Сьюзан Линди

Разум в тумане войны. Наука и технологии на полях сражений

Переводчик Наталья Колпакова

Научный редактор Александр Гольц

Редактор Вячеслав Ионов

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта И. Серёгина

Ассистент редакции М. Короченская

Корректоры Е. Аксёнова, И. Астапкина

Компьютерная верстка А. Фоминов

Художественное оформление и макет Ю. Буга

© 2020 by the President and Fellows of Harvard College

Published by arrangement with Harvard University Press

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2022

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Посвящается Дот

Введение

Военная техника нередко красива, притягательна и оригинальна. Подводные лодки, истребители, ракеты и даже танки могут завораживать своей мощью, которая порою сквозит на плакатах времен Второй мировой с «тучами бомбардировщиков» в небе или на фотографиях чудовищных ядерных испытаний периода холодной войны с согнутыми, как тростинки, пальмами на переднем плане. В современной рекламе дронов и реактивных истребителей сверкающие изгибы металла рождают чуть ли не сексуальные чувства, заставляя поверить в серьезность понятия «технопорно». Многие воплощения военных технологий выглядят действительно потрясающе и привлекают нас своей продуманностью, обводами, поразительными возможностями. Их интересно рассматривать, они приковывают взгляд и даже восхищают.

В какой-то момент я сама немного помешалась на танках – стала наведываться в Артиллерийско-технический музей, когда он еще находился на Абердинском полигоне в штате Мэриленд, и возила туда своих студентов на экскурсии, которые проводил незабвенный доктор Уильям Этуотер (он уже на пенсии, но по-прежнему активно выступает с лекциями и занимается научной работой). Этуотер очень многое знал об оружии. Он показывал нам старые танки со всего мира – русские, британские, японские – и рассказывал об их особенностях и слабых местах, о том, как они менялись со временем. Я узнала, что первыми русскими танками управляли женщины[1], потому что мужчинам в них было слишком тесно, и захотела тоже попробовать. Мои студенты дарили мне игрушечные танки, предназначенные, наверное, для мальчиков и уж точно не для взрослой женщины-ученой с феминистскими и пацифистскими взглядами (рис. 1). Но в танках – громоздких, неуклюжих и, честно говоря, совсем небезопасных – действительно есть что-то притягательное. Кажется, в танке можно двигаться по жизни без риска. Как и другие военные технологии, они вроде бы обещают надежность, мощь и защиту в небезопасном мире.

Рис. 1. На Абердинском испытательном полигоне весной 2004 г. с группой аспирантов, посещавших мой курс в том семестре. Слева направо: Кристофер Джонс, я и доктор Уильям Этуотер; на заднем плане: Эрик Хинц, Перрин Селкер, Дэймон Ярнелл, Роджер Тернер и Мэтт Херш; пригнулись: Дэниел Федер и Коринна Шломбс. Фото автора

Эта книга представляет собой исследование истории научно-технической войны, и красивые технологии играют ключевую роль в моем повествовании. Дело в том, что они обольщают нас, затягивают и часто обещают больше, чем могут дать. Начинать нужно именно с обольщения, поскольку для культуры индустриализованного Запада очень характерно увлечение чудесами и достижениями военной техники и технологии. Временами само существование этой техники, похоже, оправдывалось ее продуманностью и красотой – «изяществом» технических деталей и совершенством форм. Для меня, если честно, эта продуманность является важнейшим элементом исторического повествования. Военная наука и техника – это продукт человеческого разума, нередко созданный выдающимися мыслителями своего времени, проявление удивительного таланта. Я призываю читателей, с одной стороны, не сопротивляться этому обольщению, позволить ему присутствовать в восприятии этого повествования, а с другой стороны, не поддаваться его силе и напору, то есть оставаться беспристрастными. Это, можно сказать, проект развенчания ореола, окружающего танки и ракеты.

Я полагаю, что технофилия в отношении военной техники в определенной мере связана с ее статусом высшего достижения человеческого разума. Многие из ее образцов – результат целенаправленного процесса получения знаний и свидетельствуют об огромном потенциале изобретательности человека. Мы выдумываем их, создаем как магические средства для решения своих проблем.

В то же время это своего рода свидетельства. Факты, подмечаемые учеными в мире природы, могут немало рассказать нам о существующих в нем социальных мирах и о том, какие проблемы они считают важными, а какие второстепенными. Но то, что они замечают и чем занимаются, неизбежно зависит от их места в обществе и истории, точки зрения и ситуации. Это особенно очевидно в научных исследованиях таких социальных аспектов, как раса, этническая принадлежность, гендерные различия, преступность и психические заболевания. Однако знания об обществе и политике можно извлекать и из намного более абстрактных исследований в области биологии, химии, физики и математики. Исторические и социальные условия и проблемы определяют, что именно ученые и инженеры считают самоочевидным, какие выдвигают предположения, что оставляют за рамками внимания и какие решения относят к приемлемым или заслуживающим доверия. Это необязательно свидетельствует об ущербности итоговых представлений, но наталкивает на мысль, что научные идеи часто отражают контекст, в котором они рождаются.

Таким образом, сами идеи и технологии могут служить своего рода историческими свидетельствами функционирования и структуры социальных и политических систем прошлого. Как романы (художественная литература) или правила поведения (сложные социальные нормы) помогают нам получить представление о социальной обстановке и системе ценностей минувших эпох, так и научные идеи и технологические инновации способствуют пониманию культур и систем власти прошлого. Иными словами, эта книга не несет в себе идею о том, что контекст объясняет содержание науки (пресловутый «экстернализм», некогда вызывавший ожесточенные дебаты в моей сфере – истории науки). Она показывает, что наука и техника способны пролить свет на развитие критически значимых аспектов культуры и социального порядка. Фактически я пытаюсь ответить в ней на один вопрос: почему мы знаем то, что знаем?

Почему мы знаем, сколько нужно плутония, чтобы уничтожить большой город? Почему мы знаем, как направить снаряд в цель с учетом кривизны земной поверхности? Почему мы знаем, с какой именно скоростью должна лететь пуля, чтобы полностью разрушить головной мозг кошки?

Рис. 2. Рентгеновский снимок, сделанный в лаборатории Эдмунда Ньютона Харви во время Второй мировой войны. James Boyd Coates, ed., Wound Ballistics (Washington, D.C.: Office of the Surgeon General, Department of the Army, 1962), figure 69

Кстати, ответ на последний вопрос дает реальное уравнение.

В 1942 году, в разгар Второй мировой войны, в лаборатории Принстонского университета группа изучения раневой баллистики экспериментировала на находящихся под наркозом кошках. Кошки имитировали солдат, точнее военнослужащих мужского пола, а пули уменьшались в размере так, чтобы соответствовать соотношению между телом среднего мужчины и стандартной армейской пулей (рис. 2). Исследователи хотели выяснить, как именно должна выглядеть и выстреливаться пуля, чтобы причинить максимальный ущерб. Это и есть раневая баллистика: поиск путей модифицирования баллистических свойств пули, чтобы сделать ее максимально смертоносной. В ходе работы эта группа вывела уравнение замедления, описывающее воздействие пули на живые ткани кошки[2].

Почему мы знаем точную скорость, при которой пуля дробит кошачью лапу? Почему нам известно именно это, а не что-то другое? Ученые обычно говорят, что в их области вопросов больше, чем ответов. Многие предполагают, что мы вообще знаем лишь около 5 % того, что теоретически можно узнать в сферах геологии, астрономии, биологии, химии и физики. Медицинское знание, например, известно своей неопределенностью, поскольку имеет множество пробелов. Почему же мы знаем то, что знаем и (по этой причине?) не знаем других вещей?

Поиски ответа стоит начать с рассмотрения политической структуры, поддерживающей научно-техническое знание и нуждающейся в нем: технологии нужны для реализации того, что она считает необходимым и делает необходимым. Социальный и политический уклад обеспечивает в определенной мере эффективность технических решений. Большинство технологий фактически представляет собой комбинацию людей и технических элементов[3]. Например, электроэнергетическая система – это провода и энергия, нормы и протоколы, государственные организации, создающие эту систему, рабочие, которые ее обслуживают, потребители, которые ею пользуются, и юристы, которые решают споры, касающиеся безопасности. Хотя отношения между людьми и техническими структурами в каждой системе свои, вести разговор без их учета – значит упускать из виду нечто важное.

Снова и снова, глядя на историю военной техники, мы видим, как общественные представления и контекст влияют на ее использование. Фитильный ружейный замок, исправно служивший европейцам на поле боя, не приглянулся индейцам Новой Англии, предпочитавшим ударно-кремневый замок. Дело в том, что они по-разному представляли себе использование ружей. Химическое оружие, свободно – почти бездумно – использовавшееся всеми участниками Первой мировой войны, никогда больше открыто не применялось большинством стран. Объяснений этого обстоятельства много, но ни одно из них не является исчерпывающим. Политические барьеры для применения даже слезоточивого газа – не говоря уже о таких разработанных после Первой мировой войны смертоносных газах, как зарин, – остаются высокими. Нарушения случаются, но осуждаются на международном уровне[4]. Многие технологии, например разные виды артиллерии, наиболее результативны, когда они являются центром слаженных действий, согласованности, то есть их эффективность, полезность на поле боя напрямую зависит от взаимодействия людей. По сути, артиллерийские расчеты составляют то, что в науковедении называют социотехнической системой. В социотехнических системах, которые я изучаю, люди занимают разное место. Например, физики, химики, инженеры и другие специалисты создали ядерное оружие. Госслужащие, выборные руководители, консультанты, представители частного сектора и даже журналисты пользовались ядерным оружием как шахматной фигурой в дипломатической и политической игре. Трудящиеся работали с опасными материалами и устраняли возникающие проблемы. Военнослужащие охраняли, обслуживали и транспортировали боеприпасы. У оружия есть производители, работники, всевозможные пользователи и ряд потребителей, включающий тех, кто испытывает на себе его действие при ведении войны. Все эти люди важны для понимания науки и войны.

К числу людей, наиболее важных для исторического или медицинского понимания ядерного оружия, относятся его жертвы в Хиросиме и Нагасаки, а также те, кто подвергся его воздействию в результате примерно 2000 атмосферных испытаний, осуществленных в разных районах мира Соединенными Штатами, Советским Союзом, Великобританией, Францией и Китаем в рамках программ разработки ядерного оружия в 1950-е годы. Я называю людей, подвергшихся воздействию радиации, конечными потребителями ядерного оружия. Я признаю, что это нетрадиционное использование понятия «потребитель». Обычно мы считаем, что потребитель по собственному желанию что-то потребляет или приобретает. Я же рассматриваю людей, подвергшихся воздействию любых видов оружия (не только атомных бомб), как потребителей, чтобы в полной мере включить их в индустриальную «цепочку поставок» в качестве законных участников, которых следует учитывать при оценке технологии и ее историческом анализе[5]. Я считаю, что люди, подвергшиеся воздействию оружия, напрямую ощущают последствия создания, накопления, испытания и использования подобных технологий. В этом смысле они являются (невольными) потребителями этих технологий, и пережитое ими играет ключевую роль при реконструкции истории науки, техники и войны.

Современная наука в каком-то смысле родилась милитаризованной. К тем, кого официально признавали экспертом, сразу же обращались за решением практических проблем в области вооружений, баллистики, химии, картографии и здравоохранения. В Османской империи Галилея знали больше как автора труда по артиллерии. Военный аспект был не чем-то внешним для новой натурфилософии, а неотъемлемой частью ее растущей легитимности, авторитетности и актуальности со времен научной революции до настоящих дней. Не любое знание было важно для государственной власти, государства интересовались определенными направлениями. В Европе развитие науки и современного государства происходило одновременно. Как отметил в 1973 году выдающийся историк Пол Форман, их отношения были напряженными и полными противоречий: «К середине XVII века окончательно сложилось на первый взгляд противоречивое сочетание понятия "республика науки" – деятельности и корпуса знаний, выходящих за рамки государственных границ и подданства, – и острейшего осознания национального происхождения или принадлежности конкретных ученых и научных достижений»[6]. В определенной мере такое осознание отражало высокую ценность технического знания и опыта для государства с момента зарождения науки и вплоть до сегодняшнего дня.

На протяжении прошлого столетия – по крайней мере после самоуничтожения мощи европейских государств в Первой мировой войне – Соединенные Штаты являлись господствующей военной силой в мире. Они были также научным и технологическим лидером, собрав больше всех в мире Нобелевских премий за последние 70 лет (375 лауреатов на 2019 год, на втором месте Великобритания с ее 129 лауреатами). Экономика Соединенных Штатов обеспечивала деятельность огромных отраслевых лабораторий, финансируемых из бюджета научных центров, ведущих мировых университетов и богатых фондов, посвятивших себя созданию нового знания. Пожалуй, мы не вполне отдаем себе отчет в том, что значительная часть этого знания ориентировалась на приоритетные задачи государства в военной сфере.

В 2018 году США потратили на оборону $649 млрд – больше, чем 13 следующих по размеру оборонных расходов стран, вместе взятых. На Соединенные Штаты приходилось 36 % мировых расходов на оборону, тогда как на Китай – лишь 14 %, а на каждую из таких стран, как Саудовская Аравия, Россия, Великобритания, Индия, Франция и Япония, менее 4 %. Очень высок у Соединенных Штатов и показатель оборонных расходов как доли ВВП – около 3,2 %. Эта доля выше лишь у Алжира, Анголы, Южного Судана, Бахрейна, Армении и Омана, большинство богатых стран со стабильной ситуацией тратят на оборону не более 2 % своего ВВП. (Эти цифры взяты из масштабной базы данных, составленной Стокгольмским международным институтом исследования проблем мира, который внимательно следит за рынками вооружений и оборонными расходами стран.)

Показатели 2018 года отражают устойчивые исторические тренды: в течение так называемого американского века – от Испано-американской войны 1898 года до террористического акта 11 сентября 2001 года, Соединенные Штаты достигли и сохраняли мировое военное господство с помощью агрессивных стратегий, опирающихся на новые технические знания. США развернули хорошо финансируемые программы в сферах химического, биологического и ядерного оружия, психологической войны, компьютерной техники, информационной науки и во многих других областях. Соединение научного и военного доминирования неслучайно – это пересекающиеся сферы. Вместе они повлияли на современную жизнь, как на повседневном уровне, так и на уровне глобальной геополитики и торговли.

Многие граждане Соединенных Штатов практически не понимают, как эти оборонные расходы сказываются на повседневной жизни. Давайте проделаем следующий расчет. Каждый день в 17:00 Министерство обороны США выкладывает на странице https://www.defense.gov/News/Contracts/ информацию обо всех заключенных в этот день контрактах на сумму более $7 млн.

Шестнадцать таких контрактов, подписанных и обнародованных в 17:00 накануне того дня, когда я написала эти слова (утром 25 мая 2018 года), предусматривали следующие выплаты: $969 млн объединению научных и медицинских организаций, $558 млн корпорации Lokheed Martin, $416 млн корпорации Boeing, $19 млн компании Motorola и $28 млн компании Ocenco Inc. на продолжение разработки аварийно-спасательного дыхательного аппарата. Общая сумма контрактов от 24 мая 2018 года составила около $2,5 млрд – и это за один день. В нее не вошли контракты на суммы меньше $7 млн. Отсутствие в списке грантов инженерным, медицинским и другим факультетам объясняется, скорее всего, этой дневной границей: многие заказы университетским исследователям не достигают $7 млн.

В 2018 году министерство обороны стало третьим крупнейшим спонсором фундаментальных исследований после Национальных институтов здравоохранения и Национального научного фонда. Для инженерных факультетов и факультетов компьютерных и информационных наук министерство обороны – главный источник финансирования. Естественные науки щедро финансируются в рамках «Программы защиты здоровья». Примерно одна пятая средств, выделяемых министерством обороны на исследования, направляется на внутренние проекты, осуществляемые на площадках и в лабораториях самого министерства. Значительная часть оставшихся средств достается частным предприятиям и университетам. В 2016 году Министерство обороны США выделило на исследования и разработки в области обороны $70 млрд. Самыми важными для университетов являются проекты, финансируемые по категории 6.1 – «перспективные, с высоким потенциалом исследования, не имеющие очевидного применения». Однако, как следует из моего повествования, знание без очевидного применения часто оказывается связанным с обороной.

До Второй мировой войны федеральное министерство обороны оказывало минимальную поддержку исследованиям в колледжах и университетах США. Федеральные обзоры, отслеживающие все источники финансирования научных исследований, проводятся в США с 1938 года – это свидетельство интереса правительства к тому, как финансируется знание. Охват этих исследований быстро расширился после 1940 года, особое внимание стало уделяться исследованиям в промышленности с государственным финансированием. До мобилизации периода Второй мировой войны многие ученые занимались проблемами, представлявшими интерес для армии или флота, и участвовали в военных программах, но министерство обороны не было важным источником денег для университетов. Однако во время войны университетские городки быстро трансформировались. Самых разных ученых привлекали к оборонным проектам, для обеспечения военных нужд создавались новые организации. Управление научных исследований и разработок, учрежденное по распоряжению президента в 1942 году и возглавляемое инженером Вэниваром Бушем, способствовало получению новых ценных знаний во время войны (и стало центром предоставления крупных грантов)[7]. После войны, в 1946 году, ВМС создали Управление военно-морских исследований для обеспечения сотрудничества университетских ученых и командования флота. В 1951 году министерства сухопутных и военно-воздушных сил учредили исследовательские управления с теми же целями. К 1950 году Управление военно-морских исследований финансировало 40 % всех фундаментальных исследований, проводимых на тот момент в Соединенных Штатах. Большинство источников считают Вторую мировую войну поворотным пунктом в финансировании науки военными[8].

В результате осуществления военных программ появилась система национальных лабораторий и всевозможных исследовательских центров[9]. Такие лаборатории, как Окриджская в штате Теннесси, Хэнфордская в штате Вашингтон, Лос-Аламосская в штате Нью-Мексико и Ливерморская в штате Калифорния, стали главными работодателями для ученых, инженеров и математиков. По словам Майкла Денниса, эта трансформация в области финансирования науки породила политические дебаты о характере науки. Она грозила низвести ученых до положения наемных техников, превратить их из производителей знания с высочайшим уровнем подготовки всего лишь в квалифицированных работников. Такой статус мог подорвать их профессиональные притязания на универсальность, нейтралитет и самостоятельность[10].

Финансирование из оборонного бюджета стало преобладающим для исследований в области фундаментальной науки. Хотя некоторые гражданские федеральные агентства, например Национальный научный фонд (созданный в 1950 году) и Национальные институты здравоохранения (формально организованные в 1930 году, но имеющие более долгую историю в рамках федеральных программ общественного здравоохранения), стали играть более заметную роль в финансировании научных исследований, оборонные ассигнования господствовали в этой сфере на всем протяжении 1950-х и 1960-х годов. В 1958 году 41 % фундаментальных исследований в университетах США велся на средства агентств и программ Пентагона. Однако в 1960-е годы с усилением студенческих волнений и протестов преподавателей высшей школы против участия США в войне во Вьетнаме ситуация изменилась. Во многих университетах секретные оборонные исследования стали восприниматься как не отвечающие миссии учебного заведения. Советы факультетов голосовали за запрет получения денег от Пентагона, и университеты разрывали связи с такими финансируемыми министерством обороны организациями, как Лаборатория Дрейпера при Массачусетском технологическом институте (МТИ) и Стэнфордский исследовательский институт[11]. В результате министерство обороны прекратило финансировать 16 исследовательских центров, существовавших на бюджетные деньги[12].

Тесные связи оборонного ведомства и университетских ученых восстановились с избранием Рональда Рейгана на пост президента США в 1981 году. Нежелание профессуры принимать финансирование со стороны министерства обороны ослабло из-за политики ограничения количества секретных работ, которые разрешалось проводить в университетах. Кроме того, выделяющие деньги агентства министерства обороны начали более явно поддерживать исследовательские проекты, не имеющие очевидного или непосредственного практического применения. В результате давления со стороны университетов ограничения, связанные с секретностью, были смягчены. У ученых появилось больше шансов публично представлять свои работы на научных конференциях и публиковать их. Однако после того, как Госдепартамент США начал в 1980 году расследование деятельности некоторых иностранных ученых в американских университетах, возникли новые трения. В результате в 1984 году президенты Калифорнийского технологического института, Стэнфорда и Массачусетского технологического института публично заявили, что их университеты будут отказываться от выполнения определенных исследований, если Пентагон продолжит ограничивать возможности публикации[13].

В определенной мере это было отражением давних разногласий, связанных с особым положением ученых и науки в любой политической системе – коммунистической или капиталистической, демократической или фашистской. Либеральный Запад в ответ на фашизм и коммунизм в XX веке продвигал идею о том, что наука несовместима с принуждением и насилием и может процветать лишь в условиях капиталистической демократии. Как убедительно демонстрирует Дэвид Холлинджер, предложенное в военном 1942 году социологом Робертом Мертоном понятие «научного этоса» отражало идею о том, что наука и демократия являются выражением друг друга. Мертон считал, что фашизм угрожает и той и другой[14], а для борьбы с фашизмом необходимо прививать основные ценности науки каждому гражданину. Мертон и другие социологи говорили о том, что любой гражданин, приверженный честному и свободному поиску истины, критическому подходу к знанию на основе достоверных фактов, а также ценностям антиавторитаризма, способен воспроизвести «научное братство». Наука же олицетворяет свободное общество и является критически значимой для сохранения демократии. Такие философы, как Майкл Полани, утверждали, что подлинно свободное общество нуждается в науке[15].

Джеймс Конант, химик, разрабатывавший химическое оружие в Первую мировую войну и ставший президентом Гарварда, также утверждал, что научная практика воплощает идеал свободного общества – собрание людей, движимых разумом, убеждаемых фактами и способных действовать в мире с позиции истины. В докладе «Общее образование в свободном обществе» Конант называет науку основой «духовных ценностей» демократического гуманизма. Не тот, кто высится на пьедестале, полагал он, а тот, кто действует как ученый в отсутствии социальной поддержки научного сообщества, есть истинный ученый. Для людей, закаленных рецензиями коллег и критическими комментариями, беспристрастность науки не более чем «лишенная героики повседневность». Героизм проявляют люди, способные мыслить и действовать как ученые в иных областях[16]. Эти наблюдатели реагировали на военную бойню XX века и на растущее осознание того факта, что рациональное мышление может приводить к трагедии. Чудеса науки к 1940-м годам включали в себя и технологии массового уничтожения.

Создание таких технологий, в свою очередь, привело технических специалистов на испытательные полигоны нового типа, где причиненный ущерб указывал путь к причинению еще большего ущерба. Имеется в виду «сопутствующий ущерб» как непреднамеренное последствие хаоса войны. К нему принято относить жертвы среди мирного населения (детей, женщин и престарелых) и разрушение транспортных систем или городской застройки, не являющихся военными целями. Понятие сопутствующего ущерба используется при описании намерения и относится к разрушениям, которые не являлись целью бомбежки. Моя концепция косвенных данных в определенной мере аналогична. Это «непреднамеренное» создание возможностей для получения информации и оценки нового знания на основе ущерба, причиненного войной человеку или окружающей среде.

Современное поле боя, по крайней мере с 1940-х годов, служило местом широкомасштабных полевых исследований. Например, изучение шока в реальном времени на итальянском фронте во время Второй мировой войны велось на солдатах с настолько тяжелыми ранениями, что они считались обреченными и поэтому передавались ученым для исследования[17]. Хиросима и Нагасаки стали послевоенными полигонами для получения информации о физике, раке, психологическом воздействии и влиянии на наследственность – и руины, и выжившие превратились в объекты широкого спектра долгосрочных научных исследований[18]. Война в Корее в 1950 году началась с разработки плана полевых исследований с целью испытания одежды и экипировки, процедур эвакуации и работы полевой медицинской службы. Боевые действия в Корее в большей степени, чем предшествующие баталии, рассматривались как возможность для исследования, шанс собрать данные в реальном времени на активном фронте. Поля сражений и разрушенные города все больше рассматривались как высокоинформативные натурные эксперименты, которые подлежали всестороннему изучению военными специалистами и учеными. Появилась возможность встраивать научное исследование в план вторжения, и знания становились одним из результатов насилия точно так же, как насилие являлось результатом применения знаний.

Для ученых эти новые пути получения знаний изменили само представление о том, что значит быть техническим специалистом, и эта книга посвящена влиянию милитаризации на научное сообщество в той же мере, что и влиянию науки на методы ведения войны. Я полагаю, что эволюция взаимосвязи санкционированного обществом насилия и технических знаний имеет ту же фундаментальную ценность для понимания истории человечества, что и появление суверенного государства, завоевание Европой значительной части мира или, в целом, развитие международных конфликтов, обычно рассматриваемых в рамках военной или политической истории. Действительно, события, люди, объекты и нарративы, к которым я обращаюсь в этой книге, занимают центральное место во всех этих сферах. Слишком многие классические исторические исследования представляют науку и технологию детерминированными и автономными силами, «возникающими» каким-то (волшебным?) образом, а не целенаправленно создаваемыми действиями и решениями людей. Моя работа посвящена исследованию этих действий и решений, а также их последствий.

Мое историческое повествование – это рассказ о парадоксальности, трагедии, совершенстве и творчестве. Парадоксальность связана с человеческим разумом. Способность мыслить – разумность – это особенность людей, принципиальное отличие «человека» от «человекообразного примата». В последние три столетия эта способность используется в военных целях. Разум стал полем сражения нового типа, местом, где сходятся геополитические силы и технические средства разрушения. Человеческий разум – это ресурс для нанесения человеку еще большего урона, учитывая, что специалисты при финансовой поддержке государства продолжают изобретать все более эффективные способы уничтожения тел, умов, городов и среды обитания. Вместе с тем сам разум – крайне уязвимая цель, во многих отношениях более важная для войны XXI века, чем фабрики или военные объекты. Террористическая война превращает человеческий разум в оружие. Страх и гнев, вызываемые пропагандой, могут наносить социально-экономический и политический ущерб.

Эта книга может показаться нелогичной. Она ориентирована на нравственность, но не ставит нравственные оценки во главу угла. Современные милитаризованные наука и техника представлены в ней как нравственная катастрофа, связанная с использованием способностей человеческого разума для причинения людям наибольших страданий. Однако это не череда оценок затрат и выгод и не список прозревших и непрозревших экспертов. Отчасти такой подход отражает мое убеждение, что мы живем в мире, допускающем такое положение дел. Специалист по науковедению Донна Харауэй давно говорит нам, что в современном научно-техническом обществе нет места, где можно остаться чистеньким. Как и другие ученые-феминистки 1980-х, Харауэй пыталась примириться с эпистемологической силой современной науки. Наука обещает раскрыть истинное знание о мире – во всех отношениях ценный товар, однако при этом играет хорошо известную роль в различных проектах подавления, например посредством научного расизма и сексизма. Харауэй стремилась создать повествование о науке, примиряющее «радикальную историческую условность всех притязаний знания» и «строгую приверженность честному описанию "реального" мира, которое в определенной мере приемлемо для всех и которое совместимо с всемирными проектами ограниченной свободы, разумного материального изобилия, умеренно обоснованного страдания и неполного счастья». Феминисткам, полагала она, не нужна «доктрина объективности, обещающая причастность к высшему знанию». Им требуются способы получения знания, «позволяющие формировать взгляды»[19].

В технических системах, нацеленных на максимизацию массового ущерба, ученые, инженеры и врачи, которые в силу своей профессии, казалось бы, должны работать на благо человечества, начинают видеть способы более эффективного уничтожения людей и обществ. Таким образом, все, о чем я здесь говорю, по определению имеет нравственную сторону независимо от того, хотят ли это замечать сопричастные. На мой взгляд, образчики исторического анализа, в которых развитие технологий прослеживается с точки зрения благотворности и разрушительности (например, конечных выгод военных технологий для гражданского населения, «полезности» войны для медицины или противопоставления нравственных и безнравственных ученых), втихую сводятся к расчетам, демонстрирующим определенные плюсы войны. Создание ядерного оружия, скажем, ведет к появлению (предположительно дешевой) атомной энергии, а опыт военных медиков позволяет лучше лечить бытовые травмы. Действительно, кое-какие технические знания, полученные во время войн в результате уничтожения людей и материальных ценностей, пошли на пользу гражданскому населению. Однако я не хочу оценивать последствия милитаризации знания по этой шкале.

В этом анализе важно учитывать еще один момент. Нельзя вставать на позицию, которая предполагает деление мира на врагов и друзей. Военная история чрезвычайно склонна к национализму – к систематическому объяснению побед или освещению блестящей стратегии и руководства. Подобные работы могут быть информативными и даже увлекательными, я и сама не раз пользовалась ими, но сейчас у меня другие цели. Я приглашаю читателя пойти вслед за мной другим путем, который будет обоснованным и информативным независимо от того, выиграли вы от военной мощи США или стали жертвой ее или любой другой военной системы. В этом повествовании объектом моего внимания является не грань между добром и злом, правым и виноватым, другом и недругом. Меня интересует грань между благоразумием и жестокостью. На анализ именно этой размытой границы нацелен данный проект. Хотя благоразумие ассоциируется с добром, а жестокость со злом, практика, которую я исследую, нередко олицетворяет и то и другое. Научные знания зачастую одновременно исцеляют и ранят, и, чтобы ясно увидеть это двуединство, стоит отодвинуть в сторону вопросы национализма и даже войны как таковой. Вопросы военного успеха и национального господства очень важны, однако иная точка зрения, которую я здесь предлагаю, позволяет по-новому взглянуть на то, как война и наука стали такими, как есть, и почему.

Я провожу параллель между двумя вещами – «туманом научной рациональности» и «туманом войны». Как заметил Карл фон Клаузевиц, на войне «действия происходят в своего рода сумерках, подобии тумана или лунного света, где все зачастую имеет гротескный вид и кажется больше действительного». Прусский военный теоретик XIX века рассматривал не только стратегию, но и неопределенности, рациональную и эмоциональную стороны войны. Он считал, что война – это «захватывающая триада» насилия, шанса и расчета. Он не романтизировал сражение, а оценивал баталии в экономических категориях, когда даже такие идеализированные понятия, как честь и гений, вписывались в «балансовую ведомость войны». Клаузевиц позаимствовал язык у коммерции, придавшей войне рациональный и финансовый характер, – форму расчета затрат и выгод в «стратегическом бюджете», где смертоубийство представляло собой наличный расчет в бизнесе, который обычно ведется в кредит[20].

Питер Парет предполагает, что Клаузевица в значительной мере неверно интерпретировали и поняли, поскольку его идеи были вырваны из контекста своего времени и подогнаны под нужды позднейших дебатов. Это, безусловно, верно: Клаузевица «читали так, словно он был специалистом по анализу военных проблем конца XX века»[21]. Однако и такое прочтение, пусть исторически спорное, отчасти делает его актуальным для меня. Идея «тумана войны» активно обсуждалась в военных кругах Соединенных Штатов на пике холодной войны, и Клаузевиц был, пожалуй, менее влиятельным в собственную эпоху, чем через 130 лет после смерти (он умер в 1831 году от холеры, и рукопись трактата «О войне» готовила к изданию в 1832 году его жена Мария)[22]. Название книги Германа Кана 1963 года «О термоядерной войне» – холодный расчет выживших в атомной войне – было данью уважения к Клаузевицу[23].

Эскалация холодной войны в 1950-х годах сделала Клаузевица одним из самых цитируемых военных теоретиков, и его соображения использовались для объяснения войны и придания смысла политике. В определенной мере это объяснялось его идеей о том, что уничтожение любого врага в войне должно, по логике вещей, быть абсолютным и полным. Важно отметить, что Клаузевиц не «призывал» к такому уничтожению. Скорее, он указывал, что это логичная теоретическая цель любой военной машины, если противник не сдается. Вследствие научно-технического прогресса середины XX века эта мысль перестала быть чисто теоретической, и его слова приобрели новое тревожное звучание.

Полное уничтожение, сделавшее идеи Клаузевица столь созвучными XX веку, было обеспечено в лабораториях теми, кто, казалось бы, твердо стоит на стороне благоразумия и рациональности. Многие из тех, о ком я буду говорить здесь, – ученые, инженеры, врачи и другие специалисты – верили в силу трезвой человеческой мысли. Эксперты – это обычно люди, ориентирующиеся в своей профессиональной жизни на рациональность. Однако, подобно генералам, за которыми столь проницательно наблюдал Клаузевиц, они нередко действуют в тумане и сумерках войны. Порою они отрываются от своих сообществ и хоронят профессиональную карьеру.

Итак, я исследую «туман научной рациональности». Я пытаюсь свести воедино знание и насилие в историческом плане и дать представление о той силе, интенсивности и сложности, которые были характерными для реальной практики последних трех столетий. Попутно я отмечаю серые зоны, в которых люди, обученные стремиться к истине, становились агентами конечного насилия.

Я сосредоточиваюсь главным образом на событиях в Соединенных Штатах. Мой анализ начинается с очень плодотворного примера применения огнестрельного оружия в Европе и в остальном мире после 1500 года, затем я перехожу к науке и технике промышленно развитых стран после 1800 года с особым вниманием к ситуации в США в XX веке. Соединенные Штаты – это страна, где я родилась, и ей посвящена основная часть моих научных исследований.

Многие сходные тренды наблюдаются в истории науки и техники в России/СССР, Германии, Великобритании, Франции и других странах. Я ссылаюсь на соответствующую литературу и цитирую ее, но эта книга ориентирована на историю милитаризованной науки в Соединенных Штатах.

Я хочу продемонстрировать, как специалисты пытались договариваться об отношениях с государством, как секретность модифицировала смысл понятий ученого и инженера, как технологии видоизменяли облик полей сражения и как мужество и храбрость стали постепенно ассоциироваться с дисциплиной и выучкой, а не с нравственным обликом. Я опираюсь как на первичные, так и на вторичные источники, в частности на обширную научную литературу по истории науки, технологии и медицины. Я показываю, что трансформация войны, обусловленная техническими знаниями, – это результат поглощения таланта и творческих способностей человека ради уничтожения людей. Она не являлась «неизбежной» или «естественной», а была продиктована обстоятельствами и историческим контекстом. Наконец, она глубоко связана с современной историей в целом, что нередко упускается из виду в исторической литературе.

Немало лучших изобретателей последних столетий посвятили себя повышению эффективности уничтожения людей. Блистательные мыслители всех времен сознательно занимались созданием все более разрушительных способов уничтожения человеческих тел, умов, городов и обществ. Они добились успеха: мы действительно обладаем тем, что Мэри Калдор когда-то назвала причудливым арсеналом, полным разнообразных средств причинения вреда людям, включая ракеты, бомбы, танки, дроны, мины, химическое и биологическое оружие, подводные лодки, программы психологической пытки, пропаганду, интернет и методы контроля информации[24]. Сегодня этим арсеналом торгуют на легальном и черном рынках и он доступен всем желающим. Это существенно отражается практически на любых международных отношениях[25]. Фактически он одновременно является секретным и открытым. Питер Галисон называет это «антиэпистемологией», поскольку «невероятные усилия тратятся на то, чтобы воспрепятствовать передаче знания». По его словам, эпистемология спрашивает, как получить и защитить знания, а «антиэпистемология задается вопросом, как скрыть и затемнить знания. Засекречивание – антиэпистемология в полном смысле, искусство непередачи»[26]. Дело не ограничивается тем, что наука и техника решительно изменили характер войны. Соприкосновение с войной изменило и науку.

Историческая траектория, прочно связывающая получение знания с насилием, также породила современную партизанскую войну, терроризм и кибервойну. Эмоции, а не фабрики – главные цели во многих конфликтах XXI века, и это один из результатов колоссального технологического превосходства, обеспеченного наукой процветающим странам. Формы войны, именуемые сегодня «терроризмом», – это научно-технические обходные пути, являющиеся ответом на эффективность и избыточность совершенного оружия. Как мы пришли к такому соединению грубой силы и чистой истины? Эта книга – попытка четко сформулировать этот вопрос. Это не каноническая история науки, технологии и войны. Скорее, это умозрительное исследование технического насилия[27]. Оно опирается на теорию феминизма, исследования науки и техники, а также этнографию и социологию. Многие темы, которые я рассматриваю, очень подробно проанализированы в выдающихся, порой захватывающих научных исследованиях конкретных стран, технологий, научных дисциплин и военных кампаний. Я опираюсь на эту научную литературу в реконструкции событий, размышлениях об их связях и рекомендациях читателям, желающим узнать больше. Я ссылаюсь и на собственные работы, посвященные науке в Соединенных Штатах после 1945 года, в частности трактовкам истории создания атомной бомбы, предложенным научным сообществом.

В последующих главах я прослеживаю роль, которую играют ключевые технологии и научные достижения в истории науки и войны. Прежде всего я обращаюсь к очень насыщенной истории огнестрельного оружия – простой технологии, которая помогает понять идею социотехнической системы и принципиальную важность различных видов «пользователей». Некоторые, кому полагалось стрелять из огнестрельного оружия на поле битвы, просто не делали этого, и, хотя феномен «имитационной стрельбы» был открыт только в XX веке, реконструкция показала его историческую реальность. Затем я перехожу к процессам индустриализации – взаимозаменяемым деталям, эффективности, рациональному управлению – и их роли в научно-технической войне. На мой взгляд, логика массового производства была и логикой тотальной войны и в конечном счете логикой сплошных бомбардировок городов. К 1940-м гражданские работники выпускали самолеты, которые делали возможной реализацию стратегий бомбардировки жилых кварталов. К началу Первой мировой войны, ставшей моей третьей темой, поле боя превратилось в научно-техническое достижение, к созданию которого приложили руку нобелевские лауреаты – химики и физики, в место, где смешивались грязь и знания, жестокость и истина. Это раскололо международное научное сообщество – немецких химиков обвиняли в том, что они спровоцировали применение отравляющих газов, и почти десятилетие не приглашали на научные конференции. Та война была во многих отношениях «учебным полигоном» для целого поколения ученых, инженеров и врачей, задававших тон после 1939 года в Европе и Соединенных Штатах. Как я показываю в главе 4, они поняли, что наука и техника – критически значимые военные ресурсы, и изобретательно применили свои знания не только в США и Великобритании, но и в Германии, Италии и Японии. Как страны «оси», так и союзники превращали своих специалистов в оружие – массовая мобилизация перекраивала их карьеру, жизнь и научную повестку. Одним из самых важных мобилизационных проектов стало создание атомной бомбы, и я показываю, как она разрабатывалась и как причиняемый ею ущерб использовался для получения нового знания. В главах 5 и 6 речь идет о том, что Хиросима и Нагасаки после бомбардировок оказались в фокусе научных исследований японских и американских физиков, генетиков, психологов, ботаников, врачей и других специалистов, а также отчета группы по изучению результатов стратегических бомбардировок и анализа, проведенного учеными в рамках Манхэттенского проекта. Однако, на мой взгляд, те, кто занимался исследованием бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, избирательно подходили к вопросу о том, на что обращать внимание и изучать, а что не замечать. В следующей главе я показываю, как в научных исследованиях, связанных с военной сферой, формировался взгляд на тело человека как на объект поражения. В 1943 году физиолог из Йеля Джон Фултон описывал коллеге головной мозг как «полужидкую субстанцию, неупруго взвешенную в спинномозговой жидкости внутри жесткой коробки». Фултон выбирал свойства мозга, связанные с его уничтожением с помощью огнестрельного оружия. Я полагаю, что его взгляд отражал появление после 1900 года комплекса биомедицинских дисциплин, рассматривавших тело человека как цель для поражения. Примерно в то же время и человеческий разум стал объектом исследований с целью понять, как его можно сломать, разрушить или подчинить. В главе 7 речь пойдет о том, как видоизменение сознания стало ключевым государственным проектом. Естественно-научные и социологические исследования пропаганды и коммуникаций, психологической войны, промывки мозгов и контроля разума, а также методов подчинения власти, часто осуществляемые на деньги военных, помогли найти способы контроля эмоций и мыслей научными средствами с целью воздействия на экономику и политические отношения. Эти исследования сделали разум важнейшим объектом воздействия в научно-технической войне. Появились и другие направления борьбы, и к 1980 году вся планета стала полем сражения, буквально переполненным технологическими достижениями. В главе 8 «Маленький голубой шарик» я рассказываю о том, как гонка вооружений эпохи холодной войны привела к размещению технологий, вооружения, людей, авиабаз и ракет в местах, которые были когда-то невидимыми, необитаемыми, никчемными и неизвестными, – в райских уголках и ледяных просторах, в пустынях и на далеких островах, а также в космосе, верхних слоях атмосферы и глубинах океана. Часто эти места рассматривались военными стратегами как пустые, не имеющие никакой ценности, никому не принадлежащие, никем не занятые, отдаленные и представляющие собой расходный материал. Они превратились в места технических и научных экспериментов ошеломляющих масштабов и стоимости. В заключение я ставлю вопрос о том, что означала милитаризация знания для тех, кто создавал знания. В главе «Скрытый учебный план» я рассуждаю о том, как специалисты из разных областей (от физики до социологии) вели себя, когда сталкивались с тем, что их исследования используются для наращивания военной мощи государства, и они, привыкшие смотреть на знания как на общественное благо, оказывались втянутыми в нечто чуждое для них. Я прослеживаю их попытки найти выход и принимаемые решения в профессиональном и личном плане. Книга завершается анализом нынешней печальной ситуации, в которой любое техническое знание становится источником насилия. Как показывает мой анализ, все, что люди знают о природе, может превратиться в военный ресурс государства и любая форма знания – это палка о двух концах. Если вам известно, как работает экономика и что способствует ее росту, то для вас не секрет и то, как добиться ее краха. Если вы понимаете, что нужно разуму человека для появления чувства безопасности и порядка, то знаете и как дестабилизировать этот разум. Если вы понимаете, как сконструировать мост, то сумеете и обрушить его. Наконец, если вы знаете, как воспрепятствовать распространению патогена или вируса, значит, можете и способствовать его распространению. За последнее столетие ученые и инженеры нашли много способов причинения вреда человеку. Это было не самое очевидное применение человеческого интеллекта, но очень важное. Рассматривая вопрос о том, как и почему это произошло, я обратилась к эффективности и логике – идеям, центральным для самих моделей рациональности, которые я описываю, – и выдвинула предположение, что как минимум некоторые из этих научных исследований представляли собой бесполезную трату человеческих способностей и таланта. Я не вижу простого способа переориентировать знания на «благополучие человечества», но считаю, что ясно увидеть проблему – значит сделать первый шаг.

Я понимаю и признаю, что с учетом появления новых форм антинаучной политики сейчас, возможно, не самый подходящий исторический момент для привлечения внимания к роли технического знания в финансируемом государством международном насилии. Легитимность науки как системы получения точного и достоверного знания, которому можно доверять, подвергается атаке в Соединенных Штатах и повсюду в мире. Деловые, религиозные и политические лидеры и общественность стали оспаривать и даже отвергать научную точку зрения на вакцины, эволюцию, изменение климата и другие природные явления. Критики ссылаются на изменение с течением времени рекомендаций по здоровому питанию в качестве обоснования того, что никакой науке нельзя доверять. Этот отказ подразумевает всеобщий скепсис по отношению к обоснованности научного метода и достоверности технического знания.

В свою защиту я могу сказать лишь одно: если и есть сфера, где научный метод доказал свою практическую ценность миллиард раз, то это сфера войны. Мой рассказ свидетельствует о колоссальной мощи системы мировоззрения и исследования, которую мы называем наукой. Он наглядно показывает правомерность и авторитетность систем технического знания, которые реально работают. История науки, технологии и войны с очевидностью демонстрирует, что научный метод может приводить к впечатляющим и заслуживающим доверия открытиям. Тому, кто скептически относится к обоснованности научного метода, полезно познакомиться с научными исследованиями, связанными с химией пороха, физикой атомной бомбы, геологией проекта ядерного хранилища в Юкка-Флэтс или математикой траекторий движения дронов и геопространственных карт. Это системы, преобразовавшие наш мировой порядок. Как минимум они говорят о том, что методы науки можно эффективно использовать для получения нового знания. Хотя военная наука и техника обычно не считаются способствующими «благополучию человечества» – этой многократно провозглашенной цели современной науки, они, безусловно, демонстрируют ее практическую ценность. Они однозначно доказывают, что наука способна находить истину.

Современная война сводит воедино насилие и знания, жестокость и истину. Иначе говоря, она связывает технические знания – науку, медицину и инженерное дело – со способностью государства вести войну. Это общепризнанное пересечение является точкой, где высвечиваются некоторые особенности современного общественно-политического порядка. Цель этой книги – раскрыть эти особенности. Я размышляю о том, почему и военная, и научная сферы стали такими, какими мы их видим сейчас. В своем блестящем экономическом исследовании Шварц с соавторами проследили, сколько денег было потрачено на системы ядерного оружия[28]. Моя работа – исследование другого рода: я пытаюсь показать, сколько мастерства, умственных способностей и проницательности было вложено в создание военной мощи.

Итак, мое исследование начинается.

1

Человек с ружьем

Историки сходятся во мнении, что ни одно изобретение не сыграло большей роли в формировании судьбы человечества в последние пять столетий, чем огнестрельное оружие.

Я скептически отношусь к конкретным аспектам влияния этого изобретения, но признаю его повсеместность. Огнестрельное оружие стало двигателем современности и ключом к расцвету Запада, современного государства, работорговли, империализма и европейского культурного и экономического доминирования. Даже печатный станок не сравнится по значимости с ружьем. Историки считают порох и огнестрельное оружие трансформирующими и критически значимыми технологиями, обусловившими очень разные и, на первый взгляд, не связанные с ними исторические сдвиги всемирного значения. Во многих отношениях огнестрельное оружие представляет собой яркий пример проявления технологического детерминизма как формы объяснения.

Это относительно простая технология, во всяком случае в своей основе: горение в небольшом замкнутом пространстве, в результате которого выделяются газы, толкающие снаряд внутри металлической трубки. В определенном смысле этот принцип заложен и в луке со стрелой, пришедших на смену мышечной силе человека, метающего орудие поражения.

Несмотря на принципиальную простоту самой технологии, регулярное применение огнестрельного оружия для ведения широкомасштабных военных кампаний оказалось чрезвычайно сложным. Большой армии, опирающейся на огнестрельное оружие, требовалось постоянное и надежное снабжение сухим качественным порохом. Его невозможно было смешать или приготовить в полевых условиях. Нужны были каналы поставок, транспортные средства и способы защиты пороха от порчи или уничтожения.

В свою очередь, производство пороха требовало знания химии, и государствам стали нужны новые исследовательские учреждения для обеспечения этого знания, новые источники важнейшего ингредиента – селитры (неорганического вещества, содержащегося в навозе, человеческих экскрементах и птичьем помете) и новые специалисты (химики).

Изготовление надежных орудий также оказалось сложной задачей. Как доказал историк Кен Алдер, заинтересованность государства в производстве более надежных пушек стала прямой причиной появления взаимозаменяемых деталей в конце XVIII века во Франции. Оказалось, что огнестрельное оружие великолепно подходит для промышленного массового производства. Все начиналось с ремесленного штучного производства, но огнестрельное оружие принесло с собой инновацию. Стандартизация решила многие проблемы военных.

Солдаты должны были эффективно использовать ружья в бою, а для этого требовалась подготовка. Сложный процесс заряжания, перезаряжания и стрельбы в тяжелых, опасных для жизни условиях необходимо было довести до автоматизма. Этого добивались систематической муштрой. Со временем вообще стало ясно, что солдат нужно тренировать и помогать им преодолеть свойственное человеку внутреннее сопротивление, возникающее при прицеливании, стрельбе и убийстве себе подобного из огнестрельного оружия – на практике это могло быть невероятно трудным.

Таким образом, вокруг этой технологии сложились технические, материальные, организационные и эмоциональные системы. Чтобы они заработали, им всем нужно было уделять внимание.

Историки науки и техники называют подобную систему социотехнической. Это название указывает на то, что объекты техники – вещи – влияют на социально-политическое устройство не только в силу своих технических свойств или физических качеств, но и через системы и институты, возникшие для того, чтобы управлять ими, делать их полезными и реализовывать их потенциал. Понять огнестрельное оружие можно, только рассматривая сложные системы, которые делают его функциональной и эффективной военной технологией.

Когда историки говорят, что огнестрельное оружие стало причиной расцвета современного государства, трансатлантической работорговли или европейских империй, то подразумевают под технологией («огнестрельное оружие») социотехнические системы, определяющие ее политическую и социальную силу. Иногда полезно отделить эти элементы друг от друга. Это помогает понять объект, появление которого по любым меркам имело колоссальные долгосрочные последствия. Таким образом, разделение элементов, определяющих (бесспорную) мощь огнестрельного оружия, – одна из целей настоящей главы.

История огнестрельного оружия проливает свет на технологии как системы замысла, воплощения, практики и социального порядка. Ружье – нечто намного большее, чем устройство для стрельбы. Это символический объект, оказывающий воздействие, как многие другие технологии, через социальные отношения. Это еще и критически значимая технология в истории тела. С появлением огнестрельного оружия стало возможным причинение новых и более тяжелых повреждений на расстоянии.

Сначала появился порох. Он был изобретен в Китае как алхимическая диковинка, возможно, еще в IX веке, скорее всего, в процессе поиска даосами бессмертия. Его могли использовать и изучать и за пределами Китая. В старинных индийских текстах встречаются упоминания о взрывчатом порошке. Мы знаем, что к XI веку он уже производился в Китае для использования в военном деле. Огненное копье, созданное в Китае, представляло собой наполненную порохом трубку, которая должна была поджигать цель. Огненные копья были тяжелыми, неповоротливыми и не отличались дальнодействием, но при достаточном количестве позволяли поджечь цель.

Ориентировочно после 1200 года китайские оружейники создали настоящее огнестрельное оружие. По определению оно должно было включать в себя ствол, высоконитратный порох и снаряд. Примерно в то же время пушки, гранаты, ракеты и другое зажигательное оружие стали обычными средствами ведения войны в Китае. Эти технологии широко использовались при осадах и морских сражениях в период постоянных междоусобиц монголов и династий Сун и Чжурчжэнь Цзинь. На китайских полях сражений господствовала пороховая технология, и китайские вооруженные силы применяли новаторские стратегии.

По существу, характер войны в начале современной эпохи определялся китайскими разработками примерно 1200–1400-х годов, как убедительно показал историк Питер Лодж[29]. Важно заявить это со всей определенностью, поскольку значительная часть литературы европейских историков за последние два столетия об огнестрельном оружии умалчивает или минимально освещает историю пороховой войны в Китае. Огнестрельное оружие сыграло в европейской истории как реальную, так и (набившую оскомину) символическую роль в качестве олицетворения европейского превосходства. Аналогичная тенденция наблюдается и в истории других, более поздних видов военной технологии.

На мой взгляд, упоение технологическими различиями – особенно в качестве маркеров превосходства страны или континента (здесь может быть важен тон изложения) – прямая противоположность серьезному историческому анализу. Однако оно является нормой даже во многих уважаемых и серьезных исторических работах. Это особенно обескураживает в трудах, посвященных революциям в военном деле, которые превозносят европейское господство над большей частью мира и объясняют его совершенством европейской тяжелой артиллерии, парусных судов с крупнокалиберным вооружением и т. д.[30]

Тем не менее верно то, что европейские изобретатели, королевства и зарождающиеся новые государства, позаимствовав порох и огнестрельное оружие, энергично их модифицировали и расширили арсенал и использование. Китайские технологии на основе пороха стали выглядеть «отсталыми», хотя огнестрельное оружие сначала появилось именно в Китае и по торговым путям проникло ориентировочно в 1320 году в Европу, Индию и Африку. Примерно в то же время по тем же торговым путям из Китая пришла чума, черная смерть. За первые несколько лет эпидемии, в 1346–1353 годах, европейские страны потеряли около половины своего населения. Было бы интересно задуматься над тем, в какой мере реакция на появление огнестрельного оружия – потенциально трансформирующей технологии – была связана с этой глубокой социальной и биологической травмой.

Применение огнестрельного оружия на европейских полях сражений не везде было принято с восторгом. Мартин Лютер в начале XVI века говорил, что пушка и ружье – это «жестокие и отвратительные машины», вероятно, созданные дьяволом. Шекспир примерно в то же время вывел в своей исторической хронике «Король Генрих IV» персонажа, жаловавшегося на «противную селитру» и говорившего, что «если бы не проклятые пушки, он сам бы стал солдатом». Ему и прочим казалось, что пушки делают войну менее славным делом[31]. Отзыв Макиавелли в трактате 1521 года «О военном искусстве» (сохранившем актуальность в значительно большей степени, чем «Государь») был пренебрежительным. Великий итальянский мыслитель и политический деятель игнорировал и презирал оружие на основе пороха отчасти потому, что оно отсутствовало в письменной истории древних. По предположению одного историка, он не мог принять огнестрельное оружие как важную военную и политическую инновацию, хотя ее внедрение происходило у него на глазах, поскольку это подорвало бы его модель воинских добродетелей[32]. Пушки и ружья не воспринимались как оружие славы: некоторые командиры ненавидели мушкеты и карали захваченных в плен вражеских стрелков отрубанием рук. В отличие от рукопашной схватки и рыцарской войны, огнестрельное оружие несло смерть так, что это не отражало ни характера, ни социального или нравственного уровня бойца[33]. Любой крестьянин мог убить из мушкета.

К XVI веку от орудийного огня стало погибать все больше людей, особенно с увеличением размера пушек и принятия практики стрельбы под углом по медленно движущемуся строю.

Огнестрельное оружие – это как минимум две технологии: ствол со спусковым крючком и порох, взрывчатое вещество, использовавшееся в арабском мире и в Китае за несколько столетий до появления огнестрельного оружия. Изготовить ствол и спусковой крючок было относительно просто, а вот порох – нет. Потребность в порохе преобразовала торговлю и стимулировала создание империй.

Порох – это тщательно сбалансированная смесь древесного угля, серы и селитры (рис. 3). Рецептов приготовления пороха было множество, как и споров о том, что делает смесь идеальной. Некоторые заявляли, что нужен уголь только из определенных пород дерева, но обычно получение угля и серы проблемы не составляло, а вот с селитрой все было не так просто[34].

Рис. 3. Селитроварня в Центральной Европе. Francis Malthus, Pratique de la guerre continent l'usage de l'artillerie, bombes et mortiers, feus artificiels & petards, sappes & mines, ponts & pontons, tranchées & travaux (Paris, 1681), following p. 150. The Huntington Library

В составе черного пороха на селитру – естественный продукт разложения органических веществ, в том числе навоза, гниющих растений и даже тел животных, – приходилось примерно 60–75 %. Она давно применялась в различных производствах, например при отбеливании тканей, в мыловарении, металлургии и даже в качестве консерванта для сыров. Ее также использовали в фейерверках. Надо полагать, люди неоднократно наблюдали ее способность поддерживать горение.

С появлением оружия на основе пороха получение селитры стало высочайшим приоритетом для европейских государств. Селитру можно было извлекать из навоза скота, мочи людей и животных, помета летучих мышей и птиц и других естественных субстанций, поддающихся бактериальному разложению. Потребность в селитре сделала экскременты настолько ценными, что отношение к ним стало показателем изменения статуса права на личную собственность в процессе формирования современного государства. Государства просто конфисковывали навоз, содержимое отхожих мест, свиной и голубиный помет. Эти вещества были военным эквивалентом современной нефти или урана, играющего ключевую роль в обеспечении мощи государства.

Например, яркое повествование Дэвида Кресси о бродячих селитроварах в елизаветинской Англии показывает, что сбор фекалий осуществлялся именем королевы. Подданные короны обязаны были передавать урину и фекалии государству и разрешать безжалостно перекапывать свои владения (иногда без предупреждения) с целью извлечения этих ценных материалов. «Бесцеремонность» селитроваров, порой вламывавшихся в дома и вскрывавших полы в комнатах, ломавших церковные скамьи, на которые, предположительно, мочились женщины во время службы, приводила в ярость землевладельцев. Практика набегов на английские дома, церкви и фермы и изъятия экскрементов была прекращена лишь с открытием залежей селитры в Индии примерно в 1630 году[35]. Однако письменные свидетельства этих вторжений показывают, как потребность в порохе оправдывала тираническое – даже шокирующее – попрание имущественных и личных прав.

Итак, с 1400 по 1900 год военная безопасность европейских государств зависела от селитры. Одни страны, бывшие сильными до того момента, когда пороховое оружие стало господствовать на европейских полях сражений, лишились наступательного преимущества, не сумев обеспечить себя источниками селитры (например, Швеция). Другие, казалось бы, «отсталые» государства, такие как Англия, благодаря селитре нарастили свои имперские амбиции, технические возможности и мощь[36]. Большинство европейских стран не могло самостоятельно изготовить достаточно пороха. Чтобы получить его, они вынуждены были заключать сделки и союзы, покупать гуано из источников в Южном полушарии и сотрудничать с крупными селитроварнями, способными перерабатывать навоз и урину. Гуано все больше требовалось не только для изготовления пороха, но и в качестве удобрения для повышения производства продуктов питания, поскольку население начало стремительно расти[37]. Производство качественного пороха зависело от опыта химиков, и большинство европейских государств после 1700 года начало финансировать химические лаборатории, изучающие порох. Это была важная форма государственной поддержки научных исследований. Анализ пороха был нацелен на поиск идеального рецепта и выяснение причин, по которым разные сочетания химических веществ дают тот или иной результат. Химики публиковали научные трактаты о порохе – веществе, одновременно важном для политики и интересном в химическом отношении[38].

Одна принципиальная инновация получила название «зернение». Перевозка пороха по плохим дорогам приводила к слеживанию его компонентов и снижению эффективности пороховой смеси. С целью зернения идеально смешанный порох увлажняли, дожидались его высыхания, а затем механически дробили на зерна. Зерна, или гранулы, сохраняли стабильный состав[39].

В XVII веке европейские армии увеличились в размерах. Традиционно вооруженные силы были относительно малы, порядка 5000 человек, но с появлением порохового оружия и ростом напряженности отношений между европейскими государствами численность армий стала достигать 100 000 человек. Такие огромные армии требовали значительных поставок и пороха, и оружия. Эти технологии становились объектами все более централизованного производства в финансируемых государством арсеналах. Нужды государственной обороны достигли колоссальных масштабов, и никакой феодал не мог их удовлетворить.

Таким образом, теоретически огнестрельное оружие вывело Европу из феодализма. С ним пришла новая форма современного государства – с регулярной армией, национальной идентичностью, объединяющей разные этнические или языковые группы, формальной системой налогообложения и массовым производством таких средств, как ружья, пушки и порох. Литературовед Шейла Найар даже считает, что порох и огнестрельное оружие привели к возникновению раннесовременного рыцарского романа, поскольку писатели пытались смириться с фактом ухода героической маскулинности и ностальгировали по прошлому с его турнирами, дуэлями и выездкой[40]. «Как можно демонстрировать аристократическую мужественность в эпоху, когда значимость кавалериста на поле боя неуклонно снижается? Более того, как можно демонстрировать рыцарскую отвагу перед лицом пресловутого „подлого“ сословия с заряженным мушкетом?» Технологии, полагает она, могли влиять на литературную моду так же, как нравственные принципы и образование[41].

Типичный европейский мушкет 1450 года весил 6–8 кг. У него имелся спусковой крючок, и его можно было держать в руках и прицеливаться (рис. 4). Современный вид ружье получило к 1600 году, и опытный мушкетер мог делать выстрел примерно каждые две минуты. В ходу были одновременно фитильные и кремневые ружья, отличавшиеся лишь способом воспламенения пороха. В фитильных ружьях использовался тлеющий фитиль, который опускали на пороховую полку, чтобы поджечь порох. Кремневое ружье срабатывало благодаря искрам, высекаемым с помощью кремня.

Рис. 4. Замок мушкета, Сент-Этьен, 1777 г. Musée de l'Armée (#16640)

Эти два вида ружей постепенно распространялись за переделы Европы по торговым каналам и через колонизаторов. Они не отличались особой скорострельностью, точностью и простотой использования, но преобразовали характер вооруженных конфликтов сначала в Европе, затем в Северной Америке и Африке и в конечном итоге во всем мире.

В разных местах люди относились к ружьям по-разному.

Хотя может казаться, что у огнестрельного оружия есть один «естественный образ» его применения – словно существует очевидный правильный способ его держать, прицеливаться, стрелять и воспринимать, в реальности все происходило иначе.

Систематическая муштра стала одним из ответов европейцев на проблемы, связанные с новой технологией. Процесс заряжания фитильного ружья включал от восьми до 42 действий, в зависимости от того, как разделять движения. Постоянная отработка последовательности движений ладони, рук и головы повышала вероятность того, что молодые солдаты не растеряются под огнем.

Муштру нельзя назвать чем-то новым – она использовалась еще в Древнем Риме. Ее заново открыл и приспособил к новым задачам в конце XVI века Мориц Нассауский, принц Оранский. Он был главнокомандующим сухопутными и морскими силами Голландии и Зеландии с 1585 года до смерти в 1625 году и проявил себя необыкновенно эффективным командиром. Идея тренировать рекрутов не была совершенно новой. Новобранцы в армиях всегда проходили начальную подготовку. Однако Мориц сделал муштру регулярной и постоянной обязанностью, которая должна поддерживать боевые навыки солдат. Его солдаты выполняли движения одновременно по отдаваемым командам. Постоянная муштра и превосходное управление войсками под командованием Морица в конечном итоге привели к появлению того, что историк Джеффри Паркер назвал «конвейер смерти»[42].

Древнеримское наследие стало для Морица моделью. Он читал переведенные на латынь в конце XV века трактаты, которые основывались на греческих трудах II века, об организации и подготовке римских армий. Греческие авторы фокусировали внимание на эффективном владении оружием и на важности продуманной последовательности команд для обеспечения дисциплины. Мориц адаптировал эти идеи к условиям применения огнестрельного оружия на европейских полях сражений. Приемы, которые он продвигал, сделали переносное огнестрельное оружие более эффективным и надежным. Морица очень беспокоила проблема праздности солдат, которую он считал опасной: его регламенты не давали молодым людям расслабиться – они должны были постоянно «копать, маршировать и драить».

Большие армии требовали более систематической подготовки, а чтобы держать под контролем такое множество молодых мужчин, нужно было как минимум чем-то постоянно занимать их. Муштра также привела к появлению тактики залповой стрельбы, при которой солдаты первой шеренги одновременно делали выстрел и быстро отступали за вторую шеренгу, чтобы дать ей возможность выстрелить, а сами заряжали свои ружья и готовились сделать следующий залп[43].

В полностью реформированных вооруженных силах Морица сухопутные войска были разделены на небольшие тактические формирования, которыми легко мог управлять голосом один человек. Пикинеры, мушкетеры и кавалеристы на поле боя действовали как одно целое: пикинеры окружали и защищали сравнительно уязвимых мушкетеров (которым требовалось время, чтобы перезарядить мушкеты). Подразделения должны были сохранять свои порядки в активной схватке и без колебания выполнять команды[44].

Это была своеобразная хореография технологической эффективности, в которой социальный и физический контроль был регулярным элементом воинской службы. Муштра превращала солдат в винтики жестко контролируемого механизма, слепо (в идеале) подчиняющиеся командам. Правила муштры даже предписывали суровое выражение лица. Во время тренировок в строю каждый солдат должен был выглядеть и, наверное, чувствовать себя определенным образом[45]. Строевая муштра в стиле Морица стала нормой в армиях России, Испании, Швеции и Италии в XVII и XVIII веках. Знакомые картины европейских сражений, где солдаты в шеренгах сходятся с противником на открытом пространстве, отражают этот стиль ведения боевых действий.

Однако взаимосвязь огнестрельного оружия, человека, врага и поля боя не задавалась технологией и в разных местах могла пониматься совершенно по-разному.

Как продемонстрировали Патрик Мэлоун и Дэвид Силверман, в понимании ружья американскими индейцами в XVII веке отражался их опыт пользования луком и стрелами[46]. Если европейские стрелки открыто маршировали по полю боя, слаженно выполняя заученные приемы и, скорее всего, не прицеливаясь (в строевой подготовке Морица не было команды «Целься!»), то коренные американцы прятались за деревьями и камнями, ждали в засаде и тщательно целились, чтобы попасть в конкретных людей.

Колонисты были потрясены и критиковали эту «войну исподтишка» как трусливую и немужественную. Позднее они сами переняли эту стратегию лесной войны, когда боролись с британцами во время Войны за независимость. В классических учебниках по американской истории можно встретить жалобы британцев на то, что бесчестные американцы прятались за деревьями и целились в конкретных людей. Это не согласовывалось с нормами европейской войны и считалось трусостью. Однако те же самые претензии первые колонисты предъявляли индейцам. По существу, индейские способы ведения войны были эффективно встроены в военные стратегии нового государства.

Мэлоун в своем увлекательном исследовании обмена технологиями между британскими колонистами и коренными жителями Америки показывает, как индейцы перенимали европейские технологии, а британцы, в свою очередь, индейские. Снегоступы и нокейк (разновидность кукурузной муки, пригодная для использования в полевых условиях) давали практически преимущества колонистам в условиях Новой Англии. Со своей стороны, коренные американцы проявили живой интерес к ружьям и пользовались ими намного более умело, чем большинство колонистов.

Индейцы мастерски владели луком и стрелами, они были меткими и при стрельбе из мушкетов. В отличие от них, большинство британских колонистов никогда не имели дело с ружьями. Продажа ружей коренным американцам, безусловно, противоречила законам французских, голландских и английских территорий Новой Англии, но торговцы не обращали на это внимания. Как показывает Мэлоун, индейцы быстро отдали предпочтение кремневым ружьям. Они больше платили за них и предпочитали не покупать фитильные ружья.

Использование фитильных ружей сопровождалось запахом гари, который мог выдать человека, прячущегося за деревом или крадущегося под прикрытием утеса. Запах не имел значения на открытых пространствах европейских полей сражения с тщательно организованными (и отлично видимыми) боевыми порядками. Однако в лесной войне для того, кто хотел действовать скрытно, это становилось недостатком. Это был осознанный выбор технологии, отмеченный теми, кто продавал коренным американцам оружие.

Некоторые колонисты оценили охотничьи умения индейцев и стали пользоваться их услугами по добыче дичи и шкур. Однако пушной промысел и европейские кремневые ружья, сделавшие его возможным, разрушительно сказались на коренном населении Северной Америки. Как показывает Силверман, они привели к усилению вражды между племенами индейцев и продаже пленных индейцев в рабство колонистам[47].

Многие малочисленные и хуже вооруженные индейские племена подвергались культурному геноциду со стороны других племен, которые применяли типичные для европейских завоевателей методы. К их числу относились принудительное переселение, разрушение общины, уничтожение языка и социальное переустройство. Хорошо вооруженные ирокезы, например, выдавили индейцев саскуэханнок в Мэриленде и Пенсильвании с территорий вдоль прекрасной реки, ныне носящей их имя, Саскуэханна. После сокращения численности в результате эпидемий оспы и нападений окружающих индейских племен остатки этого народа были переселены в ирокезские общины на территории современного штата Нью-Йорк и ассимилированы. По существу, как говорит Силверман, они перестали существовать как культурная группа. Огнестрельное оружие сильно трансформировало индейскую межусобицу и способствовало культурному уничтожению[48].

Однако даже хорошо вооруженные группы индейцев обнаружили, что их умений и меткости недостаточно для спасения. Оценить численность населения доколумбовой Северной Америки невероятно трудно, но ученые сходятся на том, что по меньшей мере 90 % коренных американцев были истреблены в результате болезней (главным образом оспы) и насилия примерно к 1700 году. По замечанию Джареда Даймонда, европейцы принесли с собой ружья, инфекции и сталь[49]. Они также стремились взять под контроль богатства и ресурсы новых земель и были полны решимости удалить с них любого, кто там жил и мешал сделать это.

Ружье имело немного другую, не менее интересную судьбу в Японии. Огнестрельное оружие было известно в Японии как минимум с той же поры, что и в Китае, но широкого применения в боевых действиях не получало вплоть до XVI века.

Кремневое ружье европейского типа попало в Японию на китайском торговом судне в 1543 году. Три португальских авантюриста, подобранных китайцами в португальской колонии, основанной в Индии в 1510 году, привезли в Японию два мушкета и амуницию, которыми вскоре воспользовались и подстрелили утку. Это произвело впечатление на местного властителя, пожелавшего научиться стрелять и купить ружья. Он приказал своему главному мастеру, делавшему мечи, переключиться на ружья, и в течение десятилетия ружья стали изготавливаться по всей Японии. Японский генерал в доспехах погиб от ружейного выстрела в 1560 году всего через 17 лет после появления в Японии европейского ружья[50]. К 1550 году обучение владению новым оружием и муштра были обычным делом для японских солдат крестьянского происхождения. Предположительно, отношение японцев к ружьям сформировалось под влиянием внутренней затяжной войны, в которой множество феодалов сражались за контроль над страной друг с другом, а также с сёгуном и императором, пытавшимися стабилизировать власть. Важно признать, что Япония была крупнейшим производителем оружия. Она продавала прекрасные мечи Китаю и другим странам на всем протяжении XVI века. Однако именно ружье европейского типа решило внутреннюю проблему в критический момент истории Японии.

В знаменитой битве при Нагасино в 1575 году в составе 38 000 бойцов господина Оды было 10 000 стрелков с фитильными ружьями. Сам господин Ода сражался копьем, что соответствовало его высокому положению. Лишь крестьяне пользовались ружьями. Менее 10 лет спустя, к 1584 году, в ряде японских битв даже наблюдалось позиционное противостояние в духе Первой мировой войны. Ни один феодал не хотел подставлять свои войска под массированный залповый огонь, и обе стороны окапывались и выжидали[51]. Однако ружья относительно быстро впали в немилость. Японские оружейники переняли европейскую технологию и овладели ее тонкостями, а потом произошел поворот и контроль над оружейниками стал способом контроля технологии.

В 1586 году регент Японии Хидэёси установил завуалированный, социально опосредованный контроль за вооружениями. Он объявил о намерении создать колоссальную статую Будды, на которую потребуется огромное количество стали, и призвал всех граждан пожертвовать свои мечи и ружья на этот духовный проект. Статуя, которую предполагалось установить в Киото, стала предлогом для сбора оружия[52]. Когда Япония отказалась от своих имперских амбиций в Корее, сёгунат Токугава занялся стабилизацией отношений между феодалами и умиротворением Японии. Контроль ружей стал частью его плана. Государство установило монополию на производство ружей и сократило заказы на них, переключив оружейников на изготовление мечей в качестве компенсации. Скромные заказы на ружья обеспечивали работой мало кого из оружейников, а сами ружья приобрели в Японии церемониальный характер и использовались почти исключительно в процессиях. Ружье не исчезло буквально, но его статус и смысл изменились. Вместе с иностранцами, изгнанными в то время из Японии, практически была изгнана и иностранная технология. Кляйншмидт объясняет это изменение высокой «социальной стоимостью» ружья, в том числе необходимостью муштры и организации снабжения, и указывает на другие ситуации, в которых ружья были понижены в статусе, урезаны в количестве или вовсе удалены с поля боя. «Социальная стоимость применения переносного огнестрельного оружия, судя по всему, была сочтена в Японии слишком высокой, поскольку после широкого использования ружей примерно двумя поколениями в XVI веке их исключили из арсеналов… Аналогичный процесс наблюдался в конце XVI века и в Китае. Там, опять-таки, переносное огнестрельное оружие использовалось в сочетании со строевой подготовкой, правила которой излагались в уставах, – пишет ученый. – Однако переносное огнестрельное оружие не дало особых преимуществ в боевых действиях, [и] другие виды оружия, существовавшие в Восточной Азии, служили тактической и стратегической альтернативой ему»[53].

Что касается Японии, то следует отметить такие моменты. Во-первых, Япония вполне могла производить большое количество высококачественных и эффективных ружей. Во-вторых, отказ от ружей был частью более масштабного процесса избавления страны от заимствованных, иностранных технологий и идей (в том числе христианства). Наконец, процесс отказа осуществлялся под контролем специалистов, знавших, как изготавливать ружья.

В краткосрочной перспективе закупка продукции по завышенным ценам с целью поддержки семей оружейников, перешедших с производства ружей на изготовление мечей, была, возможно, дорогостоящей мерой, но в долгосрочной перспективе она помогла избавиться от технологии, переставшей соответствовать целям государства и социальному строю Японии. В XIX веке заново «открытая» Япония (в июле 1853 года ружья и пушки коммодора американских ВМС Мэттью Перри, который хотел наладить регулярную торговлю, сделали японцев более сговорчивыми) быстро восприняла индустриализованную военную технологию и превратилась в военно-морскую державу мирового значения. Однако почти три столетия, в долгий мирный период, ружья были в Японии практически неизвестны. История забвения ружей, рассказанная Ноэлем Перреном в захватывающей книге «Отказ от ружей», изданной в 1979 году, позднее была переосмыслена историками[54]. Вывод Перрена о том, что пример японцев может быть повторен и в других местах, например в современных промышленно развитых странах, возможно, слишком упрощен, но детали его повествования верны. Японские армии широко использовали ружья европейского типа, а затем перестали это делать, когда изменилась государственная политика.

Как отметила Бренда Бьюкенен, идею «империи пороха» предложили почти 40 лет назад чикагские историки Маршалл Ходжсон и Уильям Макнилл. Она уделяла довольно мало внимания самому пороху и стала, по мнению Бьюкенен, «удобным стереотипом, не требующим почти никакого или вовсе никакого объяснения»[55].

Признаюсь, что я сама гадала, почему Британская империя не считалась империей пороха. Дело в том, что это понятие не применяется к европейским империям, которые создавались ружьями. Оно относится лишь к исламским государствам военного патронажа – Османской империи на территории современной Турции, Сефевидской Персии (Иран) и Империи Великих Моголов в Индии, – которые, опираясь на пороховые технологии, контролировали обширные территории и население[56]. Эти империи объединили многочисленные языковые, религиозные и этнические группы и установили жесткую иерархию в своих вооруженных силах. Сохранение контроля над этими группами населения было жизненно важно для существования имперского строя. А для поддержания боеспособности больших многонациональных армий, на которые они опирались, требовались деньги, административно-хозяйственное обеспечение и постоянная муштра. Все эти условия сложились в период с 1400 по 1600 год, когда европейские ружья распространились по миру.

Османская империя появилась одной из первых и оказалась одной из самых долгоживущих. Как и японская, османская армия быстро переняла европейскую военную технологию и в совершенстве овладела ею. Ружья, полевые и осадные орудия были в ходу у турок примерно с 1520 года. Османская империя строилась вокруг своей армии и стремительно расширялась. В пору расцвета, в XVI и XVII веках, она контролировала Египет, Северную Африку, Балканы и Восточную Европу. Успех сопутствовал империи целых 400 лет, в течение которых армия османов была самой опасной военной силой, с которой сталкивались европейские государства[57].

По одной из теорий ее обрушила непомерная стоимость попыток превращения империи, распыленной и многоязычной, в современное государство. Трудности с образованием, организацией массового производства и удовлетворением нужд граждан, по всей видимости, ослабили империю, и в конце XIX века османы заимствовали деньги у Великобритании, чтобы сохранить контроль над неспокойными обширными территориями, готовыми к обретению независимости. После Первой мировой войны в 1914–1918 годах империя распалась.

Сефевидская империя также опиралась на использование пороха и быстро переняла европейские технологии для решения собственных задач. В первой половине XVI века шах Исмаил I повел своих воинов-сефевидов в Иран, чтобы основать новую персидскую империю. Сефевидская империя имела все признаки классической империи пороха: высокоцентрализованное государство, полностью индустриализованное производство оружия и прекрасно обученные дисциплинированные армии. Она распалась после примерно столетней экспансии и завоеваний. Аналогичным образом после 1483 года Моголы в Индии освоили применение мушкетов и пушек, а также переняли стиль воинской подготовки европейских армий. Постепенно империя вобрала в себя всю северную территорию Индии и часть центральной. Это было завоевание, основанное на воинской дисциплине: противоборствующие государства в Индии еще не были достаточно организованны или богаты, чтобы контролировать и снабжать большую армию или пехоту, и, подобно британцам, Моголы захватили землю силой оружия.

Россия следовала аналогичной модели экспансии в тот же период, с 1440-го примерно до 1750 года. Эта модель предполагала создание высокоцентрализованного государства, сильную зависимость от артиллерии, контроль огромных территорий и значительную экономическую мощь. Русская армия стала регулярной и профессиональной, обученной обращению с пушками и мушкетами, что позволило ей одержать победы над Швецией и при Петре Великом в 1682–1725 годах.

