные на его предприятиях: «Детская молочная каша Дюделера» в порошке, «Детское порошковое молоко Дюделера», предназначенное для младенцев, вышедших из грудного возраста, «Цитрусовое порошковое молоко Дюделера» — чуть подкисленная молочная смесь для младенцев, находящихся на искусственном питании, и, наконец, поистине бесконечная серия дюделеровских «Детских овощных пюре», куда входили все мыслимые виды овощей — от моркови до шпината — с добавлением печенки и куриного мяса или без них. Головка смеющегося младенца на этикетке гарантировала постоянный спрос и самое восторженное отношение матерей.

Оглядываясь назад, я не могу припомнить каких-либо значительных событий частного характера, происшедших со мною в те годы. Слишком уж тесно была моя личная судьба связана с судьбой фирмы «Дюделер»: каждый новый продукт я встречал страстным интересом, с замиранием сердца следил за его путями на рынке продуктов питания и ощущал огромную радость и облегчение, когда мог установить по счетам, что смеющийся младенец на голубом фоне вновь одержал решительную победу над конкурентами. По вечерам я посещал дюделеровские курсы повышения квалификации, чтобы углубить свои профессиональные знания и расширить общий, непрофессиональный, кругозор. Два вечера в неделю я пел партию баритона в хоре дюделеровских служащих. Любовь к природе, унаследованную от отца, я бескорыстно поставил на службу фирме, основав и поначалу даже возглавив дюделеровскую секцию туризма; впоследствии некий орнитолог-любитель из отдела рекламы обошел меня благодаря более солидным специальным познаниям, тем не менее в роскошно изданной «Истории фирмы Дюделер», вышедшей ко дню ее сорокалетия, черным по белому стояло, что именно я являюсь основателем секции. Все прочие формы общения между людьми мне претили. Несколько раз, под давлением двух теноров из хора, я посетил вместе с ними сомнительное заведение, которых немало и в нашем городе. Сидя на высоком табурете у стойки бара, я давился, глотая водку, и надрывно кашлял, выплевывая непривычный мне сигаретный дым. Музыкальные автоматы дико орали. Напившись, я каждый раз уходил с какой-нибудь доступной девицей во мрак ночного города, но размалеванные девицы, от которых несло дешевым одеколоном, грубо меня осмеивали, находя, что слишком уж усердно я шарю у них под блузкой, а в остальном мои мужские достоинства весьма умеренны.

Следует упомянуть, что отпуска я проводил в излюбленных туристами странах: Австрии, Швейцарии и Италии, пользуясь услугами специального дюделеровского бюро путешествий. Разморенный, я жарился там на пляжах и жадно разглядывал южных женщин, которые лицом и телосложением смутно напоминали мне мою мать. Обычно я бывал рад, когда снова возвращался домой, входил через проходную на территорию фирмы и вдыхал знаковый сладковатый запах молочного порошка. Так текло время. Я был поистине идеальным членом дюделеровской общины, себе во благо внося свой вклад в достохвальную атмосферу предприятия.

Двадцати шести лет я женился. Женой моей стала Марион, дочь нашего соседа, того, который оглушительно смеялся и лил несметное количество пива. Честно говоря, я и теперь не могу понять, что побудило меня к этому. Почему я женился на Марион? Поведение мое в то время было таким, что я мог бы и не жениться. Как же это произошло? Правда, Марион запомнила нажим моего пальца с той самой встречи в подвале; тайно и упорно она стремилась вновь ощутить его, пока не добилась своего. Не стоит и спрашивать, какие еще были причины, короче, в двадцать шесть лет я женился. Скоро — увы, слишком скоро после нашей свадьбы — у Марион случились преждевременные роды: она упала с подоконника — до сих пор толком не знаю, зачем ей понадобилось на него лезть, я так никогда и не спросил у нее об этом; из соседней комнаты я услышал грохот и крики, она лежала на полу, бледная, скрючившись и вся дрожа, и с громким стоном старалась вытолкнуть из себя плод. Что мне оставалось делать? Я бросился сломя голову к ближайшему телефону-автомату; ожидание, вой сирены, больничная карета, двое мужчин в стерильных халатах, а меж ними носилки, покрытые стерильной же простыней; вверх по лестнице, вниз по лестнице, на обратном пути на носилках дергается сплошной клубок стонов, закрытый белой простыней, меня игнорируют. Снова вой сирены, потом тишина, мне осталось только пустить в ход ведро и тряпки. Так кровь снова вошла в мою жизнь, долгое время омывавшуюся одним только молоком, пусть сухим порошковым молоком фирмы «Дюделер». Пожалуй, во мне должно было проснуться недоверие? Этого не случилось.

Высокий трибунал! Я позволю себе на секунду перевести дыхание, прежде чем вновь примусь за свой рассказ, подойдя к важнейшему и решающему этапу моей жизни, закончившемуся тем, из-за чего я и стою здесь перед вами. Началось это год назад. Марион разрешилась сыном. Уже более полугода он предоставлен исключительно заботам моей матери, которая живет вместе с нами, но, кажется, я забегаю вперед. Да будет вам известно, высокие судьи, что в ферме «Дюделер» все важные даты в семьях служащих отмечаются не только ближайшими сотрудниками, но и руководством, что отчасти способствует пресловутой атмосфере. Обычно эти дела берет на себя младший шеф — с глазами навыкате и лоснящейся кожей, — но возможно, в связи с тем, что у Дюделера служил еще мой отец; возможно, по какой-то иной причине поздравить меня с рождением сына в нашу комнату явился сам средний Дюделер. Коллеги почтительно привстали со своих мест, а шеф прошел прямо к моему столу, энергично потряс мне руку, подслеповато моргая, и, явно торопясь, приветливо поздравил от имени фирмы. Я послушно кивал в такт его речи, но вдруг в изумлении поднял голову, уловив следующие слова: «Поглядим, поглядим, принесет ли он нам такую же прибыль, как вы, любезнейший, да, да…», причем под местоимением «он» явно подразумевался мой сын. Я помолчал немного и ответил смущенно, приноровляясь к образцовой атмосфере:

— Вы слишком высоко цените мои скромные заслуги, господин Дюделер.

Теперь пришла его очередь устремить на меня изумленный взгляд.

— То есть как это скромные? — спросил он, мигая подслеповатыми глазами, затем сообразил, громко хмыкнул и добавил поспешно: — Вы имеете в виду вашу работу? Но я говорил не о ней. Совсем не о ней.

Мое удивление было непритворным.

— О чем же? — спросил я.

— О картинке.

— О какой картинке?

— А как же, — смеясь еще громче, пояснил Дюделер, подслеповато мигая. — Ваше фото, любезнейший! Что, совсем позабыли?

Я уловил недоумевающие взгляды моих коллег — трех бухгалтеров из отдела сбыта и двух машинисток. Тут во мне зародились кое-какие смутные догадки, но я ответил вежливо:

— Не имею ни малейшего представления.

Дюделер весь затрясся в припадке неудержимого смеха:

— Ваше фото, милейший. Младенец на наших банках — ведь это вы.

Сослуживцы — три бухгалтера и две машинистки — захлопали глазами от неожиданности.

— Ах, так, — промямлил я.

— Вы в самом деле ничего не знали? — сквозь смех спросил Дюделер.

— Наверное, просто позабыл, — ответил я вежливым тоном, снова приноравливаясь к атмосфере.

— Позабыл… — неистовствовал Дюделер. — Наша лучшая реклама… Позабыл.

Он с трудом подавил смех, вытащил из кармана обычные полагавшиеся в «этом случае талоны на бесплатное «Порошковое молоко для новорожденных Дюделера», протянул мне сберегательную книжку, которую фирма всегда заводила на имя младенцев из семей особо заслуженных работников.

— Вот книжка, — сказал Дюделер, издав еще один короткий смешок. — Конечно, не то что ваша тогда, но все же…

Я не задавал более вопросов, только кивнул в знак признательности, ибо уже догадался, что сберегательная книжка моего детства, та самая мощная сила, средство вывести меня в люди, хранила на своем счету сумму, за которую отец продал Дюделерам мое фото.

Это предположение подтвердилось во время краткой беседы с матерью. На мой вопрос, как это я до сих пор ничего не знал ни о происхождении дюделеровского рекламного младенца, ни о причине такого вклада на сберегательной книжке, она ответила уклончиво, намекая на естественную в этой ситуации неловкость и отвечая на мои догадки с приличествующей случаю стыдливостью. Но теперь я уже все знал и пытался справиться с тем, что узнал, — это знание вызвало во мне поток самых противоречивых чувств, которые я старался примирить в своем разгоряченном мозгу, а тем временем произошли новые волнующие события, их надлежало сопоставить и согласовать со старыми, и они давали мне обильную пищу для размышлений. Сынок наш рос, и жена моя Марион, которая все эти годы, даже в первые годы нашего брака, не покидала своего поста в приемной младшего подслеповатого шефа с лоснящейся кожей, временно прервала свою работу, воспользовавшись предоставленным ей послеродовым отпуском — отпуск этот был щедро увеличен фирмой «Дюделер», обуреваемой прогрессивными идеями. Марион целиком посвятила себя благополучию ревущего красного комочка человеческой плоти. Постепенно красный цвет кожи сменился нежно-молочным, морщинки разгладились, под ними наросли пухлые подушечки, а рев сделался осмысленнее, сигнализируя о голоде или мокрых пеленках; мать моя была для Марион самой квалифицированной помощницей по уходу за младенцем, но, к собственному, к моему и к общему нашему горю, не смогла передать ей то ценное свойство, с помощью которого когда-то столь легко и естественно меня осчастливливала. Усилием воли нельзя вызвать то, чем обделила природа, и я со вздохом вспоминал о собственных бесплодных стараниях в подвале нашего дома, где падала размокшая штукатурка и торчали мертвые пальцы картофельных ростков. Мой сын, после нескольких недель тщетных томительных попыток получить то, что ему причиталось от природы, был переведен на «Порошковое молоко для новорожденных Дюделера» — я получал его по талонам, и повсюду в нашей квартире громоздились теперь банки и обернутые в целлофан пакеты со смеющимся младенцем, которым был я сам.

Честно признаюсь, высокий трибунал, что сначала факт моего тождества со знаменитым дюделеровским рекламным младенцем наполнил мое сердце вполне законной гордостью. Ежедневно я имел удовольствие бесчисленное количество раз встречаться с самим собой, приветственно заглядывать в собственные смеющиеся глаза и удивляться своей розовой упитанности тех далеких времен. Этот факт как-никак выделял меня из безымянной толпы дюделеровских служащих: хотя большинство из них не знали меня по имени, всем решительно был знаком мой внешний облик — мое лицо, пусть из далеких прошлых времен, было в обращении в тысячах экземпляров; изображение весомее имени, смех сильнее слова, чем были бы сами Дюделеры, имя «Дюделер», без моего запечатленного навеки младенческого естества? Взгляды моих сотрудников были исполнены тайного почтения. Когда я проходил по коридорам дюделеровского административного корпуса, тайные взгляды летели мне вслед, вызывая приятное щекотание между лопатками. Это было время душевного подъема, и я с наслаждением, хоть и без огласки, смаковал преимущества, которые оно мне давало.

Но счастливая пора быстро миновала. Моему сыну исполнилось уже полгода, а развивался он крайне плохо. Часто приходили по вызовам врачи, приставляли стетоскопы к сотрясающемуся от плача тельцу, отводили слезящиеся веки и с неодобрением отмечали, что ребенок недостаточно прибавляет в весе. По их совету мы сменили «Порошковое молоко для новорожденных» на «Цитрусовое молоко» — служащим Дюделера оно также выдавалось бесплатно; считалось, что это молоко неоценимо для ослабленных детских организмов, но в случае моего сына оно не помогло, и визиты детского врача стали у нас в семье обычным явлением. Наряду с замедленным ростом врач обратил особое внимание на глаза ребенка — и не как на симптом какого-то внутреннего недуга, но как на самостоятельный дефект; врач щелкал своими стерильными пальцами перед самым носом младенца, держа их и дальше и ближе, но почти не удавалось привлечь его внимания, на движущуюся лампу малыш тоже не реагировал, смена света и тени ничего не давала. И когда все медикаменты, вводимые в пищеварительный тракт, оказались бесплодны, мы наконец узнали диагноз — сначала неразборчиво прошамканный врачом сквозь гнилые зубы, затем, с помощью латинских сокращений, обозначенный в истрепанной медицинской карточке: зрение ребенка заметно ослаблено.

