Б. БОНДОПАДХАЙ

МАНГОВАЯ ДУДОЧКА

ПОВЕСТЬ

Эту повесть для индийских ребят написал крупнейший современный бенгальский писатель Бибхутибхушо́н Бондопадха́й (1894–1950). Излюбленная тема произведений писателя — трудная, близкая к природе жизнь бенгальских деревушек, её простых, бесхитростных обитателей. Его книги ценятся за умение автора проникнуть и отразить с впечатляющей силой и достоверностью мир чувств и переживаний простого человека.

Повесть «Манговая дудочка» — это написанный для детей вариант лучшего из романов Бибхутибхушона Бондопадхая «Песня пути». По повести поставлен фильм, обошедший почти все экраны мира.

В своей книге мягкими и поэтичными красками автор рисует картину детства деревенских детей — брата и сестры. У Опу́ и Дурги́ совсем разные характеры, но это не мешает им дружить и вместе совершать все проказы.

Эта книга познакомит наших школьников с жизнью их индийских сверстников, с их играми и забавами, с деревенской школой, с богатой и яркой природой Бенгалии. Её с интересом прочтут ребята девяти-тринадцати лет.

ОПУ — МАЛЬЧИК ИЗ ИНДИИ

Вы, ребята, наверное, видели индийские кинофильмы, читали книги и много уже знаете об Индии. Знаете, что Индия — большая страна, где есть огромные города и маленькие деревни, где есть джунгли и горы, пустыни и обширные плантации, на которых выращивают хлопок и чай, табак и бананы. На дорогах, идущих вдоль рисовых полей и пальмовых рощ, редкие машины обгоняют повозки, запряжённые медлительными волами, или слонов, которые в Индии переносят тяжёлые грузы: камни, брёвна. Посмотрит слон искоса, одним глазом, на такую машину или автобус и невозмутимо продолжает свой путь, чуть похлопывая огромными ушами, и в такт его неторопливому шагу мерно раскачивается большое бревно, которое он несёт в хоботе.

Но вот дорогу пересекает железнодорожное полотно. Далеко-далеко, куда-то за горизонт, убегают рельсы. В какие дальние края, в какие неведомые страны? У самой насыпи стоит мальчик и с удивлением смотрит на высокие телеграфные столбы, на рельсы. Этот мальчик первый раз видит железную дорогу. Раньше он только слышал о ней от взрослых. Так вот, значит, какая она, железная дорога!

Он совсем ещё маленький, этот мальчик. Зовут его Опу́. Но как же ушёл этот малыш так далеко от своей деревни? Не бойтесь, он не заблудится! Опу здесь с отцом.

Куда же они идут? И почему отправились они в далёкий путь пешком? Разве нельзя было поехать на поезде? Но терпение — обо всём вы узнаете сами, когда прочтёте эту книгу.

Вы, может, думаете, что если в жарких странах всякие вкусные плоды — бананы, апельсины, инжир — растут на деревьях в каждом саду, то подходи и срывай?!

Ах, как хочется Опу и его сестрёнке Дурге́ полакомиться ма́нго — плодом величиной с яблоко, а вкусом похожим на сливу! Но, чтобы купить его, нужны деньги, а родители их — бедные люди, очень бедные. А рядом живут богатые соседи. Вокруг их дома растёт много высоких деревьев манго. Зачем им столько? Разве это справедливо? Ведь всё равно они не смогут съесть всё манго.

На всю жизнь запомнил Опу, как он вместе с отцом провёл несколько дней в семье богатых арендаторов в соседней деревне. Всё здесь удивляло его. А особенно поразил его диковинный пудинг — блюдо вроде запеканки, — которым его угощали. С изюмом. Подумать только — пудинг с изюмом! А как много в нём было топлёного масла! Больно сжалось сердце Опу, когда он подумал, что, видно, очень бедны его мать и отец, если они никогда не готовят сладкого пудинга с изюмом и маслом.

Потом Опу станет взрослым и не один раз совершит поездку по той самой железной дороге, на которую с таким удивлением смотрел он маленьким мальчиком. Он будет плавать на больших океанских пароходах, увидит множество новых городов и стран и много новых людей. И всё чаще он будет задавать вопрос: справедливо ли устроена жизнь, если одни люди — бедняки, а другие — богачи?

Но всё это будет потом. А сейчас Опу совсем ещё маленький мальчик, он живёт в своей деревне и ходит в школу. Вы, ребята, тоже учитесь в школе. Но школа, в которую ходит Опу, совсем не похожа на вашу. В ней нет классов 4-го «А» или 5-го «Б». Все школьники занимаются вместе. В школе нет даже парт, ребята сидят прямо на земле, на циновках, поджав ноги. Учитель каждому даёт задание и следит, чтобы никто не баловался и не смотрел по сторонам. Если заметит, что кто-нибудь не повторяет своего урока, он так стукнет по голове своей тростниковой палкой, только искры из глаз посыплются! Вот какой это учитель. Но ребята не жалуются на него, а их родители тоже не обижаются, что он бьёт их детей. Потому что он единственный учитель во всей деревне, и если научит ребят хотя бы читать и писать, и то спасибо. А синяки и шишки от его палки заживут!

Что же удивительного, если Опу, узнав, что отец собирается отдать его в школу учиться, заплакал! За что его так наказывают? Разве он в чём-нибудь провинился? Значит, его не любят ни мать, ни отец. Никто не любит его.

Тут же, на веранде, где идут занятия, находится лавка господина учителя. Пока ребята занимаются, он бойко ведёт торговлю. Один за другим приходят покупатели. Одному нужна соль, у другого кончился дома рис, третий пришёл купить табаку, а заодно и поболтать с господином учителем о всяких новостях. Ребятам здесь уж, конечно, не до занятий!

Правда, странная школа? Не многому в ней научишься. Почему же это так? Разве нельзя найти другого учителя? Чтобы ответить на эти вопросы, нужно совершить небольшое путешествие в историю Индии[1].

Почти двести лет назад эту очень древнюю и богатую страну завоевали англичане. Они сделали из Индии свою колонию и вывозили все её богатства, сырьё и продовольствие, так что простому народу приходилось голодать. А пока английские капиталисты наживались, страна беднела, нищала, разрушались оросительные каналы и высыхали поля. Всё меньше становилось в Индии учителей и школ, а значит, и меньше грамотных людей.

Индийский писатель Бибхутибхушон Бондопадхай, который написал эту книжку, хорошо знает горести и беды своей многострадальной родины. Долгие годы он сам работал простым учителем в школе, знал и нужду и бедность, повидал много горя. Нелёгким и голодным было детство писателя. Трудно пришлось ему, сыну бедняка, и в юности. Разве легко такому, как он, стать учителем! Поэтому позже, когда он стал уже знаменитым писателем, не раз возвращался Бибхутибхушон Бондопадхай к горьким воспоминаниям своих детских лет.

Но, как бы плохо ни приходилось простым людям Индии, никогда не прекращали они борьбу за своё освобождение. И вот четырнадцать лет назад Индия наконец стала независимой страной. Но следы почти двухсотлетнего господства колонизаторов видны до сих пор: и в том, как слабо развита промышленность, как бедны люди, и в том, что не хватает учителей. Много сейчас дел у народа Индии — нужно строить, нужно учиться.

Советский Союз помогает Индии в строительстве новой жизни. С помощью наших специалистов — инженеров и техников — в Индии построен огромный металлургический комбинат в Бхилаи. Индийские юноши и девушки приезжают к нам учиться в институты, в Университет дружбы народов имени Патриса Лумумбы. Некоторые из них проходят практику на наших заводах. Может, и Опу, который теперь уже стал взрослым, приедет к нам. Вы, ребята, если увидите, наверное, сразу узнаете его?

А. Горбовский

У ДУРГИ ПОЯВИЛСЯ БРАТ

Глубокой ночью Дурга́ проснулась. Её разбудил какой-то шум. На веранду падал лунный свет, а в бамбуковых зарослях свистел ветер. Девочка встала и заглянула на кухню. Там хлопотали две соседки, растерянные и чем-то озабоченные. Девочка вернулась к себе. Под шум ветра Дурга вскоре заснула.

Но вот совсем рядом раздался писк котёнка, и Дурга опять проснулась. Девочка вспомнила, что вчера вечером на веранде у комнаты, где раньше жила бабушка Инди́ра, в разбитом очаге она спрятала котят кошки Мени́. Несколько крошечных, слабеньких котят. У них ещё даже не прорезались глаза. А вдруг кот пришёл и съел котят?..

Второпях, в полусне Дурга выскочила на тёмный двор, подбежала к веранде и сунула руку в очаг. Котята спокойно спали, кота нигде не видно. Так и не поняв, кто это пищал, девочка вернулась и снова легла в постель.

Сквозь сон девочка несколько раз слышала писк котят. На следующий день утром, не успела Дурга открыть глаза, как одна из соседок сообщила ей:

— Ну, девочка, вчера ночью у тебя родился братик. Хочешь посмотреть? Ночью такое творилось! Неужели ты ничего не слышала?

Дурга одним прыжком оказалась у двери комнаты, где лежала её мама, и заглянула туда. Мать спала, обложенная листьями финиковой пальмы.

Розовое, невероятно маленькое, чуть-чуть больше куклы, но живое существо лежало рядом с мамой — оно тоже спало. Дурге не удалось хорошенько рассмотреть его, потому что от горячих углей, которые внесли, чтобы обогреть комнату, поднимался слабый дым. Девочка стояла и смотрела, как вдруг существо открыло глаза, заморгало, зашевелило маленькими ручками и тихо заплакало. Теперь Дурга поняла, какой звук ночью она приняла за писк котёнка. Ну совсем как писк котёнка!.. И Дургу переполнило чувство сострадания и нежности к беспомощному и совсем крохотному брату… Но взрослые запретили ей входить в комнату матери, и, как ни хотелось ей приласкать малыша, она не могла нарушить этот запрет.

Когда мать встала с постели, Дурге разрешили качать колыбель маленького брата. Качая малыша, девочка пела песни и вспоминала бабушку Индиру, которая ещё до рождения брата уехала жить в другую деревню.

Бабушка Индира была такой старой, что от старости у неё ввалились щёки, спина изогнулась дугой и она почти ничего не видела. Но вечерами она рассказывала Дурге сказки, читала много стихов, ещё более древних, чем даже сама бабушка. Читала она нараспев:

О прекрасный цветок,

Послушай сказку о том,

Как некий презренный вор…

Старушка останавливалась на полуслове и с хитрой улыбкой смотрела на девочку, а та радостно кончала уже давно заученное четверостишие:

…К Радхе́ залез в дом.

Дурга очень любила читать стихи.

На маленького приходили смотреть со всей деревни.

— Сын — это радость в доме! — восклицали одни. — Какие у него красивые глазки!

— Посмотрите, как он смеётся! — говорили другие.

МАЛЫШ

Опу́ уже почти девять месяцев. Он очень маленький и такой хрупкий! На нижней десне у него — два зуба! Он часто, по любому поводу, а то и просто так, без всякого повода, смеётся, широко открывая рот с двумя крошечными зубиками.

Люди говорят тогда матери Дурги:

— Твой мальчик очень уж заразительно смеётся!

И правда, когда малыш начинает смеяться, невозможно удержаться от смеха. Иногда его мама не выдерживает.

— Ну довольно, малыш, — говорит она сквозь смех, — хватит на сегодня. Ты уже много посмеялся, оставь хоть немного на завтра.

Опу научился уже говорить. Правда, он знает только два слова. Когда мальчик доволен, он бормочет: «Дже, дже, дже, дже?» — и, показывая свои зубки, смеётся. Когда же ему что-нибудь не нравится, он кричит: «На-на-на-на!» — и громко плачет. Всё, что ни попадается ему: глиняная чашка, щепка, край маминого са́ри[2], — на всём он пробует свои два зуба.

Однажды во время завтрака малыш вдруг радостно, что есть силы, укусил конец медной ложки, с которой его поили молоком.

— Глупенький! — рассмеялась мама. — За что же ты укусил ложку? Отпусти её, слышишь! Ну что же ты делаешь? Ведь у тебя всего два зуба. Как ты будешь смеяться, если сломаешь их?

Опу ни за что не хотел отпустить ложку. Тогда мама осторожно разжала ему рот и заставила его отдать ложку.

На веранде перед кухней Шорбоджо́я — так звали маму — устроила из бамбуковых прутьев нечто вроде клетки. Посадив туда сына, она хлопотала по хозяйству. Опу сидел, как подсудимый в зале суда. Он то смеялся чему-то, то начинал лопотать на своём непонятном для других языке. Иногда малыш вставал и сквозь прутья смотрел на бамбуковую рощу.

Однажды Шорбоджоя ушла на реку купаться. Вскоре она вернулась. Заслышав шум мокрого платья, Опу стал искать маму глазами, а увидев, радостно засмеялся и встал, держась за прутья.

— Боже мой! — воскликнула Шорбоджоя. — Я забыла убрать краску для бровей, и теперь ты стал чёрным, как сорока! Ну-ка, иди сюда.

Малыш отчаянно сопротивлялся, но мама всё же умыла его; и без того розовое лицо мальчика стало красным.

— На-на-на! — сердито ворчал малыш.

Теперь, чуть увидев в руках у мамы полотенце, Опу каждый раз, недовольно бормоча своё «на-на-на», на четвереньках убегал от неё.

Возвращаясь с реки, Шорбоджоя всегда просила сына:

— Малыш, скажи «гу-у-у». А ну-ка, покачайся.

И Опу старательно раскачивался в колыбельке. Сильно откидываясь назад, размахивая от удовольствия ручонками, он пел:

Дже-е-е, дже-дже-дже, е-е,

Дже-дже-дже-дже-е,

Дже-дже-дже-дже-дже…

Целый день в маленьком домике на краю бамбуковой рощи слышался громкий смех и весёлое пение малыша Опу.

ДОМ НА ПУСТЫРЕ

Шёл месяц магх[3]. Жара спала. Как-то вечером в день праздника Сара́свати[4] несколько человек из деревни Нишчиндипу́р отправились посмотреть на голубых соек, которые водились в поле. Тропинка шла через густые заросли кустарника.

— Куда опять подевался этот мальчишка? — спохватился Хорихо́р, отец Дурги и Опу. — Эй, малыш, ма-а-лыш!

Сзади, из-за поворота дороги, выбежал очень худенький мальчик лет шести и догнал людей, идущих по тропинке.

— Опять ты отстаёшь, Опу, — сказал Хорихор. — Пройди вперёд!

— Папа, папа, смотри, кто это пробежал там? — спросил мальчик. — У него такие большие-большие уши!

Хорихор ничего не ответил, занятый разговором о рыбной ловле с одним из крестьян.

— Папа, кто это пробежал там в кустах? — не унимался Опу. — С такими большими-большими ушами.

— Не знаю, сынок, не знаю… Не успели выйти из дому, а ты уже начал приставать: «Это что да то что?» Я же не видел, кто там пробежал… Иди-ка вперёд, не отставай.

Мальчик послушался и пошёл первым.

— Вот он, папа! — вдруг закричал он и бросился к зарослям сухой травы, указывая на что-то пальцем. — Смотри, вон он побежал!.. Какие большущие уши!.. Вон он!

Отец быстро подошёл к Опу и схватил его за руку.

— Ты совсем бестолковый! — сердито сказал он. — Ведь я же просил тебя не кричать, чтобы не вспугнуть зверька… Вот поэтому я и не хотел тебя брать с собой.

— Но кто же это был? — возбуждённо и радостно глядя на отца, добивался мальчик.

— Я опять не успел разглядеть. Это мог быть даже дикий кабан… Иди лучше по самой середине дороги, подальше от кустов.

— Нет, папа, это не кабан. Он маленький. И высоко прыгает!

— Ну хорошо. Иди, иди… Только не нужно было так кричать.

— Это был заяц, малыш, — объяснил Ноби́н. — Здесь, в сухой траве, живут зайцы. То был заяц.

Опу уже раньше видел зайца, правда только на картинке, в букваре, когда учил букву «з». Но он никогда не думал, что настоящий заяц так высоко прыгает и что его вообще можно увидеть своими глазами.

Заяц! Живой! Прыгает совсем рядом! И это не картинка, не игрушка, а настоящий живой заяц с торчащими ушами! Опу просто не верится, что он на самом деле видел зайца.

Наконец за́росли кустарника кончились, и они вышли в поле.

Нобин рассказывал, сколько он выручил за продажу сладкого картофеля, который выращивал на своём поле. Потом крестьяне заговорили о том, что всё теперь дорожает, что на базаре сгорела лавка, что скоро Дину́ Гангули́ из их деревни сыграет свадьбу своей дочери, и о многом другом.

— Папа, а где же голубая сойка? — не вытерпел наконец мальчик.

— Вон смотри, сейчас она сядет на ту акацию.

Мальчик поднял голову и стал внимательно глядеть на верхушку ближайшего дерева. На поле то тут, то там росли кусты юю́бы, покрытые спелыми плодами. Опу с удивлением и восторгом рассматривал их. Несколько раз он пытался отойти, чтобы нарвать плодов, но отец всякий раз останавливал его.

Немного погодя отец сказал:

— Вот смотри, сынок, это дом сахи́бов[5]. Ты давно хотел его увидеть.

Словно скелет огромного хищного животного доисторических времён, на берегу реки высился разрушенный дом.

Мальчик с изумлением осмотрелся. Впервые он ушёл так далеко от деревни. До сих пор его мир ограничивался двором да двумя соседними домами. Раньше, когда он с матерью приходил купаться на реку, он только издали смотрел на этот дом сахиба. Опу показывал в ту сторону пальцем и опрашивал:

«Мама, там дом белых?»

Отец, старшая сестра и многие другие часто разговаривали о доме европейцев, и вот сегодня он в первый раз пришёл сюда.

Может быть, там, за этим полем, лежит царство из той сказки, что рассказывала ему мать? Там, в волшебной стране на Ла́нке[6], под сказочным деревом бенго́ма-бенго́ми спит изгнанный принц, а рядом лежит его меч. Там, за этим полем, нет больше людей, там кончается мир и начинается страна чудес.

На обратном пути мальчик всё-таки протянул руку, чтобы сорвать гроздь ярких ягод с невысокого кустарника.

— Осторожно! — остановил его отец. — Не трогай! Ты что, не видишь, что это алкуши́[7]. Смотри, малыш, я рассержусь и никогда больше не возьму тебя с собой. Обстрекаешь руки, они начнут чесаться, на них вскочат волдыри. Сколько раз я просил тебя идти посередине дороги, а ты не слушаешься!..

— Почему будут чесаться руки, папа?

— Потому что в алкуши есть яд. Его нельзя трогать руками. Маленькие волосики вонзятся в руку и ужалят, будет больно до слёз.

Хорихор вместе с сыном подошёл к дому. Услышав скрип открывающейся двери, Шорбоджоя вышла им навстречу.

— Отчего так поздно? — спросила она мужа. — Ты ушёл с мальчиком и ничего не взял из одежды, даже накидку.

— Знаешь, — ответил Хорихор, — я жалею, что брал его с собой: ему бы всё бегать! Посередине дороги идти не может, чуть было алкуши не обжёгся… — Он взглянул на сына. — Ты всё хотел увидеть дом сахиба. Ну, посмотрел?

НЕСПЕЛОЕ МАНГО[8]

Однажды утром Опу играл дома на веранде. Вдруг он услышал голос старшей сестры:

— Опу, Опу!..

Дурга только что пришла и стояла во дворе под хлебным деревом. Голос её звучал насторожённо.

Дурга старше брата на шесть лет. Это очень худенькая девочка, более смуглая, чем её братишка. На руках у неё стеклянные браслеты, сари на ней грязное, а волосы на голове торчат в разные стороны, их развевает ветер. Но лицо приятное, а глаза большие-большие, как у Опу.

— Ну, чего ещё? — Опу сошёл с веранды и подошёл поближе.

В руках Дурга держала скорлупу от большого кокосового ореха. В ней Опу увидел несколько кусочков неспелого манго.

— Мама не возвращалась с речки? — тихо спросила девочка.

Опу отрицательно покачал головой:

— Нет…

— Принеси немного масла и соли. Я нарежу манго, посолю и полью маслом.

— Где ты достала их, диди́[9]? — обрадовался Опу.

— Подобрала в саду Потли́… — ответила Дурга. — Неси скорее соль и масло!

Опу с сомнением посмотрел на сестру и сказал:

— Мама побьёт меня, если я хотя бы дотронусь до горшка с маслом. И потом… я весь перемажусь.

— Иди, иди быстрей! Она недавно ушла стирать и вернётся не скоро. Иди.

— Дай мне скорлупу ореха, — предложил Опу, — я в ней принесу. А ты пока смотри, не идёт ли мама.

— Будь осторожен! Не пролей масло на пол, а то мама сразу догадается, кто взял масло.

Когда Опу вернулся, Дурга перемешала нарезанные дольки манго с маслом.

— Можешь попробовать, — милостиво разрешила она.

— А ты съешь так много, диди?

— Много? Ну, на́ тебе ещё. Смотри, разве этого мало? Вот тебе ещё два кусочка. Хватит. Принеси стручок красного перца. Если принесёшь, дам ещё…

— Я же не смогу достать перец, диди. Мама убирает его на самую высокую полку.

— Тогда давай есть так. Потом я принесу ещё. В саду Потли от жары зелёные манго сами падают с дерева.

Вдруг хлопнула дверь, и немного погодя дети услышали голос Шорбоджои:

— Дурга! Дурга!..

— Мама зовёт… — растерялась девочка. — Бежим отсюда, а то она заметит нас. Эх, ты, на губах соль! Вытри.

Мать позвала снова, но Дурга набила полный рот манго и не могла ответить. Девочка старалась жевать быстро, но в кокосовой скорлупе оставалось ещё много манго, и поэтому, спрятавшись за хлебным деревом, она стала глотать, не пережёвывая. Опу тоже попытался поскорее проглотить свою долю. Поглядывая на сестру, он улыбался, потому что понимал, какой проступок они совершают. Наконец Дурга выбросила пустую скорлупу в кусты и взглянула на брата:

— Обезьяна! Опять не вытер рот, вся соль на губах осталась!

Потом Дурга с невинным выражением лица вошла в дом и как ни в чём не бывало спросила:

— Ты звала, мама?