Можно сказать, что огнестрельное оружие продвигало европейский общественный и политический порядок независимо от того, в чьих руках оно находилось. Его систематическое широкомасштабное использование в целях обороны требовало надежного производства, хранения и транспортировки пороха. Также необходимы были регулярные армии – большое число мужчин, которых можно было стабильно отправлять на практически непрерывные войны. Этих мужчин нужно было обслуживать, обеспечивать формой и обувью, обучать воинским навыкам, прививать дисциплину и особенно чувство патриотизма[58]. На взгляд Гросса, обмундирование вполне можно считать военной технологией, отражающей научные достижения[59]. Безусловно, новые стандарты обмундирования регулярных армий того времени отражали возможности промышленных технологий – практику прядильно-ткацкого производства периода промышленной революции.

Службу в вооруженных силах даже стали считать частью воспитательно-культурной миссии: молодых мужчин из разных мест собирали вместе и прививали общую систему смыслов, одинаковые ценности, дисциплину и веру в современное государство. Они усваивали, как нужно ходить, одеваться, говорить и верить. Даже в XXI веке военная служба считается способом «осовременивания» в разных уголках мира.

Несмотря на многочисленные различия между империями пороха, все они несли отпечаток воздействия новой технологии. Некоторые методы управления лучше сочетались с использованием огнестрельного оружия и, в свою очередь, формировали социальный и политический строй.

Британское оружейное производство также способствовало появлению империи другого типа – основанной на работорговле. После 1690 года торговцы в Африке нередко рассчитывались в сделках «рабы в обмен на оружие» ружьями, изготовленными в Великобритании: в Бирмингеме, Бристоле и Ливерпуле. Как и империи пороха, государства – экспортеры рабов в районах Золотого Берега и Невольничьего Берега стали чрезвычайно милитаризованными и создали относительно большие армии, способные захватывать врагов в плен в ходе ночных набегов и продавать их в рабство. К 1700 году потребность Европы в рабах резко увеличилась, и народы акваму, денкира, ашанти воспользовались этим, чтобы вооружиться. Африканские торговцы требовали ружья, порох и амуницию в обмен на рабов, предпочитая огнестрельное оружие практически всем остальным товарам. Ружья повышали эффективность пленения противника, которого устрашали с помощью кремневых мушкетов, заряженных дробью, вместо смертельной пули. Цель заключалась в том, чтобы ошеломить, дезориентировать и захватить жертв живыми и невредимыми. Голландская Вест-Индская компания к 1700 году уже не могла удовлетворять потребности в ружьях торговцев с территорий в районе Золотого Берега. По одной из оценок, британские ружья составляли до половины всего огнестрельного оружия, импортированного в Западную Африку[60].

Приток ружей в районы Невольничьего и Золотого берега после 1650 года радикально изменил характер межгосударственных войн в Африке. Он обусловил политическую реорганизацию африканских государств, так что историки могут проследить прямую связь между ростом импорта ружей и развитием работорговли. Некоторые африканские государства стали создавать довольно большие армии, в которых было от 12 000 до 20 000 стрелков, и страны с более высокой огневой мощью не упускали возможность расширить экспорт рабов и заработать на истреблении своих врагов.

Я предполагаю, что ружье европейского типа распространилось по всему миру примерно в 1450–1700 годах и что каждая группа, соприкоснувшаяся с этим видом оружия, использовала его по-своему, в зависимости от существующей культуры, приоритетов, географических и военных устремлений. Одни сомневались, но все же приобретали европейские ружья в целях обороны и в попытках отвергнуть европейское сами европеизировались. Другие быстро понимали ценность этой технологии, но использовали ее иначе вследствие своих традиций.

Мушкет XVI века был мобильным воплощением культуры, демонстрацией технологических возможностей Европы и критически значимым элементом системы, имевшей много последствий, не всегда очевидных для тех, кто жил в этот период колоссального преобразования. Нельзя сказать, что последствия были везде одинаковыми, но это устройство всегда отличалось способностью поражать плоть и убивать дичь – это была биологическая технология. Она несла с собой угрозу нанесения телесных повреждений, которая давала политическую власть.

Отвергаемое или принимаемое, желанное или пугающее, ружье было значимым фактором в мире.

С учетом этой власти интересно поразмышлять о том, что оружие в руках означало для тех, от кого требовали использовать его для убийства. Сейчас ясно, что на протяжении столетий многие из людей, державших ружья, скорее всего, стреляли выше голов неприятеля.

На феномен имитационной стрельбы не обращали внимания до середины XX века, но после этого стали находить свидетельства его существования и в более ранние времена, например в жалобах генералов, правилах тренировки солдат, переписке и просто в количестве оружия, брошенном на поле боя. Хотя статистика, первоначально заставившая принять организационные меры в 1950-е годы, скорее всего не отличалась точностью, само явление было реальным и привело к масштабным изменениям в подготовке военнослужащих и сотрудников органов обеспечения правопорядка по всему миру.

Открытие феномена имитационной стрельбы было неожиданным. Оно стало результатом опроса в годы Второй мировой войны американских солдат, только что побывавших в бою. Военный историк генерал Сэмюэл Маршалл пытался документировать переживания, испытываемые на войне, в реальном времени. Он подготовил вопросы для солдат, участвовавших в боестолкновении, и задавал их вскоре после получения боевого опыта, иногда всего через два-три дня.

Один из стандартных вопросов Маршалла звучал так: «Когда вы начали стрелять из оружия?» Его интересовало, что испытывают на передовой люди, соприкоснувшиеся с противником. В современной войне численность боевых и тыловых подразделений обычно несбалансированна. Около двух третей военнослужащих во время Второй мировой войны не участвовали в реальных боях. Опыт относительно немногих участников представлял очевидный и огромный интерес для историков и стратегов.

Маршалл со своей командой опросил тысячи солдат более чем 400 пехотных рот на европейском и тихоокеанском фронтах после их столкновений с немецкими или японскими войсками. В его книге об этих опросах высказывается предположение, что лишь 15–20 % солдат, побывавших в реальном бою, стреляли в противника[61]. Не стрелявшие солдаты, по его словам, не бежали и не прятались. Во многих случаях они серьезно рисковали, спасая сослуживцев, поднося амуницию или доставляя донесения. Однако они не стреляли из своего оружия во врага даже под угрозой обвинения в неисполнении долга[62].

Аналитики и критики скептически отнеслись к некоторым количественным заключениям Маршалла и признали его методы учета спорными[63]. Иначе говоря, они усомнились в достоверности его оценок. Тем не менее открытия Маршалла имели серьезные практические последствия. Командование вооруженных сил по всему миру начало изучать то, что Маршалл назвал «доля стреляющих», – процент участников боестолкновения, реально стрелявших из своего оружия, каким бы оно ни было. Его наблюдения заставили задуматься о правильности подготовки войск, что повлекло за собой изменение политики в вооруженных силах и даже в органах охраны правопорядка всего мира.

Вопросы боевой подготовки, разумеется, были актуальными всегда. В XIX веке переход к казнозарядному огнестрельному оружию привел к более рассредоточенным цепям и экспоненциальному росту огневой мощи. Командиры и военные теоретики тогда опасались, что солдаты, не стоящие плечом к плечу, – рассыпавшиеся, а не находящиеся в плотном строю, – не станут дисциплинированно наступать. Они считали, что для удержания солдат под контролем даже в хаосе битвы требуется «общий порыв» или «дух боевого единства». Сами эти опасения свидетельствуют о признании возможности молчаливого, скрытого сопротивления.

Казалось бы, необходимость убивать должна быть очевидна для солдата, пытающегося спасти собственную жизнь и защитить товарищей, но некоторые все же противились этому. Обычные два варианта – сражаться или бежать – соединились в третьем. Это была социально скрытая форма применения технологии: солдат мог делать вид, что стреляет из ружья, в действительности не стреляя, или стрелять, но целиться выше голов вражеских солдат.

Это был ошеломляющий и неожиданный результат. Почему они не стреляли?

Американская армия со всей серьезностью отнеслась к открытиям Маршалла и на основе его предположений внесла ряд изменений в воинскую подготовку. Согласно более поздним исследованиям, вследствие этих изменений доля стреляющих достигла 55 % в Корее и 90–95 % во Вьетнаме. Методы, позволившие повысить этот показатель с предположительных 15 % во время Второй мировой войны до 90 % во Вьетнаме (и 100 % сегодня), называют программированием или выработкой автоматической реакции. ФБР также заинтересовалось вопросом и начало исследовать долю стрелявших среди работников правоохранительных органов в 1950-х и 1960-х годах – и получило аналогичные результаты[64].

С подачи Маршалла историки и военные исследователи (как в США, так и в других странах) стали выяснять, как долго могло существовать и создавать проблемы это скрытое сопротивление.

Уже в XVII веке командиры жаловались на солдат, которые не стреляют во врага. Аналогичные моменты отмечали французские офицеры в проведенном в 1860-х опросе. Случаи неэффективного огня наблюдались на всем протяжении истории, и в конце XIX века тщательный анализ причин необычайно низкой доли убитых в наполеоновских войнах заставил предположить как минимум возможность того, что многие солдаты не стреляли во время главных сражений.

В 1986 году Центр изучения военных операций Министерства обороны Великобритании проанализировал эффективность поражения воинских частей в более чем 100 битвах XIX и XX веков. Сравнивались исторические данные о реальных потерях и уровни поражения при моделировании тех же битв с использованием импульсного лазерного оружия. Участники эксперимента применяли макеты оружия и не могли причинить реальный урон противнику или пострадать сами. Предполагалось, что они не испытывают беспокойства по поводу собственной уязвимости или боязни ранить другого человека. В результате они «убили» намного больше вражеских солдат, чем в действительности было убито в исторических битвах.

Исследовательская группа в 1986 году пришла к выводу, что одной лишь боязни сражения недостаточно для объяснения столь устойчивых несостыковок, наблюдавшихся в разные времена, в разных местах и обстоятельствах. Она предположила, что среди солдат было сильно нежелание стрелять в других солдат. Именно это нежелание, молчаливая имитация ведения боя, значительно снижало реальную историческую долю убитых[65].

Пожалуй, самые поразительные данные о доле стреляющих принесла битва при Геттисберге. После нее на поле боя было подобрано 27 574 мушкета. Нам это известно благодаря склонности армии к ведению учета. Почти 90 % найденных мушкетов, 24 000, были заряженными, около половины из них заряжались более одного раза, а 6000 – от трех до 10 раз. Один ствол заряжался и не стрелял 23 раза[66].

Самым распространенным оружием Гражданской войны был нарезной мушкет, заряжаемый с дула черным порохом. Чтобы выстрелить из него, солдат должен был взять бумажный пакет, содержащий упакованную пулю и порох. Он вскрывал пакет зубами и засыпал порох в ствол, после чего вкладывал в ствол пулю и проталкивал ее шомполом. Приходилось порядком повозиться. Почему же на поле боя осталось так много заряженного оружия? Почему во время боя как минимум 12 000 солдат так и не зарядили свое оружие, по крайней мере во второй раз?

Некоторые солдаты, разумеется, погибали во время атаки противника и могли бежать с заряженным ружьем. Однако заряжание ружья занимало около 95 % времени пользования им, а стрельба – остальные 5 %. Подавляющая часть мушкетов, оставшихся на поле битвы, по логике должна быть пустой.

Маршалл предположил, что солдаты в бою становились отказниками, пассивно и молчаливо уклоняясь от убийства вражеских солдат. Я подозреваю, что причины такого выбора у каждого были свои и объяснялись не каким-то врожденным сопротивлением убийству, а множеством разных соображений, включая неготовность стрелять в человека, похожего на себя, – молодого мужчину, возможно, насильно призванного на службу. Как бы то ни было, факт отказа множества солдат стрелять на протяжении столетий говорит о том, что технологии оказывают на людей неодинаковое воздействие, а выбор, связанный с технологией, характеризуется массой нюансов.

Пользователи любой технологии неизменно делают выбор в отношении ее применения. Иногда лучше всего невидимый выбор, поскольку он скрывает реально происходящее от лиц, облеченных властью.

Изучая историю огнестрельного оружия и его исторические последствия – роль в создании империй, в работорговле и военном хаосе в Африке и Северной Америке, в промышленной революции и даже в нравственном выборе человека, поставленного в битве перед альтернативой, стрелять или не стрелять, мы получаем представление о собственном взаимодействии с технологиями, которые принимаем как данность, игнорируем или используем по-своему, подчас для того, чтобы ввести в заблуждение окружающих.

Действительно ли это порох и ружье привели к появлению современного государства? Это они спровоцировали возникновение колониальных империй? В самом ли деле огнестрельное оружие породило работорговлю?

Джаред Даймонд в своем популярном исследовании предположил, что именно «ружья, микробы и сталь» сформировали политические отношения в мире[67]. Он намеревался опровергнуть идею о том, что европейские завоевания можно считать очевидным признаком биологического и культурного превосходства, и объяснял успехи европейцев в захвате чужих земель отчасти различиями в географических ресурсах, в частности наличием пригодных для одомашнивания животных и пищевых культур. Он также подчеркнул влияние инфекционных заболеваний и биологической силы огнестрельного оружия.

Рассуждения Даймонда убедительны, но обычно не учитывают многочисленные способы использования огнестрельного оружия в мире и, следовательно, упускают из виду вопросы выбора, связанного с технологией. Как я уже отмечала, ружья могли использоваться людьми, прячущимися за деревьями или стоящими в плотном строю в открытом поле. Из них можно вести залповый или одиночный огонь, целиться в отдельных людей или стрелять по скоплению противника. Можно даже стрелять так, чтобы пуля почти наверняка прошла мимо, как нередко делали солдаты.

Использование ружья может зависеть от правил, определяющих позу стрелка, и классовой принадлежности. Некоторые японские руководства по стрельбе XV века предписывали стрелку стоять изящно, прижав локти к телу, чтобы не выглядеть неотесанным или простолюдином. Из этого предписания следует, что человека, держащего ружье, кто-то видит. Европейские уставы предусматривали выполнение в плотном строю движений заряжания и стрельбы. Строй должен был четко манипулировать ружьями, давать одновременный залп и отходить назад. Коренные американцы, получив доступ к европейским ружьям, действовали совершенно по-другому. Они пригибались и прятались, когда держали ружье. Привыкшие к лесной войне с луком и стрелами, они приспособили новую технологию к своей практике. Для индейцев с ружьями правильной была незаметность стрелка.

Существовали также разные правила в отношении того, кому вообще полагались ружья. Те, кто продавал ружья американским индейцам на заре колонизации, нарушали закон. В Японии ружья предназначались воинам из крестьян, которые были недостаточно храбры для поединков на мечах. В Великобритании ружье было принадлежностью лишь богатых землевладельцев. Большинство британских колонистов, прибывших в Северную Америку, никогда не держали в руках огнестрельное оружие. Даже браконьеры в Великобритании не пользовались ружьями, потому что это шумное оружие мешало их промыслу. В то же время британские элиты поначалу считали использование ружья на охоте позорным.

Все эти малозаметные нюансы представляют собой выбор, связанный с технологией. Они предполагают принятие решения о том, какие аспекты огнестрельного оружия важны, ценны или проблематичны. В центре этих решений находится физическая, реальная вещь – тяжелое, неудобное в заряжании, неточное и опасное устройство для стрельбы. Однако эта вещь, несмотря на свою основательность, не полностью определяет то, как мы воспринимаем и применяем его. Разнообразие современных законов и практики пользования огнестрельным оружием в разных странах подкрепляет эту мысль. То, как объект проявляет себя в мире и какие последствия вызывает, зависит от правил обращения с ним в конкретной культуре. Одни государства тщательно контролируют доступ к огнестрельному оружию, другие нет.

История огнестрельного оружия заставляет предположить, что даже относительно простая военная технология сложна в социальном смысле, что правила ее применения определяют последствия, к которым она приводит. Если ружье и породило современное государство, то произошло это в результате его взаимодействия с существовавшей культурой и структурой власти. Это было технологическое вмешательство, которое позволило европейским государствам реорганизовать себя, а потом и весь мир.

2

Логика массового производства

Основополагающие для индустриализации факторы – взаимозаменяемые детали, эффективность и рациональное управление – сыграли главную роль и в развитии научно-технической войны.

Логика массового производства была и логикой тотальной войны, и в конечном счете логикой сплошных бомбардировок городов – налетов тысяч бомбардировщиков и огненных смерчей. К 1940-м гражданские работники выпускали самолеты, которые делали возможной реализацию стратегий бомбардировки жилых кварталов.

Индустриализация – это широкий и расплывчатый термин, появившийся примерно в 1906 году и описывающий произошедший после 1780 года переход от аграрной экономики к промышленной и от ручного ремесленного производства на дому к машинному производству на фабриках. Большинство историков видят истоки этого процесса в британских заводах или ружейных мастерских. Сборочный конвейер, внедренный в начале XX века Генри Фордом, нередко считают его высшей точкой: практика и стратегия Форда полностью реализовали потенциальные выгоды промышленного производства. Индустриализация, обычно рассматриваемая как процесс перевода людей и общества в современное состояние и создания глобальных сетей капитала и производства товаров, приводит к появлению экономических победителей и проигравших. Ее глубинные издержки обычно сводят к психологическим аспектам: моральному разложению, отчужденности, безысходности перед лицом конкуренции. Ее выигрыши видятся в материальном благополучии (для некоторых).

Историки не зря уделяют индустриализации большое внимание. Ее нельзя назвать безобидным прогрессом человечества. Я бы охарактеризовала ее как процесс втягивания в сложное положение. Она сыграла свою роль в вовлечении людей в хитросплетение правил, машин, трудовых отношений, социальной дисциплины и эмоционального участия. Попутно индустриализация вызвала огромные изменения человеческого опыта от рождения до смерти, от домашнего очага до фабрики, от законодательного собрания до поля боя. Хотя некоторые резко ее критиковали (особенно Карл Маркс после 1867 года), она также породила рассуждения о производительности, прогрессе и совершенствовании в кругах элит, почитающих индустриальные чудеса. Это надо воспринимать не как свидетельство реальных благ, а как одно из проявлений политической власти. Индустриализация сильнее привязала людей к государству и к воображаемым сообществам, основанным на эмоциональной вовлеченности (потребительских предпочтениях, лояльности, национализме и определенных формах отваги).

Кроме того, индустриализация породила тотальную войну, а заодно положила конец существованию юридически установленной социальной роли «штатского человека». В настоящей главе я исследую эти довольно запутанные темы. Мой анализ не дает окончательных ответов. Скорее, это попытка задать другие вопросы об очень масштабном процессе, имевшем колоссальные последствия для современной жизни.

Большинство исследований индустриализации сосредоточено на немногочисленных общеизвестных технологиях, таких как паровой двигатель, железные дороги, телеграф, нарезной мушкет и пуля системы Минье, и появлении взаимозаменяемых деталей, сборочных линий и массового производства. Девятнадцатый век был периодом самых быстрых изменений и самой стремительной разработки новых систем и технологий.

В вооруженных силах эти изменения преобразовали характер управления и снабжения. Европейские армии еще больше увеличились в размерах, повышение по службе стало более эгалитарным и меритократическим, а география военных действий расширилась благодаря новым железным дорогам, облегчившим перемещение людей и припасов. Переход от ручного, ремесленного изготовления ружей к массовому производству упростил и ускорил перевооружение армий. Буске в своем исследовании развития научно-технической войны делает акцент на появлении механистического мировосприятия после 1700 года (идея Вселенной, подобной часовому механизму) и мысли о том, что война – это «главный вектор реализации исторической судьбы»[68]. Он подчеркивает критическую роль концентрированной энергии, в его терминологии «термодинамической войны»[69], и громадных проблем логистики, порожденных новыми способами ведения индустриализованной войны после 1800 года.

Большую часть истории вооруженного конфликта армия, находящаяся в походе, имела ограниченную связь с политическим центром. Центр мог определять цели и разрабатывать планы, но боевые командиры, вынужденные принимать принципиальные решения в реальном времени, часто действовали самостоятельно. Снабжение армий во время похода было не менее сложной задачей. Порох мог испортиться или закончиться. Съестные припасы для людей и корм для лошадей приходилось добывать на месте. Грабеж был частью плана снабжения, и местные жители ожидали (и боялись) его.

К 1850 году большинство европейских государств имели регулярное налогообложение и устоявшиеся системы выплат военнослужащим. Появились правила продвижения по службе за заслуги, а не по праву рождения. В большинстве армий в Европе стали носить военную форму определенного покроя из массово производимого текстиля специальных цветов. Стандартизация коснулась и оружия. Появилась возможность быстрее производить относительно много вооружений. Железные дороги и телеграф связали находящуюся в походе армию с политическим центром. Профессиональные торговцы удовлетворяли потребности растущих армий.

В конечном итоге эти новые системы ведения боевых действий (с их сложностью, масштабами и высоким уровнем коммуникации) стали восприниматься европейскими государствами как источник новых проблем, связанных с законами войны. В ходе серии встреч и переговоров после 1874 года европейские государства начали открыто обсуждать ограничения технологии, новые регламенты и законы в отношении пленных, гражданских лиц, шпионов, обмена пленными и особенно гонку вооружений. Эти обсуждения отражали появившуюся в XVIII веке тенденцию к гуманизации войны в разумных пределах[70]. В Брюссельской декларации 1874 года и Гаагских конвенциях 1899 года ведущие европейские государства пытались коллективно взять под контроль чрезвычайно деструктивные силы современной технологии.

Важнейшей частью этих обсуждений был вопрос о том, что такое гражданское лицо. Идея принять согласованное, официальное понятие гражданского лица – человека, имеющего неотъемлемое право не быть мишенью в войне, – появилась одновременно с той самой новой технологией, которая повысила уязвимость гражданского населения.

Важно помнить, что во многих военных системах на протяжении истории человечества некомбатанты рутинно становились военными целями. В Древнем Риме некомбатантов в пределах империи обычно щадили, но во всех остальных местах нет. Это правило сохранялось в той или иной форме и в более поздних европейских войнах (где гражданских лиц соседних стран могли пощадить), но почти никогда не соблюдалось в колониальных войнах, где европейцы просто уничтожали людей, чьи земли или ресурсы они хотели контролировать. Да и в самой Европе во время войн нередко сжигались деревни и уничтожались замки, полные женщин и детей. По всему миру женщин и детей запросто убивали или обращали в рабство. Иначе говоря, нет оснований утверждать, что война, как ее ни определяй, когда-либо предполагала исключение тех или иных групп людей из числа целей насилия[71].

Это делает дебаты XIX века особенно интересными, поскольку они развернулись в тот самый момент, когда убийство фабричных рабочих (изготавливавших технику, позволявшую врагу продолжать войну) начало приобретать стратегический смысл. В полностью индустриализованной «тотальной» войне и фабричный рабочий, и крестьянин, и повар постоянно обслуживают военные цели государства. Все граждане поставляют материалы, необходимые для продолжения войны, от хлеба до тканей. Таким образом, все они являются фактически мобилизованными, а значит, и легитимными военными целями. Понятие гражданского лица как субъекта, защищаемого законом, возникло именно тогда, когда уничтожение гражданского населения стало рациональной стратегией.

Вместе с пониманием гражданского лица изменялось и понимание солдата. В условиях индустриализованной войны во взглядах на солдата произошел серьезный сдвиг – из дешевого расходного материала он превратился в многократно используемый и ценный ресурс. Официальный институт военной медицины оставался рудиментарным до XIX века и не был полностью мобилизованным и организационно сформировавшимся вплоть до Первой мировой войны. Раненый солдат в прежние времена мог получить помощь от сослуживцев, но забота о нем не была обязанностью армии как таковой. Смерть солдат на поле боя обычно считалась естественной ценой войны. Однако рациональная война должна была стать экономически эффективной, и сторонники военной медицины – особо следует отметить одну из первых британских сестер милосердия Флоренс Найтингейл – утверждали, что лечить раненого солдата не только более гуманно, но и экономически целесообразнее, чем терять его и обучать нового. Гуманитарные выгоды от медицинской помощи на поле боя сочетались с рациональным управлением ресурсами. Солдата следовало использовать повторно, как повторно использовались материалы и другие ресурсы. Появление профессиональной военной медицины породило проблему «двух господ»: врачу на передовой приходилось сталкиваться с противоречием между врачебным долгом перед пациентом и обязательствами перед вооруженными силами, требующими быстро вернуть солдата в бой.

Не случайно и то, что погибших стали опознавать именно в XX веке после чудовищной бойни Первой мировой войны, когда многие солдаты получили штампованные металлические идентификационные жетоны с указанием имени, номера и даже вероисповедания. Многие солдаты в предыдущих европейских войнах так и оставались во многих смыслах неизвестными, поскольку редко имели официальную государственную регистрацию и стандартное текстовое свидетельство своего существования. Испанская империя учитывала людей тщательнее других государств, но во многих местах в Европе и в мире рождение человека фиксировалось только в церковных источниках, приходских книгах, семейных библиях или налоговых ведомостях, составленных землевладельцами. В большинстве случаев население не было объектом систематического государственного учета примерно до 1750 года, который начал распространяться в Европе лишь после 1830 года.

Как отмечает Дрю Фауст, поименный учет и подсчет боевых потерь – недавняя практика, в США, например, она появилась лишь после Гражданской войны. В 1860-х годах политика и юнионистов, и конфедератов не предусматривала официального уведомления родственников о ранении или смерти военнослужащего. Во время Гражданской войны солдаты не носили жетонов или других средств идентификации, а вооруженные силы не хранили данные об их ближайших родственниках. В конце войны почти половина погибших солдат у юнионистов и более половины у конфедератов осталась неизвестной, неучтенной. Однако после войны Соединенные Штаты перешли к политике широкомасштабной идентификации и перезахоронения погибших юнионистов. «К 1870 году останки почти 300 000 солдат, захороненных по всему Югу, были перенесены на 73 национальных кладбища»[72].

С изменением управления институтом гражданства в XVIII и XIX веках в государствах появился официальный аппарат учета национальной принадлежности, дат рождения и смерти. Человек, родившийся в 1600 году, мог быть совершенно институционально невидимым – не внесенным в государственные архивы или школьные регистры, не имеющим официального номера, имени и юридического документа. Некоторые могли прожить всю жизнь, так и не попав в официальные системы учета. Однако постепенно сложная система фиксирования национальной принадлежности сделала каждого человека юридическим субъектом, зарегистрированным и известным.

Памятники неизвестным солдатам, поставленные в мире после 1918 года, отражали эту социальную и политическую реальность XX века: к 1914 году практически все солдаты, участвовавшие в войне, были известны. Они имели документально подтвержденную национальную принадлежность. Их исчезновение в грязи и жестокости окопной войны не вязалось с господствующим ожиданием стабильной идентификации национальной принадлежности и единого подхода к учету всего материального.

Сегодня неизвестные солдаты снова редкость, по другим причинам. Вследствие сбора генетической информации во многих вооруженных силах идентификация личности возможна, даже если от тела мало чего остается. Технологии идентификации привели к тому, что о личности известно все и всегда. В индустриализованных обществах индустриализована также и идентификация.

Процесс индустриализации, таким образом, охватывал чувства, машины и труд. Эффективное управление телами принимало разнообразные формы, включая системы официального здравоохранения в вооруженных силах, стабильную идентификацию личности, более эффективное производство и уничтожение. Историю появления индустриализованной войны можно представить как часть истории тела. Она включает дисциплину, ведение учета, а также излечение и уничтожение человеческих тел плановым и систематическим образом.

Высокообразованные вооруженные силы также стали нормой в XIX веке как часть процесса индустриализации. Военные академии готовили инженеров и артиллеристов, затем стали выпускать обученных штабных офицеров. Эти новые формы военного образования развивались параллельно с другими формами образования, такими как общеобразовательные и обязательные средние школы. Воинская повинность и военная служба стали формой социализации и формирования идентичности, предпочтительной для суверенного государства. Это особенно верно в отношении национальных контекстов, характеризующихся резкими географическими различиями. Служба молодых мужчин (исключительно мужчин вплоть до недавнего времени) в вооруженных силах представляла собой элемент процесса «модернизации», в рамках которого рекрутов призывали из одной области страны, отправляли на подготовку в другую, назначали служить в третью и могли откомандировать в четвертую, прежде чем уволить в запас. В этом процессе о региональных диалектах и культурах можно было забыть и принять один (преобладающий) государственный язык. Таким образом, в ходе военной службы люди учились видеть дальше границ места своего рождения и становились лояльными стране в целом, единообразными в одежде, отношениях и таких чувствах, как патриотизм.

Далее я расскажу о четырех мыслителях, жизнь и идеи которых проливают свет на логику массового производства.

Французский военный инженер Жан-Батист де Грибоваль (1715–1789) подходил к артиллерии с точки зрения холодной рациональности.

По мнению Кена Алдера, инженерную рациональность не следует воспринимать как набор каких-то нестареющих, давно заданных абстракций. Рациональность в производстве огнестрельного оружия складывалась исторически, не гладко, крайне неравномерно и в какой-то мере в процессе соединения труда и специальных знаний. Французские артиллеристы под руководством Грибоваля освоили стратегии, повысившие темп и точность стрельбы на поле боя. Однако применение взаимозаменяемых деталей, которое могло упростить и рационализировать французскую артиллерию в целом, наткнулось на проблему в сфере труда, в конечном счете сорвавшую производственную программу, – управленцы и ремесленники пытались договориться, но так не нашли общего языка[73]. Для Грибоваля стремление к рациональному планированию на войне отражало культуру французской артиллерийской службы, к которой он принадлежал. Эта служба ориентировалась на свежие научные идеи, а кроме того, она выполняла роль административного центра закупок нового оружия. Как результат, Грибоваль и его сторонники по-особому смотрели на использование технологических изменений. Инженеры артиллерийской службы обучались в лучших школах военно-инженерного дела Европы и были сильны в математике, черчении и администрировании. Их ведомство отвечало за связи с частными французскими пушечными заводами и производителями ружей, а также с государственными мастерскими. Теоретически эта группа была способна реализовать свое видение рационального производства огнестрельного оружия, которое предполагало переход на взаимозаменяемые детали и даже, в определенной степени, на взаимозаменяемых рабочих.

Большинство историков считают, что идея производства взаимозаменяемых деталей зародилась в Соединенных Штатах в середине XIX века, однако Алдер показывает, что она появилась уже в конце XVIII века во Франции, но в конечном итоге не получила развития. Пример Грибоваля с сотоварищами и их перехода к стратегиям рационального применения силы демонстрирует, как современное массовое производство трансформирует социальные и политические отношения.

Начиная с 1763 года в артиллерии осуществлялись радикальные реформы под руководством Грибоваля. Одно из ключевых изменений коснулось французской пушки. Оно было не только технологическим, а включало преобразование обслуживания пушки, применяемой тактики и даже организации орудийного расчета. От людей добивались тесной связи с техникой, которой они управляли, слияния живых организмов и орудия. В результате Грибоваль со своей командой смог резко увеличить скорострельность и эффективность французской артиллерии.

В 1777 году сторонники Грибоваля развернули программу создания более совершенного ружья. Они предложили оружейникам представить свои конструкции и выбрали разработку финансируемой государством мастерской под руководством Оноре Бланка. Бланк утверждал, что его ружья являются результатом экспериментального метода. Каждая деталь оценивалась и модифицировалась в процессе тестирования и даже обсуждения. Ничто не оставлялось на волю случая или традиции. Таким образом, выбор Грибоваля и его группы лишний раз подтвердил их приверженность разуму, рациональности и научному эксперименту.

Под взаимозаменяемыми обычно понимаются детали, изготовленные настолько точно, что их можно собрать без финальной ручной подгонки. Ружья, производимые во Франции в конце XVIII века в мастерской Бланка, были близки к этому. Их производство было стандартизовано в результате использования стальных пресс-форм, направляющих шаблонов, фрезерных станков и калибров для контроля допусков. Каждое ружье по-прежнему требовало финальной ручной доводки, но рабочий теперь был обязан производить детали с определенными допусками.

Как предполагает Алдер, этот производственный процесс также включал стандартизацию труда и работника. Он изменял работу ремесленника. Кустарное производство ружей было индивидуализированным, то есть результатом индивидуального мастерства, личных стратегий и решений. Новая система производства огнестрельного оружия с ее калибрами и допусками задавала порядок действий и квалификацию. Детализированное и заданное «соответствие» изделия требовало новых социальных отношений и новых правил поведения рабочих.

Этот произошедший во Франции примерно в 1777 году поворот в сторону взаимозаменяемых деталей и деквалификации труда оружейников был частью более масштабных преобразований эпохи Просвещения, повысившей ценность технологической инновации. Созданная Грибовалем система была несовершенной и спорной, продвигалась государственными бюрократами, а не капиталистическими «предпринимателями». Она мало чем напоминала современное массовое производство в духе Форда – не была ориентирована на повышение прибыли. Результат также оказался в конечном счете провальным. Системы производства огнестрельного оружия, продвигаемые последователями Грибоваля, были отвергнуты как слишком затратные, и многое из достигнутого ими кануло в Лету.

Взаимозаменяемые детали были «открыты заново» несколько десятилетий спустя в Соединенных Штатах. Французские инженеры разработали методику выполнения рабочих чертежей для новой технологии, придумали новаторскую оснастку и станки для производства ружей нового типа. Однако они столкнулись с социальным неприятием на разных уровнях, от рабочих до генералов. В идеале профессиональные инженеры должны были руководить рабочими, опираясь на чертежи, станки и измерения, но на практике рабочие воспротивились этому. Производство взаимозаменяемых деталей наткнулось на мощное противодействие и коммерсантов, и ремесленников. Оно угрожало устоявшейся практике. Высокоточное производство также требовало социальной дисциплины. Стремившиеся к нему инженеры имели практический интерес в совершенствовании ружей и были также эстетически и философски преданы математической логике и научному методу.

Переход Бланка к взаимозаменяемым деталям не привел напрямую к появлению массового производства. Однако Алдер убедительно показывает, что он все же отражает интересные связи между массовым производством и военной культурой, не замеченные многими историками. Грибоваль и его сторонники понимали поле боя как нечто фундаментально рациональное и управляемое с помощью инженерной мысли.

К XIX веку гуманитарные выгоды военно-полевой медицины стали восприниматься как часть эффективного и рационального управления ресурсами. Британская медсестра Флоренс Найтингейл (1820–1910) была ключевым пропагандистом статистического учета, рациональности и количественного анализа. Она ценила эффективность во всем и большую часть жизни посвятила статистическому доказательству ценности эффективности[74].

Крымская война (1853–1856), во время которой Найтингейл руководила отрядом сестер милосердия, была одной из первых индустриализованных войн, где ключевую роль играли железные дороги и телеграф. Она практически впервые освещалась в прессе в реальном времени, и трагические репортажи на первых полосах газет оказывали влияние на принятие стратегических и политических решений. Удары русских по турецкому флоту в Черном море и опасения Европы, что русские получат господство в регионе, заставили Великобританию и Францию встать на защиту Османской империи. Результатом стали массовые потери всех сторон в битвах при Галлиполи, Севастополе, Балаклаве и в других местах. В конечном итоге Российская империя потерпела поражение.

Один из журналистских репортажей, сильнее всего разъяривших британскую общественность, рассказывал о французских солдатах, за которыми ухаживали опытные медсестры в турецком центре в Скутари, районе Стамбула. Раненые французы, говорилось в статье, получали хорошую пищу, у них были чистые простыни, перевязочные средства и круглосуточный уход. Британские же солдаты, писал журналист, не получают никакой помощи и умирают на полу. Эта зарисовка заставила военного министра поручить Флоренс Найтингейл доставить на фронт в Крым отряд опытных сестер милосердия[75].

Найтингейл была богатой молодой женщиной, у которой в 20 с небольшим лет случилось мистическое видение, повелевшее ей служить миру. Несмотря на возражения родственников и поклонников, она посвятила себя служению обществу и отказалась от брака. Это служение приняло форму кампании по превращению в профессиональное занятие сестринского ухода – тяжелого в моральном отношении труда, обычно выполняемого монахинями и проститутками. К началу Крымской войны в 1853 году Найтингейл получила в Германии медицинскую подготовку и заведовала лондонской клиникой для женщин благородного происхождения. Она поддерживала дружеские связи с военным министром Сидни Гербертом и его женой, которые после появления репортажей об отчаянной ситуации в британских войсках предложили ей возглавить управление сестринской службой в Крыму.

Основную часть времени в ходе войны она провела в военном госпитале в Стамбуле. Раненых солдат привозили туда с линии фронта по морю. Условия в госпитале были плачевными. Найтингейл, используя свои связи с богатыми людьми, организовала сбор пожертвований в виде расходных материалов и денежных средств. Она также добилась повышения уровня санитарии, имевшей прямую связь с выживаемостью. Ее переписка и отчеты этого периода ошеломляюще обширны. Она делала записи еженощно, описывая все обязательные процедуры, ошибки и проблемы. Ее прозвали «дама с лампой». Романтический образ подхода Найтингейл к заботе о солдатах сделал ее популярной героиней.

Во все, за что бралась Найтингейл, она привносила энтузиазм, талант администратора и обаяние. Крымская война сделала ее авторитетным статистиком военной медицины, а впоследствии и общественного здравоохранения в целом. Ее роза-диаграммы, или круговые диаграммы, позволили представлять данные из разных источников на одном рисунке (рис. 5).

Круговые диаграммы делали сложные для понимания факты очевидными для тех, кого Найтингейл называла «простой публикой», к которой она относила и королеву Викторию. Один из ее отчетов, отправленных королеве, сопровождался комментарием: «Возможно, она взглянет на него, поскольку там есть картинки»[76].

Найтингейл увлекалась новыми инструментами и методами статистики, которые становились все более популярными. Хотя ее формальное математическое образование было поверхностным, социальные связи ее отца в Великобритании середины XIX века позволили ей познакомиться с рядом ведущих мыслителей того времени. Это был период жарких научных дебатов и новых подходов к математике и данным. Молодая Найтингейл познакомилась с математиком и инженером Чарльзом Бэббиджем, создавшим в середине XIX века прообраз компьютера. Он гостил в доме своего друга и покровительницы Ады Лавлейс, которая работала над идеями Бэббиджа и предложила способы программирования информации – именно поэтому многие считают ее первым в мире программистом. В 1847 году Найтингейлы присутствовали на собрании Британской ассоциации содействия развитию науки в Оксфорде, где слушали выступление Майкла Фарадея, выдающегося и влиятельного английского ученого, изучавшего электромагнетизм и электрохимию. Флоренс также сдружилась с Чарльзом Брейсбриджем, одним из первых приверженцев статистики и санитарной реформы[77]. Хотя это нельзя назвать систематическим образованием в области статистики, общение с такими людьми со всей очевидностью подготовило ее к освоению того, что впоследствии ей потребовалось на практике.

Рис. 5. Британка Флоренс Найтингейл, первопроходец в области сестринского дела, разработала роза-диаграмму для отображения рисков и смертности на Крымской войне. Wellcome Collection/CC BY 4.0

После революционного преобразования госпиталя в Стамбуле Найтингейл, ставшая героиней в глазах общества, попыталась реформировать медицинскую практику британской армии. Армейское начальство с подозрением относилось к ее мотивам и опыту, но она с помощью статистики успешно развеяла эти подозрения, убедительно показала, как поддерживать здоровье солдат, а затем распространила свои идеи на поддержание здоровья общества в целом. Один из ее самых важных проектов был связан с улучшением санитарных условий в Индии. Она провела статистические исследования здоровья солдат в Индии и продемонстрировала, что плохая канализация, грязная вода и отсутствие вентиляции повинны в высоком уровне смертности в колониальных форпостах. Опять-таки, Найтингейл применила статистику для того, чтобы проложить путь вперед. Один из своих девизов она почерпнула у Гёте: «Считается, что миром правят цифры. Не знаю, так ли это, но они точно говорят нам, хорошо или плохо управляется мир»[78].

Найтингейл не была знакома с микробной теорией болезней. Тем не менее она понимала, как важно поддерживать чистоту пациентов, обслуживающего персонала, воды и помещений. Она была прагматична в продвижении своих идей и с готовностью использовала любые инструменты, которые могли дать результат, однако ее интересовало исследование цифр как интеллектуальная дисциплина. Кроме того, она почти безоговорочно верила в то, что с помощью статистики можно познать законы мира и что эти законы представляют собой законы Бога. Такой взгляд был весьма близок к идеям естественной теологии – дисциплины, пытавшейся расшифровать замысел божий посредством изучения природы.

В последние годы жизни Найтингейл продолжала работу в области статистики и эффективности в основном на родине. Она была неординарной личностью во многих отношениях, а приверженность логике и фактам сделала ее олицетворением растущего влияния научной рациональности в эффективном ведении войны.

Найтингейл использовала сострадание к раненым солдатам для обоснования рационального плана использования их в войне. Аналогичным образом теоретик и историк ВМС США Альфред Тайер Мэхэн (1840–1914) использовал эмоциональную и патриотическую привязанность для оправдания своего видения морской войны и ее значимости.

Мэхэна уже при жизни признали одним из самых авторитетных мыслителей эпохи. Сегодня он почти забыт, хотя его идеи ярко проявляются в имперской практике США XX века. Империя, которую историк Дэниел Иммервар характеризует как «большие Соединенные Штаты» – россыпь островов и баз от Филиппин до Маршалловых остров и Пуэрто-Рико, официально не входящих в состав США, – является в значительной мере идеей Мэхэна[79]. Он, однако, создавал в воображении эту империю, чтобы продемонстрировать важность военно-морских сил. Море, в представлении Мэхэна, предназначено для империй. Соединенным Штатам нужно было море, и он указал им путь.

В Мэхэне обычно не видят эмоционального ресурса продвижения индустриализации[80]. Я фактически единственная воспринимаю его в этом ключе. Однако, на мой взгляд, его язык, тон, энтузиазм и вера одновременно в торговлю и в ВМС имели вдохновляющее, чуть ли не фанатическое качество. Индустриализация зависит не только от трансформации производственных процессов или потребления, но и от приобщения политических лидеров и общественности к замечательному видению. Мэхэн предложил язык и нравственное оправдание американского века. Он был провидцем, умеющим убеждать, и верил в важность товарных излишков и торговли через океан. Он размышлял об экономическом будущем и ограничениях рынка, и его военно-морские силы были призваны поддерживать работу фабрик. Для многих его читателей это было эффектное и привлекательное видение[81].

Мэхэн происходил из семьи военных – второе имя было ему дано в честь Сильвануса Тайера, основателя Уэст-Пойнта – и учился в Военно-морской академии в Аннаполисе, которую окончил в 1859 году. В американской Гражданской войне он сражался на стороне юнионистов, после войны недолгое время служил на Тихом океане, а в 1885 году был назначен инструктором в Высший военно-морской колледж в Ньюпорте, штат Род-Айленд. Несколько лет Мэхэн являлся президентом этого колледжа и читал курсы, по материалам которых написал свои самые значимые книги. В 1890 году он издал «Влияние морской силы на историю»[82]. Эта книга сделала его знаменитым. Впоследствии им были написаны еще пять связанных с ней книг. Все они подчеркивали важность военной силы на море. Большинство его книг в той или иной мере демонстрировало, что Британская империя полностью зависела от этой силы.

На формировании репутации Мэхэна вполне могла сказаться его близкая дружба с Теодором Рузвельтом, возникшая, когда тот был приглашенным лектором Высшего военно-морского колледжа (под конец они не во всем сходились во взглядах). Свою роль сыграло и то, что Мэхэн умел увлекательно и даже цветисто писать и был убежден, что его точка зрения критически значима для будущего Соединенных Штатов. На исторических примерах он демонстрировал ценность военно-морской мощи и роль моря во всех аспектах прогресса и успеха. Он создал ви́дение Соединенных Штатов и их будущего[83]. Его работами увлекались Рузвельт, Генри Кэбот Лодж, Джон Хей, Бенджамин Трейси (министр военно-морских сил в 1889–1893 годах) и Хилари Герберт (министр военно-морских сил в 1893–1897-х). Для него и его сторонников необходимость создания американской империи казалась самоочевидной, почти биологической – нация, которая не расширяется, умирает. Его соображения относительно вечных законов истории соответствовали общему стилю мыслителей конца XIX века, отражая позитивистское мировосприятие и склонность принимать «общие принципы» объяснения мира. Это был стиль Карла Маркса и Герберта Спенсера, стиль, сочетающийся с туманной приверженностью «научному» мышлению и убеждением, что неизменные законы можно разгадать – в случае Мэхэна путем детального разбора морских сражений. Однако его понимание собственного времени было очень глубоким. Он говорил лидерам Соединенных Штатов то, что им следовало бы услышать. Задолго до биржевой паники 1893 года он указал, что без иностранных рынков Соединенные Штаты могут столкнуться с кризисом внутреннего рынка труда и перепроизводством (именно это и произошло). За три года до того, как Фредерик Джексон Тернер обнародовал свой знаменитый анализ конца колонизации Запада, Мэхэн предсказал его последствия: «Хотят они того или нет, американцы уже сейчас должны присматриваться к внешнему миру. Растущее производство в стране требует этого. Рост потребности общества требует этого»[84]. Именно Мэхэн подал Соединенным Штатам идею строительства Панамского канала. Канал на Панамском перешейке, по его словам, был первым шагом к контролю над Тихим океаном. «Три моря» Соединенных Штатов делали его критически важным для «выхода к ним и получения доступа к регионам за ними», а контроль над Тихим океаном являлся частью «естественной, необходимой, неудержимой» американской экспансии. Мэхэн также отмечал, что Соединенным Штатам требуются базы в Самоа, на Сент-Томасе в составе Виргинских островов, в Пуэрто-Рико, на Гавайях и Филиппинах. С его точки зрения, военно-морские операции поддерживали коммерческую империю Соединенных Штатов, а национальное величие заключалось в военно-морской мощи.

Приведенные им аргументы послужили для конгресса веским доводом в пользу строительства новых боевых кораблей и участия в гонке морских вооружений. Мэхэн обозначал места, где на кону стояли американские интересы, и перечислял, в чем эти интересы заключались.

Соединенные Штаты были третьеразрядной державой, почти не имевшей влияния в мире, но в конце XIX века расклад сил стал таким, что страна оказалась в центре мирового внимания. Когда администрация Маккинли объявила войну Испании в апреле 1898 года, это было воспринято как победа американской промышленности. Война продлилась всего пять месяцев. В итоге Испания уступила Гуам и Филиппины в Тихом океане и Пуэрто-Рико в Карибском море. Строительство Панамского канала началось в 1903 году при президенте Теодоре Рузвельте и было завершено в 1914 году, а в 1917 году Соединенные Штаты приобрели Сент-Томас и другие Виргинские острова у Дании.

Ви́дение Мэхэна – мечта об экспансии и мощи, опирающейся на военно-морские силы, – стало реальностью меньше чем за 30 лет. Иногда Мэхэна называют самым влиятельным мыслителем XIX века. Я считаю, что его влияние было не только прагматическим. Это было сочетание веры и мечты, к которому власть могла обращаться и использовать. Оно было эмоциональным по своей сути.

Представление Мэхэна о предназначении ВМС было эмоциональным и трансцендентным. Такими были и некоторые военно-морские технологии – машины, служившие олицетворением плодов индустриализации. Как я уже говорила, обольщение – часть истории военной технологии, а морская техника всегда обладала особой притягательностью, которой подчас было достаточно, чтобы ее военная ценность не зависела от реальных боевых возможностей.

Броненосец юнионистов Monitor, спущенный на воду в 1862 году, пробыл в строю меньше года и затонул во время шторма, но это было подлинное олицетворение эпохи машин, символизм которого значил больше, чем боеготовность, как показал Дэвид Минделл. Появление британского Dreadnought в 1906 году имело огромный резонанс, вызвало мировую гонку вооружений и породило поколение огромных линкоров, многие из которых были потеряны во время обеих мировых войн. Критики объясняли эти потери неудачной конструкцией и неверными допущениями[85]. В обоих случаях эти корабли сочетали в себе эффективность и изобилие.

Первый бой двух паровых броненосцев – казалось бы, безупречных кораблей – состоялся 9 марта 1862 года в заливе Хэмптон-Роудс, штат Вирджиния. Monitor северян строился как бронированный корабль и был полон новаторских средств для подводной войны. Virginia южан был обычным деревянным паровым фрегатом, который инженеры конфедератов обшили сталью. Бой длился недолго и не принес однозначного результата. Обе стороны заявили о своей победе. Однако столкновение в Хэмптон-Роудс имело символическое значение для войны тех и последующих времен. Юнионистам эта победа давала надежду в тяжелый момент войны. Кроме того, сам Monitor демонстрировал промышленную мощь США. Он был одновременно восхитительным и пугающим – провозвестником дегуманизации и чудес будущего. Дэвид Минделл в своем исследовании переживаний людей, служивших на броненосце, приводит незабываемые письма одного члена команды своей жене. Уильям Килер, судовой казначей, делился с женой Анной тем, что чувствовал внутри машины, одновременно защищавшей его и представлявшей угрозу. Килер размышлял над вопросами героизма и мужества на войне, где людей защищает броня. Не отняла ли наука у них смелость? И можно ли вести войну без риска или с асимметричным риском, когда одни находятся в безопасности, а другие уязвимы?[86]

По словам Минделла, Килер восхищался своим кораблем и его механическими чудесами, однако страдал от холода, темноты и шума. В летние месяцы условия на корабле стали почти невыносимыми: температура внутри достигала 55–65 ℃. В помещениях были даже комары. Как и многие другие, Килер гадал, не является ли Monitor сварной гробницей. Не несет ли сам корабль такую же опасность, как и противник? Жизнь в замкнутом пространстве ниже уровня воды требовала огромного напряжения. Защита могла оказаться ловушкой.

Он и вся команда знали, что новая технология имеет пороки. В своем первом плавании, до битвы в Хэмптон-Роудс, корабль попал в шторм, и вода проникла внутрь через палубные люки. Она залила вентиляторы и намочила кожаные ремни, приводившие в движение механизмы. В результате отказали вентиляторы в машинном отделении, которое заполнилось токсичными продуктами горения угля. В открытом море такая ситуация была опасной для жизни. Инженеры не могли заниматься внизу ремонтом, поскольку теряли сознание, и это напугало команду. Проблема была решена классически: инженеры собрались на палубе и выработали план ремонта. Затем они по очереди спускались вниз, выполняли конкретную задачу и сразу же возвращались. Слаженная совместная работа позволила решить проблему с машиной.

Пока Monitor строился зимой 1861/62 года, до руководства северян дошли слухи, что конфедераты модернизируют старый фрегат Merrimatic, обшивая его стальными листами. Этот корабль был захвачен южанами на военно-морской верфи в Норфолке, штат Вирджиния, весной 1861 года. Отступающие северяне сожгли и затопили его, но конфедераты спасли и перестроили корабль с использованием материалов, оставшихся на верфи, и дали ему новое название – Virginia. Руководство в Вашингтоне опасалось, что этот новый бронированный корабль станет угрозой деревянному флоту янки, запертому в порту Ньюпорт-Ньюс. В случае удачи южане могли на паровом двигателе подняться по Потомаку и атаковать Вашингтон.

Virginia действительно пришла в Хэмптон-Роудс 8 марта 1862 года на день раньше Monitor. Флот юнионистов был захвачен врасплох. Дневная битва, казалось, подтвердила, что броненосцы вполне способны уничтожить деревянные боевые корабли. Virginia протаранила и потопила Cumberland вместе со 121 членом его команды, а также подожгла Congress, который взорвался. Бронированная Virginia атаковала безнаказанно и ушла почти без повреждений. С наступлением темноты третий фрегат юнионистов в Хэмптон-Роудс сел на мель и оказался беззащитным перед атакой броненосца.

Позднее в тот же день в Хэмптон-Роудс прибыл Monitor. Этот залив был стратегически важен для войны. Он также идеально подходил для открытого сражения. Все происходившее было как на ладони у зрителей с обеих сторон, занявших места в амфитеатре естественного происхождения. Отчасти огромное влияние этой битвы на американскую публику объяснялось тем, что масса зрителей и участников очень живо ее описывали.

Бой, состоявшийся утром 9 марта, длился около четырех часов. Корабли очень близко подошли друг к другу, пули и ядра отскакивали от бронированной поверхности обоих кораблей. Monitor получил 22 попадания, но пострадал незначительно. Virginia также была подбита – ядра снесли большинство ее выступающих частей. В середине дня корабли разошлись. Убитых не было. Обе стороны заявили о победе. Два броненосца никогда больше не встречались.

Килер в письме жене задавался вопросом, можно ли считать, что героизм команды Monitor заключался не в участии в битве (поскольку люди были защищены), а в готовности жить в таких чуждых человеку условиях. «На мой взгляд, нас превозносят за этот бой больше, чем мы того заслуживаем, – любой мог бы сражаться за непроницаемой броней». Разумеется, команда и корабль получили статус героев, причем корабль стал слишком ценным, чтобы жертвовать им в следующих сражениях. Постепенно команда поняла, что ее ограждают от участия в боях и просто выставляют напоказ, чтобы подбодрить общественность и похвастаться техническим уровнем юнионистов. Корабль был гораздо ценнее как символ, чем как технология войны. В описании влияния корабля на понятия героизма и мужества Килер сравнил корабль с дорогим фарфором: «Правительство относится к Monitor почти так же, как чересчур прилежная домохозяйка к старинному китайскому сервизу – слишком ценному, чтобы им пользоваться, слишком полезному, чтобы хранить его как реликвию, – которая хочет показать всем, какой ценностью она владеет». Простояв практически без дела все лето, корабль затонул у мыса Гаттерас в канун нового, 1862 года. Погибли 16 членов команды. Остальные 47, включая Килера, были спасены.

По заключению Минделла, появление броненосцев стало сигналом изменения для ВМС и для всей страны. Кроме того, эти корабли служили образом индустриализации в более общем смысле. Они были частью рационального плана управления ресурсами, эффективного ведения морской войны и поддержания энтузиазма общества в отношении войны. Они вдохновляли и власти, и публику, но тех, кто должен был сражаться на них, заставляли испытывать сомнения, связанные с безопасностью, неуверенность в себе, восхищение и скепсис.

Корабль королевских ВМС Dreadnought, также ставший символом, имел совершенно иную судьбу. Первый такой корабль, вооруженный только крупнокалиберной артиллерией, получил свое имя 2 февраля 1906 года в Портсмутской гавани, Великобритания. Впоследствии этот момент стал своего рода водоразделом между эрами до Dreadnought и после него. Все дело было в новой паротурбинной установке. Dreadnought проектировался как образец эффективности и мощи. Дальность стрельбы у него достигала почти 10 км, он имел многочисленные водонепроницаемые отсеки, его котлы работали на жидком топливе, а не на угле. Корабль был защищен броней толщиной 33 см и мог двигаться со скоростью 21 узел, быстрее любого линкора того времени. Это действительно было впечатляющее творение, и его появление вызвало лихорадочную гонку вооружений во всех ведущих военно-морских силах[87].

Первым кораблем класса «дредноут» ВМС США стал South Carolina, введенный в строй в 1910 году. К 1914 году у британцев было 22 дредноута, а у Германии – 14. В 1921 году Соединенные Штаты имели 10 дредноутов и планировали построить по одному на каждый свой штат. Корабли были символами глобальной власти. Кроме того, журналисты воспринимали их как объекты мужского рода. Многие корабли носили женские имена и описывались местоимениями женского рода, но журналисты видели в дредноутах маскулинность, «жесткие, безжалостные стреляющие машины», обладающие «необычной мужественной красотой». Публика, наблюдая за американскими дредноутами, входящими в гавань, «едва сдерживала слезы»[88].

Подобная реакция отражала растущую поддержку линкоров как главного элемента силы на море и решающего средства в морской войне. Некоторые флоты, включая ВМС США, в конце XIX века придерживались стратегии смешанного применения кораблей меньшего размера. Однако Dreadnought и его потомки стали свидетельством изменения мышления в области морской войны и сделали большой линкор мерилом силы страны. После Второй мировой войны символическую мощь приобрели авианосцы, а потом атомные подводные лодки. Во время войны Соединенные Штаты построили около 100 авианосцев и восемь линкоров.

Постепенно затраты на содержание первого поколения дредноутов стали превращаться в бремя для экономики Японии, Франции, Великобритании, Италии и США – стран с крупными линкорными флотами. Появились и сомнения в эффективности больших кораблей. Существенные боевые потери дредноутов во время Первой мировой войны свидетельствовали о том, что проблема кроется в самом корабле. Вашингтонский морской договор 1922 года и Лондонский морской договор 1930 года привели к «прекращению гонки в постройке линкоров» для большинства стран, но не установили почти никаких ограничений ни на подводные лодки, ни на авианосцы – новые военные технологии той эпохи.

К 1930-м, однако, строгость соблюдения этих договоров стала ослабевать в определенной мере потому, что многие страны готовились к новой войне. Современный линкор с орудиями только большого калибра ни разу не оправдал возлагаемых на него ожиданий, но, пока эпоха старых линкоров подходила к концу, новые корабли, имеющие сильное фамильное сходство с дредноутами, по-прежнему продолжали строиться. По размерам, если не по вооружению, современный авианосец является как минимум двоюродным братом дредноута.

Я нарисовала эмоциональную картину индустриализации, где даже рациональность и эффективность порождают чувства, оправдывающие военную политику и практику. Я хочу сказать, что каждый элемент современного капитализированного искусства управления государством играет свою роль в появлении научно-технической войны. Рынки и капитал, массовое производство, взаимозаменяемые детали, системное мышление и идеологическое продвижение национализма («воображаемые сообщества», как назвал их Бенедикт Андерсон) – все было важно для изменения структуры военного конфликта[89].

Логика массового производства была и логикой тотальной войны, превратившись в конечном итоге в логику сплошных бомбардировок городов. Французский военный инженер XVIII века Жан-Батист де Грибоваль, британская основоположница сестринского дела XIX века Флоренс Найтингейл и американский военно-морской историк начала XX века Альфред Тайер Мэхэн воплощали на практике новые представления о разуме и насилии. Броненосцы и дредноуты были технологическим выражением этих представлений. К Первой мировой войне вооруженный конфликт превратился в индустриальный механизм.

С процессом индустриализации войны непосредственно связан родственный процесс контроля того, что сделала возможным индустриализация. Попытки установить правила войны – достичь договоренности между «цивилизованными» нациями, – которые начали предприниматься в XIX веке в Европе, в XX столетии стали частью постоянного глобального процесса. Они отражали общую обеспокоенность изменением технологий войны. Военно-морская конференция 1922 года позволила прекратить гонку в строительстве дредноутов, разорительную для всех участников. Всего через несколько лет, в 1925 году, был предложен Женевский протокол о запрещении применения на войне удушливых, ядовитых и других подобных газов и бактериологических средств, принятый в 1928 году. Первоначально его подписали 38 государств, Соединенные Штаты присоединились к нему лишь в 1974 году. Соглашения об ограничении испытаний ядерного оружия в атмосфере и гонки вооружений 1950-х годов и более позднего периода были ориентированы на контроль производства и риска. Масштабные программы разработки биологического оружия существовали во многих странах с 1920-х годов, но Конвенция о биологическом оружии 1972 года впервые запретила его разработку, производство и накопление. Это был запрет не только использования, но и владения биологическим оружием. С 1970-х годов заключено как минимум 26 международных соглашений по контролю военных технологий. Список возглавляет ядерное оружие, но ограничения коснулись также использования мин, космоса, океанов и торговли оружием. Конвенция о запрещении химического оружия 1993 года – поддержанная даже химической промышленностью Соединенных Штатов и одна из самых влиятельных действующих конвенций на сегодняшний день – требует уничтожения запасов. Она также предусматривает проведение инспекций и обязательство всех подписавшихся защищать любую страну, пострадавшую от применения химического оружия. Наука и технология играют очень большую роль в этих международных соглашениях, связанных с экстремальными формами насилия и риска индустриализованной войны.

Идея определить четкое понятие «гражданского лица» наиболее активно продвигалась в тот самый момент, когда военно-воздушные силы привели к его практическому уничтожению. Если государственная военная машина зависела от заводов, которым требовались рабочие, то разрушение жилых кварталов было обоснованной частью стратегии. Индустриализация сделала будущие воздушные налеты – огненные смерчи в Токио и Дрездене – логичными. Я не ставлю знак равенства между логикой и нравственностью, а лишь хочу сказать, что индустриализация придала смысл новым способам применения экстремального насилия. Разум, логика, эффективность и мобилизованные эмоции были интеллектуальными ресурсами научно-технической войны.

Все они в полной мере сошлись воедино в Первой мировой войне.

3

Траншеи, танки, химическое оружие

Ничего подобного не было ни до, ни после. Западный фронт представлял собой технологическое совершенство и стратегическую катастрофу. Эти два факта неотделимы друг от друга.

На этой войне, которая велась главным образом в траншеях, изрезавших Францию, где линия фронта почти не двигалась четыре года, были впервые применены многие новые технологии. Химическое оружие шло из огромных лабораторий Германии напрямую в траншеи. В качестве ответа появился танк, созданный по образу трактора. Экспериментальным дополнением к арсеналу стали (менее чем через 20 лет после первого полета братьев Райт около городка Китти-Хок) хрупкие аэропланы, не только сбрасывавшие бомбы, но и осуществлявшие разведку. Радиосвязь, более мощные пулеметы, большие подводные лодки и аэрофотосъемка также переформировали стратегию и возможности людей.

В Первую мировую войну на действительную службу начали призывать ученых. Они не просто делились своими знаниями и идеями, а становились частью вооруженных сил. Одни гибли на фронте, другие служили в лабораториях, где производили химическое оружие и изучали методы психологической войны. Первую мировую войну часто называют войной химиков из-за появления химического оружия, но в действительности она этим не ограничивалась. Это была война антропологов, психологов, физиков и инженеров. Первая мировая война привела современную науку, технику и медицину в окопы, попутно не оставив камня на камне от мечты научного сообщества об интернационализме.

Существует литературный образ траншеи, увековеченный в мемуарах, поэзии, беллетристике и даже официальных военных отчетах[90]. На первом месте в нем – грязь. Но к этому нужно добавить еще обстрел средствами уничтожения, порожденными научным разумом. Грязные траншеи были местом применения знаний и медицинских достижений, а также поисков истины (рис. 6)[91]. Война массированно травмировала психологически и физически. Социологам и психологам она дала возможность продемонстрировать государству свою практическую значимость. Врачи получили доступ к множеству раненых, которых можно было изучать и пытаться исцелять, – яркий пример «полезности» войны для медицины и получения косвенных данных. Для ученых в целом война одновременно открыла перспективы новых исследований и стала причиной духовного кризиса: Первая мировая война привела к расколу международного научного сообщества. Больше десятилетия после войны немецких химиков, включая нобелевского лауреата Фрица Габера, чурались коллеги из-за их участия в применении отравляющего газа и открытой поддержки агрессии германского государства. Мечта XIX века об интернациональной, чистой науке начала разрушаться[92].

Выдающийся военный историк Уильям Макнилл, описывая хаотические события начала Первой мировой войны, заметил: «О причинах столь дикого поведения можно лишь гадать… Первая мировая война остается невероятно трудной для понимания». Похоже высказывались и многие другие историки[93]. Некоторые предполагают, что эта война – «естественный» результат биологического напряжения, вызванного современностью. В числе факторов, на которые историки ссылаются в попытках объяснить войну, называют культ мужественности и героизма, отражающий реакцию конца XIX века на экономические и социальные потрясения; внутренние раздоры и противоречия во многих странах-участницах, из-за которых внешний враг был полезен как объединяющая сила; дорогостоящая гонка в строительстве дредноутов, грозившая обанкротить целый ряд стран; психологические изменения, связанные с массированным переходом населения от сельской жизни к городской во многих европейских странах. Из этих объяснений следует, что война была скорее припадком или трансом, чем следствием рационального политического расчета.

Какой бы ни была причина войны, многих лидеров, приложивших руку к ее продолжению и затягиванию, похоже, не очень интересовал анализ затрат и выгод. Это была одна из тех (многих?) войн, которые несли только издержки, причем всем сторонам. Из 70 млн человек, находившихся в Первую мировую на действительной военной службе, 10 млн погибли и многие миллионы получили тяжелые ранения. В 1918 году смертоносная эпидемия гриппа, начавшаяся в армейских лагерях, унесла жизни еще около 30 млн человек, захватив гражданское население в городах и сельской местности по всему миру. Войну и все то, что она принесла, сейчас практически невозможно объяснить. Трудно уместить в голове и осознать столько всего одновременно. В этой главе я прослеживаю технические элементы войны, показывая, как наука, техника и медицина формировали стратегию, и рассуждаю о том, что война означала для участвовавших в ней специалистов. Однако объяснить саму войну я не в состоянии.

Рис. 6. Вид с воздуха на поле во Фландрии дает представление о сложности и масштабах системы траншей во время Первой мировой войны. Royal Museum of the Armed Forces and Military History, Brussels

Она началась в июне 1914 года, когда группа молодых сербов, подготовленных сербским правительством, совершила покушение на наследника австро-венгерского престола в ходе его визита в только что аннексированную часть Боснии. Исполнители покушения следовали за ним на всем протяжении объявленного маршрута, пока наконец одному из них не удалось убить его. К концу июля страны одна за другой начали объявлять войну.

Австрия и Германия выступили как союзники против Сербии; Россия объявила войну Австрии; Германия объявила войну России и вторглась в Бельгию и Францию; Англия объявила войну Германии. И так далее. В течение нескольких недель Европа превратилась в поле боя. Однако Европой дело не ограничилось. На каждом фронте присутствовали колониальные войска, мобилизованные на защиту земель и обществ, с которыми их непосредственно ничто не связывало. Люди прибывали из Австралии, Африки, Азии и Латинской Америки, чтобы сражаться в окопах. Первая мировая война была в полном смысле мировой, поскольку Европа притянула к себе весь мир.

Многие заявления об объявлении войны были переданы по телеграфу, поэтому можно сказать, что новые технологии коммуникации сыграли свою роль в быстром развертывании военных действий. Телеграф также обеспечил согласованное перемещение войск. Он изменил темп военных действий. Телеграф также использовался для обмена дипломатическими нотами, которые, как ожидалось, позволят покончить с войной так же быстро, как ее разожгли[94]. Многие высшие военные чины в Европе понимали, что современное оружие более летально и жестоко, чем оружие, использовавшееся в предшествующих войнах. Некоторые предполагали, что современные общества не станут поддерживать и нести бремя затяжной войны, которая, скорее всего, будет очень разрушительной. Многие надеялись, что сокрушительный удар быстро положит конец войне и войска вернутся домой к Рождеству. Однако технологии, которые, казалось бы, должны были быстро завершить войну, сделали прямо противоположное. Пулеметы удлинили войну, вместо того чтобы положить ей конец.

К Хэллоуину в октябре 1914 года Западный фронт застыл на месте. Он растянулся на 760 км, от Северного моря до швейцарской границы, и включал в себя 24 000 км траншей, редко отстоящих друг от друга больше чем на 500 м.

Война не кончалась, а близость противника и стабильно патовая ситуация повлекли за собой неожиданные последствия. Социологические исследования окопной войны показывают, что на некоторых участках линии фронта насилие было ограничено неформальными нормами. В некоторых местах противников разделяли буквально метры. Был случай, когда канадское подразделение окопалось на одной стороне разрушенного овина, а немецкое на другой так, что они могли слышать друг друга. Хотя от солдат постоянно требовали наступательных действий и командиры привычно отчитывались в выполнении этого приказа, многие источники свидетельствуют об обратном. Дневники, письма, мемуары и даже донесения командиров говорят о практике «живи и давай жить другим», сложившейся на некоторых участках фронта. Этот принцип определял взаимодействие противостоящих армий и ограничивал риск. Подобные неформальные коллективные соглашения между солдатами на передовой были молчаливыми, неписаными, скрытыми. Они ослабляли наступательную активность до взаимно приемлемого уровня[95]. Это могло выливаться в стрельбу в сторону или в землю, чтобы не попадать в солдат противника, или в рутинный «вечерний обстрел» – ожидаемый и понимаемый как формальное свидетельство «активных действий» на передовой. По общему согласию с уважением относились к приему пищи, о времени которого узнавали по звукам, доносящимся из вражеских окопов. Солдаты разведгрупп с обеих сторон во время вылазок порой молча не замечали друг друга[96]. Стороннему наблюдателю такая линия фронта показалась бы активной, шумной и соответствующей официальным требованиям. Для тех же, кто находился в окопах, нерегулярные бомбы и пули были показателями не враждебности, а согласия, даже сговора.

Попытки объяснить такое поведение обычно опираются на теории отчуждения. Солдаты, от которых ожидают насилия, могут отвергать его и иногда так и делают, формируя альтернативные отношения с противником. Они могут использовать технику в собственных целях – для создания впечатления активного участия в боевых действиях, никого в действительности не убивая. Как и участники прежних войн, стрелявшие поверх голов или в землю, они предпочитали защитный вариант технологического выбора, создавая видимость подчинения требованиям командиров.

Окопная война требовала технологической и социальной системы невероятной сложности. Это были не просто ряды грязных траншей, а гигантская сеть снабжения, стратегии, коммуникации и социального взаимодействия. Поражающие воображение карты окопов и систем траншей – даже мемориальные парки, где сохраняются участки траншей, – показывают, что представляла собой современная траншея. Это было настоящее архитектурное сооружение. Многие системы траншей состояли из трех параллельных зигзагообразных линий. Передняя траншея называлась огневой, из нее солдаты стреляли по противнику. Обычно она была глубиной 1,8–2,0 м и шириной около 1,8 м. В ней имелась стрелковая ступень, идущая горизонтально со стороны фронта, на которую вставал солдат, чтобы вести стрельбу или наблюдение. Траншеи были не прямыми, а зигзагообразными с резкими поворотами через каждые 10 м. Они предназначались для ограничения урона в случае попадания в окоп снарядов, шрапнели или пуль. Перед огневыми траншеями, представлявшими собой первую линию укреплений, часто ставили заграждения из колючей проволоки. Дальше шла траншея поддержки для хранения запасов и отдыха солдат, а за ней резервная траншея. Все они соединялись ходами сообщения.

Нейтральная полоса (или ничейное пространство между траншеями) представляла собой никем не занятую, формально «спорную» территорию, хотя, пожалуй, это не слишком подходящее слово (рис. 7). Она могла быть как совсем узкой, меньше 20 м, так и широкой, почти километр, но обычно имела ширину порядка 200 м – меньше типичного нью-йоркского квартала. Несмотря на близость противника, противоборствующие стороны видели друг друга лишь изредка. Французские и британские войска активно циркулировали. Немецкие солдаты могли просидеть два года, в сущности, в одной и той же маленькой секции траншей.

Неподвижность траншей, после того как линии фронта стабилизировались и участники военных действий окопались, толкала на крайние технологические решения. Одним из них стало химическое оружие.

Война 1914–1918 годов была единственным мировым военным конфликтом, в котором все стороны регулярно применяли химическое оружие. Химики обещали, что химическое оружие станет выходом из тупика, однако этого не произошло, а все участники стали широко применять химическое оружие. Использование в стратегических целях иприта, хлора, фосгена и других удушающих и отравляющих химических веществ, наблюдавшееся во время Первой мировой войны, никогда больше не повторялось по неясным причинам[97].

Рис. 7. Аэрофотоснимок деревни Тьепваль с немецкими траншеями первой линии и поддержки во время обстрела британской артиллерией. Image © Imperial War Museum

В определенном смысле химическое оружие в 1914 году не было новинкой. Мышьяковистые газы применялись еще в 1500 году, а может быть, и раньше. Книги с древними рецептами из разных частей света свидетельствуют, что ядовитые зловонные газы издавна считались боевым средством, а сера и дым регулярно применялись во время осад. Однако в Первую мировую войну все было иначе. На ней для уничтожения людей использовалось знание биологических процессов, происходящих в организме человека. Ружья и мечи были жестоким и кровавым оружием – грубыми инструментами. Химическое оружие было изощренным, опиралось на лабораторную науку и убивало людей словно насекомых[98].

Видный немецкий химик Фриц Габер, позднее получивший Нобелевскую премию за процесс синтеза аммиака, возглавил разработку химического оружия в Германии. Габер руководил Институтом физической химии кайзера Вильгельма в Берлине. Он был влиятельным ученым и настоял на приглашении Альберта Эйнштейна на работу в Берлин из Праги в 1912 году. Всецело преданный делу развития химии в Германии, он видел в войне возможность повысить ценность этой науки в глазах государства.

В момент официального начала войны в июле 1914 года Габер находился в отпуске. Он сразу же попытался уйти на фронт добровольцем, но получил отказ из-за возраста. Вместо этого его назначили главой химического департамента только что созданной Комиссии по сырьевым материалам в составе военного министерства. Его опыт поиска альтернативных веществ для использования в различных промышленных процессах мог пригодиться в решении проблем нехватки сырья для военного производства в Германии. Он также экспериментировал с новыми типами взрывчатых веществ (из-за взрыва в одном из этих экспериментов погиб его коллега). Главная проблема, над которой бился Габер в первые месяцы войны, была связан с азотом, точнее, с производством достаточного количества нитрата натрия, являвшегося сырьем как для взрывчатых веществ, так и для азотных удобрений[99].

Вскоре, однако, внимание Габера переключилось на химическое оружие. Это был его собственный выбор. Он все активнее изучал аспекты применения удушающих и отравляющих газов, а для решения проблем собрал квалифицированных ученых и специалистов из разных областей науки. Проблемы касались не только массового производства и эффективности, но и средств доставки. Как доставить данное оружие на поле боя и применить так, чтобы не причинить вред собственным войскам? Ему нужны были инженеры, врачи, химики, метеорологи. Ему нужно было предсказывать воздействие как на окружающую среду, так и на биологические объекты.

Армия Германии быстро сделала программу Габера по разработке химического оружия приоритетной. Любого офицера по выбору Габера назначали и переводили в его организацию. Он привлек к работе группу молодых немецких ученых, в том числе Отто Гана, впоследствии удостоенного Нобелевской премии за понимание механизма деления ядер. Среди них также были Джеймс Франк – физик, который позднее эмигрировал в Соединенные Штаты, также получил Нобелевскую премию, участвовал в Манхэттенском проекте и стал главным автором «Доклада Франка» в мае 1945 года; Ганс Гейгер, впоследствии создатель счетчика Гейгера – Мюллера для измерения радиоактивности, и Густав Герц, физик, также ставший лауреатом Нобелевской премии в 1925 году за работу по ионизации. Как свидетельствует этот неполный список, в группе было много дарований[100].

Габер полагал, что химическое оружие – законное средство войны, причем более гуманное, чем огнестрельное оружие. Как показали послевоенные споры о химическом оружии, так считал не только он. Даже некоторые ветераны Первой мировой предпочитали химические боеприпасы пулеметам, утверждая, что они не делают людей калеками[101].

Рис. 8. Сержант Стабби, самая заслуженная собака Первой мировой войны. Бостонский бультерьер превратился из талисмана в участника боевых действий. Wikimedia Commons

В начале 1915 года Габер стал искать способы применения сжиженного хлора против неприятеля. Первоначально предполагалось использовать наполненные газом баллоны, которые нужно было открыть одновременно на протяженном участке фронта. В воздухе сжиженный хлор мгновенно становится газообразным, образуя желто-зеленое или белое облако с относительно низкой концентрацией. Поскольку хлор тяжелее воздуха, облако должно двигаться вперед и вниз на вражеские траншеи и укрытия. Как ожидалось, это заставит неприятеля оставить позиции и создаст хаос. Немецкие солдаты должны были надеть противогазы и, следуя за облаком, занять вражеские позиции, захватить пленных и прорвать фронт.

Габеру и другим немецким руководителям сыграло на руку использование французами слезоточивого газа осенью 1914 года, которое формально объявили первым применением химического оружия. Это оправдывало проведение исследований. Когда Отто Ган заявлял, что использование химического оружия – нарушение международного закона (имея в виду наложенный в конце XIX века запрет на применение снарядов с ядовитыми химическими веществами), Габер вспоминал о действиях французов и говорил, что Германия не первая начала. Слезоточивый газ (общее обозначение раздражающих веществ, вызывающих слезотечение) является одним из тех особых видов химического оружия, которые до сих пор могут легально использоваться странами против собственных граждан в случае бунтов или массовых беспорядков, хотя их применение в условиях войны остается противозаконным.