Вот здесь-то, высокий трибунал, во мне стало просыпаться подозрение. По времени это как раз совпало с тем моментом, когда Марион, моя жена, снова вышла на работу в приемную подслеповатого младшего шефа с лоснящейся кожей, а младенец был полностью передоверен заботам моей матери. Я говорю подозрение, но скоро оно перешло в догадки, затем в горькую уверенность, в мучительный гнев, отравляющий все созерцание ребенка, орущего и не прибавляющего в весе, несмотря на «Порошковое молоко для новорожденных» и «Цитрусовое молоко Дюделера», а может быть, именно из-за них, хотя то была рискованная, убийственная мысль, все последствия которой я еще не решался для себя осознать; итак, ребенок прибавлял в весе плохо, значит, продукты Дюделера отнюдь не «воспроизводят в точности состав материнского молока», как то было написано на банках и пакетах; кто сосал материнское молоко, выглядел иначе — как я, например, веселый и круглощекий на своем знаменитом фото. Следовательно, дюделеровская реклама лгала и моя фотография тоже лгала, ее употребили во зло, ее осквернили наряду с тем святым, что питало меня в пору моего младенчества и было самым теплых, самым дорогим моим воспоминанием: добрая, щедрая грудь моей матери была осквернена и употреблена во зло.

Стоит ли говорить, что я перестал петь в хоре, отказался от посещения вечерних курсов и секции туризма. Наталкиваясь на свое младенческое фото, я нарочито отводил взгляд, но безуспешно, ибо, куда бы я ни глядел во владениях Дюделера, я всюду видел себя. Возможно, мои коллеги да и прочие служащее Дюделера заметила мое угрюмое настроение, а может быть, любое отличие, теряя новизну, переходит в свою противоположность, представляясь смешным и ничтожным, возможно далее, что подействовали обе эти причины в сочетание с третьей, мне не известной: так или иначе, взгляды, которые я на себе ловил, под огнем которых я проходи, от которых бежал, были теперь пропитаны насмешкой, добродушной или алой «Младенчик, вечный младенчик!» — безмолвно дразнили меня эти взгляды, и разве сам я внутренне не признавал их правоту? Постоянные встречи с самим собой были бы мучительны даже и без этой лжи, вопиющей с моего фото, но последняя все усугубляла: преследуемый самим собой, я томился весь свой рабочий день, чтобы поскорей бежать с территории Дюделеров домой, но и там меня подстерегали дюделеровские продукты с моим изображением; безвозвратно минули те времена, когда во время любой отлучки я тосковал по державе Дюделеров а жаждал скорейшего возвращения. Я мог бы, конечно, поделиться своими переживаниями с женой, но воздерживался, боясь, что она не поймет меня, я воспринимал ее как живой упрек: ведь тогда в подвале, среди раскисшей штукатурки и картофельных ростков, я уже распознал ее несостоятельность и мог бы предугадать возможные последствия, которые потом столь губительно сказались на нашем малыше; порой я был близок к тому, чтобы открыться матери, но перед ней я всякий раз чувствовал себя ребенком и все еще ощущал ее стыд во время разговора о происхождении дюделеровского рекламного младенца; лишь изредка, когда она с моим незадавшимся, вечно орущим сыном на руках взглядывала на меня с состраданием, мне чудилось, что она молчаливо меня понимает. Итак, прибежища надо было искать где-то еще, но где? Даже если просто бродить по городу, по нашему городу — резиденции фирмы «Дюделер», на каждом шагу тебя подстерегает дюделеровская реклама: на стенах, на тумбах огромные рекламные плакаты — «Молоко для новорожденных Дюделера», «Цитрусовое молоко Дюделера», а в центре каждого на привычном голубом фоне — мое младенческое фото, чудовищно огрубленное гигантским увеличением, с сеткой растра розовато-телесного цвета. Я страдал, проглатывая свое страдание вместе с образцовыми душевыми обедами в прекрасно оборудованной столовой Дюделера, где все тот же я в виде младенца смеялся своим издевательским смехом; я едва мог дышать в этом воздухе, пропитанном молочными испарениями, который я так любил прежде: молоко стало ложью. молоко стало ядом, я вспоминал свои детские встречи со злым, ядовитым молоком — гриб ложный рыжик, траву молочай, и впервые при мысли о ложном рыжике я подумал о доброй крови, подумал иначе, чем раньше. Мне казалось, что теперь я понял причину отцовского гнева: ему-то было известно, что образцовый рекламный младенец Дюделеров — собственная его плоть и кровь, и, верно, он чувствовал себя одураченным, мучился этим, а потому избегал причины своих мук или гонялся за мной с тростью; позже я отказался от этой мысли: во-первых, отец знал, что делал продавая мое фото Дюделеру, а во-вторых, в те далекие дни, когда отец служил в фирме, ни продукция Дюделеров, ни их реклама еще не достигли столь чудовищных размеров. Зато я теперь стал ненавидеть отца, продавшего мое фото, одновременно, сам уже тридцатилетний, чувствовал себя своим отцом, ненавидя себя, младенца; путаница эта преследовала меня и во сне, где отцы с Дюделеровым лицом гонялись за ненавистными младенцами с лицом отца, к великому сокрушению моей юной пышнотелой матери с доброй грудью кормилицы.

Бежать, но куда, если даже самое верное прибежище — сон — не спасало меня от преследования? Я стал часто ходить в кино, прибежище бедных, в жажде забыться и перенестись в блаженное Средиземноморье, в залитый кровью Бронкс, но там до начала основного сеанса запускали рекламный фильм, в котором юная мать с улыбкой протягивала ложку «Детского овощного пюре Дюделера», объясняя его состав и превознося достоинства до тех самых пор, пока под хвалебный лепет детского хора не появлялось мое фото и росло, наплывая на зрителей. Я сломя голову бросался прочь из кинотеатра, проходил мимо рекламных плакатов «Цитрусового молока Дюделера» с моим гигантским лицом, еще издали замечал световую рекламу над заводами Дюделера, где неоновыми трубками розовато-телесного цвета был обрисован в ночи контур моего младенческого лица; я не курил, не переносил крепких напитков, мне оставалось только брести домой, к орущему ребенку, которого вместо пищи вскармливали ложью, я тупо глядел там на банки «Молока для новорожденных» с моим изображением и на обороте рекламки «Детского овощного пюре», все с тем же пресловутым младенцем, обнаруживал торопливо начертанные каракули отсутствующей жены. И меня обуревал панический страх перед следующим утром, перед запахом молочного порошка, перед дюделеровской рекламой, перед дюделеровскими служебными бланками, на которых тоже было отпечатано мое лицо.

Что-то должно было случиться, силы мои иссякали.

Я пошел в приемную среднего Дюделера, проскочил мимо обалдевших секретарш и встал перед письменным столом всесильного владыки, который, щурясь, смотрел на меня своими подслеповатыми глазками.

— Это вы? — спросил он.

— Да, это я, — отозвался я.

— Что угодно?

— Известно ли вам, — начал я сдавленным голосом, — что происходит с несчастным младенцем у меня дома?

Дюделер молчал. Он глядел на меня, и его могущественная дюделеровская рука начала чуть заметно вздрагивать, дергаться и странным образом ерзать по крышке стола.

— Так вам известно? — промямлил я.

— Говорите, — хрипло приказал Дюделер. — Поглядим, что можно сделать.

— Все ложь, — заявил я.

— Гм, гм… — отозвался Дюделер.

— Я казался вам подходящим объектом для лжи.

— Сколько? — спросил Дюделер, и его рука снова задергалась и медленно поползла к чековой книжке.

— Ничего мне не надо.

— Чего ж вы хотите?

— Откажитесь от вашей картинки, — решительно потребовал я.

— От какой картинки?

— От фото младенца на вашей рекламе.

— Но почему? — в недоумении вопросил Дюделер, мигая подслеповатыми глазками.

— Почему? — насмешливо повторил я. — Я не желаю, чтобы мое фото служило лжи! Я требую, чтобы его сняли! Я хочу вновь принадлежать самому себе.

Мгновение Дюделер сидел неподвижно; его рука, только что метавшаяся между телефоном и чековой книжкой, замерла. Затем он начал хохотать, сначала нерешительно, как бы колеблясь, потом все громче, торопясь и захлебываясь, рука его подпрыгивала на столе, хохот перешел в звериный визг. «Ах так!» — закричал Дюделер, поднялся, все еще взвизгивая от хохота, достал связку ключей и отпер сейф; продолжая смеяться, он вытащил папку, с громким смехом сдул с нее пыль, открыл и с громким визгливым смехом протянул мне документы о продаже моей фотографии с подписью моего отца. «Договор!» — прокричал он, визжа от смеха, он, Дюделер, хорошо заплатил за мое фото, он ни при чем, если деньги обратились в ничто, никто не мог предвидеть; он надрывался от смеха, рука его победно танцевала на документах, он орал смеясь: «Никогда!» — «Еще чего, отказаться от моей великолепной рекламы! — орал он. — Я еще не сошел с ума!» — орал он, пофыркивая, орал, и смеялся, и весь сотрясался от смеха.

И тогда я убил его. Единственно, что по сей день огорчает меня, — это способ, каким я его убил: орудие убийства должно было быть тонким и острым, как те иглы, на которые мой отец накалывал жуков, разбрызгивая их черную жучью кровь, как иглы шприца и заостренный металлический конец трости, от которых у меня проступала кровь; но ничего похожего не оказалось под рукой, ведь я совершил свое деяние неожиданно, без всякой подготовки; не было тонкого острого стилета, о котором я иногда мечтаю задним числом, на столе стояла какая-то бронзовая статуэтка — женщина с пышными формами, я схватил ее и с силой обрушил на череп Дюделера. Но результат был хорош: кровь, пролившись, отомстила за ядовитое молоко, и основные тона моей жизни снова обрели былую гармонию.

Высокий трибунал! Я подробно и честно рассказал историю своей жизни и историю своего деяния. Все было именно так, как я говорил. Не обращайте внимания на психиатров, болтающих о каком-то «экстубусе» и разумеющих под этим иглы. Я сказал бы, что все это сказки, если бы слово «сказка» не было для меня столь правдивым и добрым словом. Пойми меня, высокий трибунал, и найди для меня справедливую кару, если то, что я сделал, заслуживает кары. Я же молю лишь о том, чтобы меня поняли, поняли мою жизнь, которой на роду написано было и до конца надлежало быть сотканной из молока и крови, ибо всякая жизнь стремится к осуществлению своего мифа.

Эрвин Штриттматтер.

Валун.

(Перевод Е. Вильмонт)[14]

Это рассказ о сдвинутом валуне.

В придорожной канаве цветет одуванчик, желтый и радостный, как тысячи лет назад. И нет ему дела, чем его считают: ранним салатом, питательным кроличьим кормом или средством, возбуждающим аппетит.

За придорожной канавой расстилается поле, оно уходит вширь и вдаль, даже глаза начинают слезиться, когда вглядываешься в светлый горизонт, чтобы определить, где же это поле кончается.

Сегодня пространство над полем — чернота, высветленная солнцем, то есть просто-напросто синева, и, поскольку звезд сейчас не видно, оно целиком отдано во власть жаворонков и самолетов.

Самолеты, как и жаворонки, и жаворонки, как самолеты, крыльями, на то и созданными, преодолевают сопротивление воздуха, взмывают вверх и парят над землей в пространстве, что зовется небом. Самолеты грозно гудят, а жаворонки завлекательно поют; для поверхностного человеческого слуха трели жаворонков — ничто, а гул самолетов для него — успокаивающее жужжание сытой летней мухи.

Тракторист Вернер Корни четырехкорпусным лемешным плугом лущит стерню кормовой ржи. Он не слышит ни жаворонков, ни самолетов, он слышит только шум своего трактора — многочасовую пулеметную очередь из выхлопной трубы.

Этому парню не подходит имя Корни, вовсе он не иссохший и не искривленный. Стройный, в бриджах и резиновых сапогах, подпоясанный широким, изукрашенным золочеными обойными гвоздиками ремнем, в шляпе с лихо, по-ковбойски заломленными полями, с черным петушиным пером за щегольской кожаной лентой — ни дать ни взять герой романтической литературы, — восседает он на своем железном тракторе, как на коне норийской породы. Товарищи по работе прознали его «книжным червем» за то, что он вечно читает книги и регулярно посещает вечернее отделение сельскохозяйственного техникума.

Цветет одуванчик, заливаются жаворонки, гудят самолеты, а Корни под пулеметную очередь трактора знай себе прокладывает разом четыре борозды — туда-сюда, — словно четырьмя кисточками одновременно затушевывает лист бумаги, из серо-зеленого превращает его в серо-коричневый. И в то же время он предводитель разноперой птичьей процессии. Скворцы идут за ним в поисках червей. Три серые вороны тоже ковыляют в этой процессии, скворцы держатся от них в некотором отдалении — того требуют внушительные размеры ворон и устрашающие клювы (все вместе это зовется силой).