— Где ты пропадаешь?.. Разве я могу оставить дом, когда никого нет! Вам бы только бродить… А куда девалась эта маленькая обезьянка?

Вошёл Опу:

— Мама, я хочу есть.

— Хорошо, хорошо… Подожди немного, малыш, дай мне хоть отдышаться немного. Вам вечно только бы есть, а я день-деньской хлопочу по хозяйству. Эй, Дурга, пойди-ка взгляни, почему мычит телёнок.

Немного погодя Шорбоджоя вышла на веранду и стала чистить огурец. Опу уселся рядом.

Когда завтрак был готов, Дурга, протягивая руку за своей долей, робко спросила:

— Мама, а жареного риса больше нет?

— Совсем не могу жевать! — с удивлением заметил Опу, набив полный рот. — После манго во рту вяжет…

Дурга сдвинула брови и изо всех сил принялась подмигивать, чтобы остановить брата.

— Откуда вы взяли манго? — удивилась мать.

У Опу не хватило смелости сказать правду, он вопросительно посмотрел на сестру. Шорбоджоя тоже взглянула на дочь:

— Ты, наверное, снова где-то бродила?

— Почему ты меня спрашиваешь? — спокойно возразила Дурга. — Я стояла под хлебным деревом, а когда ты позвала меня, я…

Появление девушки Шорны́, пришедшей доить корову, к счастью, помешало разговору.

Опу встал и хотел пойти посмотреть, как доят корову. Но стоило ему выйти во двор, как Дурга стала колотить его кулаком по спине.

— Обезьяна несчастная! «Во рту вяжет после манго»! — передразнила она брата. — Получишь теперь у меня когда-нибудь манго! Сегодня днём я соберу много манго в саду у Потли, большие, сладкие, как патока, дам я тебе тогда, жди! Вот дурачок! Ни капли ума!

После полудня с работы вернулся отец. Он работал в доме господина Онно́да Ра́я — вёл разные счета, записи.

— Почему не видно Опу? — спросил Хорихор.

— Он спит, — ответила Шорбоджоя.

— А Дурга?

— Поела и ушла. Разве она посидит дома? Поест и уходит. Когда проголодается, придёт. Бродит, наверное, по чужим садам под деревьями манго или у кустов чёрной смородины — и это по такой жаре! Большая девочка, но сколько я ни говорю ей, она всё пропускает мимо ушей.

ЛЕТНИМ ПОЛДНЕМ

Недалеко от домика Опу и Дурги росло большое фи́говое дерево[10]. Его верхушку было видно только с веранды или из окна дома. Сколько бы Опу ни смотрел в ту сторону, ему всегда казалось — там, за деревом, начинается далёкая чудесная страна. Мальчик не знал, что это за страна, где она находится, но то была волшебная страна. Именно о ней говорила мама, когда рассказывала ему сказки о принцах. Опу очень любил слушать сказки матери. Но самое изумительное — мечтая о далёкой стране, мальчик словно переносился туда. А потом он вдруг вспоминал, что там, в этой стране сказок, нет мамы; тогда Опу пугался и хотел обратно к маме. Не раз так было.

Высоко-высоко в небе парил коршун. Он становился всё меньше и меньше, пока совсем не слился с небом за верхушкой пальмы, росшей у дома Нилу́. Как только коршун скрылся из виду, Опу сразу же бросился домой. Он вбежал на кухню и обнял мать.

— Что случилось с моим мальчиком?.. Ну, оставь, у меня грязные руки… Оставь, мой драгоценный, мой золотой. Видишь, я жарю для тебя креветки. Ведь ты же любишь жареные креветки? Ну, не балуйся, иди…

Иногда после обеда мать садилась у окна и нараспев читала старую, потрёпанную «Махабха́рату»[11].

Изредка кричала птица на кокосовой пальме. Опу, сидя рядом с матерью, старательно выводил букву «к» и затаив дыхание слушал «Махабхарату». Особенно нравилось ему описание битвы при Курукше́тре.

После полудня мать снова начинала хлопотать по хозяйству, а Опу выходил на веранду и целый день смотрел на фиговое дерево, как будто там, за этим деревом, Ка́рна[12] сейчас изо всех сил старается вытащить свою застрявшую колесницу. Так он вытаскивает её каждый день, каждый день…

Опу любил слушать «Махабхарату», но ему казалось, что там слишком мало говорится о битвах. Чтобы восполнить этот недостаток и удовлетворить свои воинственные наклонности, мальчик придумал игру. Вооружившись палкой или веткой, он бежал в бамбуковую рощу за домом или во двор и давал волю своей фантазии:

«…Потом Дро́на выпустил все свои десять стрел. А что сделал Арджу́на? Он выпустил двести стрел. И началась битва. Да какая! Стрелы летели тучей, от них потемнело небо. Схватив щит и меч, Арджуна одним прыжком выскочил из колесницы. Появился Дурьйо́дхана, потом Бхи́ма, стрел было такое множество, что не стало видно голубого неба».

Так летним полднем у зарослей бамбука, недалеко от дома Нилмони́ Ра́я, мудрый Дрона попал в беду: колесница Арджуны наехала ему на шею, и через мгновение он спустил тетиву своего лука. В отчаянии закричали воины Ку́ру, и в этот самый момент кто-то вдруг с удивлением спросил:

— Опу, что с тобой?

Мальчик вздрогнул. В кустах стояла сестра, смотрела на него и хихикала:

— Эй, сумасшедший, что ты там бормочешь, размахиваешь руками и топаешь ногами?..

Дурга подбежала к брату и нежно поцеловала его в щёку:

— Сумасшедший! Что ты бормотал про себя?

— Понимаешь, — оправдывался смущённый Опу, — я говорил… ну…

Но в конце концов Дурга перестала смеяться над ним. Девочка взяла брата за руку и повела в лес. Пройдя немного, она показала пальцем на большое дерево:

— Видишь, сколько плодов нона́[13] поспело. Как бы нам их достать?

— Ой, как много, диди! А можно сбить их бамбуковой палкой.

— Вот что, — решила Дурга: — сбегай домой и принеси длинную палку. Ладно?

— Хорошо. Ты стой здесь, я быстро.

Опу принёс палку, но, как дети ни старались, им не удалось сбить больше пяти плодов. Дерево было очень высокое, до самой верхней ветки, где больше всего висело фруктов, Дурга не могла достать даже палкой.

— Давай заберём сейчас эти пять, — сказала наконец Дурга, — а когда пойдём купаться, мама сорвёт остальные. Я понесу плоды, а ты бери палку. Хочешь, я сделаю тебе ноло́к[14]?

На низком кусте китайской розы начали распускаться бутоны белых цветов.

— Иди-ка сюда, — приказала Дурга, — сейчас я надену тебе на нос нолок.

Девочка любила делать нолок из крошечных бутонов роз. Дурга всегда искала в лесу китайскую розу и, как только находила, мастерила украшение себе и братишке. Опу очень не любил украшение в носу. И сейчас он был совершенно уверен, что оно ему совсем ни к чему. Но он боялся сестры и поэтому смолчал. Мальчик не хотел сердить Дургу: ведь она, гуляя по лесу, находила дикие фрукты и ягоды и всегда делилась с ним. Дурга собирала даже те плоды, которые им запрещали есть. Никогда у Опу не хватало смелости ослушаться сестры.

Дурга разорвала один бутон и с помощью клейкого сока прилепила цветок на нос Опу, другой она наклеила себе.

После этого девочка взяла брата за подбородок и повернула его лицо к себе:

— Ну дай я посмотрю на тебя. Очень красиво! Пойдём покажемся маме.

— Не нужно, диди, — неуверенно возразил Опу.

— Почему?.. Не смей снимать! Не снимай! Так очень хорошо, — настаивала Дурга.

Дурга принесла плоды нона на веранду кухни, где Шорбоджоя в это время стряпала. Увидев, что принесла Дурга, мама очень обрадовалась.

— Где же ты их достала? — спросила она.

— В лесу, в зарослях личу́[15], их много. Давай завтра пойдём за ними. Смотри, какие спелые, жёлтые! — Дурга сделала шаг в сторону и сказала: — Взгляни-ка сюда, мама…

Позади сестры стоял Опу с маленьким бутончиком розы на носу.

— Ой, кто это? — со смехом воскликнула Шорбоджоя. — Я не могу его узнать. Кто же это?

Опу смутился и, быстро сорвав с носа цветок, обиженно сказал:

— Это мне диди надела.

— Опу, бежим скорее! — закричала Дурга. — Слышишь, барабан. Идём, это, верно, бродячий музыкант с обезьянкой, будет представление. Скорее!

Дурга выбежала из дому. Опу — следом за ней. Но никакой обезьяны не оказалось, это шёл торговец сластями Чиниба́ш. Свой товар он нёс на голове. Чинибаш никогда не останавливался у дома Дурги и Опу. Он знал, что в этом доме у него ничего не купят. Но, заметив детей, стоявших у ворот, он на всякий случай спросил:

— Хотите чего-нибудь?

Опу взглянул на сестру, та пожала плечами:

— Нет.

У дома Бхубо́на Мукхерджи́ Чинибаш снял с головы большое деревянное блюдо со сластями, и дети с шумом окружили его. Бхубон Мукхерджи богатый, у него в доме пять или шесть кладовок, полных риса и всякого другого зерна.

Жена Бхубона Мукхерджи давно умерла, и сейчас в его доме хозяйничает вдова брата. Своей скупостью она славится по всей деревне.

Она подошла к Чинибашу с начищенной медной чашкой и купила много вкусных вещей для праздника. Дети Бхубона Мукхерджи и её сын Шуни́л стояли рядом, им она тоже купила сластей. Заметив, что во двор вошли Дурга и Опу, она тронула за плечо своего Шунила и сказала:

— Иди, поешь на веранде. Смотри съешь всё, ничего не оставляй…

Чинибаш поставил свое блюдо на голову и пошёл дальше.

— Пойдём, Опу, — молвила Дурга. — Посмотрим, что делает Туну́.

Уже в воротах дети услышали, как мать Шунила проворчала им вслед:

— Глаза б мои вас не видели! Что за привычка подбирать чужие объедки! Есть у вас свой дом, разве нельзя поесть дома? Вместо этого ходите по дворам. Какая мать, такие и дети!

На улице Дурга доверительно сообщила брату:

— Сласти у Чинибаша очень дорогие. Но, когда будет праздник, отец даст нам четыре пайсы[16]: две мне и две тебе. Тогда мы с тобой попробуем их!

Опу задумался.

— А сколько дней осталось до праздника?

ПРЕСТУПЛЕНИЕ ДУРГИ

Прошло ещё несколько месяцев. Как-то раз Шорбоджоя, приготовив рисовую кашу на молоке, села кормить сына:

— Ну что ты, Опу, сидишь с кислой физиономией! Так уж тебе на роду написано: нет для тебя никаких пудингов и сластей, а только две вещи — молоко и рис. Да и это хорошо. Это положено есть всем ребятам, но каждый раз, когда я тебя кормлю, ты начинаешь кривиться. Что же ты, видно, не хочешь вырасти?

В это время вошла Дурга. Она виновато взглянула на мать. Ноги её были в пыли, волосы взлохмачены и стояли дыбом. Вечно Дурга бродит одна, редко можно увидеть, чтобы она играла со своими сверстницами. И до всего-то ей есть дело: где в зарослях кустарника созрели ягоды бейчи́[17], в чьих садах на деревьях появились завязи плодов манго, в какой бамбуковой роще стал сладким шеяку́л[18].

— Пришла!.. — оглянулась Шорбоджоя. — Садись есть, рис готов. Поешь — и я буду свободна. Потом можешь идти куда хочешь. Посмотри, все другие девочки готовятся к празднику Ши́вы[19], а ты, такая большая, день и ночь всё бегаешь по деревне. Ушла рано утром и только сейчас, в полдень, вернулась домой… Взгляни на себя: что у тебя с головой. Ты совсем свои волосы не расчёсываешь и не смазываешь маслом.

Но не успела она договорить эти слова, как в дом вошли жена брата Бхубона Мукхерджи, с ней её племянница Туну и племянник Шоту́, а за ними ещё человек пять ребят столпилось у дверей. Ни с кем не здороваясь, женщина прошла прямо на веранду. Повернувшись к Шоту, она сказала:

— Ну, где это? Вытаскивай ящик с игрушками, посмотрим…

Сами хозяева не успели сказать и слова, как Туну и Шоту вдвоём схватили цинковый ящик, в котором Дурга хранила свои игрушки, и вытащили его из комнаты на веранду. Туну после недолгих поисков достала оттуда нитку бус.

— Смотрите! — показала она бусы. — Это мои бусы! Она приходила к нам играть и украла их!

А Шоту вытащил из ящика несколько штук зелёных манго и сказал:

— Вот, тётя. Она сорвала эти золотистые манго[20] с нашего дерева.

Всё, что произошло, было так неожиданно для всех в доме, что только теперь Шорбоджоя пришла в себя.

— В чём дело, соседка? — взволнованно спросила она.

— Вот, полюбуйся! — закричала жена брата Бхубона Мукхерджи. — Какой стыд! Твоя дочь приходила к нам играть и украла из ящика Туну её бусы! Бедная девочка несколько дней искала их, плакала… Хорошо, Шоту сказал, что видел эти бусы у Дурги. Что же это творится? Твоя дочь не маленькая. Воровка она! А это что? Зелёные манго, которые упали с дерева, тоже не залежались в нашем саду, она и их подобрала и спрятала в своём ящике!

Сразу два обвинения в краже. У Дурги словно язык отнялся, она прислонилась к стене, на лице её выступили капельки пота.

— Ты эти бусы взяла у них? — спросила Шорбоджоя.

Дурга ничего не ответила, а соседка сказала:

— Если она не взяла — значит, я вру? А эти манго ты разве не видишь? Я всегда узнаю наши золотистые манго. Что же, по-твоему, я неправду говорю?

Шорбоджое стало не по себе.

— Нет, я же не спорю. Я только спросила Дургу, правда ли это.

— Спрашивай не спрашивай, милая, — погрозила ей пальцем соседка, — а я говорю, что эта девочка всё равно не будет честной. Если в таком возрасте она уже научилась воровать, что же дальше будет! Идёмте отсюда. Шоту, возьми наши манго…

И она вместе со своей «свитой» вышла за ворота.

От стыда и горя глаза Шорбоджои наполнились слезами. Повернувшись к Дурге, она схватила её за жёсткие волосы и принялась бить по спине кулаком, приговаривая:

— Откуда только такое несчастье? Видно, всё это не кончится, пока я не умру. Ты хочешь совсем извести меня? Уходи вон из дому! Уходи подальше! Сейчас же уходи…

Испуганная Дурга выбежала из дома. А в руках у Шорбоджои осталась прядь её жёстких волос.

Опу с удивлением следил за происходившим. Он не верил, что диди украла бусы. Он слышал от Дурги, что Туну в обмен на какие-то диковинные цветы, которые сестра собрала в лесу, предлагала ей свои бусы. Почему же Туну пришла за бусами? Наверное, завяли цветы, и ей стало жаль своих бус. И зелёные плоды манго сестра не воровала, это он знал точно. Вчера вечером они вместе собирали их в саду у Туну под деревом.

Тогда ещё несколько раз Дурга повторила: «Послушай, Опу, давай опять приготовим манго с маслом и солью, ладно?» Но они так и не смогли сделать этого, потому что мама всё время была дома. И теперь такие вкусные плоды манго унесли. Больше того — мама ещё побила диди. Когда она сердито схватила диди за волосы и пряди чёрных волос девочки развевались на ветру, Опу стало очень жалко сестру. Мальчику показалось, что никто во всём мире её не любит, только он один. И Опу очень захотелось сделать так, чтобы Дурге всегда было хорошо. Мальчик вспомнил, как часто он сам сердил её. Нет, он больше никогда не станет огорчать свою сестру!

Поев, Опу не осмелился сразу уйти из дому. Он взялся было за книгу, но не усидел в комнате и отправился искать Дургу. Опу побывал везде, заходил в дом Туну, Потли и к Нере́ — диди нигде не было. Навстречу ему попалась жена Палито́. Она несла воду с реки.

— Тётя, вы не встречали мою сестру? — спросил её мальчик. — Она сегодня совсем ничего не ела, мама сильно побила её, и она убежала куда-то.

Но женщина ничего не знала о Дурге.

Уже по дороге домой ему пришло в голову, что, может быть, Дурга спряталась где-нибудь в зарослях бамбука. Мальчик долго бродил там, но сестры не нашёл. Домой он вернулся через вторые ворота, что позади дома. В комнатах никого не было. Мать ушла, наверное, на речку.

Когда Опу проходил мимо дома Бхубона Мукхерджи, ребята там играли в прятки.

— Смотрите, пришёл Опу! — крикнула Рану́, увидев его. — Он будет играть с нами. Иди сюда, Опу.

— Нет, Рану, — Опу освободил руку, — я сегодня не буду играть. Ты не видела мою диди?

— Дургу? Нет, не видела. А ты не был около мушмулы́[21]?

О том, что Дурга могла спрятаться там, Опу как раз и не подумал. Действительно, Дурга любила ходить туда. Мальчик, не теряя времени, отправился прямо к дереву.

Уже стемнело. Широко раскинув свои ветви, мушмула стояла огромная, как дом. Под деревом было уже так темно, что, если там и сидел кто-то, всё равно не было видно.

— Диди, диди! — позвал Опу.

В тёмной листве раздался шорох — это проснулись птицы. Опу испуганно посмотрел на густые, тёмные ветви дерева.

Возвращаясь домой, Опу вдруг остановился. Прямо перед ним было огромное и страшное чёрное дерево. Вечером, в темноте, идти мимо этого дерева! По телу мальчика побежали мурашки. Опу и сам не понимал, почему он так боялся пройти мимо чёрного дерева.

Несколько минут Опу глядел на чёрное дерево, потом повернул назад. Есть ведь другая дорога домой. Нужно только сделать небольшой крюк и пройти через двор дома Потли и так спастись от неведомой опасности.

Бабушка Потли сидела, окружённая детьми, на веранде и рассказывала сказки.

Опу спросил:

— Бабушка, вы не видели мою диди? Я искал её у мушмулы.

— Дурга только что прошла здесь. Беги, малыш, скорее. Может, она ещё даже не дошла до дому.

Опу выскочил на улицу и со всех ног побежал домой.

— Приходи завтра утром, Опу! — закричала ему вслед Раджи́, сестра Потли. — Мы будем играть за рисовой мельницей, под большой сиренью. Скажи Дурге…

Возле дома Опу остановился. Навстречу ему из ворот с плачем выбежала Дурга. За нею гналась мать. Дурга бежала по дороге в сторону чёрного дерева.

— Убирайся! Броди где хочешь! — кричала ей вдогонку мать. — Лучше не появляйся! В дом больше не пущу! Ах ты, несчастная! Иди куда хочешь, хоть под дерево чхати́м…

Рядом с деревом чхатим находилось деревенское кладбище, а под деревом сжигали умерших. Опу словно окаменел от горя. Тем временем мать ушла в дом, унося с веранды светильник. Когда Опу на цыпочках вошёл в комнату, она посмотрела на него и спросила:

— Где ты был так поздно? Ничего ведь не ел, кроме риса!..

Опу о многом хотел спросить маму. Почему она побила диди? Неужели она снова что-нибудь натворила? Где Дурга пропадала столько времени? Что она ела в полдень?

Но он был так напуган, что не мог ничего сказать, и, словно заводная игрушка, послушно вошёл в комнату. Мальчик торопливо поправил фитиль светильника, достал свои книжки и сел «читать».

У него были две большие толстые английские книги, лекарственный справочник, очень рваная книжка баллад, старый календарь на 1896 год и несколько других книг. Опу собирал книги и, хотя не умел читать, каждый день доставал и рассматривал их.

Некоторое время Опу задумчиво глядел на стену. Затем, ещё раз поправив фитиль светильника, открыл рваную книжку баллад и начал перелистывать страницы. В комнату с чашкой молока вошла Шорбоджоя.

— Иди сюда, пей, — приказала она.

Опу, не заставляя себя просить дважды, взял чашку. В любой другой день он так просто не согласился бы пить молоко. Сделав несколько глотков, он опустил чашку. Но мать была на страже:

— Что такое? А ну-ка, пей всё! Если не будешь пить молоко, ты не вырастешь!

Опу покорно поднял чашку к губам. Но Шорбоджоя видела, что он держит её у губ, но молока не пьёт. Рука мальчика, в которой была чашка, дрожала. Подержав чашку у рта довольно долго, Опу опять опустил её и, в замешательстве глядя на мать, часто задышал; видно было, что он вот-вот расплачется.

— Что с тобой? — удивлённо спросила Шорбоджоя. — Что случилось? Ты что, язык откусил?

Опу не выдержал и громко заревел.

— Почему ты сердишься на диди, мама? — спросил он сквозь слёзы.

Шорбоджоя подошла к сыну и погладила его по голове.

— Не плачь, Опу, — успокаивала она, — не надо так плакать. Дурга сидит себе сейчас в доме Потли или у Нере. Куда она пойдёт в такую темень? Но она непослушная девочка — ушла в полдень и целый день не показывалась. Не ела, не пила, до самого вечера просидела где-то в саду, в дальнем конце деревни. Сидела там и ела, наверное́, неспелые манго и плоды джамру́ла[22]. Я уже посылала за ней. Слышишь, не плачь так, а то у тебя жар начнётся.

Шорбоджоя вытерла краем сари мокрые от слёз щёки Опу и поднесла к его губам чашку с молоком:

— Ну, выпей, малыш. Ты мой хороший, золотой! Отец сейчас приведёт её. Ты ещё совсем глупенький. Откуда только берутся такие глупые дети! Ну, ещё один глоток… Вот так, хорошо…

Отец разыскал и привёл Дургу домой. Вернувшись домой, девочка ни с кем не разговаривала. Она молча отодвинула еду и так, не сказав никому ни слова, легла спать. Мама ещё не кончила работу на кухне, а отец, поужинав, курил в соседней комнате. Опу легонько тронул сестру за плечо.

— Диди, чем била тебя мама вечером? — спросил он. — Она и за волосы тебя драла?

Дурга ничего не ответила.

— Почему ты сердишься на меня, диди? — снова спросил Опу. — Я же тебе ничего не сделал!