Двадцать второго апреля 1915 года в 16:00 на шестикилометровом участке фронта немцы открыли 5730 баллонов и выпустили в воздух 180 000 кг хлора, образовавшего желто-зеленое облако. Это произошло возле бельгийского города Ипр. Ненадолго на линии фронта образовалась брешь протяженностью 9 км, но немцы не поняли этого и не воспользовались ситуацией. Пострадали как минимум 7000 человек, от 350 до 500 человек погибли. На этом отрезке фронта стояли британские колониальные войска, почти не имевшие боевого опыта. Они не были готовы к атаке с применением химического оружия и бежали. Немцам удалось взять в плен около 1600 солдат. На следующий день лондонские газеты сообщили, что немцы применили удушающий газ, но умолчали о том, что линия фронта была прорвана. Берлинские газеты объявили, что немецкие войска перешли в наступление и захватили новую территорию, но обошли молчанием использование хлора.

Немцы немедленно применили газ снова, и эти действия Германии заставили все участвовавшие в конфликте страны принимать ответные меры. Так началась гонка вооружений – новые действующие вещества, новые газы, новые средства защиты. Одновременно с разработкой оружия создавались и противогазы – Black Veil, Helmet, Large Box Respirator, XTX Respirator и PH Helmet. Они имели фильтры из грунта, песка, хлопка и других фильтрующих материалов, призванных задерживать химические вещества. Появились маски для лошадей и собак – животных, игравших ключевую роль в войне. Некоторые собаки чуяли запах при очень низкой концентрации, и их держали в траншеях как дозорных. Например, сержант Стабби получил больше боевых наград на Первой мировой войне, чем любая другая собака. Бостонский бультерьер (рис. 8) начал военную службу в качестве талисмана, но после того, как пострадал в газовой атаке, стал чувствительным к газу и лаем предупреждал солдат в траншеях, когда чуял его[102].

Чем дальше, тем более высокие концентрации газа использовались противоборствующими сторонами. Совершенствовались стратегия и практика защиты. Постепенно обе стороны поняли, что достаточно просто заставить солдат противника надеть обременительные и неудобные противогазы. Противогазы утомляли и причиняли дискомфорт. Страх газовой атаки деморализовал и изнурял. Более того, газ и традиционные боеприпасы часто использовались совместно. Разрывные снаряды загоняли солдат в траншеи, где обычно скапливались газы, например хлор. Сочетание разных технологических систем усиливало бедствия войны. К концу войны ее участники испытали потенциал боевого применения 3000 химических веществ. В общей сложности 35 рецептур были реально применены на поле боя, и командиры пришли к выводу, что 12 из них «работают». В совокупности во время войны было использовано 125 000 тонн химических продуктов. От химического оружия погибли примерно 90 000 и пострадали 1,3 млн человек. Наибольшее распространение получил иприт. Смертность от него была относительно низкой, но он действовал быстро и вызывал сильное раздражение. Хлор и фосген также широко использовались. Фосген был очень токсичным, но убивал долго – один-два часа. Менее токсичный хлор действовал быстрее.

Использование химического оружия уже запрещалось различными международными договорами, принятыми после 1874 года. После Первой мировой войны химическое оружие вновь было запрещено международным законодательством, а также общепринятым табу, и эта ситуация (более или менее) сохраняется, несмотря на медленное присоединение стран к соглашению (Соединенные Штаты тянули до 1974 года) и некоторые нарушения, особенно в колониях[103]. Союзники были удивлены тем, что немецкие войска не применили химическое оружие во Второй мировой войне. Правительства некоторых стран в последние годы использовали ряд еще более ужасных нервно-паралитических газов против своего населения. Табу не абсолютно, несовершенно, но реально[104].

В 1919 году, когда Первая мировая война закончилась, The New York Times сообщила, что американский химик разработал новое химическое оружие с запахом цветущей герани. Газета назвала это открытие «вершиной достижений нашей страны в искусстве уничтожения». Люизит был открыт случайно химиком-священником в лаборатории Католического университета Америки. В оружие его превратил Уинфорд Льюис в самом конце войны. Она окончилась, когда первая партия отравляющего вещества пересекала Атлантический океан. После объявления перемирия команда корабля сбросила 3000 тонн люизита в открытое море.

Размышляя о воздействии военных технологий, важно учитывать их долгосрочные последствия. Затопление люизита стало первым известным, но не последним случаем сбрасывания Соединенными Штатами химического оружия в океан. Хранить бочки с ипритом, фосгеном и другими веществами опасно, а Соединенные Штаты к 1918 году накопили большие запасы. С 1920-х до 1970-х годов – полвека – вооруженные силы США регулярно сбрасывали невостребованные, просроченные, не имеющие стратегического значения и нестабильные химические боеприпасы в море, зачастую в собственных водах, недалеко от берегов Северной Америки.

Одна печально известная программа получила название CHASE, что означало «дырявим и топим» (cut holes and sink 'em). Это было короткое обозначение процедуры затопления списанных кораблей ВМС США, груженных химическим оружием. В то время военные, отвечавшие за планирование, утверждение и осуществление этих операций, считали океан местом, которое может поглотить все что угодно.

В конце 1960-х годов Министерство обороны США публично признало, что у вооруженных сил страны есть сведения о 74 случаях захоронения химического оружия в океане, а точнее – о 32 случаях у американских берегов и 42 случаях у берегов других стран (рис. 9). По армейским данным, последняя операция по захоронению проводилась в 1970 году в 400 км от побережья Флориды. В общей сложности оружие затапливалось в водах 11 государств, а информация о точных местах затопления отсутствует[105].

Рис. 9. Программа CHASE: затопление иприта в 1964 г. у берегов Нью-Джерси. US Army

В 1972 году конгресс принял закон, запретивший сбрасывать отходы в водах Соединенных Штатов. В этом законе были статьи, прямо запрещающие морское захоронение боевых отравляющих веществ.

Создание химического оружия имело много долгосрочных последствий. В число его жертв после появления подводных свалок в океане вошли морские обитатели, например дельфины, появлявшиеся у атлантического побережья США в 1980-х годах с ожогами от не потерявшего активность иприта. Пример химического оружия является проявлением намного более общей тенденции. Современная научно-техническая война порождает отходы, токсины и радиоактивные материалы, загрязнившие буквально весь мир. Только теперь историки начинают осознавать и изучать связанные с ней масштабы загрязнения и непреходящих последствий[106]. В определенном смысле войну XX века можно рассматривать как историю систематического промышленного причинения катастрофического вреда окружающей среде. Это постоянная война против планеты как таковой.

Тупик позиционной войны привел к появлению химического оружия. Еще одним его результатом стала глубокая эмоциональная травма. К концу 1914 года солдаты в окопах начали испытывать состояние, которое назвали «снарядный шок». Первоначально считали, что разрывы современных снарядов встряхивают мозг как погремушку и таким образом вызывают его повреждение. Позднее диагноз изменили. На страдавших снарядным шоком стали смотреть как на слабаков, притворщиков, женоподобных созданий, нарциссов, слишком зависимых от матерей, и даже как на бесхребетных трусов. Приводились доводы, что только представители светских кругов подвержены таким травмам. Некоторые эксперты утверждали, что выходцы из нижних слоев общества не ведают страха, в отличие от чересчур образованных молодых людей, которые из-за своей интеллигентности страдают от психических травм на войне.

Из множества расстройств, порожденных современной войной, те, что были связаны с эмоциональной реакцией на насилие, имели явную гендерную окраску. Гендерная система с феминистской точки зрения делит социальный и биологический мир на две четкие категории – мужскую и женскую. Каждая из этих категорий связана с целым спектром других бинарных понятий, которые мыслятся взаимоисключающими: мысль и чувство, объективность и субъективность, логика и интуиция, разум и тело, культура и природа, агрессивность и пассивность, общественное и частное, политическое и личное и т. д. В каждом случае первый атрибут ассоциируется с мужчинами и маскулинностью, а второй – с женщинами и феминностью. Эти ассоциации выходят за биологические рамки. Мужчина вполне может считаться интуитивным, эмоциональным, пассивным, то есть феминным. Логичная, интеллектуальная, агрессивная женщина может восприниматься в социальном отношении как маскулинная. Гендерная система в том виде, в котором она существовала на протяжении прошлого века в Европе и Соединенных Штатах, относит людей к строгим категориям, полностью избежать которых человеку очень трудно. В общем, качества, приписываемые мужчинам, какими бы они ни были, ценятся выше[107].

Снарядный шок, боевое истощение, военный стресс и другие диагнозы подобного рода на протяжении столетия нередко рассматривались как разновидности мужской слабости. Эмоциональные реакции солдат на войне говорили о том, что идеалы маскулинности не были достигнуты. Таким образом, эти диагнозы существовали где-то между медицинской рациональностью и нравственным порядком. Если прежде врачей приглашали к чудотворной святыне во французском Лурде, чтобы засвидетельствовать истинность или ложность чудес (поскольку только доктор мог установить, выходят ли факты исцеления за пределы медицинской науки), то в Первую мировую войну им предлагали провести границу между трусом и жертвой, дезертиром и больным, разумом и телом[108].

Термин «снарядный шок» впервые появился в британском медицинском журнале Lancet в феврале 1915 года. Психолог Чарльз Майерс (1873–1946), входивший в состав добровольческой медицинской части во Франции, предположил, что столкнулся с чем-то новым. Как следует из названия, причиной расстройства были взрывы снарядов (а не переживания). Майерс не дал точного объяснения механизма происходящего. Симптомы, на его взгляд, были похожи на те, что наблюдаются у женщин, которым ставят диагноз «истерия», и он заключил, что они могли быть следствием физического повреждения нервной системы или психологической травмы. Майерс первым использовал этот термин в печатном издании, однако, по некоторым данным, он позаимствовал его у солдат в окопах: название, возможно, предложили те, кто реально побывал под артиллерийским обстрелом[109]. На следующий год британский психиатр Фредерик Мотт высказал мнение, что это органическое состояние, то есть прямое следствие повреждения головного мозга при взрыве снаряда или, возможно, вдыхания окиси углерода, выделяющейся при взрывах.

Симптомы снарядного шока были удивительно разнообразными. Под эту категорию подходили очень разные случаи. Один солдат, у которого развились депрессия и тремор после сильного четырехчасового обстрела, не мог ходить и был отправлен в полевой госпиталь, где умер. Другой онемел и оглох через пять дней после взрыва снаряда. Он исцелился полгода спустя вследствие религиозного виде́ния. У третьего временно отказали ноги – симптом, с давних времен считавшийся каноническим проявлением психологической травмы.

Постепенно диагностические категории, связанные со снарядным шоком, стали учитываться даже при получении ветеранских льгот, поскольку ставшие инвалидами вследствие боевых действий могли претендовать на пенсию как жертвы войны, в отличие от тех, кто пострадал от своей эмоциональной реакции на войну. Таким образом, название состояния солдата определяло, куда его отправят после определения диагноза, какое лечение будет выбрано и получит ли он пенсию[110]. Антрополог и психолог Уильям Риверс видел в снарядном шоке нечто большее, чем психологическое состояние. В его представлении это было нечто космическое, эсхатологическое, связанное с вопросами суда божьего, небес, ада и смысла человеческого существования. Между тем британская армия казнила за трусость 306 человек и привлекла к суду еще несколько тысяч за дезертирство[111].

В отношении психиатрических диагнозов, а возможно, и всех медицинских диагнозов важно понимать, что их категории, симптомы и смысл не являются чем-то незыблемым или трансисторическим. Симптомы формы кардионевроза, так называемого солдатского сердца (диагноз XIX века), и других реакций на войну не соответствовали симптомам снарядного шока, боевого истощения или современного посттравматического стрессового расстройства. Хотя все эти диагностические категории имели смысл для тех, кто использовал их, они сильно разнились и отражали специфику времени и места. Психологические страдания Первой мировой войны были неподдельными и глубокими – исторические данные ясно показывают это. Однако они имели свои особенности.

Намного позже посттравматическое стрессовое расстройство стало категорией, включающей психологические травмы повседневной жизни, например жертв преступления или дорожной аварии. Как снова и снова показывают историки медицины, категории заболевания со временем изменяются. «Реальное» биологическое состояние привлекает разное внимание, заставляет выделять разные признаки, давать разные объяснения и рекомендовать разные протоколы врачебного вмешательства. Можно сказать, что военная травма совершенно реальна (реальная форма человеческого страдания) и в то же время это исторический продукт общественного консенсуса и избирательного действия, определяемый культурой и убеждениями. Предположение о том, что официальное признание таких состояний всегда зависело от статистики и стандартов диагностики, дополнительно подкрепляется их неодинаковостью в вооруженных силах разных стран. Формально ни один солдат в Советском Союзе никогда не испытывал комплекс симптомов и страданий, который можно назвать снарядным шоком или боевым истощением. Такого диагноза для них не существовало. Все объяснялось довоенными алкоголизмом, психическими заболеваниями или депрессией из-за личных проблем. В британских войсках в Первую мировую войну доля испытавших снарядный шок достигала 40 %. Во Второй мировой войне разные службы сообщали о вызванной стрессом небоеспособности на уровне 25–30 %. Во Вьетнаме дезертирства практически не было, но после возвращения войск в Соединенные Штаты уровень психических недугов (к этому времени уже получивших название посттравматического стрессового расстройства) достигал 31 %. Психические расстройства различного характера, видимо, обычное дело на войне, но их формы и проявления зависят от времени и места[112].

Как и многие другие следствия боевой обстановки в XX веке, снарядный шок был научно-техническим, с какой стороны на него ни посмотри. Он представлял собой следствие войны нового типа и работы ученых и инженеров, которые создавали химическое оружие и новые артиллерийские системы. Кроме того, в институциональном и даже нравственном отношениях им занимались эксперты другой категории, в том числе врачи и психиатры, имевшие право решать, что он означает для конкретного солдата. Снарядный шок, как и множество других продуктов современности, был результатом новых форм науки и техники, и справлялись с ним с помощью других форм науки и техники. В нем сошлись переживание, диагноз, психологическое состояние и административная проблема, и в каждом его аспекте отражалось центральное положение технического знания в Первой мировой войне. Это имело колоссальные последствия для научного сообщества.

Война покончила с надеждами на интернационализм в науке – надеждами, только что начавшими расцветать.

К началу XX века многие институты продвигали романтическую идею науки как чего-то уникально нейтрального, универсального и благонамеренного. Наука казалась многим почти духовной сферой вследствие ее возвышенного обещания облагодетельствовать человечество. Она была классическим призванием – предназначением, а не профессией. Тех, кто занимался наукой, привлекал значимый, ориентированный на людей поиск, для которого не существовало государственных или индивидуальных границ. Они работали на «человечество». Ряд новых институциональных процессов конца XIX столетия отражал эти идеи.

Например, с 1870 по 1910 год эксперты пришли к международному консенсусу по вопросам наименований и стандартизации в естественных науках, медицине и технике. Ученые также объявили себя воплощением меритократии. В науке, говорили они, классовая, этническая и национальная принадлежность не имеет значения. Наука не знает государственных границ, и любой, кто обладает талантом и способностями, может в ней преуспеть (кроме женщин, разумеется, которые в те времена были исключены практически из всех программ соискания ученой степени).

Представление об интернационализме науки вытекало из того, что специалисты всех стран подходят к проблемам одинаково и ведут научный поиск, пользуясь одними и теми же методами, которые приводят к выводам, отражающим общепринятый набор допущений и ценностей. Ключевой момент заключался в том, что национальные характеристики и культуры не могут определять истину. Понятие границы неприменимо к научному знанию, которое может и должно свободно распространяться в международных сообществах специалистов.

Этот притягательный образ чистых помыслов и эгалитаризма дополнялся определенной практикой. Европейские натурфилософы с давних времен поддерживали трансграничные контакты. После 1860 года международные конгрессы, общества, организации и стандарты все больше институционализировали эти отношения. Национальные академии наук начали награждать медалями и даже присваивать почетное членство гражданам других государств.

Интересы научных направлений также способствовали распространению таких взглядов. Кооперация играла принципиальную роль в областях, где для решения сложных научных задач необходимо было собирать информацию со всех концов мира. Как результат, были основаны Потсдамский институт геодезии (1875 год), Французское бюро мер и весов (1875 год), Парижское управление здравоохранения (1893 год), Институт морских исследований в Копенгагене (1902 год), Страсбургский институт изучения землетрясений (1903 год) и Международный институт сельского хозяйства в Риме (1905 год). Аналогичная тенденция наблюдалась и в дисциплинарных группах. Появились международные общества ботаники (1864 год), астрономии (1865 год), метеорологии (1873 год) и геологии (1878 год)[113].

Примерно тогда же ученые и инженеры пришли к международным соглашениям по стандартным единицам измерения электричества, ботаническим наименованиям, названиям болезней, методам статистики, железным дорогам, единицам измерения радиоактивности и химической номенклатуре. Во многих странах естественно-научные исследования стали получать существенную государственную поддержку. В Соединенных Штатах появились новые государственные агентства по геологии, сельскому хозяйству, антропологии, метеорологии, биологии, ботанике, физике и астрономии. В Европе аналогичные новые агентства и институты поддерживали высокопрофессиональных ученых. В центре всей этой международной деятельности находилось блистательное научное сообщество Германии.

Германия была центром европейской высокой культуры. Ее изобразительное искусство, литература, музыка, наука и философия вызывали восхищение. Ничто не могло сравниться с докторской степенью от почтенного немецкого института. К 1820-м любой, кто интересовался наукой, ехал в Германию учиться – в Берлине, Мюнхене или Геттингене. Обучение иностранных студентов в Германии достигло пика в 1890 году, немецкий язык был международным языком науки[114]. Символом единства международного сообщества производства знаний стало учреждение Нобелевской премии, первое вручение которой состоялось в 1901 году. Финансируемая шведским бизнесменом Альфредом Нобелем, владельцем патента на динамит, отчасти сколотившим состояние на торговле оружием, премия, по замыслу, должна была вручаться исключительно на основе качества научной работы. В завещании Нобеля от 1895 года говорилось, что национализм не должен оказывать влияние на решение о том, кто получит награду. Нобелевская премия была символом торжества интернационализма (хотя националистические интересы постоянно влияли на номинации)[115].

Международные связи укрепляло и социальное взаимодействие, все еще свойственное академическим кругам, – участие в международном научном обществе и его ежегодных собраниях, где обменивались новыми идеями и открытиями. В период с 1870 по 1900 год в Европе проводилось порядка 20 международных научных собраний в год. В 1910–1914 годы их число увеличилось до 40 в год. Однако с 1914 по 1918 год, когда Европу опустошала война, состоялось лишь семь международных научных собраний. Война разорвала научные связи и поставила под сомнение идеалы интернационализма. К концу войны многие ученые более мрачно смотрели на отношения науки и государства.

«Манифест 93 интеллектуалов», подписанный видными членами научного сообщества Германии в октябре 1914 года, шокировал многих ученых из других стран. Он представлял собой полное оправдание действий Германии, включая уничтожение немецкими войсками великолепной библиотеки в бельгийском Лёвене. Библиотека Лёвена была построена в XIV веке и хранила редкие и бесценные рукописи. Она была сожжена немецкими солдатами в августе 1914 года. Этот акт повсеместно воспринимался как посягательство на культуру, проявление варварства. Однако если кто-то надеялся, что научное сообщество Германии, отличавшееся приверженностью знанию и учению, осудит действия этих солдат, то его ждало разочарование. В число подписавших манифест, оправдывавший агрессию Германии, вошли такие светила науки, как Макс Планк, Пауль Эрлих, Вильгельм Оствальд, Вильгельм Рентген и Вальтер Герман Нернст. Эти немецкие ученые считались ведущими мыслителями в своих областях знания. И все они предпочли встать на сторону своей страны, вместо того чтобы защищать основополагающие ценности международной мысли. Очень скоро масла в огонь международного возмущения подлила программа разработки химического оружия под руководством Фрица Габера. Габер был прославленным химиком, уважаемым во всем мире. Война сделала его кем-то вроде военного преступника, хотя шведы и удостоили его Нобелевской премии в 1919 году.

Немецкий физик Альберт Эйнштейн не подписал Манифест 93 интеллектуалов. Тем не менее некоторые физики за пределами Германии относились к нему с подозрением. Его теория относительности была опубликована во время войны, в 1915 году, и ее могли не принять из-за гражданства автора. Она предлагала стройное и революционное объяснение пространства и времени, опирающееся на потрясающую математику. Благодаря работе британского профессора астрономии Кембриджского университета Артура Эддингтона сообщество физиков, несмотря на войну, начало планировать экспедицию с целью наблюдения солнечного затмения, которая в конечном итоге подтвердила теорию Эйнштейна.

Как показывает работа Мэтью Стэнли, Эддингтон перевел статью Эйнштейна и убедил других ученых в ее важности – это был редкий пример интернационализма во время войны. Благоприятной возможностью проверить теорию относительности стало солнечное затмение в 1919 году, которое позволяло зарегистрировать смещение звезд, предсказанное теорией. Затмение могло наблюдаться лишь в нескольких местах Земли, а организация и снаряжение экспедиции требовали больших денег и времени. Эддингтон добился поддержки Королевской академии наук и Королевского общества и собрал несколько команд наблюдателей, к которым присоединился лично. Экспедиция планировалась с таким расчетом, чтобы группы оказались на местах в момент затмения в мае 1919 года. В разгар жестокой войны с Германией Эддингтон с коллегами не пожалел сил, чтобы доказать правоту немецкого ученого, предложившего революционную теорию[116].

Экспедиция оказалась успешной, и, когда официальные результаты были представлены Королевскому астрономическому обществу позднее в том же году, они освещались как революция в науке: звезды действительно сместились. Однако гениальность Эйнштейна не развеяла скептицизма в отношении всего немецкого, в том числе немецкой науки.

После войны многим немецким ученым казалось, что наука – единственное, что осталось у Германии. Физик Макс Планк как-то сказал: «Даже если бы нашу родину полностью лишили обороноспособности и мощи, у нас все равно осталось бы то, чего не под силу отнять ни внешнему, ни внутреннему врагу, – это положение, которое немецкая наука занимает в мире»[117]. Однако теперь немецкая наука утратила и это.

В соответствии с официальной позицией Международного совета по исследованиям (МСИ), учрежденного после войны в 1919 году, участие немецких ученых в любых международных мероприятиях не приветствовалось. Даже ученые из нейтральных стран, которые могли симпатизировать Германии, считались нежелательными. Как показывает Дэниел Кевлес в исследовании работы нового МСИ, многие ученые эмоционально реагировали на идею участия в мероприятиях вместе с представителями Германии. Эмиль Пикар из Парижского университета, видный математик, недавно потерявший сына на войне, прояснил американскому корреспонденту, что французские ученые больше не хотят сидеть за одним столом с немецкими коллегами. «Личные» отношения любого рода, как выразился Пикар, «невозможны» с теми, чье правительство совершило подобные злодеяния, и кто «опозорил» науку, используя ее в преступных целях. Американский астроном Джордж Эллери Хейл также хотел «полностью порвать с ними», а британский физик и математик Артур Шустер, чей племянник погиб на фронте, сказал, что не допускает и мысли о посещении послевоенных мероприятий с участием вражеских ученых[118].

Действительно, во многих международных мероприятиях в период между 1918 и 1930 годами немецкие ученые не участвовали. К лету 1920 года 15 стран являлись членами нового Международного совета по исследованиям, который был настроен против Германии. Однако настрой постепенно менялся, и в 1926 году запрет на приглашение Германии в МСИ был снят. Но Германия отказалась вступить в него как в том году, так и в 1931 году, когда МСИ переименовали в Международный совет научных союзов.

Первая мировая война привела к почти полному прекращению международной научной деятельности, включая присуждение Нобелевской премии. Габер высказал мысль, что «в военное время ученый принадлежит своей нации, а в мирное время человечеству», и многие коллеги с ним согласились[119]. Немецкие ученые поддерживали войну и принижали достижения ученых противной стороны. «Такое массированное вторжение политики в предположительно свободную от нее сферу науки, естественно, оставило шрамы. Даже сегодня бойкот – этот термин был придуман для обозначения комплекса мер, за которые выступал МСИ, – остается для многих ученых болезненным вопросом, используемым прежде всего как предупреждение или наглядная иллюстрация того, что происходит при отказе от норм универсальности и организованного скептицизма»[120]. Предвоенная организация международной науки стала жертвой войны, и даже в 1970-е годы события 1920-х и начала 1930-х еще вызывали резкие слова. Бойкот вполне мог способствовать появлению некоторых чрезмерных заявлений о нейтральности и чести в период холодной войны[121].

В 1920-е годы наследие Первой мировой войны стало предметом публичных дебатов – ее участники, ученые и свидетели из числа общественности ретроспективно рассматривали эту разрушительную бойню, – и многие предчувствовали, что новые войны неизбежно будут определяться наукой и техникой. Апокалиптическая книга Уилла Ирвина 1922 года «Следующая война» рисует картину, где боевые отравляющие вещества льются дождем на города, бомбардировщики совершают массированные налеты, применяется бактериологическое оружие и царит массовый террор. Он изображает ученых военными преступниками. Как и другие авторы, Ирвин задается вопросом, не делает ли появление военно-воздушных сил войну отжившей и слишком ужасной, чтобы о ней даже думать. «Вот груженные бомбами самолеты гигантского размера с почти безграничной дальностью полета; вот картина войны, неизбежно превращающей тех, кто до сих пор считался некомбатантом, в законную цель»[122]. Он предлагает «попытаться починить нашу мировую машину» и добавляет, что война «умерла духовной смертью» из-за появления новой технологии[123].

Как показала Тами Дэвис Биддл, уже в 1905 году британские эксперты оценивали атаку с воздуха (в то время – бомбы, сбрасываемые с монгольфьеров) как средство устрашения людей на земле. Воздействие на моральный дух считалось ключевым фактором господства в воздухе, в какой-то мере, наверное, потому, что подавление «воли» людей было общепризнанной и традиционной военной целью и к тому же возвышало национальное представление о британском народе. Национальные идеалы храбрости, находчивости, упорства и силы воли, которые, как считалось, должны проявляться при атаках на города, отражали ценности верхушки среднего класса викторианского и эдвардианского обществ. В некоторых теоретических оценках эффективности военно-воздушных сил сравнивались государства в зависимости от расовых и классовых идей. Теоретики рассчитывали, что другие народы быстрее «дадут слабину» при атаке с воздуха – и это будет признаком их ущербности[124].

Спор о характере использования военно-воздушных сил можно рассматривать как спор об определениях. Что такое самолет? Это наблюдательный пункт? Средство доставки? Боевая платформа? Технология поддержки действий наземных войск? В ходе Первой мировой войны вооруженные силы Германии, Франции, Великобритании и США исследовали все эти возможности. Почти сразу стало ясно, что воздушное пространство очень ценно – не в последнюю очередь потому, что с высоты проще увидеть ресурсы врага[125]. Во время войны разрабатывалась тактика использования самолета точно так же, как тактика наземного боя, методом проб и ошибок, и к 1918 году в сфере боевого применения самолета уже имелась весьма проработанная теория[126].

С 1918 года вплоть до конца 1930-х годов этот спор лишь усиливался. Такие теоретики использования воздушного пространства, как Билли Митчелл в Соединенных Штатах, Хью Тренчард в Великобритании и Джулио Дуэ в Италии, предложили инновации как в стратегии, так и в технологии. Они предполагали, что военно-воздушные силы приобретут в следующей войне решающее, если не апокалиптическое, значение (иными словами, покончат со всеми войнами вследствие страха перед воздушными системами оружия). Выходили книги, предсказывающие, что результатом применения военно-воздушных сил станет тотальное разрушение, в том числе «Отравленная война», «Черная смерть», «Угроза», «Пустая победа», «Вторжение с воздуха», «Война против женщин», «Хаос», «Расправа с воздуха» и «Что случилось с Корбеттами»[127]. Реальные воздушные удары, осуществленные в 1930-х годах, – в испанской Гернике и в Маньчжурии – позволили оценить, насколько устрашающей может быть воздушная сила.

В вышедшей в 1921 году книге генерала Джулио Дуэ «Господство в воздухе» было высказано предположение, что применение военно-воздушных сил приведет к социальному коллапсу. Гипотетически допуская, что для массированного уничтожения достаточно 50 эскадрилий бомбардировщиков, он спрашивал читателей: «Как страна может продолжать жить и работать перед лицом такой постоянной угрозы, кошмара неминуемого разрушения и гибели?»[128] В Соединенных Штатах стратеги воздушной войны сосредоточились на потенциале точности. Бомбовый прицел инженера Карла Нордена, выпущенный еще в 1924 году, мог обеспечить высокую точность и, следовательно, результативность. Самолет, таким образом, виделся одновременно как источник сверхъестественного ужаса и рациональной эффективности.

В 1915 году работавший в Вене Зигмунд Фрейд мрачно описал воздействие войны. По его словам, она разрушила и «лишила мир его красот». Она отняла у Европы возможность гордиться достижениями цивилизации и поставила под сомнение «возвышенную беспристрастность нашей науки». Война «обнажила наши инстинкты и выпустила на волю сидящих в нас духов зла, которых мы считали обузданными. Она отняла у нас то, что мы любили, и показала, как эфемерно многое из того, что казалось неизменным»[129]. То, что поэт и мистик Райнер Мария Рильке назвал «противоестественной и ужасной стеной войны», было разделительной линией между прошлым и будущим, продуктом новых научных идей и технологий[130]. Это была не просто индустриализованная или научно-техническая война, а противоестественный механизм, использованный для уничтожения общества.

В 1933 году, когда над Европой начали сгущаться тучи новой войны, Альберт Эйнштейн и Зигмунд Фрейд опубликовали свою переписку в маленькой книге «Истоки войн». Изданная на средства Международной комиссии по интеллектуальному сотрудничеству Лиги Наций, эта книга позволила пацифисту Эйнштейну поднять острую проблему того времени. В своих комментариях Эйнштейн предстал как гуманист, а не физик, пытающийся понять, почему люди допускают насилие. Фрейд предположил, что мужчины находят в войне удовольствие. Это не означает, что исключить войны невозможно, но агрессия – естественная часть человеческой психики, и данный факт необходимо признавать. Две выдающихся личности высказывались о причинах войн, рассматривая прошлое и пытаясь заглянуть в будущее[131]. В мире усиливались националистические устремления. Фашистские государства наращивали мощь. Наука и технология сделали возможными новые формы нападения и выявили новые уязвимости.

Будущее виделось ужасающим.

4

Мобилизация

На заседании Национального научно-исследовательского совета в 1946 году в Вашингтоне врач из Филадельфии Малкольм Гроу (занимавшийся авиационной медициной в военное время) заявил, что во время Второй мировой войны ученые подвели свою страну. Как он выразился, «мы участвовали в этой войне, совершенно не представляя, что в действительности убивает людей»[132].

По его словам выходило, что ученые обязаны получать знания о том, как надо убивать людей. Независимо от того, насколько верно Гроу оценивал убойную силу науки и техники в 1946 году (а она была существенной), его заявление точно отражало новое понимание обязательств ученых перед государством.

Мобилизация научного сообщества во время Второй мировой войны была одновременно успешной и проблемной.

Она привела к почти невероятному перераспределению научных сил. В Калифорнийском университете в Беркли генетики планировали оборону гаваней, математики вели пропагандистскую работу, палеоботаники помогали разрабатывать бомбы. В условиях экстренной мобилизации наличие научной подготовки наделяло человека широкими полномочиями, независимо от его специализации. Ученых воспринимали именно так, как они всегда хотели, – как рациональных мыслителей, обладающих знаниями, которые можно применить где угодно, при решении любой задачи. Они обрели образ обобщенного универсального «специалиста», который должен внести конкретный вклад в военную экономику, а также в политический и общественный порядок. В то же время ученые попали в не слишком удобные рамки военной иерархии и санкционированных государством исследований.

Начиная с 1939 года Соединенные Штаты и другие страны, вовлеченные в разворачивающуюся в Европе войну, все настоятельнее требовали от научных организаций переориентирования программ исследований на военные нужды. В результате началось массовое производство пенициллина, появились радиолокатор, неконтактный взрыватель, ДДТ, атомная бомба, вычислительная техника, усовершенствованные ботинки и спальные мешки, новые приборные шкалы, напалм, новые ракеты, торпеды, химические вещества, методы переливания крови, лекарства от малярии, сонар и многое другое. Список мобилизационных проектов в отчете Управления технического обслуживания за 1947 год включает работы по изучению человеческого слуха, по дальномерам, водоотталкивающим покрытиям для стекла, жаростойким металлам, опросникам для выявления неврозов и оценке IQ, заменителям латуни, исследованию немецких орудийных стволов, солнечным очкам, смесям для огнеметов и тестированию дымовых завес в техасском Браунсвилле[133]. В число военных приоритетов входило уточнение научных взглядов на возможности человека, окружающий мир, материаловедение и одежду. Исследования велись в частном секторе, в университетах и на военных объектах.

В конечном итоге главное ведомство, отвечающее за организацию этих исследований в Соединенных Штатах, Управление научных исследований и разработок США (US Office of Scientific Research and Development, OSRD), заключило 2300 контрактов с 321 университетом и 142 некоммерческими и научными организациями. Управление потратило на это $500 млн – впечатляющий бюджет для 1940-х годов. И это помимо $2 млрд (в долларах 1940-х около $32 млрд сегодня), израсходованных на Манхэттенский проект (проект создания атомной бомбы), которые были «спрятаны» в бюджете Корпуса инженерных войск США[134]. В-29, хотя и не входивший в список задач OSRD, также находился в центре масштабных инженерно-технических изысканий и в итоге стал самой дорогой системой вооружений, разработанной в годы Второй мировой войны, поскольку обошелся дороже создания атомной бомбы[135].

Все научные агентства правительства Соединенных Штатов (от Службы геологии, геодезии и картографии до министерства сельского хозяйства) сыграли определенную роль в этой мобилизации. В элитные университеты, особенно северо-восточные и прежде всего МТИ, хлынул денежный поток, преобразивший университетские городки. Мобилизация также изменила облик промышленных отраслей. Это был системный шок, внезапный, нарастающий и очень интенсивный на всем протяжении войны. Это был одновременно успех и в определенном смысле провал[136]. В некоторых отношениях данный процесс принес результаты, противоположные тем, на которые рассчитывали те, кто его планировал и осуществлял: успешная мобилизация ученых и науки во время войны узаконила постоянное использование правительством технических знаний и опыта в военных целях. Ученые столкнулись с новым риском превращения, по выражению президента Национальной академии наук Фрэнка Джуэтта, в «интеллектуальных рабов государства»[137].

Для участников процесса это была потрясающая возможность и мучительный профессиональный вызов. Многие проекты привели к созданию новых отраслей, в частности по производству антибиотиков, компьютеров, электроники, синтетического каучука, ракет и пестицидов. Их участники нередко рассчитывали на выгоды, которые должны были реализоваться в послевоенном мире и превратить патриотическое служение в источник финансов. Они прикидывали, как много нужно отдать и сколько спрятать, чтобы получить будущую прибыль от промышленного производства. Например, в пенициллиновом проекте фармацевтические фирмы часто встречались, чтобы обсудить ход работ. Они делились данными и методами, но опасались рассказывать слишком много будущим конкурентам[138]. Кроме того, проекты часто находились на границе засекреченного и открытого. Основополагающие профессиональные ценности ученых, привыкших к открытости публикаций и обмену данными, оказались под угрозой. Секретность могла положить конец продуктивной коммуникации лабораторий и затормозить технический прогресс, но проекты военного времени зачастую были одновременно секретными и открытыми, публичными и тайными, наступательными и оборонительными.

Это был мир аббревиатур: NDRC (National Defense Research Committee) – Национальный комитет по оборонным исследованиям, первая организация, которой была поручена мобилизация ученых; OSRD (Office of Scientific Research and Development) – Управление научных исследований и разработок, созданная президентом надзорная группа, выросшая из NDRC; NRC (National Research Council) – Национальный научно-исследовательский совет, рабочий орган Национальной академии наук; CMR (Committee on Medical Research) – Комитет по медицинским исследованиям, входящий в состав OSRD; MED (Manhattan Engineer District) – «Инженерный округ Манхэттен», официальная группа, отвечающая за разработку атомной бомбы; WPB (War Production Board) – Управление военного производства, выявлявшее производственные потребности и взаимодействовавшее с мобилизованными отраслями; RRC (Rubber Reserve Corporation) – компания, созданная для поиска способов производства синтетического каучука; USDA (United States Department of Agriculture) – Министерство сельского хозяйства США, руководившее разработкой таких пестицидов, как ДДТ, и контролировавшее массовое производство пенициллина; NRRL (Northern Regional Research Laboratory) – Северная региональная исследовательская лаборатория в Пеории, штат Иллинойс, где тестировались методы глубинной ферментации с использованием жидкого кукурузного экстракта для производства пенициллина; BPI (Bureau of Plant Industry) – Бюро по растениеводству, контролировавшее производство синтетического каучука. Мобилизация перевернула профессиональную жизнь тех, кого она коснулась, заставив страдать, испытывать воодушевление, проявлять патриотизм и идти на нравственный компромисс. Система воспитания научных кадров 1920-х и 1930-х годов не подготовила это поколение специалистов к подобному цунами шансов и риска.

Мобилизация науки во время Второй мировой войны отличалась от той, что происходила в Первую мировую войну. В период Первой мировой войны ученые часто уходили из своих лабораторий на фронт. Они были не гражданскими лицами, а военнообязанными учеными, офицерами и рядовыми запаса. Например, математик Освальд Веблен участвовал в подготовке исследования в должности главы отдела экспериментальной баллистики вновь созданного Абердинского испытательного полигона. Он выискивал молодых математиков в академических центрах по всем Соединенным Штатам и добивался их призыва на службу на Абердине[139]. Кевлес в книге «Физики» весьма подробно рассматривает разницу между научными мобилизациями в двух войнах[140].

Студенты и преподаватели колледжей США входили в число самых убежденных сторонников участия Америки в Первой мировой войне. Принстонский призывной пункт был одним из самых загруженных в стране – Принстон отправил на военную подготовку более значительную долю своих студентов, чем любой другой университет. Кроме того, во время войны в рядах вооруженных сил служили 138 преподавателей Принстона.

Национальный научно-исследовательский совет, рабочий орган Национальной академии наук, созданной в XIX веке, отвечал за формирование корпуса связи – технического подразделения сухопутных сил США в Первой мировой войне. Многие члены военных комиссий совета, включая председателя физика Калифорнийского технологического института Роберта Миликена, были представителями армии.

В 1914–1918 годах химик из Гарварда Джеймс Конант (будущий президент Гарвардского университета) в звании лейтенанта работал над химическим оружием в лаборатории армии США, расположенной на территории Американского университета. Норберт Винер, впоследствии ставший основоположником кибернетики, проходил подготовку в военных лагерях в надежде возглавить батальон во Франции. Больше 150 математиков состояли на действительной военной службе наряду со множеством инженеров, психологов, врачей, физиков и химиков.

Однако в конце 1930-х годов модель действительной военной службы интеллектуальной элиты была предана анафеме Вэниваром Бушем, на тот момент президентом Института Карнеги, который сам занимался в качестве военнослужащего исследованиями в области противолодочной защиты в годы Первой мировой войны. Именно он 20 лет спустя получил власть над мобилизацией науки. Некоторые ученые все же были военнослужащими в период Второй мировой войны. Например, 1700 из 4400 членов Американской психологической ассоциации работали в эти годы непосредственно на военных. Еще тысячи психологов консультировали связанные с войной правительственные агентства[141]. Однако намного больше ученых трудились в рамках гражданских структур получения знаний, созданных стараниями Вэнивара Буша.

Несмотря на законность вопросов об отношениях между гражданской и военной системами знания – и нравственной ответственности тех, кто создавал бомбы или отказывался их создавать, – при внимательном рассмотрении истории программ научных разработок становится понятно, что во многих случаях знания как таковые нельзя относить к чисто военным или чисто гражданским. Причем это не зависит от источника финансирования или от того, считает ли автор открытия, что работает на нынешнюю или будущую войну. Иногда открытие или догадка десятилетиями выглядит как нечто сугубо гражданское или относящееся к «чистой науке», но в критический момент используется в военных целях. Идея или технология может быть результатом военной программы, а затем стать важной гражданской технологией. Случалось, что финансируемый военными проект оказывался бесполезным для военных действий. Технологии же, кажущиеся сугубо гражданскими, например каяки эскимосов, становились частью военных систем и средств доставки оружия, как это было в рейдах каяков-невидимок в Средиземном море в годы Второй мировой войны. Представление о военной технологии как о чем-то особом, находящемся за пределами обычных профессиональных знаний, не выдерживает критики. Дело не в том, что военные знания невинны в каком бы то ни было смысле, а в том, что многие формы знания, профессионального опыта и технологии многофункциональны, подвижны, универсальны.

«Гражданское» и «военное» – интересные категории, заслуживающие пристального изучения, в особенности потому, что имеют значение для субъектов истории и играют роль в обосновании политики и программ. Однако историк не может считать их самоочевидными, прозрачными или обладающими явным нравственным смыслом. Как я показываю здесь, многие технологии и научные идеи, созданные для войны, по всем меркам ценны в общечеловеческом смысле. Они касались инноваций в медицинской сфере, помогавших спасать раненых солдат (а позднее и просто людей), интенсификации производства продуктов питания в сельском хозяйстве и более точного предсказания погоды в реальном времени.

В некоторых случаях военные исследования были даже более «объективными», чем гражданские, вследствие практических и однозначных институциональных потребностей. Например, серьезное изучение изменения климата ведется вооруженными силами США с 1950-х годов, поскольку уже тогда оно воспринималось как стратегическая угроза. Получение точной информации о подобном риске не имело политической окраски (вроде нынешнего беспокойства о последствиях промышленного и экономического роста). И наоборот, гражданская наука могла сильно милитаризироваться, использоваться для причинения вреда людям и окружающей среде, независимо от намерений тех, кто создавал новые знания, – именно это произошло с гербицидом «эйджент оранж». Артур Галстон, в начале 1940-х годов аспирант-ботаник Иллинойского университета, обнаружил соединение, размягчающее целлюлозу в месте соединения листа и стебля и заставлявшее растения сбрасывать листья. Он совершенно не собирался создавать вещество, которое можно использовать как дефолиант в будущей войне, и остальные его исследования были посвящены другим вопросам. Однако ученые из Форт-Детрика[142] нашли его диссертацию 1943 года и развернули программу по исследованию возможного применения открытия Галстона. Сам Галстон стал активным противником использования подобных веществ, когда узнал, чем обернулось его открытие[143].

Мобилизация науки и технологии во время Второй мировой войны сделала границу между «гражданским» и «военным» еще более неопределенной. Любые знания и опыт легко переходили из одной категории в другую. Все было мобилизовано и находилось в движении. Как оказалось, почти любые знания о природе имели потенциальное оборонное (или наступательное) применение. Стратеги OSRD осознали этот очевидный факт и использовали его.

Вэнивар Буш был главным создателем OSRD. Годы спустя, оценивая свою роль, он отметил: «Некоторые говорили, что учреждение Национального комитета по оборонным исследованиям – это обходной маневр, который позволил маленькой группе ученых и инженеров, чужеродных для существующей системы, захватить власть и деньги на программы создания нового оружия. Действительно, так оно и было»[144].

В сущности, этот «обходной маневр» определялся ценностями Вэнивара Буша. Он не доверял федеральному правительству и не хотел, чтобы наука находилась под его контролем. Поэтому в послевоенных последствиях его очень успешной мобилизации науки в годы Второй мировой войны историк Ларри Оуэнс усмотрел иронию: Буш блестяще привел науку и технологию именно туда, куда они, по его мнению, не должны были идти. Он явно боялся того, что ученые окажутся обязанными государству, но его успех способствовал переходу к государственному финансированию и инвестициям со стороны военных, которые сделали науку более, а не менее зависимой от государственного финансирования и встроенной в военные системы.

Буш был инженером-электротехником, сначала изучавшим математику и получившим докторскую степень по электротехнике в МТИ. Его лаборатория в 1920-х и 1930-х годах начала разрабатывать и создавать аналоговые компьютеры, то есть компьютеры, представляющие данные в виде физических параметров, а не в цифровой форме. Его дифференциальный анализатор, построенный в 1931 году, с системой шестерен и кулачков, приводимых в действие стальными валами, позволял получать приблизительные решения задач, в то время считавшихся трудными. Он использовался для решения инженерных и физических проблем, а во время Второй мировой войны – для создания баллистических таблиц[145].

В 1932 году Буш стал деканом инженерного факультета МТИ и начал участвовать в формировании национальной политики в качестве председателя комитета, проводившего анализ патентной системы по поручению президента Франклина Рузвельта. В 1939 году, когда немецкие войска вторглись в Польшу, Буш предложил Рузвельту создать структуру, которая способствовала бы привлечению внимания военных стратегов к научному знанию. В июне 1940 года Рузвельт поставил Буша во главе вновь созданного Национального комитета по оборонным исследованиям «с целью координации, контроля и осуществления научных исследований проблем, мешающих разработке, производству и использованию механизмов и устройств военного назначения». Год спустя комитет превратился в более масштабное Управление научных исследований и разработок (OSRD). Именно это агентство больше всего занималось мобилизацией науки для нужд войны в Соединенных Штатах. Другие правительственные и военные структуры также участвовали в этом процессе, но ни одна из них не приблизилась по размаху деятельности к OSRD[146]. Хотя Инженерный округ Манхэттен тратил больше денег, чем OSRD, он был одновременно более сфокусированным (на создании бомбы определенного типа) и более децентрализованным (имея в своем составе 37 организаций и 120 000 сотрудников).

Задачи, которые, казалось, могла решить наука, были очень разнообразными. Национальный комитет по оборонным исследованиям (созданный в 1940 году и ставший с 1941 года подкомитетом OSRD) имел подразделения, занимавшиеся исследованиями брони, топлива, связи, артиллерии и бомб. Управление научных исследований и разработок, имевшее более значительное финансирование и более широкий круг задач, добавило к этому списку Комитет по медицинским исследованиям и отделения борьбы с насекомыми, баллистики, подводной войны, радиолокации, камуфляжа, металлургии и пожаротушения, а также рабочие группы прикладной психологии, прикладной математики, тропических проблем и электронных ламп. OSRD составило десятки специализированных отчетов об исследованиях, предпринятых в военные годы, большинство из них объемом с книгу. Это документальное свидетельство потрясающей продуктивности проекта[147].

Возглавлявший OSRD Буш был дельцом и неординарным, по существу консервативным критиком «Нового курса», который занимался мобилизацией при глубоком недоверии к федеральной власти, обеспечившей возможность этой мобилизации. Несогласие с его взглядами могло вызывать у него личную неприязнь. Он был крайне самоуверенным, с налетом высокомерия, маскулинности и привилегированности. Буш говорил, что профессионал – это человек (в его устах это звучало как «мужчина»), который может и должен принимать на себя ответственность перед обществом в силу своих специальных знаний. Небольшое интеллектуальное меньшинство, имеющее благие намерения, полагал он, должно управлять всеми остальными людьми. Элиты (по определению?) непредвзяты и авторитетны и могут оберегать остальных, знающих меньше. Он был убежден, что стимулом для истинного профессионала является общественное служение, а не деньги[148].

Буш управлял OSRD осторожно и сдержанно. Он узко определял миссию этой организации. Например, общественные науки не были для него приоритетными, поскольку он считал их не слишком актуальными для военных целей. Зато была создана рабочая группа по прикладной психологии, но руководство Совета по исследованиям в области общественных наук не видело у него заинтересованности в поддержке социологических исследований. Даже многие биологи считали, что Буш слишком узко определяет содержание биологических исследований, имеющих отношение к военному делу. Как и следовало ожидать с учетом его приоритетов и взглядов, OSRD отдавало предпочтение элитным организациям, прежде всего МТИ.

Как показал Оуэнс, OSRD работало хорошо в определенной мере благодаря контракту, который Буш использовал как бюрократический способ установления правильных отношений между учеными и государством. Буш не хотел, чтобы ученые находились на действительной военной службе в качестве солдат и офицеров. Ему была не нужна и их зависимость, которая появляется при получении грантов или стипендий (в сущности, «подарков») и сопровождается необходимостью испрашивать одобрения чиновников. Он выбрал контракт как способ уравнивания сил. С точки зрения Буша, контракт устанавливал равноправные отношения двух независимых сторон. Он был ближе к рыночному соглашению, чем спонсорство, и защищал всех участников от возможного произвола политиков, бюрократов или генералов. Все контракты заключались на основе принципа неизменности размеров вознаграждения во избежание впечатления, что ученые наживаются на войне. Контракты четко определяют, что должна делать каждая сторона. Цель заключалась в обеспечении честности договоренности. Контракты могли заключаться только между независимыми и равными структурами или людьми. По словам Оуэнса:

Конечным результатом деятельности OSRD было оружие, но его текущая работа состояла в подготовке тысяч контрактов, массово штампуемых административным аппаратом подобно товарам, сходившим с конвейеров фабрик страны. С учетом беспрецедентной деятельности этой засекреченной федеральной научной организации, большого количества непрофессиональных политиков, работавших в ней, непростых отношений между агентствами и быстрого роста масштабов научных исследований OSRD следует считать организационным достижением высочайшего уровня[149].

Однако вопрос о том, что именно должно быть создано по контракту, оставался не совсем ясным. Постепенно OSRD стало делать контракты гибкими. Подрядчики соглашались трудиться ради открытия, а не создания конкретного объекта в конкретные сроки. Иначе говоря, конечный срок не устанавливался. Такие контракты было проще продлевать или пересматривать с учетом реальных достижений, инноваций и неудач.

Контрактная стратегия Буша подпитывала локомотив, двигавшийся в направлении холодной войны, и, возможно, даже обусловила усиление позиций военно-промышленного комплекса, что впоследствии беспокоило президента Эйзенхауэра. С точки зрения создания нового знания и его быстрого применения в реальном времени для решения задач мировой войны на двух фронтах она принесла поразительный успех. В 1943 году The New York Times назвала Управление научных исследований и разработок огромной пробиркой, позволившей вооруженным силам победить в войне, – пробиркой, в которой «больше 100 000 умных голов работают как одно целое». Эти головы в подлинном смысле трансформировали не только войну, но и весь мир.

Знания не всегда были новыми. Известно немало поразительных случаев, когда давние открытия превращались в практические масштабные достижения в результате потребностей войны. Эти случаи показывают, насколько важен контекст для открытия. Нечто может быть известным, но не иметь практического применения и фактически игнорироваться.

Например, Александр Флеминг получил Нобелевскую премию за открытие пенициллина после войны, но его первая статья об обнаружении антибактериальных свойств плесени Penicillium notatum в 1929 году не стала революцией в медицине ни для кого, включая автора открытия. Невероятно действенный пестицид ДДТ был синтезирован и описан аспирантом в 1874 году и не использовался для уничтожения насекомых до конца 1930-х, когда стал применяться для истребления вшей у беженцев во избежание распространения заболеваний. Лишь после 1943 года он получил распространение как пестицид. Аналогичным образом радиоактивность, первые догадки о природе которой были высказаны французским физиком Марией Кюри в 1903 году, не считалась чем-то значимым для государственной безопасности вплоть до 1930-х годов. В этой главе я показываю, какую роль переориентация знаний сыграла в военных действиях союзников. Все три названных открытия – пенициллин, ДДТ и атомная бомба – были колоссальным техническим достижением. И все они имели неожиданные и тяжелые долгосрочные последствия.

Массовое производство пенициллина стало одной из важнейших медицинских инноваций XX века. Оно дало толчок поиску других антибиотиков – тестированию разных видов плесени, бактерий и грибов со всего мира и привело к открытию микроорганизмов с бактерицидными свойствами. Пенициллин изменил лечение многих болезней. Его успешное производство было результатом действий Комитета по медицинским исследованиям OSRD и его умелого руководства международной научной и производственной сетью стран-союзников.

Эпопея открытия и массового производства антибиотиков иногда вызывает то, что я назвала бы обидой. Участники и историки восстановили заслуги сторон, тщательно проследив, кто что сделал, кто заслуживает больше благодарности и какая страна внесла главный вклад в открытие. Основными конкурентами являются Великобритания и Соединенные Штаты. Британские ученые (включая Флеминга) выяснили, что пенициллин важен для обороны страны. Ученые, инженеры и промышленники Соединенных Штатов развернули его массовое производство благодаря процессу глубинной ферментации. Обида в своей экстремальной версии выливается в обвинение Соединенных Штатов в том, что они «украли» пенициллин у Великобритании[150].

Уроженец Шотландии микробиолог Александр Флеминг, работая в больнице Св. Марии в Лондоне, открыл пенициллин случайно. В первую мировую войну он служил врачом на фронте и давно занимался вопросами инфекции и сепсиса. В 1923 году ему удалось обнаружить очень слабые бактерицидные свойства человеческой слюны и слизи. Как оказалось, слюна человека содержит энзим лизоцим, разрушающий стенки клеток бактерий. Это форма защиты организма (во рту очень много бактерий). В 1928 году Флеминг выращивал колонии стафилококка в ходе работы над учебником бактериальных инфекций, и в некоторые его чашки Петри с бакпосевами неизбежно попадали различные микроорганизмы. В одной из них колония бактерий стала прозрачной и перестала расти рядом с большой колонией обычной серо-зеленой хлебной плесени рода Penicillium. Флеминг стал выяснять, что происходит. Он выращивал хлебную плесень и собирал производимую ею жидкость.

«Плесневый сок» Флеминга было трудно извлекать, и действовал он медленно. Ученый не тестировал его антибактериальную эффективность в живых организмах, хотя и вводил кролику, но лишь для проверки токсичности. Он опубликовал статью о своих открытиях в 1929 году в Journal of Experimental Pathology и назвал новое вещество пенициллином – по роду плесневых грибов Penicillium, из которых оно было извлечено. Флеминг предложил это название ради удобства, как он и объяснил в своей статье: чтобы избежать «неуклюжего словосочетания „фильтрат плесневого бульона“, будем использовать название „пенициллин“». Флеминг завершил статью предположением, что пенициллин может пригодиться в качестве антисептического средства для лечения поверхностных ран[151].

Многие врачи и ученые, занимавшие тогда руководящие должности, не понаслышке знали риски и издержки инфекций на фронтах Первой мировой войны. Работа Перрина Селкера о лечении ран на передовой отражает интенсивность и сложность дебатов на эту тему во время и после войны[152].

В 1938 году, когда над Великобританией и всем миром нависла неотвратимая угроза новой войны, группа ученых Оксфорда в Школе патологии сэра Уильяма Данна занялась систематическим поиском антибактериальных веществ.

Еврей, бежавший из нацистской Германии, биохимик Эрнст Чейн был новым сотрудником лаборатории. Он оказался в Англии без денег и без семьи, и Хоуард Флори, видный патолог родом из Австралии, глава лаборатории, принял его. В какой-то мере это объяснялось убежденностью Флори в том, что биология и химия должны находиться в продуктивном диалоге[153]. Чейн начал искать публикации о бактерицидных веществах. На глаза ему попалась одна из ранних статей Флеминга о лизоциме, содержащемся в слезной жидкости, слизи и слюне и имеющем антибактериальные свойства. Чейн сумел понять химическую природу бактерицидного действия этого вещества и, сделав вывод, что данная научная проблема решена, переключился на другие бактерициды. Затем он прочел статью Флеминга 1929 года о пенициллине и убедил Флори (намного более влиятельного и способного провести масштабное научное исследование), что пенициллин может быть перспективен. В конечном итоге Флори уступил.

К маю 1940 года они собрали достаточно активного пенициллина, чтобы испытать его на восьми мышах, инфицированных стрептококком. Отчет британского биохимика Нормана Хитли, одного из ключевых членов команды, научившегося извлекать и очищать пенициллин, прекрасно описывает случившееся: «Поужинав с друзьями, я вернулся в лабораторию и присоединился к профессору, чтобы дать последнюю дозу пенициллина двум мышам. "Контрольные" выглядели очень больными, а две мыши, получавшие лечение, чувствовали себя прекрасно. Я оставался в лаборатории до 3:45, и к этому времени все четыре контрольных животных умерли. Судя по всему, пенициллин может иметь практическое значение»[154].

Следующим шагом было испытание на людях, но у группы Флори было недостаточно пенициллина, чтобы протестировать его на действительно больных. На этой стадии единственным способом выращивания плесени и производства пенициллина была поверхностная ферментация, при которой плесень росла на поверхности питательного бульона с добавкой того или иного вида сахара и вырабатывала желтую жидкость, имевшую бактерицидные свойства. Плесень лучше всего росла в мелких емкостях, и Хитли использовал колбы, бутылки, подносы, блюда и даже старинные больничные судна с крышкой и носиком, которые натаскал из больницы Редклиффа. Со временем он сконструировал и добился изготовления 400 прямоугольных штабелируемых керамических сосудов, в которых легко было менять питательную среду. Это была первая попытка «массового производства» пенициллина[155].

Опубликованная в 1941 году статья исследовательской группы об испытаниях пенициллина на людях была озаглавлена «Дальнейшие наблюдения за пенициллином». Она вышла в журнале Lancet и описывала результаты испытания средства всего на десятке пациентов. У двоих была тяжелая системная инфекция, и они умерли после незначительного улучшения состояния после введения пенициллина. Остальные восемь выздоровели. Результаты были достаточно обнадеживающими, чтобы обосновать масштабную программу массового производства, но попытки заинтересовать английские фармацевтические фирмы не увенчались успехом. Отсутствие интереса у руководства британской фармацевтики и химической промышленности объяснялось, скорее всего, множеством причин, но можно не сомневаться, что одной из них были потребности уже идущей в Европе войны.

Флори обратился к Соединенным Штатам. Председатель Комитета по медицинским исследованиям OSRD химик Пенсильванского университета А. Ричардс был его другом. Он помог Флори и Хитли установить контакты с нужными людьми в США. С этого момента история становится более интересной в плане понимания того, как функционировала мобилизация в Соединенных Штатах. В разработке процесса массового производства пенициллина методом глубинной ферментации участвовали три крупные компании (которые заранее согласились не подавать патентных заявок), как минимум два государственных комитета, исследователи из частных лабораторий, ученые ряда университетов и даже поставщик фруктов из Пеории, штат Иллинойс, продававший гнилые дыни сотруднику лаборатории Министерства сельского хозяйства США.

Ключевым технологическим элементом являлась глубинная ферментация. Это процесс выращивания бактериальных культур, грибов или плесени в питательной жидкости при постоянном перемешивании, определенной температуре и с добавлением разных форм сахара или соли. Глубинная ферментация к 1920-м годам уже использовалась в производстве лимонной кислоты. Гриб aspergillus niger заставляли выделять лимонную кислоту, которая содержится во многих плодах, в том числе в лимоне и лайме, в количествах, достаточных для коммерческого использования. Pfizer, маленькая химическая компания из Бруклина, в совершенстве освоила этот процесс и к 1930-м годам стала одним из крупнейших мировых поставщиков лимонной кислоты.

Северная региональная исследовательская лаборатория Министерства сельского хозяйства США в Пеории также имела большой опыт применения глубинной ферментации. Ученые министерства решили попробовать аналогичным образом вырастить пенициллиновую плесень. Они создали питательный бульон из сахара, молока, солей и минеральных веществ и подобрали температуру и интенсивность перемешивания таким образом, чтобы добиться максимального выхода активного вещества. Выращивание пенициллина методом глубинной ферментации в конечном счете решило проблему массового производства. Pfizer, уже преуспевшая в производстве лимонной кислоты, стала основным производителем пенициллина во время войны.

Пенициллин превратил Pfizer в фармацевтического гиганта. Никакая другая компания не могла столь же быстро нарастить его производство[156]. У компании уже имелись практический опыт и знания, необходимые для успешного использования глубинной ферментации[157]. Другие способы производства пенициллина – синтез или поверхностное выращивание – были менее эффективными. Однако своим успехом Pfizer обязана многим другим организациям и людям. Лаборатория министерства сельского хозяйства в Пеории выполнила первые расчеты, связанные с использованием жидкого кукурузного экстракта в качестве питательной среды. Генетик лаборатории в Колд-Спринг-Харборе Милислав Демерец облучил плесень, собранную с вышеупомянутых гнилых дынь из Пеории, чтобы в результате мутаций получить более продуктивную разновидность Penicillium. Комитет по медицинским исследованиям OSRD поддерживал хрупкий альянс, несмотря на нараставшие трения между Merck, Pfizer и Squibb, собственные разногласия с Управлением военного производства и другие проблемы на всех уровнях[158].

Первое серьезное испытание пенициллина произошло после пожара в ночном клубе Cocoanut Grove в Бостоне в конце ноября 1942 года. Клуб располагался в подвальном этаже здания в районе Бэй-Виллидж. Когда вспыхнуло пламя, посетители не смогли спастись отчасти из-за конструкции выходов. В общей сложности погибли 492 человека, еще несколько сот человек получили ранения и ожоги. Некоторых выживших лечили от инфекции пенициллином, что стало первым официальным использованием лекарства и привлекло к нему широкое внимание общественности. За впечатляющим успехом применения пенициллина последовали обращения, в том числе очень трогательные, к президенту Рузвельту и прежде всего к первой леди Элеоноре Рузвельт, авторы которых просили предоставить пенициллин своим больным родственникам, включая новорожденных и детей. Однако пенициллин был военным ресурсом, недоступным для гражданских лиц. Декан медицинского факультета Бостонского университета Честер Кифер, глава Комитета химиотерапевтических препаратов, входящего в Управление военного производства, стал «царем пенициллина», отвечавшим за его распределение. Кифер оценивал каждого потенциального получателя пенициллина и руководил медицинской апробацией нового лекарства. Можно сказать, что порой он решал, кому жить и кому умереть[159].

В июне 1944 года пенициллин был доступен всем военнослужащим союзнических войск, участвовавших в высадке в Европе, а меньше чем через год, в апреле 1945-го, появился в аптеках США в качестве гражданского лекарства. Не прекращавшийся в мире поиск других антибиотиков, производимых плесенью, бактериями и грибами, привел к появлению бацитрацина в 1942 году, стрептомицина в 1944 году, цефалоспорина в 1945 году, хлорамфеникола в 1949 году, террамицина в 1950 году, эритромицина в 1952 году, ванкомицина в 1956 году и рифампицина в 1957 году. Это был переворот в медицине. Надо полагать, что тем, кто читает сейчас эти строки, не раз приходилось пользоваться антибиотиками. Вы также могли сталкиваться с устойчивостью болезнетворных микробов к антибиотикам, которые быстро эволюционируют и приспосабливаются к лекарствам.

Как и пенициллин, дихлордифенилтрихлорметилметан (ДДТ) был открыт задолго до войны и обрел новое применение в разгар мобилизации.

В 1874 году учившийся в Германии в аспирантуре Отмар Цайдлер синтезировал ДДТ. Он опубликовал отчет о работе и больше этим веществом не занимался. В 1939 году швейцарский химик Пауль Мюллер обнаружил, что ДДТ убивает насекомых, и в 1940 году подал заявку на патент в Швейцарии.

Когда Соединенные Штаты начали отправку войск на тихоокеанский театр боевых действий после японской атаки на Перл-Харбор 7 декабря 1941 года, заболеваемость военнослужащих малярией, тифом и лихорадкой денге стала острейшей проблемой армии. Некоторые подразделения намного сильнее страдали от болезней, переносимых насекомыми, чем от боевых потерь. Это явление было не ново. Насколько известно, с XVIII века до Первой мировой войны болезни нередко уносили больше жизней, чем боевые действия. Среди комбатантов соотношение уровней смертности от заболеваний и ранений составляло 110:15 во время Американо-мексиканской войны, 65:33 во время Гражданской войны в США, 27:5 во время Испано-американской войны и 19:53 во время Первой мировой войны (если не считать смертности от эпидемии гриппа в 1918 году). Этот показатель в определенной мере отражает смертоносность вооружений Первой мировой войны. В то же время он отражает развитие медицины и рост внимания к предупреждению болезней. На войне в Корее, по официальным данным сухопутных сил США, одна смерть от болезни приходилась на 126 смертей от ран. Важным элементом снижения остроты проблемы заболеваемости стала борьба с насекомыми, в которой немалую роль сыграл ДДТ.

В начале войны OSRD предложило Бюро энтомологии и карантина растений Министерства сельского хозяйства США изучить новые способы предупреждения заболеваний, переносимых насекомыми. Бюро поручило эту задачу лаборатории в Орландо, штат Флорида. Энтомологи искали быстрое, а не идеальное решение этой проблемы. Предупреждение тифа было первостепенной задачей для армии. До 1942 года основным способом уничтожения вшей, переносчиков тифа, было пропаривание одежды и постельного белья. Эта мера неплохо работала в мирное время, на военных базах, но на фронте становилась невыполнимой. Кроме того, она не затрагивала вшей на теле человека. Армии требовался убивающий вшей порошок, который солдаты могли взять с собой на фронт, и энтомологи из Орландо искали средство, которое действовало бы быстро при низкой концентрации и как можно дольше. Добиться такого сочетания свойств было трудно. Лаборатория рассмотрела 8000 рецептур и отобрала 400 соединений для дальнейших экспериментов. Лишь одно оказалось многообещающим в плане истребления вшей – пиретрум, извлекаемый из высушенных соцветий ромашки. Бюро рекомендовало армии использование порошка пиретрума в 1942 году, и вооруженные силы США приняли его как стандартное средство для уничтожения вшей[160].

Порошок пиретрума помогал предупредить тиф, но не малярию, поскольку не убивал комаров. Группа из Орландо приступила к поискам средства уничтожения комаров, разносчиков малярии. К обычным методам относились осушение болот, обработка водоемов, где размножаются комары, нефтепродуктами или ядами, но опять-таки эти меры были неприменимы во время активных военных действий, когда приходилось высаживаться на островах или сражаться в лесу. Тем временем поставки ромашки оказались под угрозой из-за самой войны. Соединенные Штаты импортировали пиретрум из Японии, Европы и Кении, но война обрубила все каналы, кроме кенийского.

К июлю 1943 года ситуация стала критической. Перед исследователями стояла четкая задача: насекомые, переносящие тиф и малярию, должны быть уничтожены. Решение виделось в использовании какого-либо инсектицида, причем очень высокий риск распространения заболеваний на быстро движущихся фронтах оправдывал применение даже самых опасных пестицидов. Большинство ученых, участвовавших в исследовании и оценке химических инсектицидов, руководствовались критериями, соответствующими кризису военного времени. Вопросы долгосрочных последствий и токсичности были более актуальны в мирное время, а война оправдывала применение даже токсичных или раздражающих веществ[161]. Швейцарский производитель Geigy отправил Министерству сельского хозяйства США образец ДДТ в октябре 1940 года. Токсичность ДДТ для насекомых была очевидна: он действовал в малых дозах и избавлял от насекомых надолго. Именно это и требовалось от нового антималярийного инсектицида. Еще одним преимуществом ДДТ была возможность его производства в Соединенных Штатах, где у Geigy имелся завод. Не было только уверенности в безопасности ДДТ. Когда его давали морским свинкам и кроликам в больших дозах, он вызывал судороги и смерть. Впрочем, высокие дозы были ни к чему – насекомые и личинки погибали от низких доз ДДТ, и, похоже, кожа человека почти или совсем не поглощала инсектицид в порошкообразной форме.

В мае 1943 года энтомологи Министерства сельского хозяйства США рекомендовали ДДТ, уже использовавшийся в Европе, в качестве официального средства от вшей[162]. По замечанию Расселла, это решение не означало, что армия или министерство сочли ДДТ безвредным. Просто ущерб сопоставили с достоинствами, и возможность быстрого развертывания производства ДДТ, устойчивость действия в полевых условиях и высокая эффективность оправдали его использование в критической ситуации. Тесты, проведенные в отделении производственной гигиены Национального института здравоохранения, позволили предположить, что ДДТ безопасен для людей, если используется в форме аэрозоля.

Зимой 1943/44 годов он доказал свою ценность на поле боя. В разбомбленном Неаполе начался тиф, и медицинские организации союзников обработали больше миллиона гражданских лиц порошком на основе ДДТ. Эпидемию удалось остановить в середине зимы, и в значительной мере это было объяснено применением ДДТ. Широкое освещение успеха применения нового вещества сулило большие перспективы для его гражданского использования после войны. Reader's Digest высказал мысль, что насекомые перестанут быть проблемой для фермеров, и назвал ДДТ одним из величайших научных открытий военных лет. Он, как предполагалось, истребит не только насекомых, распространяющих болезни, но и справится с такими вредителями, как мухи, тараканы и клопы[163].

Журналисты упустили из виду, что апробация пестицида для гражданского использования в мирное время происходит по другим правилам. Те самые свойства, которые делали ДДТ идеальным для использования на фронте, – стойкость и неизбирательное действие – вызывали обоснованные опасения ученых из Бюро энтомологии и карантина растений. Любой стойкий химикат, если обработать им продовольственные культуры, мог сохраняться в них в остаточных количествах. Кроме того, пестицид, убивающий всех подряд, должен уничтожать и полезных насекомых. Во время войны энтомологи выяснили, что ДДТ представляет опасность для сельскохозяйственных культур и окружающей среды. После войны, разумеется, ДДТ широко использовался для обработки сельскохозяйственных культур и уничтожения насекомых в городах, пока не было установлено, что он негативно воздействует на окружающую среду (первые научные публикации на эту тему появились в конце 1940-х) и способен наносить вред всем формам жизни (после книги Рейчел Карсон «Безмолвная весна», изданной в 1963 году).

Истории производства пенициллина и ДДТ в годы войны широко известны, но, пожалуй, самой знаменитой историей мобилизации времен Второй мировой войны является создание атомной бомбы. Над ней работали инженеры, математики и физики в Лос-Аламосе, штат Нью-Мехико, и на других объектах на территории США и стран-союзников. Как и в случае пенициллина и ДДТ, в проекте создания атомной бомбы разнообразные знания переориентировались на нужды обороны.

В 1895 году немецкий физик Вильгельм Рентген получил и опубликовал рентгеновский снимок руки своей жены, где кости и обручальное кольцо виднелись четко, а мягкие ткани были размыты. Это удивительное изображение появилось в газетах по всему миру. Рентген, работая с катодными трубками, обнаружил излучение, которое назвал х-лучами (поскольку не знал, что они собой представляют). Их существование указывало на возможность существования других неизвестных и невидимых источников энергии, и Анри Беккерель в Париже, обнаружив естественную радиоактивность солей урана, понял, что она отличается от х-лучей. Опираясь на догадки Беккереля, физик польского происхождения Мария Кюри и ее муж Пьер в Париже выделили два новых элемента, радий и полоний, из урановой руды. В 1903 году Беккерель и супруги Кюри разделили Нобелевскую премию[164]. По мнению физика Эрнста Резерфорда, уроженца Новой Зеландии, в то время работавшего в Университете Макгилла в Канаде, эти результаты свидетельствовали о нестабильности атома. Резерфорду удалось вызвать искусственную радиоактивность, что подняло новые вопросы о природе атома[165].

Изучение радиоактивности в начале XX века принесло новые знания о природе материи. Стала очевидной связь массы и энергии, а энергия была необходима людям. К 1933 году «атомная энергия» превратилась в широко обсуждаемую тему, в которой фигурировали «атомные уличные фонари» и даже взрывчатые вещества. Писатель Герберт Уэллс упоминал атомную энергию в романе 1914 года «Освобожденный мир». Однако системной программы создания бомбы не существовало – не было ни сроков, ни национальной директивы. Они появились лишь после публикации в 1939 году научной статьи, показывавшей, что энергия, высвободившаяся из атомов, сопоставима с энергией, выделяющейся при некоторых химических реакциях, протекающих во взрывчатых веществах.

В этой статье, написанной уроженкой Австрии физиком Лизой Мейтнер и ее племянником Отто Фришем, высказывалось предположение, что ядро урана претерпевало «деление» (слово, позаимствованное из биологии) – по сути, расщепление. Статья вышла в журнале Nature в марте 1939 года. По словам Рут Сайм, биографа Мейтнер: «Всего на одной странице в Nature они описали деление урана как разрушение «классической» капли жидкости, оценили исчезающе малое поверхностное натяжение для больших ядер, вычислили энергию, выделяемую при делении урана, предсказали, что и торий претерпевает деление, и отчитались за четыре года работы, которая была проделана командой в составе Мейтнер, Отто Гана и Фрица Штрассмана и увенчалась открытием бария и ядерного деления»[166]. К 1939 году еврейка Мейтнер стала беженкой из нацистской Германии и обосновалась в Швеции. Как и многие другие женщины-ученые прошлого и настоящего, она не получила признания, которого заслуживала за свою революционную работу о делении ядер. В 1944 году Нобелевская премия досталась Отто Гану[167].

Эффект, который произвела публикация этой статьи в 1939 году, был обусловлен начавшимся в 1933 году исходом ученых из Германии вследствие принятия законов, требовавших изгнания евреев с работы по специальности. Альберт Эйнштейн просто решил не возвращаться в Германию в 1933 году. Энрико Ферми покинул Италию со своей женой-еврейкой. Лео Силард, уроженец Венгрии, уехал из Германии в 1935 году. Многие другие выдающиеся ученые лишились работы и обрели новую родину в Великобритании, Соединенных Штатах и других странах. Эти беженцы, спасавшиеся от фашизма и кровавого нацистского государства, были особо заинтересованы в предотвращении появления атомной бомбы у Германии.

Через несколько месяцев после выхода статьи Мейтнер и Фриша в августе 1939 года Лео Силард при участии других ученых убедил Эйнштейна, на тот момент обосновавшегося в Институте перспективных исследований в Принстоне, что только ему под силу достучаться до президента Франклина Рузвельта. Эйнштейн написал президенту письмо, полученное адресатом в октябре 1939 года. В письме объяснялось, насколько высоки ставки, и высказывалась мысль, что создание бомбы возможно и что США необходимо опередить своих противников в близящейся войне. Соединенные Штаты еще не вступили в войну официально, но готовились к этому. Рузвельт создал комитет по изучению возможностей разработки такой бомбы. К июню 1940 года ученые и политики в целом сошлись на том, что страна, обладающая этой гипотетической бомбой, получит колоссальное преимущество. Руководство Соединенных Штатов, научное и политическое, поставило целью создать ее.

За день до нападения японцев на Перл-Харбор в декабре 1941 года Рузвельт увеличил финансирование работ над новым оружием. В 1939 году оно составляло $6000, а в конце 1941 года – $1,2 млн. В июне 1942 года Рузвельт сказал своим приближенным, что бомба будет создана, по грубым прикидкам, в 1945 году. Во главе работ он поставил Лесли Гровса, генерала инженерного корпуса армии США, в то время руководившего строительством Пентагона[168].

Лица, возглавлявшие программу разработки атомной бомбы и участвовавшие в ней с 1941 по 1945 год, всегда вызывали большой интерес. О них снят ряд телевизионных и голливудских фильмов и написано множество книг – как хороших, так и не очень. Называемый в интересах безопасности Инженерным округом Манхэттен – в расчете, что это не будет привлекать внимания, – и возглавляемый Комитетом S-1, состоящим из физиков, проект представлял собой целенаправленную научную работу колоссального масштаба. Его самой известной исследовательской площадкой было плато в Лос-Аламосе – 32 га в штате Нью-Мексико, в 64 км к северо-западу от Санта-Фе, называемое также «Площадка Y», «Холм» и «почтовый ящик 1663». Помимо этого, в проекте участвовали лаборатории Гарольда Юри в Колумбийском университете, Артура Комптона в Чикагском университете и Эрнеста Лоуренса в Калифорнийском университете, а также производственные объекты в Окридже, штат Теннесси, и Хэнфорде, штат Вашингтон.

Генерал Гровс поставил во главе научной части проекта физика-теоретика Роберта Оппенгеймера, на тот момент работавшего в Калифорнийском университете в Беркли[169]. Оппенгеймер перетащил своих коллег в Нью-Мексико, обещая неограниченное финансирование и полную свободу в работе. Научные перспективы и мальчишеский задор Оппенгеймера буквально околдовали тех, кого он хотел привлечь к проекту. Им предстояло работать на горном плато в компании лучших умов из разных областей знания, совершать великие открытия и жить в красивой местности далеко от мира повседневных забот. Оппенгеймер умел убеждать. В апреле 1943 года 50 ученых собрались в Лос-Аламосе, чтобы узнать, чем они здесь займутся. Их завербовали, почти ничего не рассказав о проекте.