Перепел, вприскочку, как блоха, бежит перед трактором, пытаясь укрыться в серо-зеленой стерне, что не так-то просто.

С каждой минутой становится все теплей и теплей, позади трактора, там, где кончается поле, в воздухе стоит какое-то мерцание, а над шляпой Корни, шляпой с лихо заломленными полями, крутится клубок мыслей. Он возносятся кверху, и там на высоте десяти метров распутывается, ибо каждая мысль устремляется в пространство по своему, заранее определенному пути. Корни думает о перепеле, который, укрывшись в невысокой ржи, мнит себя в полной безопасности и уже собирается вить гнездо. Вот сейчас, думает Корни, ему опять придется куда-нибудь юркнуть и все начинать сначала. А Корни завтра уже нечего будет здесь делать, он управится еще сегодня. Ни одной серо-зеленой полоски не останется на поле, когда он вечером поедет назад в деревню.

Он смотрит на часы, что угнездились в густой светло-рыжей поросли волос на его левой руке, и протирает стекло, оно запотело, оттого что Корни изрядно взмок.

Когда он вспашет это поле и вернется домой, будет очень поздно. Зато в конце месяца он хорошо получит по трудодням. Почитать уже не удастся, разве только самую малость. Он думает о книге, которую сейчас читает. Ее написал человек по фамилии Кант, написал здорово иронично, так что люди вроде учителя Коппа, у которых нет антенн для улавливания иронии, называют Канта «цинистом», не зная, что говорить следует «циник».

Забавная получилась бы штука, если бы верно было то, о чем сейчас думает Корни. А думает он: из каждой хорошей книги тысячи различных читателей делают тысячи различных выводов. Так или иначе, а Корни сделал для себя из книги Канта следующий вывод: надо ему пойти учиться и быть среди людей, с которыми можно поговорить о своих наблюдениях, к примеру о выводах, которые делаешь из чтения книг. Но потом он думает, что лучше ему не идти учиться, поскольку он не очень-то доверяет своим открытиям, наверно, они не более как дурман от запахов земли и бензиновой вони.

И вот он уже вспоминает своего деда. Тот всегда говорил: Корни должны оставаться на месте, потому как там, где ты вырос, ты найдешь все, что тебе нужно. В подтверждение своих слов дед ссылался на кукурузный росток — пересади его, и он перестанет расти, скрючится; но вот о том, что свекла после пересадки растет быстрее, быстрее набирается соков и всего, что необходимо для роста, об этом дед старательно умалчивал.

Корни рассмеялся так, что шляпа с петушиным пером съехала на затылок: ох уж эти дедовы хитрости! Они преследовали одну только цель — заставить потомков сидеть на прадедовском хуторе, как ярь-медянка на медной дощечке надгробия. Его дед пытался возвести в добродетель излюбленную человеческую ошибку, что-де все на свете прочно и постоянно. Он шагал за парой своих лошадей, впряженных в однокорпусный плуг — являя собой картинку из хрестоматии «Пахарь», — и даже расширение вен (они у него были толщиной с карандаш) считал своей неотъемлемой собственностью. И до чего же недоверчиво смотрели его глаза с поредевшими ресницами на внука, небрежно сидящего впереди четырех лемехов и без лошади перепахивающего поле. По сравнению с ревом трактора щелканье дедова кнута было разве что комариным писком. И вот уже новая мысль взвихривается над романтической шляпой Корни: можно ли постоянно возрастающий шум, что создан человеком, отождествлять с громом небесным, тем самым сообщая старым понятиям новое качество. Нет, хочешь не хочешь, а надо идти учиться.

Наверно, от всех этих мыслей у Корни в конце концов разболелась бы голова, если бы вдруг не послышался лязг, за которым последовал толчок, вызвавший в железном теле трактора стон, гулко отдавшийся в тишине, как то бывает в пустых церквах.

Корни привскочил. Плуг повис в воздухе. Мотор заглох. Вот что случается, когда мысли тракториста скачут и вьются над шляпой, вместо того чтобы идти прямо, точно борозда за плугом, как положено во время работы. Но что тут поделаешь, ежели у Корни голова беспокойная, а лущение стерни — работа механическая! Конечно, о любом деле можно думать прямо и четко, думать изо дня в день, покуда не достигнешь в нем непревзойденного мастерства, но Корни вовсе не стремится быть чемпионом мира по лущению стерни, или разве только совсем ненадолго. Его не устраивает вечное, закоснелое чемпионство.

Покуда Корни слезает с трактора, клубок его мыслей, точно клубок топкой шерсти, опять откатывается к деду, которым никак не хотел взять в толк, что верхний слой земли можно вспахать как-то иначе, нежели с помощью однокорпусного плуга, двух лошадок и одного крестьянина, крестьянина, что наподобие грача шагает по борозде, с той только разницей, что грач тут же на месте собирает урожай, а крестьянин, отягощенный знаниями о причинах и следствиях, вынужден полгода дожидаться плодов своего труда.

Корни чувствует свое превосходство над дедом. Он вполне может себе представить, что в один прекрасный день отпадет нужда и в тракторе и в трактористе, а пахать будет какой-нибудь агрегат с дистанционным управлением. Корни мысленно произносит слово «агрегат», потому что любую машину, о которой у нас еще нет точного представления, лучше всего называть «агрегатом».

Но теперь пора разобраться, отчего застрял трактор. Видно, наткнулся на камень или на кучу щебня, а может, и на могильный курган. Вот было бы здорово! Сенсационная находка тракториста! Уже наши далекие предки ели валками!

Но прежде, чем мысли Корни успели сосредоточиться на доисторических вилках, ему пришлось подать трактор назад, вытащить плуг и даже отъехать немного в сторону. Затем он берет лопату и прощупывает размеры валуна. И тут происходит нечто странное. Валун начинает его раздражать. Он расчищает его поверхность лопатой, тем самым возвращаясь к работе уже не деда, а прадеда.

Когда Корни наконец переводит дух, его вдруг осеняет: ведь он уже второй, даже третий раз силится определить свое местонахождение, и ему уясняется, что он стоит на том самом дедовом клочке земли, который его отец сдал в кооператив. На том самом поле, где одно-единственное место никогда ничего не родило. Раньше оно всегда возникало в семейных разговорах и фигурировало в них как нечто неизменное, как проклятое место, и потому все это поле стало называться «чертовым огнищем». Дед внимательно следил, чтобы «чертово огнище» не удобряли ни навозом, ни минеральными удобрениями, все равно ведь там ничего не росло и во время пахоты плуг приходилось двадцать, а то и тридцать раз отрывать от земли перед «чертовым огнищем», а потом снова пускать его в ход, так как любой крестьянин счел бы позором работать на черта.

Корни хочет узнать, насколько глубоко камень уходит в землю, и начинает копать. Земля постепенно делается все более тусклой, серой. Он роет и роет, вот уж и эта работа становится механической. И мысли Корни разбредаются в разные стороны. Он вспоминает, что в детстве ему все же удавалось кое-чем поживиться да «чертовом огнище». Когда на поле уже лежали сухие колосья или мокрая картофельная ботва, он находил там награду за свои труды — фазанье гнездо, например, а однажды ему даже посчастливилось увидеть, как фазанята вылупляются из яиц; в другой раз он наткнулся на перепелиное гнездышко, а многие ли могут похвастаться, что видели перепелиное гнездо? Уж если не на фазанье или перепелиное, то на жавороночье гнездо можно было рассчитывать почти наверняка.

Наконец Корни добрался до подножия валуна. Валун напоминал коренной зуб Земли, а это подтверждало теорию деда, уверявшего, будто валуны растут из земли. Корни знает, что теории его деда в наше время опровергнуты новыми теориями и что геологи до сих пор так и не пришли к единому мнению: кое-кто из них утверждает, что камни при вращении Земли выбрасывает на поверхность центробежная сила; другие приписывают вынос камней «на гора» воде и морозным выветриваниям, иными словами, дезинтеграции.

И вот уже Корни исчез за валом желтого песка. Великану, наверно, показалось бы, что Корни в этом песчаном рву похож на муравьиного льва. Над полем стоит трескучий зной. Корни сбрасывает рубашку, золоченые обойные гвоздики на его ремне тускнеют. Он и думать забыл о трудоднях, которые теряет, возясь с валуном; кажется, он забыл и о том, что к вечеру хотел управиться с этим полем, но зато он вдруг вспомнил, что «чертово огнище» и есть то самое место, где он прятался мальчишкой. Вот, например, ему надо было обирать картофельного жука, который интересовал его лишь постольку, поскольку назывался еще и колорадским жуком. Но колорадский или не колорадский, а кампания по сбору картофельного жука не давала ему дочитать книжку Купера про индейцев. И тогда он прятался на «чертовом огнище»; жаворонки, снующие в поисках корма, читать не мешали.

Корни впал в уныние, оттого что ему предстояло разорить такое хорошее место. Но теперь это убежище Корни уже ни к чему, ибо ныне он принадлежит к людям, проникшимся благой мыслью: сперва надо закончить дневные труды, а уж потом предаваться чтению. Зато после работы ему никто не мешает читать, наоборот, начальство это даже приветствует, что же касается его коллег, то пусть попробуют поскалить зубы!

Раньше дед, застав внука за чтением, говорил:

— Этими дурацкими книжками ты себе вконец глаза испортишь.

Отец:

— Брось ты своих краснокожих! Это неполноценная раса!

Мать:

— Этому твоему Зверобою приходилось целых пятьдесят километров скакать, чтобы добраться до воды. Так тебе-то что стоит пройти несколько шагов до колодца и принести свежей воды для коровы?

Корни рад, что он уже взрослый. А может, и неплохо было бы теперь, когда времена изменились, побыть еще разок ребенком?

Впрочем, что за глупость, разве времена меняются? Они, времена, только высылают вслед весне лето, потом осень и зиму, а на этом их искусство и кончается. Все остальные перемены зависят от человека.

Корни копает и копает, не жалея сил. Наконец камень вырыт, и вот он лежит в яме во всей своей неприкрытой каменности и даже, кажется, подмигивает Корни: ну, малыш, а что дальше?

Как поступает человек, когда он должен преодолеть то, что ему не под силу? Он воображает, будто он не один, и беседует со вторым, воображаемым человеком.

— Самое главное — иметь буксирный трос, — говорит Корни, и говорит он это вслух.

Буксирный трос на месте, и лом тоже. Корни — отличный работник, запасливый, умеющий предусмотреть любую неожиданность. Ломом, точно большой швейной иглой, просовывает он трос под валун. Пытается сделать петлю, но упрямый стальной трос никак не хочет сгибаться. Тогда Корни вступает с ним в разговор:

— Ну пожалуйста, согнись, что тебе стоит, ты же видишь, валун над нами издевается.

Он подбрасывает трос в воздух и заставляет его скрутиться в петлю, затем крепит к трактору обвязанный тросом валун.

Перед тем как сесть за руль, он еще раз проверяет трос, просит помолчать незримого собеседника, глубоко, как циркач перед опасным трюком, вздыхает и трогает с места. Прежде чем приняться за тяжелую работу, трактора всегда издают отчаянный шум. Сказать про только что заведенный трактор, что он лает, будет недостаточно сильно. Нет, это ни с чем не сравнимый грохот, впрочем, его можно сравнить с грохотом другого человеческого детища — самолета на взлетной полосе.

Валун сдвигается с места, насколько позволяет вынутая земля, затем следует толчок и… полная неподвижность. Снисходительной усмешки на губах Корни как не бывало.

Дело ясное — тут недостает наклонной плоскости, но которой можно легче вытащить валун из ямы. И Корни с помощью лопаты создает эту самую наклонную плоскость. Он старается, чтобы скат был ровным и не слишком крутым, но делает он все это потихоньку, словно бы тайком от своего противника — камня.

Камень лежит, потом делает вдох, чтобы стать еще тяжелее перед новым натиском,

В небе, метрах в ста над головой Корня, над трактором и над камнем, точно арбитры, парят жаворонки.

Камень делает выдох, а Корни опять трогает с места.

Ошеломленный противник упорствует, но Корни прибавляет газу, и враг начинает скользить вверх по наклонной плоскости, приходит в движение впервые со времен ледникового периода. Однако трактор взялся за дело слишком круто и самоуверенно, его колеса вязнут в незаметном под стерней песке, буксуют, и обломки стеблей разлетаются в разные стороны.

Корни не принял в расчет существование богини камня — гравитации, и ему приходится вновь слезать с трактора.

— Спокойствие, прежде всего спокойствие, — говорит он невидимому собеседнику и через поле по лущеной и нелущеной стерне идет в лес. Он до того вспотел, что комары облепляют его еще на опушке. Они нападают на него и в неуемной жажде крови вонзают свои хоботки в насквозь пропотевший ремень с золочеными обойными гвоздиками.