— «Ничего»! Ты же знал, что бусы я получила в обмен на те цветы!.. Да, а откуда Шоту узнал, что бусы у меня в ящике?

От возмущения Опу даже сел на кровати:

— Нет, диди. Смотри, я дотрагиваюсь до тебя и клянусь, что ему ничего не показывал. Я же не знал, что эти бусы в твоём ящике! Вчера вечером Шоту пришёл к нам, он принёс свой большой разноцветный мяч, и мы играли с ним. А потом, диди, Шоту вдруг открыл твой ящик и стал смотреть, что в нем есть. Я ему сказал: «Не трогай ящик диди. Она узнает — будет ругаться…» А не заступился я за тебя потому, что не успел, и потом я… я очень испугался… Прости, диди.

Немного погодя Опу ласково погладил сестру:

— Здорово тебе попало, диди? По какому месту била тебя мама?

— Она так стукнула меня по уху, что пошла кровь. Даже сейчас в ухе звенит… Можешь потрогать… Вот тут.

— Тут? Ой, какая царапина! Хочешь, я помажу её маслом?

— Не надо, Опу, оставь… Знаешь, завтра вечером мы пойдём в сад к Палиту. Там поспели камранги́[23]. Вот такие огромные! Никому только не говори, а завтра потихоньку мы туда с тобой сходим. Я сегодня днём сорвала две ягоды и съела сладкие, как патока.

БУРЯ

К вечеру чёрные тучи обложили всё небо. Это часто случается в месяце бойша́кх[24]. Но дождь всё равно начался как-то неожиданно. Перед домом, где жил Опу, рос бамбук. Налетел ветер, низко нагнул бамбук, и дом словно обнажился. Пыль, листья бамбука, солома со всех сторон полетели во двор. От этого ветра, наверное, манго тоже упали с дерева. Дурга выбежала из дома, Опу бросился следом за ней.

— Бежим быстрей! — крикнула Дурга. — Ты собирай под крайним деревом, а я побегу к золотистому манго. Скорее!

В воздухе носились клубы пыли. Ветки больших деревьев изгибались, листва глухо шумела. Ветер свистел среди деревьев, летели сучья, листья, сухие листья бамбука поднимались высоко в небо и кружились там. Ветер принёс откуда-то белые ворсистые цветы. В шуме бури Дурга и Опу не слышали друг друга. Прибежав в сад, Опу стал бегать взад и вперёд.

— Вот манго, диди! — громко кричал он. — А вот ещё одно упало! И ещё!

Кричал Опу много, зато манго собрал мало. Ветер крепчал. В его шуме совсем стало невозможно расслышать, где упало манго. А если бы дети и могли услышать, где падали манго, их всё равно падало так много, что собрать все было совершенно немыслимо. Дурга набрала штук восемь, а Опу после долгой беготни и крика нашёл только два.

— Посмотри, диди, — радостно показывал он их сестре. — Какое большое!.. Смотри, ещё одно упало. Вон там.

В это время дети из дома Бхубона Мукхерджи с весёлыми возгласами тоже выбежали в сад.

— Смотрите! — закричал Шоту. — Дурга и Опу опять собирают наши манго!

И все они бросились к дереву с золотистым манго. Шоту набросился на Дургу и Опу:

— Зачем вы пришли к нам в сад собирать манго? Разве вам наша мама не запретила? Смотрите, сколько набрали! — И, повернувшись к своим, мальчик добавил: — Ты видишь, Туну, сколько они набрали золотистого манго? Уходи из нашего сада, Дурга! А то я скажу маме.

— Зачем ты их гонишь, Шоту? — возразила Рану. — Пусть они собирают, и мы будем собирать.

— Если они останутся, они все манго заберут себе, — возразил Шоту. — Нечего им делать в нашем саду! Нет, уходи, Дурга. Я сказал, что ты не останешься здесь!

В другое время Дурга, возможно, не уступила бы так легко, но, получив недавно трёпку от матери, она не решилась спорить. Поэтому, сразу признав своё поражение, она с досадой сказала:

— Ладно, пошли, Опу.

Потом громко, так, чтобы все слышали, девочка вдруг добавила:

— Пойдём с тобой в то место, Опу, помнишь? Это ничего, что нас прогнали отсюда. Зато там манго гораздо крупнее. Мы много наберём… Пошли.

— Зачем ты их прогоняешь, брат? — опять вступилась Рану. Обида, которую она прочла в глазах Дурги, огорчила её. — Жадина ты, Шоту!

Опу не совсем понял, куда он пойдёт с сестрой, и, когда они вышли из сада, спросил:

— А где же растут эти большие манго, диди? В саду Поту́?

Где должны расти эти манго, Дурга ещё не решила, ведь она их придумала. Немного поразмыслив, девочка сказала:

— Пойдём в старый сад у пруда. Там много больших манговых деревьев.

Чтобы добраться до пруда, детям пришлось долго пробираться через лес и заброшенные сады. Старый сад находился очень далеко от деревни, в глухом лесу, поэтому никто не ходил туда собирать манго. С деревьев там свисали старые переплетённые лианы. А разыскать упавшие плоды манго в колючих кустах под деревьями, конечно, очень трудно. К тому же тучи закрыли солнце и стало совсем темно. Но после долгих и упорных поисков Дурге удалось всё же собрать штук десять манго.

— Смотри, Опу, дождь пошёл! — воскликнула Дурга.

Тем временем немного стих ветер. И вдруг как-то разом, неожиданно, крупные капли дождя застучали по широким листьям.

— Идём скорее, спрячемся под деревом! — крикнула Дурга. — Там нас не намочит.

А уже со всех сторон стояла сплошная сетка дождя. Под ударами тяжёлых капель листья вздрагивали и падали с веток. Запахло мокрой землёй. Ветер налетал с новой силой. Дерево, под которым спрятались Дурга и Опу, правда, сначала защищало их от дождя, но потом капли воды стали скатываться с листьев прямо на детей. Они находились очень далеко от дома. Опу стало страшно.

— О Диди, — сказал он, — какой сильный дождь!..

— Подвигайся ближе ко мне!

Дурга накрыла прижавшегося к ней братишку краем своего сари.

— Разве такой ливень может долго продолжаться? Смотри, он уже кончается. Это даже хорошо, что пошёл дождь, мы сейчас опять вернёмся к дереву с золотистым манго. Верно?

И дети стали кричать:

Дождик, дождик, перестань!

Кислые лимоны!

Трах-трах-тарарах! Огромная тёмная шапка леса словно раскололась от грохота. Опу испуганно прижался к сестре:

— О диди!

— Чего ты боишься? Повторяй: «Рам-Рам. Рам-Рам-Рам-Рам…»[25]

Дождик, дождик, перестань!

Кислые лимоны!

Дождик, дождик, перестань!

Кислые лимоны!

Дождик, дождик, перестань…

Опу в испуге закрыл глаза.

Дурга украдкой посмотрела вверх: над ними гремит гром или в стороне? Над самыми верхушками деревьев летали огненные стрелы молний.

От холода у Опу стучали зубы. Дурга обняла братишку ещё крепче и, в надежде, что дождь скорее прекратится, снова начала приговаривать:

Дождик, дождик, перестань!

Кислые лимоны!

Дождик, дождик, перестань!

Кислые лимоны!

Дождик, дождик, перестань!

Кислые лимоны…

Но голос девочки дрожал от страха.

Когда начало темнеть, а ветер и дождь стихли, Шорбоджоя вышла на улицу. Навстречу ей попалась Ашалотта́, дочь Радхокри́шно Палито́. Она шла, шлёпая ногами по лужам, в сторону пруда. Шорбоджоя спросила её:

— Послушай, ты не видела Дургу и Опу?

— Нет, никого я не видела. А куда они пошли? — И, смеясь, добавила: — Смотри, какой дождь прошёл, лил прямо как из ведра!

— Ещё до бури дети ушли куда-то за манго, — объясняла взволнованно Шорбоджоя. — И вот не вернулись до сих пор! Дождь кончился, темнеет, куда они могли уйти?

Озабоченная мать вернулась в дом. Когда бедная женщина уже не знала, что ей думать и куда идти искать детей, распахнулась дверь и вошли с головы до ног промокшие Дурга и Опу. Дурга несла в руках кокосовый орех, а Опу волок огромный лист пальмы.

— О боже! — бросилась Шорбоджоя к детям. — Наказание вы моё! Промокли до нитки! Где же вас застал ливень?

Она ласково привлекла к себе мальчика и, погладив по голове, воскликнула:

— Голова совсем мокрая… Где ты взяла кокосовый орех, Дурга?

Опу и Дурга заговорили шёпотом, перебивая друг друга.

— Тише, мама, тише! Мы шли мимо сада Бхубона Мукхерджи, шли мимо… Ты помнишь кокосовую пальму, которая растёт у самой изгороди? Вдруг на земле мы увидели орех. Тётка появилась, когда мы уже уходили.

— Она видела нас с Опу, — вздохнула Дурга. — Наверное, видела.

И затем, набравшись храбрости, но всё так же шёпотом, она рассказала:

— Орех лежал под деревом. Сначала я его не заметила. Мы пошли посмотреть, нет ли плодов под золотистым манго, и увидели этот пальмовый лист. Я говорю Опу: «Опу, возьми пальмовый лист. Маме трудно подметать, она сделает из него веник». Только я это сказала — и сразу увидела орех.

Радостно глядя на орех, который она держала в руках, Дурга добавила:

— Правда, большой, мама?

А Опу, размахивая руками, кричал:

— А какой огромный пальмовый лист я принёс!

— Да, очень большой, — согласилась Шорбоджоя. — Вы не бойтесь, ведь этот орех никому не нужен, его сорвал ветер, и он неспелый. Положите его возле забора, я потом его вымою. А теперь побыстрее переодевайтесь, мойте ноги и ступайте на веранду.

Шорбоджоя пошла за водой. Колодец находился во дворе дома Бхубона Мукхерджи. Только подошла она к их калитке, как услышала, что хозяйка кричит на весь дом:

— Столько денег потратили на этот сад! Своих денег! Как же, всякий сброд любит ходить по чужим садам! Думала, дождь стихнет, пойду посмотрю, что творится в саду, а они схватили огромный кокосовый орех — и бежать! Как только бог терпит таких злодеев! Чтоб им провалиться! И без того с утра до вечера воюю с ними… А теперь ещё этот орех!

Шорбоджоя так и осталась стоять на улице. Она с жалостью подумала о детях. Они такие маленькие… Сколько ещё упрёков на их долю выпадет в жизни? И что это за люди! Ну не люди, а просто змеи! Ореха им жалко!

Испуганно прижимая к груди маленькое ведёрко, которым она черпала воду, и кувшин, так и не набрав воды, женщина побрела домой.

«Если вернуть ей кокосовый орех, — думала она по дороге, — перестанет она тогда ругаться? Вещь будет возвращена владельцу, чего же ругаться?»

Войдя в дом, Шорбоджоя сказала Дурге:

— Дочка, отнеси этот кокосовый орех в дом соседей.

Опу и Дурга удивлённо уставились на мать.

— Сейчас? — спросила Дурга.

— Да. Отнеси сейчас же. Калитка у них открыта. Скажи: «Мы нашли ваш орех и принесли вам».

— Ладно, мама. Пусть Опу проводит меня, а то темно, мне страшно… Опу, пойдём.

Когда дети ушли, Шорбоджоя зажгла у кустарника тулси́[26] светильник, низко поклонилась и сказала:

— О боже! Ты знаешь, что они не хотели украсть кокосовый орех. Пусть же их не ругают за это! Помоги им в жизни, боже, сохрани их! Обрати к ним свой лик! Пусть они будут счастливы! Сжалься, о боже!

В ШКОЛЕ

Уважаемый господин деревенский учитель в своём доме рядом со школой держал бакалейную лавку. Основным учебным пособием в его школе была тростниковая палка. Родители надеялись на палку не меньше, чем на самого учителя. Поэтому они позволяли господину учителю использовать палку по своему усмотрению, он должен был лишь остерегаться ломать детям ноги и выбивать глаза. Господин учитель с таким усердием пытался с помощью палки восполнить недостаток своих педагогических способностей и возможностей, что только счастливый случай спасал учеников от переломанных ног и выбитых глаз.

Пришла зима. Опу лежал в кровати и ждал, когда взойдёт солнце. В комнату вошла мать.

— Опу, вставай, сынок. Сегодня ты идёшь в школу, — сообщила она. — Тебе нужно взять книги и грифельную доску. Вставай же, вставай, умывайся. Отец отведёт тебя.

Услышав слово «школа», Опу недоверчиво посмотрел на маму. Он думал, что в школу посылают только тех ребят, которые балуются, не слушают маму и дерутся с братьями и сёстрами. Но ведь он совсем не такой. За что же его посылают в школу? И он остался лежать.

Немного погодя Шорбоджоя снова заглянула в комнату:

— Вставай, Опу, умывайся. Я завернула тебе с собой много мури́[27]. Будешь сидеть на уроке и есть мури. Вставай, мой дорогой.

— Ну да! Правда дашь мури? — усомнился Опу.

Мальчик закрыл глаза и, высунув язык, скорчил рожу. Опу и не собирался вставать.

Но ему не удалось избежать своей участи. В конце концов явился отец, и ему пришлось встать.

Слёзы обиды выступили у него на глазах. А когда мать заворачивала завтрак, он мстительно сказал:

— Ну что ж, заворачивай. Я всё равно никогда не вернусь домой.

— Что ты, сынок! Почему не вернёшься? Как тебе не стыдно говорить мне такие слова! — И, взяв Опу за подбородок, мать поцеловала его. — Будь умником. Учись прилежно. Вот вырастешь, получишь хорошую работу, будешь много зарабатывать. Не бойся. Отец, ты скажи господину учителю, чтобы он не обижал Опу!

Когда подошли к школе, Хорихор сказал сыну:

— После уроков я зайду за тобой и отведу домой. Слушайся господина учителя, не балуйся. Садись с ребятами.

Немного погодя, оглянувшись назад, Опу увидел, что отец уже скрылся за поворотом дороги. Опу долго сидел, опустив голову, не глядя по сторонам. Потом он стал испуганно осматриваться. Господин учитель восседал на веранде своего дома и на верёвочных весах отвешивал кому-то соль. Несколько старших ребят, каждый сидя на своей циновке, гнусаво читали что-то нараспев. При этом они раскачивались в такт. Один мальчик, вероятно младше Опу, прислонившись к стене, задумчиво жевал пальмовый лист, вместо того чтобы писать на нём. Другой мальчик, постарше, с бородавкой на щеке, всё время заглядывал под веранду магазина. Два мальчика, которые сидели впереди Опу, нарисовали на своих грифельных досках клетки и занимались чем-то непонятным.

— Я поставил крестик, — шепнул один из них.

— А я нолик, — тоже шёпотом отвечал другой.

Оба украдкой поглядывали в сторону господина учителя, занятого торговлей.

Опу принялся писать на своей доске буквы.

— Эй ты, Пхонно́, — вдруг раздался голос господина учителя, — что ты там пишешь?

Мальчики, сидевшие впереди Опу, торопливо закрыли свои доски. Но обмануть учителя было трудно.

— Шотто́, — приказал он, — принеси-ка мне доску Пхонно.

Мальчик с бородавкой на щеке щёлкнул Пхонно по затылку, схватил его грифельную доску и побежал с ней к веранде.

— Вы что же, играете? — закричал учитель. — Шотто, приведи их обоих сюда за уши.

Опу показалось очень смешным, как старший мальчик щёлкнул Пхонно по затылку. А когда Опу увидел, как двое ребят, медленно передвигая ноги, подошли к учителю, он улыбнулся. С трудом он согнал с лица улыбку, но потом не выдержал и засмеялся.

— Кто это смеётся? — спросил учитель. — Ты почему смеёшься, мальчик? — обратился он к Опу. — Здесь тебе что, театр?

Опу не понял. Он не знал, что такое «театр». Но от испуга он перестал улыбаться.

— Шотто, а ну-ка, принеси мне кусок кирпича из-под того тамари́нда[28], да побольше.

Опу от испуга замер. У него даже шея стала как деревянная. Но, когда Шотто принёс кусок кирпича, оказалось, что кирпич не для Опу. Потому ли, что Опу был очень маленький, или потому, что он был новым учеником, господин учитель простил его и не стал наказывать.

Учитель сел на свою циновку у столба. На уровне головы на столбе виднелись жирные тёмные пятна — следы масла, которым господин учитель смазывал свои волосы. Начался урок.

Почти каждый вечер побеседовать с учителем из деревни приходил Дину́ Пали́т или, Раджу́ Рай. Эти беседы очень нравились Опу, гораздо больше занятий. Господин Раджу Рай любил рассказывать о том времени, когда он имел табачную лавку на базаре в большом городе. Опу слушал его, открыв рот. Вот было бы чудесно поднять занавеску в своей маленькой лавке, сидеть в ней и резать табак, а потом пойти на реку, наловить рыбы и сварить рыбу с рисом! А вечером хорошо сесть у светильника и читать свою рваную «Махабхарату» или книжку баллад. За окном тёмная, дождливая ночь, мелко моросит дождь, вокруг никого нет, в пруду квакают лягушки… До чего же хорошо!

Когда Опу вырастет, он непременно откроет табачную лавку.

Когда же к учителю приходил господин Раджкри́шно Шанне́л, их разговоры были совсем другими. О чём бы они ни говорили, хоть о пустяке, господин Шаннел всегда умел украсить разговор выдумкой. Он больше всего на свете любил путешествовать. Ему не нравилось ездить одному, и он забирал с собой всю семью и возвращался в деревню, только истратив все деньги. Его часто можно было видеть перед храмом, где он сидел и задумчиво курил свою ху́кку[29]. Трудно было представить себе человека более привязанного к своей деревне, чем господин Шаннел.

И вдруг в один прекрасный день на дверях его дома появлялся замок. За дверью — ни звука. В чём же дело? Оказывается, господин Шаннел вместе со своим семейством отправился в горы Ви́ндхья или ещё куда-нибудь. Проходило много дней, и вдруг однажды, в полдень, в деревне раздавался скрип колёс, и все с удивлением видели, что господин Шаннел со всей своей семьёй возвращается в повозке, запряжённой двумя волами, из путешествия в дальние края. Он созывал соседей, расчищал с их помощью заросли крапивы и других сорняков и входил в дом.

С толстой палкой в руке приходил он в школу.

— Уважаемый, как поживаешь? — обращался он к учителю. — Сеть плетёшь? Много рыбы наловил?

Опу, который в это время зубрил таблицу умножения или учил что-нибудь другое, от радости расплывался в улыбке. Он пододвигался ближе к тому месту, где садился господин Шаннел. Занятия сразу прекращались. Грифельные доски и книги откладывались в сторону — как будто наступало воскресенье. Мальчики сидели затаив дыхание, с широко раскрытыми глазами. Каждое слово господина Шаннела они ловили с такой жадностью, с какой голодный набрасывается на пищу.

Однажды разговор зашёл о путешествии по железной дороге. Господин Шаннел рассказывал, где находятся горы Саватри́, как трудно пришлось его жене при переезде через них.

Он сказал, что в тех местах умеют готовить очень вкусное блюдо. Называется это блюдо «пенра́». Опу очень смеялся. Какое смешное название: пенра! Когда Опу вырастет, он обязательно попробует это кушанье.

Как-то во время своего путешествия господин Шаннел видел факи́ра[30], который круглый год живёт под фиговым деревом. Факир очень любил, когда ему давали покурить гаши́ш.

«Ну что ж, — говорил он накурившись, — каких фруктов или ягод ты хотел бы поесть? Скажи мне».

И, когда ему называли, он показывал на какое-нибудь дерево и говорил:

«Иди. Сорвёшь вон там, на той ветке».

Человек шёл к дереву и видел, что на манговом дереве вдруг вырос гранат или на дереве гуа́вы висит гроздь бананов.

— Это что, — возражал господину Шаннелу Раджу Рай. — Это всё только игра в чудеса. Вот однажды мой дядя…

Но Дину Палит перебил его:

— Раз речь зашла о чудесах, послушайте, что я расскажу. Это не сказка, я сам видел всё своими глазами. Кто из вас не знает возчика Будхо́ из Беледанги́! Того самого, который умер, когда ему исполнилось сто лет. Этот случай произошёл лет двадцать пять назад… Я был ещё молодым, но и тогда Будхо был сильнее любого из нас. Однажды — это было очень давно, мне тогда было двадцать, — я возвращался из Чакда́ в Гонгача́н. Ехали мы в повозке, запряжённой волами. Принадлежала повозка возчику Будхо. В ней, кроме него и меня, ехали моя тётка и мой племянник, он давно покинул деревню и живёт сейчас в городе. Так вот… Мы проезжали мимо поля Каншо́на, почти стемнело. Брат Раджу, конечно, знает, какие ужасы там случались тогда. У нас были деньги — мы, понятно, очень боялись. Знаете, где сейчас новая деревня? Вот там-то с нами всё и случилось. Как сейчас помню, к повозке подошли четыре здоровых парня и ухватились за неё сзади. С одной стороны — двое и с другой — двое. Когда я это увидел, у меня язык отнялся. Сижу и не знаю, что делать. А они идут рядом и держатся за край повозки. Идут и держатся, идут и держатся. Возчик Будхо заметил это и стал пристально так смотреть на них. Он показал нам знаком, чтобы мы молчали, а сам смотрит на них и что-то шепчет. Мы уже доехали почти до полицейского участка в Нобабгондже́, уже и базар видно. Тогда эти парни взмолились:

«Хозяин, мы ошиблись. Мы не знали, кто ты, отпусти нас!»

«Ничего не выйдет, — сказал возчик Будхо. — Сейчас всех вас сдам в полицейский участок».

Долго просили они его, наконец Будхо сказал: «Ладно. Так и быть, отпущу вас. Но смотрите, никогда больше не занимайтесь такими делами».

Они взяли прах от его ног[31] и ушли. Сам всё это видел, своими глазами. Будхо произнёс заклинание, и они так и шли, держась за край повозки, шли и держались и не могли оторвать рук. Шли за повозкой, будто их гвоздями прибили. Понимаете? Вот это чудеса!..

Рассказы продолжались долго, пока не начинало темнеть. Заходящее солнце в красный цвет окрашивало лес, который окружал школу. Птицы, качавшиеся на ветках хлебного дерева, на лианах, поднимали головы. В школьной комнате запах пальмовых циновок, рваных книжек, глиняного пола и мелко нарезанного табака смешивался с запахом цветущих лесных лиан.