Гровс тем временем очень эффективно занимался созданием производственных мощностей, укомплектованных опытным персоналом, которые потребуются для претворения в жизнь идеи нового оружия. Он купил участок в Окридже, штат Теннесси, и заключил договоры с Chrysler и Union Carbide, согласно которым эти компании должны были построить и эксплуатировать завод по газодиффузионному разделению изотопов для производства урана-235. В начале 1943 года в Хэнфорде, штат Вашингтон, на реке Колумбия открылся еще один комплекс по производству плутония. Одновременно ВВС США начали тренировочные полеты В-29 с муляжами больших бомб на базе Уэндовер-Филд в штате Юта.

В конечном итоге в Инженерный округ Манхэттен вошло 37 организаций. В них работали 120 000 человек, в том числе 20 из 33 ведущих физиков мира. Создание бомбы обошлось в $2 млрд (почти $32 млрд в сегодняшних деньгах) и заняло три с половиной года. Производственные площадки находились в 19 штатах и в Канаде. В проекте участвовали организации и частные предприятия, включая DuPont, построившую Хэнфорд, ныне одно из самых загрязненных мест на планете, Chrysler и Union Carbide. Проект имел масштаб, сопоставимый с современной автомобильной промышленностью США, и был секретным. Создание бомбы требовало участия не только физиков, химиков, математиков и инженеров, но и учителей начальной школы, каменщиков, водителей, уборщиков и охранников. Часть исследований проводилась в элитных университетах, а часть – в частном секторе. Это был поразительный пример мобилизации.

К лету 1944 года, после высадки десанта в Европе, победа союзников стала выглядеть очень вероятной, возможно, даже до конца года. К этому моменту некоторые из участников работ над атомной бомбой задумались, не следует ли им остановиться. Британский физик Джозеф Ротблат, впоследствии получивший Нобелевскую премию мира, действительно покинул проект[170]. Как и многие другие, он предвидел начало гонки вооружений в случае применения бомбы и считал, что международный контроль и полная открытость могли бы ее сдержать. В марте 1945 года Эйнштейн просил о встрече с Рузвельтом, чтобы обсудить этот вопрос, а также риски гонки ядерных вооружений, но Рузвельт умер 12 апреля в Уорм-Спрингсе, штат Джорджия, прежде, чем их встреча состоялась.

Став президентом, Трумэн получил информацию о бомбе. В разгар продолжающегося военного кризиса в мире – Берлин окружен и вот-вот падет (Гитлер покончил с собой 30 апреля, через 18 дней после смерти Рузвельта), Япония по-прежнему представляет угрозу – Трумэн узнал, что Соединенные Штаты близки к тому, чтобы получить в свое распоряжение оружие беспрецедентной мощи. В должности вице-президента Трумэн ничего не знал о масштабной программе создания атомной бомбы. Франклин Делано Рузвельт, с которым он не был особенно близок, ничего не говорил ему и не оставил никаких рекомендаций относительно того, как следует использовать новое оружие. Трумэн, возможно, никогда не понимал, какие неоднозначные силы были выпущены на свободу в Лос-Аламосе. Думается, именно поэтому он никогда открыто не признавал своей роли в осложнении ситуации.

Подразделения, обучавшиеся применению атомной бомбы, из состава 509-й объединенной группы ВВС были отправлены на аэродром Норт-Филд на острове Тиниан Марианского архипелага. Целевые группы и переоборудованные самолеты прибыли туда с атомной бомбой. При них также было фотографическое оборудование и приборы для измерения радиоактивности. Они сбросили бомбы в 8:15 на Хиросиму 6 августа 1945 года и на Нагасаки в 11:02 три дня спустя. Конкретного приказа президента о применении второй бомбы не было. Ее сбросили, потому что в районе Нагасаки установилась ясная погода[171].

Великая мобилизация военных лет принесла много инновационных технологий. Она также продемонстрировала продуктивность системы федерального финансирования науки. Как показывают мои выкладки, эта продуктивность в определенной мере пошла на пользу гражданской сфере и промышленности. Открытия ДДТ и пенициллина привели к появлению новых отраслей и принесли прибыль промышленным предприятиям. Атомная бомба открыла возможности для создания атомной энергетики. Однако все это имело и оборотную сторону. ДДТ и пенициллин были встречены с энтузиазмом, что в конечном счете снизило их ценность. Порою кажется, что их вообще неверно оценивали – воспринимали как чудо, но использовали без оглядки. Атомная бомба (пожалуй, в меньшей мере выглядевшая чудом) в конечном счете загрязнила мир.

Как ДДТ, так и пенициллин (и антибиотики в целом) должны были бы применяться с чрезвычайной осторожностью. Риски использования ДДТ не были полностью ясны в 1940-х годах, но ученые, связанные с Министерством сельского хозяйства США, уже тогда призывали к осмотрительности и знали, что пестицид может негативно сказываться на окружающей среде и дорого обойтись в долгосрочной перспективе. Однако промышленные воротилы и фермеры хотели неограниченного применения многообещающего нового химического вещества и заливали им поля, города и пляжи на всей территории США.

Аналогичным образом потрясающее открытие пенициллина было, по сути, растрачено, не оценено в достаточной мере, чтобы относиться к нему бережно и использовать с осторожностью. При глубинной ферментации в процессе производства пенициллина появлялись растительные отходы после извлечения активного плесневого сока из питательного бульона. Эти растительные отходы довольно быстро стали продавать на корм скоту. Скот известен своей прожорливостью, и продажа отходов производства плесени была выгодна как производителям пенициллина, так и скотоводам. Поначалу никто не предполагал, что остаточный пенициллин в отходах от производства может усиливать рост скота. Однако скотоводы быстро заметили, что скот, откормленный такими отходами, становится более крупным. Эффект оказывали даже следовые количества активного пенициллина, оставшиеся в растительной массе.

Это привело к повсеместному использованию растительных отходов производства пенициллина в качестве корма для скота и, как следствие, к росту применения антибиотиков в промышленном сельском хозяйстве. Согласно некоторым оценкам, львиная доля производимых сегодня антибиотиков используется в сельском хозяйстве, но не для лечения животных, а с целью усиления их роста и снижения риска заболеваний[172]. Животных, потребляющих антибиотики с кормом, можно выращивать в более стесненных и тяжелых условиях. После 2000 года в Соединенных Штатах и других странах был введен ряд запретов на применение антибиотиков в животноводстве, но опасные формы устойчивости патогенных бактерий к антибиотикам уже возникли.

Резистентность к антибиотикам была документально отмечена вскоре после войны. Пенициллин и другие антибиотики оказывали эволюционное давление на бактерии и заставляли их приспосабливаться. Быстрой эволюции многих форм смертоносных бактерий, невосприимчивых к постоянно расширяющемуся арсеналу антибиотиков, способствовало чрезмерное употребление лекарств, ставшее привычкой для людей. Впрочем, клиническое применение антибиотиков сыграло менее важную роль в этом процессе, чем их использование в сельском хозяйстве.

Масштабные поиски новых антибиотиков в мире – сбор плесени, бактерий и грибов с почвы и растительных отходов – привели к открытию, а потом и к синтезу новых лекарств. Однако многие из них, как и пенициллин, со временем становятся менее эффективными, и некоторые специалисты предсказывают наступление постантибиотиковой эпохи, когда бактериальные инфекции, как в былые времена, станут уносить порядка 30 % человеческих жизней.

Аналогичное явление наблюдалось после 1940-х годов, когда ДДТ широко использовался для обработки сельскохозяйственных культур. Сопротивляемость насекомых ДДТ стала признанной проблемой фермеров уже к 1952 году. Каждое опрыскивание переживали лишь наиболее устойчивые особи насекомых, которые доминировали в следующем поколении. Немногие особи, по каким-то причинам пережившие воздействие ДДТ, вдруг оставались без конкурентов. Понадобилось всего несколько лет для появления резистентных видов.

Невероятно эффективный в борьбе с малярией во время войны и в уничтожении насекомых сразу после нее, ДДТ был действенным и важным техническим открытием. Производители хотели продавать ДДТ, а фермеры – пользоваться им. Распространившиеся в годы войны слухи о его эффективности и потенциальной возможности увеличить урожай соблазняли и зачаровывали. Однако ДДТ негативно влиял на окружающую среду в целом, и в 1950-х годах биологи начали писать об отрицательных последствиях его применения. Пытаясь уничтожить вредителей, фермеры заодно убивали полезных насекомых и прочих хищников, питавшихся вредителями: божьих коровок, птиц и змей. Гибель малиновок на заре применения ДДТ, предположительно, из-за поедания ими насекомых, отравленных инсектицидом, усугубила ситуацию.

В 1962 году Рейчел Карсон использовала ДДТ как пример причинения вреда окружающей среде научно-техническим прогрессом и неизбирательным применением пестицидов[173]. В конечном итоге Агентство по охране окружающей среды США, созданное в 1974 году, наложило строгие ограничения на применение ДДТ. В пропагандистском фильме 1947 года, который и сегодня можно посмотреть на YouTube, показан энтомолог, съедающий тарелку овсянки, щедро опрысканной ДДТ (я даю всем своим студентам задание посмотреть этот фильм), чтобы убедить зрителей в безвредности инсектицида. Поколению, приученному принимать эту технологию, пришлось научиться смотреть на нее другими глазами. Сегодня ограниченное использование ДДТ при высоком риске распространения малярии в общем одобряется и считается приемлемым, но повсеместная и неизбирательная обработка полей уже не является обычной практикой в Соединенных Штатах.

Создание и применение атомной бомбы имело самые катастрофические долгосрочные последствия. Вот что об этом сказал антрополог Джозеф Маско:

…К середине 1950-х годов образ разрушенного и горящего дома и города перестал быть чем-то порочным; он превратился в ключевой аспект государственного управления, научно-технической практики и участия в демократических процессах. В Соединенных Штатах в начале холодной войны гражданским долгом стало формирование в коллективном сознании картины, а временами театральное разыгрывание в рамках мероприятий «гражданской обороны» физического уничтожения национального государства[174].

Маско здесь показывает политические и культурные аспекты испытаний оружия во время холодной войны и вместе со многими другими учеными прослеживает долгосрочную катастрофу, ставшую следствием производства и испытания ядерного оружия. Это «огосударствление смерти», по его словам, выстраивало нацию путем «мысленного созерцания ядерных руин» и создавало новые отношения граждан и государства, опосредованные страхом ядерной войны[175].

Эти и многие другие примеры наводят на мысль, что мобилизация технического знания имела неоднозначные результаты. Она включала в себя сотрудничество самых разных институтов с очень несхожими культурами и приоритетами. Военная необходимость заставила сотрудничать даже конкурентов. Чрезвычайная ситуация в стране послужила основой для объединения частных предприятий, национальных лабораторий и государственных органов, руководивших мобилизацией. Руководству OSRD иногда удавалось совладать с сопутствовавшими мобилизации науки противоречиями между потенциальными прибылями и патриотизмом, секретностью и открытостью, независимостью и контролем, сиюминутными интересами и будущим, а также консервативными и очень рискованными стратегиями.

Подавляющая часть научных исследований, проводимых под контролем OSRD, осуществлялась гражданскими специалистами. Это был научный персонал, которому предоставлялась отсрочка от призыва. Участники проектов OSRD должны были не жертвовать своей жизнью на фронте, а совершать открытия для страны. Конечно, некоторые ученые, инженеры и медики работали на линии фронта или рядом с ней в разном качестве – как технические консультанты, руководители полевых испытаний и т. д., но их вклад понимался как технический.

Мастерская мобилизация науки, срежиссированная OSRD, показала, что научные услуги можно получать по требованию. Если у вас есть подходящие люди и достаточно денег, то вы получите все что угодно. Ученые и инженеры, работавшие с OSRD, создали великое множество полезных технологий – от радиолокатора до камуфляжа. Они доказали, что эксперты способны решать военные проблемы. Попутно наука была основательно милитаризована, что создало проблемы этического, нравственного и профессионального характера в научном сообществе после 1945 года.

5

Огонь, который невозможно забыть

Название этой главы я позаимствовала из книги рисунков людей, переживших атомную бомбардировку, первое англоязычное издание которой вышло в 1977 году. Выживших просили вспомнить, что сохранилось у них в памяти о моментах сразу после взрыва. Их потрясающие наброски и рисунки передают впечатления о бомбардировке через визуальные воспоминания и краткие описания того, что они видели и чувствовали, включая мучительную боль, отчаяние и надежду. В результате получилась ужасающая картина: трупы, пожары и люди, умирающие после атаки[176].

Эти произведения – один из способов, позволяющих понять переживания, которые занимают особое место в пространстве, времени и истории. В хронике технического развития, а также в обширном художественном и литературном наследии Хиросима и Нагасаки являются символом возможного будущего человечества. Эти города символичны в том смысле, что случившееся там может произойти где угодно. Такая возможность многократно прорабатывалась в науке, научной фантастике, кинематографии и планировании мероприятий национальной обороны, а также в посвященных бомбардировке работах в сфере исторических, политических и гуманитарных наук. То, каким это будущее представляется разным специалистам, зависит от их точки зрения. Значимые для них вопросы определяются тем, что, по их мнению, выявили, доказали или продемонстрировали эти два города. Ученые пытались получить знания одного рода, теоретики ВВС другого, а историки третьего. Когда японские эксперты представили публике собственные отчеты через 40 лет после бомбардировки, то описывали ущерб и страдания с точки зрения «всеобъемлющего стремления к миру»[177]. События в этих двух городах для них ясно говорили о том, что гонка вооружений холодной войны должна быть остановлена.

Важно признать, что, несмотря на уникальность оружия, процедуры оценки причиненных им разрушений были традиционными. С административной точки зрения с данными городами обошлись точно так же, как со всеми другими городами, подвергшимися бомбардировкам союзников, а атомные бомбы рассматривались так же, как любые другие военные технологии, которые испытывались в боевых условиях Второй мировой войны. Группе по изучению результатов стратегических бомбардировок (United States Strategic Bombing Survey, USSBS), созданной по приказу военного министра США Генри Стимсона в 1944 году, поручалось провести «научное исследование всех данных» о результатах применения технологий и стратегий бомбардировки в Европе и Тихоокеанском регионе. Исследование USSBS должно было помочь оценить «значение и потенциальные возможности военно-воздушных сил как инструмента военной стратегии для планирования развития ВВС США и выработки экономической политики в сфере национальной обороны»[178]. К июню 1945 года USSBS завершила полевую оценку применения стратегических бомбардировок в Германии. В ее состав к этому моменту входили более 500 гражданских и 300 военных аналитиков. Эти эксперты быстро переключили внимание на Японию.

Некоторые говорят, что два японских города были подвергнуты бомбардировкам в порядке эксперимента – обычно этим словом обозначается формальное и контролируемое тестирование гипотезы. На мой взгляд, если Хиросима и Нагасаки являлись экспериментами, то таковыми следует считать также Дрезден, Берлин, Гамбург и Токио. На всем протяжении этого исследования я исхожу из того, что сожженные и разбомбленные города с растерзанными человеческими телами были научными площадками для получения нового знания – в моей терминологии «косвенных данных» – и, безусловно, это относится к Хиросиме и Нагасаки. Эти два города находились в центре масштабных научных исследований японских и американских физиков, генетиков, психологов, ботаников, врачей и других экспертов. Наверное, в этой деятельности есть элементы научного метода и полевого эксперимента, но на практике сама война XX века была великим экспериментом, программой производства знания, где ущерб превратился в источник новых идей. Желание испытать оружие объединяло все бомбовые удары, и длинный список публикаций по исследованию бомбардировок наглядно демонстрирует практику сбора военных данных, не уникальную для этих двух городов. Взгляд на них как на богатые источники знания отражал общий процесс получения знаний на войне. Ущерб становился руководством по причинению большего ущерба (как нужно бомбить города в будущем) и обеспечению защиты (как другим городам и их жителям следует готовиться к ядерной войне).

Одни утверждают, что бомбы сбросили в силу расистских представлений о японцах (и что их ни при каких условиях не сбросили бы на Германию)[179], другие – что это был первый акт холодной войны, а не заключительное действие Второй мировой[180], третьи – что это приблизило окончание войны и спасло много солдат союзников[181], а четвертые характеризуют случившееся как ненужное и беспрецедентно жестокое действие (в отличие, видимо, от применения зажигательных бомб и ковровых бомбардировок)[182]. Объяснения можно разделить на широкие категории: ортодоксальную (окончание войны), реалистическую (не более жестокая мера, чем другие бомбардировочные кампании), ревизионистскую (запугивание Советского Союза), «фанатичную» (проявление технологического фанатизма) и синтетическую (завершение войны, устрашение Советов и оправдание расходов в размере $2 млрд на атомные бомбы). Военный министр Генри Стимсон сформулировал самую ортодоксальную версию в своем эссе-оправдании 1947 года «Решение о применении атомной бомбы». Это эссе, опубликованное в Harper's Magazine, в действительности было написано Макджорджем Банди (отец Банди был при Стимсоне помощником госсекретаря) и одобрено другими сторонниками защиты этого решения. Оно представляло собой консенсусный документ, в котором делались заявления, не подтверждаемые архивными или серьезными историческими материалами[183]. Между тем физик Патрик Блэкетт отстаивал ревизионистский взгляд, в соответствии с которым бомбардировка была не концом Второй мировой войны, а началом холодной войны[184].

Возможно, пересмотр требования о безоговорочной капитуляции с учетом гарантий безопасности императора изменил бы ситуацию, но, несмотря на поддержку заместителя госсекретаря Джозефа Грю, хорошо знавшего Японию, и военного министра Генри Стимсона, он так и не был реализован. Альтернативы вроде небоевой демонстрации бомбы никогда всерьез не рассматривались Трумэном и его окружением (они опасались, что это не сработает и отсутствие реального эффекта придаст храбрости японцам). Союзники могли также продолжать убеждать сторонников мирных переговоров в Японии. В июле 1945 года Грю публично объявил, что Япония, судя по всему, пытается предложить план капитуляции. Однако самые доверенные советники Трумэна, особенно новый госсекретарь Джеймс Бирнс, считали, что применение бомбы обеспечит Соединенным Штатам господствующее положение по окончании войны[185]. Не исключено, что Трумэн не видел ни одной веской причины не применять бомбу. Японские города уже горели. К 1945 году в уничтожении городов не было ничего из ряда вон выходящего. Контроль Японии без участия Советов являлся одной из критических целей (несколько месяцев оккупации Германии вместе с Советским Союзом показали, насколько нежелательно делить с ним Японию). Второй целью было быстрое завершение войны: солдаты союзников умирали каждый день.

Нельзя утверждать, что гонки вооружений после 1945 года удалось бы избежать, если бы ядерное оружие не было применено. Ясно, однако, что его боевое использование подстегнуло решимость Советского Союза быстро создать собственную бомбу и что ядерные испытания в атмосфере усилили международную напряженность и загрязнение суши, океана и всего живого[186]. Углерод-14 – радиоактивный изотоп этого элемента, играющего важнейшую роль в жизни на Земле, образуется лишь при взрывах атомных бомб. В результате испытаний ядерного оружия в 1950-е годы углерода-14 образовалось так много, что он до сих пор содержится в организме каждого человека и, разумеется, в экосистемах всего мира, включая самые отдаленные уголки Амазонии[187]. Ребенок, родившийся в 2019 году, несет в своем организме углерод-14, оставшийся со времен испытаний ядерного оружия в атмосфере. Он безопасен с медицинской точки зрения, однако служит свидетельством долгосрочного загрязнения нашей планеты.

К августу 1945 года Токио уже много месяцев бомбили зажигательными бомбами с катастрофическими последствиями для людей и экономики. Промышленное производство в Японии было уничтожено. Согласно отчету USSBS 1946 года, «большинство нефтеперерабатывающих заводов не получало нефти, а алюминиевые заводы – бокситов, у сталелитейного производства не было руды и кокса, а у оружейного – стали и алюминия. Японская экономика по большому счету получила двойной удар из-за прекращения импорта и воздушных налетов»[188]. Советские войска были близки к тому, чтобы подключиться к участию в войне на Тихом океане согласно обещанию, данному Сталиным в Ялте несколькими месяцами ранее. Участие Советов должно было стать решающим моментом в принуждении Японии к капитуляции, но присутствия советских войск в Японии никто не желал.

В совокупности эти факторы придавали смысл атомной бомбардировке 6 и 9 августа 1945 года, хотя, как подчеркнул Майкл Гордин, в первом и втором случае мотивы были очень разными. Бомбардировка Хиросимы носила стратегический характер. Нагасаки бомбили потому, что имелась вторая бомба, а погода ухудшалась и надо было пользоваться моментом. Ее сбросили без дополнительных консультаций с Вашингтоном и какого-либо стратегического расчета, тщательного анализа и обдумывания. По мнению некоторых специалистов, если бомбардировку Хиросимы можно было оправдать военными и дипломатическими соображениями, то бомбардировку Нагасаки нет[189].

Словами невозможно описать хаос, воцарившийся в этих двух городах в августе 1945 года. Выжившие лишились близких, домов, бизнеса. «Потребители» атомной бомбы – конечные потребители – это убитые и раненые при бомбардировке. По оценкам, в Хиросиме было найдено и по большей части предано огню 48 000 тел, еще 14 000 не удалось обнаружить. В первые недели умерли еще 9000 человек, и минимальное число убитых превысило 78 000. К 1946 году это число выросло до 151 042 человек. Выжившие страдали от немедленных и долгосрочных последствий бомбардировки[190].

Япония капитулировала в середине августа. Сегодня большинство серьезных ученых считают, что вступление Советов в войну на той же неделе, когда были сброшены бомбы, стало решающим фактором, приведшим к капитуляции. Расхожее представление, будто атомные бомбы положили конец войне, было создано теми, кто отвечал за их применение. Архивные документы для внутреннего пользования как в Японии, так и в Соединенных Штатах, внимательно изученные Хасегавой, доказывают, что подключение Советского Союза к военным действиям было более важным для приближенных императора в Токио[191].

Спустя 70 с лишним лет Хиросима и Нагасаки остаются единственными городами, испытавшими ядерный удар в военное время, а Соединенные Штаты – до сих пор единственная страна, применившая атомное оружие в объявленной войне. Если бы на эти два города сбрасывали зажигательные бомбы, как практически на каждый город в Японии, их названия ничего бы не символизировали. Они были бы сожжены и уничтожены так же, как Токио, Иокогама, Ивакуни, Нагоя, Кобэ, Мацуяма и Осака. Однако они стали символами едва ли не разрыва времен.

Эту главу я посвящаю вопросу о том, что стали значить эти два города после того, как подверглись бомбардировке. Я рассматриваю действия американских и союзнических властей, а позднее японских ученых по извлечению знания и уроков из уничтожения двух городов. Речь пойдет о том, как ущерб стал научным ресурсом, релевантным для широкого спектра рисков и задач. Те, кто изучал произошедшее в Хиросиме и Нагасаки, выбирали, на что обращать внимание и описывать как проблему, а на что закрывать глаза. USSBS осенью 1945 года сосредоточилась на том, что эти два города могут сказать о будущей ценности военно-воздушных сил. Инженерный округ Манхэттен (MED) интересовали воздействие энергии, высвободившейся при взрыве бомб, и физический ущерб, причиненный ударной волной, радиацией и огнем. В отчете MED неоднократно подчеркивалось, как хорошо физики сделали свою работу. Специалисты в области медицины сначала в составе Объединенной комиссии, затем Комиссии по изучению последствий атомных взрывов составили отчеты о том, когда и от каких причин погибали люди, и начали изучать долгосрочные генетические последствия среди потомков выживших. Даже в XXI веке эксперты Фонда исследования радиационных эффектов продолжают штудировать данные об этих городах с целью оценки рисков радиации для населения. Когда японские ученые осмыслили последствия бомбардировок, то обнаружили свидетельства бесчеловечности союзников. Вместо выводов относительно применения авиации и использования науки в военных целях или будущего биологического риска они увидели нравственный кризис, вызванный наукой.

Таким образом, эксперты из разных областей занимались анализом ущерба, причиненного атомными бомбардировками. Физики воспроизводили бомбардировки в пустыне Невада для расчета доз радиации. Психологи изучали эмоциональную реакцию выживших. Генетики искали биологические изменения у потомков, выживших через десятилетия после бомбардировок.

Военная технология превратила эти два города в площадки для проверки истинности множества идей и предположений. Они стали источниками информации для прогнозирования, оценки риска и, пожалуй, даже для предсказания будущего. Что видела та или иная группа, определялось ее приоритетами.

В отдельно взятом исследовании невероятно трудно охватить все события в этих двух городах, и я исхожу из того, что вряд ли это нужно делать. На мой взгляд, прослеживание процесса избирательного изучения тех или иных аспектов позволяет достаточно хорошо осветить практику, имеющую универсальную значимость для понимания систем технического знания. Почему мы знаем то, что знаем? Можно утверждать, что в августе 1945 года Хиросима и Нагасаки стали экспериментальными городами, независимо от намерений тех, кто сбросил бомбы. Они стали тестовыми площадками и испытательными полигонами. Их уничтожение можно было задокументировать, изучить, оценить количественно и экстраполировать на другие условия. Косвенные данные, которые они принесли, можно было использовать как руководство при планировании развития городской среды в Соединенных Штатах, на них можно было ссылаться в протестах против гонки вооружений или в обосновании самостоятельности ВВС как вида вооруженных сил. Последствия для выживших можно было использовать для расчетов воздействия радиации на людей – как мгновенного, так и долгосрочного, причем не только для переживших бомбардировку, а для всех, кто подвергается воздействию радиации: рабочих, медиков, пациентов и жертв будущих катастроф или ядерных атак. Эти города можно было использовать даже для моделирования будущих ядерных войн, планирования нападения и обороны.

Когда Хиросиму и Нагасаки изучали военные эксперты, занимающиеся вопросами применения ВВС, они предвидели дебаты на тему соперничества разных родов войск и технологического превосходства.

Группа USSBS, созданная военным министром Генри Стимсоном в 1944 году, должна была документировать результаты воздушной войны, которая в то время шла в Европе и на Тихом океане. Они могли пригодиться при планировании авианалетов, а также при оценке эффективности военно-воздушных сил. До момента завершения своей работы 8 октября 1947 года группа опубликовала 208 отчетов о последствиях применения авиации союзников в Германии и 108 отчетов о Японии, как совсем коротких, на 12–13 страницах, так и объемом 337 страниц. Таким образом, USSBS выпустила 316 отчетов, документировавших события в Европе и Тихоокеанском регионе. В случае Японии они содержали данные об угле и металлах, производстве музыкальных инструментов, компании Mitsubishi Heavy Industries, моральном состоянии, электроэнергии, уровне жизни, результатах бомбардировок и операциях на каждом острове, где велись боевые действия. Достаточно посмотреть лишь на масштабы работы в Японии, и становится ясно, что вся страна после войны была источником критически значимых знаний разного рода. Неудивительно, что во главе USSBS стоял Франклин Д'Олье, президент Prudential Insurance, а само исследование являлось, по мнению Питера Галисона, «крупнейшей в истории программой оценки ущерба»[192]. В число участников исследования входили канадский экономист Джон Кеннет Гэлбрейт, бизнесмен (позднее занимавшийся оборонным планированием) Пол Нитце и химик-исследователь Монро Спэгт, впоследствии возглавивший Shell Oil. В совокупности отчеты, созданные этой группой, ясно показывают, как американские чиновники представляли Японию, как понимали войну и видели будущие отношения с этой страной.

О военных действиях в Тихоокеанском регионе USSBS представила три отчета, с которыми был ознакомлен Трумэн. Это 32-страничный «Итоговый отчет (война на Тихом океане)» и две аналитические справки «Борьба Японии за завершение войны» на 36 страницах (о капитуляции) и «Последствия применения атомных бомб в Хиросиме и Нагасаки» на 43 страницах (на которой я сосредоточиваюсь) – все три документа датированы 1946 годом[193]. Я также рассматриваю один из отчетов о медицинских аспектах бомбардировок, 86-страничный документ «Воздействие применения атомных бомб на службы здравоохранения и медицинской помощи в Хиросиме и Нагасаки» 1947 года, два специализированных отчета подразделения оценки физического ущерба (оба значительно объемнее) – трехтомник «Последствия применения атомной бомбы в Хиросиме, Япония» 1947 года (том 1: 115 с., том 2: 630 с., том 3: 336 с.) и трехтомник «Последствия применения атомной бомбы в Нагасаки, Япония» (том 1: 417 с., том 2: 348 с., том 3: 265 с.). Я привожу все эти детали, поскольку они позволяют оценить охват и глубину отчетов, а также их потенциал для понимания важнейшего момента мировой истории.

Группа исследователей, работавшая в Японии осенью 1945 года, включала 300 гражданских специалистов разного профиля, 350 офицеров и 500 рядовых из сухопутных сил (60 %) и флота (40 %). В сентябре 1945 года эта группа, штаб-квартира которой разместилась в Токио, начала реконструировать картину экономики, военного планирования и общественной жизни воюющей Японии. Одной из целей было понимание того, какие условия заставят принять безоговорочную капитуляцию, другой – оценка состояния здоровья и морального духа гражданского населения в условиях оккупации силами союзников.

Персонал USSBS допросил более 700 представителей вооруженных сил, государственных ведомств и промышленности Японии. Кроме того, он обнаружил и перевел множество документов, которые были переданы для постоянного хранения в архивы Соединенных Штатов (это одна из причин того, что исторические исследования послевоенной Японии иногда опираются на американские архивы). Во многих отчетах японские подходы и методы сравнивались с американскими. Эксперты сопоставляли строительные нормы, плотность населения в городских центрах и т. д. Итоговый отчет о бомбардировках завершался рассмотрением вопроса о том, как информацию о двух японских городах можно использовать для прогнозирования последствий атомных бомбардировок городов в Соединенных Штатах.

В реальности многие факты, собранные в исследовании, оценивались с точки зрения их актуальности для населения США. Японские города могли дать Соединенным Штатам много ценных уроков. Оценка возможных последствий ядерных ударов по американским городам

почти неизбежно занимала тех, кто обследовал руины Хиросимы и Нагасаки. Их выводы не так надежны, как факты, приведенные в предшествующих разделах, вследствие чего они представлены отдельно. Однако они не менее важны и имеют не меньший вес[194].

Инженеры сравнивали строительные нормы и правила Японии и США; оценщики вычисляли последствия аналогичного удара для Нью-Йорка, Вашингтона, Чикаго, Детройта и Сан-Франциско. В целом они приходили к выводу, что здания американских городов не выдержали бы атомной бомбардировки. В 1946 году плотность населения Манхэттена днем, когда все находились на рабочих местах, составляла 145 000 человек на квадратную милю и была самой высокой в стране. Для сравнения: в предвоенной Хиросиме этот показатель достигал 12 750 человек, а в Нагасаки – всего 7000 человек. «Уровни потерь в Хиросиме и Нагасаки, экстраполированные на население Манхэттена, Бруклина и Бронкса, приводили к мрачному выводу»[195].

Решение, в соответствии с выводом исследовательской группы, виделось в разукрупнении больших городов Соединенных Штатов (впоследствии это привело к созданию сети федеральных автомагистралей). Следовало рассредоточить промышленные предприятия и объекты здравоохранения, построить бомбоубежища, разработать планы эвакуации и отрепетировать их реализацию. Страна должна была организовать экономическую, транспортную и административную жизнь так, чтобы единичная или небольшая серия атак не могла парализовать «национальный организм». Американские города могли перенести ядерную атаку с «минимальными жертвами и разрушениями», если заранее подготовить к ней граждан и городские центры. «Поскольку современная наука может служить обороне с тем же успехом, что и нападению, есть основания надеяться на совершенствование приемов защиты. Вместе с тем даже средства защиты и бдительность не могут служить идеальной защитой от неожиданной атаки в условиях неограниченного выбора целей, доступных противнику с учетом дальности и скорости современных видов вооружения»[196].

Все эти теории строились в то время, когда Соединенные Штаты были единственной страной, имеющей атомную бомбу. Многие представители власти в США полагали, что СССР получит атомную бомбу не раньше, чем через пять лет (в действительности на это потребовалось чуть более трех лет). Некоторые хорошо информированные посвященные лица даже считали, что возможности Советов в области ядерного оружия еще много десятилетий будут отставать от американских. Американские военные и дипломаты много рассуждали о ядерном уничтожении, когда США обладали полной монополией на это оружие и им не грозила, как сегодня, опасность моментального ответного удара. Их умозаключения служили обоснованием для политики и методов, пока не имевших критической значимости.

В цикле исследований результатов работы USSBS как в Германии, так и в Японии историк Джан Пери Джентиле предположил, что отчеты в той же мере касались организации вооруженных сил США, в какой и нового оружия. Отчеты должны были на определенном уровне решать вопрос заслуг. Какие службы и технологии в действительности обеспечили победу? В разных отчетах фигурировали разные данные, и их авторы выбирали, что включить в документ, а что нет. По мнению историка, в определенном смысле исследование бомбардировок Японии сделало атомную бомбу нормой, словно она была такой же, как и любая другая бомба. Любое утверждение на эту тему имело последствия: если на самом деле морская блокада сокрушила экономику Японии, а бомбардировки были второстепенными, значит, войну выиграли ВМС.

Для руководства сухопутных сил придание атомной бомбе слишком большого значения также представляло проблему. Представители армейской авиации хотели выделения ВВС из состава армии как отдельного вида вооруженных сил (что и произошло в 1947 году). Для бомбардировки Хиросимы и Нагасаки понадобилось всего два бомбардировщика – по одному на город – для транспортировки бомб. Каждая миссия также включала два самолета поддержки (для наблюдения и инструментального контроля), хотя один из бомбардировщиков поддержки, участвовавших в налете на Нагасаки, сбился с курса и так и не оказался над городом. Для миссий потребовалось максимум шесть самолетов. Технически применение атомной бомбы являлось примером использования военно-воздушных сил, но это были очень скромные силы по сравнению с налетами тысяч бомбардировщиков на европейском театре военных действий, да и в Японии до атомных бомбардировок. Таким образом, и у ВМС, и у авиации сухопутных сил имелись законные причины минимизировать роль атомной бомбы в окончании войны. Ни одному из этих видов вооруженных сил не импонировала мысль отдать заслугу атомным бомбам.

Тщательно изучив часто цитируемый раздел одного из отчетов, Джентиле пришел к выводу, что историки упускают из виду причины, обусловившие характер аргументации. Теоретическое предположение одного из отчетов USSBS, что «Япония капитулировала бы, даже если бы атомные бомбы не были сброшены, даже если бы Россия не вступила в войну и даже если бы не планировалось вторжение», похоже, сделано именно из-за спора о заслугах. К весне 1946 года, когда готовились отчеты, военное руководство не хотело, чтобы Советскому Союзу досталась заслуга в окончании войны (поэтому и было заявлено, что вступление России в войну не играло роли). Верхушку союзников не привлекала и идея совместной с Советами оккупации Японии, которую могла бы оправдать эта заслуга. Позднее историки, например Хасегава[197], отметили решающее воздействие вступления Советов в войну на лиц, принимающих решения в Японии, но USSBS в 1946 году было ни к чему вспоминать о Советской армии. Если же полностью приписать успех всего двум точечно примененным атомным бомбам, это означало бы, что предшествующие стратегии использования воздушных сил – массированные авианалеты и бомбардировки зажигательными бомбами – были неэффективны. Действительно, такое обвинение на тот момент уже просматривалось в отчете об экономическом эффекте применения ВВС в Германии, принадлежавшему Джону Кеннету Гэлбрейту, по словам которого военно-воздушные силы не оказали никакого влияния на экономику Германии. На взгляд Джентиле, любое утверждение относительно эффективности военной технологии следует понимать (в определенной мере) как обоснование будущих инвестиций и приоритетов[198].

В завершающем анализе авторы итогового отчета исследования о применении атомной бомбы отметили, что при выполнении работ у полевых исследователей в Японии постоянно возникал вопрос: «Что, если бы целью бомбардировки стал американский город?» Они отмечали, что все крупные фабрики в Хиросиме находились на периферии города и избежали серьезного ущерба. В Нагасаки заводы, расположенные в долине, где взорвалась бомба, были серьезно разрушены. Однако единственная бомба ни при каких обстоятельствах не смогла бы уничтожить все промышленные объекты ни в одном из этих городов, поскольку они были разбросаны на большой территории, и авторы исследования предлагали следовать политике рассредоточения в США. «Аналогичную угрозу в американских городах снижает в той или иной степени территориальное зонирование. Хотя перепланировку и частичное рассредоточение национальных центров деятельности осуществить трудно, это тот идеал с социальной и военной точки зрения, практическим шагом в направлении которого будет принятие соответствующей политики»[199].

В конце отчета – интригующий поворот! – звучит призыв к миру.

Одним из базовых принципов нашей государственной политики неизменно является сохранение мира. С учетом наших идеалов справедливости при мирном освоении ресурсов эта непредвзятая политика подкрепляется очевидным отсутствием выигрышей от войны даже в случае победы. Не существует более убедительных аргументов за мир и международного сотрудничества, чем картина опустошения Хиросимы и Нагасаки. Наша страна, разработавшая и применившая это жуткое оружие, обязана, и ни один американец не должен уклоняться от этой обязанности, возглавить разработку и реализацию международных гарантий и мер контроля, которые предотвратят его применение в будущем[200].

Это заключительный абзац документа, почти полностью посвященного получению знания о том, какую выгоду могут принести атомные бомбы в будущей войне.

Летом 1946 года Инженерный округ Манхэттен (MED), который впоследствии превратился в систему национальных лабораторий под контролем вновь созданной Комиссии по атомной энергии, опубликовал собственный отчет о бомбардировках и сделанных из них выводах. Очевидно, главным автором этого отчета был генерал Гровс, хотя формально проект возглавлял бригадный генерал Томас Фаррелл. Независимо от того, кто его писал, он отражал точку зрения Гровса.

Для MED ценность ВМС, сухопутных или военно-воздушных сил не имела значения. Важно было привести доказательство того, что Инженерный округ Манхэттен был прав, надо думать, во всем. Отчет MED «Атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки», опубликованный в июне 1946 года, называл атомную бомбу «величайшим научным достижением в истории». Заслугу в окончании войны он полностью приписывал бомбе. После всего 16 дней полевой работы в Нагасаки и четырех дней в Хиросиме команда пришла к выводу, что в обоих городах совершенно нет остаточной радиации, что ее никогда и не было и что радиация никак не сказалась на здоровье людей, появившихся или оказывавших гуманитарную помощь в этих городах вскоре после взрывов (это и сейчас, в 2019 году, спорный вопрос).

Отчет MED также утверждал, что атомные бомбы были взорваны в самых правильных местах, что были правильно выбраны высоты, а также что MED точно спрогнозировал время, когда бомбы будут готовы, и предложил идеальный «во всех деталях» план атаки. С точки зрения этой группы, японские города доказали обоснованность ее труда: отчет MED поражает своим явно пропагандистским характером. И косвенно, и прямо он оправдывает применение атомной бомбы, сводит к минимуму последствия радиации, подчеркивает военное значение Хиросимы и Нагасаки и восхваляет точность и проницательность своего планирования и прогнозов.

«Бомбы дали эффект, в точности соответствующий расчетам» и «были сброшены в таких местах, где причинили больший ущерб, чем в любой альтернативной точке в каждом из двух городов». Научные предположения о том, сколько времени уйдет на создание бомбы, были «верными», и, несмотря на сложность, работа – «почти бесконечное количество научных и инженерных разработок и испытаний» – завершилась в соответствии с ожиданиями. Среди экспертов, помогавших «выбрать цели», были математики, физики и метеорологи (но никого, кто понимал особенности японской истории, городской среды или общественной жизни). Цели выбрались с расчетом оказать «наибольшее военное воздействие на японский народ» (хотя большинство японских городов и так подвергалось массированным бомбардировкам). MED, как следовало из отчета, хотел также создать огненный смерч и выбирал соответствующие города: «Цели должны были иметь высокую долю тесно стоящих каркасных зданий и других строений, наиболее уязвимых для ударной волны и огня». Хиросиме отдавалось особое предпочтение вследствие «небольших деревянных мастерских, расположенных среди традиционных японских домов», и множества деревянных промышленных объектов, «чрезвычайно уязвимых для огня». В отчете подчеркивалось, что команда MED знала о возникновении огненного смерча заранее, «за несколько месяцев до проведения первого испытания», благодаря расчетам физика Ханса Бете.

Впрочем, авторов отчета MED, похоже, огорчило, что некоторые здания из железобетона в центре Хиросимы не обрушились. Это обстоятельство грозило поставить под вопрос мощность атомных бомб и даже качество планирования MED. «Ряд железобетонных зданий оказался намного прочнее, чем требуется по американским стандартам, вследствие риска землетрясений в Японии. Именно этим объясняется тот факт, что каркас некоторых зданий, находившихся довольно близко к эпицентру… уцелел». Некоторые мосты в Хиросиме также не рухнули, что авторы исследования пытались объяснить высотой, на которой произошел взрыв.

В отчете яростно отрицались утверждения некоторых японских экспертов, что «ударная волна такого же характера, как и при обычных взрывах», вызывала ужасающие физические повреждения вроде вывороченных внутренностей и глаз[201]. Подобное могло случиться, но не по причине взрыва: «Подобные результаты в действительности нельзя объяснить воздействием одной только ударной волны»[202]. Опровергалось также утверждение японцев о том, что в пострадавших городах сохранилась остаточная радиация. Наличие остаточной радиации неоднократно отрицалось. Все потери вследствие радиации, заявлялось в отчете, произошли в первую секунду после взрыва бомбы. Излучение рассеянных продуктов деления после бомбардировок и наведенная радиоактивность объектов вблизи центра взрыва «как было однозначно доказано, не вызвали гибели людей»[203]. Неясно, как это можно было доказать в 1946 году, поскольку медицинские исследования того времени не отличались организованностью и никто систематически не занимался контролем здоровья лиц, первыми оказавшихся в пострадавших городах или занимавшихся там спасательными работами. Не было и понимания долгосрочных последствий воздействия малых доз радиации.

В отличие от USSBS, MED с уверенностью заключал, что именно атомная бомба положила конец войне. «Не только атомная бомба принесла победу в войне против Японии, но она, безусловно, закончила ее, сохранив тысячи жизней союзников, которые были бы потеряны при вторжении в Японию». Приписывая эту заслугу команде MED и атомной бомбе, отчет оправдывал все, что делал MED.

Надо полагать, что превознесение собственной мудрости и прозорливости – норма для официального отчета любой организации. Однако отчет MED также проливает свет на то, какие аспекты бомбардировок внушали наибольшие опасения лицам, отвечавшим за создание атомных бомб. Они чувствовали моральную ответственность – не прошло и нескольких недель, как развернулись жаркие споры журналистов и теологов по поводу обоснованности атомных бомбардировок. Через восемь дней после бомбардировки Нагасаки, 17 августа, в U. S. News появился критический очерк, а The New York Times сообщила 20 августа, что коалиция религиозных лидеров протестует против решения Трумэна. В рубрике писем в редакцию местных газет по всем Соединенным Штатам замелькали гневные послания. Как минимум у части граждан США решение применить атомные бомбы сразу же вызвало тревогу. Тем не менее авторы отчета MED решительно заявляли, что все пошло именно так, как следовало[204].

У медиков и биологов, однако, была совершенно другая точка зрения. В двух пострадавших городах необходимо было организовать долгосрочный сбор медицинской, биологической и репродуктивной информации. Выжившие были биомаркерами будущих популяций, подвергнутых действию радиации. Как сказал в 1956 году один административный работник, участвовавший в исследованиях, они были «самыми важными из ныне живущих людей». Под этим он подразумевал, что их страдания могли стать ресурсом для управления новым миром радиационной опасности. Они были первопроходцами, и после такого полномасштабного медийного события, как операция «Перекресток», – тихоокеанских испытаний ядерного оружия в 1946 году – пережитое ими стало значимым для каждого человека в любой точке мира[205].

Медицинские осмотры начались в сентябре 1945 года (силами Объединенной комиссии), продолжились после создания Комиссии по изучению последствий атомных взрывов в 1947 году и проводятся до сих пор силами Фонда исследования радиационных эффектов (Radiation Effects Research Fund, RERF). Ученые изучали состояние людей, подвергшихся действию радиации при взрывах двух атомных бомб в 1945 году, и в момент подготовки этой книги к изданию. Некоторые из участников полагают, что RERF продолжит исследование даже после того, как уйдут из жизни все выжившие, которым сегодня 70 лет и больше.

Подобно работам USSBS и MED, исследования Объединенной комиссии и пришедшей ей на смену Комиссии по изучению последствий атомных взрывов были ориентированы на будущее и предназначались для использования в планировании оборонных и военных мероприятий в Соединенных Штатах. За многие годы они выпустили тысячи научных статей и собрали больше миллиона биологических образцов, которые и сейчас находятся в хранилище биоматериалов в Хиросиме. За минувшие десятилетия эти исследования стали ресурсом для оценки радиационной опасности после аварий на АЭС «Три-Майл-Айленд», в Чернобыле и Фукусиме. Они также способствовали признанию того, что низкие дозы радиации, получаемые при обычных медицинских процедурах, могут нести риск. Исследования переживших атомную бомбардировку первоначально проводились под контролем Соединенных Штатов. После 1975 года Комиссия по изучению последствий атомных взрывов была переименована в Фонд исследования радиационных эффектов и стала совместно финансируемым проектом Японии и США.

Выжившие в Японии лишились родных, домов, бизнеса и здоровья. Они подвергались социальной дискриминации в родной стране, считаясь непригодными для договорных браков. Многие из них были покрыты шрамами и рубцами, служившими приметами нездоровья и возможных генетических нарушений.

В 1928 году генетик Герман Мёллер обнаружил мутагенное влияние рентгеновских лучей на дрозофил, а генетик Льюис Стадлер – аналогичные последствия для ячменя и кукурузы. Вместе с последующими исследованиями многих других ученых эти открытия подтвердили, что радиация вызывает повреждения в генах. Мёллер получил Нобелевскую премию в 1946 году – в год проведения операции «Перекресток», – когда последствия воздействия радиации вызвали новый всплеск интереса. Возможность рождения у переживших атомные бомбардировки детей с мутациями почти сразу же стала частью послевоенного планирования оккупации Японии.

Проектом изучения генетических последствий у выживших руководил генетик Мичиганского университета Джеймс Нил. Работа его команды, включавшей Уильяма Шулла и десятки японских врачей, медсестер и акушерок, первоначально считалась самой важной в Комиссии по изучению последствий атомных взрывов. Однако генетические эффекты так и не были задокументированы. Большую часть своей жизни, вплоть до кончины в 2000 году, Джеймс Нил искал генетические последствия у потомства переживших бомбардировку, но, несмотря на все достижения современной молекулярной генетики, они оставались нерегистрируемыми на статистически значимом уровне. В 1991 году, после почти 50 лет исследований, Нил и его соавтор Уильям Шулл задались вопросом, «не имеют ли они дело всего лишь с шумом в системе», пытаясь вычислить двойную дозу для генетических мутаций[206]. В обобщении результатов от 2006 года говорилось, что генетические последствия не были выявлены, несмотря на почти шесть десятилетий анализа врожденных дефектов (включая неблагоприятный исход беременности, нарушения формирования плода, мертворождения и перинатальные смерти), хромосомных аберраций и изменения белков плазмы и эритроцитов, а также эпидемиологическое исследование смертности (по любым причинам) и случаев развития раковых заболеваний (данное исследование продолжается и в наши дни). Даже методы молекулярной биологии и базы данных по человеческому геному не позволили выявить эти последствия, хотя влияние радиации на гены легко прослеживается у лабораторных мышей и мух, и принято считать, что они должны быть и у выживших. Изначальная цель картирования человеческого генома, начатого министерством энергетики, чьим предшественником была Комиссия по атомной энергии, заключалась в выяснении, какое воздействие радиация оказала на людей, переживших атомную бомбардировку. Однако последствия для генов остаются неуловимыми. Многие ученые считают, что они имеются, но их трудно обнаружить, отчасти потому, что репродукцией человека невозможно манипулировать так же, как в случае мух или мышей.

Таким образом, исследования в области биомедицины в Хиросиме и Нагасаки были ориентированы на предсказание биологического выживания человека. Города стали источником клинических данных, материалов аутопсии и младенцев, на которых можно было наблюдать генетические последствия. Хранение биологических материалов, взятых у выживших, иногда кажется обязательным, хотя его цели вызывают вопросы. Японские специалисты сохраняли зубы, образцы крови и опухоли выживших по причинам, временами чуть ли не духовным и философским. Биологические образцы являлись своего рода талисманом от реализации риска. Собранные в ходе биомедицинских исследований в эпицентре ядерного взрыва образцы несут следы воздействия энергии, которая угрожает будущему человечества. Эти следы можно использовать для дозиметрии (определения полученных доз гамма– и нейтронного излучения по зубной эмали), оценки риска развития раковых заболеваний и решения проблем растущей потребности в энергии по всему миру. Сухие технические отчеты о генетических данных вряд ли помогут держать под контролем «судьбу человечества». В спектре электронного парамагнитного резонанса зубной эмали неразрывно сплелись смерть, кара божья, небеса и ад[207].

Уникальная ценность того, что остается от выживших, – постоянная тема научных построений. «Понимание воздействия радиации на человеческий геном остается важной задачей, и у RERF имеются ценные биообразцы, которые помогут человечеству узнать, насколько геном восприимчив к радиации и в какой мере генетическая изменчивость сказывается на передаче последствий облучения другим поколениям» – гласит отчет 2012 года о банке биологических образцов RERF. Ценные биообразцы позволяют вести эпидемиологические исследования без конца, открывают возможность изучать выживших вечно. RERF строит планы на следующие 20 лет. «Через 20 лет практически никого из выживших уже не будет на свете. Означает ли это конец RERF? – сказал директор фонда по научной работе Оцура Нива журналисту в 2015 году. – Нет. Мы намерены продолжать работу, делать что-то для следующего поколения»[208].

И организация, и данные воспринимаются как вечные.

Хиросима и Нагасаки были уничтожены и поэтому стали бесценными. Ущерб, причиненный им, превратился в научный, политический и организационный ресурс, собрание косвенных данных, созданных неуправляемым насилием. Бомбардировщик заходит на цель вовсе не для того, чтобы получать знания в ходе контролируемого эксперимента. Подобные события – противоположность контролируемым. Тем не менее руины городов как в Германии, так и в Японии стали критически важными испытательными полигонами. Разные группы исследователей преследовали в Хиросиме и Нагасаки разные цели – подтвердить значимость военно-воздушных сил, подчеркнуть свою роль в создании бомбы или оценить последствия медицинского характера – и выбирали из обилия эффектов нужные данные.

Как ни странно, из этих официальных отчетов выпали систематические попытки понять социальные и психологические последствия бомбардировок. Сначала специалисты союзников, большинство из которых почти ничего не знали о Японии, придерживались убеждения, что японцы – сплошь стоики, а их психология настолько отличается от психологии других потенциальных жертв атомной бомбы (то есть жителей Соединенных Штатов), что социальные и психологические исследования будут бесполезными, неприменимыми к другим местам. Если физические данные о зданиях и железнодорожных линиях могли использоваться в политике и науке, а данные об организмах, выживших после атомного взрыва, могли быть релевантными для всех людей, то психологические и социальные наблюдения, очевидно, не рассматривались союзниками как пригодные для обобщения или переноса.

Например, сотрудники Комиссии по изучению последствий атомных взрывов сосредоточились исключительно на биологических последствиях. Они не занимались социальными и психологическими последствиями, хотя видели их повсюду. Даже физики из MED отметили в своем отчете, что «атомный взрыв почти полностью уничтожил Хиросиму как город… даже если здания и сооружения не были бы разрушены, нормальная городская жизнь все равно бы полностью прекратилась». Факт социальной травмы был известен, наблюдаем и признан, но руководители и ученые США не сразу разглядели в нем ресурс для создания нового знания о психологическом и социальном воздействии травмы.

Хотя социальные науки играли не последнюю роль в мобилизации страны в военное время, а оккупационные власти активно руководствовались результатами «кабинетного исследования» антрополога Рут Бенедикт из ее книги «Хризантема и меч» (написанной без проведения работы в Японии), они, за исключением экономики, не были привлечены к послевоенным исследованиям атомной бомбы. У меня имеется несколько предварительных теорий, объясняющих этот факт, на основе переписки и официальных документов Комиссии по изучению последствий атомных взрывов. В них японский менталитет (в отличие от японской плоти) изображается как не имеющий ничего общего с американским и даже советским. Американские специалисты считали, что биологические данные японцев, пострадавших от атомной бомбардировки, применимы к другим популяциям, но в психологическом отношении японцы не похожи на остальных людей и не могут служить полезным ресурсом для исследования. Я не могу сказать, в какой мере такая предпосылка соответствует действительности, но она, несомненно, сыграла свою роль. Подразделение USSBS по изучению морального духа на тихоокеанском театре военных действий выпустило в 1947 году объемистый (256 страниц) отчет «Влияние стратегических бомбардировок на моральный дух японцев». Однако это был не результат систематического изучения психологических последствий атомной бомбардировки, а оценка с точки зрения влияния на исход войны. Моральный дух в нем не рассматривался в психологическом ключе. Однако, по мнению других специалистов, атомные бомбы поставили уникальные психологические задачи.

В апреле 1962 года, через 17 лет после бомбардировки, бывший психиатр сухопутных сил США Роберт Джей Лифтон попытался понять психологическую травму, причиненную атомной бомбой. До этого он работал с американскими военнопленными, репатриированными из Северной Кореи в 1953 году, которые подверглись «контролю мышления», или «промывке мозгов». Его интерес к способам манипулирования и изменения разума в 1950-е годы вылился в исследования контроля разума в Китае и у выживших жертв холокоста. Лифтон стал ведущим мировым специалистом в профессиональных сетях, определявших психологическую травму как посттравматическое стрессовое расстройство, и расширил определение и содержание этого состояния[209]. Работа с людьми, пережившими атомную бомбардировку, стала последствием расширения его понимания травмы и психоаналитической теории. Прежде он жил в Японии и кое-что знал о ней, а в 1960 году вернулся в эту страну, намереваясь изучать японскую молодежь. Его исследование завершилось визитом в Хиросиму, и это дало начало новому проекту – встречам с выжившими. Лифтон осознал, что за 17 лет, прошедших после бомбардировки, ни один аналитик не попытался провести исчерпывающее психологическое исследование воздействия ядерной атаки. Он задался целью оценить «полномасштабный эффект» атомных бомбардировок[210].

Его опросы, длившиеся около двух часов, проводились с участием переводчиков в рамках проекта по «научному» осмыслению психологической травмы. Одна из первых статей Лифтона на основе этой работы, опубликованная в Daedalus в 1963 году, включает длинные описания того, что люди видели и чувствовали через несколько часов, дней и недель после бомбардировки. Одной из типичных тем, по его словам, было то, что бомбардировка была и остается научным экспериментом.

У людей преобладает чувство, что их превратили в «подопытных кроликов», причем не только из-за активности исследовательских групп (в особенности американских), заинтересованных в выявлении эффектов остаточной радиации, а прежде всего из-за статуса жертв первого «эксперимента» (это слово многие используют применительно к данному событию) с ядерным оружием[211].

Некоторые выжившие, с подозрением относившиеся к Лифтону как американскому ученому, связанному с Йельским университетом (где работали многие члены Комиссии по изучению последствий атомных взрывов), спрашивали его, «не занимается ли он рекламой бомбы». На взгляд Лифтона, интерес к фундаментальному пониманию человеческой травмы полностью отвечал его личным и профессиональным устремлениям[212]. Он стремился как к успеху, так и к знаниям, подобно многим другим, приехавшим в Японию, чтобы получить представление о последствиях ядерного взрыва.

Как я уже говорила, изучавшие Хиросиму и Нагасаки очень избирательно подходили к тому, что замечать и изучать, а на что не обращать внимания или вовсе не видеть. Для авторов из USSBS осенью 1945 года явным подтекстом было развертывание послевоенных дебатов о роли военно-воздушных сил в победе. По разным причинам ни сухопутные, ни военно-морские силы США не хотели создавать впечатление, будто бомбардировка Хиросимы привела к «победе в войне». Для авторов из команды Инженерного округа Манхэттен два уничтоженных города, очевидно, были не просто оправданием их усилий и свидетельством блестящего планирования. В стиле, который выглядит сегодня особенно неуместно, они описывали ядерные удары как нечто совершенное, осуществленное в точном соответствии с планом и имевшее идеально предсказанные последствия.

У экспертов-медиков задачи были более комплексными и долгосрочными. Выявление биологических последствий требовало фиксировать «все» на протяжении десятилетий. Проблемы, считавшиеся самыми важными, – генетические последствия – так и не проявились на статистически значимом уровне, хотя у переживших бомбардировку через три-четыре года развивалась лейкемия. Позднее даже болезни сердца связали с действием радиации. Биологи обращали внимание на психологическую травму, но не документировали ее и не упоминали о ней в статьях. В конечном итоге Лифтон написал свою высоко оцененную книгу «Смерть при жизни» на основе интервью, проведенных в 1962 году.

В 1985 году токийский издатель Иванами Сётэн опубликовал отчет «Последствия атомной бомбардировки: Хиросима и Нагасаки 1945–1985 годы», подготовленный Комитетом по сбору материалов об ущербе, причиненном атомными бомбами в Хиросиме и Нагасаки. Выход отчета ознаменовал 40-ю годовщину бомбардировок. Его части публиковались и ранее, но издание 1985 года широко разошлось в Великобритании и Соединенных Штатах, а его выход в свет был приурочен к конференции солидарности мэров, поддерживающих мир. Врач Соити Иидзима, редактировавший отчет, составил краткий перечень причиненных бомбой разрушений. В Японии специалисты воспринимали пострадавшие города как символы, подчеркивающие важность мира. Начиная с 1960-х годов политическое и научное руководство в Японии ссылается на разбомбленные города как на аргумент в пользу мира. В этих городах ежегодно (за исключением 1951 года) 6 и 9 августа проводятся церемонии в поддержку мира, и с 1968 года мэр Хиросимы отправляет телеграммы главам всех ядерных держав, протестуя против ядерного оружия[213]. В издании 1985 года говорилось, что пережитое жителями Хиросимы и Нагасаки представляет собой общее достояние людей всего мира. Описание бомбардировки в нем сопровождалось обширным иллюстративным материалом, в том числе картами, графиками и фотографиями, а также подборками данных о степени разрушений на разных расстояниях от эпицентра взрыва. На фотографиях запечатлен знаменитый черный дождь в Нагасаки; графики показывали уровень белых кровяных телец и последствия ожогов у пострадавших. Издание даже содержало описание борьбы за социальное обеспечение выживших после атомных взрывов, которые не относились к военнослужащим. Оно завершалось главой о возможном запрещении ядерного оружия. Переживания, страхи и тяготы жителей Хиросимы и Нагасаки использовались не для обоснования военной стратегии, оправдывающей данный научный результат, и не для получения абстрактного и нейтрального знания, применимого во многих обстоятельствах, а для поддержки стремления к миру. Каждый фрагмент документированных страданий двух городов служил аргументом за то, чтобы покончить с войной[214].

Использование военной технологии превратило эти городские пространства в места для получения разнообразных научных и институциональных данных. Они стали площадкой для карьерно-ориентированных исследований («рекламой бомбы»), военных прогнозов, вычисления риска и измерения нравственной ответственности. Что именно видела каждая из групп технических специалистов и исследователей, зависело от ее приоритетов. Работая в одних и тех же городах, исследовательские группы получали разные данные и делали разные выводы.

Важно признать, что Хиросима и Нагасаки до сих пор остаются площадками научных исследований. Фонд исследования радиационных эффектов (RERF), пришедший на смену Комиссии по изучению последствий атомных взрывов, занимается изучением долгосрочного радиационного риска. Ученые RERF сыграли ключевую роль в оценке состояния пострадавшего населения в Чернобыле и работников АЭС «Фукусима Дайити». Промышленные круги в Японии и США пытались разграничить риски ядерной войны и риски атомной энергетики, но работа RERF (ставшая основой отраслевых норм защиты работников) и деятельность переживших атомную бомбардировку объединили эти две сферы. Это особенно верно в отношении последствий катастрофы в Фукусиме, названной одним из выживших после атомного взрыва «третьей атомной бомбардировкой» Японии. Таким образом, RERF является важнейшим узлом всемирной сети научных учреждений, оценивающих радиационный риск и объявляющих, когда он присутствует и когда отсутствует[215].

Ядерное оружие является продуктом науки с обеих сторон – оно создано учеными, и решить его проблему также должны ученые в соответствии с условиями, впервые обрисованными Ульрихом Беком в его авторитетном аналитическом труде 1992 года «Общество риска». Фасад науки – это элитная физика, химия и инженерное дело (наука атомных бомб и ядерной энергии). Задний двор науки, где подводятся итоги, – это сложная и медленная эпидемиологическая, психологическая и социальная работа с выжившими, а также полевая биология.

Пережившие как атомную бомбардировку, так и ядерные аварии подверглись своего рода загрязнению окружающей среды, которое можно выявить лишь техническими средствами – только в результате сбора данных учеными. Как говорит Кучинская, «органы чувств людей не могут непосредственно воспринимать радиацию. Люди не могут увидеть, услышать или ощутить ее. Их чувства ничего не говорят им. В результате формальное представление становится вдвойне важным для определения того, что считается опасным загрязнением»[216]. Эти формальные представления – технические средства, исследовательские статьи, международные отчеты и графики с кривыми «доза – эффект». Это качество радиационного риска – его проявление только в научном описании – может играть принципиальное значение для страхов и реакции общественности.

В 2014 году статистики RERF Эрик Грант и Гарри Каллингс завершили черновой вариант статьи, реконструирующей физические карты Хиросимы и Нагасаки в том виде, в каком эти города могли находиться летом 1945 года. Карты, использовавшиеся для изучения выживших в течение 70 лет, основывались на аэрофотосъемках сухопутных сил США, сделанных перед бомбардировкой. На новых картах показано, где находился каждый выживший в момент взрыва, когда воздействие радиации было наиболее интенсивным. Они учли искажения вследствие технических ограничений камер, их наклона к горизонту, типа объектива и точной высоты, на которой они находились. Перекрывающиеся снимки городов в совокупности создавали полное, но неидеальное изображение. Новые цифровые методы XXI века позволили скорректировать изображения, исправить дефекты, восстановить некоторые «потерянные» территории и визуально растянуть город в соответствии с географически точным форматом, отвечающим реальной территории. Получившаяся в результате достоверная карта – потрясающая реконструкция города-призрака во всех подробностях, полного домов и магазинов, исчезнувших на 70 лет, – была использована RERF при расчетах облучения каждого человека, пережившего бомбардировку.

Грант, Каллингс и их коллеги разместили всех выживших на новых картах и обнаружили, что местоположение каждого из 93 000 уцелевших людей было другим. Точки нахождения выживших давно наносили на старую карту по численным координатам в двухмерной сетке. В исходных координатах последние два знака после запятой для удобства отбрасывались. Вследствие этого большинство выживших оказывались прямо на линиях сетки. После возвращения отброшенных знаков карты изменились. Люди переместились – недалеко, но переместились. По словам Гранта, эти изменения сделали группу эпидемиологов RERF «более уверенной» в своих оценках[217].

Разные эксперты собирали разную информацию об этих двух городах. То же самое, разумеется, относится к специалистам по гуманитарным наукам и социологии, пытавшимся осмыслить события лета 1945 года, в том числе и к историкам, включая меня.

6

Человеческая плоть как арена сражения

На войне человек является как оружием, так и мишенью. Война – это сфера интенсивного взаимодействия, где физические возможности человека доводятся до предела, а ранение служит ключевой формой доказательства, как научного, так и политического. Раненый человек – это свидетельство победы или поражения. Это еще и научное свидетельство возможностей и ограничений организма. В биологии и медицине, сосредоточенных на возможностях человека с точки зрения войны, очень ясно видна двойственная природа знаний о том, как исцелять и поражать. Они сплетены так тесно, что их бывает трудно разделить.

В XX веке ученые и врачи, стремящиеся решить задачи современных вооруженных сил, начали создавать детальную картину человеческого организма как мишени. Они выискивали наилучшие способы как его разрушения, так и поддержания функционирования, чтобы позволить человеку продолжить уничтожение других людей. В каком-то смысле это очевидно, но не тривиально для нашего понимания войны и современных биомедицинских наук[218].

Чтобы показать, как развертывался этот процесс, я обращаюсь к области биомедицины, где подобный взгляд очень важен. Я рассматриваю развитие авиационной медицины, полевые исследования тяжело раненных на передовой во время Второй мировой войны, исследования на экспериментальном поле боя во время войны в Корее и попытки в конце XX века понять биомедицинские последствия воздействия химических веществ на американские войска во Вьетнаме и в ходе первой войны в Персидском заливе. Объектом этих исследований были американские войска – солдаты, чьи ранения и переживания стали источником разнообразных косвенных данных. Меня интересует прежде всего, как изучали ранения, с тем чтобы научиться причинять их более эффективно.

Научные исследования военного характера нередко выглядят как нечто, ориентированное на насилие. В 1943 году физиолог из Йеля Джон Фултон описывал коллеге головной мозг как «полужидкую субстанцию, неупруго взвешенную в спинномозговой жидкости внутри жесткой коробки»[219]. Фултон выбирал свойства мозга, связанные с его уничтожением с помощью огнестрельного оружия. Я полагаю, что его взгляд отражал появление после 1900 года комплекса биомедицинских дисциплин, рассматривавших тело человека как цель для поражения.

Научные исследования ранений человека, о которых я здесь говорю, – это исторические свидетельства того, как рассматривался человек – какое значение он имел – во все более жестокой индустриализованной научно-технической войне XX века. Война пробудила интерес к экстремальным физическим состояниям в результате ранений и стресса, состояниям, которые можно было изучать «естественным образом» на поле боя или в лабораторных условиях. Этот интерес был отражением ужасных переживаний Первой мировой войны.

Многие руководители в научном сообществе Соединенных Штатов в 1940-х годов участвовали в Первой мировой войне – кто как разработчик химического оружия, а кто как солдат на передовой. Эта война, поставлявшая отравленных газом, раненных артиллерийским и пулеметным огнем, была войной молодых. Они знали, как технологическое изменение меняет воздействие на организм, даже если и не говорили об этом. Когда их внимание обратилось к физическому риску для организма в 1930-х годах и в дальнейшем, они, судя по всему, воспринимали человека как систему, которая рутинно подвергается колоссальному стрессу, разрывается, раздавливается, замерзает, голодает, отравляется и простреливается пулями. Нужно было протестировать и понять ее возможности и свойства в качестве мишени.

Подобно тому, как поразительные исследования Кэролайн Байнум (средневековых представлений о воскресении мертвых и бессмертии тела) помогают понять социальную жизнь людей в давние времена, научные представления о раненых на войне позволяют лучше понять XX век[220]. Научные исследования тупых травм, голода, обморожений, морской болезни, шока, раневой баллистики и высотной гипоксии используются в хирургии, чтобы (в конечном счете) восстановить организм солдата и дать ему возможность продолжить уничтожение врага. Знание о том, сколько времени организм человека может функционировать при экстремальном холоде, кровопотере, отсутствии еды и нехватке кислорода, было важно в контексте научно-технической войны. Критическая значимость вопросов нанесения телесных повреждений в биомедицине XX века объяснялась особенностями ведения войны.

Самолет был новой технологией, с появлением которой человек оказался в невиданных ранее условиях. Авиационная медицина стала ответом на медицинские проблемы, связанные с полетами.

Возможность летать быстро приспособили к своим нуждам вооруженные силы мира. Всего шесть лет прошло между пробным полетом братьев Райт около городка Китти-Хок в конце 1903 года и первой покупкой американскими военными их самолета в 1909 году. Этот самолет положил начало созданию авиационного дивизиона корпуса связи США. Другие армии проявили такой же энтузиазм. Авиационная промышленность возникла как ответ на потребности военных.

Сначала было непонятно, как именно в стратегическом плане следует использовать новую технологию. Представления о самолетах и их военной ценности менялись на протяжении 1940-х годов (в определенном смысле вплоть до настоящего времени). Американский военный теоретик Билли Митчелл считал, что с появлением бомбардировщиков другие виды вооруженных сил устарели. По мнению британского теоретика Хью Тренчарда, бомбардировки могли вызвать повсеместное «недовольство», которое покончит со всеми войнами (хотя непонятно как). Итальянский теоретик Джулио Дуэ полагал, что «цивилизации» свойственна повышенная уязвимость, поэтому военно-воздушные силы могут сокрушить вражеское государство, нанеся удар по его «нервной системе»[221].

В начале Первой мировой войны предполагалось, что новые самолеты будут вести разведку. С них также можно было сбрасывать бомбы и химические боеприпасы, хотя на деле это не получило особого распространения. Было непонятно, сколько требуется самолетов, какую подготовку должны иметь пилоты и экипажи, какие административные структуры наиболее пригодны для управления воздушными силами. Тем не менее к 1914 году, когда началась Первая мировая война, все основные воюющие стороны вложили деньги в развитие военно-воздушных сил и занялись изучением их потенциала.

Одним из последствий этого энтузиазма стало то, что пилоты и экипажи начали действовать в более высоких слоях атмосферы при скоростях и ускорениях, недоступных на земле в обычных условиях. Освоение воздушного пространства сопровождалось проявлениями морской болезни, гипоксии, дезориентации и декомпрессионной болезни. Авиационная медицина как область знания выросла из этого опыта. Машина уносила пилота в незнакомое и опасное пространство. Как солдат, держащий ружье, пилот сливался с машиной в единое целое[222].

Риски были признаны уже в 1912 году, когда военное ведомство выпустило меморандум с детальными требованиями к состоянию здоровья кандидатов в пилоты. Кандидат должен был иметь идеальное зрение без признаков дальтонизма и безупречное чувство равновесия, позволяющее двигаться как с открытыми, так и с закрытыми глазами. Американская армия предъявляла более жесткие требования к физическому состоянию авиаторов по сравнению со средним солдатом, как будто опасности полета можно было компенсировать хорошей физической формой молодых мужчин. Отсеивались 30 % кандидатов. Однако к началу Первой мировой войны в военно-воздушных силах многих стран фактические требования к личному составу были ниже, чем в пехоте. Жорж Гинемер, ставший великим французским асом, пошел в авиацию потому, что его сочли слишком хилым и болезненным для пехоты. Эдди Рикенбакер, несмотря на то что был одним из лучших автогонщиков страны, а потом стал летчиком-асом, имел дефект роговицы, ухудшавший пространственное зрение[223].

Первые «авиационные медики» пришли в Лабораторию медицинских исследований сухопутных сил США в 1918 году. Изначально они должны были определить, во что одевать пилотов во время длительных полетов, когда они испытывают сильный холод, голод и, безусловно, недостаток кислорода. Лаборатория медицинских исследований в Минеоле, штат Нью-Йорк, проводила восьминедельные курсы обучения врачей, которым предстояло работать с пилотами и экипажами. К 1920-м майор армейской авиации Генри «Хэп» Арнольд, будущий командир ВВС армии США во время Второй мировой войны, уже отчетливо видел, с какими рисками встретятся его подчиненные. Пилоты, летавшие на одноместных истребителях на высоте 6000 м, должны были столкнуться с новыми биологическими стрессовыми факторами, когда высоты увеличатся до 12 000 м. Им потребуется кислород, герметичная кабина и высотный костюм. Авиационные врачи начали экспериментировать на пилотах и обнаружили, что даже самые опытные из них могут потерять ориентацию при определенных условиях полета. Пилоты должны были научиться доверять технике, а не собственным инстинктам, однако «между теми, кто создавал самолеты, и теми, кто на них летал, не было контакта», как отмечает Шульц. Некоторыми видами техники было чрезвычайно неудобно или опасно пользоваться[224]. Например, экипаж В-17 Flying Fortress страдал от жестокого холода, гипоксии и декомпрессионной болезни. Стрелку, чтобы совладать с заклинившим пулеметом, приходилось снимать перчатки с риском обморозить руки. В-17 летал высоко, чтобы обезопасить экипаж от зенитного огня, но его конструкция не учитывала биологические потребности людей[225].

Одним из первых историков авиационной медицины был физиолог из Йеля Джон Фултон. В годы Второй мировой войны Фултон руководил программой раневой баллистики OSRD и изучал морскую болезнь. Впоследствии он учредил программу по истории медицины в Йельском университете. Он также входил в число активных сторонников хирургического вмешательства при психических заболеваниях, особенно лоботомии, в США в середине XX века. В своем изложении истории авиационной медицины Фултон (который, похоже, отождествлял ее с исследованиями кислорода) прослеживает ее вплоть до работы Роберта Бойля в 1640-х годах с воздушным насосом[226]. Однако более обоснованно было бы считать отправной точкой авиационной медицины изучение высотной болезни, включая работы французских и британских ученых XIX и начала XX века. Высотная болезнь представляла проблему для военных и колониальных властей, и в ходе Международной высокогорной экспедиции 1935 года скалолазов в Андах сопровождали медики (в том числе Ансель Киз), наблюдавшие последствия длительного кислородного голодания.

С началом Второй мировой войны в 1939 году, когда самолеты стали летать на высотах более 10 000 м, в научной литературе появились сообщения о декомпрессионной болезни. В 1940 году Национальный научно-исследовательский совет США создал Комитет по авиационной медицине.

Хотя у ВМС имелись лаборатории авиационной медицины в Пенсаколе, штат Флорида, и Бетесде, штат Мериленд, они занимались лишь сиюминутными «проблемами полетов»[227]. ВВС армии США также располагали лабораториями авиационной медицины на авиабазах Райт-Филд и Рэндолф-Филд, где физиологи помогали авиастроительным компаниям конструировать новые самолеты[228]. Однако ученые из академических медицинских организаций рассматривали проблемы авиационной медицины с позиции фундаментальной биологии человека и не считали ни авиастроительную промышленность, ни военных способными должным образом решать эти вопросы.

Сначала в центре внимания оказалась декомпрессионная болезнь. Подкомитет по декомпрессионной болезни, сформированный в мае 1942 года, был призван понять природу эмболии и «кессонки». Его участники попробовали использовать барокамеру для выявления новобранцев, менее подверженных декомпрессионной болезни, и обнаружили, что около половины самой молодой возрастной группы (18–23 года) может бессимптомно переносить давление на высоте 11 000 м. Они также искали способы герметизации кабины. «Вопрос о том, на какое расстояние можно перевозить людей на высотах 2500–4500 м, не снабжая их кислородом, без утраты боеспособности», – говорилось в одном отчете. Исследования могли помочь определить технические требования к контролю давления внутри самолета[229].

Тем временем другие группы, финансируемые через Комитет по авиационной медицине, изучали кроликов и морских свинок в условиях «взрывной декомпрессии на высоте 15 000 м», которая приводила к их гибели вследствие «разрыва желудка или внутреннего кровоизлияния». Они также занимались устройствами контроля кровенаполнения уха человека с целью изучения «помутнения и затемнения сознания», поисками подходящей конструкции декомпрессионной камеры и оценкой влияния ускорения на собак и кошек[230]. Летом 1942 года Флекснер посетил лабораторию Фултона в Йеле, и двое ученых обратились к производителю корсетов из Коннектикута в поисках решений для создания противоперегрузочного костюма. Spencer Corset Company согласилась выпускать летные костюмы «большими партиями» по цене около $325[231]. Тем же летом Гарольд Лампорт из Йельского университета объездил парки развлечений в поисках аттракционов, которые можно было бы переделать в экспериментальные установки, вызывающие морскую болезнь. Он сказал Фултону, что аттракционы Spitfire и Rolloplane кажутся ему подходящими и компания Eyerly Aircraft Company из Салема в Орегоне готова сделать более быстрый лабораторный вариант Rolloplane за $5000. Эта установка должна была разгоняться до 50 об/мин за 5–10 секунд. «Легкое изменение положения кабины на шарнирном подвесе позволяет использовать ее для изучения боковой и продольной перегрузки», – отметил Лампорт, приложив к письму собственный набросок аттракциона, сделанный по памяти[232]. Так мир обычных технологий, корсетов и аттракционов способствовал решению некоторых технологических проблем военно-воздушных сил.