Корни набирает целую охапку толстенных веток и лесенкой складывает их под левое заднее колесо трактора. Затем он еще три раза сходил в лес, и у каждого колеса появилась своя лесенка.

Валун лежит на наклонной плоскости и щурится на солнце, которого не видал несколько тысячелетий.

И вот уже жуки взбираются на валун, спеша сообщить ему, что он вытащен на свет божий и лежит у них поперек дороги.

Корни все еще не помышляет, во сколько трудодней обойдется ему валун, не думает он и о том, что в этот вечер не успеет прочитать ни строчки. Мысли его впервые за весь день текут по одному определенному руслу. Он не думает ни о чем, кроме валуна и тех усилий, которые должен приложить, чтобы одолеть его. Корни вместе с клейкой слюной выплевывает все сомнения и — удивительное дело — совсем не чувствует жажды. И снова он садятся за руль. Под колесами трещат ветки. Трактор по лесенкам выбирается из рыхлого песка на более твердую почву. Ха-ха! Валун двигается как миленький! Корни набирает скорость, чтобы сорвать замыслы коварной богини — гравитации. На губах его снова играет снисходительная усмешка.

Он описывает большую дугу и направляет трактор к обочине дороги. Борец на ковре прижимает противника то так, то эдак, чтобы на деле доказать ему свое превосходство. Корни насвистывает мелодию несуществующей песенки. Два жаворонка дерутся высоко над трактором, снижаются в яростной схватке и, расцепившись, снова взмывают в поднебесье. Бортовая пушка самолета поливает огнем аэростат — его тащит за собою другой самолет. Желтыми бархатистыми цветочками одуванчик борется за продление своего рода.

Валун лежит в придорожной канаве, а рядом несут почетный караул два голых вишневых деревца. Корни скатывает трос и обходит вокруг валуна.

— Памятник! — бормочет он про себя, теперь ему уже не нужен собеседник.

Он возвращается на поле боя, забрасывает землею окоп, и все же на поле остается впадина, зловещая впадина. Валун оставил ее в отместку. Осенью во впадине скопятся дождевая вода, и все посаженное тут вымерзнет.

Корин решает завтра привезти сюда побольше матери-земли и засыпать впадину. Скомканной рубашкой вытирает он уже высыхающий пот на груди и на спине, потом надевает рубашку и снова принимается за работу, а мысли его уже опять вьются над ковбойской шляпой: только ты одни и мог такое выкинуть! В газете же он читал, что говорить о себе одном нежелательно, во всяком случае в литературе. А почему, собственно? Он думает о рычаге, о наклонной плоскости, о быке, слоне и лошади, с помощью которых человек, с тех пор как он существует, пытается приумножить свои силы. А в наше время он приумножает их с помощью машин, и конца этому не видно.

Теперь Корни уже снова думает о деде, о том, какую бы мину он состроил, скажи ему внук: твое «чертово огнище», дед, валяется в придорожной канаве.

Солнце заходит. Жаворонки спустились на землю. Только самолеты, урча, проносятся в воздухе, красными и зелеными огоньками, подмигивая полю, где в борозды ложится свет тракторных фар. Книга в комнатушке тракториста ощущает вложенную в нее закладку — клочок оберточной бумаги — как некое инородное тело.

Отныне машины частенько останавливаются на обочине возле валуна Вернера Корни, а девушки даже взбираются на него, чтобы почувствовать дыхание доисторических времен.

«Редкостная находка. В наших широтах обнаружен валун эпохи второго ледникового периода», — сообщают краеведы в районной газете, и это сообщение перепечатывает центральная газета под рубрикой «Новости со всего света».

Но для нас с вами значение имеет лишь заголовок: «Редкостная, находка».

Карл-Гейнц Якобс.

Лес.

(Перевод К. Старцева)[15]

1

В первую же неделю мастер, пинками разбудив Карла Чуббе, парня, обладавшего медвежьей силой и кротким нравом, спровоцировал драку. Мы прозвали Карла Чуббе Пращуром из-за густой, отливавшей золотом бороды, которая обрамляла его круглое, румяное, улыбающееся лицо; шея, грудь и живот Карла также были покрыты густой растительностью. А нрава он был на редкость добродушного. Но в то утро, когда в барак ворвался мастер и, рыча как помешанный, стал будить спящего пинками, Карл, еще полусонный, вскочил и двумя ударами сбил с ног крикуна. В тот же день мастера убрали со стройки за «непригодность и антигуманный образ мыслей и действий». Мы и к новому мастеру относились с недоверием, пока не убедились, что он превосходный товарищ. За ним мы были готовы идти в огонь и воду.

Поначалу в обеденный перерыв мы валились как мертвые. Но как-то пришел инженер и сказал:

— Не делайте глупостей, ребята. Не ложитесь — так вы себя вконец изведете.

Мы поднялись, однако тело ломило и все валилось у из рук. Но мы научились преодолевать усталость.

Самому старшему из нас было двадцать три года, и мы одолели много трудностей, но с мучениями, которые нам причиняла мошкара, мы честно говоря, так и не справились.

От солнца мы кое-как защищались. Я первый стал повязывать голову мокрым носовым платком, но он быстро высыхал и его приходилось снова подставлять под кран. Другие попросту смачивали свои кепки. А Генрих Зегаль, по прозвищу Ножик, наливал воду в шляпу и нахлобучивал ее на голову. Ему очень нравилось, что нас это смешит, и он снова и снова повторял номер со шляпой.

После четвертого раза инженер испортил нам все удовольствие.

— С чего это вы так транжирите воду? — сказал он. — Этак ее надолго не хватит. Может, вы думаете, что ради вашей потехи я еще раз пошлю сегодня за водой?

Хотя солнце жгло немилосердно, хотя воду надо было беречь, мы и к солнцу притерпелись, и к жажде, и к тяжелой почве, и к тому, что у лопат плохо пригнаны рукоятки, что слишком мало завезено на стройку кирок. Ко всему можно было притерпеться. Только не к мошкаре.

Это было истинное наказание. Началось оно, как только мы спрыгнули с грузовика, доставившего нас в лес. Теперь здесь уже много повырублено. Правда, еще громоздятся кучи поваленных стволов. Другие давным-давно на лесопилке. Все деревья, что стояли здесь, а теперь лежат еще кое-где, так же как и те, что уже распилены, срублены нами. Но не о том речь.

Первые бараки мы кое-как сколотили из грубых досок, полученных с лесопилки. Выдали их нам с большой неохотой. Оно и понятно: наш первый отряд должен был приступить к работе только в июне, а мы начали ее на месяц раньше. Пришлось без обиняков заявить этим, на лесопилке, что все доски, собственно говоря, наши, так как мы рубим лес, но, впрочем, можем обойтись и без них, будем класть стены из стволов. Только после этого они выдали нам доски. Чтобы получить достаточно гвоздей для бараков, нам, видимо, следовало бы открыть рудную жилу. Но мы нашли выход: стали прибивать три доски двумя гвоздями и соединяли их планкой. Получалось недурно. Гвозди выдавали по счету, и худо приходилось тому, кто использовал больше двух гвоздей на три доски. «Два на три» стало одним из первых наших лозунгов в соревновании. Я не шучу. Сегодня мы над этим, конечно, смеемся. Сегодня мы можем смеяться: неуклюжие времянки давно снесены и вместо них на каменных фундаментах стоят добротные бараки из шпунтованных строганых досок с двойными стенами, выкрашенными светлой краской, чистые — просто роскошь. А тогда мы спали на голой земле, между качающимися стенами, под кривой крышей. Да еще соревновались за экономию гвоздей.

В лес нас приехало двадцать семь человек. Знали друг друга только ребята из Эрфурта, главарем у них был Ножик. Три эрфуртца прозывались Ножик, Карамба и Мальчонка, настоящие же их имена были Генрих Зегаль, Пауль Швейтцер и Курт Унферрихт. Долгое время никто этих имен не знал. Все называли их Ножиком, Карамбой и Мальчонкой, старыми кличками, которые они привезли с собой из Эрфурта.

В лесу с востока на запад прокладывалась трасса для железнодорожной линии, которая вдавалась в лес и выходила из него крутой дугой. В верхней точке этой дуги мы и строили наш завод. Собственно говоря, мы еще не начинали его строить. Мы приехали в лес, чтобы создать необходимые условия для строительства: расчистить место, построить жилье для рабочих, которые будут возводить завод, вырыть траншеи для электрокабеля и водопроводной сети. Тогда у нас не было ни воды, ни электричества, мы ютились в хибарах. Сегодня у нас есть все, а вначале были только кучи ржавых заступов, топоров, лопат и кирок.

Трассу для железнодорожной линии к будущему заводу начали прокладывать в лесу одновременно в четырех точках бригады лесорубов. Они двигались навстречу друг другу, как на руднике, где из двух шахт пробивают квершлаги. Бригады лесорубов мало знали друг о друге, разве только что однажды они встретятся, если верны расчеты инженеров. В отметке пять, на изгибе дуги, которая с востока на запад врезалась в лес, находились мы: здесь было наше рабочее место. На эту стройку мы съехались из разных уголков республики, все двадцать семь — добровольцы. В первый же день, перепрыгнув через задний борт грузовика, я сбил с ног парня, который снимал с машины свой багаж.

— А, очень приятно! — выпалил он. — Рад с вами познакомиться. Меня зовут Стефан Зейлер. Надеюсь, ваше путешествие было удачным?

Я обернулся и посмотрел на сияющее веснушчатое лицо длинного парня с водянисто-голубыми свинячьими глазками.

— Извини, — сказал я.

— Я сразу понял, что ты вежливый, — сказал парень улыбаясь. — За покушение на мое персону вызываю на дуэль. Какое оружие ты предпочитаешь? Бумажные шарики или макароны?

Ужас до чего он был смешной, однако я ответил:

— Макароны, к сожалению, переломались в дороге. Вам придется подождать, пока из Берлина пришлют другие.

Он перестал улыбаться и серьезно спросил:

— Ты из Берлина?

— Да, — ответил я. — А ты откуда?

— Из Шпремберга.

— Наверно, был и на «Шварце Пумпе»? — спросил я.

— Да, и на «Шварце Пумпе». А до этого на строительстве плотины в Зозе.

— А теперь здесь?

— Да, теперь здесь.

Я решил пошутить.

— Золотоискатель? — спросил я.

— Ясное дело. В банке у меня уже два с половиной миллиона. Здесь надеюсь добыть еще с полмиллиончика. Потом куплю себе пивную.

— За три миллиона?

— За три миллиона. Но об этом молчок. Никому ни звука.

Мы рассмеялись.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Георг, — ответил я. — Георг Штрамм.

— Святой Георгий! — воскликнул он со смехом. — Прекрасный Жорж. Я буду называть тебя Жоржем, согласен?

— Идет, — сказал я.

Мы как столкнулись, так и сидели на земле и трепались. Хотя веснушчатый Стефан и казался мне дурашливым парнем, но когда мы поднялись, то уже считали себя закадычными друзьями.

После того как нас поприветствовал инженер, мы перетащили свои вещи к месту сбора. Разгрузили палатки и поставили их. Вечером разожгли костер, пели. Мы со Стефаном сидели позади всех.

Стефан был серьезен.

— Зачем ты сюда приехал? — спросил я.

— Чепуху ты спрашиваешь, — отвечал Стефан. — Неужто я стану пересказывать очередную передовицу?

— Зачем, — отозвался я, — но, если ты уже был на «Шварце Пумпе» и в Зозе, ты мог бы?..

— Что бы я мог?

— Ну, есть у тебя специальность?

— Конечно, — сказал Стефан, — я портной.

— И что же, — воскликнул я, — ты недоволен своей профессией?

— Сама по себе она не больно-то интересна, — отозвался Стефан, — но шить я люблю.

— Я каменщик, — представился я. — Потом еще поработаю каменщиком. И наверно, отсюда вообще никуда не уйду. Когда завод будет готов, переквалифицируюсь в рабочего-химика. За химией будущее.

— А стены класть кто будет?

— Каменщики не понадобятся: строить будут индустриальным методом, да, рано или поздно строительство будет индустриализировано. Потребуется меньше рабочей силы. Я думаю, через пять лет, когда завод построят, мне удастся сменить специальность.

— Когда построим завод, я вернусь к своей профессии, — сказал Стефан.

— А потом? — спросил я.

— Потом женюсь на Еве Марии Хаген, — ответил он, широко улыбаясь.

— Она тебе правится? — спросил я.

— Еще бы, — ответил он. Хотя Стефан иронически скривил губы, в его глазах промелькнула тень мечтательности.

— А я вообще не женюсь, — заявил я.

— Правда, не женишься?

— Точно, — подтвердил я, — никогда не женюсь. Я бабами не интересуюсь.