Из школы Опу возвращается по тенистой глинистой деревенской дороге. Он всегда в чистой заштопанной одежде, под мышкой — учебники. Рядом с ним идёт его́ старшая сестра. Мягкие, шелковистые волосы мальчика заботливо расчёсаны. Его большие красивые глаза смотрят с удивлением на чудесный мир. Только то, что вокруг него, что под тенью деревьев, известно ему. Здесь мать, которая каждый день кормит, причёсывает его, здесь старшая сестра, которая помогает ему одеться. И Опу кажется: если выйти за эти пределы известного, его окружит со всех сторон безграничное море неизведанного, глубину которого не может охватить его ум.

Если идти прямо по узкой дороге, через те бамбуковые заросли, что рядом с садом, то там, за дальним прудом, начинается неизвестная, таинственная страна. Там под сенью больших деревьев сырая земля пахнет дождём, там в тёмных зарослях под зелёными лесными травами лежат полные золотых монет кувшины, но никто не знает, как их найти и сколько их.

Однажды в школе произошло событие, о котором Опу долго вспоминал.

В тот день вечером никто из взрослых не пришёл к учителю, поэтому вместо интересных рассказов были просто занятия. Опу сидел и читал букварь, когда господин учитель сказал:

— Возьмите доски, сейчас будет диктант.

Учитель диктовал не по книге, но Опу понимал, что это не его слова. То, что говорил учитель, было похоже на стихи из книги баллад, которую читал Опу. Мальчик слушал, и ему казалось, что он никогда не слышал так много красивых слов сразу. Понятно ему было далеко не всё, но ритмичное звучание незнакомых слов, сливаясь в чудесную музыку, как-то необычно волновало его слух. Сквозь туманную, неясную вереницу слов проглядывали картины неведомой волшебной страны.

Позднее, когда Опу подрос, он узнал, из какой книги был взят этот детский диктант.

«…Вот гора Малаява́н, которая возвышается над жилищами людей. Её вершина поднимается высоко в небо, в облака, движимые в бескрайней синеве вечерним ветром. Покрытые густыми зарослями деревьев и растений, склоны её прекрасны, прохладны, чудесны… Подножие горы омывается приносящими радость волнами реки Годава́ри…»

Опу не мог сказать, не мог объяснить почему, но он знал, что запомнит эти слова и будет долго помнить. Года два назад он ходил с отцом во время праздника Сарасвати в поле смотреть голубую сойку. Там он увидел дорогу, которая уходила куда-то далеко за поля. Долго смотрел он на эту дорогу. По сторонам её жили неведомые птицы, росли неизвестные деревья. Мальчик так и не смог тогда решить, куда ведёт дорога. Отец сказал ему, правда: «Эта дорога идёт к полю у Шонада́нга, потом через Мадхобпу́р она выходит к переправе у Дхолчи́т». Но Опу знал, что дорога эта ведёт не к переправе у Дхолчит, а дальше, в сказочную страну «Рама́яны»[32], в страну «Махабхараты». Когда малыш стоял и смотрел на самую верхнюю ветку фигового дерева, он всегда думал: «Да, где-то там начинается та далёкая страна».

И сегодня, слушая диктант, Опу вспомнил о дороге, которую видел два года назад.

Где-то очень далеко, у края этой дороги, стоит чудесная гора Малаяван. Нежные лесные запахи и игра таинственных теней сумерек, опускавшихся на землю, рождали в воображении мальчика удивительные сказочные картины. Интересно, где находится гора, которая поднимается в небо до самых облаков?

Когда Опу вырастет, он непременно увидит эту гору.

ВЕДЬМА АТУРИ

Прошло ещё несколько месяцев. Наступил месяц бхадро́[33]. Как-то вечером Опу собрался выйти погулять.

— Куда ты, Опу? — окликнула его мама. — Видишь, я жарю рис и горох. Не уходи, сейчас будешь есть.

Однако Опу не послушался, хотя знал, что мать жарит рис и горох специально для него — он очень любит их. Но что мог он поделать? Ребята, наверное, уже начали игру.

— Ты всё-таки уходишь? — крикнула мама. — Ох, Опу, ну какой же ты! Давай поедим, пока горячее. Я ведь торопилась, пришла пораньше с речки, чтобы приготовить всё вовремя!.. Опу-у-у!..

Когда мальчик прибежал к дому Нилу́, там собралось уже много ребят. Но к его приходу игра уже закончилась.

— Пойдём, Опу, смотреть птенцов на южном лугу, — предложил Нилу.

Опу охотно согласился, и они вдвоём отправились смотреть птенцов.

Мальчики отошли от деревни почти на целую милю[34]. Опу никогда не уходил так далеко. Ему казалось, что он попал в совершенно неизвестную страну. Наконец Опу не выдержал:

— Пойдём лучше домой, Нилу. Мама будет ругаться, и скоро стемнеет. А я боюсь идти один мимо чёрного дерева. И тебе тоже пора домой.

Но, возвращаясь, мальчики заблудились. Немного покружив, они наконец вышли на незнакомую дорогу. Дорога проходила мимо мангового сада. Начало темнеть, а на небе собирались чёрные тучи. Вдруг Нилу остановился и схватил Опу за локоть.

— Опу… — испуганно произнёс он.

Не понимая, что так напугало друга, Опу остановился и тоже посмотрел вперёд:

— Что случилось, Нилу?

Узкая тропинка, по которой они шли, вела к какому-то двору. Там, под диким манго, стояла хижина. Опу не успел ничего спросить, как Нилу, заикаясь от страха, сказал:

— Это дом ведьмы Атури́!

Опу побледнел. Дом ведьмы Атури! Так вот куда попали они поздно вечером! Кто не знает рассказов о том, что один мальчик с другого конца деревни, из квартала, где живут рыбаки[35], нарвал раз плодов с дикого манго у её хижины. За это ведьма изловила его душу и, завернув в листья а́рроника, бросила в воду. Рыбы проглотили его душу, и у бедняги на всю жизнь пропало всякое желание есть плоды дикого манго. Всем известно, что, если ведьма захочет, она может одним взглядом выпить кровь маленького ребёнка. Тот, у кого она выпьет кровь, сначала ничего не почувствует. Он придёт домой, поест и ляжет спать, а на следующий день уже не встанет. Сколько раз в холодные зимние ночи, когда Дурга рассказывала о ведьме Атури, Опу умолял сестру:

«Не говори мне о ней, диди, на ночь! Я боюсь. Расскажи мне лучше сказку о принцессе».

Ничего не видя от страха, Опу посмотрел в сторону хижины: есть ли там кто-нибудь? И весь похолодел. У калитки бамбуковой ограды стояла не кто иная, как сама ведьма Атури и смотрела на них — или даже на него одного. Опу так испугался, что у него ноги задрожали и стали как ватные.

Старуха Атури нахмурилась, её впалые щёки как будто ввалились ещё больше. Она вытянула вперёд шею, чтобы лучше разглядеть мальчиков, и стала приближаться к ним.

Опу понял, что попался. Бежать было некуда. Старуха шла прямо на него. Наверное, сейчас она схватит его душу и завернёт её в листья арроника.

Опу ослушался мамы, огорчил её, не стал есть и убежал из дому — и вот она, расплата!..

Ведьме, конечно, всё известно.

Опу беспомощно огляделся вокруг.

— Я ничего не знаю, бабушка, — забормотал он, — я больше не буду! Отпусти меня, я никогда больше не приду сюда! Отпусти меня сегодня, бабушка!

Нилу заплакал от страха. А Опу так испугался, что не мог даже плакать.

— Почему вы меня боитесь, дети? — удивилась ведьма. — Разве я такая страшная? — Ей, видно, показалось это смешным, и она засмеялась. — Украду я вас, что ли? Заходите ко мне во двор. Я угощу вас сушёными манго.

Сушёные манго… Старая ведьма обманом хочет заманить их к себе!

Сколько раз Опу слышал от матери, что именно так ведьмы и колдуны заманивают маленьких детей. Что же теперь делать? Что делать?

— Чего вы боитесь, мальчики? — Старуха подошла ещё ближе. — Я не буду ругать вас. Чего вы боитесь?

Ну вот, не слушали мамы — так и надо! Сейчас ведьма протянет руку, схватит душу Опу и завернёт её в листья арроника. Опу почувствовал комок в горле.

— О бабушка! Моя мама будет так плакать! — взмолился он. — Я же никогда не рвал манго с твоего дерева… Моя мама будет очень плакать… — От ужаса Опу весь дрожал.

Хижину старухи, калитку, деревья, Нилу — всё мальчик видел словно сквозь туман. Всё вокруг будто исчезло, остались только он и пара горящих гневом глаз ведьмы Атури. И ещё где-то далеко-далеко была мама, которая звала его есть жареный рис.

Но через мгновение страх породил в Опу решимость. Издав вопль отчаяния, полумёртвый от ужаса, Опу в сгустившихся сумерках пустился бежать куда глаза глядят, продираясь сквозь заросли деревьев и кустарников.

Нилу бежал за ним…

«Я же им ничего плохого не сделала, — недоумевала старуха. — Совсем маленькие… Почему же они так испугались, увидев меня? Интересно, чьи это дети?..»

ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА

На этот раз отец, уходя из дому, взял Опу с собой.

— Дома нечего есть, — сказал он, — а там у Опу будет молока и масла вдоволь, там он поправится.

Опу никогда не уезжал из дому. Все его странствия ограничивались деревом мушмулы, которое росло на конце деревни, садом Гхоша́я, деревом чалте́[36] и самое большее — шоссе, ведущим на Нобабгонджу. Летними вечерами, когда бывало очень жарко, он ходил вместе с диди на берег реки.

Сегодня Опу впервые покидал свою деревню. Последнее время он даже плохо спал от волнения, всё высчитывал, сколько дней осталось до отъезда, и вот наконец наступил этот день.

Когда они вышли на дургапу́рскую дорогу, Опу спросил отца:

— Папа, а где железная дорога, по которой ходят поезда?

— Впереди, — ответил отец. — Мы пересечём её.

Однажды пропал их рыжий телёнок. Его искали дня два, но не могли нигде найти. Тогда Опу вместе с сестрой пошёл искать телёнка на южный луг.

Глядя на далёкий туманный край луга, за шоссе, диди вдруг предложила:

— Знаешь что, Опу? Давай-ка пойдём посмотрим на железную дорогу.

— На железную дорогу? — Опу удивлённо поглядел на Дургу. — Но ведь она очень далеко! Разве мы дойдём туда?

— Очень далеко? Кто тебе сказал? Она же вон там, за шоссе.

— Если близко, конечно, пойдём посмотрим. Может, мы увидим её даже с шоссе?

Дети вышли на шоссе и долго осматривались.

Наконец диди сказала:

— Очень далеко, Опу. Должно быть, нам не дойти туда. Её даже не видно. Если мы пойдём ещё дальше, как мы вернёмся назад?

Опу и хотелось пойти и в то же время было страшно. Он не мог оторвать взгляд от дальнего конца луга.

— Пошли, Опу, — вдруг решилась Дурга. — Мы только посмотрим и вернёмся. Ну как далеко может быть железная дорога? Мы вернёмся ещё до полудня. Может быть, увидим даже поезд. А маме скажем, что искали телёнка.

Сначала они огляделись — не видит ли их кто-нибудь. Потом спустились с шоссе и пошли напрямик через болотистый луг. Шли, шли, шли…

Вдруг прямо перед ними оказалось большое болото, заросшее высокой травой и пробковым дубом[37]. Там-то Опу с Дургой и заблудились. Впереди было видно болото, а слева и справа расстилались только рисовые поля и густые заросли тростника. Через заросли тростника пройти было невозможно, ноги вязли в грязи. К полудню стало так жарко, что, несмотря на зимнее время года, пот катился с них градом. Дурга порвала в нескольких местах своё сари. Опу пришлось вытаскивать из ног острые колючки. Дети уже не думали о железной дороге, они мечтали лишь об одном: как бы вернуться домой. Они зашли очень далеко, даже шоссе не было видно. Когда они наконец, с большим трудом перебравшись через болото и пройдя рисовое поле, опять поднялись на шоссе, было уже далеко за полдень. Дома Дурга старалась спасти свою и брата спины от наказания, она долго фантазировала, пытаясь скрыть правду и как-то объяснить, почему они вернулись так поздно.

И вот сейчас Опу выйдет к той самой железной дороге. И ему не надо торопиться, он не заблудится, и никто не будет его ругать.

Опу казалось, что они с отцом совсем недалеко отошли от дома, и вдруг он с удивлением увидел, что, пересекая луг, куда-то далеко уходит высокая насыпь.

На белых столбах кто-то натянул верёвки. Столбы и верёвки уходили вдаль, далеко-далеко…

— Смотри, сынок, — сказал отец, — это и есть железная дорога.

Опу быстро пробежал шлагбаум и выбежал на переезд. Он с удивлением рассматривал железную дорогу. Зачем эти длинные железные палки? Неужели поезд идёт по ним?.. А почему не по земле? Разве на палках ему не скользко?.. А эти верёвки называются «провода»? Почему они гудят?.. По проводам передают новости? А кто их передаёт? Как их передают?.. С какой стороны станция?.. Как — и там и там?

Хорихор терпеливо отвечал на все вопросы сына.

Наконец Опу спросил:

— Папа, а когда пойдёт поезд? Я хочу посмотреть на него.

— Мы не сможем его увидеть. Он пойдёт только в полдень, через несколько часов.

— Ну и пусть. Мы подождём. Ладно? Я же никогда не видел поезда!

— Перестань говорить чепуху! — рассердился отец. — Вот почему я никогда и не беру тебя с собой! Не сидеть же нам до самого полудня на этой жаре. Пойдём! Я покажу тебе поезд потом, на обратном пути.

Опу поглядел на дорогу глазами, полными слёз, и покорно поплёлся за отцом.

В ГОСТЯХ

Они пришли в деревню, когда уже стемнело. Это и была цель их путешествия. Ученика Хорихора звали Локхо́н Мохаджо́н. Это был очень богатый крестьянин, и всё же он с почтением встретил отца Опу. В большом, крытом соломой доме для них была уже приготовлена комната.

Утром жена младшего брата Локхона Мохаджона пошла купаться на пруд. Войдя в воду, она оглянулась на берег и увидела, что маленький незнакомый мальчик бродит в банановом саду с прутом в руках и бормочет что-то себе под нос, как ненормальный. Она подошла к изгороди и спросила:

— Ты к кому приехал, мальчик?

Опу храбр, только когда мама рядом. Без неё он очень застенчив и робок. Сначала Опу хотел было убежать, но потом всё-таки ответил:

— Во-о-он в тот дом.

— К моему деверю? Значит, ты сын учителя…

Женщина повела Опу к себе. Жила она рядом, на другом берегу пруда. Она так ласково обошлась с Опу, что мальчик скоро перестал стесняться. Когда они вошли в дом, Опу с интересом принялся рассматривать убранство комнат. Чего только он не увидел! В доме Опу нет таких вещей. Видно, здесь жили очень богатые люди. Вешалки, цветные занавески, фигурки слонов из кости, фарфоровые и глиняные куклы, игрушечные стеклянные деревья… Чего только здесь нет! Несколько вещиц Опу осторожно взял и, повертев в руках, бережно поставил на место.

Потом Опу рассказал о себе, рассказал о том, как он видел железную дорогу. А новая знакомая накормила его сладким пудингом. Опу получил целую чашку сладкого пудинга и столько топлёного масла, что можно было бы пальцы окунуть. Попробовав пудинг, мальчик потерял дар речи. Он никогда ничего вкуснее не ел! Но разве в пудинг добавляют изюм? Как же так? В пудинге, который готовит его мать, не бывает ни изюма, ни топлёного масла… Когда Опу вернётся домой, он скажет матери: «Мама, приготовь мне сегодня пудинг». «Хорошо», — ответит ему мама. Потом она поджарит муку грубого помола, зальёт кипятком, добавит патоки, смешает всё, запечёт и, полив сливками, с любовью подаст в чашке своему сыну. Опу всегда с удовольствием ел пудинг. Но он не подозревал, что пудинг бывает не только таким, каким его готовит мать. Между пудингом его матери и тем, который он ест сейчас, такая же разница, как между небом и землёй. И Опу стало жаль свою маму. Может, она и не знает, что пудинг нужно готовить по-другому? Эта мысль навела его на новое открытие: ведь у мамы его ничего нет, они бедняки, потому-то в их доме и не готовят ничего вкусного.

В полдень пришла девочка из соседнего дома и позвала Опу к себе. На кухонной веранде хозяева заботливо расставили низенькие скамейки, побрызгали пол водой — приготовили место для угощения. Девочку звали Омола́. Она была хорошенькая и очень чистенькая, с большими глазами, и ей было примерно столько же лет, сколько и его диди. Мать Омолы села рядом и угостила Опу чондропули́[38]. После того как мальчик поел, Омола показала ему их дом.

А вечером, когда Опу играл в саду, он вдруг защемил палец ноги между двумя бамбуковыми палками изгороди. Изгородь была новая, крепкая, из пораненного пальца текла кровь. Если бы Омола не прибежала и не освободила осторожно его ногу, возможно, он остался бы совсем без пальца. Опу не мог даже идти. Омола сорвала лист патхоркучи́[39], который рос здесь же, во дворе, и, растерев его, приложила к пальцу. Чтобы отец не ругался, Опу никому не сказал, что с ним случилось.

Когда Опу снова навестил Омолу, девочка открыла свой шкаф и показала ему большую фарфоровую куклу, восковую птицу, маленькие игрушечные деревья и много других самых разных игрушек. Все их, оказывается, купили на ярмарке в Калигондже́ во время праздника. Как много игрушек! У Омолы была ещё резиновая обезьяна, которая мигала глазами, кукла, сделанная непонятно из чего: когда ей нажимали на живот, она размахивала руками, как припадочная, и била в бубен. Но самой удивительной среди всех игрушек была железная лошадь. Её заводили точно так, как дядя Рану заводил часы у себя в доме. Заведённая лошадь начинала с урчанием бегать по полу. Она могла убежать очень далеко, как настоящая! Когда Опу увидел лошадь, у него прямо язык отнялся. Он взял её в руки и с удивлением долго разглядывал, поворачивая в разные стороны, а потом воскликнул:

— Вот это лошадь! Какая хорошая лошадь! Где её купили? Сколько же она стоит?

Потом Омола показала ему небольшую шкатулку. В ней лежали блестящие украшения.

— Что это? — спросил Опу. — Из жести, да?

— «Из жести»! — засмеялась Омола. — Ты что, никогда не видел золота?

А Опу и правда никогда не видел настоящего золота. Разве золото такого цвета? Он повертел одну из вещиц и с удивлением осмотрел её. «Ну вот, — думал он, — а у диди таких игрушек совсем нет! У нас есть только сухие плоды чалте, да ещё чужие куклы, за игру в которые попадает». Мальчик раньше и не подозревал, какими прекрасными игрушками владеют некоторые сверстницы его сестры. И, невольно сравнивая богатые игрушки Омолы с тем, что было у Дурги, он почувствовал глубокую жалость к своей диди. Будь у Опу деньги, он купил бы своей сестре и заводную лошадку, и резиновую обезьянку с мигающими глазами.

Вечером Опу ужинал у женщины, с которой он познакомился утром. За столом он ещё больше поразился богатству её дома. Для чего соль и лимон кладут на отдельные очень маленькие раскрашенные тарелочки? Его мать подаёт соль и лимон просто на банановых листьях[40]. И опять: для каждого блюда — отдельная чашка. А сколько блюд! Неужели такая большая креветка для него одного? А лепёшки! Всё было как в сказочной голубой стране, о которой они с Дургой часто мечтали.

СНОВА ДОМА

Наконец Хорихор возвратился с Опу домой.

В эти несколько дней Шорбоджоя очень истосковалась по сыну.

И Дурге тоже было грустно и тоскливо, ей даже играть не хотелось. Как раз накануне отъезда брата Дурга вконец поссорилась с Опу из-за высушенной тыквы; из неё они хотели сделать лодку. За время, что отсутствовал Опу, Дурга собрала много высушенных тыкв, но не стала мастерить из них лодку, а ждала Опу. «И зачем я из-за ерунды поругалась с ним и отодрала его за уши! — сокрушалась она. — Только бы он вернулся скорее! Я больше никогда не буду ссориться с Опу и отдам ему все тыквы».

И вот Опу дома! Добрых две недели он ходил по деревне и рассказывал всем о своём удивительном путешествии. Сколько чудесного он видел… Железную дорогу, по которой бегают поезда! Куклу, которая, если ей нажать на живот, начинает, как припадочная, дёргать ногами и руками и бить в бубен. А Омола…

И где только он не был! Сколько видел прудов, заросших лотосами! Мимо скольких деревень проходил, по скольким лугам и полям! Однажды, когда Опу захотел пить, они с отцом зашли в кузницу. Хозяева оказались очень приветливыми, они позвали мальчика в дом и угостили дудх-чинре́-баташа́[41]. Опу даже не знал, о чём рассказывать, так он был переполнен впечатлениями. Описание железной дороги потрясло Дургу.

— А эти железные рельсы, они очень длинные? — несколько раз переспрашивала она. — И провода висят? Ты сам видел поезд? Правда?

Нет, поезд Опу не видел. И в этом виноват отец. Если бы они подождали у железной дороги несколько часов, тогда Опу непременно бы увидел поезд. Но Опу так и не удалось уговорить отца…

Шорбоджоя вышла из дому во двор, наткнулась на какую-то длинную верёвку, раздался шум, и на землю упали два шеста. Всё это произошло мгновенно. Ни подумать, ни понять, что же произошло, времени не было.

Вскоре вернулся домой Опу. Едва войдя во двор, он замер, не веря своим глазам. Что это? Кто порвал его телеграф?

На земле он заметил следы ног. Это могла быть только мама, больше никто! Только мама, больше никто! Опу вошел в дом и увидел, что мать сосредоточенно чистит косточки плодов хлебного дерева. Мальчик остановился и посмотрел на мать таким взглядом, каким, как ему казалось, сын Арджу́ны[42] смотрел на войско врага.

— Ты что же, мама, разве не знаешь, что я еле дотащил из леса эти два шеста? — сказал он срывающимся от обиды голосом.