В 1942 году Карл Шмидт в Пенсильванском университете помещал испытуемых людей в охлаждаемые декомпрессионные камеры для изучения влияния низкого уровня кислорода и низких температур на дыхательную, сердечно-сосудистую и зрительную системы. Роберт Уилкинс в Мемориальной больнице Эванса нагружал систему кровообращения у людей, пока они не отключались. Уоллис Фенн в Рочестерском университете помещал испытуемых в камеру, откуда через резиновый воротник наружу выходила лишь голова, и повышал в ней давление, чтобы понять, как оно влияет на кровяное давление. Генри Рикеттс в Чикагском университете держал людей в атмосфере с низким содержанием кислорода по шесть часов ежедневно в течение шести недель, чтобы установить долгосрочные последствия длительной гипоксии. (Пожалуй, правильнее было бы сказать, что Рикеттс пытался это сделать. Мало кто желал участвовать в его программе[233].)

Исследования в области авиационной медицины включали изучение не только самих пилотов, но и технологий, с которыми они имели дело, – шлемов, защитных очков, специального термобелья и противоперегрузочных костюмов. Инженеры меняли конфигурацию приборных панелей, чтобы свести к минимуму последствия «травм в результате резкого торможения» (при авариях). В 1944 году сотрудничество Национального научно-исследовательского совета, Управления безопасности полетов армейских ВВС и Американского общества инженеров-механиков привело к достижению консенсуса в отношении стандартизации органов управления двигателем и приборов в кабине пилота. Процедура использования «чек-листов» для каждого самолета сократила ошибки пилота[234]. Психологи искали препараты, которые могли поддерживать сосредоточенность и спокойствие пилотов. Пилот технологически перестраивался внутри и снаружи, превращаясь чуть ли не в машину[235].

Тем временем Подкомитет по декомпрессионной болезни Управления по научным исследованиям и разработкам США привлекал студентов Йеля к испытаниям в декомпрессионных камерах, чтобы выявить тех, кто невосприимчив к кессонной болезни. Исследователи обнаружили, что около половины испытуемых выдерживали условия, характерные для высоты 11 000 м, в течение трех часов без симптомов. Следующим шагом, разумеется, должно было стать предсказательное тестирование, показывающее, какие индивиды имеют наибольшую сопротивляемость. В ходе еще одного проекта исследовательская группа Вирджинского университета снимала на кинопленку выражение лица испытуемых, подвергаемых радиальной и линейной перегрузке вплоть до потери сознания (рис. 10). Эти пленки составили визуальную хронику физиологической травмы[236].

Рис. 10. Пилот в состоянии физиологического кризиса: лицо, меняющееся под действием перегрузок. Eugene M. Landis, The Effects of Acceleration and Their Amelioration, in E. C. Andrus et al., Advances in Military Medicine, Made by American Investigators, vol. I (Boston: Little, Brown, 1948), page 251, figure 33

Другие группы искали способы справиться с «состоянием тревоги в боевом полете». Капитан Юджин Дюбуа из Управления военно-морских исследований США в отчете 1945 года обобщил эту проблему, которая носила разные названия: «утомление от полетов», «летный стресс», отсутствие нравственного стержня и трусость. Вероятность возникновения такого стресса у пилота, предположил он, описывается гауссовой кривой нормального распределения. Он не строил кривую на основе каких-либо данных, а просто исходил из предположения, что так должно быть. К факторам, способным вызвать этот стресс, полагал Дюбуа, относятся действия противника и гибель друзей[237].

Аварии средней тяжести также оказались в центре внимания исследований во время войны. По замечанию организаторов исследований, бессмысленно заниматься мелкими повреждениями, вследствие которых никто не пострадал, или «серьезными авариями, когда самолет полностью разрушается». Изучать нужно аварии, приводящие к серьезным, но не фатальным ранениям. Исследования, организованные Хью Дехейвеном в Корнеллском медицинском колледже, позволили установить, что в авариях средней тяжести наиболее серьезно повреждались голова и лицо. Кабина пилота в 1940 году была полна источников опасности, к которым относились приборная панель с ее выступающими элементами и плохо сконструированный штурвал управления. Конференции по повреждениям при авариях, начавшиеся в 1943 году, сосредоточились на объединении усилий ВВС, авиационной промышленности и ученых из сферы биомедицины в решении вопроса о том, как сделать кабину пилота менее опасной. Трехточечный ремень безопасности, до сих пор используемый в автомобилях и других транспортных средствах, появился благодаря этому[238].

В этих широкомасштабных исследованиях накапливалась визуальная, рентгеновская, количественная, биохимическая и психологическая информация о стрессах во время полетов на большой высоте и с высокой скоростью, которая использовалась при планировании применения военно-воздушных сил. Испытуемые (солдаты, студенты, медики-добровольцы, ныряльщики и альпинисты) моделировали переживания в процессе долгих, некомфортных и опасных полетов. Их организмы стали источниками данных, на которые ориентировались инженеры, занимавшиеся модифицированием кабин и одежды для пилотов и экипажей.

Исследования, проводившиеся во множестве организаций, относились к так называемой нормальной науке. Иначе говоря, они укладывались в традиционную научную парадигму, где целью было понимание явлений. Идею нормальной науки впервые сформулировал Томас Кун в своей книге 1962 года «Структура научной революции»[239]. Ее основным моментом является то, что научное исследование обычно опирается на широкий консенсус по вопросу значимости и актуальности определенных проблем. В случае нарождающейся авиационной медицины создание контролируемых травм в лабораторных условиях, очевидно, было предметом широкого консенсуса.

И самолеты, и люди в них воспринимались как пластичные объекты. Некоторые люди могли быть менее чувствительными к декомпрессионной болезни. Некоторые психологические состояния поддавались контролю с помощью препаратов. Сам же самолет можно было модифицировать так, чтобы снизить ущерб от аварий средней тяжести. Конечная цель авиационной медицины виделась в как можно более продолжительном поддержании жизни и работоспособности пилотов и экипажей в возможно более широком диапазоне условий. Это позволило бы им осуществлять налеты. Иными словами, цель заключалась в сохранении здоровья и способности летать достаточно высоко и достаточно долго, раня и убивая людей на земле в заданных точках. Хотя в официальных документах акцент делался на выживании и безопасности экипажей, их выживание и безопасность по определению приводили к гибели других людей на земле. Авиационная медицина была одновременно областью знаний о том, как излечивать, и о том, как наносить увечья.

Те, кто получил тяжелые ранения, также находились в центре внимания полевых исследований во время войны, например тех, что проводил на итальянском фронте Генри Бичер (рис. 11). Гарвардский анестезиолог Бичер (1904–1976) был одной из самых влиятельных фигур в медицине XX века. В 1950-х годах он написал статью, где дал определение эффекта плацебо. Его статьи о неэтичном исследовании в 1960-х годах фактически положили начало современному движению за биоэтику. Позднее он помог изменить определение смерти и принять в качестве ее критерия смерть головного мозга, что способствовало трансплантации органов. Можно по-разному относиться к Бичеру как к человеку – а он был человеком сложным, как показывают Лора Старк и Сьюзан Ледерер, – но его влияние на практику биомедицины бесспорно[240].

Рис. 11. Гарвардский анестезиолог Генри Бичер и его команда в итальянских Альпах, 1944–1945 гг. Board for the Study of the Severely Wounded, North African – Mediterranean Theater of Operations, The Physiologic Effects of Wounds: Surgery in World War II (Washington, D.C.: Office of the Surgeon General, Department of the Army, 1952)

Бичер также был в числе тех, кто играл ключевую роль в полевых исследованиях раненых бойцов на войне. Его группа работала с тяжелоранеными солдатами на итальянском фронте, где занималась оценкой методов лечения шока у тех, кого считали безнадежными. Бичеру и его команде передавали для полевого исследования обреченных солдат.

Опыт Бичера, приобретенный в полевой лаборатории на итальянском фронте, оказал глубокое влияние на его последующую деятельность. Его интерес к плацебо, проблемам информированного согласия и смерти головного мозга был отражением многолетней работы в качестве армейского врача в составе Комиссии по изучению тяжелораненых. В полевых условиях, в постоянном движении он экспериментировал со способами лечения шока, исследовал природу боли и использование анестезии. Когда служба Бичера окончилась летом 1945 года, он написал своему командиру: «Работа на этом театре военных действий под вашим руководством была опытом, который повлияет на всю мою дальнейшую жизнь»[241].

Что это была за работа? Бичер давно интересовался шоком, но к лабораторным исследованиям методов его лечения приступил в Гарварде лишь в начале 1940-х годов. До прибытия в Анцио он два года добивался разрешения проводить исследование на поле боя. Бичер раньше коллег осознал ценность раненых в современной битве солдат. Поначалу он просто просил отправить его в Европу, где мог быть полезным, но позднее остановился на проблеме анестезии и шока и в своих обращениях стал отмечать, что ее исследование велось в основном на животных. Он не критиковал этот подход, а говорил, «что многие проблемы анестезии и шока можно решить, только работая с людьми там, где имеется изобилие материала, а именно, на одном из действующих фронтов. В гражданской практике так мало людей оперируется в шоковом состоянии, что ее нельзя считать адекватным испытательным полигоном»[242]. Поле боя обеспечивает избыток испытуемых, недоступный в гражданской жизни. Держать его в Йеле – значит терять возможность важного исследования.

Бичер характеризовал это как «возможность для одного, если не для многих поколений», которая «утекает сквозь пальцы». То, что хороший специалист сможет узнать на поле боя, будет очень ценным «не только для военных, но и для гражданской практики в течение многих лет». О своем желании поступить на службу в армию он заявил в обращении к председателю Комитета по медицинским исследованиям OSRD и потребовал отправки на фронт с целью биомедицинского исследования шока и анестезии[243].

Летом 1943 года желание Бичера исполнилось. Он был призван в сухопутные силы США в звании майора и направлен в Северную Африку в качестве консультанта по реанимации и анестезии. Он провел в общей сложности 25 месяцев на действительной военной службе в Африке, Италии и Франции и проделал наиболее важную работу в Италии в составе Комиссии по изучению тяжелораненых.

Комиссия (состоящая из шести хирургов, одного провизора, двух медсестер и 10 канцелярских работников, а также водителей и техников) имела мобильную лабораторию и семь палаток. Она колесила по Италии, стараясь попасть в места жестоких боев или «максимально активных боевых действий», и в общей сложности отобрала для исследования 186 тяжелораненых, 65 из которых умерли. Смертность составила 35 %, примерно вдвое выше средней для полевого госпиталя. Однако комиссии передавали только самых тяжелых, безнадежных, нетранспортабельных пациентов, независимо от того, как они получили ранения (в бою или же вследствие автомобильной или другой аварии). Группа Бичера искала раны, которые мыслились как абстрактные или нейтральные по своей природе. Ее интересовал не исторический или военный аспект, а физиологическая реакция на кровопотерю. Группа Бичера обнаружила «множество подходящих клинических случаев, так что лаборатория нередко с трудом справлялась с материалом»[244].

Большинство попадавших к Бичеру людей были американцами, раненными в боевых действиях пулями, осколками снарядов, гранат, мин или травмированными в результате обрушения зданий. Двое пострадали в автомобильных авариях, один при крушении самолета, еще один при возгорании палатки и трое были случайно подстрелены или ранены холодным оружием. Шестеро были гражданскими лицами, раненными во время боя, еще 13 человек – ранеными немецкими военнопленными. Разнообразие раненых и причин ранений свидетельствует о возможностях, создаваемых современной войной. Проект Бичера опирался на косвенные данные, случайную выборку возможностей получения нового знания, возникающих в результате нанесения войной урона людям и окружающей среде.

Самым необычным решением Бичера в ходе этого полевого исследования было выяснение у тяжелораненых, испытывают ли они боль. В общей сложности в течение двух лет он опросил 225 человек, получивших тяжелые ранения на фронте в Анцио, Венафро и Кассино, и еще нескольких из южной Франции. Из них он выбрал 50 человек с обширным повреждением периферических мягких тканей и угрожающими жизни ранами. Он исключил людей с тяжелыми повреждениями головы, потому что ему требовались испытуемые с сохранными когнитивными способностями. Каждого Бичер спрашивал: «Вам сейчас больно?» Поразительно, но 32 % опрошенных ответили, что вообще не чувствуют боли. Около 24 % сказали, что у них очень сильная боль. Это были солдаты с угрожающими жизни ранениями, но большинство из них не испытывали сильной боли[245]. Интервью заставили Бичера заинтересоваться эффектом плацебо и ролью психических состояний в медицине[246].

Бичеру, безусловно, было бы приятно узнать, что его деятельность на итальянском фронте стала моделью для дальнейших полевых исследований раненых солдат во время войны в Корее.

С июня 1950 года, когда война началась, до июля 1953 года, когда она закончилась соглашением о перемирии и созданием постоянной демилитаризованной зоны между Севером и Югом, поля сражений в Корее практически все время были местом проведения полевых исследований учеными и врачами из Соединенных Штатов. Корея стала огромной лабораторией по изучению желудочной секреции, функции надпочечников, мышечного метаболизма, ранений, психологии боя, а также поглощения глюкозы и гомеостаза кровообращения при обширных ранах. Бой был «уникальным случаем», когда «здоровые молодые мужчины в идеальной физической форме» получали «тяжелые ранения быстро летящими осколками». В отчете Хирургической исследовательской команды 1955 года отмечалось, что травма является центральным объектом медицины на войне и что «травма инициирует динамический процесс», в результате которого «рана становится больше, чем раной», вызывая комплексные изменения во многих системах организма. Эта комплексность, по мнению авторов отчета, придает исследовательской программе в условиях активных боевых действий критическую значимость для эффективной полевой медицины[247].

К числу самых важных направлений исследований в Корее относилась раневая баллистика, исследование ран с тем, чтобы создавать более разрушительное оружие. Это резко отличалось от полевой работы Бичера. Он изучал раны, полученные в бою, чтобы узнать, как лечить шок и сохранить жизнь большему числу тяжелораненых. Раневая баллистика была и остается направлением, где раны, нанесенные на поле боя или в лаборатории, изучаются для изменения технологии производства пуль и оружия. Это практически разновидность обратного проектирования от разрушенной плоти к технологическим концепциям. Цель – поиск возможностей сделать пули более смертоносными. Фактически раневая баллистика – противоположность исследованиям в области здравоохранения. Ее можно даже назвать антиподом здравоохранения.

Раневая баллистика зародилась в середине XIX века, когда появились новые технологии стрелкового оружия, причинявшего доселе неизвестные и очень тяжелые раны. Эрик Прокош в исследовании научных основ раневой баллистики прослеживает эволюцию идеи о том, что новые, промышленно производимые пули вызывали нечто вроде «настоящего взрыва внутри тела»[248]. Ткани, не затронутые непосредственно, могут разрушаться энергией снаряда, и примерно с 1848 года ученые начали стрелять в органы и ткани животных, пытаясь понять, что с ними происходит. Одной из ключевых моделей являлась гидродинамика. Человеческое тело в значительной мере состоит из воды, и американский ученый Чарльз Вудрафф обратился к опыту разработчиков морской техники для объяснения «кавитации»[249]. Два британских исследователя, отмечает Прокош, даже нарисовали «живописную сценку» для объяснения происходящего.

Летом, когда гавани северо-восточного побережья забиты рыбацкими лодками, можно наблюдать проявление взрывного эффекта. Если маленький буксир входит в скопление судов медленно, то ему удается проложить себе путь, расталкивая лишь касающиеся его бортов лодки. Если бы он на большой скорости врезался в их ряды, то расшвырял бы всех вправо и влево так, что удар достиг бы причальной стенки. Пуля, входящая в головной мозг с низкой скоростью, смещает его содержимое к стенкам черепной коробки, но ее импульс недостаточен, чтобы создать разрывную силу. Тупоконечная пуля, например дум-дум, способна передавать свой импульс быстрее и эффективнее, чем обычная пуля, поэтому она и создает более значительный взрывной эффект[250].

Всевозможные «заменители плоти», включая формовочную глину и мыло, позволяли ученым осуществлять выстрелы в контролируемых условиях, варьируя все факторы (размер, форму и скорость пули). Например, Льюис Уилсон, врач сухопутных сил США в 1916-м и 1917-м годах, стрелял в куски желатина, внутри которого располагались черные нити. Благодаря нитям он мог увидеть, как повреждаются волокна и плоть в имитационной ране[251].

После Первой мировой войны команды из артиллерийского и медицинского департаментов сухопутных сил США начали систематическое изучение ран. Они стреляли в свиней и коз под наркозом, которых предпочитали трупам и скелетам вследствие возможности изучать физиологические последствия ранения. Они также вычисляли потерю скорости и быстроту торможения пули по мере ее прохождения сквозь цель. К началу Второй мировой войны существовало множество трудов о пулях, скорости, характере причиняемых ран, проблеме кавитации и способах поражения разных частей тела. Экспериментальные методы стали более точными и совершенными. Специалисты наконец осознали, насколько важна скорость. Пограничной оказалась скорость около 760 м/с. Любая пуля, движущаяся быстрее, причиняла намного более серьезные раны[252].

В декабре 1940 года приматолог Солли Цукерман и его коллеги опубликовали в British Medical Journal статью с результатами наблюдения за пулей с помощью искровой теневой фотографии – метода, позволяющего запечатлеть на фотобумаге тень от пули. Этим методом были получены шокирующие изображения изменения тканей. Конечности животных на мгновение вспухали, что, по словам авторов, «можно было объяснить только внутренним взрывом»[253].

В 1943 году Эдмунд Ньютон Харви в Принстонском университете начал стрелять в кошек, чтобы проверить, как пули воздействуют на плоть. У него была команда из пяти биологов, а также баллистиков и техников, обслуживавших рентгеновскую установку. Группа намеревалась экспериментировать с крупными человекообразными обезьянами, близкими по размерам к солдатам, однако, помимо дороговизны, их еще было трудно раздобыть, поэтому пришлось обратить взоры на кошек и собак и в конечном итоге остановиться на кошках.

Команда Харви уменьшила пулю и мишень пропорционально, чтобы пуля, попадая в маленькое животное, моделировала реальную ситуацию с точки зрения «соотношения масс стандартной армейской пули и человека». Таким образом, кошки, в которых стреляли в Принстоне, заменяли вражеских солдат. Расстреливаемые на стенде под наркозом, они представляли будущих жертв боевых действий США (рис. 12).

Группа в Принстоне использовала высокоскоростные камеры, чтобы со скоростью 8000 кадров в секунду фиксировать «изменения, происходящие при проникновении быстро летящей пули в мягкие ткани». Подобные раны наносятся за тысячные доли секунды, но команде Харви удалось сделать эти неуловимые события видимыми и доступными для анализа благодаря высокоскоростной съемке и рентгенографии. Части тел кошек под наркозом выбривались, и на кожу наносилась сетка. Снимки голов, бедер, брюшных полостей и бедренных костей документировали ущерб. Команда Харви вывела уравнение замедления пули и получила коэффициент замедления в живых мышцах, характеризующий потерю скорости сферой, проходящей через кошачье бедро.

Таким образом, события, приводящие к появлению раны, превращались в технические абстракции. Кошки были не конкретным животными, а образцами. Происходившее с ними, в общем, имело отношение к ранам во всех ситуациях. Уравнения описывали воздействие на любой тип тканей при любой энергии. Законы, выявленные в этих взаимодействиях заменителя вражеского солдата (кошки) с заменителем боевой пули, теоретически можно было применить к любой ситуации. Повышение убойной силы оружия представляло собой техническую и количественную проблему. Группа Харви в Принстоне понимала важность получения правильного уравнения.

Рис. 12. Рентгенограмма (№ 288) бедра кошки, сделанная после поражения бедренной кости стальной сферой диаметром 0,8 мм при скорости в момент удара 900 м/с. Обратите внимание на разрушенную бедренную кость и то, как распределяются ее фрагменты. James Boyd Coates, ed., Wound Ballistics (Washington, D.C.: Office of the Surgeon General, Department of the Army, 1962), figure 107

Исследования в области раневой баллистики в Корее были в числе сотен других программ с самого начала. Группа раневой баллистики Совета по медицинским исследованиям и разработкам Управления начальника медицинской службы Министерства армии США изучала ранения и эффективность бронежилетов. С ноября 1950 года по май 1951 года Карл Хергет, военный с ученой степенью, несколько лет занимавшийся бронежилетами, капитан Джордж Коу из химических войск и майор медслужбы Джеймс Бейер вместе работали в Корее над описанием ранений. В схемах и диаграммах, составлявших основную часть ее итогового отчета в конце войны, Группа раневой баллистики в Корее представила данные о 700 773 ранениях и 4600 людях. Ученые пришли к выводу, что значительная часть боеприпасов на поле боя фактически тратится впустую. Большинство осколков бомб ни в кого не попало. Стрелковое оружие убивало или ранило очень мало солдат. Огромная доля потерь (92 %) была вызвана осколками мин и гранат[254].

Точно так же, как геологи или орнитологи, они собирали в полевых условиях объекты, которые можно было связать друг с другом и их физическими и биологическими последствиями (рис. 13). Осколки бомб и гранат из тел убитых солдат сортировались, словно птичьи яйца, семена растений или археологические фрагменты, по размеру, форме и происхождению. Эксперты каталогизировали раны и осколки мин с помощью методов полевого исследования в области естествознания. Они классифицировали, сравнивали, измеряли и именовали осколки и раны, которые ложились в основу их выводов.

Рис. 13. Подборка осколков немецкого 75-миллиметрового осколочно-фугасного снаряда напоминает коллекцию экспонатов из какого-нибудь музея естествознания. James Boyd Coates, ed., Wound Ballistics (Washington, D.C.: Office of the Surgeon General, Department of the Army, 1962), figure 27

Например, у рассортированных осколков немецких снарядов времен Второй мировой войны общим было лишь одно – результаты действия. Их извлекли из тел людей, смертельно раненных разными снарядами. Все они разлетелись при взрыве. На другом рисунке – «Расположение 85 ран, нанесенных фрагментами плексигласа» на контуре человеческого лица были отмечены места, где кусочки плексигласа причинили повреждения[255]. Поражает одна составная иллюстрация с расположением 6003 попаданий в 850 человек, убитых в бою осколками снарядов (рис. 14). Распределение точек на этом теле показало, что наиболее смертельны попадания в переднюю часть горла. Эти данные могли пригодиться снайперам и специалистам в области баллистики при разработке оружия и обучении персонала. Они также могли быть полезны при конструировании бронежилетов для боевых условий. Здесь опять карта ранений 850 убитых в бою несет в себе знание о том, как лечить и как убивать.

Рис. 14. Тело мужчины с местами 6003 попаданий как пособие по уязвимости. James Boyd Coates, ed., Wound Ballistics (Washington, D.C.: Office of the Surgeon General, Department of the Army, 1962), appendix H, figure 1

Глубокое исследование истории развития противопехотных мин Прокоша демонстрирует резкий рост убойной силы этого оружия – мин вроде M18A1 Claymore, ставших стандартным видом оружия сухопутных сил США в 1960 году и первым американским осколочно-фугасным боеприпасом со стальными шариками в качестве поражающих элементов. Такие мины начиняются «готовыми поражающими элементами», они взрываются именно так, чтобы наносить наибольший ущерб. Их разработали с учетом опыта и исследовательских данных, накопленных в ходе войны в Корее. Это был практический результат полевых изысканий Группы раневой баллистики армии США[256].

Есть еще как минимум один способ превращения тел американских солдат в неоднозначные источники знания – «дружественный огонь». Под этим термином обычно понимается обстрел своих бойцов в условиях реального боя. Иногда своих поражают пули или бомбы, предназначенные врагу. Здесь, однако, я обозначаю этим термином другое. В данном случае я (довольно-таки вольно) использую эту идею для описания вреда, наносимого собственным войскам в результате развития науки, медицины и технологии. Под «дружественным огнем» я понимаю ущерб от военного превосходства, обусловленного особым статусом вооруженных сил Соединенных Штатов, армии, которая имеет существенные научные преимущества. Я хочу сказать, что суперсовременные вооруженные силы несут риски, напрямую связанные с их совершенством.

Около 45 млн литров гербицида под названием «эйджент оранж» (он не был оранжевым; оранжевой была полоса на бочке) было распылено во Вьетнаме с 1961 по 1971 год. По сегодняшним оценкам, в этих 45 млн литров содержалось около 170 кг диоксина – одного из самых опасных химических веществ.

Миллионы граждан Вьетнама, десятки тысяч ветеранов Вьетнамской войны из разных стран, тысячи рабочих и других сотрудников подверглись действию этого гербицида. Страну заливали «эйджент оранж» и другими гербицидами в соответствии со стратегией лесной войны. Это имело колоссальные долгосрочные последствия для здоровья.

Интерес к гербицидам появился в годы Второй мировой войны. Химическая промышленность всегда старалась расширить набор агрохимических препаратов для борьбы с сорняками и увеличения производства продуктов питания, но все средства уничтожения растений имели военный потенциал. К середине 1940-х годов химики производили эффективные гербициды в достаточных количествах, чтобы использовать их для уничтожения риса в Японии. Не случайно в 1945 году высказывались опасения по этому поводу, поскольку Соединенные Штаты предполагали в недалеком будущем оккупировать Японию, а оккупантам требовался рис.

К 1950 году уже существовал большой и растущий внутренний рынок гербицидов. ВВС США заключили секретное соглашение с Hughes Aircraft о разработке системы распыления для военного применения. Первое испытание гербицидов во Вьетнаме провели в августе 1961 года, а их масштабное использование началось в январе 1962 года. Поначалу растения по периметру американских военных объектов опрыскивали из ручных пульверизаторов.

Более масштабный проект носил кодовое наименование Operation Ranch Hand. Спорная с самого начала, эта программа сразу вызвала обеспокоенность научного сообщества из-за экологических последствий для джунглей и мангровых зарослей. Возникли также этические и юридические вопросы в связи с использованием химического оружия в принципе – даже в тактических целях и даже против растений. Программа уничтожения посевов была особенно сомнительной, и Белый дом во время правления Кеннеди обязал военных запрашивать прямое одобрение ее реализации в каждом конкретном случае. В основном поля принадлежали некомбатантам. Распыление химикатов лишало пищи и местных жителей, и вражеских солдат. Джинна и Стивен Стеллман с коллегами в своей работе реконструировали операции по распылению химикатов и составили карту мест, где уровень диоксина наиболее высок. Опираясь на тщательную архивную работу с хрониками вылетов и знание практики распыления химикатов во время войны, они насчитали 19 905 вылетов в 1961–1971 годы. После 1966 года к «эйджент оранж» добавились другие гербициды, в том числе «эйджент пёрпл», «эйджент пинк» и «эйджент грин»[257].

Сомнения в этичности использования гербицидов, возможность их классификации как химического оружия и неизвестные экологические последствия были восприняты руководством США достаточно серьезно, чтобы раскрутить пропагандистскую кампанию прикрытия. Соединенные Штаты подписали с Республикой Вьетнам пакт, в котором утверждалось, что все гербициды принадлежат Вьетнаму с момента попадания на его территорию. Управление запасами и транспортировка гербицидов осуществлялись исключительно вьетнамцами. Операции юридически оформлялись так, словно их запросили сами вьетнамцы. Хотя гербициды распыляли ВВС США, формально «ответственность» лежала на вьетнамцах. Американские экипажи при этих вылетах были одеты в гражданскую одежду, а с самолетов США перед вылетами удаляли опознавательные знаки. В каждой операции участвовал вьетнамский член экипажа.

Все это показывает, насколько хорошо американские официальные лица понимали, что творится. Некоторые самолеты с грузом «эйджент оранж» сбивали, и сотни вылетов приходилось прерывать, 42 вылета закончились экстренным сбросом гербицидов – весь груз химикатов оказывался за бортом в течение примерно 30 секунд.

В начале 1967 года больше 5000 ученых подали президенту Джонсону петицию о прекращении использования «эйджент оранж» во Вьетнаме. Их поддержала Федерация американских ученых и Американская ассоциация содействия развитию науки. Программа распыления химикатов была свернута в мае 1970 года. К этому времени Агентство по охране окружающей среды уже занялось ограничением их применения внутри США, и это подтолкнуло ВВС к исключению «эйджент оранж» из арсенала. После резкого прекращения программы в Соединенных Штатах оказались огромные запасы этого гербицида. В хранилище на авиабазе Келли недалеко от Сан-Антонио в Техасе находились тысячи кубометров яда. Кроме того, площадки по производству «эйджент оранж» уже были сильно загрязнены диоксином. В штате Нью-Джерси находится одна из самых загрязненных диоксином территорий в Соединенных Штатах, это результат производства там «эйджент оранж» компанией Diamond Shamrock.

Токсичность диоксина и его влияние на здоровье были не очень хорошо известны даже в химической отрасли в начале производства гербицидов в 1930–1940-е годы, но к 1960-м годам компании уже знали, что столкнулись с проблемой. В 1965 году Dow Chemical остановила свою производственную линию почти на год, чтобы создать новый процесс с целью минимизации уровня диоксина в конечном продукте. В итоге миллионы людей подверглись воздействию диоксина в высокой концентрации – от трех до четырех миллионов мирных вьетнамцев и десятки тысяч американских, австралийских, новозеландских, южнокорейских и вьетнамских военнослужащих.

У американских солдат, возвращавшихся из Вьетнама, наблюдалась сыпь, тошнота, головные боли, у них появлялись дети с врожденными дефектами. К концу 1970-х годов многие ветераны нуждались в помощи и подозревали, что их проблемы связаны с воздействием химических веществ. В первый момент Администрация по делам ветеранов объяснила их проблему психологическими причинами. Однако некоторые врачи и чиновники, работавшие в этой организации, задались вопросом, нет ли здесь вины «эйджент оранж». Мод Девиктор, консультант по выплатам ветеранам в Чикаго, решила соотнести наблюдаемые недомогания с картами распыления гербицидов во Вьетнаме. Она стала расспрашивать представителей химических компаний, пытаясь установить, что именно содержится в гербициде и как это могло привести к болезням у ветеранов.

В конце концов, после попыток Администрации по делам ветеранов заткнуть ей рот, Девиктор обратилась к чикагским телерепортерам. Сюжет о ее расследовании, снятый Биллом Кертисом, репортером чикагской телекомпании WBBM-TV, вышел в эфир в 1978 году под названием «"Эйджент оранж": смертельный туман Вьетнама». Военно-воздушным силам пришлось как-то отреагировать, и на следующий год начались исследования. Со временем Центр контроля заболеваний документально подтвердил, что среди ветеранов, служивших во Вьетнаме, смертность (от рака) была на 45 % выше, чем у ветеранов, которые там не служили[258].

В 1991 году конгресс перевел исследования «эйджент оранж» из Администрации по делам ветеранов в Национальную академию наук. Цель заключалась в создании нейтральной институциональной среды для изучения чувствительной проблемы воздействия «эйджент оранж» на людей, а также в распространении сферы внимания не только на онкологические заболевания, но и на нейроповеденческие отклонения, респираторные заболевания, проблемы с иммунной системой, желудочно-кишечные заболевания и нарушения функции щитовидной железы. Тем временем некоторые наиболее мрачные последствия применения «эйджент оранж» были выявлены в самом Вьетнаме, где люди продолжали жить в условиях сильного загрязнения диоксином. Исследования во Вьетнаме начались в 2002 году.

В конце концов, поданный в Соединенных Штатах коллективный иск, завершившийся победой истцов, стал свидетельством того, что последствия воздействия «эйджент оранж» рассматриваются как проблема в силу закона, а не медицинских исследований. Они так и не были в полной мере признаны научным сообществом. Диоксин хорошо изучен, но системы, подвергнувшие множество людей во Вьетнаме, как солдат, так и мирных жителей, его воздействию, препятствуют официальному признанию последствий. Если вылеты с целью распыления гербицида прикрывались заявлениями, что это дело рук самого Южного Вьетнама, то долгосрочное воздействие диоксина на здоровье камуфлируется законом, устанавливающим ответственность, а не признающим реальность. Это довольно распространенная и результативная стратегия в научно-технической войне.

Аналогичная картина наблюдается и в другом случае. Во время первой войны в Персидском заливе в 1991 году американские войска оказались в условиях, которые во многих отношениях характеризовались технической и медицинской токсичностью. Это было странное сочетание. В процессе краткой подготовки к войне солдаты получали множество вакцин. Они распыляли в палатках фосфорорганические пестициды, чтобы избавиться от насекомых. Они вдыхали продукты горения запасов иракского химического оружия, содержавшие нервнопаралитический газ зарин. Им давали препараты для защиты от нервнопаралитических газов. По всем меркам их подготовленные тела отличались небывалым уровнем технологичности, научности и превращались чуть ли не в киборгов. Вакцины и препараты, которые они получали, должны были защищать их, но могли и спровоцировать заболевание.

Почти 700 000 военнослужащих США были отправлены в район Персидского залива в конце 1990 года, чтобы выдавить из Кувейта войска иракского президента Саддама Хусейна. Военная кампания была быстрой и успешной и широко поддерживалась американской общественностью. Вскоре после войны, в марте 1991 года, американские инженерные войска уничтожили склад боеприпасов в южном Ираке. Это была обычная операция по лишению противника ресурсов, однако на складе хранился зарин. Те, кто подвергся действию дыма от взрыва, почти наверняка надышались токсичных продуктов горения одного из самых смертельных, быстродействующих нервнопаралитических газов[259].

История синдрома войны в заливе развивалась по знакомому сценарию. К 1996 году около 100 000 ветеранов первой войны в заливе стали испытывать целый спектр проблем со здоровьем. У них наблюдались желудочно-кишечные расстройства, рождались дети с врожденными дефектами, они страдали от синдрома хронической усталости, потери памяти, аутоиммунных нарушений, двоения в глазах, боли в суставах и других недомоганий. Это состояние, которое теперь называется синдромом войны в Персидском заливе, наблюдается примерно у 250 000 из 697 000 отслуживших там ветеранов. Определения и симптомы менялись со временем. Научно-консультативный комитет по болезням ветеранов войны в заливе при Администрации по делам ветеранов (2014 год) включил в синдром такие симптомы, как патологическая усталость, боль, неврологические или когнитивные нарушения, желудочно-кишечные расстройства, патологии кожи и дыхательной системы. Формулировка Центров контроля и профилактики заболеваний США добавляет к этим симптомам заложенность носа и чрезмерное газообразование. Многочисленные исследования показали, что у ветеранов, участвовавших в боевых действиях, подобные проявления наблюдаются чаще, чем у тех, кто в них непосредственно не участвовал, и других контрольных групп, но вопрос о том, к какой категории следует отнести эту болезнь, остается дискуссионным[260].

Десятилетиями врачи Администрации по делам ветеранов и ученые из связанного с администрацией комитета говорили участникам войны, что их проблемы являются психологическими, что это последствия военного стресса или ранее существовавшего психиатрического расстройства. В 1997 году Пентагон признал, что 100 000 американских военнослужащих могли подвергнуться воздействию нервнопаралитического газа при взрыве склада боеприпасов. В ходе уже знакомого ритуала в 1998 году новая группа ученых, собранная в Институте медицины Национальной академии наук, также подвергла сомнению связь воздействия нейротоксина и болезней ветеранов. В 2002 году еще одна группа, назначенная Администрацией по делам ветеранов, обнаружила, что у людей, участвовавших в войне в Персидском заливе, вдвое выше риск заболеть, чем у ветеранов, которые не были на той войне.

Существует обширная литература о синдроме войны в заливе, которому посвящен ряд объемных научных отчетов. В этих отчетах приводятся технические детали и прослеживаются базовые допущения и показатели, связанные с ролью организаций, характером биологических свидетельств и проблемами ответственности и риска. Все эти темы вызывают дебаты и разногласия. Как и многие другие сложные медицинские состояния, синдром войны в заливе имеет пороговый статус. Если он был вызван бомбардировкой склада боеприпасов, то является результатом научно-технической войны. При этом на те самые системы производства знания, которые вызвали его к жизни, теперь возложена обязанность удостоверять его существование.

В некоторых отношениях история военной медицины – неудобная тема. Историки медицины стабильно проявляют слабый интерес к вопросам здоровья на войне. В 2015 году Маргарет Хамфрис, в то время президент Американской ассоциации истории медицины, высказала предположение, что многие историки медицины практически игнорировали войны. Она отметила существование общепринятого правила, согласно которому история медицинского мышления развивается, «пока не начнется война». Война – любая война – кладет конец истории.

Тем не менее имеется ряд выдающихся работ по истории военной медицины, увечьям, здравоохранению и инвалидности в условиях войны и (в особенности) по снарядному шоку и боевой травме. В этой книге я исхожу из того, что поля сражений, по крайней мере в XX веке, являлись для медицины горячими точками огромного значения и результативности. Открытия, сделанные на них, трансформировали неотложную медицинскую помощь, травматологию, хирургию, лечение шока и многие другие области. На деньги министерства обороны осуществлялись критически значимые медицинские исследования, принесшие пользу каждому, кто попадает в больничный приемный покой.

Важно также понимать, что последствия современной войны для медицины являются научно-техническими в двух отношениях. Они связаны с индустриализованной и ведущейся на научных принципах войной, опирающейся на химию, физику, математику и другие направления науки. В то же время они оцениваются, ограничиваются и регулируются благодаря труду ученых, в том числе статистиков, врачей, эпидемиологов и генетиков. Эта последняя группа предоставляет свидетельства последствий войны, и она может определить, является ли то или иное состояние обоснованным, реальным и биологическим. Исследование экспериментальных и боевых ранений нередко объединяло эти две стороны современной научно-технической войны. Знание о том, как лечить и как убивать, неразделимо как в полевом эксперименте, так и на поле боя.

Приведу последний пример. В январе 1948 года 32 привыкших к жаре мужчин перевезли с авиабазы Макдилл во Флориде в Кэмп-Шайло в канадской провинции Манитоба. Полевой исследовательский проект являлся попыткой понять влияние сильного холода на метаболизм, пищевые потребности и адреналовую систему. Мужчинам были выданы пайки ограниченной калорийности на 12 дней, которые им нужно было провести при температуре –37 ℃. Регион был выбран с таким расчетом, чтобы гарантировать изоляцию, одиночество и сильные ветры. Осуществлялся контроль состояния мочи и крови испытуемых, которые ночевали в палатках, имея лишь стандартную одежду для холодной погоды. Участников эксперимента, помимо прочего, разделили на четыре группы по восемь человек с разными рационами. «Для обеспечения психологической непрерывности и надежности наблюдений в последние дни испытуемых и персонал убедили в том, что их "спасут" не раньше чем через 14 дней». Однако всех неожиданно вывезли вечером на 12-й день и быстро доставили в теплое здание в Кэмп-Шайло. Отчет об этом эксперименте был опубликован в United States Armed Force Medical Journal в 1950 году.

Это был классический пример экспериментального травмирования с тем, чтобы выяснить, как солдаты выдержат экстремальный холод и ограниченный пищевой рацион. Эксперимент заставил организм испытывать голод, холод и психологический стресс. Экспериментаторы даже пошли на хитрость, исключавшую искажение результатов последних нескольких дней ожиданием «спасения».

Мой подход опирается на работу литературоведа Элейн Скарри, исследовавшей стиль и слог описаний войны. По ее мнению, хотя цели любых военных действий формально являются политическими, дипломатическими или нравственными, сами действия призваны нанести поражение людям. В своем исследовании 1985 года «Тело, испытывающее боль: Создание и разрушение мира» Скарри говорит, что «все аспекты стратегии и каждый вид оружия разрабатываются и создаются для поражения людей. Это не что-то случайное, получившееся вследствие осуществления чего-то другого, а неизменная цель любых военных действий»[261]. Описания технических возможностей, считает она, например зависания вертолета в воздухе, – это, в сущности, оценка способности объекта поражать людей. В случае вертолета это способность видеть противника, приблизиться к нему и поразить, а также обеспечить относительную безопасность экипажа и возможность функционирования после повреждения сразу или через некоторое время.

Скарри открыто подвергает сомнению общепринятое представление о том, что раненые и убитые – это «побочные следствия» войны. Язык войны, в котором гибель гражданских лиц предстает как «побочное следствие» (или сопутствующий ущерб), предполагает, что это явление случайно или нежелательно. Однако гибель людей с обеих сторон на любой войне, безусловно, имеет смысл для того, что преследуют военные действия. По мнению ученой, человеческое общество видит явный смысл в гибели людей и на войне она является необходимой или обязательной. Солдаты понимают, что именно для этого их и призвали, они на это согласились и идут умирать за свою страну или убивать за нее. В конечном счете, считает Скарри, гибель людей придает значимость позиции победившей стороны. По окончании войны физические изменения связываются уже не с двумя противоборствующими сторонами, а с самой войной.

Мне кажется убедительной ее мысль о том, что война – это простое, но поразительное смешение реального и вымышленного. Реальность тела, испытывающего боль, искалеченного или умерщвленного, от которой иногда трудно избавиться, отделяется от своего источника и связывается с идеологией, проблемой или требованием политической власти, не имеющим других, более мирных, обоснований. Решение международных конфликтов посредством войны, а не состязаний по хоровому пению или шахматам не имеет другого очевидного преимущества кроме легитимности результата, существующего и после окончания войны, поскольку, по словам Скарри, очень многие ее участники навсегда остаются причастными к ней. Под «причастностью» она понимает телесную природу их смертей или ранений. Позиция победившей стороны на время обретает убедительность и статус материального факта из-за «простого материального веса множества израненных и растерзанных человеческих тел»[262]. Ее внимание к ранению и его практической пользе порождает вопросы к массовому производству как техники, так и ран.

Здесь я провожу мысль о том, что в XX веке ареной сражения стала человеческая плоть. Она фигурирует в научных исследованиях одновременно как оружие и мишень, как уязвимый, податливый, гибкий объект. Ее возможности изучались в воздухе, в условиях холода и в состоянии шока на итальянском фронте. Ранение человека в XX веке стало ключевым свидетельством как в науке, так и в политике. Как говорит Скарри, раненое тело может быть свидетельством и победы, и поражения. Это еще и научное свидетельство возможностей организма. Сфера биомедицины, изучающая возможности человека в экстремальных условиях военных действий, ярко демонстрирует двойственную природу знания, позволяющего излечивать и ранить.

7

Человеческое умонастроение как арена сражения

В своей знаменитой статье «Инженерия согласия», опубликованной в 1947 году, эксперт в области связей с общественностью и пропаганды Эдвард Бернейс выдвинул предположение, что коммуникационные сети сжимают мир. В Соединенных Штатах, заметил он, «слова непрерывно атакуют глаза и уши американцев», а страна превратилась в «маленькую комнату, где сказанное шепотом усиливается в тысячи раз»[263]. Это наблюдение стало еще более достоверным в последующие десятилетия.

Бернейс часто подчеркивал, что он дважды племянник Зигмунда Фрейда – его мать была сестрой Фрейда, а отец – братом жены Фрейда. Он родился в Вене, но еще ребенком попал в Нью-Йорк. Отталкиваясь от идей своего дяди, он стал одной из самых влиятельных и успешных фигур в сферах связей с общественностью и пропаганды. Его подходами и стратегиями пользовалась не только нацистская пропагандистская машина, но и руководство в Соединенных Штатах для поддержания морального духа общества во время Второй мировой войны, войны в Корее и даже войны во Вьетнаме[264].

Бернейса принято считать циничным и безнравственным человеком, готовым убеждать людей в чем угодно, даже ложном или опасном, но это, однако, не помешало признать его еще при жизни влиятельным мыслителем. Его книга «Кристаллизация общественного мнения», изданная в 1923 году, опиралась на идеи о психологии духовной жизни и описывала способы пробуждения бессознательных желаний, которыми можно манипулировать с помощью образов и намеков, кодовых слов и тонких утверждений, вызывающих сопротивление в случае открытого навязывания. Бернейс исходил из того, что убедить людей в чем-либо можно, лишь понимая, как они мыслят. При этом, с его точки зрения, люди в большинстве своем не отличаются ясностью мысли. Для среднего гражданина, говорил он, «ум становится величайшим барьером между ним и фактами… Его собственный абсолютизм не дает ему смотреть на вещи с позиции опыта и мыслить, а не следовать за толпой»[265].

Бернейс сознавал, что пропаганде сопутствуют риски. В 1942 году он заметил, что в призывах к простому человеку можно играть на его предубеждениях, ненависти и несбывшихся желаниях. «Манипулирование символикой со стороны нечистоплотных лидеров в условиях послевоенной психологической и экономической неопределенности в 1920-х и 1930-х годах заставило миллионы людей следовать за новыми лидерами и идеологиями». Успех коммунистов, нацистов и фашистов был «очевидно» ускорен манипулированием символикой. «Гитлер использовал символизм. Гитлеровское приветствие – это политический символизм». Нацисты, говорил Бернейс, насаждали «тоталитарную брутальность» с помощью «угроз, запугивания и цензуры»[266]. Даже национальные и народные праздники были привязаны в нацистской Германии к партийным потребностям и приоритетам. «Здесь мы видим тоталитарный апофеоз укрепления морального духа, осуществляемого в тотальной психологической войне – наступательной и оборонительной. Только нацисты практиковали это упреждающее укрепление морального духа у себя на родине при всей его фальши и демагогичности». За рубежом они также преследовали пропагандистские цели, которые Бернейс охарактеризовал как «стратегию террора»[267].

Бернейс был лишь одним из многих мыслителей, пытавшихся найти свое место в массовой культуре, национализме, войне и пропаганде XX века. Их работы отражали новый общественный ландшафт коммуникаций после 1900 года. По оценкам литературоведов, в 1820 году умело читать около 12 % мирового населения – в Европе больше (около 50 %). К 1900 году в Соединенных Штатах 89 % людей определяли себя как умеющих читать[268]. Рост доступности среднего образования в США после 1910 года неожиданным образом изменил семейную динамику, поскольку новое поколение стало более образованным по сравнению с родителями. В 1910-х годах началось широкое радиовещание. Поначалу оно ограничивалось главным образом сводками погоды, но к 1920 году по радио уже транслировали новости, образовательные программы, музыку и театральные постановки. С началом Великой депрессии в 1929 году многие домохозяйства узнавали о ситуации по радио из «бесед у камелька» Франклина Делано Рузвельта, из новостей о тревожных событиях в мире и угрозе новой войны. Радио связывало дома и общины с большим миром. Как телевидение в 1960-е годы и интернет в 1990-е годы, оно изменило скорость доставки информации о далеких краях и событиях растущей глобальной аудитории.

Бернейс и его коллеги увидели в этой новой массовой аудитории особую форму политической, экономической и военной силы. В 1919 году психолог Стэнли Холл, исследуя горькие последствия Первой мировой войны, заметил: «Складывается стойкое ощущение, что психологические силы играют главную роль во всех войнах»[269]. По словам одиозного пропагандиста Первой мировой войны социолога Джорджа Крила, «дух нации требует мобилизации не менее, чем людские ресурсы»[270]. Политолог Гарольд Лассуэлл говорил, что демократиям «необходима пропаганда, чтобы держать под контролем менее информированных членов общества», и опубликовал комплекс стратегий по решению этой задачи в военное время. Среди них была, например, рекомендация «укреплять уверенность людей в том, что противник повинен в войне, демонстрируя его порочность» и «внушать публике, что неблагоприятные новости – в действительности ложь врага; это предотвратит разобщенность и пораженческие настроения»[271].

Подобный подход превращал умонастроение человека в потенциальную цель – пространство военных действий, – которую следовало поразить, склонить на свою сторону или завербовать. «Бомбардировки с целью устрашения», осуществлявшиеся военно-воздушными силами союзников в ходе Второй мировой войны, были нацелены на формирование психологического состояния гражданского населения вражеской державы (страха), позволявшего обрушивать империи. «Промывка мозгов» в 1950-е годы опиралась на потенциал радикального разъединения плоти и духа: внешне обычный американский военнопленный мог в действительности быть замаскированным коммунистическим агентом духовно и физически. Исследования пропаганды и коммуникации количественно продемонстрировали характер их воздействия и силу влияния, а также показали, как их можно использовать в стратегии вооруженного конфликта. Даже антропология как научная дисциплина работала над контролем «культуры» и задачей «осовременивания» изолированных групп как потребителей и сторонников «свободы». Она рассматривала умонастроения «примитивных народов» как ресурс для подчинения Соединенным Штатам (и другим государствам).

Научное представление умонастроения как арены сражения интерпретировало ментальные состояния как защитные ресурсы. Изменение умонастроения стало ключевым государственным проектом. Научные и социологические исследования пропаганды и коммуникаций, психологической войны, промывки мозгов или контроля сознания, а также подчинения власти зачастую финансировались военными, особенно в десятилетия холодной войны, с 1940-х по 1980-е годы. Они часто ориентировались на поиски путей научного изменения чувств и мыслей с целью контроля экономических и политических отношений. Эти исследования сделали состояние духа важнейшим полем битвы в научно-технической войне.

Хотя большинству может казаться, что самосознание индивида стабильно и незыблемо, психология, психиатрия, антропология и даже политология в последнее столетие вынашивали концепции неустойчивости самосознания и возможности манипулирования им. Эксперты в этих сферах нащупали такие элементы самосознания, которые делают его пластичным и изменяемым. Они даже составили инструкции, как пользоваться этой пластичностью в политических, военных и экономических целях. Из их работы следовало, что, несмотря на субъективное восприятие самосознания как центральной, устойчивой и неотъемлемой части личности, оно может оттесняться на второй план под влиянием принудительной сенсорной депривации, изоляции, голода и манипуляции – или натаскивания, обновления и экономического роста.

Короче говоря, подобные методы можно превратить в оружие. Психологическая война ведется по большей части посредством слов и аргументов, образов и пропаганды. Листовки с призывами сдаться, распространяемые среди вражеских солдат, были одной из первых (и эффективных) форм психологической борьбы в годы Первой мировой войны. За ними последовали другие программы промышленно развитых стран с участием социологов. Если, как сказал Клаузевиц, война – это продолжение политики иными средствами, то пропаганда – это другой способ ведения войны.

Психология, социология, политология и антропология – это гуманитарные науки, имеющие низкий статус и неспособные устанавливать надежные, подобные физическим законам принципы для природы или общества. Применение психологии и других гуманитарных наук в военных целях интересно ученым, поскольку практика имеет особый вес в некоторых областях. Физики выиграли от своего успеха в создании бомб. Почему бы социологам не последовать их примеру? Многие ведущие социологи XX века участвовали в тех или иных программах психологической войны, и Министерство обороны США финансировало исследования, которые могли использоваться для формирования мнений, лояльности и взглядов как друзей, так и врагов. В Соединенных Штатах ЦРУ стало важным источником финансирования исследований в области коммуникаций и психологии[272].

Многие из этих исследований были задуманы в полутьме милитаризованного знания. Я имею в виду, что во многих социологических проектах знания, приобретаемые в секретных целях, могли раскрываться и публиковаться, скрывалась только их связь с оборонными проектами. Проделанная научная работа была одновременно открытой и секретной. Как показывает Джой Роде в своем труде о социологических программах Пентагона, эксперты часто представляли открытые и закрытые отчеты, и эти виды отчетности необязательно противоречили друг другу, просто они были разными[273]. Кристофер Симпсон убедительно демонстрирует в «Науке принуждения» смешанные и переплетающиеся аспекты коммуникаций и политологических исследований. Ученые из этих областей рутинно скрывают оборонные корни своих теорий. Идеи, взращенные на деньги ЦРУ или министерства обороны, публикуются в секретных отчетах, а затем перерабатываются в нейтральные, академические социологические исследования без указания их происхождения и задач. Часто ученые просто переформулируют или переименовывают проекты для публичного употребления так, чтобы их связь с военными исчезла. Отчасти вследствие этой профессиональной тенденции ученые, чьи теории вызывали вопрос уместности или нравственности связи с интересами обороны, выдавливались из научного пространства[274].

Это характерное для холодной войны свойство открытых научных данных – публично известных, но с туманными, скрываемыми или словно бы исчезнувшими корнями, – присутствовало и во многих других научных сферах. В определенной мере именно поэтому влияние интересов обороны на производство знания в целом очень слабо описано и осмыслено. Оно должно быть невидимым, поскольку ученым иногда кажется, что работа на оборону не согласуется с поиском чистого знания[275].

Социальные науки, пожалуй, более подвержены такой двойственности.

Бернейс обладал неоспоримым авторитетом в сфере пропаганды на начальном этапе ее становления. Он славился своей способностью привлекать местных общественных деятелей к решению своих задач – будь то реклама сигарет Lucky Strike или мыла Ivory Soap. Работая на American Tobacco Company, он сумел убедить врачей опубликовать данные о безопасности табакокурения. Одна из самых известных кампаний Бернейса была призвана подтолкнуть женщин к курению, которое в то время не считалось для них приличным. Она стала частью его работы на табачную индустрию в 1928 году. Стремясь расширить рынок сигарет, он отказался от прямого призыва и сосредоточился на теме «свободы». Сигареты Lucky Strike, по его словам, были символом женской свободы. По замечанию Тая, вплоть до Первой мировой войны «фирмы изменяли свою продуктовую линейку или рекламное послание в зависимости от меняющихся вкусов потребителей. Бернейс считал, что при правильном подходе можно изменить самих потребителей». Бернейс выяснил у психологов, чего боятся и хотят женщины, и привлек «лидеров мнений», таких как медики и медийные звезды, к расписыванию достоинств курения. Он убеждал отели включать сигареты в обеденные меню и говорил, что курение может избавить женщин от «переедания»[276].

Подобный окольный и несфокусированный подход к рекламе имел свои недостатки. Он вполне мог убедить женщин начать курить, но гарантии, что они станут курить именно Lucky Strike, не давал. Собственное исследование Бернейса показало, что женщинам не нравятся красно-зеленые пачки этих сигарет. Когда президент компании отказался изменить цвет и дизайн, Бернейс развернул кампанию по продвижению зеленого цвета. Объединив усилия искусствоведов, дизайнеров одежды и светских львиц, она достигла кульминации в роскошной и широко освещаемой акции «Зеленый шар».

Была ли она эффективной? Бернейс считал, что да. Доходы American Tobacco в том году выросли на $32 млн. Как и другие представители этой профессии, Бернейс мало интересовался правдой как таковой. Правда была лишь средством, чем-то, что можно найти или изобрести и использовать для убеждения людей купить продукт или поддержать политику. Его цель заключалась в пробуждении и конструировании желания. В одной из своих самых известных статей «Инженерия согласия» он говорил, что эксперты, поднаторевшие в политике и убеждении, могут добиться согласия, незаметно меняя общественное мнение. Общественный порядок казался почти предсказуемой машиной, которой можно управлять, если знать, где у нее рычаги. Как объяснил Бернейс в своей книге «Пропаганда», изданной в 1928 году, «почти в каждом аспекте нашей повседневной жизни, будь то в сфере политики или бизнеса, социальном поведении или представлении о нравственности, над нами властвуют не так уж много личностей… понимающих мыслительные процессы и социальные модели масс». Бернейс считал себя одним из немногих «понимающих» представителей элиты[277].

В середине XX века решающую роль в американской пропаганде стал играть последователь Бернейса политолог Гарольд Лассуэлл, находившийся под сильным влиянием фрейдистской мысли. Во время Второй мировой войны он возглавлял Экспериментальное подразделение по исследованиям коммуникаций военного времени, которое размещалось в Библиотеке конгресса и существовало на гранты Фонда Рокфеллера. Лассуэлл помог создать междисциплинарную группу ученых, превративших исследование коммуникаций в область научного знания. Это объединение подчеркивало возможности и важность бихевиористики как инструмента познания человеческой мотивации и механизмов убеждения[278].

После войны Лассуэлл продолжил изучать символизм и пропаганду в Институте Гувера и Rand Corporation. В своих работах он утверждал, что демократиям необходима пропаганда. По его представлениям, интеллектуальная элита должна определять публичную политику, а потом с помощью инструментов коммуникации убеждать публику в своей правоте. «Мы должны отбросить демократические догмы, в соответствии с которыми люди сами знают, что в их интересах». Подобный совет был особенно важен во время войны, когда у США возникала потребность представить врага виновным во всех грехах и заявить о своем единстве и победе во имя истории и бога.

Лассуэлл говорил, что поворотные события, такие как расцвет нацизма в Германии, можно понять, только обратившись к психологическим теориям. В «Психопатологии и политике» он утверждал, что люди в своем поведении не руководствуются логикой. Базовое предположение, будто люди действуют в собственных интересах, ошибочна. Они могут поддерживать и поддерживают политику, подрывающую то, что является самым важным для них. Это происходит, по словам Лассуэлла, потому что люди клюют на эмоциональные воздействия и манипулирование символикой, особенно в кризисе, а не опираются на факты или разум. Фрейдистские понятия ид, эго и суперэго могут объяснить эту динамику, поскольку люди подчиняются примитивным импульсам[279].

Воображаемые избиратели Лассуэлла – это сомнамбулы, а не мыслящие участники демократической дискуссии. Их нужно привести к тому, чтобы они думали как надо, поскольку сами они утонут в эмоциях. «Белая» пропаганда (убеждение) по Лассуэллу полностью законна в демократии. К «черной» пропаганде, предполагающей предложение чего-то фальшивого, например информации вроде бы от критика правительства, тогда как в действительности ее источник получает деньги от агентов государства, это относится в значительно меньшей степени. Однако самой распространенной, как считает Лассуэлл, является серая пропаганда, представляющая собой смесь действительной информации и дезинформации[280]. Она может оперировать красивыми общими понятиями, такими как «свобода», которые действуют в обход разума и логики. Туманные высказывания о добродетели могут быть эффективными, как и чрезмерные упрощения вместе с обращениями к «простым людям». Пропаганда также может опираться на стереотипы, поиски козла отпущения и хорошо известные лозунги. Лассуэлл заметил, что неявные предположения бывают более действенными и убедительными, чем прямые высказывания: концепция, которая была бы отвергнута в случае представления в явном виде, может быть принята, если просто подразумевается.

Как многие ученые из сферы коммуникаций и политологии, Лассуэлл получал деньги на свои исследования в 1950-х и 1960-х годах от Центрального разведывательного управления. ЦРУ полностью финансировало Центр международных исследований Массачусетского технологического института. ЦРУ гарантировало группе из МТИ публикацию официальных исследований как в закрытых, так и в открытых изданиях. Не забывало оно и исследователей из других организаций. Например, Фонд Форда направлял деньги ЦРУ ученым, работавшим в МТИ и других местах[281].

Существование этих сетей свидетельствовало об интригующей комбинации открытости и секретности в исследованиях, касающихся психологической войны и коммуникаций. ЦРУ не случайно скрывало, кому оно дает деньги, – его сильно беспокоила возможная реакция общественности на проявляемый им интерес к исследованию коммуникаций. Финансирование через внешне нейтральные или независимые организации вроде Фонда Форда защищало как ученых, так и само ЦРУ.

Разумеется, открытое финансирование со стороны военных было нормой во многих науках. Физики, биологи, химики и даже антропологи получали средства из военных источников от Управления военно-морских исследований (ключевого спонсора океанографии) до Комиссии по атомной энергии (номинально гражданского агентства, отвечающего за государственные программы разработки ядерного оружия и осуществляющего широкомасштабное финансирование экологических и биологических исследований)[282]. ЦРУ всегда отличалось скрытностью, и ученые опасались, что получение денег от ЦРУ поставит под вопрос легитимность их исследований.

Психолог и теоретик коммуникаций Хэдли Кантрил, заместитель директора знаменитого Принстонского проекта в области радиовещания в конце 1930-х годов, фактически руководил радиовещательной службой для ЦРУ. Кантрил получил признание как серьезный ученый, впервые попытавшийся обобщить и системно оценить теорию коммуникации. Его анализ общественного мнения по всему миру задал характер международных исследований на два с лишним десятилетия. Как и многие другие ученые своего времени, Кантрил был убежден, что целью Соединенных Штатов должно стать скорейшее приведение всего мира в современную капиталистическую экономику. С его точки зрения, ни один интеллектуально полноценный человек не мог критиковать западную интервенционистскую политику развития. Для него не существовало обоснованных сомнений в западной установке, в соответствии с которой все без исключения хотят стать или должны стать потребителями товаров массового производства. Капитализм хорош по определению и является единственно верным ответом для всех в мире, независимо от их нынешних условий существования[283].

Эта идея десятилетиями служила руководством для политики США, порой приводя к катастрофическим результатам. Особенно жестко она насаждалась в изолированных популяциях бедной части мира. Это была форма войны, имевшей экономические и социальные цели, в которых предпочтение отдавалось ценностям и представлениям элит Соединенных Штатов. Если людей можно убедить поддерживать войны, голосовать определенным образом, покупать сигареты или пользоваться косметикой, то почему их нельзя с тем же успехом превратить в современных, капиталистических, демократических граждан, а не в революционных коммунистов? Для подрыва усилий агитаторов или радикалов в странах третьего мира (как это тогда называлось) использовались всевозможные науки. Американские спецы боялись, что (наивные, бедные) люди в традиционных обществах легко поддадутся влиянию радикальных националистов, социалистов и экстремистов[284]. Поэтому было важно склонить их к капитализму – если придется, откровенно драконовскими мерами.

Многие страны, такие как Бразилия, Советский Союз, Перу, Индия и Китай, были в действительности неоднородными и многоязычными. Они представляли собой земли, культуры и языковые группы, объединенные в государства, но с разными формами землевладения и ведения сельского хозяйства, религиозными традициями, языками и социальными структурами. Как сделать эти разнородные группы лояльными современному государству XX века? Антропологи могли изучать различия, оценивать их значение и, возможно, предлагать решения.

У Соединенных Штатов имелся исторический опыт проведения жестокой политики цивилизации коренных народов, как, впрочем, и у Австралии и многих других стран. Однако после 1945 года открытое, жестокое уничтожение культуры и политика геноцида стали восприниматься как нарушение прав человека. Целью инициатив вроде Корнелл-перуанского проекта в Викосе, была выработка мирного процесса приобщения коренных народов к современности. Команда из Корнеллского университета обещала дать перуанским чиновникам низкозатратный план быстрой культурной трансформации, который можно применять и в других местах. Университет должен был документировать процесс и вырабатывать планы, пригодные для использования в местах, где «отсталые» люди со своим «закоснелым» образом жизни подрывали экономический рост.

Проект в Викосе был настоящим полевым экспериментом, в котором идеи применялись на практике в изолированном и бедном районе. Он получил широкую известность, привлек пристальное внимание и одновременно стал самым критикуемым социологическим проектом развития того периода. В центре «проблемы индейцев» в Перу стоял вопрос интеграции миллионов бедняков из числа коренных жителей в ткань современного государства, и работа в Викосе должна была создать модель достижения этой цели.

Убедительное исследование Джейсона Прибилски с практической точки зрения рассматривает реализацию этого проекта[285]. Осуществлявшийся с 1952 по 1966 год Корнелл-перуанский проект был экспериментом по модернизации в сфере прикладного социального преобразования. Он превратил 2250 коренных жителей в подопытных, а перуанское высокогорье в социологическую лабораторию. Команда из Корнелла привезла в общину в Викосе новые сельскохозяйственные культуры, пестициды, ДДТ, оборудование для современной клиники и новые туалеты. Проект также предлагал новые ценности, в том числе веру в современную науку и медицину, отказ от народных целителей и культуру потребления. Он формировал социальное изменение, которое следовало отслеживать, фиксировать и анализировать (рис. 15).

Рис. 15. Команда из Корнелла в Викосе (Перу), 1950-е гг. Division of Rare and Manuscript Collections, Cornell University Library, RMC2004–5228

Воспринятый многими как дерзкий социальный эксперимент, перенесший изолированную группу «из каменного века в атомную эру», проект в Викосе вызвал также и критику. Некоторые в Перу увидели в нем попытку ассимилировать аборигенов и не допустить социалистическую революцию с помощью материальных благ и приобщения к ценностям капитализма.

В 1955 году Алан Холмберг, антрополог Корнеллского университета, возглавлявший проект, стал членом престижного сообщества в Центре перспективных исследований в области поведенческих наук Стэнфордского университета. Там он познакомился с сетью идеологов холодной войны, занимавшихся продвижением американских интересов в мире. В их числе были политолог Гарольд Лассуэлл, занимавший должность в финансируемом ЦРУ Центре международных исследований, и психолог RAND Corporation Джон Кеннеди, которого интересовали способы устранения характерных для человека ошибок в системах противовоздушной обороны. Дискуссии Холмберга с этими двумя специалистами повлияли на его представление о проекте в Викосе, и он увидел в модернизации возможность противостояния коммунизму.

Исследователи из Корнелла проводили в Викосе политику открытых дверей, приглашая других антропологов, студентов, волонтеров Корпуса мира и даже журналистов посетить место эксперимента и больше узнать о нем. В 1963 году журналист Christian Science Monitor представил проект как доказательство того, что сообщество, «сколь угодно отсталое, может мирно и быстро войти в XX век в демократическом мире». В том же году Reader's Digest назвал проект «чудом в Викосе». «Пока Советы рассуждали об улучшении жизни множества отсталых народов, жители Викоса сбросили ярмо феодализма за одно-единственное десятилетие». В Saturday Review в 1962 году говорилось, что эксперимент «за одно десятилетие перенес людей на 400 лет вперед». Судя по этим преувеличениям в прессе, Викос воспринимался как демонстрация потенциала трансформации коренных племен не только в Перу, но и в любых других местах[286].

Прибилски называет причину того, что проект казался его участникам исключительно научным. Антропологи видели в нем беспрецедентную возможность провести полевой эксперимент по трансформации общества в условиях, максимально близких к лабораторным. Это был шанс узнать, как работают социальные науки во времена холодной войны. Убеждение, пропаганда и манипуляция обществом должны были обеспечить мировое господство. Знание людей и социальных систем могло стать руководством по манипуляции. Поддержку военных в той или иной форме получали сети ученых в сферах социологии, политологии, антропологии и экономики. Не осталось ни одного места, где можно было остаться незамазанным, и даже те, кто хотел помогать коренным народам, рисковали стать участниками проектов, которые наряду с предоставлением пищи и медицинских услуг отчаянно нуждавшимся в них людям были частью программы, не дававшей особого выбора объектам научной и политической трансформации.

Дэвид Прайс скрупулезно задокументировал масштабную слежку ФБР за активистами-антропологами в разгар холодной войны и выдвинул предположение, что угрозы маккартизма «выхолостили то, что могло стать значимой и убедительной антропологической критикой расовых и классовых предрассудков мирового капитализма»[287]. «Свобода мысли» втихую ограничивалась страхом возмездия со стороны государства, поскольку прогрессивных интеллектуалов систематически изгоняли из политики и академических институтов. В свою очередь, само знание определялось как возможностями, так и запретами. Специалисты в сфере общественных наук вроде бы понимали, что требовалось для осуществления социального и политического изменения. Они создавали теорию сознания – а сознание было ключевым полем битвы XX века.

Область, где подобные взгляды носили особенно откровенный – и странный – характер, была связана с идеей «промывки мозгов».

В начале XX века американский психолог и бихевиорист Джон Бродес Уотсон (1878–1958) разрабатывал теории социального контроля человека, делавшие акцент на чрезвычайной пластичности сознания. Он утверждал, что если бы ему дали 12 здоровых младенцев, то он смог бы с помощью методов бихевиористики превратить их в кого только пожелает – в музыкантов, специалистов или преступников. Самосознание в соответствии с теорией бихевиоризма Уотсона целиком зависит от окружения. Предполагается, что поведение людей можно модифицировать путем научного подхода к контролю окружения[288].

Диссертация Уотсона, которую он защитил в Чикагском университете в 1903 году, была посвящена взаимосвязи обучения и нервной системы у крыс. Затем он переключился на морских птиц, а в 1913 году применил полученные знания к людям. Изучая животных, не способных сказать, что они думают, он предположил, что сознание никак не связано с поведением человека и, безусловно, неважно для психологии. Смысл психологических наук, по его словам, заключался не в проникновении в сознание, а в предсказании и контроле человеческого поведения. Это, как он полагал, делает психологию объективной наукой, способной решать задачи с математической строгостью[289]. Карьера Уотсона как ученого-психолога завершилась в 1920 году, когда его вынудили уйти из Университета Джонса Хопкинса из-за связи с аспиранткой. После этого он занялся маркетингом и связями с общественностью[290]. Однако его ранние идеи пустого сознания – мозга, не сознающего самого себя, – имели большое влияние, особенно в 1950-е годы, когда контроль разума стал насущной проблемой холодной войны.

Одна из этих идей получила название промывки мозгов[291]. Журналист Эдвард Хантер публично использовал этот термин в сентябре 1950 года в статье в Miami News. Он утверждал, что это понятие – дословный перевод с китайского, his-nao, а метод представляет собой соединение современной науки и древнекитайской практики принуждения. В действительности ЦРУ использовало этот термин задолго до статьи в Miami News, о чем Хантер знал в силу своей работы в качестве специалиста по психологической войне в Управлении стратегических служб США и позднее в ЦРУ[292]. Первоначально он обозначал китайские методы перевоспитания нежелающих сотрудничать крестьян после китайской революции 1949 года. Из китайских крестьян, выросших в условиях феодализма, нужно было воспитать коммунистов. Как и коренные жители Викоса, они должны были принять новый образ жизни и новые политические идеалы. В Китае тех, кто упорствовал, отправляли в тюрьму и пытали, пока они не соглашались измениться.

Некоторые американские военнопленные в Корее подвергались аналогичным пыткам. В результате часть из них пошла на сотрудничество с китайцами и подписала ложные признания с обвинением Соединенных Штатов в ведении бактериологической войны. Китайские следователи даже заставили 21 пленного американца остаться в Корее как убежденных коммунистов[293].

Следователей особенно интересовали пилоты, которые могли описать фиктивные вылеты с применением бактериологического оружия в деталях, внушающих доверие. Эти признания пленных использовались в глобальных пропагандистских кампаниях осуждения Соединенных Штатов. Реакция общественности в США на этих «перебежчиков» отражала трения по расовому и половому вопросам в 1950-е годы: трое из оставшихся в Корее были чернокожими, что, вероятно, должно было подчеркивать расовое неравенство в Соединенных Штатах, а некоторые сообщения характеризовали «половину» этих военнослужащих как гомосексуалистов. Однако, по словам Цвейбека, к тем, кого довелось расспросить в Китае или после возвращения в США, промывка мозгов не применялась. Они остались в Корее по разным причинам, в том числе из страха судебного преследования в Соединенных Штатах из-за признаний в военных преступлениях[294]. Так или иначе, идея промывки мозгов имела колоссальную символическую и политическую силу. Официальные представители ЦРУ начали беспокоиться из-за потенциального появления «маньчжурских кандидатов»[295]. Если тренированных пилотов можно убедить предать свою страну в результате систематических пыток и контроля сознания, не могут ли они после возвращения в Соединенные Штаты прикидываться лояльными гражданами, а в действительности стремиться разрушить страну и уничтожить демократию? Разумеется, эта идея легла в основу сюжетов разных фильмов и романов.

В 1956 году Научно-исследовательский центр подготовки кадров ВВС США на авиабазе Лэкленд опубликовал исследование с оценкой коммунистических методов допроса с применением средств принуждения. Оно опиралось на интервью с репатриированными заключенными, сопротивлявшимися давлению, и давало основание полагать, что сочетание лишения сна, недоедания, изоляции, крайне жестокого физического обращения и боли может изменить самосознание пленника. Все это вызывает «чувство ужасной усталости и слабости»[296]. Роберт Лифтон, психиатр ВВС, служивший в Корее в 1951–1954 годах, работал с некоторыми пленниками после их возвращения на родину. Он пытался оценить их переживания и степень того, что называл «контролем мышления». Результаты исследования он изложил в 1961 году в своей книге[297]. По предположению Лифтона, самосознание и собственное «я» человека можно изменить разными способами. У заключенных можно было вызвать чувство вины и стыда, например, вынудив их донести на друзей и любимых. Изоляция и истощение могли со временем сломать человека, вызвать кризис. Добившись кризиса, тюремщики обычно предлагали снисхождение и возможность выжить ценой превращения в другого человека. Лифтон отметил, что обычно на этой стадии люди склонны в чем-то признаться. Они могут осуждать какой-то отвергнутый элемент своей натуры, например проклинать капитализм или демократию. Затем тюремщики предлагали возможность возрождения в качестве того, кто будет следовать законам нового порядка[298]. Размышления Лифтона на эту тему появились именно тогда, когда философ Ханна Арендт в качестве журналиста-обозревателя следила по телевидению за судебным процессом над нацистским преступником Адольфом Эйхманом в Иерусалиме. Суд начался в апреле 1961 года, завершился признанием виновности подсудимого в декабре 1961 года и его смертной казнью через повешение в мае 1962 года. Ее пять статей о судебном процессе вышли в газете New Yorker в феврале и марте 1963 года и позднее в том же году были изданы в виде книги «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме»[299].

Репортаж Арендт был неоднозначным и до сих пор вызывает споры. По мнению некоторых критиков, она возложила вину за холокост на евреев, поскольку расписывала эффективность работы Эйхмана с еврейскими лидерами при организации отправки эшелонов с узниками в лагеря смерти. Репортажи Арендт представляли Эйхмана антисемитом, но намекали на то, что антисемитизм не объясняет его участия в массовых убийствах. Она нашла объяснение в другом – в силе и важности текущего индивидуального выбора. Эйхман, по ее предположению, хотел сделать карьеру и, как многие другие (те, кто мыл полы в здании, где прошла Ванзейская конференция, определившая планы «окончательного решения еврейского вопроса», кто водил эшелоны или занимался снабжением лагерей смерти), был исполнителем, жаждавшим повышения, и хорошо делал свою работу. Именно поэтому его зло банально[300].

Такое пугающее видение тоталитарных государств и их способности определять поведение людей дополнялось исследованием 27-летнего преподавателя Йельского университета Стэнли Милгрэма. Милгрэм ссылался на переживания военнопленных, с которыми работал Лифтон, в своей заявке на получение гранта на проведение полевых исследований, ставших одним из самых известных в истории экспериментов в области психологии человека. В своих последующих публичных заявлениях он подчеркивал значение его результатов для понимания поведения людей во время холокоста. Подобно многим другим, он соглашался с существованием признаков уязвимости сознания человека для манипуляций. Однако историк Айан Николсон убедительно показывает, что Милгрэма также интересовал вопрос белой маскулинности и появления феминизированного «человека организационного» (этот термин использует и Цвейбек, описывая отношение общества к военнопленным, оставшимся в Корее)[301].

Исследование Милгрэма настолько известно, что едва ли его нужно описывать. Скажу только, что он представлял эксперимент испытуемым как тестирование памяти. Им говорили, что они как «учителя» будут взаимодействовать с другим испытуемым – «учеником». При выполнении простых заданий на запоминание слов учитель наказывал ученика слабым ударом электрического тока за неверный ответ. На самом деле ученик был подсадной уткой и выразительно изображал реакцию на все более сильные удары электрическим током, которые в действительности он не получал. Реальным предметом исследования являлось поведение человека, получившего должность учителя, а реальный вопрос заключался в том, продолжит ли учитель применять наказание, несмотря на признаки усиления боли и опасности для предполагаемого ученика: «Сильный шок», «Чрезвычайно сильный шок», «Опасно тяжелый шок» и «ХХХ»[302].

Многие испытуемые все-таки протестовали, когда уровень шока повышался, но экспериментатор в лабораторном халате жесткими указаниями побуждал их довести эксперимент до конца. Белый лабораторный халат был, очевидно, важен: повторы эксперимента без его использования вызывали более слабый отклик. Эксперименты Милгрэма, проведенные в разных местах, с разным антуражем, последовательностью и языком, стали рассматриваться как ключ к пониманию механизма подчинения власти. Реакция подчинения была типичной и даже интернациональной.