И мы снова пели. Костер медленно угасал. Кое-кто поднялся и пошел к палаткам. А мы все сидели.

— Знаешь, что меня всего больше радует? — спросил Стефан.

Я внимательно посмотрел на него.

— Когда я снова примусь за портновское ремесло, можно будет по крайней мере разговаривать с заказчиками. И если, скажем, кто-нибудь вздумает хвастать своими достижениями, то и я вставлю словечко. Скажу: «Так здорово, как мы работали в Зозе, вам вряд ли доводилось». И небрежно засучу рукава. — Он расстегнул пуговицу на рукаве комбинезона и, подвернув его, показал длинный и глубокий шрам на предплечье. — «Вот, пожалуйста», — скажу я… — И он коснулся рубца указательным пальцем. — «Посмотрите-ка — скажу я. — Это получено в Зозе. Мне приятель, вы ничего нового не откроете».

— А как это случилось? — спросил я.

— Вообще-то ничего особенного, — ответил Стеф, — Мы работали с кирками на скале, все вроде бы достаточно укрепили, однако часть скалы обвалилась. Одного прищемило, но его удалось спасти. А я получил эту отметину.

Я потрогал шрам: шириной около двух сантиметров, тонкая кожа, на обеих сторонах маленькие следы скобок, которыми соединяли края раны.

— На «Шварце Пумпе» я тоже кое-что получил, — сказал Стеф. — Он взял мою руку и провел ею по своим волосам. — Чувствуешь?

Потрогав его голову, я обнаружил какое-то углубление.

— Да, — сказал я, — здесь ямка.

— Небольшой пролом черепа и сотрясение мозга. Свалился с лесов, — не без хвастливости сказал Стеф. — Еще хорошо обошлось. Представляешь, какие глаза сделают заказчики, когда я им это расскажу? Меня-то уж никто не назовет трусливым портняжкой.

— Сколько тебе лет? — спросил я.

— Двадцать три. А тебе?

— Девятнадцать, — сказал я и подумал: «Черт возьми, ему двадцать три. А мне всего девятнадцать. Что-то будет, когда мне стукнет двадцать три? Или двадцать девять? С ума сойти, чего только мы не сделаем до тех пор. Даже трудно себе представить, что, к примеру, будет в этом проклятом лесу. Черта с два стану я каменщиком. Будущее за пластмассами. В двадцать девять я хочу быть техником-химиком. Стефан хороший парень. Смешной, правда, немножко и совсем другого склада, чем я. Я куда спокойнее и куда беспомощнее его. Он определенно станет большим человеком. А я, как знать, может, стану инженером».

2

Как только мы построили деревянные хибары, которые должны были служить нам жильем, мы разобрали палатки и отправили лесорубам — они уже давно их просили. Лесорубы постоянно кочевали с места на место, понятно, мы уступили им палатки. Группа, в которую входили мы со Стефом, в это время начала рыть траншеи для водопровода и электрокабеля. Лес ужо редел. Обозначилась гигантская просека. А мошкара, видимо, решила окончательно разделаться с нами; нас терзали все виды слепней и комаров, все, какие есть в природе.

Сначала мы работали в рубашках. Мы исходили потом, и когда кто-то снял рубаху и в ярости отшвырнул ее, все сделали то же самое. До этого мошкара, которая роилась вокруг каждого из нас, довольствовалась нашими головами и руками. Теперь же она впилась в обнаженные спины. И хотя мы постоянно двигались, комары находили участки кожи, малоподвижные даже при самой большой нагрузке: па плечах, шее, лбу, груди, руках, спине.

Чтобы как-то спастись от паразитов, мы стали элегантно пританцовывать. Мы уже не стояли прочно на земле, равномерно распределяя вес на обе ноги; мы пытались ускорять движение корпуса: прыгали туда и сюда, выпрямлялись больше, чем требовалось. Время от времени мы нещадно хлопали себя то по одному, то по другому месту и по-идиотски трясли головой. Но это не спасало нас и на несколько секунд. А мошкара быстро приспособилась к ускоренным движениям: она кружилась медленнее, зато впивалась в нас уверенно и прочно.

Мы смекнули, что относительно равномерное движение вообще не препятствует паразитам. Итак, работаем неритмично. В течение одной или двух минут мы выкладывались полностью, напрягаясь до последних сил. Затем слова еле-еле двигались. Могло показаться, что каждое движение доставляло нам неизмеримое удовольствие, так мы его замедляли. На самом же деле наши легкие хрипели, икры ног судорожно напрягались, сердце бешено колотилось. Затем мы снова начинали вкалывать как одержимые. Ясно, что такая работа изматывала. Мы пытались с маху прихлопнуть друг на друге побольше комаров. Боль от укусов удваивала ярость; поэтому врезали — будь здоров. Но мошкара не отступала. Как только мы брались за лопаты или кирки, она снова впивалась в нас; и там, куда хлопнешь приятеля, оставались маленькие кровяные пятнышки.

И все вместе — запах пота, жажда, изнеможение, густой, сладковатый и вместе с тем горький воздух, — все это привлекало новые тучи мошкары.

Как-то появился Пращур с канистрой смазочного масла.

— Оно отпугивает паразитов, — заявил он, — этой вони они не выносят.

Мы смазали каждый сантиметр обнаженной кожи от нас воняло на десять миль вокруг. На какое-то время мы получили передышку. Но обильный пот смыл масло, и спустя полчаса комариная пытка качалась снова. Вдобавок ко всему от нас нестерпимо несло смазкой, а на следующий день еще прибавились пузыри от солнечных ожогов.

Как раз в эти дня и сбежал Дитер Вейзе. Мы тут же созвали общее собрание нашей группы Союза свободной немецкой молодежи. Мы все были членами СНМ, и уже на завтра после прибытия наше руководство приступило к работе. В него входили Стеф. Мальчонка, черноволосый упрямей, Гейнц Малов, бледный, в очках, умный до ужаса и Бернгард Клеттерер. Вскоре мы его прозвали просто Колючкой, так как он имел привычку свои логичные и неожиданные аргументы заострять фразой: «Подчеркиваю это со всей резкостью». Колючку мы выбрали секретарем группы.

Он стоял перед нами, упираясь кулаками в грубые доски стола, и говорил:

— Товарищи, сбежал Дитер Вейзе. Он предал нас, перешел на Запад. Вот его членский билет.

Он взял маленькую голубую книжечку и медленно перелистал ее. Его голос звучал сухо, твердо и серьезно.

— Вейзе… — сказал он, а Гейнц Малов протяжно добавил своим нежным, напевным голосом — это прозвучало, как музыкальное сопровождение:

— Ренегат Вейзе…

Колючка продолжал без паузы:

— …член СНМ…

— Бывший член СНМ!.. — рявкнул Ножик.

— …с 1950 года… — добавил Колючка. — Он регулярно платил членские взносы. Билет нашли под его одеялом.

— Долго толковать не будем, — заявил Готфрид Линдерман, долговязый парень, голосом, скрипевшим, точно ржавая жесть, — исключить его.

— Исключить! — прорычал Ножик.

Колючка закрыл книжечку, положил ее на стол, вынул из папки сложенный лист бумаги и сказал:

— Вместе с билетом лежало письмо. Я его зачитаю.

— Мы не желаем слушать! — гаркнул Ножик.

Колючка развернул листок:

— В письме говорится… — И он стал читать:

«Дорогие друзья! Я уехал в Западный Берлин, так как не мог больше оставаться с вами. Я понимаю, что поступил неправильно, но своим политическим убеждениям я остался верен. Мне ясно, что социализм — это будущее. Я знаю также, что стану горько сожалеть о своем шаге. Я не первый, кто о таком шаге сожалеет. Я сожалею уже сейчас, когда пишу это письмо. Однако я не могу оставаться с вами. Работа в лесу мне была не под силу. Но не это заставило меня уехать. Если бы не одно обстоятельство, то уж лучше бы я околел возле вас, чем такое выкинуть: в конце концов, работа тяжела для всех, и я знаю, никто из вас не сделал бы того, что сделал я. Решающим для меня было нечто другое. Моего отца подозревают в шпионаже, и он арестован. Он всегда был врагом республики — об этом я знал. То, что он шпион, было неизвестно, но сегодня я наверняка знаю — это правда. Доказательством служат подробности, которые вспоминаются мне. Я перешел в Западный Берлин не потому, что боялся ареста, а из страха перед вами. Вероятно, уже завтра кто-нибудь из Министерства государственной безопасности сообщит вам, что натворил мой отец, и попросит наблюдать за мной. И это меня испугало. У меня нет матери, а отец оказался негодяем. Я понимаю, ваше недоверие справедливо, но я знаю также, что я бы этого не перенес. Вы находите моральную поддержку у ваших родителей, братьев, сестер и друзей. У меня нет ни друзей, ни родителей, ни братьев, ни сестер. Моей моральной поддержкой были вы. При вашей поддержке я бы осилил работу. Без нее — нет. Вы скажете: ваша опора — марксистско-ленинское мировоззрение. Вы скажете, что я не был членом СНМ, ибо иначе никогда не посмел бы перейти в Западный Берлин. Вы скажете: республика достаточно велика, в ней нашлось бы место и для меня. И если бы я не верил, что сумею оправдаться перед вами, это значило бы, что силы меня оставили. Я вас не предал и не предам.

Дитер Вейзе»

В крыше над нами зияла дыра, через нее виднелось небо; мы получили слишком мало толя, и его хватило только для спальных бараков. На улице было еще довольно светло, до наступления сумерек осталось, вероятно, с полчаса. По стенам были развешаны фонари, которые мы зажигали с наступлением темноты. Между фонарем и деревянной стеной мы прикрутили проволокой маленькие жестяные пластинки. Черт знает кому пришла в голову идея прислать нам в середине лета здоровенную чугунную печку с двухметровой жестяной трубой. Трубу мы оторвали и понаделали пластинок для фонарей, а печь врыли в землю и хранили в ней продукты. Стоило мне о ней подумать, как я захотел горохового супу с салом. Мысленно я представил себе тарелку с дымящимся горохом и так на этом сосредоточился, что явственно ощутил запах жареного сала и разварившегося гороха. Я даже чувствовал вкус супа на языке. Тут я увидел лило Стефа, и как раз перед тем местом в стенгазете, где была наклеена моя статья о том, что нас плохо обеспечивают горячей едой. Я прилепил эту статью перед собранием. У Стефа, подумал я, и вправду самое смешное и уродливое лицо из всех, что я видел. А ведь он умный парень. Но то, как он сидел перед моей статьей и ошалело таращился на Колючку, было действительно комично. Теперь я заметил, что и другие точно так же таращились на него. А Колючка все еще стоял перед нами, упершись кулаками в шершавую крышку стола. И вдруг Ножик выкрикнул:

— О чем тут толковать! Исключить предателя! Когда Колючка кончил читать письмо, никто не произнес ни слова. А сейчас все разом заговорили, словно только и ждали, чтобы высказался Ножик. Можно было подумать, что Ножик получил привилегию выступать первым, казалось, все остальные члены нашей группы поддерживали его, так велика была пауза и таким единодушным оказалось общее мнение.

— Исключить! — крикнул Линдерман.

Малов проговорил нараспев:

— Исключить — это самое малое, что заслужил предатель Вейзе.

— Исключить! — крикнул Мальчонка.

— Голосовать, — сказал Иозеф Брейтлинг.

— Голосуем.

— Чего там голосовать из-за этого предателя!

Спор прервал Колючка:

— Мы проголосуем, но сначала надо высказаться.

Стоило ему заговорить, и наступила тишина. Колючка заявил:

— Точно установлено, что Вейзе — предатель. Об этом нечего распространяться. Вопрос это решенный, и решили его не мы, а он сам. Подчеркиваю это со всей резкостью. Но он написал нам письмо, и на него мы обязаны ответить.

Мы спорили часа два и за это время превратились в коллектив. Дитера Вейле из Союза молодежи мы исключили.

3

Однажды утром, на пятой неделе после нашего прибытия, веред домиком инженера стояла кучка ребят, которые шумели, как на базаре.

— Что там случилось? — спросил я.

— Смотаюсь туда, посмотрю, — отозвался Стеф.

Он выскочил из канавы и помчался.

Я не спеша вынимал лопатой землю из траншеи. Не прошло и пяти минут, как Стеф вернулся. Он шел не торопясь.

— Ну, что там? — спросил я.

— Черт знает что происходит, — ответил Стеф. — Там девушка.

— Что?! — воскликнул я. — Девушка? Что ей здесь нужно?

— Будет работать, — сказал Стеф. — Она зачислена механиком аварийного электрогенератора. Будет обслуживать нашу аварийную станцию, чтобы вокруг нас стало, так сказать, светлее, чтобы изгнать мрак из наших зачерствевших сердец. Кроме шуток, Жорж, кончилась наша спокойная жизнь.