Шорбоджоя оглянулась и неуверенно переспросила:

— Какие шесты? Что случилось?

— Разве я не страдал? Разве я не изодрал руки и ноги о колючки?

— Что ты говоришь, как дурачок? Что случилось?

— «Что случилось»! Я с таким трудом натянул телеграфные провода, а ты их порвала!

— Вечно ты что-нибудь выдумаешь, сынок! Откуда мне знать, что́ ты там натянул поперёк дороги — телеграф или не телеграф! Я очень торопилась, вот и порвала. Что же мне теперь делать?

И она снова занялась своей работой.

Какая бессердечность! А Опу ещё думал, что мама любит его, но теперь он понял свою ошибку. Опу никогда не мог даже предположить, что у него такая жестокая и бессердечная мать! Вчера он потратил целый день, бродил по манговой роще Палита, по бамбуковой роще уважаемого учителя, с трудом сорвал свисавшие с высоких деревьев длинные лианы. Опу собрался играть в железную дорогу — всё уже было готово, и вдруг…

И Опу захотелось сказать матери что-нибудь резкое, грубое. Он постоял немного и, не придумав ничего другого, сказал громким, пронзительным голосом:

— Сегодня я не буду есть рис. Никогда больше не буду есть рис!

— Не хочешь — не ешь. Можешь уходить. Ты что думаешь, если ты поешь рис, ты осчастливишь меня? У меня нет ни минуты свободного времени, всё время занимаюсь стряпнёй. Посмотрю, кто тебя накормит, когда ты проголодаешься!

Через мгновение Опу в доме не было. Он испарился, словно камфара. Дурга, которая входила в это время в дом, еле успела посторониться в дверях, пропуская Опу. Брат словно вихрь пронёсся мимо неё.

— Опу! — удивлённо крикнула она ему вслед. — Куда ты так спешишь? Что случилось? Опу, послушай…

— Твой Опу стал каким-то чудны́м, — сказала мама. — Весь высох и почернел. Натянул что-то посреди дороги, а я проходила и порвала. Что же делать теперь? Я ведь не нарочно порвала. А мальчишка сердится: «Не буду есть рис!» Ну и пусть ходит голодный. Вы что думаете, если лишний раз поедите, то очень обрадуете меня?

Дурге пришлось стать посредницей между матерью и братом. После долгих поисков, часам к двум дня, она нашла Опу. С окаменевшим лицом он сидел на стволе упавшего мангового дерева в саду Рая.

Но, если бы вечером вы заглянули во двор и увидели Опу, вы бы ни за что не поверили, что это тот же самый мальчик, который, обидевшись на мать, ушёл из дому.

Вернувшись домой, Опу с удивлением увидел, что всё в порядке — во дворе из одного конца в другой опять были натянуты провода. Совсем как телеграфные провода вдоль железной дороги!

Опу тотчас же побежал к Шоту.

— Шоту, — сказал он, — во дворе нашего дома натянута проволока. Пойдём, мы будем играть в железную дорогу.

— А кто повесил проволоку?

— Наверное, мама! А шесты поставила диди!

— Ну и играй сам, а я не хочу.

Опу подумал, что звать больших ребят бесполезно. Кто его послушает? Всё же он ещё раз пошёл к Шоту. С безнадёжным видом, в смущении держась рукой за угол веранды, жалобным голосом он тянул:

— Шоту, пойдёшь ко мне? Будем играть втроём — ты, я и диди. — И он горячо добавил: — Я нарвал столько листьев для билетов. — И Опу широко развёл руками, показывая, как много листьев он нарвал. — Вот столько! Пойдём.

Но Шоту не хотел играть. А Опу всегда очень робел на людях. Не сказав больше ни слова, он ушёл домой. От обиды он чуть не плакал: столько уговаривал Шоту, а тот всё равно не пошёл играть с ним.

Утром следующего дня Опу и Дурга построили из камней большой магазин и пошли собирать для него «товары». Дурга хорошо знала, где в лесу можно найти разнообразные плоды и листья. Чего они только не набрали! Бете́ль[43] у них был из листьев дерева нона́, сладкий картофель — из бутонов цветов, а разные коренья и другие овощи — из всяких лесных растений. Принеся всё это, дети открыли в магазине торговлю.

— А из чего мы сделаем сахар, диди? — вспомнил Опу.

— У бамбуковых зарослей есть куча очень хорошего песка, мама берёт только этот песок, когда жарит рис. Сбегаем и принесём этого песку — он белый, хрустит, ну просто сахар!

В поисках «сахара» дети зашли в глубь леса. Прямо перед ними на самой верхней ветке высокого дерева, в густой зелени больших лиан, качались неизвестные ярко-красные большие круглые плоды. Опу и Дурга одновременно увидели их и очень обрадовались. Когда наконец ярко-красные плоды, разрывая сеть лиан, упали на землю, дети с радостью бросились подбирать их. Это были спелые плоды, три штуки! Опу и Дурга взяли их главным образом, чтобы украсить магазин. Три ярких плода положили так, чтобы они бросались в глаза покупателю сразу, как только он войдёт. Торговля шла бойкая. Дурга сначала купила бетель, а потом почти весь его вернула обратно — заявила, что товар плохой.

Но тут неожиданно появился Шоту.

— О, Шоту, — радостно бросился навстречу ему Опу, — посмотри, какой у нас магазин! Скажи, что это за плоды? Мы нашли их в лесу. Ты видишь какие! Мы даже не знаем, что это.

— Этот плод называется мака́л[44], — сказал Шоту. — У нас в саду много таких росло.

Опу очень обрадовался приходу Шоту. Шоту не часто заходил к нему, он был заводилой у старших ребят; может, поэтому с его приходом играть в магазин стало не так забавно.

— Брат, дай мне два ма́на[45] риса, — обратилась Дурга к Опу, — только помельче. Завтра у моей куклы последние смотрины перед свадьбой, будет много гостей.

— А меня на смотрины не пригласите? — спросил Шоту.

Дурга покачала головой:

— Нет, почему же? Ты будешь гостем от невесты. Приходи утром. Да, скажи Рану, чтобы оставила для меня немного сандала, завтра утром я зайду за ним…

Не успела Дурга договорить, как Шоту вдруг схватил что-то из товаров, выставленных для продажи в магазине, и бро́сился к калитке. Опу с криком — за ним.

— О диди, он украл! Он украл! — дрожащим от обиды голосом кричал Опу.

Прежде чем удивлённая Дурга успела понять, в чём дело, Опу и Шоту скрылись за воротами. Бросив взгляд на полки игрушечного магазина, Дурга увидела, что там не осталось ни одного из трёх ярко-красных плодов.

Одним прыжком девочка оказалась у ворот. Впереди по дороге бежал Шоту и, почти нагоняя его, Опу. Шоту был старше Опу года на три. К тому же Шоту не такой хрупкий и изнеженный. Наоборот, он сильный, мускулистый. Опу трудно угнаться за ним, но всё же он почти догнал Шоту. Острое чувство смертельной обиды прибавило мальчику силы.

Вдруг Дурга увидела, что Шоту замедлил бег и на мгновение обернулся. В ту же секунду Опу вдруг остановился и упал. А Шоту добежал до проезжей дороги и исчез из виду.

Дурга подбежала к брату. Наклонившись вперёд, Опу обеими руками тёр глаза.

— Что случилось, Опу? — воскликнула встревоженная девочка.

— Шоту бросил мне в глаза пыль, диди, — ответил Опу с обидой в голосе, продолжая тереть глаза обеими руками. — Я ничего не вижу…

Дурга отвела его руки.

— Стой, стой спокойно. Я посмотрю. Нельзя тереть глаза. Ну-ка!

— О диди, — жалобно проговорил Опу, пытаясь снова протереть глаза, — у меня что-то нехорошее с глазом, я ничего им не вижу. У меня остался один глаз, диди…

— Дай мне посмотреть… Да не три же ты глаза!

Послюнив конец своего сари, девочка стала вынимать у брата из глаза соринки. Вскоре Опу, щуря глаза, начал понемногу прозревать. Дурга, подняв веко, несколько раз подула на глаз и сказала:

— Ну вот, теперь ты можешь смотреть. Ладно, иди домой, а я пойду и расскажу всё его матери и бабушке. И ещё я скажу Рану. Какой противный мальчишка! Ты иди, я сейчас приду.

Дурга дошла до дома Рану, но идти дальше не осмелилась. Она боялась хозяйки. Постояв в нерешительности возле ворот, Дурга ни с чем вернулась домой.

Когда она входила во двор, она увидела, что Опу, спрятавшись за левой половинкой ворот, тихо плачет. Дурга знала — он не плакса. Опу никогда не плачет, что бы ни случилось. Он будет злиться, дуться, но не плакать. Девочка поняла: сегодня у него очень большое горе — пропали такие красивые плоды, и, главное, его обидело и поразило коварство и жестокость Шоту. Грустно Дурге видеть, как плачет Опу, горько стало у неё на душе.

Дурга подошла к брату, взяла его за руку.

— Не плачь, Опу. Идём, я подарю тебе все свои ракушки, — пыталась она утешить мальчика. — Идём. Зачем ты плачешь? От этого будет ещё больней глазам! Подожди-ка, дай я посмотрю, ты порвал дхо́ти[46].

Когда-то в деревне поклонялись богине Бишолокхи́. Она считалась богиней — покровительницей рода Моджумда́ров. Однажды в благодарность за успех в каком-то деле люди из этого рода принесли богине в жертву человека. Разгневанная богиня явилась кому-то из деревенских жителей во сне и сказала, что она покидает храм и навсегда уходит отсюда. Это очень старая история. Уже не осталось в живых тех людей, кто бывал на праздниках в честь Бишолокхи. Храм её давно разрушен и разграблен, пруд перед храмом превратился в глухое болото, а на берегах его вырос густой лес. В деревне не осталось никого, кто помнил бы род Моджумдаров.

Но вот что случилось совсем недавно. Шору́п Чоккробо́рти ходил в гости в соседнюю деревню. Возвращаясь вечером домой, он спустился на берег реки и встретил там прекрасную девушку. Место было пустынное, далёкое от жилья. Увидев так поздно на опушке леса молоденькую красивую девушку, Шоруп Чоккроборти очень удивился. Но не успел он и слова вымолвить, как послышался нежный голос девушки:

— Я богиня Бишолокхи. Слушай меня внимательно. В деревню через несколько дней придёт страшная болезнь — холера. Скажи, чтобы совершили приношение богине Ка́ли из ста восьми тыкв. Запомни: сто восемь.

Как только богиня произнесла эти слова, она исчезла, растворившись в холодном вечернем тумане на глазах у поражённого Шорупа Чоккроборти. И действительно, через несколько дней после этого происшествия деревню посетила страшная эпидемия.

Эту историю Опу слышал много раз. И сегодня мальчик вспомнил её. Вот бы увидеть богиню Бишолокхи хоть раз! Может быть, Опу пойдёт однажды в лес и встретит вдруг богиню. Богиня красивая, на ней сари с цветной каймой, на шее блестит ожерелье, а на руках браслеты лучше, чем у мамы и у Дурги.

«Ты кто?» — спросит прекрасная богиня.

«Я Опу».

«Ты очень хороший мальчик, Опу. Задумай любое желание, я исполню его».

ИГРА В РАКУШКИ

В тот день Опу пошёл играть в ракушки с ребятами соседнего квартала. Он долго искал их и, наконец увидев ребят под тамариндом, неподалёку от дома Ра́ма Пару́, очень обрадовался. Под деревом собралась целая компания игроков. Все ребята были из одного квартала. Из квартала брахманов[47], где жил Опу, был только Поту. Опу и Поту не были приятелями, семья Поту жила далеко от дома Опу. К тому же Поту немного моложе его.

Впервые Опу увидел Поту, когда пришёл в школу. Это был тот мальчик, который набивал полный рот листьями пальмы и спокойно жевал их на уроке.

— Сколько у тебя ракушек? — спросил его Опу.

Поту показал ему целый мешочек ракушек. Маленький, сотканный из красных ниток, этот мешочек был предметом его большой любви и гордости.

— Я принёс шестнадцать штук, — сказал он. — Семь из них — с золотистыми прожилками. Если проиграю, принесу ещё. — И, кивнув в сторону своего мешочка, он радостно добавил: — Видел? У меня ракушек хватит.

Игра началась. Сначала Поту проигрывал, потом начал выигрывать. Несколько дней назад он обнаружил, что у него верная рука в игре. Поэтому-то, обольщённый надеждой обыграть весь мир, он пришёл играть так далеко, в чужой квартал.

Поту, слегка прицелившись, кидал большую ракушку, и, лишь только другие ракушки, кружась, вылетали из круга, лицо его тотчас же расцветало в блаженной улыбке.

Выигранные ракушки Поту складывал в мешочек. Во время игры он то и дело жадно и самодовольно поглядывал в сторону мешочка, прикидывал в уме, сколько ему ещё нужно выиграть, чтобы наполнить мешочек доверху.

Несколько ребят отошли в сторону и стали шептаться о чём-то. Один из них подошёл к Поту и сказал:

— Знаешь, теперь тебе придётся бить, на локоть отступя от черты, иначе ты нас всех обыграешь, у тебя меткая рука.

— Что-о-о?! — рассердился Поту. — Это почему же? Я разве виноват, что у меня меткая рука? Я не мешаю вам выигрывать!

Он посмотрел по сторонам и увидел, что все ребята квартала стояли в стороне, совещаясь.

«Столько много ракушек я ещё никогда не выигрывал! — подумал Поту. — Не буду больше играть сегодня, а то ещё всё проиграю. Разве легко бить, отступя на целый локоть? Не буду играть!»

Он взял свой мешочек с ракушками и заявил:

— Так я играть не буду. Я пойду домой…

Взглянув на злые лица ребят, Поту невольно прижал к груди мешочек с ракушками.

Один из ребят подошёл к нему вплотную и сказал:

— Не выйдет! Ты выиграл столько ракушек, а теперь что же, хочешь удрать?!.

Вдруг он схватил Поту за руку, которая сжимала мешочек. Поту рванулся, но парень оказался сильнее его. Лицо у Поту сразу стало жалобным.

— Отпусти мою руку! — взмолился он.

Кто-то сзади толкнул его. Поту упал, но не выпустил из рук своего мешочка. Он догадался, что ребята хотят отнять у него ракушки, и изо всех сил прижимал мешочек к животу. Но ребята соседнего квартала были старше и сильнее его. Мешочек с ракушками у него быстро вырвали, он отлетел куда-то в сторону, и все ракушки рассыпались.

Опу сначала даже чуть ли не обрадовался, видя бедственное положение Поту: он и сам проиграл несколько ракушек. Но, когда Поту упал и его, лежащего, беспомощного, принялись колотить, Опу стало жаль мальчика. Расталкивая ребят и пробиваясь к нему на помощь, Опу кричал:

— Эй, за что вы бьёте его? Отпустите, ребята, оставьте!

Он хотел было помочь Поту подняться с земли, но сзади кто-то закатил ему такой подзатыльник, что у него потемнело в глазах, потом его толкнули, и он тоже упал…

СПОСОБ ЛЕТАТЬ ПО ВОЗДУХУ

У Опу была тайна, о которой он не рассказывал никому — даже своей диди. В полдень, когда отца не бывало дома, притворив дверь комнаты, он украдкой открывал сундук с книгами. С нетерпением он вынимал книгу за книгой, смотрел картинки, пробегал глазами страницы, чтобы узнать, есть ли там что-нибудь интересное. Однажды, взяв в руки одну из книг, он прочёл название: «Собрание всевозможных сведений». Что это могло означать, о чём была эта книга, Опу не представлял. Чуть только он раскрыл её, целая куча букашек выползла из-под переплёта. Опу поднёс книгу к носу и понюхал. Это был старинный-старинный запах.

Ему очень нравилось, как пахли старые плотные страницы книги. Этот запах почему-то напомнил ему об отце.

Переплёт книги был из твёрдого картона, разрисованного «под мрамор», во многих местах он потрескался. Именно такие старые книги всегда волновали Опу. Поэтому эту книгу он отложил и спрятал под подушку, а остальные собрал и снова запер в сундук.

Почитывая тайком «Собрание всевозможных сведений», Опу узнал удивительную вещь. Даже услышав от кого-нибудь такое, можно было изумиться. Но прочесть это в книге, напечатанным чёрным по белому!.. В разделе, где описывались свойства ртути, сообщалось, что, если в яйцо орла поместить ртуть, поставить его на несколько дней на солнце, а затем взять яйцо в рот, человек, сделавший это, сможет по своему желанию летать по воздуху.

Опу глазам своим не верил. Он прочёл ещё и ещё раз. Спрятав книгу в свой ящик со сломанной крышкой, он вышел из дому, раздумывая о прочитанном и не переставая удивляться.

— Ты не знаешь, диди, — спросил он сестру, — где устраивают гнёзда орлы?

Но Дурга не знала.

Опу расспросил всех ребят квартала — Шоту, Нилу, Кину, Потли, Нере. Одни говорили, что орлы вообще здесь не живут; другие — что они гнездятся на северном поле, на вершинах высоких деревьев…

— Чего ты бродишь в самую жару?.. — ворчала на мальчика мать.

Опу входил в комнату, делал вид, что ложится, а сам открывал книгу, снова и снова перечитывал одно и то же место. Невероятно! Неужели никому не известен такой способ летать! Может, этой книги нет больше ни у кого в мире, только у его отца? А может, никто не читал этого места, Опу первый нашёл его? Опу снова понюхал книгу, вдохнул её старинный-старинный запах. Теперь он уже не сомневался: всё, что написано в книге, — сущая правда.

Ртуть ему искать не придётся, ртуть — это вещь известная: ею натирают с обратной стороны зеркала; в доме есть одно разбитое зеркало, им-то Опу и воспользуется. Но где достать яйцо орла?

Наконец поиски увенчались успехом.

Привязав коров под хлебным деревом, пастухи обычно заходили к цирюльнику Хиру́ купить табака или масла. Опу подошёл к пастуху их квартала.

— Ты всё время бродишь по пастбищам, — сказал он. — Наверное, ты знаешь, где живут орлы. Если достанешь мне одно орлиное яйцо, я дам тебе две пайсы́.

Через четыре дня пастух, появившись у дома Опу, подозвал его и вынул из сумки, которая висела у него на поясе, два очень маленьких чёрных яйца.

— Вот, господин, — сказал он, — посмотри, я принёс.

Опу торопливо протянул руку.

— Покажи!.. Яйца орла! — воскликнул он. — Неужели настоящие?

Пастух стал приводить многочисленные доказательства. Нет никакого сомнения, что это орлиные яйца, пастух сам, рискуя жизнью, достал их с вершины очень высокого дерева. Но он не отдаст их дешевле чем за две анны́[48].

Опу помрачнел.

— Я дам две пайсы, — предложил он. — Если хочешь, возьми мои ракушки. Я отдам тебе всё, что у меня есть: жестянку из-под чая, все ракушки. Отдам даже ракушки с золотыми прожилками… Ты сам увидишь, какие они красивые. Показать?

Но пастух оказался менее сговорчивым, чем Опу. Он ничего не хотел, ему нужны наличные деньги. После долгой торговли сошлись на четырёх пайсах. Выпросив у диди две пайсы, Опу собрал нужную сумму и получил два орлиных яйца. Кроме денег, пастух взял ещё несколько ракушек. Эти ракушки были для Опу дороже жизни. В другое время он ни за что бы не отдал их, даже за полцарства и царевну; но разве что-нибудь может сравниться с удовольствием летать по воздуху!

Как только Опу получил долгожданные орлиные яйца, от счастья он почувствовал себя лёгким-лёгким, как надувной резиновый шарик. Сидя под вечер на пне мангового дерева возле двора Нере, Опу задумался: «А ведь и в самом деле полечу! Хорошо, но куда же? В гости к дяде? Или, может, в другую деревню, к отцу? Или за реку?» И как он полетит — как птица шали́к или как голубая сойка, просто вверх, в небо, туда, где вечерами зажигаются звёзды?

Несчастье случилось в тот же, а может, на следующий день.

Вечером, когда почти совсем стемнело, Дурга стала искать мягкую тряпку, чтобы сделать из неё фитиль для светильника. Когда она шарила в сумерках на полке возле горшков и кувшинов, что-то упало возле неё на стол. В комнате темнота, ничего не видно. Дурга подняла упавший предмет и, выйдя из комнаты, воскликнула:

— Что это? Откуда здесь яйца?! Они упали и разбились. Смотри-ка, мама! Какая птица снесла у нас в комнате эти яйца?

Что произошло потом, лучше не рассказывать. Опу не ел целый день. Свирепый вид, рыдания, крики… Его мать жаловалась на берегу реки соседкам:

— Что случилось с мальчиком? Я такого никогда и не слышала! Выдумал, будто человек с помощью орлиного яйца может летать. Наверное, это придумал тот самый пастух, который принёс ему откуда-то два яйца, не то вороньих, не то ещё каких-то, а сказал, что орлиные яйца. А мальчик, говорят, отдал ему за них четыре пайсы! Какой дурачок! Ну что мне с ним делать!

Действительно, откуда знать бедной Шорбоджое, что делать. Ведь не все же читали книгу «Собрание всевозможных сведений» и не всем известны свойства ртути. Иначе, все летали бы по воздуху.

СТАРЫЙ ДРУГ

Опу очень дружит с одним стариком из деревни. Зовут его Наротта́м Даш. Этот седой до белизны старик живёт на окраине деревни. Он терпеть не может шума и поэтому любит одиночество. Дружба между ним и Опу завязалась давно, с тех пор, когда Опу было чуть больше года и отец брал его иногда с собой к Нароттаму Дашу в гости.

— Эй, дед, дома? — придя к старику, кричит Опу.

Старик выходит из хижины и, постелив циновку из пальмовых листьев на веранде, приглашает мальчика:

— Заходи, внучек, заходи, посиди немного.

В другом месте Опу молчит, от него слова не услышишь, но с этим стариком он делится самыми сокровенными думами. Они большие друзья — седой старик и мальчик, — даже разговаривают они, как сверстники, как товарищи по играм. У Нароттама Даша нет никого родных, старик живёт совсем один. Раз в день из деревни приходит убирать его хижину одна девушка. Сделав свою работу, она уходит.