Опубликованные отчеты подчеркивали подчинение белых мужчин. Женщины, которые тоже были в числе испытуемых, не упоминались в первых трех статьях, имевших эффект разорвавшейся бомбы и принесших Милгрэму славу и репутацию. Создается впечатление, что в определенном смысле эксперименты Милгрэма отражали тревогу за маскулинность, пронизывающую культуру эпохи холодной войны, – культуру, породившую поток популярной и научной литературы, где «консьюмеризм, феминизм и просачивание коммунизма связывались с исчезновением сильного, "самостоятельно мыслящего" американского мужчины». Историк Николсон отмечает, что значительная часть этой популярной литературы выражала опасения в связи с появлением «управляемого извне» конформиста, тренда, который говорил о «вызывающем тревогу отсутствии дистанции между Соединенными Штатами и Советским Союзом». По его предположению, работа Милгрэма представляла собой не «вневременной» эксперимент по изучению «природы человека» (несмотря на то что люди действительно часто подчиняются власти), а, скорее, исторически обусловленную демонстрацию американской маскулинности в период обострения мужской тревоги. По мнению историка, отчасти именно это придало эксперименту актуальность и выразительность, ту наглядность и силу общественного воздействия, которые способствовали карьерному взлету Милгрэма. Его работа подтверждала маскулинные страхи в отношении соответствия профессиональным требованиям и даже в отношении новых форм феминизма. В значительной мере реакция общественности и журналистики отражала и беспокойство в связи с исчезновением маскулинности и закатом «независимого мышления» в духе Джона Уэйна в американском обществе[303]. Милгрэм представил свою работу как демонстрацию того, что в соответствующих условиях каждого человека – Эйхмана или любого белого отца семейства из пригорода – можно склонить к участию в жестокости. В какой-то мере это был эксперимент, связанный с Эйхманом, среднестатистическим нацистом, и даже с китайскими методами контроля сознания, но вес ему придали внутренние проблемы гендерной идентичности в США.

Из работы Милгрэма обычно делают вывод, что сознание поддается манипуляции и это можно использовать в военных целях и для социального контроля. Когда ЦРУ начало изучать психотропные препараты, оно опиралось именно на эту идею.

После Второй мировой войны в ответ на опасения в отношении конкуренции со стороны Советского Союза оборонные ведомства США, особенно ЦРУ, активно занялись изучением экстрасенсорного восприятия, психокинеза, биолокации, гадания и сверхъестественных, или паранормальных, явлений. ЦРУ тестировало на людях многие виды галлюциногенных и психотропных веществ, чтобы узнать, как их можно использовать для получения информации или манипулирования испытуемыми. ЦРУ изучало людей, заявлявших о наличии необычных способностей – экстрасенсов, сгибателей ложек взглядом, медиумов. Ученые из 44 университетов и колледжей США участвовали в проектах ЦРУ по изучению галлюциногенов и сверхспособностей, часто, впрочем, не зная о том, кто их финансирует.

Цель заключалась в определении, являются ли сверхъестественные способности реальными, воспроизводимыми и полезными для войны. В значительной части исследований участвовали элитные научные сообщества, в том числе в Стэнфордском исследовательском институте, в Гарварде и Принстоне, а также в лабораториях, финансируемых ВМС, сухопутными силами США, ВВС и Комиссией по атомной энергии. Это был призрачный мир паранормальных явлений, ЛСД, галлюциногенных грибов и немыслимого сочетания науки и ворожбы.

В ответ на сообщения о китайских методах «промывки мозгов» госсекретарь США Джон Фостер Даллес одобрил в 1953 году запуск под эгидой ЦРУ проекта «контроля сознания», получившего название MKUltra. ЦРУ энергично тестировало ЛСД и другие наркотики как средства, помогающего развязать язык при допросе и управлять поведением человека (многие агенты сами принимали ЛСД). В проекте участвовали тысячи испытуемых, большинству которых давали наркотики без их согласия. Нередко сильнодействующие психотропные вещества причиняли серьезный ущерб здоровью.

Одним из самых нашумевших стал случай Фрэнка Олсона, биохимика из Форт-Детрика, которому без его ведома добавили ЛСД в кофе. Через девять дней он выпал из окна отеля и погиб. Его смерть признали самоубийством, совершенным под воздействием ЛСД, однако его семья считает это убийством. Архив проекта MKUltra был по большей части уничтожен в 1973 году по приказу тогдашнего директора ЦРУ, но некоторые документы, хранившиеся с нарушениями, избежали зачистки и в конце 1970-х годов всплыли во время расследования деятельности ЦРУ конгрессом. Результатом расследования стал целый ряд судебных исков, поданных пострадавшими и их родственниками[304].

Многие процедуры и подходы MKUltra очень далеки от строгих научных методов или этичной исследовательской практики, но, безусловно, говорят о том, что научное исследование и эксперимент могут помочь военным лучше понять, как контролировать сознание человека.

Идеи о существовании таинственных психических сил никуда не исчезли. В 2014 году, например, была развернута программа Управления военно-морских исследований стоимостью $3,85 млн по изучению «шестого чувства», под которым понималось предчувствие опасности, проявлявшееся у некоторых солдат в Ираке и в других предшествующих войнах. Некоторые славились среди сослуживцев своей особой способностью избегать вражеских солдат или самодельных взрывных устройств и сообщали о «предвидении» опасности, которое хранило их на войне. Это было похоже на форму осведомленности о риске, возникающей неосознанно. ВМС начали разработку программы подготовки, помогающей участникам активных боевых действий «понимать связи… и предвидеть направления развития». Питер Сквайр, координатор программ Отдела экспедиционно-маневренной войны и борьбы с терроризмом, сказал журналистке Энни Джейкобсен (написавшей несколько захватывающих книг о науке и войне): «Мы должны понять, что порождает так называемое шестое чувство. Если исследователи поймут, в чем дело, то могут попробовать усилить этот феномен и, возможно, распространить его на весь личный состав». Цель – научить как можно больше солдат предчувствию. Заметьте, что министерство обороны уже не называет эту способность экстрасенсорной. Теперь это нечто «осмысленное», определяемое как «мотивированная попытка понять взаимосвязи (которые могут существовать между людьми, местами и событиями) с целью предвидения направления развития и эффективного принятия мер»[305]. Если мозг обладает предсказательной способностью, то оборонные ведомства не прочь использовать ее в военных целях.

Страх, по всей видимости, всегда был элементом ведения войны. Генералы, солдаты и теоретики, такие как Клаузевиц, описывали его и размышляли о нем. В XX веке появилась целая сеть обученных (авторитетных) экспертов, способных помочь в разработке стратегий использования страха, психического расстройства и контроля сознания. Они могли с помощью экспериментальных методов выверить способы использования страха и устремлений в интересах государства. Постепенно сознание стало ареной сражения, территорией, которую следовало завоевать. Некоторые теории, выдвинутые специалистами в области общественных наук, соответствовали конкретным политическим страхам – в отношении Советского Союза, революций в развивающемся мире и коренных народностей в Соединенных Штатах и в мире.

В XX веке гуманитарные науки – психология, социология и политология – стали техническими ресурсами для формирования важных в военном отношении психических состояний: безнадежности, страха, высокого морального духа и храбрости. Разум или сознание стали местом, где можно срывать революции, свергать диктаторов и поддерживать современную капиталистическую систему. Пропаганда могла препятствовать распространению идей коммунизма среди уязвимых групп населения и мобилизовывать собственных граждан. Новый технический инструментарий опирался на социологические исследования, теории сознания и ожидание, что эмоциональное состояние можно изучать, отслеживать и контролировать.

Сознание человека остается одним из самых важных полей сражения в научной войне. Как ясно показал терроризм, сознание является серьезным фактором общественного порядка и беспорядка. Умонастроения лежат в основе социальных и политических систем. Сознание – это критически важная территория, которую необходимо защищать и описывать. Управление перспективных исследований МО США – один из ключевых источников финансирования проекта картирования мозга, осуществляемого в настоящее время. Это, казалось бы, внутреннее психическое пространство – орган, воображение и самосознание – на практике широко воссоздается и используется в разных сферах знания, практики, политики и общественного устройства.

В неоднозначной статье, вышедшей в 1938 году в политологическом журнале, психоаналитик Грегори Зилбург высказал мысль, что для научного понимания пропаганды требуется знание «туманных психологических процессов, происходящих в голове человека». По его мнению, «инстинкты» человека – это «единственный источник его эмоций», а эмоции, «видимые или невидимые, есть источник, причина и смысл его существования, его поведения». Пропаганда может мобилизовать любую группу населения. Кроме того, по его словам, она «дешевле насилия, подкупа и других возможных методов контроля. В мирные времена у нас имеется множество цивилизованных способов выражения ненависти», например политические кампании, жесткие виды спорта, опосредованное участие в преступлениях и работа в системе уголовного правосудия. Однако во время войн таких способов нет, «есть только один выход – стать примитивными, и мы становимся таковыми». Диктаторские государства, по его словам, особенно ориентированы на «пробуждение ненависти» и «какими бы агрессивными эти страны ни казались демократическим сообществам, их народы, как и их правительства, искренне верят, что всего лишь защищают себя»[306]. Таким образом, по Зилбургу выходит, что сознание – это реальная сфера, где рождаются войны, революции, расовая ненависть и геноцид. Он отвел насилию фундаментальную психологическую роль и сделал его практически естественным проявлением, проистекающим из потребностей человека. С его точки зрения, оно необходимо. Поскольку речь шла о неспокойном мире конца 1930-х годов, это должно было восприниматься как убедительное заявление.

8

Маленький голубой шарик

В 1945–1975 годы милитаризация распространилась на все уголки мира. Результатом гонки вооружений эпохи холодной войны стало размещение технологий, вооружений, людей, авиабаз, ракет и проведение испытаний в местах, которые были когда-то невидимыми, необитаемыми, никчемными, неизвестными, – в райских уголках и ледяных просторах, в пустынях и на далеких островах, а также в космосе, верхних слоях атмосферы и глубинах океана. Часто эти места рассматривались военными стратегами как пустые, не имеющие никакой ценности, никому не принадлежащие, никем не занятые, отдаленные и представляющие собой расходный материал.

Географические пространства, воспринимаемые подобным образом, превратились в места технических и научных экспериментов ошеломляющих масштабов и стоимости. Среди них и ракетные шахты в движущихся льдах Гренландии (Кэмп-Сенчури), и подземные бункеры (Гринбрайер), и новые спутники (CORONA), фотографирующие из космоса даже самые недоступные уголки СССР[307].

Чувствуя, что любое место на земном шаре несет потенциальную угрозу или дает стратегическое преимущество, американские военные стратеги расширяли империю с помощью науки и техники. Знание лежало в основе этой географической экспансии. «Теневые библиотеки» холодной войны в буквальном смысле прятали под землей «человеческие знания» и описание «американского образа жизни», который следовало воссоздать после Третьей мировой войны на основе книг, фотографий и аудиозаписей. Тем временем постоянный поток знаний, создаваемых учеными, инженерами, специалистами в области медицины и социальных наук, открывал все новые способы освоения мира. Многие из проектов того времени сочетали, как и раньше, военные и гражданские задачи и находились в полутени, являясь одновременно открытыми и закрытыми: один удачливый бойскаут попал на экскурсию в подледную ядерную деревню в Кэмп-Сенчури, но ему, конечно, не показали мобильные боеголовки, скрытые подо льдом.

Ядерное оружие формировало географию милитаризованного мира двояким образом.

Во-первых, оно официально было секретным и, по идее, требовало скрытного хранения, испытания и производства. Ядерная стратегия предполагала маскировку пусковых шахт на базах и защиту их от вражеской разведки. Производство плутония и ядерные испытания также нуждались в скрытности и изолированных местах, где можно обеспечить определенный уровень секретности. Производственные мощности и площадки для испытания оружия были физически разбросаны по местам, которые считались изолированными или отдаленными. Изоляция была частью ядерного производства во многих странах.

Во-вторых, ядерное оружие формировало новый мир в силу распространяемости радиации и ее обнаружимости при помощи специальных средств слежения. Радиоактивные отходы и пыль распространялись по всему земному шару, разнося, так сказать, «сообщения» об испытаниях и производстве плутония и фактически ставя под сомнение саму идею изоляции и секретности. Со временем не осталось места, не загрязненного ядерными материалами: следы радиации появились в верхних слоях атмосферы, молочных зубах детей, рыбе, верхнем слое почвы, фотографических пластинах, рифах и осадках. Советские ядерные испытания можно было засечь по следам в воздушных потоках чуть ли не в реальном времени. Радиация распространялась в воде и в воздухе, проникала в тела людей и животных, передавалась по пищевой цепочке, попадала в почву и накапливалась в водных потоках. Постепенно ее присутствие было признано глобальной проблемой.

Это катастрофическое с точки зрения экологии преобразование планеты также привело к появлению мест, ставших «нетронутыми» в ином смысле. Теперь можно «погрузиться на Бикини» (ненадолго, правда, поскольку уровень радиации там все еще высок) и обнаружить процветающий подводный мир. Подобно Чернобылю и другим местам, где из-за радиоактивного загрязнения не живут люди, Бикини стал местом, где дикие животные избавлены от присутствия человека. Хотя биологи Тимоти Муссо и Андерс Меллер выявили негативное воздействие радиации на жизнь в подобных загрязненных местах – аномалии спермы и нетипичные картины роста, другие ученые полагают, что даже если радиация и вредит дикой природе, то присутствие человека является еще большим злом[308]. Ядерные испытания и аварии создают загрязненную чистоту. Природу защищает то, что опасно для жизни человека.

По наблюдению антрополога Джозефа Маско, человеческие популяции трансформировали окружающую их среду с начала своей истории, но глобальная ядерная экономика «представляет собой нечто новое. Впервые последствия промышленной трансформации являются одновременно общемировыми и узконациональными в результате идеологии государственной безопасности»[309]. Последствия были материальными, социальными, экологическими и политическими. Они финансировались государством и встраивались в повседневную жизнь.

Ядерное оружие как технология, таким образом, представляет наглядный пример сочетания открытости и закрытости, характерного для большей части погони за знаниями в период холодной войны. Оно превратило весь мир в подобие площадки для испытания ядерного оружия и ракетной базы, а также в радиоактивное и загрязненное целое. Новая география имела классовое и политическое измерения. Бедные регионы мира были втянуты в широкомасштабную «медленную» ядерную войну: испытание более 2000 ядерных устройств в атмосфере сверхдержавами фактически было, как напоминает нам Бо Джейкобс, ограниченной атомной войной против народов, не имеющих политической или технологической мощи[310].

Жители Маршалловых островов, Алжира, аборигены Австралии, французской Полинезии и Кирибати в Тихом океане неоднократно подвергались бомбардировкам. Они испытывали действие радиации, ударной волны и светового излучения, а их земли загрязнялись, опустошались и конфисковывались. Хотя Сибирь и Невада страдали чаще в результате испытаний, проводимых Советским Союзом и Соединенными Штатами на своей территории, многие испытательные полигоны находились на далеких островах. Это были, по словам Джейкобса, «места ведения ядерной войны за пределами видимости», и, пока ученые в развитом мире говорили о «неиспользовании» ядерного оружия, в бедном мире оно на самом деле использовалось неоднократно. Часто повторяемая мысль о том, что испытания ядерного оружия сохраняли «мир», была противоречивой. Испытания, по мнению Джейкобса, сами по себе являлись войной[311].

Географическая трансформация периода холодной войны была красивой, захватывающей и трагической. Вся Земля стала полем сражения[312]. Здесь я акцентирую внимание на энергии и изобретательности, воплотившихся в этих проектах, но не с тем, чтобы подчеркнуть грандиозность идей или представить их как образцы прогресса человечества. Это сделано, чтобы показать читателю, как много человеческого капитала истрачено на эти огромные системы. Я хочу обратить внимание на то, сколько всего эти системы поглотили в конечном мире человеческого таланта, природных ресурсов и жизни. Мне хотелось бы, чтобы читатели заметили, сколько в это вложено труда, изобретательности и ресурсов. Обратить внимание – это значит понять и увидеть последствия.

В завершение я хочу порассуждать о «Голубом шарике» – фотографии Земли, сделанной из космоса в 1972 году. Это была прекрасная планета, уже опутанная сетями технологий и знаний и уже находящаяся под огромной угрозой.

Начну с реки Колумбия.

Инспекторы, выбравшие площадку в Хэнфорде в центральной части штата Вашингтон на реке Колумбия в декабре 1942 года, проведя там четыре часа, сочли ее идеальной для завода по производству оружейного плутония. В своем первом отчете они отметили: «Местность практически плоская, плавно понижающаяся к реке. Песчаная почва не имеет растительности, кроме полыни. Местные называют ее "скэбленд"[313] и считают не имеющей никакой ценности [выделено мной]. Совокупное население оценивается менее чем в тысячу человек. …Остальные земли практически бесполезны»[314].

Идея бесполезности и пустоты, отсутствия ценности у территории, которую можно наполнить военными технологиями, снова и снова возникала в процессе выбора мест для ядерных испытаний, производства оружия и хранения радиоактивных отходов. Представление о Хэнфорде (рис. 16) как об удаленной и безлюдной территории существовало еще долго после того, как его в действительности заполнили люди, в том числе работники Хэнфордского комплекса и члены их семей в дополнение к фермерам и коренным американцам, жившим здесь всегда[315]. Из-за этого ощущения пустоты многие стратегии и практики комплекса казались логичными, ему требовались вода, энергия и пустота.

Первое серьезное исследование воздействия радиоактивных материалов, создаваемых заводом по производству плутония, началось до ввода завода в действие из-за лосося – части природы, имеющей коммерческую ценность. Дикий лосось был в центре внимания развитой добывающей промышленности региона в XIX веке, когда технологии консервирования позволили транспортировать рыбу на большие расстояния. Плотины, построенные в 1930-х годах, уничтожили места икрометания лосося в верховьях реки. Только у нижней плотины был ступенчатый рыбоход. К 1943 году, когда в Хэнфорде началось строительство плутониевого завода, коммерческие лососевые хозяйства стали получать компенсации за нарушение естественных путей миграции лосося. Они разводили лосося в садках с проточной речной водой.

Генерал Лесли Гровс, возглавлявший Инженерный округ Манхэттен, занимавшийся созданием атомной бомбы, позднее сообщил, что один из его коллег сказал ему: «Независимо от ваших достижений, вы навлечете на себя вечную вражду всего северо-запада, если повредите хотя бы одну чешуйку одного-единственного лосося». Возможно, именно по этой причине Лаборатория прикладного рыбохозяйства была привлечена к разработке проекта строительства площадки. Забота о рыбе как о коммерческом продукте (а не участнике экосистемы) было встроено в Хэнфордский комплекс. Это была секретная рыбохозяйственная лаборатория, возглавляемая учеными из Вашингтонского университета. Контракт с университетом гласил, что целью лаборатории является исследование использования рентгеновского излучения для лечения грибковых инфекций у лосося. Это, однако, не соответствовало действительности. Лабораторный персонал на деле изучал влияние радиации на лосося и форель. Ключевой вопрос заключался в том, могут ли Инженерный округ Манхэттен привлечь к суду в случае возможного ущерба ценным рыбным запасам[316].

Рис. 16. Реактор-В в Хэнфорде: вид комплекса сверху в 1945 г. Министерство энергетики США

Те же правовые проблемы определяли первые программы научного мониторинга радиоактивных осадков, например, после испытания «Тринити» летом 1945 года. Армейский персонал использовал традиционные дозиметрические приборы для обнаружения радиации на расстоянии до 200 миль[317] от места проведения испытания. Дистанция 200 миль имела правовой, а не биологический или физический характер. Это была граница, за пределами которой юрисконсульт считал предъявление иска маловероятным[318].

Вскоре после этого радиация военного происхождения стала обнаруживаться повсюду. Радиоактивный след испытания «Тринити» в штате Нью-Мексико в июле 1945 года засветил фотоматериалы на заводе Eastman Kodak в штате Индиана. К концу 1945 года выяснилось, что радиоактивная пыль распространяется в верхних слоях атмосферы по всему миру.

После испытания Советами атомной бомбы осенью 1949 года участники мониторинга ядерных рисков поняли, что технологии детектирования радиоактивной пыли могут также использоваться для оценки состояния советского арсенала[319].

Поэтому в конце 1949 года комплекс в Хэнфорде стал преднамеренно выбрасывать в атмосферу высокоактивный йод-131. Цель заключалась в сборе экспериментальных данных, которые могли помочь ВВС США оценивать аэрозольные радиоактивные материалы, происходящие предположительно из советских источников. Эти выбросы были названы зелеными утечками, поскольку йод выпускали «зеленым», высокоактивным, а не после выдержки и фильтрации. В декабре 1949 года из дымовой трубы в Хэнфорде выбросили в атмосферу йод-131 суммарной активностью около 8000 кюри. Это был, по-видимому, крупнейший разовый выброс в истории комплекса[320]. Эксперимент 1949 года, детали которого были обнародованы лишь в 1986 году, привел к загрязнению большой территории. Он поставил под угрозу местную дикую природу и домашний скот и представлял существенную опасность для населения и для работников Хэнфорда.

Многие ученые задавались вопросом, почему Хэнфордом управляли подобным образом. За несколько десятилетий (с 1943 по 1983 год) инженеры, исследователи, врачи и администраторы – все прекрасно подготовленные, высокообразованные специалисты, информированные не хуже других о рисках загрязнения, – систематически создавали дорогостоящее рукотворное бедствие. В настоящее время Хэнфорд – одно из самых грязных и зараженных мест в мире, объект «Суперфонда»[321] площадью 1517 кв. км. Часть вреда, причиненного в Хэнфорде, в принципе невозможно нейтрализовать, и единственным решением некоторых составляющих этой проблемы является хранилище – туннели, где радиоактивные отходы будут находиться «вечно». Как это могло случиться?

По всей видимости, решающую роль сыграло целенаправленное и избирательное пренебрежение. В годы войны быстрое развертывание производства для удовлетворения неотложных потребностей имело более высокий приоритет, чем безопасность. Хотя руководители Хэнфорда хотели, чтобы работники были защищены, предприятие спешило наработать достаточно плутония для нужд войны. Кроме того, к экосистеме региона относились поверхностно. Люди, выбравшие это место, не учитывали более широкое окружение, не принимали во внимание формы жизни, не имевшие экономической ценности, и не думали о «вечном» характере отходов, которые будет производить завод. Они продолжали считать это место изолированным, тогда как оно было частью обычной экосистемы, к которой сегодня относятся более внимательно. Они думали, что отходы можно безопасно захоронить, тогда как это было не так. Экономические интересы и безопасность рабочих имели более высокий приоритет, чем защита окружающей среды. Как и те, кто сбрасывал химическое оружие в океан, руководители Хэнфорда представляли себе мир природы практически бесконечным, способным переработать и сделать безопасным все, что угодно. Производственная площадка казалась гигантской настолько, что захороненные отходы и радиация там не будут иметь значения. Похоже, такое же отношение господствовало во многих других местах, которые постепенно милитаризовались.

Пустыни тоже стали ядерными.

Первое испытание ядерного оружия в истории состоялось в Нью-Мексико в июле 1945 года. Постепенно американский Запад стал своего рода ядерной колонией. Земли, принадлежавшие племенам американских индейцев, были загрязнены. На федеральных землях разместились пусковые шахты и испытательные полигоны. В то самое время, когда голливудские фильмы восхваляли славный американский Запад – с Джоном Уэйном, создавшим образ идеального мужчины в таких фильмах, как «Красная река» (1948 год), «Рио Гранде» (1950 год), «Хондо» (1953 год) и «Рио Браво» (1959 год), – эта территория становилась ядерной. По иронии судьбы, как заметил Джон Терино, съемки «Завоевателя» в 1956 году (фильма, где Джон Уэйн играл Чингисхана со Сьюзан Хэйворд в роли его возлюбленной-татарки) проходили частично в Сент-Джордже, штат Юта, с подветренной стороны от Невадского ядерного полигона. Некоторые специалисты, упомянутые в посвященной этому фильму статье в «Википедии», обвиняли испытания в высоком уровне смертности от рака среди участников съемок[322].

По всей видимости, для первого испытания ядерного оружия нужна была пустыня (рис. 17). Физик из Гарварда Кеннет Бейнбридж был руководителем проекта этого первого испытания атомной бомбы. Он должен был решить, как подготовиться к ударной волне, радиоактивным осадкам и проникающей радиации, порождаемым бомбой. За ним же был и выбор места. Лос-Аламос, где бомба разрабатывалась, исключался с самого начала. Он находился слишком близко к городу, а испытание ожидалось шумное и заметное. На этом этапе, в июле 1945 года, публичность была нежелательна.

Бейнбридж с коллегами отдавал предпочтение равнине с редкими дождями, слабыми ветрами и отсутствием людей или незначительным населением. Он рассматривал пустыни в штатах Нью-Мексико и Калифорнии и даже песчаные отмели у берегов Техаса. В конце концов выбор пал на полигон для бомбометания Аламогордо в унылой местности возле Уайт-Сэндс в штате Нью-Мексико. Эта территория уже принадлежала правительству США. Местность была равнинной, бесплодной, изолированной и безлюдной. Ближайший городок находился более чем в 43 км. К сожалению, здесь часто дули сильные ветры, что могло привести к распространению радиоактивных осадков, но, несмотря на этот риск, Аламогордо стал местом испытания под кодовым названием «Тринити». Первое устройство было подорвано 15 июня 1945 года на континентальной территории Америки в 43 км от американского города[323].

Взорванное в тот день пятитонное устройство было установлено на вершине башни высотой 31 м. В сущности, испытание проводилось с целью узнать, сработает ли имплозивная схема плутониевой бомбы. Команда в Лос-Аламосе была уверена в конструкции бомбы пушечного типа с урановым сердечником, которая будет использована в Хиросиме. Специалисты, готовившие испытание, беспокоились из-за вспышки, которую вызовет взрыв. Наблюдателям выдали лосьон против загара и солнцезащитные очки. Погода на площадке была ясной, и около 5:30 бомба была подорвана. После этого атомные бомбы не взрывали на континентальной части Америки более пяти лет.

Рис. 17. Испытание «Тринити», 1945 г., Аламогордо (позднее Уайт-Сэндс). Atomic Heritage Foundation

В 1947 году после первого испытания на атолле Бикини в районе Маршалловых островов Комиссия по атомной энергии – новая гражданская организация, надзирающая за ядерным арсеналом, – снова начала поиски места для испытаний на континентальной части Соединенных Штатов. Площадки в Тихом океане создавали проблемы с транспортировкой войск, наблюдателей и материалов и были изначально хуже защищены, чем внутренние земли. Руководство комиссии опасалось, что только чрезвычайная ситуация могла оправдать испытания на континентальной части США, но скоро Советский Союз предоставил подходящий повод. В августе 1949 года он осуществил взрыв, следы которого регистрировались на протяжении недели американскими наблюдателями. А в октябре 1949 года лидер китайских коммунистов Мао Цзэдун объявил о создании Китайской Народной Республики. Летом 1950 года Соединенные Штаты стали участниками корейского конфликта. Так неожиданно возникли сразу три чрезвычайные ситуации.

Восемнадцатого декабря 1950 года президент Трумэн одобрил создание внутреннего ядерного испытательного полигона в южной части Невады. Это была часть существовавшего полигона для бомбометания и стрельб Тонопа в округе Най примерно в 105 км к северо-западу от Лас-Вегаса. Новую площадку для испытаний ядерного оружия можно было организовать не только там. Рассматривались и другие площадки, в том числе Аламогордо, Уайт-Сэндс в Нью-Мексико (место проведения испытания «Тринити»), испытательный полигон Дагуэй в Юте и округ Юрика в Неваде. Выбранное место являлось собственностью ВВС и было быстро передано в ведение Комиссии по атомной энергии. Его площадь составила 3500 кв. км – огромная пустошь для упражнений с ядерным оружием.

Объявив в 1950 году о возобновлении ядерных испытаний в континентальной части Соединенных Штатов, Комиссия по атомной энергии заявила, что никакие последствия не выйдут за пределы полигона.

Испытания начались в январе 1951 года. С 27 января по 6 февраля 1951 года было проведено пять взрывов. Как и все подобные испытания, они имели кодовое наименование – в данном случае операция «Рейнджер». От взрыва 2 февраля вылетели окна в Лас-Вегасе. В конце концов, эпицентр перенесли на 45 км к северу в Юкка-Флэтс, территорию, окруженную горами.

Хотя испытания на Тихом океане продолжались до 1958 года, Невадский испытательный полигон в Юкка-Флэтс стал самым важным местом маневров для подготовки к атомной войне с участием американских сухопутных войск. Людей доставляли в испытательную зону, чтобы они познакомились с атомной бомбой. Предполагалось, что, увидев и ощутив на себе действие ядерного оружия, солдаты будут лучше подготовлены к следующей войне. Они смогут справиться со своими страхами. Солдатам, участвовавшим в испытаниях, выдавали буклеты, предупреждавшие об опасности живущих в пустыне рептилий и насекомых, но в них ничего не говорилось о воздействии на здоровье радиации, возникающей при взрыве атомной бомбы[324].

За время холодной войны в Неваде взорвали более 1000 ядерных зарядов. Одно испытание в атмосфере было проведено в Колорадо плюс первый взрыв в Нью-Мексико. Однако Невадский полигон был самым важным внутренним местом испытания ядерного оружия вплоть до прекращения испытаний в атмосфере в 1963 году. Советский Союз, осуществлявший собственную программу испытаний, провел почти 500 взрывов на Семипалатинском полигоне на территории нынешнего Казахстана с тем же пренебрежением к экологическим или медицинским последствиям[325]. Эта территория, подобно Хэнфорду, представлялась советскими властями как «необитаемая».

Вполне возможно, что практика проведения испытаний на подобных полигонах способствовала возникновению экологических идей. Антрополог Джозеф Маско считает, что фильм «Они!» 1954 года, в котором показаны гигантские муравьи-мутанты, появившиеся вследствие ядерных испытаний в Неваде, представлял атомные бомбы как экологическую, а не сугубо военную угрозу. Муравьи говорили о мутагенном воздействии радиации, а также о биологических и экологических рисках, связанных с атомной бомбой. По оценкам отчета Центра по контролю заболеваемости, ядерные испытания в атмосфере, проведенные на континентальной части США, привели к гибели 11 000 человек от рака и вызвали от 11 300 до 212 000 случаев рака щитовидной железы у граждан США. Это, по мнению Маско, яркий пример радиационного воздействия на окружающую среду и организм людей[326].

Махиджани и Шварц идентифицировали семь категорий людей, у которых существует риск для здоровья вследствие испытания и производства ядерного оружия в США. Первые шесть групп традиционны: рабочие, солдаты, участвовавшие в ядерных испытаниях, испытуемые исследовательских проектов, персонал министерства обороны, участвовавший в обращении с ядерным оружием, и выжившие в Хиросиме и Нагасаки. Седьмую группу, по их предположению, составляют «жители всего мира в грядущие столетия»[327].

Место испытаний также имеет отношение и к атомной энергетике. В 2002 году территория Юкка-Флэтс была определена как место для захоронения отработавшего ядерного топлива и высокоактивных отходов американских АЭС. Могильник радиоактивных отходов Юкка-Маунтин, в котором пока ничего нет, примыкает к Невадскому испытательному полигону. Изначально геология этого региона, выбранного в 1950 году из-за особенностей его поверхности, не имела значения. Однако после запрета испытаний в атмосфере и перехода к подземным испытаниям геология этой территории стала важной. Были проведены серьезные исследования ее гидрологии, особенностей строения и стратиграфии. Полученные результаты позднее показали перспективность организации здесь подземного хранилища отходов. В настоящее время Юкка-Маунтин – один из наиболее изученных с геологической точки зрения регионов Соединенных Штатов[328]. А ядерные отходы и их вред для окружающей среды, первоначально сочтенный сотрудниками Комиссии по атомной энергии «несущественным», стали самым важным вопросом для сегодняшней атомной промышленности[329].

План создания ядерного могильника в Юкка-Маунтин был спорным и непопулярным. Кандидат в президенты Барак Обама пообещал запретить его и, став президентом, запретил. Оппозиция в Неваде особенно сильна. Таким образом, 104 атомным электростанциям, действующим сегодня в США, некуда складировать свои отходы – это критическая проблема для отрасли. Те, кто выступает за использование Юкка-Маунтин в качестве хранилища ядерных отходов, отмахиваются от противодействия этому плану, считая его политическим, а не научным. Разумеется, то же самое можно сказать и о самом Невадском полигоне – историческом обстоятельстве, сделавшем Юкка-Маунтин вероятным местом захоронения радиоактивных отходов. Выбор этого места в Неваде всегда был политическим, а не научным.

Американский Запад с его цветущими кактусами, изумительными плато и утесами занимает особое место в иконографии Соединенных Штатов. Эти места стоит увидеть, они популярны у туристов, их обожают граждане страны. Это исчезнувший американский фронтир. Они также всегда были местом масштабных технических и научных достижений. Деньги, затраченные только на изучение геологии Юкка-Маунтин, – по некоторым оценкам, $9 млрд – указывают на техническую сложность этой природной и политической территории. Почему нам известно то, что мы знаем о мире природы? Почему у нас есть эти, а не другие геологические знания? Приоритеты обороны сделали важным полное исследование этого маленького участка земной поверхности.

Тропические острова Тихого океана – места туристических красот – также стали форпостами ядерных испытаний и научными полевыми лабораториями[330].

Зимой 1945/46 годов стратеги ВМС США решили, что им нужен глубоководный район вдали от континентальной части США для выявления уязвимостей флота. Предпочтение было отдано Маршалловым островам, контроль над которыми Соединенные Штаты отобрали у Японии в конце Второй мировой войны. Адмирал Генри Пурнелл «Спайк» Блэнди, возглавивший целевую группу, ответственную за планирование испытаний, называл их «горсткой жалких островов незначительной ценности, отвоеванных кровью лучших сынов Америки». По его мнению, никому не было до них дела. «На большей части этих островов может разве что вырасти несколько кокосов и немного таро да возникнуть сильное желание оказаться в каком-нибудь другом месте». Так оправдывалось присвоение и разрушение родины коренных жителей Маршалловых островов, обладающих поразительными навыками навигации в открытом море, сложной социальной и политической структурой и любящих родные острова[331].

Правовой статус Маршалловых островов не был определен на момент начала испытаний. Похоже, для военных стратегов это ничего не значило. «Перекресток», первое испытание в тех краях летом 1946 года, было проведено, когда переговоры о контроле США над этой территорией еще продолжались. Американские ученые и политические лидеры еще спорили о том, будет ли атомная энергия находиться под гражданским или военным контролем, а также смогут ли Соединенные Штаты сохранить монополию на ядерное оружие и если да, то надолго ли. Острова были отведены под испытательный полигон в условиях неопределенности в плане гонки вооружений, будущей структуры атомной программы и даже их собственного правового статуса.

Ядерные испытания в Тихом океане уходят корнями в страхи ВМС перед ростом влияния ВВС. Верхушка флота хотела проверить устойчивость военно-морской техники к ядерному оружию. Вопрос имел определенное практическое значение. По мнению некоторых критиков, ВМС неактуальны в эпоху военно-воздушных сил. Действительно ли военно-морские силы можно уничтожить атомными бомбами? Это был не праздный вопрос и для авиации сухопутных сил США, потому что атомные бомбы могли сделать «массированные рейды бомбардировщиков» в духе атак Кертиса Лемея на Токио устаревшими. Для доставки атомной бомбы требовалось лишь несколько В-29, а со временем и они стали ненужными. Межконтинентальные баллистические ракеты полностью вычеркнули из уравнения пилотов.

С 1946 по 1958 год Соединенные Штаты провели 67 ядерных взрывов на атоллах Бикини и Эниветок группы Маршалловых островов, на которые пришлось 80 % совокупной мощности ядерных испытаний в атмосфере. Хотя испытания здесь прекратились в 1958 году, а испытания ядерного оружия в атмосфере в целом были запрещены международным соглашением в 1963 году, заболевания, связанные с загрязнением и радиацией, проявляются до сих пор. Испытательные полигоны «силой навязали научные взаимоотношения между Америкой и Маршалловыми островами: острова и островитяне стали объектами, где можно было изучать насилие и массовое уничтожение за пределами собственной страны»[332]. На протяжении всего периода испытаний к Маршалловым островам применялся определенный комплекс международных законов. Впоследствии островитяне судились с правительством Соединенных Штатов за причинение ущерба их родине. Как показывает Мэри Митчелл, программа испытаний и поддерживавший ее юридический и политический аппарат представляли собой новую форму американского империализма[333].

Комментатор и борец против ядерного оружия Норман Казинс назвал островные испытания «стандартизацией катастрофы». Врач Дэвид Брэдли, свидетель ядерного испытания на Бикини, воспринимал его как моделирование других видов ущерба: «Бикини не просто некий далекий атолл, отмеченный на какой-то карте. Бикини – это залив Сан-Франциско, Пьюджет-Саунд, Ист-Ривер. Это Темза, Адриатика, Геллеспонт и туманный Байкал. Не только о царе Джуде [наследственный правитель атолла] и его насильственно переселенных подданных мы должны думать – или забыть»[334].

До открытия Невадского испытательного полигона в 1951 году два атолла Маршалловых островов были единственными ядерными полигонами Америки. Другие острова во французской Полинезии в Тихом океане стали местами ядерных испытаний Франции после 1962 года, а Великобритания проводила испытания в Кирибати. Ученые изучали острова и их растительный и животный мир, в том числе поваленные кокосовые пальмы и испепеленную рыбу. Бикини и Эниветок (подобно Хэнфорду, Хиросиме, Нагасаки, Чернобылю и сегодняшней Фукусиме) превратились в полевые лаборатории по изучению последствий ядерных взрывов. Ученые находили их следы в кораллах, губках, крабах, крысах, кокосах и сельскохозяйственных культурах островов. Исследования людей, подвергнувшихся воздействию радиации, выявили повышенный риск развития раковых заболеваний и других отклонений. Красивые атоллы стали местами, где локальное уничтожение могло открыть универсальную истину.

Холодные регионы присоединились к пустыням в качестве критически значимых в военном отношении пространств. В уменьшающемся в размерах мире эпохи холодной войны, сформированном повышением дальности полета бомбардировщиков и межконтинентальными баллистическими ракетами, Арктика играла особую роль. Над ней пролегали кратчайшие воздушные пути между Соединенными Штатами и СССР. Гренландия, Канада и Аляска, дружественные северные территории стали домом для авиабаз Лэдд, Гус, Лабрадор, Туле и сети радиолокационных станций раннего обнаружения вдоль полярного круга. Как отметил подполковник Элмер Кларк в своем отчете 1965 года «Лаборатория по исследованию холодных регионов» о Кэмп-Сенчури, «с появлением такого оружия, как атомная бомба, сверхзвуковой бомбардировщик дальнего радиуса действия и межконтинентальная баллистическая ракета, внимание военных неизбежно должны были привлечь арктические регионы, лежащие на кратчайших путях между крупнейшими массивами суши Северного полушария»[335]. Замечания Кларка отражали идеи ядерной исключительности, согласно которым ядерное оружие открывает совершенно новую форму войны. Арктика стала новым фронтом, Аляска – стратегической базой, а подготовка к действиям в условиях холода – критическим навыком для вооруженных сил. Место, раньше не представлявшее интереса для военного руководства, Крайний Север, изменило свой смысл.

Аляска (пока что не штат, но территория США) стала естественной полевой лабораторией для отработки навыков ведения боевых действий зимой, местом отработки технологий коммуникации и разведки, а также стратегической базой для бомбардировщиков и ракет. Оборонные расходы на Аляске с 1941 по 1944 год в совокупности превысили $1 млрд и продолжили стремительный рост после войны. К 1952 году министерство обороны обеспечивало работой более чем половину занятого населения на территории Аляски, в том числе и гражданских лиц. Если разработка недр и рыболовство переживали упадок, то военные проекты и объекты стимулировали экономический рост, поскольку оборонные инвестиции в 1949–1954 годах составляли в среднем $250 млн в год. Милитаризация Аляски трансформировала жизнь и представителей коренных народов, получивших новые возможности и новые проблемы. Сорок девятая звезда, добавленная на американский флаг в 1959 году, обозначала первый в стране «оборонный штат»[336].

Гренландия с ее ледниковым покровом и крайней изолированностью также стала новым предметом интереса США во время Второй мировой и холодной войн. Соединенные Штаты хотели купить Гренландию сразу после 1945 года, но Дания отказалась продать остров. Однако в 1951 году она подписала с Соединенными Штатами соглашение об обороне, давшее США право создавать военные объекты во льдах. Сотрудничество закончилось в 1968 году после крушения несущего ядерное оружие В-52 возле авиабазы Туле, но 16 лет интересы Соединенных Штатов в Гренландии совпадали с заинтересованностью Дании в безопасности и суверенитете. Гренландия стала местом исследования идеи «ледяных червей» (ракет, спрятанных в леднике). Там также изучали возможность жизни в космосе, поскольку холод в Кэмп-Сенчури напоминал космический. К 1966 году ядерный реактор в Кэмп-Сенчури оказался под угрозой разрушения быстро движущимися ледяными щитами. Его пришлось демонтировать. Лагерь был брошен[337].

Таким образом, Кэмп-Сенчури просуществовал всего шесть лет, с 1960 по 1966 год (рис. 18). В прессе его расписывали с восторгом, часто сопутствующим технологическим чудесам. Это, и правда, был внешне восхитительный проект. На первых фото лагеря в официальных отчетах сухопутных сил США видны мощные ледяные стены, коридоры и подледные жилые помещения, которые выглядят одновременно знакомо и причудливо.

Лагерь представлял собой город подо льдом с собственными источниками воды и даже пищи (рис. 19). Он был рассчитан на 225 обитателей и имел библиотеку, кинотеатр, часовню и обеспечивал жителей питанием, напоминавшим домашнюю кулинарию в версии 1950-х годов. Он также был домом проекта Ice Worm – плана установить 600 мобильных ракет Iceman (они были близки к ракетам Minuteman, но предназначались для размещения подо льдом) в ледяном щите Гренландии. Они должны были непрерывно перемещаться по рельсам в постоянных туннелях во льду, с возможностью запуска из 2100 точек. Этот план был положен на полку по практическим и стратегическим причинам, не в последнюю очередь из-за невозможности соорудить постоянные туннели в движущемся леднике. Пресловутый ядерный ректор, снабжавший электроэнергией все это начинание, пришлось извлечь через неполных три года. Его сдавливал движущийся лед, и он превратился в ядерную угрозу. Кэмп-Сенчури начал разрушаться меньше чем через четыре года после создания. К середине 1960-х годов задачи, которые предполагалось решить с помощью подледных ракет, были переданы атомным подводным лодкам, в которых видели стратегический эквивалент.

Рис. 18. Ледяной туннель в Кэмп-Сенчури. Elmer F. Clark, Camp Century Evolution of Concept and History of Design Construction and Performance (Hanover, N.H.: US Army Materiel Command, Cold Regions Research and Engineering Laboratory, 1965), page 16, figure 15

Однако в ходе этого короткого и неудачного эксперимента Кэмп-Сенчури стал первым местом, где был получен глубинный ледяной керн. Керн, выбуренный здесь в 1966 году, проходил до коренной породы и позволил ученым заглянуть в прошлое более чем на 100 000 лет. Пожалуй, важно отметить, что армейские ученые бурили ледяной щит и собирали ледяные керны в 1966 году с целью изучения климатической истории планеты и оценки рисков глобального потепления. Потепление в полярной области было признано руководством сухопутных сил США потенциальной оборонной проблемой еще в 1947 году. Даже небольшое потепление было угрозой для военных объектов, взлетно-посадочных полос и дорог. Оно могло открыть новые транспортные пути и, следовательно, новые направления атаки со стороны Советского Союза. Таким образом, исследование потепления составляло важнейшую часть арктической программы сухопутных сил США. Гренландия была богатым на результаты местом исследований в области метеорологии, геологии и океанографии. Новый Арктический институт Северной Америки, созданный в 1957 году, финансировал исследования в Гренландии на средства американских компаний, имевших разнообразные интересы на Крайнем Севере. Инженерный корпус сухопутных сил США также имел после войны крупную исследовательскую программу в сфере гляциологии.

Рис. 19. Кэмп-Сенчури в разрезе. Elmer F. Clark, Camp Century Evolution of Concept and History of Design Construction and Performance (Hanover, N.H.: US Army Materiel Command, Cold Regions Research and Engineering Laboratory, 1965), page 48, figure 37

В Арктике, как и в других местах, научные проекты часто были одновременно секретными и открытыми. Желающие популяризировать удаленные, изолированные места на Крайнем Севере в качестве площадок впечатляющих научно-технических достижений, могли приглашать журналистов и даже бойскаутов взглянуть на эти чудеса. Некоторые аспекты этих проектов были секретными и не демонстрировались, но их существование не скрывалось. Это качество – сосуществование открытости и глубокой секретности – приняло особенно интересную форму в первой спутниковой системе под кодовым названием CORONA.

Как продемонстрировали увлекательные исследования Джона Клауда, спутники CORONA были секретными не меньше, чем испытания ядерного оружия в атмосфере, Хэнфордский комплекс и даже Кэмп-Сенчури. Программа CORONA (кодовые наименования совершенно секретных программ писались заглавными буквами по традиции, а не потому, что представляли собой аббревиатуры) как таковая не предавалась огласке, но сыграла ключевую роль в сборе картографических данных, которые стали публичными. Она была ярким воплощением сочетания военно-гражданских аспектов всех этих проектов переустройства планеты, как показывает ее внутренняя практика, описанная Клаудом[338].

Программа космической разведки CORONA, осуществлявшаяся с 1958 по 1972 год, выросла из «сверхсекретных проектов» ЦРУ начала 1950-х годов, нацеленных на сбор информации о советских военных объектах и предприятиях. Запуск первого советского спутника усилил опасения США, связанные со шпионажем из космоса, и породил лихорадочные усилия по созданию практичной и надежной разведывательной спутниковой системы.

В 1962 году система CORONA стала действующей. Это была первая американская техническая система фотосъемки из космоса с возвращаемой пленкой. Отснятая пленка помещалась в спускаемую капсулу, так называемое ведро, которое возвращалось на Землю независимо от спутника. Спутник мог оставаться на орбите около 19 дней, после чего входил в атмосферу. Он имел защитный экран и парашюты, замедлявшие снижение. За 19-дневную миссию он мог вернуть на Землю несколько ведер с пленкой.

У спутника была очень сложная система обеспечения безопасности, позволявшая теоретически сохранять все в секрете. Однако он использовался и в очень практических геологических исследованиях, являвшихся публичными и открытыми. Более поздние спутниковые системы дистанционного зондирования вышли непосредственно из программы CORONA, а системы глобального позиционирования опирались на массивы собранных в результате ее осуществления данных, которые были одновременно совершенно секретными и общедоступными.

Программа CORONA включала контракты с частными фирмами, например с Lockheed, производителем пленки Eastman Kodak и разработчиком фотокамер Itek Corporation. Участники программы также пришли из разных организаций, были в их числе и университетские ученые, и, конечно, высокопоставленные представители ЦРУ. Их интересовал потенциал программы. Люди, работавшие над спутниками, стали членами так называемого сообщества кодового наименования – специализированной группы экспертов с разными интересами в проекте. По словам Клауда, это сообщество кодового наименования представляло (и представляет) собой «институциональное воплощение слияния интересов, послужившего фундаментом для CORONA»[339].

Спутниковые системы слежения, такие как CORONA и ее потомки, остаются главным источником сведений для обновления карт в США. На обновленных картах значилось, что они «основаны на аэрофотосъемке и данных из других источников». Этим другим источником данных для всех американских карт последней трети XX века была CORONA и последующие разведывательные спутниковые системы. Это означает, что картографы в Соединенных Штатах постоянно имели доступ к совершенно секретным данным, хотя сведения об источниках этих данных никогда не указывались.

Глобальное геопозиционирование имело решающее значение для получения и пленки, и спутника. Когда программа началась, геофизики не могли исчерпывающе охарактеризовать точную форму Земли, степень ее сжатости, точную кривизну поверхности. Проблемы с существующими моделями выявились во время войны. Немецкий ракетостроитель Вернер фон Браун, привлеченный к участию в создании американских ракет после войны в рамках секретного Project Paperclip (проект найма ученых, работавших на нацистское государство), сообщил американским чиновникам, что при нацеливании ракет «Фау-2» на Лондон обнаружились ошибки в данных, приводившие к отклонениям на сотни метров даже на такой небольшой дистанции, как ширина пролива Па-де-Кале. Выяснилось, что и Тихоокеанские острова, на которых позднее проводились ядерные испытания, были обозначены на картах неправильно, иногда с ошибкой в десятки километров. При предполагаемой точности новых межконтинентальных баллистических ракет даже мелкие ошибки могли быть важными. Кроме того, отчаянно требовались более качественные изображения территорий, находившихся под контролем Советского Союза и его союзников. Однако точность координат зависела от точности карты Земли и представлений о ее форме.

Потребности в подобной информации не было в предшествовавших войнах. Дальнодействие ракет и бомб «ужало» мир и породило новые фундаментальные научные вопросы. Это был один из множества факторов превращения планеты в единое, более тесно спаянное целое.

Спутниковые проекты, как никакие другие, заставляли смотреть на каждый аспект планеты с точки зрения милитаризации. CORONA связывала совершенно секретные правительственные инициативы не только с федеральными и университетскими лабораториями, но и с картографическими фабриками, профессиональными и отраслевыми журналами, с учеными и инженерами многих организаций. Данные, которые приносила программа CORONA, имели множество потенциальных применений. Они были переполнены ценностью, полезны для составления карт целей для бомбардировки и туристических карт. Это было видение мира, придуманное в военных целях и затем использованное во многих других[340]. Спутниковые проекты, начавшиеся с CORONA, быстро превратились из того, что было экспериментальным, в огромный комплекс дистанционного зондирования. Они задействовали географов и геодезистов и расширили картографию во всех мыслимых отношениях. Попутно они накопили информацию, определившую характер дебатов о ядерном потенциале и выборе для государств. Стало возможно в деталях наблюдать за разными видами деятельности по всему миру почти в реальном времени. Появилась изощренная система, сделавшая Землю доступной для изучения, стратегически значимой, а также по-новому секретной[341]. Со временем эта система также сделала наблюдение из космоса атрибутом повседневного существования человека: в Google Earth есть фотографии моего новенького автомобиля, стоящего перед домом в Филадельфии. Вот пример сжатия – от глобального до локального, от политического до личного и от военного до гражданского, порожденного космической разведкой.

Еще одна необычная и незнакомая сфера впервые привлекла внимание ученых в разгар холодной войны. Для предметов и людей, которые должны были уцелеть в Третьей мировой войне, требовалось создать новый тип географического пространства под землей, в скалах, в камне и бетоне, эдакий искусственный мир мрачного длительного выживания. Подобно пустыне, небу, океану и льду, в военное планирование был включен и камень.

Одним из самых маленьких бункеров, эксплуатируемых до сих пор, является Президентский центр управления в чрезвычайных ситуациях на лужайке Белого дома, построенный во времена Франклина Рузвельта и не предназначенный для длительного пребывания после ядерного взрыва. В числе других бункеров, созданных в годы холодной войны, можно назвать Маунт-Уэзер в Вирджинии, предназначенный для президента и членов Верховного суда; комплекс Рэйвен-Рок-Маунтин (в Блу-Ридж-Саммит, Пенсильвания) – «теневой Пентагон» для управления военными действиями; Петерс-Маунтин возле Шарлоттсвилля в Вирджинии для сообщества интеллектуалов и Гринбрайер-Резорт в Западной Вирджинии для членов конгресса. Гринбрайер как ядерный бункер был закрыт в 1995 году и превращен в туристическую достопримечательность[342].

Построенный под легендарным курортом Гринбрайер-Резорт в Уайт-Сулфур-Спрингс в Западной Вирджинии в 1957–1962 годы бункер должен был на 60 дней обеспечить пищей, водой и защитой 100 сенаторов и 435 членов палаты представителей. Отсюда они продолжили бы управлять страной, участвующей в полномасштабной ядерной войне. Гринбрайер имел защитную дверь весом 25 тонн, общую площадь 1165 кв. м, 12 мест для санобработки, 18 спален, столовую, электростанцию и конференц-залы для палаты представителей и сената. Упрятанный на глубине 216 м, там была также большая печь для сжигания тех, кто умрет по пути из Вашингтона – пять часов езды на автомобиле. Кровати были снабжены табличками с именами, которые обновлялись при изменении состава конгресса. В комплексе имелся медпункт, большой запас антидепрессантов и две смирительные рубашки (на всякий случай)[343]. С этим бункером был связан ряд проблем, включая удаленность от Вашингтона, и в 1995 году он перестал считаться местом укрытия для конгрессменов. В 2006 году его открыли для публичного посещения.

Подземные сооружения предназначались также для хранения документов. Сохранение библиотек и архивов, как считает Спенсер, было критически значимым для «победы США в Третьей мировой войне»[344]. Действительно, так называемые теневые библиотеки, например Центр хранения документов Айрон-Маунтин, свидетельствовали о том, что стратеги ядерной войны считали знания обязательным условием выживания. Защита информации страны, свода ее научных данных и культурного «наследия» была способом определения облика будущих теневых Соединенных Штатов. Создается впечатление, что страну можно воссоздать с помощью библиотеки руководств, технических данных и исторических документов вроде Конституции США.

В начале 1950-х годов был создан Комитет по охране культурных и научных ресурсов, который должен был разрабатывать стратегии хранения и защиты. Библиотекарь Скотт Адамс стал главным пропагандистом удаленного хранения ради защиты от ядерной войны. Он ввел термин «теневые библиотеки» в отчете для Ассоциации научных библиотек в 1954 году. Он также призвал научные общества, промышленность и правительство решить, что необходимо спасать[345]. Хотя многие рядовые библиотеки не считали свои фонды редкими или ценными, потому что их материалы были доступны в сотнях других библиотек, правительственные агентства, компании и другие группы осознавали проблему.

Они стали разрабатывать стратегии защиты своих материалов, опираясь на результаты ряда ядерных испытаний. Во времена холодной войны не только живые животные, военные корабли и модели японских домов в натуральную величину, но и записи на бумаге и пленке проверялись на устойчивость к ядерному взрыву. В невадской пустыне в 1956 году во время испытания «Типот» сотрудники Комиссии по атомной энергии оценивали воздействие взрыва на книжные шкафы, сейфы, ящики для микропленок и картотек, наполненные книгами, бумагами, микрофильмами и катушками кинопленки. Все это было размещено на разных расстояниях от эпицентра взрыва на открытом месте и внутри зданий. Датчики на каждом объекте измеряли тепловой, ударный и радиационный эффекты[346].

После взрыва атомной бомбы мощностью 30 килотонн подавляющая часть этих библиотечных материалов была уничтожена, но судьба шкафов и сейфов внутри зданий, особенно в подвалах, а также находившихся на удалении более 1400 м от эпицентра, оказалась более счастливой. Данные, полученные при испытании «Типот», помогли Национальному управлению архивов и документации оценить стратегии сохранения государственных документов в своих фондах. Год спустя в ходе аналогичного испытания «Пламбоб» был опробован новый «суперсейф» производства Mosler Safe Company, который, как оказалось, мог выдержать взрыв атомной бомбы. Испытание микропленок показало, что обычно их можно прочитать даже после потемнения от радиации. Таким образом, в программах массового дублирования сотрудники библиотек специального назначения могли использовать микрофильмы. В результате принятия новых стандартов противоатомной защиты использование микрофильмов резко возросло, и в 1952 году, когда многие организации начали осуществлять программы дублирования материалов, расходы на микрофильмирование в США удвоились[347]. Некоторым организациям было важно обеспечить постоянную защиту. Национальное управление архивов и документации выбрало 55-тонный суперсейф Mosler для хранения Хартии свобод и привилегий (Декларация независимости, Конституция и первые десять поправок к Конституции). На протяжении значительной части холодной войны сотрудники службы безопасности с помощью манипуляторов каждый вечер опускали эти документы в сейф. Многие банки и финансовые институты обратились к услугам новых кооперативных библиотек и стали хранить свою деловую документацию в удаленных местах. С точки зрения количества, размеров и структурной мощи, а также передового уровня систем управления информацией эти корпоративные библиотеки впечатляюще демонстрируют важность защиты информации для воображаемого будущего Америки.

Поводом для создания одной из самых известных подобных библиотек послужили рассказы европейских иммигрантов, испытавших на себе последствия потери архивов во время Второй мировой войны. Герман Кнауст превратил бывшую железорудную шахту, где выращивались грибы, примерно в 160 км от Нью-Йорка в гигантский сейф, полагая, что толща магнитного железняка сделает новый комплекс Айрон-Маунтин «самым безопасным местом в Америке». К 1961 году в Айрон-Маунтин хранилось 200 000 катушек с микрофильмами, картины стоимостью примерно $100 млн, правительственные документы и повседневная документация банков и финансовых организаций. Комплекс превратился в хранилище, защищенное от чрезвычайных ситуаций. Подобные библиотеки в заброшенных шахтах и карьерах появились и в других местах на территории Соединенных Штатов[348].

Теперь эти объекты времен холодной войны обеспечивают защиту документов и других материалов от стихийных бедствий, краж, вандализма, терроризма и военных действий. В эпоху интернета подземные архивы в Соединенных Штатах расширились как никогда. Холодная война давно закончилась, но долгосрочное хранение документов не теряет актуальности. Это лишний раз свидетельствует о критической ценности информации в современном обществе. По мнению Спенсера, не исключено даже, что кооперативные теневые библиотеки породили программы, в конечном счете направленные на защиту людей. Как сказал менеджер одного из подземных хранилищ, «компания начинается с программы хранения архивов, затем кто-то приносит раскладушки и что-нибудь поесть, а потом настает очередь развертывания полноценного операционного центра»[349].

Гринбрайер сегодня – туристическая достопримечательность, как и реактор-В в Хэнфорде, центр управления пуском ракет Minuteman в Южной Дакоте, авиабаза Уоррен в Шайенне, штат Вайоминг, и пусковая установка ракет в Грили, штат Колорадо. Это памятники переломного момента в американской истории, когда была создана сеть пусковых площадок для начала полномасштабной ядерной войны, и в поле сражения превратилась вся планета. Эти загрязненные места стали также заповедниками: резервации вокруг Лос-Аламоса; площадка Саванна-Ривер, где действовал завод по производству плутония и трития; Национальная инженерно-экологическая лаборатория в штате Айдахо с ее 52 ядерными реакторами и даже Хэнфордская площадка. Министерство энергетики объявило в 1999 году, что в Хэнфорде выделено 36 000 га земли под заповедник для одного вида птиц, американского кроншнепа, и двух видов растений, пустынной петрушки и колумбийского желтушника.

Места, куда люди не могут прийти, потому что они слишком опасны, становятся убежищами для других живых существ. Радиация, разумеется, не слишком полезна для дикой природы, но, очевидно, она лучше, чем люди.

Рис. 20. «Голубой шарик» (AS17–148–22727), 1972 г… NASA

Фотография, сделанная астронавтами Apollo 17 и опубликованная NASA в канун Рождества 1972 года, получила название «Голубой шарик»[350] (рис. 20) и стала самой растиражированной в истории. Это был не первый снимок Земли из космоса. Это даже не первая фотография всей Земли, освещенной Солнцем, но она настолько красива, что дала начало широкой дискуссии на тему «Земля – космический корабль». Многие специалисты связывали с этим изображением общий рост симпатии общества к современному движению в защиту окружающей среды. В нем видят источник альтернативных религиозных движений и довод в поддержку гипотезы Геи, поскольку он представляет всю Землю как практически единый живой организм. Это одновременно научный и философский образ с сильным эмоциональным зарядом.

Эта фотография появилась ровно через четыре года после другого изображения того же плана. В канун Рождества 1968 года экипаж Apollo 8 передал картину Земли, восходящей над горизонтом Луны. Эта фотография получила название «Восход Земли», на ней видны наполовину освещенная Земля и пустынный лунный ландшафт на переднем плане (рис. 21). Все в космосе было черным, серым или бурым – кроме ослепительной бело-голубой Земли.

Рис. 21. Канун Рождества 1968 г. Восход Земли. NASA

«Восход Земли» и «Голубой шарик» были научной стороной милитаризма эпохи холодной войны. Руководители космических программ как в США, так и в СССР считали космос стратегическим пространством. Шахматная партия там никогда не прекращалась и была неотделимой от эмоций, чувств и приверженностей так же, как от ракет и бомб. Космос был полем борьбы двух сверхдержав. Однако прекрасные виды единственного сверкающего мира давали туманную надежду на светлое будущее. Та самая технология, которая должна обеспечивать военное преимущество, создавала изображения, которые можно было стратегически использовать для предложения единства, общей цели, мира. Если радиоактивные осадки и ядерная угроза объединили мир из-за страха, то «Голубой шарик» и «Восход Земли» визуально фиксировали потенциал надежды[351].

Географическое переустройство планеты, развернувшееся в эпоху холодной войны, было, по сути, научным. «Голубой шарик» и «Восход Земли» представляли научную сторону, бомбы, бомбоубежища и спутники – техническую. «Ледяные черви» в Гренландии вобрали в себя труд инженеров и физиков и потребовали значительного мастерства в области проектирования и строительства. Программа CORONA блестяще подтвердила потенциал методов обработки информации. Труд, вложенный в науку и технику, перестроил всю планету всего за 40–50 лет. Это была огромная и разрушительная система знания с практически бесконечными последствиями. Ядерные зоны отчуждения, появившиеся по всему миру, – это памятники блестящему и неутомимому человеческому труду, который можно было бы посвятить другим задачам.

В размышлениях о философском значении фотографий Земли, сделанных из космоса, Бенджамин Лазье говорит о смятении, которое вызвал у философа Ханны Арендт запуск первого советского спутника в 1957 году. Арендт увидела в спутнике очередной тревожный сигнал все большего вытеснения живых организмов или живой Земли техническими артефактами. Спутник – машина в небе – был, по ее представлению, первым идеологическим и техническим шагом к тому, чтобы забросить планету. Для нее это был почти что символ, отрицавший значение существующей планеты, поскольку олицетворял будущую новую планету и позволял забыть старую. Он нес с собой пренебрежение, равнодушие к настоящему и к конечности жизни на Земле. Арендт виделись в этом замысле отголоски тоталитаризма, которому всегда нужна новая ложь и новые миры[352].

В то время было не так заметно, что спутник – это лишь маленький, видимый, даже банальный знак брутальной научной и технологической трансформации, длившейся уже более десятилетия к 1959 году. «Глобальное» восприятие выходило из полуосвещенного, теневого мира бункеров и «ледяных червей». Земля, видимая из космоса, как бы красиво она ни выглядела, была милитаризованной и ощетинившейся оружием.

9

Скрытый учебный план

В период холодной войны специалисты в Соединенных Штатах оказались перед сложным выбором. Их учили воспринимать науку, медицину и инженерное дело как мирные занятия, ориентированные на «благополучие человечества». На практике, однако, не существовало очевидного способа избежать участия в наращивании милитаризованного знания. Даже если ученый не работал на нужды обороны, он обучал других, кто был обязан или способен это делать. Даже если исследование задумывалось как исключительно гражданское, его результаты могли быть мобилизованы и милитаризованы через годы или даже десятилетия. Некоторые ученые становились невольными участниками осуждаемых ими оборонных инициатив.

Перед ними, помимо прочего, маячила новая угроза судебного преследования или штрафа, даже депортации, поскольку профессиональные знания превращали их в угрозу безопасности, в носителей секретов, способных погубить государство. Маккартизм стоил многим ученым работы и карьеры – больше половины лиц, против которых федеральное правительство вело расследования в 1947–1954 годы, были учеными.

Для одних напряжение оказывалось настолько невыносимым, что они бросали науку. Другие становились историками, социологами, активистами или критиками самой науки или других ученых. Кое-кто в целях самозащиты направлял исследования исключительно на сферу философии или высших теорий – на то, что казалось безопасно далеким от практического военного применения. Были и такие, кто на протяжении всей карьеры спокойно переключался с гражданских проектов на военные и обратно, очевидно считая, что это нормальная наука в Америке XX века. Иногда им требовался допуск к секретам и деньги министерства обороны, а иногда нет. Они занимались и теоретическими, и прикладными разработками в национальных лабораториях, на предприятиях оборонной промышленности и в научных организациях. Находились и те, кто с энтузиазмом принимал роль участника политических и военных процессов и радовался доступу к финансированию, влиянию и власти.

В автобиографических зарисовках и архивных записях первых лет холодной войны можно проследить с трудом улаживаемые противоречия, шатания из стороны в сторону. У многих специалистов сразу после окончания Второй мировой войны в 1945 году военная сфера вызывала отторжение, они решительно не хотели больше заниматься исследованиями в военных целях. Некоторые проводили для себя «черту» – посвящали военным проектам ограниченное время (скажем, 20 % или 50 %) или определенное число лет службы. Но очередной всплеск патриотизма (война в Корее, похоже, вызвала его у многих, как, впрочем, и первый искусственный спутник Земли, и Вьетнам) мог вновь втянуть их в проекты, идущие вразрез с идеями о ключевых ценностях чистой науки. Намного больше, однако, было тех, кто не сопротивлялся вовлечению в оборонные проекты, считая себя при этом «аполитичными», несмотря на поддержку программ разработки биологического оружия или создания атомных бомб.

Как заметил Дэвид Ван Керен в своем исследовании «Наука черная и белая», связь между «чистой» наукой и практическими потребностями национальной безопасности пронизывала организации в академической среде, в частном секторе и даже в оборонном ведомстве. Культура «фундаментальной, несекретной науки и мир засекреченных исследований, связанных с национальной безопасностью, иногда сосуществовали в стенах одной и той же лаборатории. Они были интеллектуально независимыми, но в силу общей институциональной принадлежности иногда дополняли друг друга. Можно сказать, что параллельный научный поиск в рамках фундаментальных исследований и исследований в интересах национальной безопасности достигал своего наиболее полного развития в этих [военных] лабораториях»[353]. Подобные сочетания позволяли осваивать новые формы профессиональной жизни.

В письме от 9 июля 1954 года биофизик Йельского университета Эрнест Поллард рассказал влиятельному чиновнику из Комиссии по атомной энергии, как он освоил науку сохранения секретов. «Многие из нас, ученых, постигли смысл секретности и сопутствующей ей осмотрительности во время войны, – писал он. – Мы получали очень мало инструкций извне». По его словам, когда война закончилась, он принял решение избегать секретных исследований: «Я тщательно обдумал проблемы безопасности и секретности и решил заниматься только совершенно открытыми материалами. Я вернул, не открывая, пару полученных мною документов, касающихся создания Брукхейвенской лаборатории, к которой имел небольшое отношение».

Однако начало войны в Корее и обеспокоенность из-за Советского Союза заставили его передумать. Он стал чувствовать, что «как ученый должен платить налог в виде 20 % своего времени, посвящая их работам, которые нацелены на увеличение военной мощи Соединенных Штатов». В процессе выполнения секретного исследования в период холодной войны он стал придерживаться строгой дисциплины.

Мне пришлось научиться следить за собой все время – дома, в кругу семьи, с коллегами по колледжу, когда они собираются на дружеские вечеринки, со студентами после занятий, задающими вопросы о газетных статьях, в поезде и даже в церкви. Сохранение секретов, которыми я владею, требует огромных усилий с моей стороны, неустанных, постоянных усилий[354].

Подход Полларда к обеспечению секретности представляет собой разновидность эмоционального труда, описанного Хохшильд[355]. Он стал неотъемлемой частью его самосознания и проявлялся в церкви, в аудитории, даже в кругу семьи. Его обязательства перед государством находились под угрозой во всех аспектах жизни – и он это знал. Он осознавал, что и зачем делает. Другие, надо думать, осознавали это в меньшей степени.

В интервью, данном в 1962 году психологу Энн Роу, в то время работавшей над вторым изданием своей книги «Становление ученого», палеоботаник Ральф Уоркс Чейни ответил на вопрос, который она не задавала. Он касался его работы в качестве заместителя директора Радиационной лаборатории в Беркли во время Второй мировой войны. «В то время я научился лгать, – сказал он. – Я постоянно убеждал наших сотрудников говорить людям, что они делают не то, чем заняты на самом деле. Я, например, занимался радаром, что, как известно любому в мире, было ложью, поскольку над этим работал МТИ, так или иначе, большинство находились в неведении. Я буквально позавчера вечером разговаривал с человеком, занимавшим высокую должность в лаборатории, который, по его словам, не знал, чем мы занимаемся».

После такого признания тактичная Роу не стала напрямую спрашивать, чем он действительно занимался в радиационной лаборатории, а заметила, что трудно догадаться, какую роль мог играть в радиационной лаборатории палеоботаник. Чейни сменил тему, но через некоторое время вновь вернулся к этому вопросу: «Я уже говорил, что научился лгать. Чем я занимался в Радиационной лаборатории, никого не касается, особенно никого из здесь присутствующих. Лгал я регулярно, и люди действительно ничего не знали. И я не собираюсь рассказывать вам, хотя… у меня просто нет такой возможности, не обращайте внимания»[356]. Почти через 20 лет после войны Чейни одновременно хотел поговорить об этом и не хотел. Ему пришлось научиться лгать, и приобретенный навык причинял ему неудобство.

Чейни научился лгать, а Поллард научился хранить секреты. Их пример проливает некоторый свет на поведение и стратегии рядовых специалистов, поддерживавших экономический рост и крепивших национальную оборону в разгар холодной войны в Соединенных Штатах. Они научились хранить секреты, лгать и проходить тесты на полиграфе. Они обменивались советами о том, что говорить на слушаниях по вопросам допуска к секретам, как сжигать мусор, как вести себя при призыве на действительную воинскую службу, как скрывать или преувеличивать потенциальное военное значение проекта, справляться с гневом и разочарованием коллег. Они столкнулись с риском того, что наука, повернутая в сторону интересов обороны, вытеснит их собственные научные цели. Перед ними также замаячила опасность официального расследования в отношении их благонадежности.

В профессиональном мире таким образом появился новый скрытый учебный план, комплекс навыков, ставших обязательной частью профессиональной подготовки, – умений лгать, хранить секреты. Этот скрытый план давал ученым ориентир в требованиях, порожденных милитаризацией в эпоху холодной войны.

Термин «скрытый учебный план» уходит корнями в теорию образования. В начальной и средней школе существует явный учебный план, охватывающий информацию и знания, которые необходимо усвоить, чтобы выполнить задания и сдать экзамены. Однако обучение этим не ограничивается – есть еще скрытый учебный план, предусматривающий принятие социальных норм, подчинение власти, дисциплинированное управление временем и следование правилам. Современная система образования согласно этой идее знакомит не только с алгеброй и тремя ветвями власти, но и готовит учащихся к соответствию требованиям, подчинению и продуктивной жизни в индустриализованном обществе. Скрытый учебный план часто имеет нравственное измерение. Он объясняет учащимся, как быть одновременно хорошими гражданами и хорошими работниками[357].

Поколение, на котором я сосредоточиваюсь в этой книге, в процессе своего формального обучения после 1900 года усвоило, что наука является открытой, универсальной и интернациональной – что это начинание, направленное на «благо человечества». Однако в разгар холодной войны исследования многих ученых были не открытыми, а секретными, не интернациональными, а националистичными и ведущими не к общему благу, а к созданию сложных технических средств поражения людей – нового оружия, новых методов разведки, новых информационных систем и даже новых способов допроса пленных, обрушения экономики и провоцирования эпидемий. Рядовые специалисты из разных сфер (от физики до социологии) обнаружили, что их исследования ориентированы на увеличение мощи государства, а ученые, приученные видеть себя создателями знания как общественного блага, оказались втянуты в деятельность, вызывающую совершенно другие чувства.

Профессиональные сообщества, от Американской ассоциации содействия развитию науки до Американского микробиологического общества и Американского химического общества, создавали комитеты по «социальным вопросам» и делали заявления о науке и «благе человечества» на протяжении 1950-х, 1960-х и 1970-х годов. Тем временем их члены разрабатывали оружие и работали в оборонной промышленности.

Для некоторых ситуация стала «катастрофической». Математику Сержу Ленгу, по его словам, было «невыносимо жить в условиях политического преследования, поскольку приходилось сочетать два противоположных стремления. Одно из них – занятие прекрасной математикой, а другое – сохранение условий работы и жизни, приемлемых с философской, интеллектуальной, человеческой точек зрения»[358]. В ответ ученые стали присоединяться к организациям, занимавшимся проблемой милитаризации науки вроде Пагуошского движения, либеральной Федерации американских ученых и более радикальной (и процветающей до сих пор) группы «Наука для людей».

Никто из ученых, о которых я говорю, не рассматривал вариант полного отказа от участия в оборонных программах, по крайней мере если они хотели продолжать заниматься наукой и вести исследования. Их понимание своего положения и то, чего они не видели и не осознавали, может пролить свет на стратегии и действия людей, маневрирующих в тоталитарных системах политической и экономической власти. В своей книге «Пытка секретностью», изданной в 1956 году, социолог Эдвард Шилс высказывает мысль, что ни от каких других профессионалов не требовали «в такой мере жертвовать собственными традициями, как от ученых»[359]. В чем выражалась такая жертва? Какие стратегии породила секретность? Чем жертвовали ученые в Америке середины XX века? Что они должны были знать? Что представлял собой «скрытый учебный план» милитаризации?

Безусловно, все это было связано с защитой секретов.

Работа с секретной информацией требовала не только молчания. Она требовала умения обращаться с архивами и библиотечными фондами (что хранить, что уничтожать), психологических и социальных навыков (как вводить в заблуждение людей, включая родных и друзей), а также знания правовых рисков и юридической ответственности. Эксперты должны были знать, как сжигать уничтожаемые документы «в присутствии свидетеля» под расписку. Сжигание мусора было официальной задачей: Фред Роджерс, астрофизик Военно-морской лаборатории в Индианаполисе, написал в 1943 году трехстраничную инструкцию о том, как сжигать образующийся в лаборатории мусор[360].

Они должны были знать, как пережить слушания по вопросам допуска к секретам. Ученые советовали друг другу использовать определенные ключевые слова («периодически», «профессиональный», «ныне завершенный») и говорить: «Конечно, я никогда не передавал им никакой секретной информации». В юридическом словоблудии, в котором поднаторели ученые, отношения с подозреваемыми характеризовались как «не текущие», «не близкие», «не продолжающиеся» и «не имеющие перспективы возобновления» – возобновление было одним из критериев значимости отношений с точки зрения комиссии по допуску к секретам. Физик Эдвард Кондон, представ перед Восточным промышленным советом по кадровой безопасности в апреле 1954 года, засвидетельствовал: «В связи с причастностью к различным оборонным проектам в начале войны я был проинформирован, как и мы все, о порядке обращения с секретной информацией. А именно о том, что ее можно передавать только лицам, имеющим соответствующий допуск, и то лишь в случае, если им необходимо иметь ее в связи со служебными обязанностями. Уроки того инструктажа я с тех пор всегда соблюдал»[361]. Следующие 15 лет Кондон отбивался от обвинений в неблагонадежности и в конце концов перестал работать на оборону[362]. Ученым пришлось знакомиться с юридическими мирами, в которых технические знания делали их уязвимыми. В число оснований для аннулирования допуска входили поддержка Генри Уоллеса в ходе его президентской кампании в качестве кандидата от Прогрессивной партии в 1948 году, поддержка профсоюзов, критика войны в Корее, поддержка государственной системы здравоохранения и даже действующее членство в Федерации американских ученых и Американской ассоциации содействия развитию науки. Планка для отказа была низкой, и ученый, не понимавший правил, мог много чего потерять. Изданный для исследователей буклет министерства обороны в июле 1964 года и находящийся в архиве математика Баркли Россера, перечисляет уголовные наказания за различные нарушения. Сговор с целью повреждения материалов или сооружений, критически значимых для национальной обороны, влек за собой штраф в размере $10 000 и 10-летний тюремный срок. Изготовление дефектных инструментов или механизмов каралось так же[363].

Ученым приходилось следить за безупречностью своего поведения в повседневной жизни. В деле о проверке органами безопасности математика Баркли Россера описывается следующий обыденный случай. Как и многие другие эксперты середины XX века, Россер находился под наблюдением государственных служб по многим причинам. Его личное дело включало информацию о детстве, образовании, семейном статусе и всех адресах, по которым он жил в Калифорнии, Нью-Йорке, Вашингтоне (округ Колумбия) и Нью-Джерси. Там содержались не только данные о местах его работы, но и сведения о туристической поездке в Квебек и однодневном визите в Нассау. В нем присутствовало объяснение причин отказа от остановки в запланированном отеле в пакистанском городе Карачи в марте 1968 года («самолет сильно опоздал»), указывалось, членом каких организаций он был (Математический клуб, студенческое объединение Sigma Kappa Phi, загородный клуб Duval и оркестр Принстонского университета), перечислялись близкие друзья. Таким образом, работа Россера в области математики несла с собой не только потенциал уголовного наказания, но и тщательный, даже интимный контроль его жизни. Статус эксперта был опасным. Россер, надо думать, как и многие другие эксперты, не помнил досконально все свои контакты и связи. В личном деле есть место, где он извиняется за то, что наверняка входил в какие-то еще организации, которые не может вспомнить, и замечает под конец: «Я имел и сейчас имею многочисленные допуски от министерства обороны и его подразделений, но не помню в связи с чем. У меня есть допуск Института оборонного анализа в Принстоне, Нью-Джерси; допуск, связанный с моей должностью директора Математического исследовательского центра сухопутных сил США в Висконсинском университете; допуск, полученный через Белый дом, для контактов с Управлением науки и техники. Кроме того, 15 апреля 1965 года я был допущен к совершенно секретным материалам отделом министерства обороны по оформлению допуска к секретным работам на промышленных предприятиях, Управлением военного снабжения… а в 1966 году мой допуск от Агентства национальной безопасности был продлен». Иными словами, Россер проверялся и допускался к секретам множеством ведомств по многочисленным поводам[364].