Он показал на домик инженера:

— Ты только посмотри на ребят — едва появилась юбка, и они уже увиваются вокруг нее.

— А девушка-то хоть хорошенькая? — спросил я.

— Хорошенькая? — Стеф пожал плечами. — Какая-то отощавшая малышка, тонкая, как ниточка.

— Ну, поздравляю! — сказал я, мы оба засмеялись и принялись копать как бешеные. Но вдруг моя лопата наткнулась на камень, я выругался:

— Проклятье! — Отбросив лопату, я нагнулся, поднял камень, отшвырнул его подальше и еще раз про себя ругнулся: «Черт бы тебя побрал!» Я снова копал, не поднимая головы, и не заметил, что мы со Стефаном были единственными, кто работал в это утро.

У нас не было уговора, но ни я, ни Стеф больше не упоминали о девушке. Иногда мы видели ее издали. На ней были светло-серые брюки, голубая блузка и пестрый платок. Как она работает и что делает днем, я не звал, а вечером вокруг нее всегда торчали парни. Я встречал ее и на собраниях нашей группы. Она всегда сидела впереди, а мы со Стефаном по привычке в последнем ряду, а потому я мог любоваться только ее прической. У нее были темно-каштановые, коротко подстриженные волосы: когда же заканчивались собрания и она выходила в окружении ребят, я, случалось, видел ее лицо. Но особенно в него не всматривался, и впечатления оно на меня не производило. Однако я совершенно точно установил, что она невелика ростом, хрупкая и у нее красивая походка. Я даже имени ее не знал. Вокруг нее вертелись одни и те же парни: Ножик. Карамба, Мальчонка и еще кое-кто. Никогда я не видел ее с кем-нибудь одним. И это меня утешало.

Мы работали ежедневно с семи до четырех часов, в субботу — с семи до двенадцати; на завтрак давалось полчаса и час на обед. Как обычно, в двенадцать тридцать приезжал грузовик, который, кроме инструментов и материалов, привозил термосы с обедом, а также сигареты, продукты и все прочее, что мы заказывали. По пятницам на этой же машине приезжал из Рейникенталя кассир с нашей недельной зарплатой. В первую неделю я заработал 92 марки, это значило, что я выполнял 110% нормы. Позже я стал выполнять норму на 140%, а один раз даже на 150%. К тому же нам выдавали надбавку по 4 марки за день и ежемесячно 70 марок премии. Срок окончания работ был установлен 20 октября. За каждый день досрочного выполнения плана министерство выделило для стройки специальную премию в целом 1500 марок. Мы обязались досрочно, к годовщине республики, завершить первый этап работы. Руководство строительством определило для нас трудность грунта по классу «F». Но мы вскоре поняли, что о таком классе нечего и думать. Нам утвердили высокую степень трудности грунта, учитывая разветвление корней в почве. Но при этом особо оплачивали работы по корчеванию, а это означало, что нам дважды засчитывали в норму одну и ту же работу.

Как только об этом заговорили, послышались «тсс» и «помалкивай».

Колючка пришел к нам со Стефом и заявил:

— Мы обманем государство, если и дальше будет оплата по высокому классу. Я считаю, что этому надо положить конец.

Он хотел знать наше мнение. Стеф и я с ним согласились.

Когда мы собрались, чтобы обсудить этот вопрос, в воздухе стоял угрожающий гул, и, едва Колючка сделал свое предложение, выскочил Ножик и завопил:

— Чего ты, собственно, хочешь? Мы что, зарабатываем много? Если я буду получать здесь не больше, чем в Эрфурте, лучше мне снова пойти подметать улицы. Там только следи, чтобы лошадиные яблоки не падали с лопаты.

Поднялся инженер и заявил:

— Итак, ребята, это нелегкое дело. Но хорошенько обдумайте все. Вместе с мастером я добился такой классификации грунта потому, что здесь сложная, необычная почва. Если бы почва была обычной, вы бы зарабатывали по-другому.

Стеф достал из кармана записную книжку и сказал:

— Я кое-что сюда выписал. Пожалуйста, подтвердите или опровергните мои расчеты. Здесь значится: грунт класса «F» представляет собой легковзрываемую скальную породу, сланцевую породу с крупными камнями. Не так ли?

— Так.

— Ваша болтовня о расчетах меня вообще не интересует! — выкрикнул Ножик. — Главное для меня — заработок.

Прошло много времени, пока наконец высказался Колючка. Наш коллектив разделился на две группы.

— Об уменьшении заработка никто не говорит, — заявил Колючка. — По честным нормам мы должны и будем зарабатывать даже больше. О чем идет речь, и я подчеркиваю это со всей резкостью, так это о том, чтобы на стройке все делалось честно. А каждому ребенку понятно, что нам вдвойне платят за корчевание. И этому нужно положить конец. Мы по-новому и лучше организуем работу и затем будем больше зарабатывать.

Двадцатью четырьмя голосами против трех было принято предложение Колючки. До этого у нас не было бригадира и работу распределял мастер. Теперь мы избрали Эгоннека и Малова бригадирами, оба получили наказ: вместе с мастером проработать оставшуюся часть плана, разъяснить его каждой бригаде и каждому человеку в отдельности, выработать точный график заданий чтобы выполнить план к годовщине республики.

Мы с самого начала не знали, куда девать время по вечерам и в воскресные дни. После работы мы разбили около бараков газоны, аккуратно оградили их бровкой из камней. Привезли гравий, проложили дорожки, расчистили площадку для собраний, сделали бараки поуютнее. Когда все это было готово, наступила скучища. Правда, Колючка организовал книжную торговлю. Продали 37 книг, а когда их все перечитали, заняться было нечем. Среди нас оказались двое любителей искусства. Один мечтал стать актером. Он раза два прочитал нам стихи или прозу, когда мы собирались у костра. Но и это скоро кончилось. Другой играл на аккордеоне. Сначала он аккомпанировал нашем песням у костра. Вскоре он переключился на шлягеры, и, когда начал играть рок-н-ролл, который на аккордеоне звучит отвратительно, мы устроили дискуссию о рок-н-ролле и джазе. Нам бы послушать пластинки или записи, так сказать, для оживления дискуссии. Но о проигрывателе или магнитофоне вообще не приходилось и думать. У нас даже радио но было по той простой причине, что отсутствовало электричество.

Стеф и я часто разговаривали до поздней ночи.

Однажды Стеф спросил:

— Как ты думаешь, когда наступит коммунизм?

— Через пятьдесят лет, — отвечал я.

— Плохо, что у нас нет времени серьезно об этом подумать. Нам ведь предстоит решить еще множество проблем, ничего общего с коммунизмом не имеющих. Например, опасность атомной войны, преследование коммунистов в капиталистических странах и так далее и тому подобное.

— Конечно, — сказал я, — ничего общего с нашим путем к коммунизму это не имеет.

— При коммунизме каждый работает по своим способностям, получает по потребностям — это ясно, — сказал Стеф. — Но сколько новых потребностей появится у нас, скажем, в 1990 году?

— Тогда у нас в домах будет отопление от атомной теплоцентрали, — сказал я.

— От атомных теплоцентралей пар пойдет в квартиры. — На этих теплоцентралях будут работать двадцать инженеров, и каждому придется нажимать лишь одну кнопку.

— Чепуха, — возразил Стеф. — Кнопки эти, конечно же, автоматизируют. Инженерам не будет надобности контролировать даже ход ядерных реакций. За них это сделает электронный мозг, а их задача — дальнейшее совершенствование техники.

— Ножик был дворником, — сказал я. — В 1990 году он поведет комбайн для очистки улиц, с громадным пылесосом впереди и устройством для мойки и сушки сзади.

— К тому же бесшумный.

— Я стану заниматься пластмассой, — сказал я. — И уже теперь заверяю, что твоя честная христианская профессия полетит к чертям собачьим, бедный мой портняжка: мы, специалисты, создадим, во-первых, такую искусственную ткань, которая превзойдет шерсть.

— Знаю, знаю! — воскликнул Стеф. — Такая ткань уже есть.

— Но самое главное, — добавил я, — наши инженеры изобретут особые автоматические линии, где в начале поступает уголь, а в конце выходит готовый костюм из синтетики, сотканный, раскроенный и сшитый.

— А если он не подойдет по размеру?

— Каждый костюм обработают горячим воздухом: сузят или растянут по форме. Создадут тысяч пять типов костюма и столько же образцов, притом их будут менять в зависимости от моды.

— Да и мода будет другой, красивее и проще.

— Да и мы будем иначе относиться к моде, — заметил я.

— Мы будем сознательнее, — добавил Стеф.

Однажды ночью мы сидели вместе с Колючкой, Эгоннеком и Маловом. Колючка заявил:

— В будущем веке никто не будет работать только ради хлеба. Каждый станет трудиться по призванию. И задачей воспитателей явится всестороннее развитие способностей. Никому не придет в голову, что можно не работать.

— К тому же, — мелодично прозвучал голос Малова, — работа изменит свое содержание. Чтение книг и посещение концертов будет включено в категорию труда.

— Или так: обслуживание автоматов и монтаж дома отнесут к категории веселых развлечений, — заметил Стеф.

— А что произойдет с бедными сочинителями романов и музыкантами, вообще со всеми, кто создает искусство? — полюбопытствовал я. — Будут они до конца своих дней заниматься ручным трудом или мы изобретем машину для писания романов?

— А ты боишься романописных машин? — спросил Колючка. — И сегодня уже есть такие машины. Это те люди, которые покупают в магазине шаблоны типа «X», «У» и «Z», а потом открывают фабрику. Уж лучше пусть хитрый инженер вставит в романописную машину схему «F» и включит ее. А вот такие писатели, как Анна Зегерс, будут и при коммунизме заниматься трудоемким ручным трудом.

— При коммунизме появятся машины, которые будут выкорчевывать деревья, — заявил Стеф, — а человеку останется только нажимать на кнопку.

— При коммунизме появятся машины, способные вырыть за один час траншею длиной в пять километров, — заметил Малов.

— И на всей земле не будет ни одной мошки, — заявил Эгоннек.

— Ни единой? — спросил я.

— Ни единой, — заверил Эгоннек.

4

К тому времени, когда в лесу Рейникенталя возник большой пожар, сообщения о котором газеты дали жирным шрифтом, мы уже успели аккуратно врезать в лес гигантский четырехугольник будущего завода. Основная часть траншей для водопровода и электрокабеля была готова, трассу заканчивали, и связисты вскоре должны были подключить нас к телеграфу Рейникенталя. Лето было сухое, жаркое и безветренное. Из других областей республики сообщалось о ливнях в ураганах. У нас же только дважды ночью шел дождь, который наделал нам неприятностей: переполненные горные ручьи размыли часть траншей.

Причину пожара так и не удалось выяснить. Три недели стояла жара, средняя температура достигала тридцати градусов. Очаг пожара был в двадцати пяти километрах от нас.

Однажды перед бараками резко затормозил мотоцикл, водитель бросился к домику инженера, и спустя две минуты мастер уже колотил железным прутом по висячей стальной балке, что обычно означало перерыв.

Мы работали в пятистах метрах от бараков, и, когда услышали трезвон, Стеф беспокойно глянул на часы. Звон не прекращался, и я сказал:

— Слушай. Стеф, что-то стряслось!

Мы вылезли из траншеи; видим, что и другие вылезли.

Колючка кричал:

— Давай, ребята, собирай инструмент! Надо спешить, случилась беда!

Стеф спрыгнул в траншею, достал инструмент, и мы помчались во весь дух. На дороге нам повстречались два грузовика. Один был полон солдат. Грузовики остановились у бараков, около мотоцикла, а когда мы, запыхавшись. добежали до них, мастер крикнул:

— Весь инструмент быстро на грузовик! Горит лес. Кто добровольно согласится тушить пожар — немедленно собирайтесь!

В несколько минут мы подобрали весь инструмент, что был на складе, сели на грузовики и двинулись в путь. Никто не остался на месте.

Стеф побледнел. Веснушки выделялись на лице, точно маленькие пыльные пятнышки. Он схватил меня за руку и воскликнул:

— Ну, не свинство ли? Мы надрывались как сумасшедшие, на неделю раньше выполнили план. И вдруг такая история!

Когда мы уже довольно далеко отъехали, нас остановил на шоссе человек:

— Откуда?

— С химзавода. — ответил Колючка.

— Сойдете у километрового столба с отметкой 87,2. Там узнаете дальней шее. Инструмент есть?

— Да. Топоры, лопаты, кирки, заступы.

— Порядок.

Он махнул: «Поезжай!» — и мы двинулись дальше.