Часто Опу целыми вечерами просиживает у старика, слушает его истории или сам что-нибудь рассказывает. Опу знает, что Нароттам Даш очень стар, он даже намного старше отца Опу! Но, может быть, именно поэтому Опу чувствует себя с ним как со сверстником. Когда мальчик приходит сюда, вся его стеснительность, вся робость исчезают. Опу от души смеётся, здесь он может рассказать обо всём, о чём в другом месте он сказать не посмел бы, боясь, что старшие осудят.

— Внучек ты мой! — часто говорит старик. — Смотрю я на тебя, и кажется мне, что это сын мой Гоурчо́ндо, когда ему было столько же лет, сколько тебе сейчас. Ты очень похож на него. Такой же красивый, чистый, искренний. И глаза у тебя такие же, как у него, они так и светятся любовью и добротой.

Скажи это кто-нибудь другой, Опу, конечно, смутился бы, но старика он только спрашивает с улыбкой:

— Когда же, дедушка, ты покажешь мне картинки в той книжке?

Старик выносит из дома священную книгу под названием «Свет любви». Это самая любимая книга старика, он очень ею дорожит. Он часто и с удовольствием читает её. Картинок в книге всего две. Всякий раз, показав их Опу, старик говорит:

— Когда буду умирать, я завещаю эту книгу тебе. Знаю, в твоих руках она не узнает позора.

Жизнь здесь, на краю деревни, ровная, скромная, она течёт подобно потоку свободных вод. И Опу чувствует это. Природа, которая окружает его здесь, удивительные птицы и деревья — всё такое хорошее, доброе, это друзья, которые радуют человека. Может, поэтому так любит он приходить к дедушке…

Когда наступает время возвращаться домой, Опу уносит с собой букетик цветов. Дома он вешает его у себя над постелью. Потом приходит вечер, в доме зажигают светильник, и отец велит ему садиться за уроки. Занимается Опу обычно недолго, но ему кажется, что прошло много времени и уже глубокая ночь.

Наконец, закрыв книгу, Опу отправляется ужинать, а потом ложится в постель. Но, прежде чем заснуть, Опу вспоминает о том, как он играл, припоминает всё радостное, что принёс ему день. Привстав на постели, Опу погружает лицо в букет цветов и долго нюхает их.

ЛЕСНОЕ УГОЩЕНИЕ

Однажды Дурга тихонько шепнула брату:

— Опу, хочешь, мы устроим лесное угощение[49].

Сегодня все куда-то спешат мимо их дома. Все жители деревни идут в лес, чтобы приготовить там угощение в честь богини Чонди́. Мать Опу тоже идёт в лес, но она не берёт сына с собой. Все несут посуду и всевозможную снедь, у кого что есть: самый лучший рис, бобы, картофель, топлёное масло и молоко. Но у матери Опу и Дурги есть только нечищеный рис, молотый горох и два баклажана. А рядом с ней в лесу сидят дети Бхубона Мукхерджи, они едят варёный рис, обильно поливают его патокой из сахарного тростника нового урожая, пьют молоко и закусывают бананами. Шорбоджоя вспоминает о своих детях, и сердце её начинает щемить. Её Опу так любит варёный рис, так любит молоко и бананы!

Тем временем за старым, заросшим лианами домом Ниломони́ Рая Дурга сама очистила от зарослей небольшую площадку и позвала брата:

— Стань под тамариндом и смотри, не идёт ли мама, а я сейчас принесу рис и бобы.

В большую скорлупу от кокосового ореха она уже заранее, потихоньку налила две ложки масла. Вынеся из дома всё, что необходимо для обеда, Дурга приказала брату:

— Быстро, Опу! Бери и неси всё это бегом. Поставишь там и смотри, чтобы коровы не съели.

Положив варёный рис в маленький горшочек, Дурга показала брату плоды сладкого картофеля:

— Видишь, какие большие. Их много растёт в кустарнике под пальмой у Пунту́. Я принесла их оттуда. Давай положим их в рис.

Опу с воодушевлением принялся собирать сухие ветки. Это первое в его жизни лесное угощение. Ему не верилось, что у них будет настоящая кухня, что они будут варить на огне настоящий рис и овощи. Неужели это будет не «игрушечное» лесное угощение, какое они устраивали столько раз дома! Рис у них был из пыли, жареный картофель — из черепков, а лепёшки — из листьев хлебного дерева. Как хорошо, что у них будет лесное угощение! И место здесь такое красивое!

Ранняя весна. Все кусты покрылись зелёными свежими листьями. Последние дни стоял туман, поэтому цветы на кустах лимона немного завяли, но крупные пучки белых цветов на верхних ветках, казалось, раскрылись ещё больше.

Не успели дети приступить к еде, как со стороны их дома кто-то позвал Опу.

— Кажется, это голос Бини́, — сказала Дурга. — Поди-ка приведи её, Опу.

Бини, смуглая девочка, ровесница Дурги, подошла и, смущённо улыбаясь, спросила:

— Что вы здесь делаете, Дурга?

— Иди сюда, Бини, — позвала её Дурга. — Мы устроили лесное угощение. Иди к нам.

Бини, худенькая и некрасивая девочка, дочь Калана́тха Чокко́тти из соседнего квартала. На ней грязное сари, на руках — простые стеклянные браслеты. Её родители — лишённые касты[50] брахманы, их не приглашают на общие праздники. Живут они очень бедно, на самом краю деревни.

Бини с радостью стала выполнять распоряжения Дурги. Девочка так радовалась, что Опу и Дурга не прогнали её!

— Бини, — сказала Дурга, — тащи-ка сюда ещё сухих веток — огонь плохо горит.

Бини бросилась собирать сухие ветки и, принеся охапку тростника, спросила:

— Хватит, Дурга, или принести ещё?

— Бини будет есть с нами, — сказала Дурга Опу. — Нужно добавить немного риса.

Лицо Бини зарделось от счастья.

Она принесла воды и с любопытством спросила Дургу:

— А какие у вас овощи, Дурга?

Дурга всыпала в горшок рис, налила туда масла и положила баклажан. Немного погодя заглянув в горшок, она очень удивилась и позвала брата.

— Смотри, Опу, смотри! Цвет стал совсем как у настоящего жареного баклажана! Как будто это настоящее кушанье из баклажана, которое готовит мама!

Опу это тоже кажется чудом. Ему всё ещё не верится, что у них будет настоящее лесное угощение, они будут есть варёный рис и самый настоящий жареный баклажан.

Наконец все трое сели и с радостью стали есть с банановых листьев рис и баклажан. Увы, рис и жареный баклажан — это было всё, что они имели. Как только Опу взял в рот кусок, Дурга с нетерпением спросила его:

— Ну как?

— Очень вкусно, диди, только всё немножко несолёное.

О соли они совершенно забыли. Когда готовили, даже ни разу не вспомнили, что нужно посолить. Но, несмотря на это, дети с великим удовольствием ели рис, и сладкий картофель в кожуре, и водянистый, местами подгоревший баклажан. Это был первый обед Дурги. Здесь, в зарослях, среди кустов, сухих лиан и листьев, под финиковой пальмой, она сама приготовила настоящий обед из риса и овощей!

Глядя на Опу, Дурга, довольная, засмеялась и чуть не подавилась.

— Жалко, что без масла, — сказала Бини и испугалась своей смелости.

— Опу, — приказала Дурга, — принеси масла!

— А что мы скажем маме? Вечером она будет готовить и заметит.

Бини всегда помнит, что она из семьи брахманов, изгнанных из касты.

Если кто-нибудь из лишённых касты попросит пить, ему дадут, правда очень неохотно, напиться, но ковшик, в котором подавали воду, потом долго чистят. Поэтому Бини после некоторого колебания, показав на стакан Опу, сказала:

— Налей мне немного воды прямо в рот, так, чтобы я не касалась стакана.

— Возьми, Бини, пей из него, — протянул стакан мальчик.

Но Бини не осмеливается.

— Бери же, Бини, бери. Пей, — повторила Дурга.

Когда с едой было покончено, Дурга заметила:

— Мы не будем бросать горшок. Когда-нибудь ещё устроим лесное угощение. Ладно? Я спрячу его с той стороны дерева.

— Ты думаешь, он здесь сохранится? — усомнился Опу. — Мама придёт сюда собирать дрова, увидит его и заберёт.

Тогда Дурга спрятала горшочек в укромном месте во дворе.

ВОРОВКА!

В доме Бхубона Мукхерджи давно уже сыграли свадьбу, но родственники, съехавшиеся отовсюду, ещё гостили в доме. На свадьбу приехало много детей. С одной маленькой девочкой, по имени Тенпи́, Дурга очень подружилась.

Однажды к вечеру мать Шунила, хлопотавшая по хозяйству, услыхала взволнованный голос матери Тенпи. Она вышла в коридор и спросила:

— В чём дело?

Мать Тенпи растерянно искала что-то под подушкой, перевернула матрац.

— Только что я поставила нашу золотую коробочку для чая возле постели, вот здесь. Мальчик закричал в колыбели, и я отошла, а теперь не могу её найти. Куда она девалась, не пойму.

— Господи! — воскликнула хозяйка. — Может, ты оставила её в другой комнате?

— Нет же, я оставила здесь. Хорошо помню, именно здесь.

Коробочку искали повсюду, но не нашли. Начали расспрашивать, как было дело. Оказалось, что, когда дети ушли есть, из посторонних в доме осталась одна Дурга.

— Когда мы пошли обедать, я видела, — тихо-тихо промолвила Туну, маленькая дочка хозяина, — что Дурга и другие вышли за ворота, а потом она снова вернулась одна.

Хозяйка о чём-то пошепталась с другими взрослыми, потом резким голосом позвала Дургу.

— Отдай золотую коробку, Дурга! — приказала она. — Говори, куда ты её дела? Сейчас же верни её! Не то…

Дурга побледнела. Она чуть слышно что-то пробормотала в ответ, словно у неё язык отнялся.

Мать Тенпи не произнесла ни единого слова; она была ошеломлена: Дурга — девочка из порядочного дома, и вдруг перед всеми гостями назвать её воровкой! Все эти дни она приглядывалась к Дурге и не могла поверить, что девочка способна украсть.

— По-моему, девочка не брала коробки, — наконец сказала женщина.

— Молчи! — перебила её хозяйка. — Откуда ты знаешь, брала она или нет? Мне-то лучше известно.

— Отдай коробку, — принялся кто-то уговаривать Дургу. — Или скажи, где она, а то будет хуже. Отдай, дорогая, зачем говорить неправду…

Дургу нельзя было узнать. Ноги её дрожали; прислонившись к стене, она только повторяла:

— Не знаю, тётя. Честное слово, не знаю!

— Признавайся, где она, — сказала хозяйка, — и я прощу тебя. Я точно знаю, ты сама выдала себя. Смотри же, по-хорошему тебе говорю, скажи, куда ты её дела, отдай коробку. Если отдашь, то я ничего больше не скажу.

— Девочка из хорошей семьи, — заметила одна гостья, — и ворует! Такого я ещё не видела!

— Значит, не скажешь, где коробка? — не унималась хозяйка. — Ты думаешь, стоит взять вещь из нашего дома, и она уже твоя? Я тебе сейчас…

Она схватила Дургу за руку и вытащила её на середину коридора.

— Дурга, скажи, куда ты её дела? — кричала она. — Не скажешь?.. Ах, ты не знаешь! Конечно, ты глупенькая девочка, ты ничего не знаешь! Говори скорей, не то я сейчас тебе выбью все зубы! Говори же, слышишь!

Мать Тенпи хотела было вырвать девочку из её рук, но кто-то из родственниц, приехавших на свадьбу, остановил её:

— Не спеши, подожди. Разве не ясно, что это она взяла. Лекарство от воровства — побои. Пусть она их получит. Тогда она признается и не будет лгать…

У Дурги закружилась голова. Она беспомощно озиралась кругом.

— Не знаю, тётя. Не знаю, — с усилием, еле шевеля пересохшими губами, прошептала она. — Когда все ушли, я тоже…

От страха Дурга не могла шевельнуться и, не отводя испуганного взгляда от хозяйки, жалась к стене.

Какое-то время её ещё продолжали уговаривать сознаться. Но Дурга твердила только одно:

— Не знаю. Не знаю, тётя.

— Сразу видно, опытная воровка, — заметил кто-то.

— А помнишь, тётушка, плоды манго, которые она украла у нас в саду… — начала Туну.

Эти слова, казалось, переполнили чашу терпения хозяйки. Она вдруг испустила резкий вопль и закричала:

— Ах ты, негодница, мошенница, дочь воров, ты отдашь нашу вещь! А ну-ка, попробуй не отдай!

Она бросилась на Дургу, схватила её за голову и изо всех сил начала бить о стену.

— Говори, куда спрятала! Говори сейчас же!

Мать Тенпи подбежала, пытаясь удержать хозяйку за руку.

— Что вы делаете? — воскликнула она. — Что вы делаете, хозяйка? Бог с ней, с этой коробкой! Зачем вы её так бьёте? Оставьте девочку! Хватит, оставьте же!

— Ой, смотрите, кровь идёт! — заплакала Туну.

Из носа Дурги капала кровь. Сначала никто не заметил этого. Край её сари на груди окрасился кровью.

— Тенпи, — сказала мать, — принеси скорее воды. Она в ведре.

На крики и шум сбежались женщины и дети из соседнего дома кузнеца. Вместе со всеми прибежала мать Рану, которая зашла в дом кузнеца поболтать.

От побоев перед глазами у Дурги всё кружилось, она растерянно глядела на собравшуюся толпу.

Когда принесли воду, мать Рану брызнула водой в лицо девочки и усадила её. В голове у Дурги звенело. Обессиленная, она опустилась на пол.

— За что ты так била Дургу, сестра? — упрекнула хозяйку мать Рану. — Бедная девочка…

— Вы ещё не знаете её! Для вора нет лучшего лекарства, чем побои, вот что я скажу. Но я ещё не отлупила её как следует! Она мне ещё скажет, где коробочка, пусть не думает, что легко отделалась. Ничего, Хорихор не повесит меня и не посадит за неё на кол.

— Хватит, успокойся, хозяйка, — увещевала мать Рану. — Какой скандал ты затеяла!

— Знай я, что поднимется такой шум, — сказала мать Тенпи, — разве я стала бы спрашивать про коробку? Не нужно мне этой коробки, отпустите девочку!

Маловероятно, чтобы хозяйка так легко оставила Дургу в покое, но теперь, когда все были против неё, ей пришлось отступить.

Мать Тенпи взяла Дургу за руку и, открыв дверь, вывела её во двор.

— Хорошо ещё, что всё так кончилось для тебя, — сказала она. — Ладно, ступай, ступай. Тенпи, открой ей ворота!

НАКАНУНЕ ПРАЗДНИКА

Близился праздник в честь Шивы. Боддона́тх Моджумда́р с тетрадью для записи пожертвований пошёл по домам.

— Нет, господин, — сказал ему Хорихор, — в этом году брать с нас целую рупию будет несправедливо. Я не в состоянии дать целую рупию.

— Будет труппа Нилама́ни Хаджри́, — возражал Боддонатх. — Её ещё никто не видел в нашей деревне.

Праздника осталось ждать недолго. По деревне ходили санья́си[51], участники праздника; они пели и плясали. Дурга и Опу, забыв о сне и еде, бродили за толпой саньяси из квартала в квартал. Одни угощали саньяси, одаривали старым платьем, деньгами, случалось, дарили даже кувшины. А другим нечего дать, кроме горсти риса. Поэтому в бедные дома саньяси не любили заходить. Так в течение десяти дней саньяси обошли всю деревню, потом наступил канун самого праздника.

Вечером в этот день под фиговым деревом саньяси должны были показать танец с палками.

— Танец с палками будет не под тем деревом, что в прошлом году, — прибежав домой, сообщила Дурга. — Саньяси выбрали большое дерево на берегу реки.

Дурга и Опу вместе с другими детьми квартала поспешили на берег реки. После того как танец с палками кончился, все отправились туда, где на следующий день должен был начаться праздник.

Вокруг этого места вырубили все деревья, скосили траву. Здесь Дурга и Опу встретили девочек из дома Бхубона Мукхерджи — Рану, Пунту и Туну. Дома их держали в строгости, девочкам не разрешали бегать куда захочется, как Дурге. Они еле-еле упросили старших разрешить им прийти сюда.

— Сегодня ночью саньяси пойдут на ночное бдение на кладбище, — сообщила Туну.

— Я знаю, — ответила Рану. — Если человек умрёт, его завяжут и понесут на кладбище под дерево чхати́м. Там его оживят. Потом они принесут голову мёртвого и будут читать всякие заклинания.

— Я знаю одно заклинание, — заявила Дурга. — Хотите, прочту?

Она прочла стишок, засмеялась и добавила:

— Какая красивая кукла Гоштабиха́ра будет участвовать в представлении! Я ходила смотреть её в дом Дашу́ Кума́ра. Ты видела, Рану?

— А насчёт головы мертвеца — это правда? — спросила Пунту.

— А то нет! Вот пойди туда поздно ночью, сама уви́дишь, — подтвердила Рану. — Мы возвращаемся домой. Пошли с нами: сегодня ночью быть на улице — не к добру. Вы идёте, Опу, Дурга?

— Почему не к добру? — допытывался Опу. — Что будет сегодня ночью?

— Об этом нельзя говорить! — таинственно сказала Рану. — Иди лучше домой.

Дурга ушла с ними, а Опу остался. Он не заметил, как спустились сумерки. Опу пришлось одному возвращаться домой, на дороге он не встретил ни души. Мальчик наслушался рассказов о кладбище и о головах мертвецов, и теперь его пробрал страх. У бамбуковой рощи на повороте он почувствовал какой-то странный острый запах. Опу ускорил шаг и повстречался с бабушкой своего приятеля Нере. Она шла на место празднества и несла приношение. Опу сначала не узнал её в темноте.

— Чем это пахнет, бабушка? — спросил он.

— Разве ты не знаешь? Сегодня все «они» вышли. Поэтому и запах.

— Кто «они», бабушка?

— Как это — кто? Воинство бога Шивы! Вечером нельзя называть «их» по имени.

Опу словно что-то кольнуло. Тёмная ночь, на небе чёрные тучи, рядом бамбуковая роща, непонятный запах и это воинство Шивы — духи и демоны, — сердце маленького мальчика затрепетало от страха в ожидании чего-то таинственного, неизвестного и ужасного.

— Как же я теперь пойду домой, бабушка? — испуганно спросил Опу.

— Зачем спать в такую ночь, как сегодня! — проворчала старуха. — Пойдём со мной! Я несу горшок с приношениями для праздника.

БУДЕТ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ!

Вся деревня с нетерпением ожидала приезда актёров.

Когда наступил вечер и бродячие актёры не приехали, все сказали:

— Завтра утром они обязательно приедут.

Когда же наступило, а затем прошло утро, все стали ожидать вечера…

Опу поел и искупался перед сном. Всю ночь он не мог уснуть, ворочался в постели с боку на бок. Будет представление! Будет представление! Будет представление!

Дурга тайком сходила на место празднества и, вернувшись, рассказала, как там всё красиво убрано, как колышется на бамбуковых палках синяя и красная бумага. Неужели, думал Опу, там на площади, где он обычно играл в ракушки, на этом невзрачном и знакомом месте, завтра произойдёт такое необычное событие — состоится праздник и выступит труппа Ниламани Хаджри! Будет представление! Опу не верилось.

Неожиданно по деревне разнёсся слух, что актёры приедут вечером. Кровь ударила в голову Опу. С полудня он стоял с ребятами на углу квартала и ждал, когда же они приедут. Перед самым вечером появилась повозка, запряжённая одним волом, за ней ехали ещё одна, две, три, четыре, пять повозок, они везли костюмы. Поту радостно считал повозки на пальцах.

— Опу, — предложил он, — пойдём за ними туда, где они остановятся.

За повозками шли актёры. Волосы у всех были расчёсаны на пробор. Туфли многие несли в руках, чтобы не снашивать в дороге. Поту, указав на одного из актёров, бородатого человека, высказал предположение:

— Наверное, он играет раджу́[52]. Правда, Опу?

Теперь всё и небо и даже ветер — казалось Опу иным.

Возбуждённый, он вернулся домой. Отец, что-то напевая, писал на веранде. «Конечно, — подумал Опу, — отец узнал, что к нам в деревню приехали артисты, поэтому он такой весёлый». Радостно размахивая руками, мальчик прокричал:

— Папа! Костюмов целых пять повозок! Это такая труппа!..

Хорихор вёл счета одного из своих учеников, и сейчас он подсчитывал расписки арендаторов.

— О чём ты говоришь, сынок? — удивлённо поднял он голову. — Какие повозки?

Опу оторопел: отцу неизвестно о таком большом событии! И мальчику стало жаль отца.

По утрам Опу должен заниматься. И сегодня он сел за книгу, но вскоре горько, чуть не плача, воскликнул:

— Я пойду на место празднества, папа! Все идут, а я должен читать! Представление, может, уже началось!

— Читай, читай, сынок. Посиди ещё немного. О начале спектакля извещают барабанным боем. А в барабан ещё не били.

Сам Хорихор почти всё время проводил на работе в другой деревне. Когда же ему хотя бы несколько дней удавалось побывать дома, он глаз не сводил с сына. Он гордился им и тревожился за него.

На глаза Опу навернулись слёзы. Голосом, в котором звучала обида, он снова начал:

— Что случится, если я не позанимаюсь один день? Ещё столько месяцев впереди!

Утром представление не состоялось, обещали, что оно начнётся позднее. В середине дня Опу отправился к матери и сквозь слёзы поведал ей о том, как несправедлив к нему отец.

— Отпусти ребёнка, — попросила Шорбоджоя мужа. — Такой день выпадает раз за много лет. Разве часто бывает представление в нашей деревне? Ничего не случится, если мальчик один день не позанимается.

Наконец Опу получил свободу. Всё время после полудня провёл он на месте празднества. Вечером, перед самым началом спектакля, Опу забежал домой поесть. Отец на веранде продолжал заниматься своими бумагами. В другой день Опу пришлось бы сидеть в это время рядом с отцом и читать книгу.

— Опу, — обратилась Дурга к брату, — скажи маме, пусть она разрешит и мне пойти.

— Ма, отпусти диди со мной, — попросил Опу, — там для девочек отведено особое место.