Экспертам следовало воздерживаться от разговоров с неподходящими людьми и, очевидно, даже стараться не находиться с ними в одной комнате. В декабре 1965 года сотрудники службы наблюдения обратили внимание на «контакты» американского статистика Джона Тьюки с профессором Джорджем Барнардом – видным британским статистиком, который в 1930-х годах состоял в коммунистической партии. Эти «контакты» ограничивались участием в ученом совете на заседании в Имперском колледже в Лондоне, во время которого Тьюки чуть больше часа находился в одной комнате с Барнардом, не разговаривая с ним. Итоговый отчет службы безопасности об этом инциденте выглядит почти комично.

Доктора К. Беннетт и Джон Тьюки занимались обычной научной деятельностью во второй половине дня 5 декабря 1956 года, присутствуя на дискуссии по вопросам статистики в Имперском колледже науки и технологии, после которой участвовали в общем чаепитии. …Дискуссия началась в 14:30. …Доктор Беннетт прибыл около 14:35, доктор Тьюки около 15:10, а доктор Барнард около 16:00. Доктора Беннетт и Тьюки ушли в 17:15, не вступая в личную беседу с доктором Барнардом.

Тьюки, математик из Принстона, имевший наивысший в Соединенных Штатах допуск к секретным материалам от Комиссии по атомной энергии (Q), впоследствии должен был подписать этот отчет, включая последнее утверждение о том, что он действительно не разговаривал с Барнардом. Ему и другим экспертам приходилось мириться с постоянной слежкой и системами контроля, фиксировавшими каждый их шаг[365].

Иногда нужно было знать, как приуменьшить или скрыть связь проекта с военными. Это была разновидность «лжи» во благо менее осведомленных коллег, которые, как предполагалось, станут более лояльными, если поверят, будто исследование не связано с военными интересами. «В описании научной части (или приложениях) военное назначение лучше всего было замаскировать – обрисовать в самых общих чертах, а не подчеркивать… и не указывать, что исследования новых методов (например, нанохимия, «разумные» компьютеры и т. д.) или новые сочетания известных методов (электропитание автономных акустических систем, высокоскоростных подводных аппаратов и т. д.) неизбежно имеют значение для определенных типов военных задач»[366]. Такой вопрос обсуждали участники JASON – полусекретной группы ученых-элитариев, консультировавших правительство в 1950-е годы и впоследствии. Дискуссия была связана с планом создания нового Национального института науки, где секретные исследования могли вестись в атмосфере свободы и творчества, сродни университетской. Один план предполагал издание секретного научного журнала, чтобы ученые могли «публиковать» результаты своей работы[367].

Эксперты должны были понимать принципы финансирования оборонных проектов. Сохранится ли заинтересованность федеральных спонсоров, ориентированных на нужды обороны, если научные результаты окажутся отрицательными? Когда генетик Эрнст Каспари на третий год финансирования Комиссией по атомной энергии его исследования мутаций у бабочки рода эфестия обнаружил, что одно из предположений было ошибочным, то испугался, что денег ему больше не дадут.

Есть еще один момент, который напрягает меня и который я хотел бы обсудить, с вашего разрешения. В противоположность ожиданиям, мои результаты показывают, что 5-бромдеоксиуридин является радиомиметиком[368] в значительно меньшей степени, чем обычно считается в научной литературе. Мне хотелось бы знать, становится ли проект из-за этих результатов не отвечающим условиям получения финансирования Комиссии по атомной энергии[369].

На тот момент работа Каспари более года финансировалась по контракту АТ(30–1)2902, «Соматические мутации у бабочки рода эфестия». Эдингтон ответил 27 декабря: «Ваш второй вопрос относительно 5-бромдеоксиуридина меня немного озадачил. Мы заинтересованы в фундаментальных исследованиях, и тот факт, что 5-BUDR является радиомиметиком в меньшей степени, чем принято считать, не снижает наш интерес к вашей исследовательской программе. Мы заинтересованы в вашем подходе к изучению генетики соматической клетки и развития эфестии»[370].

Такой вопрос указывал на уверенность Каспари в том, что Комиссии по атомной энергии нужны лишь открытия определенного типа, что ее финансовая поддержка зависит от определенного, конкретного, технического результата. Действительно ли он так думал? А что можно сказать о других ученых?

Помимо прочего, ученым предписывалось одобрять военные вмешательства США. Математик Стивен Смейл в 1966 году едва не лишился гранта Национального научного фонда после публичной критики политики США во Вьетнаме. Через несколько лет два профессора статистики из Беркли столкнулись с отзывом своих грантов на исследования (от Управления военно-морских исследований и сухопутных сил США) после публичного выступления против войны. Математик Серж Ленг сказал в 1970 году, что математическое сообщество в Соединенных Штатах «запугано» и боится попасть в списки ФБР, притеснений, потери работы и финансирования. В 1971 году Ленг уволился из Колумбийского университета в знак несогласия с тем, как обращаются с протестующими против войны в его стенах[371].

Некоторые становились неподходящими для занятия научных должностей, требующих допуска к секретным материалам, из-за своей сексуальной ориентации. Как и женщины, которых зачастую считали более уязвимыми для соблазнения или шантажа со стороны советских агентов, гомосексуалисты были практически отрезаны от возможностей сделать карьеру в качестве ученых и инженеров в период холодной войны[372]. Ричард Гэйер, в настоящее время адвокат из Сан-Франциско, занимающийся обжалованием отказов в предоставлении допуска, в прошлом был инженером-разработчиком аналоговых электронных устройств. Действие его допуска приостановили в 1970 году, когда он сообщил о своем членстве в организации геев. До 1975 года практически никто, известный как гей или считавшийся таковым, не получал допуска к секретным материалам ни на каком уровне[373].

В 1983 году Гэйер успешно представлял интересы High Tech Gays, организации в составе 700 работников центра высоких технологий к югу от Сан-Франциско. Политика министерства обороны, которую оспаривала эта группа, предполагала проведение расширенного расследования в отношении сотрудников, когда выяснялось, что они проявляли гомосексуальные наклонности в течение 15 лет с момента подачи заявления о приеме на работу. Согласно этой политике, любое проявление гомосексуальности – повод для расследования. «Сексуальное поведение может быть значимым фактором в условиях, когда отклонение свидетельствует о расстройстве личности или может повлечь за собой прямой или косвенный шантаж или давление». В руководстве записано, что «подобные формы поведения включают гомосексуализм»[374]. Предоставление допусков лицам с гомосексуальной ориентацией часто откладывалось на годы (хотя в нем необязательно отказывали), что сказывалось на возможностях карьерного роста. Согласно судебному решению 1984 года, в случае отсутствия фактов шантажа гомосексуалистов нет причины проводить детальную проверку безопасности[375]. В разгар холодной войны статус эксперта подразумевал обязательную гетеросексуальную ориентацию.

Травлей могли заниматься и сами ученые, отвергающие или, наоборот, горячо поддерживающие военные цели Соединенных Штатов. У антрополога Пенсильванского университета Уорда Гудено не было проблем ни с допуском к секретам, ни с обвинениями в неблагонадежности. Однако коллеги сочли участие Гудено в проекте исследования микронезийской антропологии (CIMA) неправомерным, поскольку его работа была связана с военными интересами США на Тихом океане и финансировалась Управлением военно-морских исследований. CIMA являлся «крупнейшим исследовательским проектом в истории американской антропологии», вовлекшим около 10 % американских антропологов в масштабную программу полевых исследований в конце 1950-х и начале 1960-х годов. Гудено писал в Йеле диссертацию по антропологии, в частности занимался изучением народности трук (в настоящее время называемой чуук) в рамках CIMA. Как он сказал впоследствии, в 1970-е годы коллеги-антропологи заклеймили его как коллаборациониста: «Я слышал, как они утверждали, что моя работа (посвященная языку и социальным системам острова Трук) не заслуживает доверия, поскольку деньги на нее давало Управление военно-морских исследований»[376].

Антропологи были особенно склонны к подобной реакции и в противоположных ситуациях. Гудено осуждали за то, что он брал деньги у военных. Однако, когда ФБР в 1949 году объявило выдающегося лингвиста Морриса Сводеша представляющим угрозу для государственной безопасности, то есть человеком, который не может получать финансирование из оборонного бюджета, он стал безработным, а коллеги из Американской антропологической ассоциации и Американского этнологического общества не поддержали его[377]. Вопросы безопасности вызывали накал страстей во всех сферах, и эксперты могли столкнуться с гневной реакцией коллег на любой свой выбор.

Травлю ученых устраивали и своего рода «твиттерные тролли» образца 1950-х годов. Генри Девольф Смит, проголосовавший за сохранение допуска к секретам у принстонского физика Роберта Оппенгеймера (некоторые сочли это непатриотичным), получил письмо с угрозами от некой «разгневанной американской семьи» с обещанием: «Однажды американцы переловят всех вас, предателей»[378].

Генетик Артур Стейнберг также подвергся публичным нападкам, лишился возможности купить дом и потерял работу из-за не соответствующих действительности сообщений о членстве в коммунистической партии. Стейнберг подал в исторические архивы Американского философского общества в Филадельфии всего 35 документов, но все они рассказывают о жестокости, с которой он столкнулся после этого обвинения. Написанное его адвокатом в январе 1954 года письмо в жилой комплекс, где Стейнберг с женой попытались купить дом, сообщало об «анонимных звонках, полученных моим клиентом от некоторых соседей и грозящих ужасными последствиями, если они поселятся в этом доме». В письме 1948 года от коллеги прямо говорится, что Стейнберга вычеркнули из списка подходящих кандидатов на работу, поскольку факультетское начальство прослышало об «обвинениях в коммунизме»[379]. Принимая решение о том, что поместить в архив, Стейнберг явно хотел сохранить память о своем болезненном опыте.

Тем временем социологи документально констатировали неудовлетворенность ученых, работавших в промышленных и военных лабораториях. Чарльз Орт в 1965 году высказал мысль, что, возможно, научная подготовка

сама по себе, будь то в медицине, химии или инженерном деле, провоцирует неудовлетворенность и протест против административного процесса в том виде, в каком он существует во многих организациях. Ученые и инженеры не могут или не хотят… работать на пике творческого расцвета в атмосфере, вынуждающей их подстраиваться под организационные требования, которые они не понимают или не считают необходимыми[380].

Эти социологические исследования не похожи на «социологию науки» в нынешнем представлении. Скорее, ученые изучали сообщество экспертов с точки зрения организационной динамики, поведения на работе и делового администрирования. Они старались помочь менеджерам в решении проблем с учеными, инженерами и техниками на рабочем месте. По их предположениям, подобные проблемы начались после Второй мировой войны. Так, Орт, Бейли и Уолек в своем исследовании «поведения ученых и инженеров в организациях» 1964 года заявляли, что «эти новые люди приносят с собой новые и совершенно иные потребности» и что «мы по большей части плутаем в потемках, пытаясь обеспечить их мотивацию»[381]. Авторы исследования считали, что полученная ими информация была новой.

Эти проблемы являются относительно новыми. До 1920 года они практически не наблюдались. В то время ученых за пределами университетов практически не было, а университетские ученые группировались в маленькие кластеры по четыре или пять специалистов, и им практически ничем не надо было управлять, кроме немногочисленного недорогого оборудования и собственного свободного времени. Те мифологические, ныне вызывающие ностальгию, времена закончились навсегда с началом Второй мировой войны[382].

Социолог Джордж Миллер в статье, опубликованной в American Sociological Review в 1967 году, заметил, что промышленные условия труда конфликтуют с профессиональными идеалами ученых и инженеров[383].

Другие исследователи считали, что в подобных условиях работают в массе своей посредственные ученые. На совещании по вопросам кадров Управления военно-морских исследований в 1961 году участники поставили под сомнение уровень экспертов, приглашенных из Лаборатории прикладной физики Джонса Хопкинса, Исследовательской лаборатории ВМС, Лаборатории вооружения ВМС, Абердинского испытательного полигона, Экспериментального бассейна Тейлора, Лаборатории электроники ВМС и авиабазы Райт-Филд[384]. По мнению некоторых специалистов, в условиях холодной войны работу стали получать посредственные ученые, а некоторые эксперты разочаровались в том, что они делают[385].

Не исключено, что именно общее разочарование объясняет, почему часть ученых бросила науку.

В июле 1971 года Ларри Уэндт (как следует из подписи) направил в информационный бюллетень группы «Наука для людей» (организация ученых-активистов, включая физика Чарльза Шварца, со штаб-квартирой в Бостоне) письмо с обращением к «братьям и сестрам». По словам Уэндта, три года назад он бросил учебу, когда до получения степени бакалавра химии оставалось прослушать три курса, после «внезапного осознания того, что обучение совершенно безумно, бесчеловечно и бессмысленно. Ученая степень в области химии нужна лишь для того, чтобы делать деньги. С того момента я переключился со служения науке на служение человечеству». По его мнению, это был правильный выбор: «Вместо того чтобы заниматься чем-то вроде изобретения новых нервнопаралитических газов… или зарабатывания кучи денег, я жду тюремного срока за отказ от прохождения военной службы». Пока он не узнал о группе «Наука для людей», ему «казалось, что большинство ученых политически, социально и эмоционально ущербны». Теперь он почувствовал, что не может игнорировать ученых. «Технология принадлежит людям, не элите. Люди, которые правят Америкой, используют технологию, чтобы превратить весь мир в сервомеханизм для удовлетворения своих нездоровых желаний. Ту же самую технологию можно использовать, чтобы дать пищу, крепкое здоровье и дом каждому на этой планете»[386].

Итак, этот беглец из науки сформулировал свои соображения: наука занимается только деньгами и насилием, хотя должна обеспечивать социальную справедливость. В отвращении Уэндта к науке просматривается твердое профессиональное кредо, согласно которому наука должна быть чистой и не связанной с торговлей и властью, сосредоточиваться на удовлетворении человеческих потребностей и на справедливости. Без пяти минут химик усвоил вполне достаточно из своей вводной научной подготовки, чтобы увиденное встревожило его[387].

Социолог из Вашингтонского университета Джеффри Шевиц проинтервьюировал группу ученых, работавших на оборону в 1970-е годы, и открыто спросил об их роли в производстве оружия во время войны во Вьетнаме, с которой многие из них были не согласны. В отчете Шевиц делает акцент на том, как именно ученые и инженеры обозначали границы своей ответственности за то, в чем участвовали. Одни подчеркивали, что их вклад был относительно далек от «напалма или чего-либо конкретного». Они, например, участвовали только в изготовлении «ламп бегущей волны», сбивавших с толку вражеские радиолокаторы и снижавших вероятность поражения американских самолетов. Другие представляли себя беспомощными и незначительными: они были слишком мелкими, чтобы заметно влиять на ситуацию («мой протест ничего бы не изменил»). Третьи говорили, что работали над оружием, но протестовали против войны другими способами, например наклеивали стикеры с призывом к миру на бампер своего автомобиля или за ланчем рассуждали об антивоенном движении с другими учеными. По словам одного инженера-электрика, участвовавшего в разработке «улучшенных» дистанционных взрывателей, он и члены его группы понимали, что «назначение всех дистанционных взрывателей – увеличение поражающей силы. Знать об этом было отвратительно, но мы сознавали, что делаем. Всех нас очень беспокоило, что у такого остроумного устройства и интересного технического решения» единственным заказчиком являлись ВВС США. Однако, отметил он, «у нас были конкуренты. Если бы мы не сделали это устройство, его сделали бы они»[388].

Шевиц также опросил «отказников» – ученых и инженеров, покинувших оборонную промышленность. Один инженер сообщил, что, работая над новой задачей – «очень увлекательной с аналитической точки зрения», он «начал все больше и больше беспокоиться из-за ее характера», связанного с расчетами оптимального курса захода самолета на город с целью бомбометания без опасности быть сбитым. Другой отказник ответил: «Мне никогда не приходило в голову, что геологические науки могут быть ориентированы на военные нужды». Шевиц беседовал также с ведущим химиком под именем «Мэри», которая доросла до высшей управленческой должности в Стэнфордском исследовательском институте, но из-за разочарования в работе подала заявление об уходе. За долгую карьеру, начавшуюся во время Второй мировой войны, она успела поработать над атомными бомбами, процессами горения, баллистическими ракетами и взрывчатыми веществами – над всем, что, по ее словам, «можно использовать для убийства людей». Теперь она хотела уйти и «заняться чем-то хорошим». Для нее был важен вопрос времени. Она посвятила часть своей профессиональной жизни поражению людей. Теперь, как сказала она Шевицу, это время кончилось[389].

Судя по всему, расчет верного соотношения – баланса насилия и блага для человечества – являлся одной из стратегий. В марте 1969 года Рональд Пробстин с коллегами-исследователями из Лаборатории гидродинамики Массачусетского технологического института объявил, что «целенаправленно изменил» характер своей работы. Он сократил объем исследований, финансируемых военными, со 100 % до 35 %, а остальные 65 % посвятил «социально ориентированной тематике»[390].

Физик Брайан Изли, принятый в Сассекский университет в 1964 году в качестве преподавателя, вместо этого стал плодовитым историком науки и специалистом в области науковедения. Он перешел на другой факультет после двухлетнего пребывания в Бразилии, где преподавал физику и был шокирован тем, как бразильское государство использует ученых и науку. Его книги (четыре примерно за десятилетие), опирающиеся на теорию феминизма и пронизанные свободолюбивым, сатирическим, вольным духом, не слишком часто цитируются в области истории науки, но позволяют поднять интересные вопросы.

Изли объясняет многие социальные и политические проблемы мизогинией и неуверенной в себе маскулинностью. «Освобождение и цели науки» (1973 год), «Охота на ведьм, магия и новая философия: Введение в дебаты о научной революции 1450–1750 годов» (1980 год), «Наука и сексуальное подавление: Конфронтация патриархата с женщинами и природой» (1981 год) и «Порождение немыслимого: Маскулинность, ученые и гонка ядерных вооружений» (1983 год) – все эти книги высказывают новаторские и феминистские идеи о происхождении и практике науки.

Например, в описании создания атомных бомб («Порождение немыслимого») Изли анализирует язык и социальную практику сообщества разработчиков ядерного оружия, подчеркивая незрелый и мизогинный характер его культуры. Он прослеживает многие признаки общепринятого восприятия бомб как живых существ, причем мужского или женского пола. После неудачных первых испытаний бомб в Ливерморе другие физики заявили, что в этой лаборатории делают «девочек». А Эдварда Теллера критики, желая оскорбить его, назвали «матерью» водородной бомбы, а не «отцом»: Стэнли Улам придумал идею и «осеменил» ею Теллера – в такой формулировке Теллер становился слабым партнером, «женщиной». Изли представляет всю программу разработки атомной бомбы как проявление неуверенной в себе маскулинности, породившей жестокое покорение природы, движимое не реальными человеческими или даже политическими потребностями, а глубинной яростью, тем, что он называл «завистью к матке»[391].

Отклики Изли на милитаризацию науки имели необычайно широкий диапазон и включали основательный анализ источников науки в целом. Его единственная книга, получившая много отзывов, – это изданная в 1980 году «Охота на ведьм, магия и новая философия». В своей эмоциональной рецензии 1982 года историк науки и медицины Рой Портер выразил одновременно энтузиазм и замешательство, назвав книгу «настолько же обескураживающей, насколько и впечатляющей»[392]. Это, пожалуй, справедливая оценка работы Изли в целом. Он умер в конце 2012 года, но у него до сих пор есть преданные сторонники[393]. В отличие от множества историков, рассказывающих о физиках-ядерщиках с акцентом на их блистательности, Изли представил их как военных преступников.

Сэмюел Стюарт Уэст – еще один из критиков, поставивший под вопрос культуру физики. Подобно Изли, он сменил род занятий и ушел из физики в социологию. Уэст получил степень по физике в Калифорнийском технологическом институте, завершив работу над докторской диссертацией в 1934 году, и опубликовал ряд статей в изданиях по геофизике в 1941-м и в 1950 году. Затем он получил магистерскую степень по социологии в Вашингтонском университете в Сиэтле и начал писать статьи о нравах сообщества, которое покинул.

Калтех в 1930-е годы давал все основания для разочарования того рода, что он начал испытывать. Кайзер ясно показал, как старшее поколение физиков реагировало на безудержный энтузиазм в сфере физических исследований после 1945 года. Лидеров в этой области знания беспокоило то, что ученые больше не видели в науке призвания. Выпускники университетов искали место работы, развлечения в свободное время и дом в пригороде, да и учили их быть менеджерами и бюрократами, а не мыслителями-новаторами[394]. Однако опубликованная в 1960 году гневная статья Уэста, где он подверг сомнению «идеологию академических ученых», касалась намного более серьезных проблем, чем пригородное домостроительство или интеллектуальная посредственность.

Уэст опросил 57 университетских ученых. Он пытался выяснить, насколько они вольны вести научный поиск и делать выводы на основе фактов, а также степень их беспристрастности, непредвзятости и групповой лояльности. Он оценивал и творческий подход. В пояснении к своей исследовательской программе Уэст писал: «Принято считать, что люди, занятые научными исследованиями, придерживаются комплекса нравственных ценностей, описывающих идеальные типы поведения, которые способствуют производству нового знания. Однако во многих перечнях, которые можно найти в литературе, эти ценности варьируют от интуитивных до в лучшем случае спекулятивных». Далее он перечислял ценности, которые нашел в книге историка науки Бернарда Барбера «Наука и социальный порядок», изданной в 1952 году. В их числе были эмоциональная нейтральность, вера в рациональность, универсализм, бескорыстие, беспристрастность и (несколько не соответствующая текущему моменту) свобода. Уэст поставил под сомнение эти предполагаемые ценности, отметив, что «вера в рациональность, в сущности, иррациональна». Он сделал вывод, что нравственные ценности, связанные с научными исследованиями, мифологичны: «классическая нравственность науки» не была связана с ростом производительности и любой руководитель лаборатории должен был понимать, что в ней в действительности происходит. «Очевидно, если когда-либо и существовало устойчивое согласие в отношении научных ценностей, то оно недолго сохранялось после 1920 года. Возможно, оно всегда было не более чем мифом», – заключил Уэст[395].

Физик Чарльз Шварц также стал ярым критиком физики. Он изучал физику в МТИ (1954 год) и пришел работать на физический факультет в Беркли в 1960 году. В начале карьеры у него не было особого интереса к политике. Он стажировался в Вашингтоне (округ Колумбия), что повсеместно считалось предпосылкой вступления в JASON, засекреченную группу физиков, консультировавших правительство. В то время он сообщал, что его не беспокоит милитаризация науки. Однако летом 1966 года его брат погиб в авиакатастрофе, а сам он прочитал «Автобиографию Малкольма Икса». По словам Шварца в 1995 году, эти два события заставили его переосмыслить свою жизнь[396]. Его стала беспокоить война во Вьетнаме и особенно участие физиков в военных проектах.

Очень скоро Шварц стал активистом. В 1967 году он написал письмо редактору Physics Today, профессионального информационного бюллетеня Американского физического общества, в котором поставил под сомнение обоснованность войны. Редактор отказался публиковать письмо, поскольку издание было «посвящено физике как физике и физикам как физикам». Тогда Шварц предложил поправку в устав Американского физического общества, которая позволяла его членам предлагать к рассмотрению любые резолюции. Это предложение было оформлено как вопрос о свободе высказываний без упоминаний о Вьетнаме, но в действительности касалось ученых и войны. Впоследствии это предложение вызвало публичные дебаты в рубрике писем в редакцию Physics Today. Высказался даже Эдвард Теллер, заявив, что физики не должны присоединяться к «группам влияния». Как заметил журнал Nature несколько недель спустя, «какое восхитительное лицемерие – доктор Эдвард Теллер, на протяжении многих лет представлявший группу влияния в лице одного человека в области оборонной политики, сегодня утверждает, что группы влияния – это помеха»[397]. Теллер, безусловно, влиял на государственных служащих и подталкивал их к вложению более значительных ресурсов в создание новых бомб[398].

Инициативы Шварца в 1969 году побудили группу физиков способствовать созданию новой антивоенной группы «Ученые и инженеры за социальные и политические действия» (в дальнейшем «Наука для людей»). «Мы отвергаем старое кредо, что "исследование – это прогресс, а прогресс – это хорошо"», – заявлялось в ее документах[399]. Придерживавшиеся магистральной линии научные организации оставались в стороне от проблем прессинга, касавшихся ученых, но новая группа отказывалась стоять в стороне. «Почему мы стали учеными? Ради кого мы работаем? Каков всесторонний характер нашей нравственной и социальной ответственности?»[400] Группа «Ученые и инженеры за социальные и политические действия», а затем и «Наука для людей» были более радикальными, чем организации вроде Федерации американских ученых, видевшие в активном участии в федеральной политике способ ее формирования. Более радикальных ученых ставила в тупик незаинтересованность коллег в политических и социальных вопросах. Физики играли главную роль в военном консультировании и исследованиях, тем не менее многие казались безразличными к последствиям своей работы[401]. Шварц перечислил «логические обоснования», к которым прибегали ученые, когда дело доходило до сотрудничества с военными, в том числе «Я вожу министерство обороны за нос, когда беру у него деньги на исследования», «Я беру деньги министерства обороны, но занимаюсь фундаментальными исследованиями, а не работаю над оружием» и «Если я не сделаю эту работу или оружие, это сделает кто-то другой»[402].

Физики были не одиноки в своей обеспокоенности.

Официальное участие Американского микробиологического общества в производстве биологического оружия началось во время Второй мировой войны (многие страны после 1925 года развернули программы, связанные с биологической войной). Для микробиологов это участие имело существенные профессиональные последствия: 21 президент общества из 91 работал какое-то время в Форт-Детрике, главном исследовательском центре биологической защиты США[403]. Микробиологи не всегда сходились в вопросе легитимности или сомнительности подобного сотрудничества, и их попытки достичь консенсуса в годы Второй мировой войны ни к чему не привели.

В 1967 году среди членов Американского микробиологического общества развернулись дебаты о связи этой организации с национальными программами исследования химического и биологического оружия в Форт-Детрике (штат Мэриленд). Многие биологи поддерживали тесные отношения с Форт-Детриком, и в состав руководства общества часто входили лица, работавшие с этой лабораторией или в ней самой. Другие считали, что консультативный комитет общества, призванный помогать Форт-Детрику, необходимо распустить. В первом раунде голосования это предложение не было принято. Один из членов общества сказал, что роспуск комитета был бы «политической» инициативой, которая «привносит в организацию нравственную или политическую повестку». Другой заметил, что это «приведет к навязыванию нашим членам большинством голосов этической или нравственной позиции, которой не место в профессиональном обществе»[404]. Поддержка исследований биологического оружия, видимо, не подразумевала никакой этической или нравственной позиции.

В 1968 году покидающий свой пост президент Американского микробиологического общества Сальвадор Лурия распустил консультативный комитет, заявив, что тесные связи с оборонным ведомством несовместимы с этической точки зрения с ролью и функциями научного общества. Однако на специальном пленарном заседании члены общества взяли верх над Лурией и восстановили комитет[405].

Эти неудачные инициативы отражали профессиональные реалии: многие ученые поддерживали военные исследования США и не видели противоречия между оборонными проектами и своими профессиональными ценностями. Тем не менее, на мой взгляд, скрытое недовольство было важно и говорило о многом. В число активистов, критикующих военные расходы и их последствия, входили кибернетик Норберт Винер, бывший лос-аламосский физик Джозеф Ротблат и биохимик, нобелевский лауреат Лайнус Полинг. Научное сообщество раскололось в вопросах науки, ориентированной на оборону, в особенности легитимности войны во Вьетнаме[406]. Когда группы активистов, такие как «Наука для людей», перешли к тактике публичных протестов, устраивая выходки на собраниях Американской ассоциации содействия развитию науки, они подчеркивали факт прямой ответственности ученых за появление самых ужасающих технологий современной войны. Наиболее радикальным стало прозвучавшее в 1972 году заявление лидеров группы «Наука для людей» о необходимости переустроить общество для того, чтобы заниматься хорошей наукой. Капитализм, расизм, сексизм и империализм породили формы знания, усиливающие иерархичность и социальную несправедливость.

Можно утверждать, что эта группа выступала за надлежащую роль науки в капиталистической демократии. Ее участники также задавались вопросом о том, как вести себя отдельно взятому ученому. Какой должна быть позиция эксперта, который оказался в сетях, сильно зависящих от оборонных расходов? Многие признавали, что выбор человека едва ли изменит то, что происходит с наукой в целом. Структурные и институциональные силы неизбежно казались незыблемыми, поскольку в научных сетях концентрировались беспрецедентные деньги и власть.

В конце 1945 года в ответ на растущие разногласия в вопросе применения ядерного оружия была основана Ассоциация ученых Пасадены. Свою цель группа видела в помощи экспертам в исполнении «главной обязанности ученых – способствовать благополучию человечества и достижению стабильного мира во всем мире». Такие же или схожие формулировки содержались в учредительных документах Федерации американских ученых (1945 год), «Чикагских ученых-атомщиков» (1945 год), Общества за социальную ответственность в науке (1949 год), Пагуошского движения ученых (1957 год), «Врачей за социальную ответственность» (1961 год), Института ученых по информированию общественности (1963 год), Союза обеспокоенных ученых (1969 год), группы «Наука для людей» (1969 год), «Врачей мира за предотвращение ядерной войны» (1980 год), «Компьютерных профессионалов за социальную ответственность» (1981 год), «Психологов за социальную ответственность» (1982 год), «Профессионалов сферы высоких технологий за мир» (1984 год) и даже в кодексе этики Американского микробиологического общества после нескольких десятилетий дебатов и раздоров. Консультативный комитет для взаимодействия с Форт-Детриком был наконец упразднен. Другие общества, например Американская ассоциация содействия развитию науки и Американское химическое общество, также в 1960-х и 1970-х годах приняли положения, согласно которым предназначение науки – способствовать благу человечества.

Были ли кодексы этики, обращения к общественности и специальные заявления профессиональных обществ необходимыми для укрепления идеи о том, что наука призвана служить благу человечества и что ученые, инженеры и врачи не должны участвовать в изготовлении вещей, предназначенных для поражения людей?

Для подлинных инсайдеров, элитных физиков на вершине властной структуры холодная война могла быть дурманящим, даже соблазнительным временем влияния, открытий и значимости. Герберт Йорк, участвовавший в создании водородной бомбы, считал себя участником одного из величайших событий в истории – ключевым игроком, который в свои 30 лет работал с «легендарными героями»[407]. Однако для многих других это было время, когда им приходилось, преодолевая тревогу, принимать свою роль в производстве средств причинения вреда человеку. Наука стала в социальном и профессиональном отношениях иным типом труда, с другими правилами, процедурами и ограничениями, которые вызывали разногласия в научном сообществе. Эксперты, воспитанные на идее глубокой значимости науки для блага человечества, могли либо бороться с когнитивным диссонансом, либо игнорировать его. Многие ученые его игнорировали.

Я бы предположила, что в научном сообществе насилие во многом сродни гендерной идентичности. Она часто является «призраком за столом». Независимо от того, говорят ли о ней люди, замечают или считают важной, она всегда присутствует в социальных отношениях. Она по-прежнему формирует социальные и эмоциональные взаимодействия и определяет жизненные пути. Человеческое общество так последовательно встраивало в сферу труда гендерный подход, что гендерная система стала привычной, вплоть до того, что мы перестали ее замечать. Она социально, а может, даже стратегически невидима.

Применительно к послевоенной науке я использую подобие призрака аналогичным образом. Я исхожу из того, что насилие точно так же присутствует и отсутствует в рассматриваемых технических системах. Оно очевидно с определенных точек зрения для одних участников, в то время как другим его не видно. Во многих случаях его намеренно делали невидимым по совершенно определенной причине. Излишняя очевидность создала бы слишком большие проблемы для многих экспертов.

Здесь я попыталась обрисовать неудобные проблемы в практике, профессиональных стратегиях и эмоциональных откликах. Рассматриваемые мной последствия могут отсутствовать во многих официальных изложениях истории послевоенной науки. Однако наука всегда играла глубоко противоречивую роль в сфере военного насилия и продолжает играть ее до сих пор.

Ванг в своем блестящем описании того, как физик Мерле Туве примирил романтические представления о чистой науке со своей критической ролью в производстве военных технологий, эмпатично освещает это противоречие[408]. Для экспертов в период холодной войны это мрачное сочетание невинности и вины могло временами становиться источником профессиональных терзаний. Как отмечает Ванг, в середине XX века появился, казалось бы, бесконечный спектр организаций и объединений, посвященных честному исследованию природы науки и ее человеческих измерений. В их число входили Конференция по науке, философии и религии (1939–1960 годы); Конференция по вопросам научного духа и веры в демократию (1943-й и 1946 год); Комитет по науке и ценностям, организованный Американской академией гуманитарных и точных наук в 1951 году; Институт изучения религии в эпоху науки (1955 год и позднее) и Симпозиум по вопросам фундаментальных исследований 1959 года, профинансированный Национальной академией наук, Американской ассоциацией содействия развитию науки и Фондом Альфреда Слоуна. Многие другие общественные собрания в этот период были посвящены характеру современной науки и нравственным последствия нового научного знания и новых технологий. Популярные книги, например «Наука и ценности человека» Джейкоба Броновски и «Наука: Вечный фронтир» Вэнивара Буша, подчеркивали связи науки и «цивилизации».

Научная сфера, в которой я работаю, история науки, была узаконена в американских университетах в тот момент в определенной мере как форма обучения, которая подтверждает и демонстрирует мощь и значимость (и даже чистоту) науки в западной цивилизации. После Второй мировой войны химик Джеймс Конант, подчеркивавший значение химии во время обеих мировых войн и являвшийся на тот момент президентом Гарварда, видел в истории науки урок гражданственности, способ обучения свободе и основам гражданского воспитания.

Однако лидеры группы «Наука для людей», в общем, вывернули идею Конанта наизнанку и заявили о необходимости реструктуризации общества для того, чтобы заниматься хорошей наукой. По их мнению, властные институты способны формировать знания, но правильные знания можно создавать только в справедливом обществе. Эта внутренняя критика науки, развернувшаяся в 1960-е годы, имела ироничную реинкарнацию. Если наука в действительности всегда формируется политикой, верованиями, допущениями – если она является или может являться продуктом милитаризма, расизма, империализма, капитализма и сексизма, – на каких основаниях ей, в принципе, можно доверять?[409]

Заключение.

Разум, ужас, хаос

Технологические и научные достижения в военной сфере притягательны. Они существуют в полутени и приносят косвенные данные, которые могут служить руководством для дальнейшего насилия. В процессе развертывания научно-технической войны силы разума нередко действуют в тумане и могут порождать неразумные вещи.

Сегодня, когда нам угрожают новые типы террористической войны, наблюдается зеркальная динамика. Те, кто бросает вызов сильным государствам, используют науку и технику для подрыва тех самых систем разумного мышления, рациональности и порядка, которые обусловили появление науки и техники. Аналогичным образом эмоциональное восприятие всегда было критически значимой целью индустриализованной и научной войны. Военно-воздушные силы, подводные лодки, спутники, интернет, финансируемые из оборонного бюджета нейронауки, разработка беспилотников и психиатрия занимаются производством страха, провоцированием неуверенности и контролем эмоций. Сегодня негосударственные структуры, надеющиеся подорвать мощные государства, также целятся в чувства. Средства, позволяющие вызывать страх, ярость, замешательство, ненависть или даже формы любви, могут быть ресурсом подрыва сил противника.

Рис. 22. 6 августа 2015 г., в 60-ю годовщину атомной бомбардировки Хиросимы, юноша помогает пустить по реке мой желтый плавучий фонарик, на котором я написала послание мира. Фото автора

Работая над своим классическим этнографическим исследованием интеллектуалов из сферы обороны, Кэрол Кон была поражена тем, насколько легко участники дискуссий в области оборонной стратегии переходили к открытым проявлениям гнева, ярости и разочарования, тогда как сожаление и эмпатия были практически запрещены, изгнаны, являлись предметом активного социального неодобрения. Изданную в 1993 году статью она открыла незабываемым случаем из жизни – «подлинной историей, рассказанной белым мужчиной-физиком». Он входил в группу, моделировавшую ядерные удары противника и пытавшуюся реалистично оценить размер немедленных потерь при разных ситуациях. «Как-то раз мы повторно смоделировали конкретную атаку при немного других предположениях и обнаружили, что вместо 36 млн человек при взрыве погибнут только 30 млн. Все вокруг закивали: „О, прекрасно, всего 30 млн“ – а я вдруг услышал, что мы говорим. И взорвался: "Стоп, я только что услышал, как мы сказали – «Всего 30 млн!» Всего 30 млн человек, убитых в одно мгновение?" В комнате повисла тишина. Все молчали. Они даже не смотрели на меня. Это было ужасно. Я чувствовал себя как женщина»[410]. Это чувство – «как женщина» – отражало символизм гендерной системы и его реальные последствия применительно к обсуждению в конкретной комнате воображаемой будущей ядерной войны, а также, возможно, и применительно ко многим другим обсуждениям во множестве других комнат.

Биолог и философ начала XX века Людвик Флек предположил, что именно те аспекты, которые кажутся нейтральными или рациональными, иначе говоря, понимаются как лежащие за пределами эмоциональной сферы и становятся основой для критически значимых ценностей и допущений. Работа Флека «Возникновение и развитие научного факта», опубликованная в 1935 году и оставшаяся практически не замеченной при жизни ученого, была взята на вооружение историками науки в 1960-е годы как действенная модель понимания науки в целом[411]. Одним из самых активных его интерпретаторов был ставший историком физик Томас Кун, сделавший идеи Флека об интеллектуальных коллективах и стилях мышления центральной частью своего исследования «сдвигов парадигмы», результаты которого вошли в книгу 1962 года «Структура научной революции». Эта книга стала одним из самых цитируемых и известных исследований в этой области. Однако Кун при обращении к наследию Флека опускает его огромное внимание к эмоциональной стороне.

Как отмечает Уффа Дженсен, ученые, с точки зрения Флека, «входят в состояние эмоционального хаоса», сталкиваясь с тем, что противоречит традиционному знанию или может привести (как сказал бы Кун) к сдвигу парадигмы. Неуверенность и тревога, по Флеку, сохраняются, пока не удастся построить новаторское объяснение (другую модель природы). Флек таким образом считал определенные эмоции (в том числе замешательство, успокоение, уверенность и недоумение) неотъемлемой частью процесса исследования в области естественных наук и критически значимым элементом любого понимания науки как процесса создания знания. «Эти эмоции являются частью самой сути научного наблюдения и производства знания», – замечает Дженсен. Однако свойственное Флеку «подчеркивание важности эмоций в научных процессах наблюдения, объяснения и создания теории пропало у Куна»[412].

Сам Флек, возможно, оценил бы пользу такого умолчания Куна, поскольку одним из его фундаментальных допущений о социальном мире было то, что эмоции присутствуют везде и в любом действии. Если эмоции исчезают, значит, наступает момент критического консенсуса того или иного рода. Флек считал нейтральность и рациональность почти слепыми пятнами культуры, когда имеется настолько полный консенсус, что может создаваться впечатление отсутствия эмоций. Решение Куна частично принять идеи Флека, выбросив эмоции, таким образом, согласовывалось с догадками самого Флека. В разгар холодной войны и ее страстей, когда научное сообщество находилось в кризисе и ученые даже в его родном Принстонском университете ссорились друг с другом из-за природы и ценности науки, Кун решил создать картину науки, поддерживающую ее полную нейтральность.

Историки и другие специалисты в сфере гуманитарных и социальных наук давно испытывают трудности с тем, как осмысливать и писать об эмоциях. С точки зрения некоторых историков науки, внимание к эмоциям грозит превратиться в психологическую или психоаналитическую проблему – в применение современных теорий личности к историческим фигурам задним числом – или в объяснение прошлого с позиции чувств людей, а не властных структур или идеологий. Политологи, занимающиеся международными отношениями, также склонны игнорировать открытое рассмотрение эмоций. Политолог Нета Кроуфорд объясняет это «допущением рациональности», согласно которому поведение государства интерпретируется как разумное и обусловленное рациональным расчетом баланса затрат и выгод. Она отмечает, что даже те, кто изучает «иррациональное» поведение в международных отношениях, ищут когнитивные искажения, а не эмоции. Очень мало эмоций (одна из них – ненависть) повсеместно признаются актуальными для международных отношений, но они обычно не рассматриваются специалистами-международниками как научная проблема и считаются очевидными. Другие эмоции признаются и замечаются в меньшей мере, даже если на практике они встроены в теории мировой политики. Кроуфорд считает, что «страх и другие эмоции не только присущи действующим лицам, но и институционализируются в структурах и процессах мировой политики». Однако их наличие и важность систематически скрываются[413]. Свежая литература по истории эмоций свидетельствует, что эмоции действуют в мире, и в целях социального и исторического анализа не нужно выискивать данные о «реальных», внутренних чувствах или ментальных процессах. Несложно проследить, как эмоции рождаются, понимаются, объясняются и проявляются. Эмоции можно рассматривать как языковую игру, развивающуюся в соответствии с общими правилами и контекстом, предполагает Кроуфорд, причем эти правила закодированы в грамматике представления.

Рассмотрение эмоций с точки зрения грамматики представления допускает определенный агностицизм в отношении внутренних ментальных состояний. Оно не требует гипотезы о текущих или пережитых чувствах. В то же время я хотела бы отметить, что даже идея существования технологически видимого, биологического, внутреннего коррелята эмоций порождена расцветом современной науки. Это телесное изменение, которое может изучаться в лаборатории, – эта механизированная эмоция нервных цепей и органических состояний мозга – возникает вместе с современностью и современной наукой. Это продукт систем знания, о существовании которого известно благодаря практике прослеживания его внутренних механизмов.

Я хочу подчеркнуть, что эмоции обычно являются проявлениями властных отношений. Они динамичным и информативным образом соединяют индивидуальное с общественным. Они всегда связаны с тем, что Кроуфорд называет «правовым предписанием», осуществляемым посредством общественного и политического порядка[414].

Я начала свои заключительные размышления этим введением в эмоции, поскольку война есть сфера сильных эмоциональных проявлений. Клаузевиц это знал, и, я полагаю, многие, кто состоит на действительной военной службе, знают это сегодня. То, как эти эмоции выглядят, что они означают и как вооруженные силы и негосударственные игроки используют их, определяется ныне машинами и научными идеями. Хотя стратегии терроризма XXI века могут казаться примитивными, грубыми или архаичными, они отражают технократическую рациональность и глобальную силу рационального мышления. Они порождены технократической войной: для людей, бросающих вызов могущественным государствам, контролирующим научное оружие непостижимой силы, производство страха с целью причинения ущерба является технологически реалистичным выбором.

В изданный в 1946 году каталог слов и выражений, считающихся новым сленгом, лингвист Уиллис Расселл включил такие понятия, как «массово произведенный», «бамбуковый поезд» и «стимулирующая выплата». Как председатель Комитета по изучению новых слов Американского общества диалектов с 1944 по 1984 год, он, похоже, считал язык плодотворным пространством социального и политического комментирования. В его отчете 1946 года также описывалось новое и обычное использование выражения «бомбардировка устрашения». Он определил ее как бомбардировку, призванную ускорить конец войны путем «запугивания населения противника». Бомбардировки устрашения немецких городов, по его словам, являлись «продуманной военной политикой». Как проницательно заметил Расселл, страх был искомым результатом применения военно-воздушных сил, и, хотя многие руководители ВВС США заявляли, что Соединенные Штаты не целятся в «мужчину на улице», авиация этой и других стран в действительности целилась не только в мужчину на улице, но и в женщину, и в ребенка. При этом считалось, что целью являются чувства, которые испытывают люди[415].

В 1943 году начальник штаба сухопутных сил США Джордж Маршалл ясно дал понять, для чего нужно разбомбить Мюнхен – «это показало бы укрывшимся там людям, что надежды нет»[416]. Таким образом, предполагалось, что военно-воздушные силы создают эмоциональный настрой – безнадежность, – и этот настрой способствует победе союзников. Действительно, с задачей вызвать чувства бомбардировщик справлялся лучше всего. Чем дальше, тем технология все больше использовалась всеми для того, на что она была способна, – для неизбирательного причинения ущерба, ужасавшего людей. Первоначальный план прицельной бомбардировки заводов или железнодорожных путей оказался не таким эффективным, как надеялись стратеги (вспомните Гэлбрейта, который считал, что он не оказал влияния на экономику Германии). Это заставило перейти к неизбирательным ковровым бомбардировкам в определенной мере потому, что поразить цели было очень трудно, а их поражение оказывало ограниченное влияние на промышленное производство и военную машину Германии.

В послевоенные десятилетия точное поражение целей превратилось в высокоприоритетную задачу для Пентагона, и одним из ее решений стала война беспилотников. Однако – что, пожалуй, неожиданно – и беспилотники в конце концов стали обеспечивать политические результаты частично тем, что вызывали страх.

Беспилотники массово производились во время Второй мировой войны. Молодая Норма Джин Доэрти, ставшая потом Мэрилин Монро, работала на фабрике беспилотников, и первая возможность сфотографироваться представилась ей на конвейере – ее «открыл» фотограф, освещавший военное производство (рис. 23). Однако это были «воздушные мишени» – маленькие самолеты с дистанционным управлением, использовавшиеся при обучении пилотов и артиллерийских расчетов технике прицеливания. Слово «дрон»[417] было очевидной отсылкой к пчелам мужского рода, неспособным жалить, которые рассматривались как расходный материал. Беспилотники-мишени были предназначены для уничтожения[418].

В 1950-х годах дистанционно пилотируемые летательные аппараты стали испытывать как возможные средства разведки. Вопрос стал более насущным после 1960 года, когда самолет-разведчик ЦРУ, пилотируемый Гэри Пауэрсом, был сбит над Советским Союзом. Пауэрс катапультировался, был захвачен, предан суду и заключен в тюрьму за шпионаж в Советском Союзе. Считалось, что самолет U-2 летает слишком высоко для советских ракет, но его все-таки сбили, а Пауэрс оказался за решеткой. Этот инцидент еще больше осложнил отношения США и СССР. Идея средства разведки, внутри которого нет пилота, стала более привлекательной[419].

Выпускавшиеся Ryan Aeronautical Company реактивные дроны-мишени Firebee адаптировали (больше топлива, чуть больше размер) для целей дальней воздушной разведки. Эти новые беспилотники под кодовым названием Fire Fly запускались из-под крыла DC-130 и управлялись оператором с борта самолета. Оператор мог отдавать дрону команды, куда лететь и что делать.

Рис. 23. Молодая Мэрилин Монро делает дроны. David Conover / United States Army

Работа над беспилотниками была совершенно секретной. Полеты нарушали международное законодательство, и даже некоторые представители ВВС возражали против программ с использованием разведывательных беспилотников. Генерал Уолтер Суини, возглавлявший Тактическое авиационное командование, «категорически отказывался участвовать в разведывательной программе, проводимой с применением беспилотников». По воспоминаниям одного участника, «совещание завершилось восклицанием Суини: „Когда штаб ВВС найдет для этого 18-дюймовых пилотов, я пересмотрю свое отношение к этому вопросу!“»[420]

В 1964 году инженер Джон Кларк выполнил исследование «дистанционного управления в неблагоприятной среде». Как инженеры предшествующих времен, мечтавшие о технологиях, способных заменить людей в опасных ситуациях, он описывал автоматы для работы в глубинах океана. Фактически сознание человека, управляющего таким роботом, «переносится в неуязвимое механическое тело»[421]. В статье, опубликованной в апрельском номере New Scientist за 1964 год, Кларк назвал такие устройства «дистанционно управляемыми системами»[422].

Может показаться странным, но идею радиоуправляемых беспилотных самолетов-бомбовозов, предложенных инженером RCA Владимиром Зворыкиным в 1934 году, подали японские камикадзе. В исследовании Кэтрин Чандлер, опубликованном в 2014 году, отмечается, что Зворыкин, пионер телевидения, написал президенту Radio Corporation of America (RCA) Дэвиду Сарноффу памятную записку с описанием «летающей торпеды с электрическим глазом»[423]. По мнению Зворыкина, камера могла бы передавать изображения с авиационной торпеды оператору, дистанционно управляющему ею. В какой-то мере это была реакция на газетные репортажи 1930-х годов о подготовке японских пилотов-камикадзе. «Очевидно, решение проблемы было найдено японцами, которые, согласно газетным репортажам, создали корпус самоубийц для управления торпедами корабельного и авиационного базирования». Чандлер, работа которой прослеживает, как развивались представления о войне «без участия человека» с помощью беспилотников, отмечает, что Зворыкин видел в технологии путь обхода ограничений, связанных с людьми и культурой. «Едва ли можно рассчитывать на внедрение этого метода в нашей стране, – говорил Зворыкин, – а следовательно, мы должны опираться в решении задачи на свое техническое превосходство. Один из возможных способов получения практически тех же результатов, что дает пилот-самоубийца, – создание радиоуправляемой торпеды с электрическим глазом»[424]. Предлагаемый Зворыкиным «интеллектуальный» радиоуправляемый самолет, способный видеть цели в реальном времени и возвращаться с боевого задания, очень сильно отличался от снарядов и ракет, уже разрабатывавшихся и позднее широко использовавшихся во Второй мировой войне. Он задумал машину, управляемую пилотом, хотя пилота в ней не было.

В 1972 году бывший инженер Bell Laboratories Роберт Баркан – к тому времени член Центра тихоокеанских исследований в Пало-Альто (штат Калифорния) – предсказал, что отсутствие пилота станет стратегией снижения затрат для министерства обороны. «Значительная часть сегодняшних высоких расходов – свыше $3 млн на один F-4 Phantom – связана с повышением вероятности возвращения экипажа, состоящего из людей, живым». Беспилотный самолет, отмечал он, не нуждается в многочисленных системах жизнеобеспечения, катапультируемых креслах, надежных двигателях и прочной конструкции. Он может быть легким и, «поскольку человека в нем нет», более маневренным и быстрым[425].

Ударный дрон Predator, широко использующийся сегодня, – это реализация старых замыслов с помощью технологий XXI века. Он был разработан для ЦРУ после успеха Израиля в применении дронов точечной ликвидации и ударных дронов в конце 1990-х годов. В нем сочетается огромная убойная сила и полное отсутствие риска. Секретная программа ЦРУ по убийству определенных людей с применением беспилотных воздушных аппаратов далеко за пределами зон военного конфликта была начата при президенте Буше и расширена при президенте Обаме. Первую точечную ликвидацию с использованием дрона осуществили в июне 2004 года. С той поры дроны Predator применялись сотни раз в Пакистане, Йемене, Сомали и Ливии. В 2016 году администрация Обамы сообщила, что Соединенные Штаты уничтожили 2436 человек в 473 атаках. Согласно официальному отчету, лишь от 44 до 116 погибших были некомбатантами. Журналисты, работавшие в районах боевых действий, считают эти цифры нереальными, особенно очень малое число некомбатантов.

Философ Грегуар Шамаю считает, что дроны предстают «оружием трусов», если рассматривать их в свете традиционных принципов храбрости и самопожертвования. Пилоты сидят в Неваде, поражая живые цели в Сомали или Ливии. Риск совершенно, всецело необоюден. Многие более ранние системы вооружений создавали асимметричный риск – это общая тенденция развития современной войны от луков до ружей, артиллерии и затем ракет «Фау-2», – но современный дрон обеспечивает совершенно иной уровень асимметрии и точности. Как заметил бывший инженер Bell Telephone Роберт Баркан в эссе «Новая республика», изданном в 1972 году, «в конечном счете война превратится в состязание машин»[426]. Машины, отмечает он, не истекают кровью, не умирают, не спиваются, не стреляют в своих офицеров и не отказываются сражаться.

Война дронов может изменить не только отношения внутри военных институтов, как предполагает Баркан, но и отношения между гражданами и государством. Устраняя саму возможность гибели американских комбатантов, подобные технологии меняют уравнение оправдания насильственных действий государства. Они понижают планку, поскольку граждане США ничем не рискуют при совершении жестоких атак на других. Это дестабилизирующий фактор в том смысле, что делает возможным военные действия без «издержек».

По мнению некоторых представителей Пентагона, полное устранение риска для пилотов – это ключевое преимущество Predator и других дронов, которые «работают лучше», чем люди. Один из них сказал историку обороны Питеру Сингеру: «Они не чувствуют голода, не боятся. Они не забывают приказов. Их не трогает, если парня рядом с ними только что подстрелили. Будут ли они работать лучше людей? Да»[427]. Дроны вызывают страх нового типа. Один племенной вождь в Северном Вазиристане сказал репортеру New Yorker, что длительное ожидание атаки дронов «превращает людей в пациентов психиатрической клиники». Дроны кружат часами или даже днями, прежде чем нанести удар, и люди внизу, на земле, видят, как они перемещаются на высоте почти 6 км. Они издают звук, подобный жужжанию насекомых, монотонный, сводящий с ума. «Возможно, самолеты F-16 менее точны, но они прилетают и улетают»[428].

Шамаю считает, что весь мир стал территорией охоты и беспилотники могут быть использованы везде, где захочется ЦРУ и Пентагону, даже вне зоны военных действий. Но что такое зона военных действий? «Определяя понятие вооруженного конфликта как подвижное место присутствия врага, в итоге приходишь к тому, что под прикрытием законов вооруженного конфликта оправдываешь аналог права казнить подозреваемых в любой точке мира, даже где нет боевых действий, нелегально и без разбирательств, – в том числе и собственных граждан»[429].

Теория воздушной войны с 1930-х до 1980-х годов оперировала понятием неподвижного врага, чьи средства производства можно было уничтожить бомбами. Предполагалось, что уничтожение средств производства приведет к разгрому государства, поскольку оно не сможет продолжать войну из-за отсутствия промышленных товаров и технологий. Это уже не относится к насильственному конфликту XXI века. Все меньше людей и ресурсов сегодня нужно для причинения ущерба даже такой сильной и хорошо обороняемой стране, как Соединенные Штаты. Хотя средства причинения ущерба во многом остаются научно-техническими, сами технологии необязательно производятся на заводах, контролируемых противником. Они даже необязательно должны являться оружием. Они могут предназначаться для других целей и использоваться теми, кто хочет вызвать хаос. Гражданские самолеты, врезавшиеся в башни Всемирного торгового центра в 2001 году, были созданы для коммерческих перевозок. Они стали физическим эквивалентом бомб из-за способа их использования. Негосударственные группы, вроде ИГИЛ[430], с ограниченными производственными ресурсами и отсутствием постоянных или охраняемых оружейных заводов могут подбирать крошки, ежедневно падающие со стола глобального технического арсенала. Они могут превращать сотовые телефоны, созданные для потребителей, в самодельные взрывные устройства и использовать захваченную военную технику вроде американских армейских вездеходов и пушек M198, китайских полевых орудий и старых советских АК-47. На руку таким группам играет изобилие оружия. Оно может происходить откуда угодно и в конце концов оказаться где угодно. Оно может быть сделано в Огайо, поставлено американским войскам в Сирию, утеряно во время перестрелки, захвачено и переориентировано на другую задачу – убивать военнослужащих США.

Новые технологии также порождают совершенно новые стратегии причинения эмоционального ущерба. Никто в ночном клубе в Орландо в июне 2016 года – ни один из 49 убитых, 53 раненых, сотен или тысяч получивших иные травмы – не собирался никого атаковать. Живы эти люди или мертвы, не имело никакого значения ни для одного текущего военного конфликта или сражения. Они были убиты на войне, в которой в действительности не участвовали, и являлись не «сопутствующими» потерями, а целевыми жертвами. Они стали невольными участниками жестокого представления, развернутого с помощью науки и техники, и подтверждением его эффективности. Причиной убийств и ранений было желание воспроизвести картину в СМИ. Они были частью психологической войны, нацеленной на то, чтобы вызвать страх и страдание.

Всемирная паутина во многих отношениях стала новой территорией войны. В пугающем размышлении о кибервойне Крис Демчак, профессор кибербезопасности Военно-морского колледжа США, выдвигает предположение, что мы вступили в эпоху «демократизации глобального преследования». Киберпространство, «целиком и полностью созданное человеком, принадлежащее человеку, поддерживаемое человеком, обновляемое человеком, контролируемое человеком, защищаемое человеком и разрушаемое человеком», сделало насилие более простым делом. Оно «нивелировало три традиционно труднопреодолимых системных препятствия для преследования, а именно: масштаб, близость и точность»[431].

Война в прошлом требовала ресурсов для организации и снабжения армий, преодоления больших расстояний для ведения активных боевых действий, а также для сопутствующих исследований, технологий, производства и обучения. Теперь, с появлением кибертехнологий войны, потенциальные атакующие могут обойтись ограниченными ресурсами и малым числом людей и безнаказанно нападать на кого угодно где угодно. «Характеристики открытого глобально, не знающего ограничений, непрозрачного киберпространства не только создали больше богатства, но и демократизировали преследование чужаков по собственному усмотрению при слабом или отсутствующем государственном или общественном контроле, который обуздывает аппетиты или ограничивает успех». Эта «виртуальная анархия» Всемирной паутины, отмечает ученый, «привела не к войне в нашем привычном понимании, а к конфликту промежуточного характера между миром и войной, в котором участвуют не только государства, но и любой, кто имеет доступ, время и минимально необходимое оборудование»[432].

Кибервойна не требует солдат, одетых в военную форму, видимых всем вторжений или физически очевидной военной мощи. Она больше похожа на запутанную системную борьбу, «в которой… могут требоваться годы на развертывание кампаний, по большей части скрытых путем многоуровневого обмана, и медленное, глубокое системное истощение противника, а не на идентифицируемые, понятно откуда исходящие, прямые физические удары. Это состояние не мира, но и, определенно, не традиционной войны» меняет характер противоборства в обозримом будущем. Киберпространство в настоящее время представляет собой «чреватую конфликтами среду, пронизывающую глобально критически значимые системы любого подключенного общества». Ссылаясь на традиционную идею государственного суверенитета и независимости, более или менее завершившую Тридцатилетнюю войну в 1648 году, Демчак предсказывает появление новой Кибервестфальской системы для управления всемирной сетью. Она также считает, что важность этой сети для национального суверенитета не вполне осознается и понимается. Обращаясь к довольно простой форме технологического детерминизма, она выдвигает предположение, что киберпространство в настоящее время присоединяется к другим технологиям, трансформировавшим войну в прошлом, – от «стремени, большого лука, пороха, парового двигателя, телеграфа, радиолокатора до ядерного распада»[433].

Министерство обороны определяет Всемирную паутину как территорию, эквивалентную с точки зрения безопасности традиционным территориям – земле, морю и космосу. Однако военные теоретики и ученые не могут прийти к согласию в вопросах справедливой войны и кибератаки. Физическое вторжение с участием войск, по общему согласию, является законным основанием для военной контратаки. Сила и насилие – оправданный ответ. Однако, если кибератака отключает банковскую систему страны, вызывая хаос, и если ее можно проследить до исполнителей в суверенном государстве, будет ли физическое вторжение законной реакцией пострадавшей страны? Бомбардировка? Что, если эта атака подрывает демократические институты, манипулируя результатами выборов или общественным мнением? Атаки на демократию в действительности происходят по всему миру. Агрессоры, использующие такие методы, сознают, что, контролируя выборы и общественное мнение, можно влиять на жизнеспособность государства. Новые технологии раздвигают рамки существующих законов и теорий и, по мысли Демчак, могут даже привести к новому пониманию современного государства, его власти и независимости.

Профессиональные технические знания сегодня глубоко милитаризованы, и выхода нет – ни для профессионалов, ни для ученых, ни для политиков, ни для общественности. Начинание, прямо связанное с благополучием человечества, причиняет людям одновременно преднамеренный и реальный ущерб громадного масштаба, причем не вследствие личного выбора, а в силу структуры. Во введении я говорила, что насилие занимало центральное место в системах знаний XX века, что поле боя стало в этот период важнейшей полевой лабораторией и что раны, которые я рассматриваю (экспериментальные ранения, запротоколированные в официальных документах) являются свидетельствами одновременно природы и истории. Они помогают нам понять, как мыслили люди, причинявшие их, в каких мирах они жили, какие проблемы считали серьезными.

Лучше разобраться в насилии сегодня – первейшая задача высокопрофессиональных химиков, физиков, компьютерщиков, океанографов и математиков во всем мире. Все, что люди знают о природе, может стать ресурсом для укрепления государственной мощи, и любая форма знания может быть палкой о двух концах. Если вы знаете, как работает экономика и что способствует ее росту, то знаете и как ее обрушить. Если вы понимаете, что нужно человеку для поддержания ощущения безопасности и порядка, то знаете и как лишить его этого ощущения. Если же вы знаете, как остановить распространение патогена или вируса, то знаете и как добиться его максимального распространения.

За последнее столетие ученые и инженеры нашли много способов поражения человека. Это был не самый очевидный способ использования человеческого интеллекта, но очень важный. Описывая, как и почему это произошло, я обращаюсь к эффективности и разуму – идеям, центральным в тех самых моделях рациональности, которые рассматриваю, – и показываю, что как минимум часть этих научных начинаний представляет собой пустую растрату человеческих способностей и талантов. Я не вижу простого способа переориентировать знания на «благополучие человечества», однако считаю, что ясное представление проблемы – первый шаг к ее решению.

Примечания

Введение

Глава 1. Человек с ружьем

Глава 2. Логика массового производства

Глава 3. Траншеи, танки и химическое оружие

Глава 4. Мобилизация

Глава 5. Огонь, который невозможно забыть

Глава 6. Человеческая плоть как арена сражения

Глава 7. Человеческое умонастроение как арена сражения

Глава 8. Маленький голубой шарик

Глава 9. Скрытый учебный план

Заключение. Разум, ужас, хаос

Литература

Aaserud, Finn. 1995. Sputnik and the «Prince on Three»: The National Security Laboratory That Was Not to Be. Historical Studies in the Physical and Biological Sciences 25 (2): 185–239.

Adams, David P. 1991. The Greatest Good to the Greatest Number: Penicillin Rationing on the American Home Front, 1940–1945. New York: Peter Lang.

Ágoston, Gábor. 2005. Guns for the Sultan: Military Power and the Weapons Industry in the Ottoman Empire. Cambridge: Cambridge University Press.

Albarelli, H. P. 2009. A Terrible Mistake: The Murder of Frank Olson, and the CIA's Secret Cold War Experiments. Walterville, Ore.: Trine Day.

Alder, Ken. 1997. Innovation and Amnesia: Engineering Rationality and the Fate of Interchangeable Parts Manufacturing in France. Technology and Culture 38 (2): 273–311.

Alperovitz, Gar. 1995. The Decision to Use the Atomic Bomb and the Architecture of an American Myth. New York: Alfred A. Knopf.

______. 1998. Historians Reassess: Did We Need to Drop the Bomb? In Hiroshima's Shadow: Writings on the Denial of History and the Smithsonian Controversy, edited by Kai Bird and Lawrence Lifschultz. Stony Creek, Conn.: Pamphleteer's Press, 5–21.

Anderson, Benedict R. O'G. 2006. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. Revised edition. London: Verso.

Andrus, E. C., D. W. Bronk, G. A. Carden, Jr., C. S. Keefer, J. S. Lockwood, J. T. Wearn, and M. C. Winternitz. 1948. Advances in Military Medicine, Made by American Investigators. Vol. 1. Boston: Little, Brown.

Anonymous. 2008. In Memoriam: Arthur Galston, Plant Biologist, Fought Use of Agent Orange. Yale News (July 18). Available online at https://news.yale.edu/2008/07/18/memoriam-arthur-galston-plant-biologist-fought-use-agent-orange

Arendt, Hanna. 1963. Eichmann in Jerusalem: A Report on the Banality of Evil. New York: Viking Press.

Ascher, William, and Barbara Hirschfelder-Ascher. 2004. Linking Lasswell's Political Psychology and the Policy Sciences. Policy Sciences 37 (1): 23–36.

Ashworth, A. E. 1968. The Sociology of Trench Warfare 1914–1918. British Journal of Sociology 19 (4): 407–423.he Royal Society of London 34 (1): 91–121.

Barkan, Robert. 1972. Nobody Here but Us Robots. New Republic 166 (18) (April 29): 14–15.

Barnes, Trevor J., and Matthew Farish. 2006. Between Regions: Science, Militarism, and American Geography from World War to Cold War. Annals of the Association of American Geographers 96 (4): 807–826.

Bauer, Susanne, Boris I. Gusev, Ludmila M. Pivina, Kazbek N. Apsalikov, and Bernd Grosche. 2005. Radiation Exposure Due to Local Fallout from Soviet Atmospheric Nuclear Weapons Testing in Kazakhstan: Solid Cancer Mortality in the Semipalatinsk Historical Cohort, 1960–1999. Radiation Research 164 (4): 409–419.

Beecher, H. K. 1946. Pain in Men Wounded in Battle. Annals of Surgery 123 (1): 96–105.

______. 1955. The Powerful Placebo. Journal of the American Medical Association 159 (17): 1602–1606.

Bellinger, Vanya. 2015. Marie von Clausewitz: The Woman behind the Making of "On War." Oxford: Oxford University Press.

Benhabib, Seyla. 1996. Identity, Perspective and Narrative in Hannah Arendt's "Eichmann in Jerusalem." History and Memory 8 (2): 35–59.

Bernays, Edward L. 1923. Crystallizing Public Opinion. New York: Boni and Liveright.

______. 1942. The Marketing of National Policies: A Study of War Propaganda. Journal of Marketing 6 (3): 236–244.

______. 1947. The Engineering of Consent. Annals of the American Academy of Political and Social Science 250: 113–120.

Bernstein, Barton J. 1990. Essay Review – From the A-bomb to Star Wars: Edward Teller's History. Technology and Culture 31 (4): 846–861.

______. 2003. Reconsidering the "Atomic General": Leslie R. Groves. Journal of Military History 67 (3): 883–920.

Biddle, Stephen. 2004. Military Power: Explaining Victory and Defeat in Modern Battle. Princeton, N.J.: Princeton University Press.

Biddle, Tami Davis. 2002. Rhetoric and Reality in Air Warfare: The Evolution of British and American Ideas about Strategic Bombing, 1914–1915. Princeton, N.J.: Princeton University Press.

Biderman, Albert D. 1956. Communist Techniques of Coercive Interrogation. Lackland Air Force Base, San Antonio, Tex.: United States Air Force Office for Social Science Programs, Air Force Personnel and Training Research Center.

Biess, Frank, and Daniel M. Gross, eds. 2014. Science and Emotions after 1945: A Transatlantic Perspective. Chicago: University of Chicago Press.

Bird, Kai, and Martin Sherwin. 2005. American Prometheus: The Triumph and Tragedy of J. Robert Oppenheimer. New York: Alfred A. Knopf.

Blackett, P. M. S. 1949. Fear, War, and the Bomb: Military and Political Consequences of Atomic Energy. New York: Whittlesey House.

Board for the Study of the Severely Wounded, North African – Mediterranean Theater of Operations. 1952. The Physiologic Effects of Wounds: Surgery in World War II. Washington, D. C.: Office of the Surgeon General, Department of the Army.

Boller, Paul F. 1982. Hiroshima and the American Left: August°.945. International Social Science Review 57 (1): 13–28.

Bourke, Joanna. 1996. Dismembering the Male: Men's Bodies, Britain and the Great War. Chicago: University of Chicago Press.

______. 1999. An Intimate History of Killing: Face to Face Killing in 20th Century Warfare. London: Granta Books.

______. 2015. Deep Violence: Military Violence, War Play, and the Social Life of Weapons. New York: Counterpoint Press.

Bousquet, Antoine. 2009. The Scienti.fi Way of Warfare: Order and Chaos on the Battlefields of Modernity. New York: Columbia University Press.

Bridger, Sarah. 2015. Scientists at War: The Ethics of Cold War Weapons Research. Cambridge, Mass.: Harvard University Press.

Brown, Andrew. 2012. Keeper of the Nuclear Conscience: The Life and Work of Joseph Rotblat. Oxford: Oxford University Press.

Brown, April L. 2014. No Promised Land: The Shared Legacy of the Castle Bravo Nuclear Test. Arms Control Today 44 (2): 40–44.

Brown, Kate. 2013. Plutopia: Nuclear Families, Atomic Cities, and the Great Society and American Plutonium Disasters. Oxford: Oxford University Press.

______. 2019. Manual for Survival: A Chernobyl Guide to the Future. New York: W. W. Norton.

Brown, Martin, ed. 1971. The Social Responsibility of the Scientist. London: Collier-MacMillan.

Brown, Steve. 2013. Archaeology of Brutal Encounter: Heritage and Bomb Testing on Bikini Atoll, Republic of the Marshall Islands. Archaeology in Oceania 48 (1): 26–39.

Bruno, Laura. 2003. The Bequest of the Nuclear Battlefield: Science, Nature, and the Atom during the First Decade of the Cold War. Historical Studies in the Physical and Biological Sciences 33 (2): 237–260.

Buchanan, Brenda J. 2006. Gunpowder, Explosives, and the State: A Technological History. Aldershot, England: Ashgate.

______. 2008. Charcoal: "The Largest Single Variable in the Performance of Black Powder." Icon 14: 3–29.

______. 2012. Reviewed Work(s): Islamic Gunpowder Empires: Ottomans, Safavids, and Mughals, by Douglas E. Streusand. Technology and Culture 53 (4): 923–925.

______. 2014. Gunpowder Studies at ICOHTEC. Icon 20 (1): 56–73.

Bud, Robert. 1998. Penicillin and the Elizabethans. British Journal for the History of Science 3. (3): 305–333.

Bynum, Caroline Walker. 1991. Material Continuity, Personal Survival, and the Resurrection of the Body: A Scholastic Discussion in Its Medieval and Modern Contexts. In Fragmentation and Redemption: Essays on Gender and the Human Body in Medieval Religion. New York: Zone Books, 239–297.

Carnahan, Burrus M. 1998. Lincoln, Lieber and the Laws of War: The Origins and Limits of the Principle of Military Necessity. American Journal of International Law 92 (2): 213–231.

Carpenter, Ronald H. 1995. History as Rhetoric: Style, Narrative, and Persuasion. Columbia: University of South Carolina Press.

Carson, Rachel. 1962. Silent Spring. Boston: Houghton Mifflin.

Cassell, G., Linda Miller, and Richard Rest. 1992. Biological Warfare: The Role of Scientific Societies. In The Microbiologist and Biological Defense Research: Ethics, Politics, and International Security, edited by Raymond A. Zilinskas. New York: New York Academy of Sciences, 230–238.

Cassidy, Ben. 2003. Machiavelli and the Ideology of the Offensive: Gunpowder Weapons in "The Art of War." Journal of Military History 67 (2): 381–404.

Chamayou, Grégoire, and Janet Lloyd. 2015. A Theory of the Drone. New York: New Press.

Chandler, K. F. 2014. Drone Flight and Failure: The United States' Secret Trials, Experiments and Operations in Unmanning, 1936–1973. (Unpublished doctoral dissertation.) University of California, Berkeley.

Chang, Kenneth, and Warren Leary. 2005. Serge Lang, 78, a Gadfly and Mathematical Theorist, Dies. New York Times (September 25).

Clark, Elmer F. 1965. Camp Century Evolution of Concept and History of Design Construction and Performance. Technical Report No. 174. Hanover, N.H.: US Army Materiel Command, Cold Regions Research and Engineering Laboratory.

Clark, John W. 1.964. Remote Control in Hostile Environments. New Scientist 22 (389): 300–304.

Cloud, John. 2001. Imaging the World in a Barrel: CORONA and the Clandestine Convergence of the Earth Sciences. Social Studies of Science 31 (2): 231–251.

Coates, James Boyd, ed. 1962. Wound Ballistics. Washington, D.C.: Office of the Surgeon General, Department of the Army.

Cohen-Cole, Jamie. 2009. The Creative American: Cold War Salons, Social Science, and the Cure for Modern Society. Isis 100 (2): 219–262.

Cohn, Carol. 1993. Wars, Wimps, and Women: Talking Gender and Thinking War. In Gendering War Talk, edited by Miriam Cooke and Angela Woollacott. Princeton, N.J.: Prince ton University Press, 227–246.

Coll, Steve. 2014. The Unblinking Stare: The Drone War in Pakistan. New Yorker (November 17). Available online at http://www.newyorker.com/magazine/2014/11/24/unblinking-stare

Committee for the Compilation of Materials on Damage Caused by the Atomic Bombs in Hiroshima and Nagasaki. 1981. Hiroshima and Nagasaki: The Physical, Medical, and Social Effects of Atomic Bombings. Translated by Eisei Ishikawa and David L. Swain. New York: Basic Books.

Cowan, Ruth. 1983. More Work for Mother: The Ironies of House hold Technology from the Open Hearth to the Micro wave. New York: Basic Books.

Crawford, Elisabeth. 1988. Internationalism in Science as a Casualty of the First World War: Relations between German and Allied Scientists as Reflected in Nominations for the Nobel Prizes in Physics and Chemistry. Information (International Social Science Council) 27 (2): 163–201.

______. 1990. The Universe of International Science, 1880–1939. In Solomon's House Revisited: The Organization and Institutionalization of Science, edited by Tore Frängsmyr. Canton, Mass.: Science History Publications, 251–269.

Crawford, Neta C. 2000. The Passion of World Politics: Propositions on Emotion and Emotional Relationships. International Security 24 (4): 116–156.

Creager, Angela. 2013. Life Atomic: A History of Radioisotopes in Science and Medicine. Chicago: University of Chicago Press.

Creel, George. 1941. Propaganda and Morale. American Journal of Sociology 47 (3): 340–351.

Cressy, David. 2011. Saltpetre, State Security and Vexation in Early Modern England. Past & Present 212 (1): 73–111.

______. 2012. Saltpeter: The Mother of Gunpowder. Oxford: Oxford University Press.

Cushman, Gregory T. 2013. Guano and the Opening of the Pacific World: A Global Ecological History. New York: Cambridge University Press.

Daemmrich, Arthur. 2009. Synthesis by Microbes or Chemists? Pharmaceutical Research and Manufacturing in the Antibiotic Era. History and Technology 25 (3): 237–256.

DeLoughrey, Elizabeth M. 2013. The Myth of Isolates: Ecosystem Ecologies in the Nuclear Pacific. Cultural Geographies 20 (2): 167–184.

Demchak, Chris C. 2016. Cybered Ways of Warfare: The Emergent Spectrum of Democratized Predation and the Future of Cyber-Westphalia Interstate Topology. In Cyberspace: Malevolent Actors, Criminal Opportunities, and Strategic Competition, edited by Phil Williams and Dighton Fiddner. Carlisle Barracks, Penn.: United States Army War College Press, 603–640.

Dennis, Michael A. 1994. "Our First Line of Defense": Two University Laboratories in the Postwar American State. Isis 85 (3): 427–455.

______. 2015. Our Monsters, Ourselves: Reimagining the Problem of Knowledge in Cold War America. In Dreamscapes of Modernity: Sociotechnical Imaginaries and the Fabrication of Power, edited by Sheila Jasanoff and Sang-Hyun Kim. Chicago: University of Chicago Press, 56–78.

Diamond, Jared. 1997. Guns, Germs, and Steel: The Fates of Human Societies. New York: W. W. Norton.

Diamond, Marion, and Mervyn Stone. 1981. Nightingale on Quetelet. Journal of the Royal Statistical Society, Series A (General) 144 (1): 66–79.

Dill, D. B. 1959. Eugene F. DuBois, Environmental Physiologist. Science 130 (3391): 1746–1747.