У столба с отметкой 87,2 мы выгрузили инструмент. Примерно полчаса брели по лесу, пока не почувствовали запах дыма и не увидели толпы людей. Позже я прочел в газете, что на тушение пожара было брошено две тысячи человек. Рабочие, полицейские, пожарники, советские солдаты.

Мы видели дым и чувствовали его запах. Вот пока и все, чем давал знать о себе пожар. Но нас предупредили, что примерно через четыре часа огонь доберется и сюда. Нужно было вырубить десятиметровую защитную полосу.

Все работали как одержимые. Лейтенант-пожарник даже надорвал голос, отдавая приказания. Каждый получил рабочий участок. И тут вдруг я заметил, что Стефа нет рядом со мной.

— Эй, что вы стоите? — крикнул мастер. — Почему не работаете?

— Идем, — сказала девушка с нашей стройки, которую я сегодня еще не видел. Я ничего не понимал. Подбежал Колючка.

Он заорал прерывающимся голосом:

— Что с тобой? Почему не работаешь? Дорога каждая секунда, а ты болтаешься тут…

— Где Стеф? — крикнул я.

— Не твоя забота, — разозлился Колючка, — ты работаешь с Гердой, и кончено.

Тут я понял. Нас со Стефом разделили.

Я этого сразу не заметил, и он, верно, тоже. А мы с первого дня знакомства работали вместе, и я мысли не допускал, что может быть иначе. Никто из нас сознательно не стремился к дружбе, она возникла как нечто само собой разумеющееся; еще ни разу мы не расставались больше чем на полчаса. И вдруг я увидел его в тридцати метрах от себя, он был в паре с Маловом. И тоже смотрел в мою сторону. Проклятый лейтенант-пожарник все перевернул вверх тормашками — весь наш привычный порядок. Но хуже всего оказалось то, что я был «приговорен» работать с девицей. Я махнул рукой и крикнул:

— Эй, Стеф!

Стеф тоже махнул рукой.

— Эй, Жорж! — откликнулся он.

— Стеф, — крикнул я, — все в порядке?

— Все в порядке, Жорж!

Тогда я сказал девушке:

— Ладно, давай работать. — И тут я вспомнил, что впервые услышал ее имя.

— Тебе зовут Герда?

— Да.

— Меня зовут Жорж.

— Я знаю.

— Ну, давай работать.

Везде на необозримо большом участке рубили и пилили деревья. Когда дерево начинало падать, раздавался треск внизу, там, где мы его надрубили и подпилили: это рвались волокна ствола. А потом начинали шуметь кроны. С топором в одной руке, положив другую на ствол, мы прислушивались к шуму ветвей, определяли, куда клонится ствол, и отходили в сторону, а когда дерево с оглушительным шумом падало на землю, бежали к следующему. Мы работали без передышки. Пот лил с нас ручьями. Через час удары топора стали неувереннее и слабее. Спустя два часа у меня подгибались колени, а Герда уже не раз падала, но с энергией, которую в ней трудно было предположить, снова поднималась на ноги. После трех часов мы оба, едва дыша, лежали на земле. Когда же огонь подошел вплотную, мы побросали топоры и пилы. Стали забрасывать землей подступающий огонь, там и сям вспыхивающее пламя. Перед нами, рядом, позади нас из пересохшей травы вырастали языки огня. Сверху сыпались искры. Кругом сновали люди с кусками мокрого брезента. Мы набрасывали его на себя, и от нас тут же поднимался пар. Гарь раздражала слизистую оболочку носа, мы щурились я почти ничего не видели. Чтобы мы не потеряли ориентацию и не угодили в огонь, позади нас включали сирену. Тогда мы медленно отступали. В какой-то миг нам показалось, что огонь побежден. Это на несколько минут ветер затих. Но вот он снова подул — и огонь забушевал с прежней силой. Мы отступали все дальше.

Это значило, что первая битва проиграна.

Да, я понимал: первую битву мы проиграли. Проиграли и вторую. Но я твердо знал, что мы победим. Герда заплакала, когда мы оставили второй рубеж и огонь во второй раз одержал верх над нами, когда мы снова отступили и снова, дрожа и задыхаясь, повалились на землю. Но я знал, что мы победим, победим все и вся. Победим огонь и лес, совладаем с сердцем, трепещущим в груди, преодолеем дым, боль, завоюем надежду, подчиним себе свой разум, победим отчаяние и смерть.

Был момент, когда я упал, а вокруг — огонь. Герда толкала меня в бок, в лицо, в живот, дергала за руку, даже вырвала клок волос.

— Вставай! — кричала она. — Вставай! Вставай!

Колючка и Герда вытащили меня из огня. А в другой раз я вынес ее. Она была без сознания, а когда очнулась, затряслась от рыданий. Я гладил ее опаленные волосы, гладил щеки, почерневшие от дыма, с рубцами от ожогов. Я не сознавал, что глажу ее, и она ничего не заметила, все вспомнилось потом, когда мы победили.

У третьей защитной полосы мы победили.

У третьей защитной полосы мы не отступили. Прошло три дня с тех пор, как мы начали борьбу, и мы победили.

И тут я узнал: Стеф и Малов погибли. Когда огонь в третий раз напал на нас, они стояли насмерть.

Я всегда верил, что мы победим.

Один день мы не работали. Мы прощались со Стефом и Маловом. Их похоронили в Рейникентале, рядом с погибшим советским солдатом и рабочим рейникентальского часового завода. А затем мы снова принялись строить химический завод.

Справки об авторах[16]

Вернер БРОЙНИГ — род. 12.V.1934 г. в Хемнице, ныне Карл-Маркс-Штадт, в семье шофера. Учился на слесаря, сменил множество профессий, в 1951–1952 гг. был поденщиком в Западной Германии. Вернувшись в ГДР, работал на каменноугольной шахте в Ольснице, на комбинате «Висмут», на бумажной фабрике. В 1958–1961 гг. учился в Литературном институте им. Иоганнеса Р. Бехера в Лейпциге; по окончании его вплоть до 1967 г. вел педагогическую работу. В литературу пришел через активную журналистскую деятельность в прессе, опубликовав большое число очерков, репортажей, зарисовок и коротких рассказов. Первые, более крупные работы в прозе и стихи напечатаны в журналах «Нейе дейче литератур» и «Юнге кунст». Двенадцать из написанных в 1957–1958 гг. рассказов и очерков были изданы в 1960 г. отдельной книгой под названием «Этим летом». Приобрел популярность как автор радиодрам «Братья по оружию», «Человек по имени Андрес Зайлер», «На минутку!», «Потому что нужен жизни», созданных по мотивам собственных, ранее опубликованных рассказов и стихов. Среди поэтических произведений следует отметить циклы «Уран», «Ты, наше время». В 1971 г. вышел сборник рассказов «Самое простое дело». Рассказ «Август — волшебный месяц» взят из сборника «Обыкновенные люди» (1969).

Гюнтер де БРОЙН — род. 1.XI.1926 г. в Берлине. После школы попал в солдаты. Вернувшись из плена, жил некоторое время в Западной Германии, затем переселился в Берлин. Учительствовал в сельской школе. Окончив Библиотечный институт, стал научным сотрудником Центрального института библиотековедения в Берлине. В 1960 г. публикует первые рассказы «Свидание на Шпрее» и «Свадьба в Вельцове». В 1963 г. выходит сборник рассказов «Бездонное черное озеро» и вслед за ним роман «Удушье», за который писателю присуждена премия им. Генриха Манна. Большую известность получил роман «Буриданов осел» (1968). В 1972 г. вышел новый роман «Вручение премии». Рассказ «Бездонное черное озеро» взят из одноименного сборника.

Криста ВОЛЬФ — род. 18.III.1929 г. в Ляндсберге (на Варте), ныне Хожув, в семье торговца. Получила образование в Йенском и Лейпцигском университетах. По окончании учебы работала научным консультантом в Союзе писателей ГДР и литературным сотрудником в журнале «Нейе дейче литератур», затем ответственным редактором молодежного издательства «Нейес лебен». Первая работа в прозе — «Московская новелла» (1961) — сразу же принесла ей признание читателей и критики и была отмечена художественной премией г. Галле. В 1963 г. увидел свет роман «Расколотое небо», который был экранизирован в 1964 г. студией ДЕФА. Этот роман выдвинул Кристу Вольф в число ведущих писателей ГДР. Ей была присуждена в 1963 г. премия им. Генриха Манна, а в 1964 г. Национальная премия ГДР. В 1967 г. опубликован рассказ «Июньский день», в 1968 г. — роман «Раздумья о Кристе Т.», вызвавший оживленные дискуссии в критике. Рассказ «Перелом» взят из антологии «Первый миг свободы» (1970).

Гюнтер ГЁРЛИХ — род. 6.I.1928 г. в Бреславле, ныне Вроцлав. Семнадцатилетним мальчишкой в конце войны попал на фронт. После возвращения из плена служил в Народной полиции, работал воспитателем в молодежном общежитии, литсотрудником в газете. В 1958–1961 гг. учился в Литературном институте им. И. Р. Бехера в Лейпциге. В начале 50‑х годов в журналах появляются его первые рассказы. Первый успех принесли радиопьесы «Жертва», «Враги», «Вильгельм Рохов сердится», книга для юношества «Черный Петер» (1958) и повесть «Честолюбивые» (1959), которая затем была инсценирована и поставлена рядом театров. Эти работы были отмечены в 1962 г. медалью им. Эриха Вайнерта. Наибольшей удачей автора является роман «Самое дорогое и смерть» (1963). В последующие годы Гёрлих публикует рассказ «Досадная любовь» (1965), повесть «Авария в пути» (1967) и роман «Немного ближе к облакам» (1971). Рассказ «Открытие» напечатан в «Нейе дейче литератур», № 7 за 1970 г.

Манфред ЕНДРИШИК — род. в 1943 г. в Дессау. Был транспортным рабочим, изучал немецкую филологию и историю искусств в Ростокском университете. В настоящее время редактор издательства «Миттельдейчер ферлаг» в Галле. В 1967 г. вышел первый сборник его рассказов «Стекло и клен. Двадцать восемь историй», а через четыре года второй — «Факел и борода. Тридцать три истории». Одновременно Ендришик работает над своим первым крупным произведением — романом «Иоанна, или Пути доктора Кануги», который увидел свет в 1972 г. Рассказ «В путь» взят из сборника «Стекло и клен».

Гельмут ЗАКОВСКИЙ — род. 1.VI.1924 г. в Ютербоге в семье служащего. Учился лесническому делу, затем был мобилизован в армию. Вернувшись в 1946 г. из плена, изучал в профессиональном училище лесоводство. По окончании учебы работал в Министерстве земледелия и лесного хозяйства в Берлине, руководил лесничеством в Зальцведене. Заковский известен сейчас прежде всего как драматург, пьесы которого прочно вошли в репертуар многих театров и телевидения ГДР, где поставлено более 20 его телепьес. Однако первыми литературными публикациями его были рассказы о деревне, изданные в 1959 г. отдельной книгой «Две женщины». В этом же году была поставлена его первая драма «Решение Лене Маттке», за которой последовали пьесы «Камни на дороге» (1960). «Бабьи раздоры и хитрости любви» (1961), «Последнее лето в Хейдкау» (1964). Заковский дважды награжден Национальной премией ГДР (в 1959 и 1965 гг.). В 1963 г. ему была присуждена премия им. Лессинга, а в 1964 — премия им. фрица Ройтера. Рассказ «Приговор» взят из сборника «Два центнера легкости» (1970).

Эрих КЁЛЕР — род. 28.XII.1928 г. в Карлсбаде, ныне Карловы Вары, в семье рабочего фарфоро-фаянсовой мануфактуры. После неудачных попыток приобрести профессию пекаря, портного, а затем художника был сельскохозяйственным рабочим в Мекленбурге, скитался по Западной Германии и Голландии. Поселившись в 1950 г. в ГДР, работал шахтером на комбинате «Висмут» и снова сельскохозяйственным рабочим в Мекленбурге. В 1956 г. напечатан его первый рассказ «Лошадь и ее хозяин», который был сразу же отмечен критикой. В 1958–1961 гг. учился в Литературном институте им. И. Р. Бехера. В эти годы написаны рассказы «Чертова мельница» и «Марницкнй дневник» (1960). В 1964 г. вышел его роман «Искатели сокровищ», удостоенный премии Союза свободных немецких профсоюзов. В 1966 г. Кёлер выпустил сборник рассказов «Когда лебедь кликнул», а через два года еще один — «Нильс Харланд» (1968).