— Пусть подождёт, — ответила мать, — я тоже пойду и возьму с собой дочек соседки. Дурга пойдёт со мной.

Когда Опу уходил на место празднества, его окликнула Дурга.

— Дай твою руку! — радостно сказала она.

Опу раскрыл ладонь, и сестра положила в неё две пайсы. Накрыв его ладонь своей, она сказала:

— Купи себе на эти две пайсы сладкого жареного риса, а если будет продаваться личу, то купишь личу.

Примерно за неделю до праздника Опу робко попросил сестру:

— Диди, у тебя в коробке для кукол есть деньги. Дай мне одну пайсу.

— Зачем тебе пайса? — спросила Дурга.

Опу посмотрел на сестру и неуверенно улыбнулся:

— Я куплю себе личу.

Мальчик снова смущённо улыбнулся и виновато добавил:

— В саду Бошта́ма, диди, много плодов личу попа́дало… На одну пайсу дают целых шесть штук, ведь это так много, и личу спелые, жёлтые, как сурик! Шоту купил себе, Шодха́н купил. — И, помолчав, он спросил снова: — Есть у тебя пайса, диди?

В коробке у Дурги тогда ничего не было, ей нечего было дать брату.

Опечаленный, Опу ушёл, а Дурга очень расстроилась. И на следующий день она выпросила у отца две пайсы. Дурга очень любила брата.

ПРИНЦ АДЖОЙ

Спектакль начался. Мир, который окружал Опу, люди — всё исчезло. Осталось только то, что мальчик видел на помосте.

Какие у артистов наряды! Какие лица! Как стремительно развивается действие!

— Сынок, тебе хорошо видно? — вдруг, словно издалека, кто-то спросил Опу.

Мальчик даже не заметил, когда пришёл отец и сел рядом.

— Папа, — обернулся он к отцу, — а диди пришла? Она сидит, наверное, за занавеской из бамбука?

Когда злые министры лишили трона раджу и он уходил в лес вместе с женой и детьми, манговая дудочка заиграла прекрасную жалостную мелодию. А сам раджа, чтобы все зрители надолго запомнили его грусть, взял жену и сына за руки, остановился и сделал несколько шагов вперёд к зрителям. Конечно, в жизни никакой раджа, собирающийся уйти навсегда в лес, не поступил бы так на глазах у толпы людей. Такое поведение было бы просто неестественно. А верный радже полководец так дрожал от гнева, словно он был припадочным. Но Опу не может отвести глаз от помоста. Он очарован и изумлён.

Потом раджа куда-то исчез, ушла и его супруга. В густом, дремучем лесу остались только принц Аджой и принцесса Индуле́кха. Брат и сестра бродят одни. Нет никого, кто бы присмотрел за ними; нет никого, кто б указал им дорогу и вывел из леса. Принцесса пошла искать плоды для своего младшего брата и больше не вернулась. Аджой долго искал в лесу свою сестру, и вот на берегу реки он вдруг нашёл мёртвую Индулекху. Мучимая голодом, она съела ядовитый плод и умерла. Печальна песня Аджоя: «Куда ты ушла, бросив меня в этом густом, густом лесу, о бесценная, как жизнь, о подруга моя!» И снова тоскливо запела манговая дудочка.

Опу не выдержал и громко заплакал…

А как ужасно сражение на мечах в битве Калигара́джа и Бичитракету́… Бой идёт, кажется, что окружающие предметы превратятся в щепки, а какой-нибудь несчастный зритель останется без глаз. Но этот удивительный бой — настоящее мастерство, все остались в живых. Слава Бичитракету!

Когда на сцене запели два певца, отец окликнул Опу:

— Ты, верно, хочешь спать, малыш. Пойдём домой.

Спать? Нет… он не пойдёт домой!

— Возьми, сынок, вот две пайсы, — снова позвал отец Опу, — купи чего-нибудь себе, а я пойду домой.

Опу решил на одну пайсу купить бетеля. У лавки, где продавали бетель, собралась большая толпа. Опу подошёл ближе и увидел… Боже мой! Сам полководец Бичитракету во всеоружии стоял там и курил сигарету! Огромная толпа зрителей окружила его. Но за этим чудом последовало ещё большее! Откуда ни возьмись, появился принц Аджой! Тронув Бичитракету за локоть, он сказал:

— Угости меня бетелем на одну пайсу, Кишори́.

Но полководец не проявил никакого уважения к принцу, он сбросил его руку и проворчал:

— Ступай, мне не до тебя! Вспомни лучше: когда ты мылся и я попросил мыла, что ты мне ответил?

— Угости же, Кишори, — снова попросил его принц. — Разве я тебе никогда ничего не давал?

Но Бичитракету высокомерно удалился.

Румяный, красивый принц Аджой был примерно одних лет с Опу. Опу с восхищением смотрел на него. Мальчику очень хотелось познакомиться с принцем. Набравшись храбрости, он подошёл ближе.

— Хочешь бетеля? — смущённо предложил он.

— Правда? — удивился Аджой. — Ты меня угощаешь?

Так мальчики познакомились.

Новый знакомый совсем очаровал Опу. Именно таким он представлял себе принца. Сколько раз, заслушавшись сказок матери и предаваясь детским мечтам, он хотел встретить принца с таким вот лицом и голосом!

— Кто из труппы остановился у вас в доме? — спросил Аджой. — Меня поместили в один дом столоваться, но там дают есть очень поздно. А кто у вас обедает?

Опу был вне себя от радости.

— К нам приходит есть один человек. Я видел его сегодня. Во время представления он бьёт в барабан, — сказал Опу, — но ты приходи к нам завтра. Сделаем так, чтобы он обедал там, где обедаешь сейчас ты, а ты перейдёшь к нам.

Они погуляли немного, потом Аджой сказал:

— Я пойду, друг. Мне нужно петь в последней сцене.

Только к утру, когда спектакль кончился, Опу пошёл спать. По дороге домой он повторял на разные голоса то, что говорили герои.

— Опу! Ну как? Тебе понравилось? — сквозь сон спросила диди, когда он пришёл домой.

Опу показалось, что это не Дурга, что он слышит голос принцессы Индулекхи. Он всё ещё грезил только что виденным.

— Как играет Аджой, ма! С завтрашнего дня он будет у нас обедать, — радостно сообщил мальчик матери.

— Значит, обедать будут двое? — не поняла Шорбоджоя. — Двоих нам будет…

— Да нет же! Тот будет есть в другом доме, а у нас только Аджой.

— Скажи мне, тебе понравилось представление? — опять спросила Дурга.

— Такого я никогда не видел, диди! А как он пел, когда эта самая принцесса умерла!..

Опу даже ночью, во сне, казалось, слышал печальную мелодию манговой дудочки. Несколько раз он просыпался и только под утро заснул крепким сном.

Яркий свет солнца словно кольнул его иголками по глазам. Опу проснулся. Встав, он промыл глаза водой, но от этого стало ещё больнее. В ушах мальчика продолжала звучать музыка, словно он всё ещё сидел на представлении. Везде Опу виделись герои спектакля. Когда Опу слышал разговор девочек, идущих к речке, ему казалось, что одна из них — Джирава́ти, другая — царица страны Кали́нты, третья — мать царевича Аджоя — Бонумати́. Каждое слово и жест диди напоминали ему принцессу Индулекху. Конечно, та Индулекха, на сцене, очень красива, но принцесса, которая жила в воображении мальчика, больше всего походила на диди.

Когда в полдень Опу пришёл обедать, он привёл с собой Аджоя. Мать посадила ребят рядом, она расспросила Аджоя о его семье. Оказалось, что он сын брахмана, но родители его умерли и воспитала его тётка, но потом и она умерла. Вот уже несколько лет он работает в труппе. Шорбоджоя почувствовала нежность к мальчику. Она угощала его и всё спрашивала, чего он хочет ещё. Обед был скромный, но мальчик ел с удовольствием.

— Ма, — шепнула Дурга матери, — попроси его спеть ту песню, что он пел вчера: «Куда ты ушла, бросив меня в этом густом, густом лесу, о бесценная, как жизнь, о подруга моя».

Аджой громко запел. Опу был в восторге, глаза у Шорбоджои наполнились слезами жалости к сироте. Затем Аджой спел ещё одну песню.

— Вечером у нас будет жареный рис, — приглашала Шорбоджоя маленького актёра, — обязательно приходи, не стесняйся. Когда хочешь, тогда и приходи, как к себе домой. Хорошо?

Опу с Аджоем пошли погулять на берег реки.

— У тебя очень приятный голос, брат, — сказал, обращаясь к Опу, Аджой, — спой мне что-нибудь.

Опу давно хотелось спеть перед новым другом. Но он очень боялся — ведь Аджой настоящий актёр.

Мальчики сели на берегу реки под большим тутовым деревом, неподалёку от проезжей дороги. Опу с трудом поборол смущение и спел песню, которую он слышал от отца.

— У тебя хороший голос! — с удивлением воскликнул Аджой. — Почему ты не учишься пению? Спой ещё что-нибудь.

Обрадованный Опу запел снова.

Эту песню неизвестно где услыхала диди. Мелодия песни очень понравилась Опу, и он выучил её. Когда в доме никого не было, иногда они вдвоём с сестрой пели эту песню.

Когда Опу допел, Аджой похвалил его.

— Если с таким голосом поступить в какую-нибудь труппу, — сказал он, — можно зарабатывать по пятнадцати рупий в месяц. Я точно знаю, а кроме того, тебя будут ещё и учить.

Опу часто спрашивал Дургу:

— Ну, диди, скажи, есть у меня голос? Хорошо ли я пою?

И диди всегда хвалила его. Но сегодня Опу похвалил знаменитый певец, участник прославленной труппы, и радость Опу не знала границ.

— Аджой, научи меня той песне, что ты пел, — попросил он друга, и мальчики спели песню несколько раз.

Потом Аджой по просьбе Опу долго играл на своей манговой дудочке. Опу очень нравился её печальный серебристый звук. Когда он слушал её, слёзы невольно навёртывались на глазах мальчика.

Затем Аджой рассказал всё о себе.

У него никогда ещё не было такого друга, как Опу. Обычно он зарабатывает сорок рупий в месяц. Но когда он подрастёт, то бросит эту труппу — больно уж дерётся хозяин — и поступит в труппу Ашуто́ша Пала́ — там хорошо, каждый вечер артистов кормят лепёшками. А если лепёшек нет, то им дают деньги на еду, по три анны каждому! Когда он уйдёт от теперешнего хозяина, он снова навестит Опу и тогда погостит у него подольше.

Близился вечер. Аджой сказал:

— Давай возвращаться, друг. Сегодня снова представление. Я вернусь утром. Если покажут сцену, где Порошура́му наказывают за хвастовство, то мне повезло. Ты услышишь, какую красивую песню буду я петь.

Представления длились ещё три дня. У всех в деревне только и было разговору, что о спектаклях. Прохожие на дороге, крестьяне в поле, гребцы за вёслами, пастухи на лугу — все пели песни, исполнявшиеся во время представления.

Опу уже выучил три или даже четыре новые песни. Однажды, когда он вместе с Аджоем пришёл на площадь, его окружили участники труппы и попросили спеть что-нибудь.

Они уже слышали от Аджоя, что Опу хорошо поёт. После долгих уговоров мальчик спел. Всем очень понравилось пение Опу, и его повели к хозяину. Там мальчику пришлось спеть ещё раз. Хозяин был очень смуглый и с большим животом. Опу видел его во время представления.

— Иди, малыш, к нам в труппу, — предложил хозяин, прослушав Опу.

Опу едва скрыл радость и гордость, переполнявшие его. Все стали его уговаривать:

— Соглашайся, мы возьмём тебя в нашу труппу.

Но Опу и без уговоров рад был вступить в труппу хоть сейчас. Быть артистом — чего ещё может желать человек! Удивительно, как он не знал этого раньше!

— Послушай, — шепнул Опу Аджою, — если я вступлю в труппу, какую роль мне дадут?

— Сейчас ты получишь только роль подруги принцессы или роль мальчика. А потом, если будешь хорошо учиться…

Но Опу не хотел играть роль подруги. Он вырастет и будет играть полководца с золотым шлемом на голове, будет размахивать мечом и воевать. Когда Опу станет большим, он обязательно поступит в труппу — это теперь цель его жизни!

Вскоре представления окончились, труппа уезжала. Аджой стал совсем своим в доме Опу. За эти несколько дней Опу очень привязался к нему. Аджою столько же лет, сколько и Опу, он совсем маленький, но у него никого-никого нет. Помня об этом, Шорбоджоя ухаживала за мальчиком, как за родным сыном. Дурга тоже полюбила Аджоя, как брата, — она училась у него песням, сама рассказывала ему разные истории. Втроём они часто играли во дворе. Во время обеда Дурга всегда уговаривала мальчика, чтобы он побольше ел. Она расспрашивала, как он живёт в труппе, где спит, что ест, кто за ним присматривает.

В день отъезда Аджой открыл свой мешочек, достал с трудом накопленные пять рупий и протянул их Шорбоджое.

— Вот пять рупий, — сказал он смутившись. — Пусть они пойдут на красивое платье для диди в день её свадьбы.

Однако Шорбоджоя не взяла денег.

— Нет, милый, нет, — сказала она. — Спасибо тебе, но денег нам не нужно; тебе самому они сейчас очень пригодятся. Когда мы будем играть свадьбу, мы соберём денег.

Но Аджой стоял на своём. Только после долгих уговоров удалось его убедить. Затем всей семьёй проводили мальчика до самых ворот. Прощаясь, Аджой несколько раз попросил, чтобы ему обязательно сообщили, когда будет свадьба диди.

Когда хрупкая детская фигурка Аджоя исчезла в тени деревьев, Шорбоджоя подумала: «Ребёнок, а ему приходится заботиться обо всём, как взрослому! Господи, с малолетства он сам зарабатывает себе на хлеб! Если бы моему Опу… не дай бог!»

ОТЕЦ УЕХАЛ

Давно, когда Хорихор только приехал в деревню из Бенаре́са, все только и говорили о том, какое блестящее будущее ждёт его. Ещё бы, ведь никто в округе не имел такого образования. Шорбоджоя тоже надеялась, что скоро «они» позовут её мужа и дадут ему хорошую работу. Но кто эти «они», которые облагодетельствуют их семью, она представляла себе крайне смутно. Так месяц за месяцем, год за годом прошло много лет. Изъеденные червями двери дома почти совсем развалились, начинали крениться балки, подпирающие крышу. Теперь Хорихор уже не надеялся, как прежде, но тем не менее не переставал ждать какой-то перемены. Каждый раз, возвращаясь домой, он говорил жене что-нибудь обнадёживающее и делал вид, что всё идёт как нужно: ещё совсем немного подождать — и всё изменится к лучшему. Но что могло измениться? Вот опять Хорихор уехал из дому почти на три месяца. Давно уже он не присылал ни пайсы на питание. К тому же Дурга заболела. Девочка не ест и не пьёт, дня два чувствует себя хорошо, а потом вдруг снова…

Вот и сегодня откуда-то Дурга принесла манко́чу, но так устала, что, придя на кухню, сразу опустилась на пол.

— Что с тобой, Дурга? — забеспокоилась мать. — Будешь есть рис? А вчера ночью тебя тоже лихорадило?

— Ничего, мама. Разве это жар? Наоборот, меня немного знобит. Ты лучше положи манкочу в рис и приготовь её…

— С тех пор, как ты заболела, ты ничего не ешь. Если сегодня и завтра будешь чувствовать себя хорошо, то послезавтра я дам тебе манкочу, — пообещала Шорбоджоя. — А сегодня не надо.

После долгих уговоров и просьб Дурга наконец согласилась и отдала матери манкочу.

Дурга тихо садится в уголке. «Сегодня я здорова, — старается убедить себя девочка, — сегодня у меня не будет жара, попозже я съем две лепёшки и чуть-чуть жареного картофеля».

Но проходит немного времени, и она начинает зевать. Дурга уже знает — это первый признак, что скоро начнётся приступ лихорадки. Но она всё ещё пытается убедить себя: «Пусть мне хочется зевать, сколько бы я ни зевала, меня всё равно сегодня не будет лихорадить». Но постепенно девочку начинает знобить, ей хочется выйти посидеть на солнцепёке. Потихоньку, чтобы мать не заметила, она идёт во двор и садится на солнце. «Я всё думаю о лихорадке, поэтому-то мне и плохо, на самом же деле никакой лихорадки нет», — успокаивает себя Дурга.

Заходящее солнце окрасило сломанную изгородь сада в красный цвет. Дурге кажется, что, если она заставит себя думать о чём-нибудь другом, она избавится от лихорадки.

— Посиди немного со мной, давай поболтаем, — подзывает она Опу.

Но они даже не успевают ни о чём поговорить. Дурге уже трудно сидеть, и она идёт в комнату и ложится.

В дни, когда отца дома нет, разыскать Опу бывает нелегко. Он всеми силами старается избегнуть встречи с книгой и тетрадью. Рано утром он берёт мешочек с ракушками и исчезает, а возвращается только после полудня — пообедать.

— Ты совсем отбился от рук! — бранится мать. — Занятия совершенно забросил. Вот вернётся отец, я всё расскажу ему, тогда смотри!

Опу испуганно берёт свою тетрадь и садится заниматься. Он раскладывает вокруг раскрытые книги и говорит:

— Ма, мне нужно подлить того дубильного экстракта в чернила.

Написав слово, Опу ждёт, когда оно высохнет на солнце. Когда написанное подсыхает, чернила благодаря добавленному составу начинают отливать красивым блеском, Опу любуется написанным словом. «Завтра я добавлю в чернила ещё состава, — мечтает он, — вот тогда буквы будут блестеть!» Достав потихоньку от матери из коробки для бетеля большой кусок дубильного экстракта, мальчик кладёт его в чернильницу. Потом пишет слово и, подождав, чтобы оно подсохло, снова с интересом смотрит. Блестит! А что, если добавить ещё?

Однажды мать застала его за этим занятием.

— Что пишет мой мальчик — неизвестно, только каждый день ему зачем-то нужен экстракт. Оставь экстракт, Опу!

Опу пойман с поличным. Смутившись, он начинает оправдываться:

— Разве без экстракта этими чернилами можно писать? Без экстракта это не чернила!

— Почему же? — возражает мать. — Чем плохи чернила? Но я вижу, этот ребёнок совсем не хочет учиться! Где я достану ему на каждый день по целому серу[53] экстракта?

Опу долго сидит, думает и наконец начинает писать пьесу. Пьеса получается длинная, он исписал почти всю тетрадку. В результате предательства министра раджа покидает своё царство и уходит в лес, принц Ниламбо́р и принцесса Амба́ встречают разбойников, происходит страшный бой. Потом на берегу реки находят мёртвое тело принцессы. В пьесе есть ещё одно действующее лицо, по имени Шоту. Это действующее лицо не совершает никаких преступлений, но Опу тем не менее карает его смертной казнью. Кончается пьеса воскрешением прекрасной принцессы Амбы и её свадьбой с преданным и храбрым полководцем Джибонкету́.

На полке Опу стоит одна книга. Называется она «Гирлянда жизнеописаний», автор её Ишшорчондро́ Биддашаго́р[54]. Это очень старая книга. Отец Опу собирает книги для своего сына, он приносит их отовсюду. Где-то достал он и эту книгу. Время от времени Опу берёт её и читает о ком-нибудь из великих людей. Мальчик хочет вырасти таким же, как те, о ком говорится в книге.

НЕСЧАСТЬЕ

Дождю, кажется, не будет конца. Временами он немного стихает, а потом начинает идти с такой силой, что мелкие брызги, которые поднимаются от удара падающих капель, плавают в воздухе как туман.

Обычно Хорихор присылает пять рупий, но на этот раз от него нет ни денег, ни писем.

Каждое утро Шорбоджоя встаёт с надеждой, что сегодня деньги придут обязательно.

— Ты всё играешь, — говорит она Опу, — а лучше бы посидел около почтового ящика. Когда придёт почтальон, спроси у него, нет ли для нас писем.

— А разве я не сижу? — обижается мальчик. — Вчера вот пришло письмо Пунту. Не веришь, пойди спроси её. Разве я не сижу?

Дождь то перестаёт, то принимается идти снова. Опу сидит в молельне Тхай Рая и ждёт прихода почтальона. Опу очень боится грома. Как только блеснёт молния, он думает: «Вот сейчас будет гром!» Опу зажмуривает глаза и затыкает уши.

Вернувшись домой, Опу увидел на веранде кухни целую кучу зелени и съедобных кореньев. Это мать и диди весь день мокли под дождём, но собрали зелени на ужин.

— Где вы столько нашли, мама? — воскликнул Опу. — Ой, сколько!

— Много? — засмеялась Дурга. — От того, что ты сидишь, пользы мало. Мы собрали всё это, где растут сливовые деревья. Там сейчас воды по колено.

Утром у реки мать Опу встретила жену деревенского цирюльника. Шорбоджоя показала ей бронзовое блюдо.

— Посмотри, — сказала она, — очень хорошая вещь. Ни царапинки, узорная бронза. Это не простое блюдо, оно из моего приданого, другого такого не найти.

После долгой торговли жена цирюльника развязала узелок на конце своего сари и вынула монету в пол-анны. Блюдо она спрятала на груди так, чтобы его никто не увидел. Шорбоджоя попросила её никому ничего не говорить.

Дождь лил не переставая уже несколько дней подряд. Дико выл ветер. Вода до краёв заполнила все водоёмы, пруды. На дороге и на берегу воды по колено, в бамбуковом лесу день и ночь слышалось завывание бури, и вершины бамбука клонились к земле. Опу поднялся на веранду и, вытирая мокрую голову, сообщил сестре:

— В бамбуковом лесу поднимается вода, пойдём посмотрим.

— Много воды прибыло? — спросила она.

— Если завтра у тебя не будет приступа, пойдём посмотрим. На дороге, что идёт через заросли тамаринда, воды уже по колено.

Дома нет ни зёрнышка риса, осталось только немного позавчерашнего жареного.

— Ты думаешь, мне не хочется есть? — заплакал Опу. — Я хочу хоть немного рису-у-у…

— Что же делать, милый, что делать? — повторяла мама. — Сейчас я разогрею рис, но как? В очаге полно воды.