Dillon, David A., and Carl F. Kaestle. 1981. Perspectives: Literacy and Mainstream Culture in American History. Language Arts 58 (2): 207–218.

Doel, Ronald E., Dieter Hoffman, and Nikolai Kremenstov. 2005. National States and International Science: A Comparative History of International Science Congresses in Hitler's Germany, Stalin's Russia, and Cold War United States. Osiris, 2nd series, vol. 20, Politics and Science in War time: Comparative International Perspectives on the Kaiser Wilhelm Institute. Chicago: University of Chicago Press, 49–76.

Dower, John W. 1986 War without Mercy: Race and Power in the Pacific War. New York: Pantheon Books.

Dunlap, Thomas R. 1978. Science as a Guide in Regulating Technology: The Case of DDT in the United States. Social Studies of Science 8 (3): 265–285.

Easlea, Brian. 1983. Fathering the Unthinkable: Masculinity, Scientists and the Nuclear Arms Race. London: Pluto Press.

Einstein, Albert, and Sigmund Freud. 1933. Why War? Dijon, France: International Institute of Intellectual Co-operation, League of Nations.

Evans, John X. 1964. Shakespeare's "Villainous Salt-Peter": The Dimensions of an Allusion. Shakespeare Quarterly 15 (4): 451–454.

Fairbanks, Charles H. 1991. The Origins of the Dreadnought Revolution: A Historiographical Essay. International History Review 13 (2): 246–272.

Farber, I. E., Harry F. Harlow, and Louis Jolyon West. 1957. Brainwashing, Conditioning, and DDD (Debility, Dependency, and Dread). Sociometry 20 (4): 271–285.

Farish, Matthew. 2013. The Lab and the Land: Overcoming the Arctic in Cold War Alaska. Isis 104 (1): 1–29.

Faust, Drew Gilpin. 2005. "The Dread Void of Uncertainty": Naming the Dead in the American Civil War. Southern Cultures 11 (2): 7–32.

Feffer, Loren Butler. 1998. Oswald Veblen and the Capitalization of American Mathematics: Raising Money for Research, 1923–1928. Isis 89 (3): 474–497.

Finkbeiner, Ann K. 2006. The JASONs: The Secret History of Science's Postwar Elite. New York: Viking.

Finnegan, Terrence. 2006. Shooting the Front: Allied Aerial Reconnaissance and Photographic Interpretation on the Western Front – World War I. Washington, D.C.: NDIC Press.

Fleck, Ludwig. 1979. Genesis and Development of a Scientific Fact. Edited by Thaddeus J. Trenn and Robert K. Merton. Translated by Frederick Bradley and Thaddeus J. Trenn from the German. Chicago: University of Chicago Press.

Fleming, Alexander. 1929. On the Antibacterial Action of Cultures of a Penicillium, with Special Reference to Their Use in the Isolation of B. Influenza. British Journal of Experimental Pathology 10 (3): 226–236.

Forman, Paul. 1973. Scientific Internationalism and the Weimar Physicists: The Ideology and Its Manipulation in Germany after World War I. Isis 64 (2): 150–180.

Freud, Sigmund. 1957. The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud: Translated from the German under the General Editorship of James Strachey, in Collaboration with Anna Freud XIV, 1914–1916. Edited and translated by James Strachey. London: Hogarth Press and the Institute of Psychoanalysis.

Frey, James W. 2009. The Indian Saltpeter Trade, the Military Revolution, and the Rise of Britain as a Global Superpower. The Historian 71 (3): 507–554.

Fulton, John F. 1948. Aviation Medicine in Its Preventive Aspects: An Historical Survey. London: Oxford University Press.

Fussell, Paul. 1981. Hiroshima: A Soldier's View: "Thank God for the Atom Bomb." New Republic 185 (8) (August 22/29): 26–30.

Galison, Peter. 2001. War against the Center. Grey Room, no. 4: 5–33.

______. 2004. Removing Knowledge. Critical Inquiry 31 (1) 229–243.

Galston, Arthur W. 1972. Science and Social Responsibility: A Case Study. Annals of the New York Academy of Sciences 196 (4): 223–235.

Gat, Azar. 1988. Machiavelli and the Decline of the Classical Notion of the Lessons of History in the Study of War. Military Affairs 52 (4): 203–205.

Gentile, Gian P. 2000. Shaping the Past Battlefield, "For the Future": The United States Strategic Bombing Survey's Evaluation of the American Air War against Japan. Journal of Military History 64 (4): 1085–1112.

Gentile, Gian Peri. 1997. Advocacy or Assessment? The United States Strategic Bombing Survey of Germany and Japan. Pacific Historical Review 66 (1): 53–79.

George, Isabel. 2012. The Most Decorated Dog in History: Sergeant Stubby. New York: HarperCollins.

Gerovitch, Slava. 2002. From Newspeak to Cyberspeak: A History of Soviet Cybernetics. Cambridge, Mass.: MIT Press, 2002.

Ghamari-Tabrizi, Sharon. 2005. The Worlds of Herman Kahn: The Intuitive Science of Thermonuclear War. Cambridge, Mass.: Harvard University Press.

Giroux, Henry, and David Purpel, eds. 1983. The Hidden Curriculum and Moral Education: Deception or Discovery? Berkeley, Calif.: McCutcheon.

Gommans, Jos. 2002. Mughal Warfare: Indian Frontiers and High Roads to Empire. London: Routledge.

Gordin, Michael. 2009. Red Cloud at Dawn: Truman, Stalin, and the End of the Atomic Monopoly. New York: Farrar, Straus, and Giroux.

______. 2015a. Five Days in August: How World War II Became a Nuclear War. Princeton, N.J.: Princeton University Press.

______. 2015b. Scientific Babel: How Science Was Done Before and After Global English. Chicago: University of Chicago Press.

Graff, Garrett M. 20217. Raven Rock: The Story of the U. S. Government's Secret Plan to Save Itself – While the Rest of Us Die. New York: Simon & Schuster.

Grier, David Alan. 2005. Dr. Veblen at Aberdeen: Mathematics, Military Applications and Mass Production. In Instrumental in War: Science, Research, and Instruments between Knowledge and the World, edited by Steven A. Walton. Boston: Brill, 263–270.

Gross, Rachel S. 2019. Layering for a Cold War: The M-1943 Combat System, Military Testing, and Clothing as Technology. Technology and Culture 60 (2): 378–408.

Grossman, David. 1995. On Killing: The Psychological Cost of Learning to Kill in War and Society. Boston: Little, Brown.

Haber, Ludwig Fritz. 1986. The Poisonous Cloud: Chemical Warfare in the First World War. London: Clarendon Press.

Hacker, Barton C. 1987. The Dragon's Tail: Radiation Safety in the Manhattan Project, 1942–1946. Berkeley: University of California Press.

______. 1994. Military Institutions, Weapons, and Social Change: Toward a New History of Military Technology. Technology and Culture 35 (4): 768–834.

______. 2008. Firearms, Horses, and Slave Soldiers: The Military History of African Slavery. Icon 14: 62–83.

Hall, Bert S. 1997. Weapons and Warfare in Renaissance Europe: Gunpowder, Technology, and Tactics. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Hall, G. Stanley. 1919. Some Relations between the War and Psychology. American Journal of Psychology 30 (2): 211–223.

Hall, R. Cargill. 2014. Reconnaissance Drones: Their First Use in the Cold War. Air Power History 61 (3): 20–27.

Hamblin, Jacob Darwin. 2005. Oceanographers and the Cold War: Disciples of Marine Science. Seattle: University of Washington Press.

Hannel, Eric. 2077. Gulf War Syndrome. In The SAGE Encyclopedia of War: Social Science Perspectives, edited by Paul Joseph. Thousand Oaks, Calif.: SAGE Publications, 760–763.

Haraway, Donna. 1988. Situated Knowledges: The Science Question in Feminism and the Privilege of Partial Perspective. Feminist Studies 14 (3): 575–599.

Harris, Henry. 1999. Howard Florey and the Development of Penicillin. Notes and Records of the Royal Society of London 53 (2): 243–252.

Harvey, E. Newton. 1948. The Mechanism of Wounding by High Velocity Missiles. Proceedings of the American Philosophical Society 92 (4): 294–304.

Hasegawa, Tsuyoshi. 2005. Racing the Enemy: Stalin, Truman, and the Surrender of Japan. Cambridge, Mass.: Belknap Press of Harvard University Press.

Hedges, John I., John R. Ertel, Paul D. Quay, Pieter M. Grootes, Jeffrey E. Richey, Allan H. Devol, George W. Farwell, Fred W. Schmidt, and Eneas Salati. 1986.

Organic Carbon-14 in the Amazon River System. Science 231 (4742): 1129–1131.

Heilbron, J. L. 2000. The Dilemmas of an Upright Man: Max Planck as Spokesman for German Science. With a new afterword. Cambridge, Mass.: Harvard University Press.

Herman, Ellen. 1995. The Romance of American Psychology: Political Culture in the Age of Experts. Berkeley: University of California Press.

Hirschberg, Lauren. 2012. Nuclear Families: (Re)producing 1950s Suburban America in the Marshall Islands. OAH Magazine of History 26 (4): 39–43.

Hobby, Gladys. 1985. Penicillin: Meeting the Challenge. New Haven, Conn.: Yale University Press.

Hochschild, Arlie. 1983. The Managed Heart: The Commercialization of Human Feelings. Berkeley: University of California Press.

Hollinger, David. 1995. Science as a Weapon in Kulturkampfe in the United States during and after World War II. Isis 86 (3): 440–454.

Holloway, David. 1994. Stalin and the Bomb: The Soviet Union and Atomic Energy, 1939–1956. New Haven, Conn.: Yale University Press.

Hopkins, George E. 1966. Bombing and the American Conscience during World War II. The Historian 28 (3): 451–473.

Hower, Ralph Merle, and Charles Orth. 1963. Managers and Scientists: Some Human Problems in Industrial Research Organizations. Boston: Division of Research, Graduate School of Business Administration, Harvard University.

Hughes, Thomas. 2004. Human-Built World: How to Think about Technology and Culture. Chicago: University of Chicago Press.

Immerwahr, Daniel. 2019. How to Hide an Empire: A History of the Greater United States. New York: Farrar, Straus & Giroux.

Inikori, J. E. 1977. The Import of Firearms into West Africa, 1759–1807: A Quantitative Analysis. Journal of African History 18 (3): 339–368.

______. 2002. Africans and the Industrial Revolution in England: A Study in International Trade and Development. Cambridge: Cambridge University Press.

Irwin, Will. 1921. The Next War: An Appeal to Common Sense. New York: E. P. Dutton & Co.

Jacobs, Robert. 2010. The Dragon's Tail: Americans Face the Atomic Age. Amherst: University of Massachusetts Press.

______. 2014. The Radiation That Makes People Invisible: A Global Hibakusha Perspective. Asia-Pacific Journal 12 (31): 1–11.

Jacobsen, Annie. 2017a. Phenomena: The Secret History of the U. S. Government's Investigations into Extrasensory Perception and Psychokinesis. New York: Little, Brown.

______. 2017b. The U. S. Military Believes People Have a Sixth Sense. Time (April 3). Available at http://time.com/472.7.5/phenomena-annie-jacobsen/

Japan Broadcasting Corporation, ed. 1981. Unforgettable Fire: Pictures Drawn by Atomic Bomb Survivors. Translated by the World Friendship Center in Hiroshima from the Japanese. New York: Pantheon Books.

Jensen, Uffa. 2014. Across Different Cultures? Emotions in Science during the Early Twentieth Century. In Science and Emotions after.945: A Transatlantic Perspective, edited by Frank Biess and Daniel M. Gross. Chicago: University of Chicago Press, 263–277.

Johnson, David. 2015. Executed at Dawn: The British Firing Squads of the First World War. Cheltenham, UK: History Press.

Johnson, David K. 2006. The Lavender Scare: The Cold War Persecution of Gays and Lesbians in the Federal Government. Chicago: University of Chicago Press.

Jones, Daniel P. 1980. American Chemists and the Geneva Protocol. Isis 71 (3): 426–440.

Jones, Edgar. 2014. Terror Weapons: The British Experience of Gas and Its Treatment in the First World War. War in History 21 (3): 355–375.

Justman, Stewart. 1994. Freud and His Nephew. Social Research 61 (2): 457–476.

Kaempf, Sebastian. 2009. Double Standards in US Warfare: Exploring the Historical Legacy of Civilian Protection and the Complex Nature of the Moral-Legal Nexus. Review of International Studies 35 (3): 651–674.

Kaestle, Carl F. 1985. The History of Literacy and the History of Readers. Review of Research in Education 12: 11–53.

Kaiser, David. 2004. The Postwar Suburbanization of American Physics. American Quarterly 56 (4): 851–888.

Kaldor, Mary. 1981. The Baroque Arsenal. New York: Hill and Wang.

Karsten, Peter. 1971. The Nature of "Influence": Roosevelt, Mahan and the Concept of Sea Power. American Quarterly 23 (4): 585–600.

Kaur, Raminder. 2013. Atomic Schizophrenia: Indian Reception of the Atom Bomb Attacks in Japan, 1945. Cultural Critique 84: 70–100.

Keefer, Chester S. 1948. Penicillin: A War time Achievement. In Advances in Military Medicine, vol. 2, edited by E. C. Andrus. Boston: Little, Brown, 717–722.

Kehrt, Christian. 2006. "Higher, Always Higher": Technology, the Military and Aviation Medicine during the Age of the Two World Wars. Endeavour 30 (4): 138–143.

Kennedy, Paul. 1988. The Influence and Limitations of Sea Power. International History

Review 10 (1): 2–17.

Kennett, Lee B. 1991. The First Air War, 1914–1918. New York: Free Press.

Kevles, Daniel J. 1971. "Into Hostile Political Camps": The Reorganization of International Science in World War I. Isis 62 (1): 47–60.

______. 1975. The Debate over Postwar Research Policy, 1942–1945: A Political Interpretation of Science: The Endless Frontier. Social Science Working Paper No. 93.

Pasadena, Calif.: California Institute of Technology, Division of the Humanities and Social Sciences. Available online at https://authors.library.caltech.edu/82789/./sswp93.pdf

______. 1977. The National Science Foundation and the Debate over Postwar Research

Policy, 1942–1945: A Political Interpretation of Science – The Endless Frontier. Isis 68 (1): 5–26.

Kirch, Patrick V. 2015. Ward H. Goodenough, 1919–2013: A Biographical Memoir. Washington D. C.: National Academy of Sciences.

Kirsch, Scott. 2005. Proving Grounds: Project Plowshare and the Unrealized Dream of Nuclear Earthmoving. New Brunswick, N.J.: Rutgers University Press.

Kleinschmidt, Harald. 1999. Using the Gun: Manual Drill and the Proliferation of Portable Firearms. Journal of Military History 63 (3): 601–630.

Koelle, George B. 1995. Carl Frederic Schmidt: July 29, 1893– April 4, 1988. In Bibliographic Memoirs, vol. 68, National Academy of Sciences. Washington, D.C.: National Academies Press.

Kreshel, Peggy J. 1990. John B. Watson at J. Walter Thompson: The Legitimation of "Science" in Advertising. Journal of Advertising 19 (2): 49–59.

Krige, John. 2006. American Hegemony and the Postwar Reconstruction of Science in Europe. Cambridge, Mass.: MIT Press.

Krige, John, and Kai-Henrik Barth, eds. 2006. Global Power Knowledge: Science and Technology in International Affairs. Osiris, 2nd series, vol. 21, Historical Perspectives on Science, Technology, and International Affairs. Chicago: University of Chicago Press.

Kuchinskaya, Olga. 2013. Twice Invisible: Formal Representations of Radiation Danger. Social Studies of Science 43 (1): 78–96.

Kuhn, Thomas. 1962. The Structure of Scientific Revolutions. Chicago: University of Chicago Press.

LaFeber, Walter. 1962. A Note on the "Mercantilistic Imperialism" of Alfred Thayer Mahan. Mississippi Valley Historical Review 48 (4): 674–685.

Landers, Timothy, Bevin Cohen, Thomas E. Wittum, and Elaine L. Larson. 2012. A Review of Antibiotic Use in Food Animals: Perspective, Policy, and Potential. Public Health Reports (1974–) 127 (1): 4–22.

Lang, Serge. 1971. The DoD, Government and Universities. In The Social Responsibility of the Scientist, edited by Martin Brown. London: Collier-MacMillan, 51–79.

Lappé, Marc. 1990. Ethics in Biological Warfare Research. In Preventing a Biological Arms Race, edited by Susan Wright. Cambridge, Mass.: MIT Press, 78–99.

Lazier, Benjamin. 2011. Earthrise; or, the Globalization of the World Picture. American Historical Review 116 (3): 602–630.

Leake, Chauncey D. 1960. Eloge: John Farquhar Fulton, 1899–1960. Isis 5. (4): 486, 560–562.

Lemov, Rebecca. 2011. Brainwashing's Avatar: The Curious Career of Dr. Ewen Cameron. Grey Room, no. 45: 61–87.

Liebenau, Jonathan. 1987. The British Success with Penicillin. Social Studies of Science 17 (1): 69–86.

Lifton, Robert Jay. 1961. Thought Reform and the Psychology of Totalism: A Study of «Brainwashing» in China. New York: W. W. Norton.

______. 1963. Psychological Effects of the Atomic Bomb in Hiroshima: The Theme of Death. Daedalus 92 (3): 462–497.

______. 1968. Death in Life: Survivors of Hiroshima. New York: Random House.

Lindee, M. Susan. 1994. Suffering Made Real: American Science and the Survivors at Hiroshima. Chicago: University of Chicago Press.

Lindee, Susan. 2011. Experimental Wounds: Science and Violence in Mid-Century America. Journal of Law, Medicine & Ethics 39 (1): 8–20.

______. 2016. Survivors and Scientists: Hiroshima, Fukushima, and the Radiation Effects Research Foundation, 1975–2014. Social Studies of Science 46 (2): 184–209.

Lorge, Peter Allan. 2008. The Asian Military Revolution: From Gunpowder to the Bomb. Cambridge: Cambridge University Press.

Loughran, Tracey. 2012. Shell Shock, Trauma, and the First World War: The Making of a Diagnosis and Its Histories. Journal of the History of Medicine and Allied Sciences 67 (1): 94–119.

Macfarlane, Allison. 2003. Under lying Yucca Mountain: The Interplay of Geology and Policy in Nuclear Waste Disposal. Social Studies of Science 33 (5): 783–807.

Mackowski, Maura Phillips. 2006. Testing the Limits: Aviation Medicine and the Origins of Manned Space Flight. College Station: Texas A&M University Press.

Mahan, A. T. 1890. The Influence of Sea Power upon History, 1660–1783. Boston: Little, Brown. Available via Project Gutenberg at https://www.gutenberg.org/ebooks/.3529

Makhijani, Arjun, and Stephen I. Schwartz. 1998. Victims of the Bomb. In Atomic Audit: The Costs and Consequences of U. S. Nuclear Weapons Since 1940, edited by Stephen I. Schwartz. Washington, D.C.: Brookings Institution Press, 395–431.

Malloy, Sean L. 2008. Atomic Tragedy: Henry L. Stimson and the Decision to Use the Bomb against Japan. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Malone, Patrick M. 2000. The Skulking Way of War: Technology and Tactics among the New England Indians. 1st paperback edition. Lanham, Md.: Madison Books.

Marshall, S. L. A. 1947. Men against Fire: The Problem of Battle Command in Future War. Washington, D.C.: Infantry Journal.

Masco, Joseph. 2004. Mutant Ecologies: Radioactive Life in Post – Cold War New Mexico. Cultural Anthropology 19 (4): 517–550.

______. 2008. "Survival Is Your Business": Engineering Ruins and Affect in Nuclear America. Cultural Anthropology 23 (2): 361–398.

Mauskopf, Seymour H. 1988. Gunpowder and the Chemical Revolution. Osiris 4, The Chemical Revolution: Essays in Reinterpretation: 93–118.

______. 1995. Lavoisier and the Improvement of Gunpowder Production. Revue d'histoire des sciences 48 (1/2): 95–121.

______. 1999. "From an Instrument of War to an Instrument of the Laboratory: The Affinities Certainly Do Not Change": Chemists and the Development of Munitions, 1785–1885. Bulletin of the History of Chemistry 24: 1–14.

McNeill, John, and Corinna Unger, eds. 2010. Environmental Histories of the Cold War. New York: Cambridge University Press.

McNeill, William H. 1982. The Pursuit of Power: Technology, Armed Force, and Society since A.D. 1000. Chicago: University of Chicago Press.

______. 1995. Keeping Together in Time: Dance and Drill in Human History. Cambridge, Mass.: Harvard University Press.

Merelman, Richard M. 1981. Harold D. Lasswell's Political World: Weak Tea for Hard Times. British Journal of Political Science 11 (4): 471–497.

Milgram, Stanley. 1963. Behavioral Study of Obedience. Journal of Abnormal and Social Psychology 67: 371–378.

Miller, George A. 1967. Professionals in Bureaucracy: Alienation among Industrial Scientists and Engineers. American Sociological Review 32 (5): 755–768.

Millstone, Erik. 2012. Obituary: Dr Brian Easlea. Bulletin, University of Sussex (December 7). Available online at http://www.sussex.ac.uk/internal/bulletin/staff/2012–13/071212/brianeaslea

Mindell, David A. 1995. "The Clangor of That Blacksmith's Fray": Technology, War, and Experience aboard the USS Monitor. Technology and Culture 36 (2): 242–270.

______. 2000. War, Technology, and Experience aboard the USS Monitor. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Mitchell, M. X. 2016. Test Cases: Reconfiguring American Law, Technoscience, and Democracy in the Nuclear Pacific. (Unpublished doctoral dissertation.) University of Pennsylvania, Philadelphia.

Mitchell, William. 1930. Skyways: A Book on Modern Aeronautics. London: J. B. Lippincott.

Miyamoto, Yuki. 2005. Rebirth in the Pure Land or God's Sacrificial Lambs? Religious Interpretations of the Atomic Bombings in Hiroshima and Nagasaki. Japanese Journal of Religious Studies 32 (1): 131–159.

Møller, A. P., and T. A. Mousseau. 2015. Biological Indicators of Ionizing Radiation in Nature. In Environmental Indicators, edited by R. H. Armon and O. Hanninen. Netherlands: Springer, 871–881.

Moore, Kelly. 2008. Disrupting Science: Social Movements, American Scientists and the Politics of the Military, 1947–1975. Prince ton, N.J.: Princeton University Press.

Moreno, Jonathan D. 2006. Mind Wars: Brain Research and National Defense. New York: Dana Press.

Müller, Simone M. 2016. "Cut Holes and Sink 'em": Chemical Weapons Disposal and Cold War History as a History of Risk. Historical Social Research / Historische Sozialforschung 41 (1 (155, Risk as an Analytical Category: Selected Studies in the Social History of the Twentieth Century)): 263–284.

Nader, Laura. 1997. The Phantom Factor: Impact of the Cold War on Anthropology. In The Cold War and the University: Toward an Intellectual History of the Postwar Years, edited by Noam Chomsky. New York: New Press, 107–146.

Navy Research Section. 1950. A Catalog of OSRD Reports. Washington, D.C.: Library of Congress.

Nayar, Sheila J. 2017. Arms or the Man I: Gunpowder Technology and the Early Modern Romance. Studies in Philology 114 (3): 517–560.

Nelkin, Dorothy. 1972. The University and Military Research: Moral Politics at MIT. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Nelson, Bryce. 1969. Salvador Luria Excluded by HEW. Science 166 (3904): 487.

Neushul, Peter. 1993. Science, Government, and the Mass Production of Penicillin. Journal of the History of Medicine and Allied Sciences 48 (4): 371–395.

Newman, Robert P. 1998. Hiroshima and the Trashing of Henry Stimson. New England Quarterly 71 (1): 5–32.

Newman, Stanley. 1967. "Morris Swadesh." Language 43 (4): 948–957.

Nicholson, Ian. 2011. "Shocking" Masculinity: Stanley Milgram, "Obedience to Authority," and the "Crisis of Manhood" in Cold War America. Isis 102 (2): 238–268.

Nickles, David Paull. 2003. Under the Wire: How the Telegraph Changed Diplomacy. Cambridge, Mass.: Harvard University Press.

Nielsen, Kristian H., Henry Nielsen, and Janet Martin-Nielsen. 2014. City under the Ice: The Closed World of Camp Century in Cold War Culture. Science as Culture 23 (4): 443–464.

Nixon, Rob. 2011. Slow Violence and the Environmentalism of the Poor. Cambridge,

Mass.: Harvard University Press.

Noyes, W. A., Jr., ed. 1948. Chemistry: A History of the Chemical Components of the National Defense Research Committee, 1940–1946. Science in World War II, Office of Scientific Research & Development. Boston: Little, Brown.

O'Connell, Robert L. 1993. Sacred Vessels: The Cult of the Battleship and the Rise of the U. S. Navy. New York: Oxford University Press.

Office of Technical Services, Bibliographic and Reference Division. 1947. Bibliography and Index of Declassified Reports Having OSRD Numbers. Washington D. C.: Library of Congress.

Oreskes, Naomi. 2019. Why Trust Science? Why the Social Nature of Science Makes It Trustworthy. Edited by Stephen Macedo. Princeton: Princeton University Press.

Oreskes, Naomi, and John Krige, eds. 2014. Science and Technology in the Global Cold War. Cambridge, Mass.: MIT Press.

Orth, Charles D., Joseph C. Bailey, and Francis W. Wolek. 1965. Administering Research and Development: The Behaviour of Scientists and Engineers in Organizations. London, Tavistock Publications.

Owens, Larry. 1994. The Counterproductive Management of Science in the Second World War: Vannevar Bush and the Office of Scientific Research and Development. Business History Review 68 (4): 515–576.

______. 2004. The Cat and the Bullet: A Ballistic Fable. Massachusetts Review 45 (1): 178–190.

Paret, Peter. 2004. From Ideal to Ambiguity: Johannes von Müller, Clausewitz, and the People in Arms. Journal of the History of Ideas 65 (1): 101–111.

______. 2007. Clausewitz and the State: The Man, His Theories, and His Times. Princeton, N.J.: Prince ton University Press.

______. 2015. Clausewitz in His Time: Essays in the Cultural and Intellectual History of Thinking about War. New York: Berghahn Books.

Parker, Geoffrey. 1996. The Military Revolution: Military Innovation and the Rise of the West, 1500–1800. 2nd edition. New York: Cambridge University Press.

______. 2007. The Limits to Revolutions in Military Affairs: Maurice of Nassau, the Battle of Nieuwpoort (1600), and the Legacy. Journal of Military History 71 (2): 331–372.

Pearson, Chris, Peter A. Coates, and Tim Cole, eds. 2010. Militarized Landscapes: From Gettysburg to Salisbury Plain. London: Continuum UK.

Perkins, John H. 1978. Reshaping Technology in War time: The Effect of Military Goals on Entomological Research and Insect-Control Practices. Technology and Culture 19 (2): 169–186.

Perrin, Noel. 1979. Giving Up the Gun: Japan's Reversion to the Sword, 1543–1879. Boston: D. R. Godine.

Poole, Robert K. 2008. Earthrise: How Man First Saw the Earth. New Haven, Conn.: Yale University Press.

Porter, Roy. 1982. Review: Witch-Hunting, Magic, and the New Philosophy, an Introduction to Debates of the Scientific Revolution 1450–1750, by Brian Easlea. Social History 7 (1): 85–87.

Pribilsky, Jason. 2009. Development and the "Indian Problem" in the Cold War Andes: "Indigenismo," Science, and Modernization in the Making of the Cornell-Peru Project at Vicos. Diplomatic History 33 (3): 405–426.

Price, David H. 2004. Threatening Anthropology: McCarthyism and the FBI's Surveillance of Activist Anthropologists. Durham, N.C.: Duke University Press.

______. 2008. Anthropological Intelligence: The Deployment and Neglect of American Anthropology in the Second World War. Durham, N.C.: Duke University Press.

Price, Richard M. 1997. The Chemical Weapons Taboo. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Probstein, Ronald F. 1969. Reconversion and Non-Military Research Opportunities. Astronautics and Aeronautics (October): 50–56.

Prokosch, Eric. 1995. The Technology of Killing: A Military and Political History of Antipersonnel Weapons. London: Zed Books.

Quinn, Susan. 1995. Marie Curie: A Life. New York: Simon & Schuster.

Ralston, David B. 1990. Importing the European Army: The Introduction of European Military Techniques and Institutions in the Extra-European World, 1600–1914. Chicago: University of Chicago Press.

Rasmussen, Nicolas. 2001. Plant Hormones in War and Peace: Science, Industry, and Government in the Development of Herbicides in 1940s America. Isis 92 (2): 291–316.

Rees, Mina. 1982. The Computing Program of the Office of Naval Research, 1946–1953. Annals of the History of Computing 4 (2): 102–120.

Relyea, Harold C. 1994. Silencing Science: National Security Controls and Scientific Communication. Norwood, N.J.: Ablex.

Richards, W. A. 1980. The Import of Firearms into West Africa in the Eighteenth Century. Journal of African History 21 (1): 43–59.

Rilke, Rainer Maria. 1947. Letters of Rainer Maria Rilke. Vol. 2, 1910–1926. Translated by Jane Bannard Greene and M. D. Herter Norton from the German. New York: W. W. Norton.

Roberts, Michael. 1956. The Military Revolution: An Inaugural Lecture Delivered before the Queen's University of Belfast. Belfast: Boyd.

Rohde, Joy. 2009. Gray Matters: Social Scientists, Military Patronage, and Democracy in the Cold War. Journal of American History 96 (June): 99–122.

______. 2013. Armed with Expertise: The Militarization of American Social Research during the Cold War. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Rossiter, Margaret W. 1995. Women Scientists in America: Before Affirmative Action, 1940–1972. Baltimore: John Hopkins University Press.

______. 2012. Women Scientists in America: More Struggles and Strategies since 1972. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Rowland, D., and L. R. Speight. 2007. Surveying the Spectrum of Human Behaviour in Front Line Combat. Military Operations Research 12 (4): 47–60.

Rubinson, Paul. 2016. Redefining Science: Scientists, the National Security State, and Nuclear Weapons in Cold War America. Amherst: University of Massachusetts Press.

Russell, Edmund. 1999. The Strange Career of DDT: Experts, Federal Capacity, and Environmentalism in World War II. Technology and Culture 40 (4): 770–796.

______. 2001. War and Nature: Fighting Humans and Insects with Chemicals from World War I to Silent Spring. Cambridge: Cambridge University Press.

Russell, Edmund P. 1996. Speaking of Annihilation: Mobilizing for War against Human and Insect Enemies, 1914–1945. Journal of American History 82 (4): 1505–1529.

Russell, I. Willis. 1946. Among the New Words. American Speech 21 (4): 295–300.

Sachse, Carola, and Mark Walker, eds. 2005. Politics and Science in War time: Comparative International Perspectives on the Kaiser Wilhelm Institute. Osiris, 2nd series, vol. 20. Chicago: University of Chicago Press.

Santos, Ricardo Ventura, Susan Lindee, and Vanderlei Sebastião de Souza. 2014. Varieties of the Primitive: Human Biological Diversity Studies in Cold War Brazil (1962–1970). American Anthropologist 116 (4): 723–735.

Scarry, Elaine. 1985. The Body in Pain: The Making and Unmaking of the World. Oxford: Oxford University Press.

Schevitz, Jeffrey M. 1979. The Weaponsmakers: Personal and Professional Crisis during the Vietnam War. Cambridge, Mass.: Schenkman.

Schmidt, Carl. 1943. Some Physiological Problems of Aviation. Transactions & Studies of the College of Physicians of Philadelphia 11: 57–64.

Schultz, Timothy P. 201.8. The Problems with Pilots: How Physicians, Engineers, and Airpower Enthusiasts Redefined Flight. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Schwartz, Carl Leon. 1995, July 19. Interview by Patrick Catt [tape recording]. Oral History Interviews. Niels Bohr Library & Archives. American Institute of Physics, College Park, Maryland. Available online at http:/www.aip.org/history-programs/niels-bohr-library/oral-histories/59.3

Schwartz, Charles. 1971. A Physicist on Professional Organization. In The Social Responsibility of the Scientist, edited by Martin Brown. London: Collier-MacMillan, 17–34.

______. 1996. Political Structuring of the Institutions of Science. In Naked Science: Anthropological Inquiry into Boundaries, Power, and Knowledge, edited by Laura Nader. New York: Routledge, 148–159.

Schwartz, Stephen I., ed. 1998. Atomic Audit: The Costs and Consequences of U. S. Nuclear Weapons Since 1940. Washington, D.C.: Brookings Institution Press.

Scott, James. 1988. Seeing Like a State: How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed. New Haven, Conn.: Yale University Press.

Scott, Wilbur J. 1988. Competing Paradigms in the Assessment of Latent Disorders: The Case of Agent Orange. Social Problems 35 (2): 145–161.

Selcer, Perrin. 2008. Standardizing Wounds: Alexis Carrel and the Scientific Management of Life in the First World War. British Journal for the History of Science 41 (1): 73–.07.

Shell, Hanna Rose. 2012. Hide and Seek: Camouflage, Photography, and the Media of Reconnaissance. New York: Zone Books.

Shephard, Ben. 2000. A War of Nerves: Soldiers and Psychiatrists, 1914–1994. London: Jonathan Cape.

Sherwin, Martin J. 1975. A World Destroyed: The Atomic Bomb and the Grand Alliance. New York: Alfred A. Knopf.

Siegfried, Tom. 2011. Atomic Anatomy: A Century Ago, Ernest Rutherford Inaugurated the Nuclear Age. Science News 179 (10) (May 7): 30–32.

Silverman, David J. 2016. Thundersticks: Firearms and the Violent Transformation of Native America. Cambridge, Mass.: Harvard University Press.

Sime, Ruth Lewin. 1996. Meitner, Frisch Got to Fission Theory First – The Rest Found It in Nature. Physics Today 49 (7): 92.

______. 2012. The Politics of Forgetting: Otto Hahn and the German Nuclear-Fission Project in World War II. Physics in Perspective 14 (1): 59–94.

Simpson, Christopher. 1996. Science of Coercion: Communication Research and Psychological Warfare, 1945–1960. Oxford: Oxford University Press.

Singer, P. W. 2009. Robots at War: The New Battlefield. The Wilson Quarterly 33 (1): 30–48.

______. 2010. Wired for War: The Robotics Revolution and Conflict in the Twenty-first Century. New York: Penguin Books.

Small, Hugh. 1998. Florence Nightingale: Avenging Angel. New York: St. Martin's Press.

Solovey, Mark. 2013. Shaky Foundations: The Politics-Patronage-Social Science Nexus in Cold War America. New Brunswick, N.J.: Rutgers University Press.

Solovey, Mark, and Hamilton Cravens. 2012. Cold War Social Science: Knowledge Production, Liberal Democracy, and Human Nature. New York: Palgrave Macmillan.

Spencer, Brett. 2014. Rise of the Shadow Libraries: America's Quest to Save Its Information and Culture from Nuclear Destruction during the Cold War. Information & Culture 49 (2): 145–176.

Spiller, Roger. 2006. Military History and Its Fictions. Journal of Military History 70 (4): 1081–1097.

Stacy, Ian. 2010. Roads to Ruin on the Atomic Frontier: Environmental Decision Making at the Hanford Nuclear Reservation, 1942–1952. Environmental History 15 (3): 415–448.

Stanley, Matthew. 2003. "An Expedition to Heal the Wounds of War": The 1919 Eclipse and Eddington as Quaker Adventurer. Isis 94 (1): 57–89.

Stark, Laura. 2016. The Unintended Ethics of Henry K Beecher. The Lancet 387 (10036): 2374–2375.

Stellman, Jeanne Mager, Steven D. Stellman, Richard Christian, Tracy Weber, and Carrie Tomasallo. 2003. The Extent and Patterns of Usage of Agent Orange and Other Herbicides in Vietnam. Nature 422 (17): 681–687.

Stewart, Irvin. 1948. Organizing Scientific Research for War: The Administrative History of the Office of Scientific Research and Development. Boston: Little, Brown.

Stichekbaut, Birger, and Piet Chielens. 2013. The Great War Seen from the Air in Flanders Fields, 1914–1918. Brussels: Mercatorfonds.

Stimson, Henry L. 1947. The Decision to Use the Atomic Bomb. Harper's Magazine (February): 97–107.

Strachan, Hew. 2006. Training, Morale, and Modern War. Journal of Contemporary History 41 (2): 211–227.

Sumida, Jon Tetsuro. 1997. Inventing Grand Strategy and Teaching Command: The Classic Works of Alfred Thayer Mahan Reconsidered. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Swann, John Patrick. 1983. The Search for Synthetic Penicillin during World War II. British Journal for the History of Science 16 (2): 154–190.

Swartz, Louis H. 1998. Michael Polanyi and the Sociology of a Free Society. American Sociologist 29 (1): 59–70.

Szabo, Jason. 2002. Seeing Is Believing? The Form and Substance of French Medical Debates over Lourdes. Bulletin of the History of Medicine 76 (2): 199–230.

Teller, Edward, and Judith Shoolery. 2001. Memoirs: A Twentieth-Century Journey in Science and Politics. Cambridge, Mass.: Perseus Publishing.

Travers, Timothy. 1987. The Killing Ground: The British Army, the Western Front, and the Emergence of Modern Warfare, 1900–1918. London: Allen & Unwin.

Tye, Larry. 1998. The Father of Spin: Edward L. Bernays & the Birth of Public Relations. New York: Crown.

US Strategic Bombing Survey. 1946a. The Effects of Atomic Bombs on Hiroshima and Nagasaki. Washington, D.C.: US Government Printing Office.

US Strategic Bombing Survey. 1946b. Japan's Struggle to End the War. Washington, D.C.: US Government Printing Office.

US Strategic Bombing Survey. 1946c. Summary Report (Pacific War). Washington, D.C.: US Government Printing Office.

US Strategic Bombing Survey. 1947. Index to Records of the United Stated Strategic Bombing Survey. June. http://www.ibiblio.org/hyperwar/NHC/NewPDFs/USAAF/United%20States%20Strategic%20Bombing%20Survey/USSBS%20Index%20to%20Records.pdf

Van Keuren, David K. 1992. Science, Progressivism, and Military Preparedness: The Case of the Naval Research Laboratory, 1915–1923. Technology and Culture 33 (4): 710–736.

______. 2001. Cold War Science in Black and White: U. S. Intelligence Gathering and its Scientific Cover at the Naval Research Laboratory, 1948–1962. Social Studies of Science 31 (2): 207–229.

Vanderbilt, Tom. 2002. Survival City: Adventures among the Ruins of Atomic America. New York: Princeton Architectural Press.

Veys, Lucy. 2013. Joseph Rotblat: Moral Dilemmas and the Manhattan Project. Physics in Perspective 15 (4): 451–469.

Walker, J. Samuel. 1996. The Decision to Use the Bomb: A Historiographical Update. In Hiroshima in History and Memory, edited by Michael J. Hogan. Cambridge: Cambridge University Press, 11–37.

______. 2009. The Road to Yucca Mountain: The Development of Radioactive Waste Policy in the United States. Berkeley: University of California Press.

Walter Reed Army Institute of Research. 1955. Battle Casualties in Korea: Studies of the Surgical Research Team. Vol. 1, The Systemic Response to Injury. Washington, D.C.: Walter Reed Army Medical Center.

Wang, Jessica. 1992. Science, Security, and the Cold War: The Case of E. U. Condon. Isis 83 (2): 238–269.

______. 2012. Physics, Emotion, and the Scientific Self: Merle Tuve's Cold War. Historical Studies in the Natural Sciences 42 (5): 341–388.

Watson, John B. 1924. Behaviorism. New York: W. W. Norton.

Webster, S. C., M. E. Byrne, S. L. Lance, C. N. Love, T. G. Hinton, D. Shamovich, and J. C. Beasley. 2016. Where the Wild Things Are: Influence of Radiation on the Distribution of Four Mammalian Species within the Chernobyl Exclusion Zone. Frontiers in Ecology and the Environment 14 (4): 185–190.

Wessely, Simon. 2006. Twentieth-Century Theories on Combat Motivation and Breakdown. Journal of Contemporary History 41 (2): 269–286.

West, S. S. 1960. The Ideology of Academic Scientists. IRE Transactions on Engineering Management EM-7 (2): 54–62.

Westwick, P. J. 2003. The National Labs: Science in an American System, 1947–1974. Cambridge, Mass.: Harvard University Press.

Wiener, Jon. 2012. The Graceland of Cold War Tourism: The Greenbrier Bunker. Dissent 59 (3): 66–69.

Williams, Keith. 2008. Reappraising Florence Nightingale. British Medical Journal 337 (7684): 1461–1463.

Willis, Kirk. 1997. "God and the Atom": British Churchmen and the Challenge of Nuclear Power 1945–1950. Albion: A Quarterly Journal Concerned with British Studies 29 (3): 422–457.

Winkler, Jonathan Reed. 2015. Telecommunications in World War I. Proceedings of the American Philosophical Society 159 (2): 162–168.

Winter, Jay. 2006. Remembering War: The Great War between Memory and History in the 20th Century. New Haven, Conn.: Yale University Press.

Wolfe, Audra. 2013. Competing with the Soviets: Science, Technology, and the State in Cold War America. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

______. 2018. Freedom's Laboratory: The Cold War Struggle for the Soul of Science. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Woodworth, Robert S. 1959. John Broadus Watson: 1878–1958. American Journal of Psychology 72 (2): 301–310.

Wright, Pearce. 2004. Obituary: Norman George Heatley. The Lancet 363 (February 7): 495.

Yavenditti, Michael. 1974. The American People and the Use of Atomic Bombs on Japan: The 1940s. The Historian 36 (2): 224–247.

Zachary, G. Pascal. 1997. Endless Frontier: Vannevar Bush, Engineer of the American Century. New York: Free Press.

Zilboorg, Gregory. 1938. Propaganda from Within. Annals of the American Academy of Political and Social Science 198: 116–123.

Zweiback, Adam J. 1998. The 21 "Turncoat GIs": Nonrepatriations and the Political Culture of the Korean War. The Historian 60 (2): 345–362.

Zwigenberg, Ran. 2014. Hiroshima: The Origins of Global Memory Culture. Cambridge: Cambridge University Press.

Zworykin, Vladamir K. (1934) 1946. Flying Torpedo with an Electric Eye. In Television, vol. 4, edited by Arthur F. Van Dyck, Edward T. Dickey, and George M. K. Baker. Princeton, N.J.: RCA Review, 293–302.

Благодарности

Каждый ученый знает, что, работая над подобным проектом, оказываешься обязанным очень многим людям.

Я начну с сотен студентов Пенсильванского университета, слушателей моего курса «Наука, технология и война», который читаю много лет. Они задавали мне острые и сложные вопросы и заставили меня задуматься о знании и насилии. Стараясь помочь им разобраться в некоторых проблемах, я очень многое узнала. Они были добровольными испытуемыми в моих попытках осмыслить эти материалы, терпеливо слушали мои подчас запутанные лекции, интересовались серьезными вопросами. Преподавание – восхитительная привилегия. Это почтенная и эффективная возможность распорядиться своей судьбой. Я смотрела на эту книгу глазами своих студентов.

Я также чрезвычайно признательна своим коллегам по Пенсильванскому университету, сохраняющим дух преданности науке, который постоянно подпитывает меня. Роберт Ароновиц, Дэвид Барнс, Этьен Бенсон, Стефани Дик, Себастьян Джил-Риано, Харун Кучук, Бет Линкер, Рама Маккей, Джонатан Морено, Проджит Мухарджи и Хайди Воскул дарили мне радость, помогали узнавать новое, делились своими ланчами и обедами (и разделяли со мной скуку факультетских собраний) и в целом поддерживали мою работу. Я считаю удачей, что выдающийся факультет истории и социологии науки Пенсильванского университета – мой профессиональный дом.

Мои аспиранты – работы многих из них цитируются в этой книге – также оказали мне значимую поддержку. Джон Терино читал и критически оценивал рукопись; Мэри Митчелл помогла мне обосновать самые важные аргументы. Кейт Дорш превратила беспорядочный массив источников в стройный список ссылок. Я многому научилась, работая с замечательными учеными, которые присоединились к нашей программе и решили сотрудничать со мной. Это в том числе Джоанна Радин, Мэри Митчелл, Розанна Дент, Кейт Дорш, Бритт Шилдс, Сумико Хатакэяма, Катя Бабинцева, Джой Роде, Перрин Селкер, Остин Купер, Энди Хоган, Саманта Мука, Джейсон Оукс, Кристофер Уитни, Джессика Мартуччи, Роджер Тернер, Энди Джонсон, Пол Бернетт и Хлоя Силверман. Одра Вольф, учившаяся у меня очень давно, очень помогла мне с критической оценкой рукописи.

Я в большом долгу перед многими учеными, которые внесли вклад в мое исследование, в том числе перед Джессикой Ванг, Джоном Крайджом, Келли Мур, Сарой Бриджер, Уорвиком Андерсоном, Анжелой Кригер, Иэном Берни, Чарльзом Розенбергом, Хансом Полсом, Моррисом Лоу, Полом Форманом, Джоном Терино, Бетти Смоковитис, Мириам Соломон, Стивеном Файерманом, Марти Шервином, Жизель Матеос, Эдной Суарез, Элисон Крафт, Еленой Ароновой, Майклом Гордином, Джоанной Радин и Марией Хесус Сантесмасес.

Сантьяго Перальто Рамос помог мне с иллюстрациями и разрешениями на их публикацию. Мой сын Грант Скакун, профессиональный редактор, внимательно прочел всю рукопись и отметил много моментов, позволивших сделать текст более ясным.

Я благодарна за обратную связь участникам семинаров и конференций, на которых исследовались эти идеи, в том числе в Университете Пердью, Манчестерском университете, Йельском университете, на конференции Dark Matters в Барселоне в 2013 году, в Массачусетском университете, Хиросимском университете, Университете Насьональ Аутонома де Мексика (UNAM) в Мехико, в Высшем университете перспективных исследований Сокендай в Хаяме, Япония, в Университете Кобэ, в Наньянском технологическом университете в Сингапуре, в Японском обществе содействия развитию науки, технологии и общества, в Университете Джонса Хопкинса и в Сиднейском университете.

Я в неоплатном долгу перед Мириам Соломон и Аннетт Ларю, моими любимыми сестрами Маргерит и Лорен Линди, братьями Майклом, Гербертом и Чарльзом Линди и дорогими друзьями Джорджем Гертоном, Карен-Сью Тауссиг, Марией Санчес Смит, Бетти Смоковитис, Скоттом Гилбертом, Джин-Мари Нили, Амирой Соломон, Ив Траут Рауэлл, Джессикой Гетсон, Пэт Пеллерин, Сэлли Сайлер и Имоджен Уоррен. Друзья и близкие смеялись над моими шутками, вытаскивали меня из дома понаблюдать за птицами или в поход и терпели бесконечные разговоры о насилии.

Я благодарна своим сыновьям Гранту Скакуну и Трэвису Скакуну. Грант помог мне с редактированием, Трэвис заезжал приготовить восхитительную жареную картошку или спагетти в соусе.

Сотрудники редакционного и выпускающего отделов Harvard University Press были конструктивными участниками всего процесса. Дженис Одет, увлеченный редактор, терпеливо работала со мной на всем протяжении сложного этапа доведения книги до ума. Дженис читала каждую страницу и оставляла подстрочные комментарии, благодаря которым итоговый вариант текста стал несравненно лучше. Четыре анонимных рецензента подбодрили и поправили меня. Эмеральд Дженсен-Робертс помогла мне справиться с получением разрешений на публикацию иллюстраций.

Я должна выразить благодарность еще одному человеку.

Под конец работы над этим проектом я наткнулась на истрепанный старый экземпляр опубликованного в 1972 году исследования Дороти Нелкин «Университет и военные исследования: Нравственная политика МТИ». Честно говоря, эта книга случайно оказалась в моем подвале среди чтива, что я когда-то брала в дорогу. Я ее не искала. Просто наткнулась на нее, стала читать – и она сразу меня захватила.

Это была третья книга из серии о науке и технологии в их пересечении с нуждами, противоречиями и ограничениями общества. У Нелкин книга была пятой – после двух о труде мигрантов, а также «Атомной энергии и ее критиках» (о проблеме озера Кайюга) и «Политики инноваций в жилищной сфере».

Читая книгу Нелкин о МТИ как раз в то время, когда я завершала этот проект, я осознала ее колоссальное и непреходящее влияние на мой образ мысли. Дот, как мы ее называли, была моей советчицей, наставницей, соавтором и другом. Я познакомилась с ней намного позже 1972 года, когда вышла в свет книга, и мы ни разу ее не обсуждали. Между тем в ней она рассмотрела многие темы, интересовавшие меня, и цель написания моего нынешнего труда. Я шла по ее следам, не вполне осознавая это.

Дот умерла от рака весной 2003 года. Пустоту, оставшуюся после нее в нашем сообществе, ничто не заполнит.

Я посвящаю эту книгу ей.

Сноски

1

Подтверждений этому факту нет. Первые женщины-танкисты появились в нашей стране только в период Великой Отечественной войны. – Прим. науч. ред.

2

Harvey, 1948; Owens, 2004.

3

Hughes, 2004; Cowan, 1983; Alder, 1997.

4

Malone, 2000. R. M. Price, 1007.

5

Я использую понятие «законные участники» с подачи Джеймса Скотта, который применил его в своем исследовании «Точка зрения государства». Оно позволяет подчеркнуть, что одни аспекты социальной и политической жизни становятся видимыми и попадающими в повестку дня, а другие игнорируются или кажутся неактуальными. J.P. Scott, 1988.

6

Forman, 1973.

7

Zachary, 1997; Owens, 1994; Kevles, 1975.

8

Bousquet, 2009; Van Keuren, 1992, 2001; Rees, 1982.

9

См.: Westwick, 2003.

10

Dennis, 2015.

11

Rohde, 2009; Moore, 2008; Bridger, 2015.

12

Dennis, 1994; увлекательный социологический обзор одного из первых споров см.: в Nelkin, 1972.

13

Relyea, 1994.

14

Hollinger, 1995, 442.

15

Swartz, 1998.

16

Все в: Hollinger, 1995, 442–446.

17

Beecher, 1955.

18

Lindee, 1994.

19

Haraway, 1988, 579, 583.

20

Работа Питера Парета помогает нам понять Клаузевица при жизни и то, как высказанные им идеи воспринимались в мире после его смерти. См.: Paret, 2004, 2007 и 2015.

21

Paret, 2007, 9.

22

О влиянии Марии на текст см.: Bellinger 2015.

23

Ghamari-Tabrizi, 2005.

24

Kaldor, 1981.

25

В особенности см. эссе в: Krige and Barth, 2006.

26

Galison, 2004, 237.

27

Другие ученые, в том числе Bousquet (2009) и Hacker (1994), в значительной мере изложили главное.

28

Scwartz, 1998.

29

Lorge, 2008.

30

См.: Roberts, 1956, и, в менее явной форме, McNeill, 1982, и Parker, 1996.

31

См.: Evans, 1964.

32

Gat, 1988; также Cassidy, 2003.

33

McNeil, 1982; B.S. Hall, 1997.

34

См.: Buchanan, 2008, о важности угля.

35

Cressy, 2011, 2012; также Frey, 2009.

36

Frey, 2009.

37

Cushman, 2013.

38

История о том, как химики занялись производством оружейного пороха, особенно полно изложена в работах Сеймура Маускопфа. См.: Mauskopf, 1988, отредактированное издание 1995 г., и очерк о порохе 1999 г. См. также: Buchanan, 2014.

39

Buchanan, 2006.

40

Nayar, 2017.

41

Nayar, 2017, 521.

42

Parker, 2007, 353.

43

Kleinschmidt, 1999; Parker, 2007.

44

Kleinschmidt, 1999.

45

McNeill, 1995.

46

Malone, 2000; Silverman, 2016.

47

Silverman, 2016.

48

Silverman, 2016.

49

Diamond, 1997.

50

Perrin, 1979; Kleinschmidt, 1999.

51

Parker, 2007.

52

Perrin, 1979.

53

Kleinschmidt, 1999, 626.

54

Perrin, 1979.

55

Buchanan, 2012, 924.

56

Buchanan, 2012; см. также: Ágoston, 2005, и Gommans, 2002.

57

Ralston, 1990.

58

Ralston, 1990.

59

Gross, 2019.

60

Inikori, 1977, 2002; Richards, 1980; Hacker, 2008.

61

Marshall, 1947.

62

Marshall, 1947; Grossman, 1995.

63

Spiller, 2006; Strachan, 2006; Rowland and Speight, 2007.

64

Grossman, 1995.

65

Grossman, 1995.

66

Grossman, 1995.

67

Diamond, 1997.

68

Bousquet, 2009, 75.

69

Bousquet, 2009, 76.

70

Charnahan, 1998, 213.

71

См.: Kaempf, 2009.

72

Faust, 2005, 28.

73

Alder, 1997.

74

Small, 1998; Diamond and Stone, 1981.

75

Williams, 2008.

76

Diamond and Stone, 1981.

77

Diamond and Stone, 1981.

78

Diamond and Stone, 1981, 69.

79

Immerwahr, 2019.

80

Впрочем, см.: Carpenter, 1995.

81

Sumida, 1997.

82

Mahan, 1890.

83

Karsten, 1971; LaFeber, 1962.

84

Kennedy, 1988; Sumida, 1997.

85

Fairbanks, 1991.

86

Mindell, 1995; 2000.

87

Fairbanks, 1991.

88

O'Connell, 1993.

89

Anderson, 2006.

90

См., например: Stichekbaut and Chielens, 2013; Shell, 2012; Finnegan, 2006.

91

Travars, 1987; Selcer, 2008.

92

Полезный сравнительный анализ см. в: Sachse and Walker, 2005.

93

McNeil, 1982.

94

Nickles, 2003; Winkler, 2015.

95

Ashworth, 1968.

96

Ashworth, 1968.

97

См.: R. M. Price, 1997; E. Jones, 2014.

98

E. Russell, 2001.

99

R. M. Price, 1997; E. Russell, 2001; Haber, 1986.

100

Людвиг, сын Габера, опубликовал обзор трудов своего отца, который, безусловно, заслуживает внимания читателя, Haber, 1986.

101

R. M. Price, 1997.

102

George, 2012.

103

D. P. Jones, 1980.

104

R. M. Price, 1997.

105

См.: Müller, 2016.

106

McNeil and Unger, 2010.

107

Cohn, 1993.

108

Szabo, 2002; Wessely, 2006.

109

Loughran, 2012.

110

Loughran, 2012.

111

Johnson, 2015.

112

См.: Shephard, 2000; Wessely, 2006; Winter, 2006.

113

Badash, 1979.

114

Gordin, 2015b.

115

E. Crowford, 1988.

116

Stanley, 2003.

117

Heilbron, 2000.

118

Kevles, 1971.

119

E. Crawford, 1988; 1990, 252.

120

E. Crawford, 1988, 164.

121

Doel, Hoffman, and Krementsov, 2005.

122

Irwin, 1921, 44.

123

Irwin, 1921, 44.

124

См.: T. Biddle, 2002, 264, 268.

125

T. Biddle, 2002, 265.

126

T. Biddle, 2002, 267.

127

Все они перечислены в: T. Biddle, 2002, 268.

128

Цит. в: T. Biddle, 2002, 268.

129

См.: Freud, 1957, 307, из эссе 1915 г.

130

Позднее переиздано в: Rilke, 1947.

131

Einstein and Freud, 1933.

132

May 17, 1946, Meeting of the National Research Council, Washington Records of the National Research Council, Archives of the National Academy of Sciences, Washington, D.C. В автобиографии «Хирург Гроу: Американец на русском фронте» описан опыт Гроу во время Первой мировой войны. Grow. Surgeon Grow: An American in the Russian Fighting, 1918. New York: Frederick A. Stokes.

133

US Department of Commerce, Office of Technical Services, 1947.

134

См.: Owens, 1994.

135

T. Biddle, 2002, 266; S. Biddle, 2004.

136

Owens, 1994.

137

Kevles, 1977, 11.

138

Daemmrich, 2009; Lindee, неопубликованная рукопись.

139

Grier, 2005.

140

Kevles, 1977. См. также: Feffer, 1998.

141

Herman, 1995.

142

Форт-Детрик – центр биологических исследований вооруженных сил США, где в 1943–1969 гг. велась разработка химического оружия. – Прим. науч. ред.

143

Galston, 1972; Bridger, 2015. См. также: Anonymous, 2008.

144

Owens, 1994, 523.

145

Zachary, 1997.

146

Zachary, 1997.

147

См.: Stewart, 1948, и все отчеты OSRD, перечисленные в: US Department of Commerce, Office of Technical Services, 1947 (Office of Technical Ser vices, 1947; Navy Research Section, 1950).

148

Биография Закари передает это качество, Zachary, 1997.

149

Owens, 1994, 530.

150

Liebenau, 1987.

151

Fleming, 1929, 227.

152

Selcer, 2008.

153

Bud, 1998; Neushul, 1993.

154

Цит. в: Wright, 2004, 495.

155

Harris, 1999.

156

Hobby, 1985.

157

Daemmrich, 2009.

158

Daemmrich, 2009; Swann, 1983.

159

Adams, 1991; Keefer, 1984.

160

Rasmussen, 2001.

161

E. Russell, 1999; Perkins, 1978.

162

Dunlap, 1978; E. P. Russell, 1996; E. Russell, 1999.

163

E. Russell, 1999.

164

Quinn, 1995.

165

Siegfried, 2011.

166

Sime, 1996, 92.

167

Sime, 2012.

168

О Гровсе см.: Bernstein, 2003.

169

Об Оппенгеймере см.: Bird and Sherwin, 2005.

170

Andrew Brown, 2012. См. также: Veys, 2013.

171

Очевидно, автор таким образом интерпретирует тот факт, что было намечено две цели бомбежки и Нагасаки выбрали потому, что над другим городом Кукура стоял дым от пожаров. – Прим. науч. ред.

172

Landers et al., 2012.

173

Carson, 1962.

174

Masco, 2008, 362.

175

Masco, 2008, 362.

176

Japan Broadcasting Corporation, 1981.

177

Committee for the Compilation, 1981, XV.

178

См.: Gentile, 2000, 1085.

179

Dower, 1986; Hasegawa, 2005.

180

Blackett, 1949; и далее: Alperovitz, 1995, 1998.

181

Stimson, 1947; Fussell, 1981.

182

Miyamoto, 2005.

183

Stimson, 1947; R. P. Newman, 1998; Malloy, 2008.

184

Blackett, 1949.

185

См.: Walker, 1996; Sherwin, 1975; Alperovitz, 1995; Blackett, 1949; Stimson, 1947; Malloy, 2008.

186

О советской бомбе см.: Holloway, 1994, и особенно: Gordin, 2009.

187

Hedges et al., 1986.

188

US Strategic Bombing Survey Reports, http://www.ibiblio.org/hyperwar/AAF/USSBS/.

189

Gordin, 2015a.

190

Committee for the Compilation, 1981.

191

Hasegawa, 2005.

192

Galison, 2001, 8.

193

US Strategic Bombing Survey, 1946a; 1946b; 1946c; 1947.

194

US Strategic Bombing Survey, 1946c, 39.

195

US Strategic Bombing Survey, 1946c, 41.

196

US Strategic Bombing Survey, 1946c, 41.

197

Hasegawa, 2005.

198

Gentile, 1997.

199

US Strategic Bombing Survey, 1946c, 43.

200

US Strategic Bombing Survey, 1946c, 45.

201

US Strategic Bombing Survey, 1946c, 5.

202

US Strategic Bombing Survey, 1946c, 23.

203

US Strategic Bombing Survey, 1946c, 24.

204

О первых дебатах см.: Willis, 1997; Yavenditti, 1974; Hopkins, 1966; Kaur, 2013; Boller, 1982. Известно высказывание Папы Римского Пия XII в августе 1945 г., назвавшего атомные бомбы «самым ужасным оружием, когда-либо придуманным человеком».

205

Lindee, 1994; 2016.

206

Двойной называют дозу радиации, при которой происходит удвоение частоты мутирования по сравнению со спонтанным процессом. – Прим. пер.

207

Lindee, 2016.

208

Lindee, 2016.

209

Zwigenberg, 2014, 163–175.

210

Lifton, 1968.

211

Lifton, 1963.

212

Lifton, 1963.

213

Committee for the Compilation, 1981, XVII.

214

Committee for the Compilation, 1981.

215

Lindee, 2016.

216

Kuchinskaya, 2013, 78.

217

Цит. в: Lindee, 2016.

218

См.: Bourke, 1996. См. также: Bourke, 1999, 2015.

219

J. F. Fulton to E. N. Harvey, September 29, 1943. Papers of E. N. Harvey, American Philosophical Society, Philadelphia, Penn.

220

Bynum, 1991.

221

T. Biddle, 2002; W. Mitchell, 1930.

222

См.: Schultz, 2018.

223

Kenneth, 1991.

224

Schultz, 2018, 7, 35.

225

Schultz, 2018, 35, 36.

226

Fulton, 1948; Leake, 1960.

227

J. C. Adams to Admiral Smith, USN, September 2, 1942 «Development of the Sands Point Research Project (Guggenheim Properties).» In Box 9, General Records 1940–1946, CMR, OSRD, RG227, NARA. Эти отчеты создавались в контексте слушаний под председательством А. Ричардса, посвященных предложению физиолога из Корнеллского университета Юджина Дюбуа организовать новую медицинскую лабораторию в Сэндс-Пойнт. Это предложение не было одобрено, объяснил Ричардс, потому что «ни главный врач ВМС, ни главный врач ВВС не видели необходимости в лаборатории, не укомплектованной их собственным персоналом». September 4, 1942, Richard to DuBois. In Box 9, General Records 1940–1946, Committee on Medical Research, OSRD, RG227, NARA. See also Mackowski, 2006.

228

Заявления бригадного генерала Гранта, сделанные 1 сентября 1942 г. Комитету исследований в области медицины в связи с возможным созданием исследовательского проекта в Сэндс-Пойнт (Guggenheim Properties). In Box 9, General Records 1940–1946, Committee on Medical Research, OSRD, RG227, NARA.

229

Fulton, J. F. January 27, 1948. Subcommittee on Decompression-Sickness. Report filed in Box 46, Folder 689, Papers of John F. Fulton, Yale University Library.

230

Funding and projects listed in Louis B. Flexner, Report, 1942. Box 12, RG 227, NARA.

231

См.: в: Flexner, «Report on Flexner's Visits to New Haven, The Fatigue Laboratory and Clark University, July 19–23, 1942.» In Box 12, RG 227, Committee on Medical Research, NARA. Визит Флекснера в декомпрессионную камеру в Йеле, на тот момент только создававшуюся, включал встречу с агентом ФБР, давшим рекомендации по обеспечению безопасности установки, которая, по мнению агента, требовала круглосуточной охраны.

232

Lamport to Fulton, September 18, 1942, Box 105, Folder 1435, Papers of John F. Fulton, Yale University.

233

Scmidt, 1943; Koelle, 1995.

234

Schultz, 2018, 90–92.

235

Значительная часть этого материала взята из моей статьи об экспериментальных ранениях, опубликованной в 2011 г. Lindee, 2011.

236

Andrus et al., 1948, 232–262, 251.

237

См.: Drill, 1959; Aub, 1962.

238

Kehrt, 2006.

239

Kuhn, 1962.

240

Stark, 2016; Ледерер рассказывает о текущем исследовании идей Бичера в своем подкасте «The Evolution of 'Beecher's Bombshell,'» https://www.primr.org/podcasts/may2/

241

«Думаю, что скоро я вернусь в Гарвардскую медицинскую школу, где довольно давно перестал преподавать. Представившиеся мне возможности принесли пользу, которую невозможно переоценить, и я вернусь в Гарвард, обогащенный этим опытом». Beecher to Maj. Gen. Morrison C. Stayer, US Group Control Council, US Army (Germany), dated July 17, 1945. Papers of Beecher, Countway Library.

242

Beecher to A. N. Richards, October 16, 1942, in Folder 10, Papers of Walter B. Cannon, Countway Medical Library, Boston, Mass.

243

Beecher to A. N. Richards, October 16, 1942, in Folder 10, Papers of Walter B. Cannon, Countway Medical Library, Boston, Mass.

244

Board for the Study of the Severely Wounded, 1952, 311, 312.

245

Beecher, 1946.

246

Beecher, 1955.

247

Walter Reed Army Institute of Research, 1955, 24.

248

Цит. в: Prokosch, 1995, 11.

249

Prokosch, 1995, 12.

250

Prokosch, 1995, 13.

251

Prokosch, 1995, 13.

252

Prokosch, 1995, 14, 15.

253

Prokosch, 1995, 16.

254

Coatez, 1962, 734–737, Appendix H, 843–853.

255

Coates, 1962, 592.

256

Prokosch, 1995, 39, 41.

257

Stellman et al., 2003.

258

W. J. Scott, 1988.

259

Hannel, 2017.

260

Hannel, 2017.

261

Scarry, 1985, 73.

262

Scarry, 1985, 62.

263

Bernays, 1947, 113.

264

Tye, 1988; Justman, 1994.

265

Bernays, 1923, 128.

266

Bernays, 1942, 240.

267

Bernays, 1942, 242; Tye, 1998.

268

Dillon and Kaestle, 1981; Kaestle, 1985.

269

G. S. Hall, 1919, 211.

270

Creel, 1941, 340.

271

О Лассуэлле см.: Merelman, 1981.

272

Rohde, 2013; Solovey, 2013; Solovey and Cravens, 2012.

273

Rohde, 2013.

274

Simpson, 1996.

275

Ценный анализ проблемы этих спорных границ после 1945 г. см. в: Krige, 2006; а также Wolfe, 2013, 2018; Cohen-Cole, 2009.

276

Tye, 1998.

277

Tye, 1998.

278

Merelman, 1981.

279

О связанных направлениях исследований в Советском Союзе см.: Gerovitch, 2002.

280

Ascher and Hirschfelder-Ascher, 2004.

281

Simpson, 1996.

282

Об океанографии см.: Hamblin, 2005; о AEC см.: Creager, 2013.

283

Simpson, 1996.

284

Santos, Lindee, and Souza, 2014.

285

Pribilsky, 2009.

286

Цит. в: Pribilsky, 2009.

287

D. H. Price, 2004, XI; см. также: D. H. Price, 2008; Nader, 1997.

288

Watson, 1924; Woodworth, 1959; Kreshel, 1990.

289

Kreshel, 1990.

290

Woodworth, 1959.

291

Farber, Harlow, and West, 1957; также см.: Lemov, 2011.

292

Lemov, 2011.

293

Zweiback, 1998.

294

Zweiback, 1998.

295

Сюжет триллера «Маньчжурский кандидат», снятого Джоном Франкенхаймером в 1962 г., строится на похищении и порабощении воли нескольких американских солдат для превращения их в послушные орудия Советов. – Прим. пер.

296

Biderman, 1956.

297

Lifton, 1961.

298

Lifton, 1961, 1963.

299

Arendt, 1963.

300

Arendt, 1963; Benhabib, 1996.

301

Nicholson, 2011; Zweiback, 1998.

302

Milgram, 1963.

303

Nicholson, 2011.

304

В: Jacobse, 2017a приводится захватывающее описание этих исследований и их последствий; см. также: Moreno, 2006, и Albarelli, 2009.

305

Jacobsen, 2017b.

306

Zilboorg, 1938.

307

E. Clark, 1965; Wiener, 2012; Cloud, 2001; https://www.cia.gov/news-information/featured-story-archive/2015-featured-story-archive/corona-declassified.html

308

Møller and Mousseau, 2015; Webster et al., 2016; см. также: K. Brown, 2019.

309

Masco, 2004, 542, note 6.

310

Jacobs, 2010; 2014; Nixon, 2011.

311

Jacobs, 2014.

312

См.: Pearson, Coates, and Cole, 2010; Kirsch, 2005.

313

Scab land (англ.) – территория, лишенная почвы и представляющая собой открытую коренную породу. – Прим. пер.

314

Stacy, 2010, 418.

315

K. Brown, 2013.

316

Stacy, 2010.

317

Примерно 320 км. – Прим. пер.

318

Bruno, 2003, 239; Hacker, 1987, 92.

319

Gordin, 2009.

320

Stacy, 2010.

321

Программа «Суперфонд» (Superfund) Агентства по охране окружающей среды учреждена в целях очистки мест сброса и захоронения вредных и опасных промышленных отходов. – Прим. пер.

322

https://en.wikipedia.org/wiki/The_Conqueror_(1956_film)

323

Bruno, 2003.

324

Bruno, 2003.

325

См.: Bauer et al., 2005.

326

Masco, 2004.

327

Makhijani and Schwartz, 1998.

328

Macfarlane, 2003.

329

Walker, 2009.

330

Об островах, использовавшихся как лаборатории, см.: DeLoughrey, 2013. Об «атомных семьях» (семьях военных, живших на островах) см.: Hirschberg, 2012.

331

О процессе отъема островов см.: S. Brown, 2013.

332

M. X. Mitchell, 2016.

333

См.: M. X. Mitchell, 2016; A. L. Brown, 2014.

334

M. X. Mitchell, 2016.

335

E. Clark, 1965, 1.

336

Farish, 2013.

337

Nielsen, Nielsen, and Martin-Nielse, 2014.

338

Cloud, 2001.

339

Cloud, 2001, 327.

340

Cloud, 2001.

341

Barnes and Farish, 2006.

342

Wiener, 2012; Vanderbilt, 2002. Рэйвен-Рок в Пенсильвании недалеко от Кэмп-Дэвида (северная часть штата Мериленд) представляет собой аналогичный «подземный Пентагон». Graff, 2017.

343

Wiener, 2012.

344

Spencer, 2014.

345

Spencer, 2014.

346

Spencer, 2014.

347

Spencer, 2014.

348

Spencer, 2014.

349

Spencer, 2014, 166.

350

The Blue Marble (англ.). – Прим. пер.

351

См.: Poole, 2008.

352

Lazier, 2011.

353

Van Keuren, 2001, 208.

354

Pollard to Thomas Murray, July 9, 1954, Papers of Henry DeWolf Smyth, American Philosophical Society, Philadelphia.

355

Hochchild, 1983.

356

Chaney transcription, Papers on Anna Roe, APS.

357

Giroux and Purpel, 1983.

358

Lang, 1971, 77.

359

Цит. в: Hamblin, 2005, 55.

360

Fred Rogers to Dr. Thompson, June 14, 1943. Papers of Fred T. Rogers, Rice University.

361

Condon, page 26 of draft testimony for scheduled hearing before the Eastern Industrial Personnel Security Board, April 1954, in Condon Papers, APS, File Eastern Industrial Personnel Security Board, Hearing – April 1954, #2.

362

Wang, 1992.

363

Papers of Rosser, Dolph Briscoe Center for the Humanities, University of Texas at Austin.

364

Papers of Rosser, Dolph Briscoe Center for the Humanities, University of Texas at Austin.

365

December 7, 1956, «Memorandum for the Record» Signed by Dr. C. A. Bennett, Manager, Operation Research and Synthesis, Hanford Atomic Production Corp, General Electric Company, Richland, Washington; and by Dr. J. W. Tukey, Professor of Mathematical Statistics, Princeton University. In the Papers of John W. Tukey, APS.

366

Из предложения, разработанного участниками JASON, 1960 г., в: Papers of John Wheeler, APS, Pieces of #137 First Draft Report, «Suggestions on Presentation of Results,» «An Editorial Suggestion.»

367

Aaserud, 1995; Finkbeiner, 2006.

368

Радиомиметик – вещество, вызывающее в живых организмах примерно те же изменения, что и воздействие ионизирующего излучения. – Прим. пер.

369

Ernst Caspari to Charles W. Edington, Geneticist Biology Branch AEC, December 11, 1963. Papers of Caspari, APS.

370

Edington to Caspari, December 27, 1963, Papers of Caspari, APS.

371

Chang and Leary, 2005.

372

О массовом преследовании геев в период холодной войны см.: Johnson, 2006; о женщинах-ученых времен холодной войны см.: Rossiter, 1995, 2012.

373

См.: устное интервью Гэйера: http://outhistory.org/exhibits/show/Philadelphia-lgbt-interviews/interviews/richard-gayer

374

https://casetext.com/case/high-tech-gays-v-disco

375

https://casetext.com/case/high-tech-gays-v-disco

376

Интервью, данное Уордом Гудено автору 14 декабря 2007 г. в Хаверфорде (Пенсильвания); см. также: Kirch, 2015.

377

S. Newman, 1967.

378

Papers of Henry DeWolfe Smyth, APS.

379

Papers of Arthur Steinberg, APS.

380

Orth, Bailey, and Wolek, 1965, 141.

381

Orth, Bailey, and Wolek, 1965, 5; Hower and Orth, 1963.

382

Orth, Bailey, and Wolek, 1965, 1.

383

Miller, 1967.

384

В ходе дискуссий на совещании по вопросам кадров (1959 г.), организованном Управлением военно-морских исследований 27 ноября 1961 г., см. в: Box 1, E-2, RG359, Minutes of FCST Meeting, 1959–1973, NARA; см. также: William Bradley to John Wheelr, January 24, 1958, papers of Wheeler, Jason (Project 137) #1, Papers of John Archibald Wheeler, APS.

385

См.: Kaiser, 2004.

386

Larry Wendt, July 1971 Science for the People newsletter, p. 31, «Dear Brothers and Sisters» – экземпляр, обнаруженный в Библиотеке Ван Пельта Пенсильванского университета.

387

Larry Wendt, July 1971 Science for the People newsletter, p. 31, «Dear Brothers and Sisters». См. также: https://scienceforpeople.org/

388

Schevitz, 1979, 51–60.

389

Schevitz, 1979, 51–60.

390

Probstein, 1969.

391

Easlea, 1983.

392

Porter, 1982.

393

Millstone, 2012.

394

Kaiser, 2004.

395

West, 1960, 61.

396

C. L. Schwartz, 1995.

397

Цит. в: Charles Schwartz, 1971.

398

Полный самовосхвалений (и чрезвычайно спорный) рассказ Теллера о его роли в продвижении ядерного оружия: Teller and Shoolery, 2001. См. также: Bernstein, 1990.

399

В: Moore, 2008, 151.

400

Moore, 2008, 151; M. Brown, 1971.

401

Moore, 2008, 153; Charles Schwartz, 1996.

402

Charles Schwartz, 1971.

403

Cassell, Miller, and Rest, 1992.

404

См.: Cassell, Miller, and Rest, 1992.

405

См.: Nelson, 1969; Lappé, 1990, 115.

406

Oreskes and Krige, 2014; Rubinson, 2016.

407

Easles, 1983, 138.

408

Wang, 2012.

409

Oreskes, 2019.

410

Cohn, 1993, 227.

411

Fleck, 1979.

412

Jensen, 2014, 264. Об эмоциях в послевоенной науке см. также: Biess and Gross, 2014.

413

N. Crawford, 2000.

414

N. Crawford, 2000.

415

I. W. Russell, 1946, 295.

416

T. Biddle, 2002.

417

Drone (англ.) – трутень. – Прим. пер.

418

См. обсуждение в: Chamayou and Lloyd, 2015.

419

Chamayou and Lloyd, 2015.

420

Цит. в: R. C. Hall, 2014.

421

Chamayou and Lloyd, 2015.

422

J. Clark, 1964.

423

Zworykin, (1943) 1946.

424

Все описано в: Chandler, 2014, 36–39.

425

Barkan, 1972, 14.

426

Barkan, 1972, 15.

427

Singer, 2009.

428

Coll, 2014.

429

Chamayou and Lloyd, 2015, Kindle 978.

430

Террористическая организация, запрещенная в России. – Прим. ред.

431

Demchak, 2016.

432

Demchak, 2016.

433

Demchak, 2016.

Content

Сьюзан Линди
Разум в тумане войны. Наука и технологии на полях сражений

Введение

1 Человек с ружьем

2 Логика массового производства

3 Траншеи, танки, химическое оружие

4 Мобилизация

5 Огонь, который невозможно забыть

6 Человеческая плоть как арена сражения

7 Человеческое умонастроение как арена сражения

8 Маленький голубой шарик

9 Скрытый учебный план

Заключение. Разум, ужас, хаос

Примечания

Литература

Благодарности

Сноски