Вольфганг КОЛЬХААЗЕ — род. 13.III.1931 г. в Берлине в семье слесаря. Литературную деятельность начал в 1947 г. в молодежном газете «Старт», где печатал небольшие сатирические рассказы; затем сотрудничал в газете «Юнге вельт», с 1950 по 1952 г., работал на студии ДЕФА. В 1954 г. он с успехом дебютировал как сценарист детского фильма «Переполох в цирке»; ему была присуждена Национальная премия ГДР. За фильмы «Берлинский романс» и «Берлин — угол Шёхаузер» в 1957 г. был награжден медалью им. Эриха Вайнерта. Рассказ «Персидский для капо» опубликован в журнале «Зинн унд форм», № 3 за 1970 г.

Гюнтер КУНЕРТ — род. 6.III.1929 г. в Берлине. Изучал прикладное искусство. С 1947 г. выступает как автор сатирических стихов и рассказов в журнале «Уленшпигель». Первый сборник стихов — «Дорожные указатели и заборные надписи» — появился в 1950 г.; за ним последовали книга сатирических рассказов «Вечный детектив и другие истории» (1954), сборники стихов и баллад «Дневные труды» (1960) и «Истинно-крестный песенник» (1961). С конца 50‑х годов Кунерт выступает также как киносценарист и либреттист. Одновременно продолжает уделить большое внимание жанру короткого рассказа, публикует сборники: «Дневные сны» (1964), «От имени шляп», «Перебирая ящики стола», «Погребение состоится в полной тишине» (все три книги вышли в 1968 г.), «Населенные пункты» (1971). Наиболее зрелым поэтическим произведением признана книга стихов «Непрошеный гость» (1965). Награжден литературной премией им. Генриха Манна.

Рассказ «Акула» впервые увидел свет в альманахе «Нейе тексте» за 1967 г.

Герберт НАХБАР — род. 12.II.1930 г. в Грейфсвальде в семье рыбака. По окончании школы начал изучать медицину, но, попробовав силы как репортер местной хроники, увлекся журналистикой, оставил учебу и стал штатным сотрудником газеты, а затем литературным редактором в издательстве. В 1956 г. вышел его роман «Дурная примета», сразу же получивший признание литературной общественности. В 1957 г. Нахбару была присуждена премия им. Генриха Манна. За первым романом последовала своеобразная «робинзонада» — «Украденный остров» (1958). В 1960 г. появляются повесть «Смерть адмирала» и роман «Свадьба на Леннекене», который вскоре был экранизирован студией ДЕФА. Роман этот отмечен премией Союза свободных немецких профсоюзов. В 1963 г. Нахбар публикует рассказ «Большая Медведица над головой», в 1965 г. — роман «Дом под дождем». В 1970 г. вышел в свет томик новелл, названный но включенной в настоящее издание повести «Миллионы Кнута Брюммера».

Эрик НЕЙЧ — род. 26.VI.1931 г. в Шёнебеке на Эльбе в семье рабочего. В 1953 г. окончил факультет журналистики Лейпцигского университета и работал в газете «Фрейхайт» города Галле. Первое художественное произведение — повесть «Дождливая история» опубликовал в 1960 г., но привлек к себе внимание бурно обсуждавшейся книгой «Биттерфельдские истории» (1961). Этот сборник рассказов отмечен премией Союза свободных немецких профсоюзов. Оживленные дискуссии вызвал его роман «След камней» (1964). Новый сборник рассказов «Другие и я» (1970), из которого взята публикуемая в настоящей книге повесть «Три дня нашей жизни», получил высокую оценку литературной общественности и удостоен премии им. Генриха Манна.

Иоахим НОВОТНЫЙ — род. 16.VI.1933 г. в местечке Ричен (Верхняя Лужица) в семье рабочего. Изучал плотничье ремесло, затем окончил филологический факультет Лейпцигского университета. Проработав некоторое время редактором в издательстве, он посвящает себя целиком литературному труду. В 1963 г. выходит книга рассказов «Половодье в деревне». Заявив о себе как детский писатель, он и в дальнейшем не оставляет без внимания детскую тему. В 1964 г. он издает повесть для юношества «Охота в Каупице», в следующем году — повести «Волшебный огонь» и «Якоб уходит от меня». В 1967 г. выходит книга рассказов «Лабиринт без ужасов». Рассказ «Петрик охотится» взят из сборника «Воскресный день среди людей» (1969).

Дитер НОЛЛЬ — род. 31.XII.1927 г. в Ризе в семье аптекаря. Мобилизованный в конце войны в вермахт, Нолль попадает в плен. После возвращения на родину он изучает в Йенском университете германистику, историю искусств и философию. С 1950 г. — литературный сотрудник, а затем член редколлегии журнала «Ауфбау». Первую книгу репортажей и рассказов — «Мадам Перлон» — выпустил в 1953 г. Через два года был напечатан рассказ «Мать голубей», отмеченный премией Союза свободных немецких профсоюзов. Признание Ноллю принесла книга «Приключения Вернера Хольта. Роман юности», опубликованная в 1960 г. Автору была присуждена премия им. Генриха Манна. В 1963 г. вышла вторая книга о Вернере Хольте — роман «Возвращение». В этом же году Нолль награжден Национальной премией ГДР.

Эберхард ПАНИЦ — род. 16.IV.1932 г. в Дрездене. Сын трамвайного кондуктора, он по окончании школы пошел работать на стройку. Окончив Лейпцигский университет, работал редактором в издательстве, служил в Народной полиции. Его первой публикацией был биографический рассказ «Кетэ» об участнице антифашистского Сопротивления Кетэ Нидеркирхнер. Затем последовала новелла «Побег» (1956), роман «Тремя именами сатаны» (1958). Юношеские впечатления от бомбардировки американской авиацией Дрездена легли в основу романа «Пламя гаснет» (1960). Побывав на Кубе, Паниц пишет рассказы, вошедшие в сборники «Кристобаль и остров» (1963) и «Прыжок со священной рыбы» (1965), за что был награжден медалью им. Эриха Вайнерта. С начала 60‑х годов выступает также как радиодраматург. Большой интерес вызвала его книга репортажей «Седьмое небо» (1967) о городе химиков Шведте. С этой же темой связана и большая повесть «Под деревьями дождь идет дважды» (1969), экранизированная студией ДЕФА. В 1972 г. опубликован роман «Семь похождений Донны Жуаниты». Рассказ «Исповедь» взят из журнала «Нейе дейче литератур», № 7 за 1966 г.

Мартин ФИРТЛЬ — род. в 1925 г. Подростком трудился на чулочновязальной фабрике. В 1943 г. был призван в вермахт. Вернувшись из плена в 1947 г., работал шахтером на комбинате «Висмут». С 1956 по 1959 год учился в Литературном институте им. И. Р. Бехера в Лейпциге. Первыми публикациями были рассказы «Медвежья охота» и «Тонка» (1956). В 1962 г. выходят его книга «Дружба с ежиком. Два рассказа». Литературную известность принес роман «Санкт Урбан» (1968). Новелла «Песочные часы» опубликована в журнале «Нейе дейче литератур». № 6 за 1971 г.

Рольф ШНЕЙДЕР — род. 17.IV.1932 г. в Хемнице. Вырос в Вернигероде. Получил филологическое образование в университете г. Галле. Несколько лет был литературным сотрудником журнала «Ауфбау». Писательскую деятельность начал в 1957 г. как автор радио- и телесценариев. В этом жанре нм создано более 20 произведений. Большую известность он приобрел также как драматург. Во многих театрах Европы поставлены его пьесы: «Процесс Ричарда Ваверлея» (1961), «Человек из Англии» (1962), «Процесс в Нюрнберге» (1968). В 1962 г. он выпустил роман «Дни, проведенные в В.». В 1965 г. — сборник рассказов «Мосты и ограды». Новелла «Защитительная речь» взята из сборника «Мосты и ограды».

Эрвин ШТРИТТМАТТЕР — род. 14.VIII.1912 г. в Шпремберге в семье сельского пекаря. Вырос в деревне в Нижней Лужице. Учился в реальной гимназии, затем работал кельнером, скотником, шофером, подсобным рабочим. Участвовал в движении социалистической рабочей молодежи. В 1934 г. подвергался аресту за борьбу с фашистским режимом. Служил солдатом в вермахте, откуда дезертировал в конце войны. После разгрома фашизма активно участвовал в проведении земельной реформы в ГДР. В 1947 г. начинает журналистскую и при поддержке Б. Брехта литературную деятельность. В 1951 г. опубликована первая книга «Погонщик волов», которая привлекла внимание яркостью и колоритностью языка и выдвинула его в ряды ведущих писателей ГДР. В 1953 г. Б. Брехт ставит в театре «Берлинер ансамбль» комедию Штриттматтера «Кацграбен. Сцена из деревенской жизни», за которую автору присуждается Национальная премия ГДР. Второй Национальной премии он удостоился за роман «Тинко» (1954). Подлинным успехом стал его роман «Чудодей» (1957). Вторая книга дилогии «Чудодей» вышла в 1973 г. Поставленная в 1960 г. драма «Невеста голландца» отмечена премией им. Лессинга. Выдающимся событием в литературной жизни ГДР явился выход романа «Оле Бинкоп» (1963). Штриттматтеру снова присуждается Национальная премия. При всей своей склонности к широкому эпическому повествованию и драме писатель не раз обращался к новеллистике. Еще в 1953 г. он опубликовал томик рассказов «Стена рушится». Широкоизвестны его повести «Дама Даниэль» (1956), «Пони Педро» (1959), сборники рассказов «Шульценховский календарь всякой всячины» (1967), «Голубой соловей или начало чего-то» (1972). Рассказ «Валун» взят из сборника «Вторник в сентябре» (1969).

Карл-Гейнц ЯКОБС — род. 20.IV.1929 г. в Восточной Пруссия. Вырос в деревне. В 1945 г. мобилизован в вермахт. После войны — подсобный рабочий на строительстве, горняк, привратник, торговый служащий, каменщик, журналист, хозяйственник. Окончил Литературный институт им. И. Р. Бехера. В 1959 г. выпустил первую книгу — сборник стихов «Здравствуй, предатель отечества». В 1961 г. вышла книга рассказов о строителях нефтеперегонного комбината в Шведте «Зеленый край». Большой успех имел его роман «Описание одного лета» (1961), экранизирован в 1963 г. В 1964 г. опубликовал сборник «Удивительные ландшафты», откуда нами взят рассказ «Лес». Роман Якобса «Пирамида для меня» (1971) отмечен премией им. Генриха Манна.

С. Рожновский

Примечания

1

© Перевод на русский язык, «Прогресс», 1973.

2

© Перевод на русский язык, «Прогресс», 1973.

3

*© Перевод на русский язык, «Прогресс», 1973.

4

*© Перевод на русский язык, «Прогресс», 1973.

5

© Перевод на русский язык, «Прогресс», 1973.

6

Онемеченное название Брно.

7

© Перевод на русский язык, «Прогресс», 1973.

8

© Перевод на русский язык, «Прогресс», 1973.

9

© Перевод на русский язык, «Прогресс», 1973.

10

© Перевод на русский язык, «Прогресс», 1973.

11

© Перевод на русский язык, «Прогресс», 1973.

12

© Перевод на русский язык, «Прогресс», 1973.

13

© Перевод на русский язык, «Прогресс», 1973.

14

© Перевод на русский язык, «Прогресс», 1973.

15

© Перевод на русский язык, «Прогресс», 1973.

16

© Издательство «Прогресс», 1973.

Content

Повести и рассказы писателей ГДР
Том II

Вернер Бройниг. Август — волшебный месяц. (Перевод Л. Бару)

Гюнтер де Бройн. Бездонное черное озеро. (Перевод Е. Закс)

Криста Вольф. Перелом. (Перевод Г. Чистяковой)

Гюнтер Гёрлих. Открытие. (Перевод И. Грицковой)

Манфред Ендришик. В путь. (Перевод В. Девекина)

Гельмут Заковский. Приговор. (Перевод И. Солодуниной и А. Студенецкого)

Эрих Кёлер. Лошадь и ее хозяин. (Перевод Б. Пчелинцева и Е. Факторовича)

Вольфганг Кольхаазе. Персидский для капо. (Перевод В. Милютина)

Гюнтер Кунерт. Акула. (Перевод И. Горкиной)

Герберт Нахбар. Миллионы Кнута Брюммера. (Перевод Л. Бару)

Эрик Нейч. Три дня нашей жизни. (Перевод А. Артемова)

Иоахим Новотный. Петрик охотится. (Перевод Е. Приказчиковой)

Дитер Нолль. Мать голубей. (Перевод Л. Соколовой)

Эберхард Паниц. Исповедь. (Перевод И. Бойковской)

Мартин Фиртль. Песочные часы. (Перевод Г. Гаева)

Рольф Шнейдер. Защитительная речь. (Перевод Е. Маркович)

Эрвин Штриттматтер. Валун. (Перевод Е. Вильмонт)

Карл-Гейнц Якобс. Лес. (Перевод К. Старцева)

Справки об авторах

Примечания