Она что-то достала из складок своего сари и радостно показала Опу:

— Смотри, какая рыба! Иду я бамбуковым лесом и вижу — что-то шевелится в воде. Наводнение пригнало сюда из Га́нга рыбу. Вся низина Бароджпо́та залита водой, вот рыба и идёт сюда.

Дурга, отбросив тряпьё, которым она укрывалась, не отрывая взгляда от рыбы, попросила:

— Ма, покажи мне её. Неужели она действительно пришла к нам из самого Ганга?

Опу готов хоть сейчас бежать под дождём в бамбуковую рощу за рыбой. Чего стоило матери отговорить его!

— Вот завтра мне будет лучше, — послышался голос Дурги, — тогда утром мы пойдём с тобой, Опу, и принесём из бамбуковой рощи много рыбы…

На окрестные леса и на деревню спустился вечер. На земле стало так же темно, как и в ненастном небе. Мать и Опу сели у постели Дурги.

Дети затеяли шутливый спор.

Беспечный смех детей болью отзывался в сердце Шорбоджои. «У меня же не семь, не пять, а всего двое детей. Чем я виновата, что не могу накормить их досыта! В доме нет ни масла, ни муки, ни творога — только немного жареного риса. Дом наш это дом нужды. Вот Опу вырастет, станет человеком, и не будет тогда этого горя. Дай бог, чтобы он скорее вырос!»

Поздно ночью Шорбоджою разбудил крик Опу:

— Ма, о ма! Вставай скорее! Вода дошла до меня!

Шорбоджоя вскочила, зажгла огонь. Слышно, как отчаянно стучит дождь, — крыша протекает, комната полна воды. Она подошла к постели дочери. Дурга лежала в полузабытьи, лохмотья, покрывающие её тело, намокли.

— Дурга, о Дурга! — окликнула её мать. — Ты слышишь? Встань на минутку, я поправлю постель. Скорее, Дурга, ведь всё промокло.

Дети вскоре заснули снова, но Шорбоджое не спалось. Тёмная ночь, ливень. Душа матери в тревоге, ей страшно, словно что-то должно случиться. «Что с моим мужем? — волновалась женщина. — Почему нет от него писем — уж бог с ними, с деньгами. Такого никогда не бывало. Может быть, он нездоров?.. О богиня, я пожертвую тебе пять или даже шесть анн, только принеси мне добрую весть!»

Под утро дождь почти прекратился. Выходя из дому, Шорбоджоя увидела: среди бамбуковых зарослей в низине образовалось маленькое озеро. По тропинке к речке шла мать Ниборо́на.

Шорбоджоя окликнула её и, подойдя ближе, смущённо спросила:

— Ты как-то говорила о чадо́ре[55] для твоего сына. Тебе он нужен?

— Хорошо, — сказала мать Ниборона. — Мы посмотрим, я приду к тебе со своим мальчиком, когда утихнет дождь. Но новый ли чадор? Может, он старый?

— Приходи, сама увидишь. Чадор у нас давно, но его никто не носил. Он совершенно чистый.

Помолчав, Шорбоджоя добавила:

— Ты сегодня очищала рис?

— Разве в такую погоду, когда всё влажно, можно очистить рис? Есть у меня для еды немного…

— Тогда я попрошу тебя, — сказала Шорбоджоя, — принеси мне полкатхи́[56]. Из-за дождя у нас некому было сходить за рисом на базар. Вот и хожу с деньгами, но без риса. Если бы кто-нибудь выручил меня… Я не знаю просто, что делать.

— Хорошо, — согласилась мать Ниборона, — сейчас принесу. Но станете ли вы есть жареный рис из плохо очищенных зёрен? К тому же они очень крупные.

Ослабевшая от болезни Дурга не могла больше есть сухой рис. И, как на беду, не было ни лекарств, ни доктора, ни хотя бы деревенского лекаря. А в доме — ничего вкусного, что можно было бы дать больной.

— Мама, — просила девочка, — принеси мне печенья, всего на одну пайсу. Очень мне хочется… печенья.

К вечеру снова налетела буря, пошёл дождь. Кругом бурлила вода, выл ветер, из-за сплошных туч этот вечер превратился в тёмную ночь. А затем и ночь чёрная-чёрная, подобно туче, нависла над землёй. Шум дождя заглушал все звуки. В окно и дверь с порывами холодного ветра врывались струи воды.

Старая сломанная дверь, щели которой заткнули мокрыми тряпками, не могла противостоять страшному натиску бури.

Поздно ночью, когда все заснули, дождь на время затих. Шорбоджоя долго не могла уснуть, она сидела на постели. Во всём теле она чувствовала слабость. От голода и беспокойства бедная женщина не могла найти себе места. Кружилась голова.

Во всём доме не осталось ни одной сухой вещи. Шорбоджоя потрогала рукой спящего Опу, он был мокрый. Что делать? Когда кончится ночь? С трудом она нашла тщательно закрытые от сырости спички, зажгла светильник.

— Опу, встань. Вода прибывает…

Мальчик хриплым спросонья голосом пробормотал что-то непонятное и опять заснул.

— Опу, ты слышишь, Опу! — снова позвала его мать. — Вставай! А ты отодвинься, Дурга, к тебе вода подступила, отодвинься, девочка.

Опу привстал на постели, посмотрел вокруг сонными глазами и лёг снова.

Вдруг снаружи раздался страшный треск. Шорбоджоя бросилась к двери: упала стена кухни. А если их старая хижина рухнет? Кто придёт к ним на помощь? «О боже, — повторяет бедная женщина, — помоги нам пережить сегодняшнюю ночь! О боже, обрати свой взор к моим детям… Пожалей их!»

Утро всё ещё не наступило, только начало светать. Буря уже утихла, но дождь всё ещё моросил понемногу.

Жена Нилмони Мукхерджи собиралась посмотреть, что делается с коровами в хлеву, когда услышала стук в дверь. Она открыла и с удивлением воскликнула:

— Это ты, Шорбоджоя? В такую ночь!

— Тётушка, — взволнованно крикнула Шорбоджоя, — позови скорее своего мужа! Скажи, чтобы скорее пришёл к нам. Дурге плохо.

— Дурге? — удивилась жена Нилмони Мукхерджи. — Что с ней?

— Уже много дней её лихорадит. То лучше ей, то опять плохо, а со вчерашнего вечера жар усилился. К тому же сама знаешь, какая это была ночь. Позови же мужа скорее!..

Увидев растерянность и испуг в глазах Шорбоджои, жена Нилмони Мукхерджи попыталась успокоить её:

— Да ты не волнуйся. Я сейчас позову его. Иди, я тоже приду к тебе. Знаешь, вчера ночью в хлеву обвалилась крыша. Такого ещё никогда не было! Нам пришлось всем встать. Вывели коров во двор, а потом, на рассвете уже, снова легли спать… Сейчас позову, сейчас.

Вскоре Нилмони Мукхерджи, его сын, жена и две дочери — все пришли к Шорбоджое.

У постели Дурги сидел Опу.

— Ну, что у вас тут случилось? — Нилмони Мукхерджи обратился к нему, как к большому.

Лицо Опу выразило беспокойство.

— Диди очень больна…

Господин Мукхерджи сел у изголовья больной девочки.

— Дай-ка пульс пощупаем… Жар большой, но ничего страшного нет. Пхони, быстро сходи в Нобабгонджу́ к доктору Шоро́ту, позови его, пусть скорее приходит… Дурга, а Дурга!.. — позвал он.

Но Дурга была в забытьи и ничего не ответила.

Немного погодя из Нобабгонджи прибыл доктор. Выслушав и осмотрев больную, он назначил ей лечение. Доктор заверил Шорбоджою, что причин для особого беспокойства нет. Правда, температура у девочки высокая, и он распорядился, чтобы на голову Дурги положили холодный компресс.

Но где же отец девочки?

Никто не знал… На всякий случай Шорбоджоя послала письмо на его старый адрес.

На следующий день буря и дождь окончательно утихли, тучи на небе понемногу рассеивались. Нилмони Мукхерджи два раза навестил Шорбоджою.

Прошёл ещё один день, — Дурге стало хуже. Доктор Шорот пребывал в растерянности. Шорбоджоя послала ещё одно письмо мужу.

Опу сидел у изголовья сестры и прикладывал к её голове мокрую тряпочку.

— О диди, ты слышишь? — звал он Дургу. — Как ты себя чувствуешь? Скажи мне что-нибудь!

Но Дурга не приходила в сознание. Временами она шевелила губами, словно говорила сама с собой, и от этого Опу становилось жутко. Он наклонялся к девочке, стараясь понять, что шепчет она, но ничего не мог разобрать.

К вечеру жар спал, Дурга пришла в себя и открыла глаза. За время болезни она очень ослабла, говорила тихо-тихо, трудно было даже понять, что она хочет сказать.

Когда мать ушла хлопотать по хозяйству, Опу остался сидеть с диди. Подняв на него глаза, Дурга спросила:

— Сколько сейчас времени?

— Уже поздно. Смотри, какое сегодня солнце. Ты видишь, диди? Сейчас солнце стоит над самой верхушкой нашего фигового дерева…

Некоторое время оба молчали.

Опу радовался, что наконец появилось солнце. Он смотрел на ветки деревьев, освещённые ярким солнцем.

— Послушай, Опу, — сказала вдруг Дурга, — послушай…

— Что, диди?.. — Он наклонился к сестре.

— Когда я выздоровею, ты мне покажешь поезд.

— Конечно, Дурга. Когда ты выздоровеешь, папа возьмёт нас с собой, и мы вместе поедем на поезде купаться в Ганге…

Прошли ещё сутки. Никто уже не помнил, когда были дождь и буря. Ослепительно светило осеннее солнце.

Утром часов в десять Нилмони Мукхерджи был дома. Он собирался пойти купаться на реку и натирал тело маслом, как вдруг послышался крик его жены:

— Иди скорее сюда! В доме Хорихора громко плачут!

Соседи сбежались узнать, в чём дело. Шорбоджоя, склонившись над дочерью, повторяла в отчаянии:

— О Дурга, посмотри же на меня! Взгляни же разок, моя девочка! Скажи мне хоть слово, Дурга, радость моя!

Нилмони Мукхерджи, войдя в дом, распорядился:

— Уходите, уходите все из комнаты. Зачем вы стоите и мешаете доступу воздуха!

— Что со мной будет! — кричала в горе Шорбоджоя, никого не замечая. — Дочь моя ничего не говорит. Почему она не смотрит?

Для Дурги свет дня угас навсегда.

Снова позвали доктора Шорота; он пришёл и, осмотрев Дургу, сказал, что сердце девочки не выдержало…

— Точно такой случай, — добавил он, — произошёл в доме Дошогхора́та Мукхерджи…

Через полчаса во дворе никого уже не было.

ОТЕЦ ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ

Отец Опу и Дурги так и не получил письма из дому. На этот раз он решил отправиться в Кришнанага́р. Правда, он никого не знал там. Зато это была не деревня, а город, небольшой, но с базаром. Он надеялся, что там ему удастся найти какую-нибудь работу. Но ошибся.

Проведя в тщетных поисках две недели, Хорихор истратил последние деньги, что привёз из дому, а случай поступить на работу так и не представился.

Хорихор оказался в затруднительном положении. Незнакомый город, нет никого, кто мог бы ему помочь или хотя бы одолжил денег. Когда у Хорихора не осталось ни пайсы, ему пришлось съехать из гостиницы при базаре. От одного человека он слышал, что в молитвенном доме бедным брахманам бесплатно дают приют и пищу. Рассказав о своём бедственном положении, он действительно получил место в уголке одной из комнат молитвенного дома. Правда, радоваться было нечему. По вечерам там собирались всякие бездельники и шумели почти всю ночь напролёт.

Кое-как переспав ночь, с утра Хорихор начинал обход домов больших адвокатов и богатых хозяев, предлагая свои услуги. Однажды, проходив так целый день и вернувшись ни с чем, он увидел, что кто-то расположился на его постели и громко храпит. Хорихору пришлось несколько ночей спать на веранде. Именно из-за этого он поссорился с обитателями приюта. Они пошли к смотрителю молитвенного дома и наговорили на него всякие небылицы. Смотритель вызвал Хорихора к себе и сказал, что в их молитвенном доме нельзя жить больше трёх дней — такой, мол, порядок, так что пусть пришелец ищет себе другое пристанище.

Хорихору ничего не оставалось, как собрать свои вещи и вечером того же дня уйти.

Целый день Хорихор ничего не ел. В отчаянии он пошёл в лавку торговца дровами и спел песню. Хозяин дал ему рупию. Хорихор разменял рупию и купил себе на базаре жареного риса, кислого молока и принёс всё это на берег реки. Но еда застревала у него в горле. Казалось, совсем недавно, всего несколько дней назад, он ушёл из дому. А в действительности прошло уже почти два месяца, и он так и не смог послать домой ни пайсы. Как они живут там столько времени без помощи? Опу просил отца, когда он уходил из дому, привезти ему книгу «Падмапура́на»[57]. Мальчик очень любит книги. Хорихор догадывался, что иногда он тайком открывает его сундук с книгами и читает их.

Незадолго перед своим отъездом Хорихор принёс сыну почитать написанную стихами «Падмапурану», которую он взял у одного из странствующих отшельников. Опу сразу завладел книгой, читал он её каждый день. Особенно нравился ему рассказ о том, как бог Шива ловил рыбу.

Но однажды Хорихор сказал:

— Придётся отдать книгу хозяину. Он уже уходит из нашей деревни.

Опу долго не соглашался расстаться с книгой и, только взяв с отца слово, что он купит ему точно такую же, уступил. Провожая отца, он повторил несколько раз:

— Ты достанешь мне эту книгу, папа? Обязательно! Да?

У Дурги особых желаний не было, она сказала только, чтобы отец привёз ей зелёное лёгкое сари и яркую краску для ног[58]. Но теперь об этом нечего было и думать. Как они там в деревне? Живы ли, здоровы? Вечером Хорихор пошёл в уже знакомую дровяную лавку, где он пел, и провёл там ночь. Спал он плохо, ворочался с боку на бок и всё думал о семье, ведь он не сумел послать им ни пайсы.

Следующий день он снова провёл в бесплодных поисках работы, но в конце концов ему немного повезло. В одной лавке ему сказали, что для него, кажется, нашлась работа. Около Кришнанагара в деревне одному богатому ростовщику нужен учёный брахман, который на время поселился бы в его доме, творил бы за него молитвы и совершал бы богослужения. Хозяин лавки помог Хорихору добраться туда, и вскоре он был уже в деревне. Ростовщику Хорихор понравился. Ему отвели комнату для жилья, обращались почтительно.

После праздника Хорихор собрался домой. Ростовщик подарил ему десять рупий и предоставил повозку. Хорихор заехал в город проститься с лавочником, который помог ему найти работу, тот тоже подарил ему пять рупий. На базаре Хорихор купил для жены и Дурги сари. Дурга любила сари с красной каймой, для неё он выбрал очень красивое яркое сари и краску для ног. Но «Падмапурану» для Опу, несмотря на долгие поиски, он так и не нашёл. Наконец за шесть анн Хорихор купил сыну книжку с картинками. Шорбоджоя наказала мужу купить разных мелочей по хозяйству, деревянную скамеечку и камень, чтобы молоть зёрна. Всё это он тоже купил.

От станции Хорихор шёл пешком и только к вечеру достиг деревни. По дороге ему никто не встретился. Подойдя к воротам своего дома, он сказал себе: «Ну, посмотрим, что у них нового? Заросли бамбука слишком близко подступили к дому. Нужно будет вырубить его».

— Жена! Дурга! Опу! — громко позвал Хорихор.

Услышав голос мужа, Шорбоджоя вышла из дому.

— Ну как? — крикнул Хорихор. — Все живы-здоровы? Где дети? Наверное, гуляют?

Шорбоджоя молча взяла из рук мужа тяжёлый узел.

— Проходи в дом, — сказала она.

Хорихора удивила необычная сдержанность жены, но не вызвала никакой тревоги. Что-нибудь случилось? Нет, не может быть! Хорихор всё ещё ждал вот сейчас выбегут его дети: мальчик и девочка. «А что принёс папа для меня?» — смеясь, спросит Дурга. Тогда он быстро развяжет узел и вручит дочери сари и краску для ног, а сыну — книгу с картинками. Потом, к удивлению детей, он извлечёт из узла игрушечную посуду из жести.

— Я привёз хороший камень, — войдя в комнату, сказал Хорихор жене, — перетирать зерно…

И, видя, что в доме тоже никого нет, разочарованно спросил:

— Где же Опу и Дурга? Все гуляют?

Шорбоджоя не могла больше сдерживаться и заплакала громко, навзрыд.

— Дурги больше нет! Она ушла, покинула нас!.. Где же ты был столько времени?..

ПРОЩАЙ, ДЕРЕВНЯ!

Когда отец с матерью вернулись, Опу всё ещё не спал. Закрыв глаза, он слушал, о чём они говорили. Родители решили уехать из деревни и поселиться в Бенаресе. Отец убеждал мать, что в Бенаресе им будет намного лучше. Отец жил там, правда, очень давно, в детстве, но он всех знает в городе, со всеми дружит, все его тоже знают и уважают. На базаре там всё очень дёшево. Мать тоже мечтала уехать в счастливую страну, где ни у кого никогда нет ни в чём недостатка. А здесь все двенадцать месяцев в году только нужда и горе!

Шорбоджоя была готова уехать сегодня же, она не хотела оставаться в деревне ни дня.

В конце концов родители назначили отъезд на месяц бойшакх.

В самом начале месяца Хорихор всё подготовил к отъезду. Он продал вещи, которые они не брали с собой, и расплатился с мелкими долгами. В доме было много таких вещей — старая большая тахта из хлебного дерева, сундук, скамейки. Узнав о распродаже, со всей деревни пришли покупатели и забрали всё по дешёвке.

Старосты деревни собрались у Хорихора и уговаривали его остаться. Они говорили о том, какое дешёвое молоко и рыба у них в деревне, как легко прокормить здесь семью. Только Раджокри́шно Бхотточарджо́, который пришёл к Хорихору, чтобы пригласить его на праздник в честь богини Савитри, когда разговор шёл уже к концу, заметил:

— Трудно, конечно, сказать, что ждёт человека. А вообще нет ничего хорошего в том, чтобы сидеть на одном месте и ждать удачи. Это я знаю по собственному опыту. Когда живёшь на одном месте, и думать начинаешь медленнее, и соображаешь хуже. Я тоже переберусь отсюда куда-нибудь, когда выздоровеет сын. Я приеду к тебе, Хорихор, если даст бог.

Услышав, что Опу уезжает, Рану пришла к нему домой.

— Опу! — воскликнула она. — Это правда, что ты уезжаешь?

— Да, можешь спросить маму.

Но девочка не верила. Услышав наконец от Шорбоджои, что это правда, Рану очень расстроилась.

Она вызвала Опу во двор и спросила:

— А когда вы едете?

— В среду, через неделю.

— Ты когда-нибудь ещё приедешь сюда?

Глаза Рану наполнились слезами, и она добавила:

— Всё равно наш Нишчиндипу́р очень хорошая деревня. Такой реки, такого поля нет больше нигде! Почему же ты уезжаешь отсюда?

— Что я могу сделать, разве я задумал этот отъезд? Куда отец переедет, там мне и придётся жить.

На берегу реки, где Опу столько раз беседовал с Поту, он сообщил другу о своём отъезде.

Поту очень огорчился:

— Помнишь, сколько лилий я нарвал тебе в реке? Когда же теперь ты поймаешь мне за это рыбу?

И вот опять близился праздник. Каждый год в это время Опу охватывало чувство необыкновенной, неудержимой радости. Он и диди, бывало, забывали в эти дни сон и еду.

Но в этом году во время праздника умерла старуха Атури. Рядом с местом, где происходил праздник, стояла её хижина с двухскатной крышей. Видя, что около хижины собралось много народа, Опу тоже решил отправиться туда посмотреть. Он побежал через поле и бамбуковый лес, через который мчался когда-то в страхе от ведьмы Атури. Тогда он был совсем маленький. Когда теперь он вспомнил об этом, ему стало даже смешно. Мальчик понял, что старая Атури совсем не была ведьмой. Она жила на краю деревни, совсем одна, не было у неё ни сына, ни дочери, и никто не навещал её. Теперь она́ умерла, и некому даже похоронить её. Дети забрались к ней в дом и вытащили горшок с сушёным манго. Старуха собирала и сушила незрелые манго. Потом она продавала их на базаре. Этим она и жила. На прошлой ярмарке Опу видел, как она принесла в корзинке сушёные манго и продавала их.

В этом году на празднике словно не хватало чего-то. Как радовалась диди в прошлый раз, когда купила на ярмарке лубочную картинку! Опу вспомнилось, что в тот день утром он поссорился с ней из-за этого, а вечером диди сказала:

— Я дам тебе денег, Опу. Если ты увидишь картинку «Похищение Си́ты»[59] на ярмарке, купи мне её.

Но Опу не перестал ещё сердиться на неё. Поэтому он ответил:

— Ты что, решила покупать все самые неинтересные и скучные картинки? И не проси, я всё равно не куплю. Возьму лучше картинку «Битва Рамы с Ра́ваном».

— Тебе бы всё только про войну да про войну, чего ещё мальчишке надо! Ну что плохого, если я куплю ту картинку?

Но Опу уже разочаровался в способностях диди разбираться в картинках.

Когда у ограды зацвели красные цветы, Опу снова вспомнил сестру. Часто, когда кричали птицы или ветер колыхал цветы оркали, те, что цветут круглый год, он с болью вспоминал Дургу. Неужели никогда-никогда больше он не сможет поговорить или поспорить с ней!

Большое представление, посвящённое празднику, окончилось. Дети из окрестных деревень в ярких праздничных платьях и новеньких сари весёлой гурьбой возвращались домой. Мальчишки шли, играя на дудочках. Никто не возвращался с пустыми руками: один нёс птицу из пробки, другой — деревянную фигурку или веер из цветной бумаги, третий — разноцветные глиняные горшочки. На ярмарке продавались жаренные в масле лепёшки и оладьи. Опу купил две лепёшки и отправился домой. Возвращаясь, мальчик подумал, что, наверное, он больше уже никогда не увидит ярмарку. «Если там, где мы будем жить, — решил он, — ярмарки не будет, я скажу отцу, чтобы он повёз меня на ярмарку в Нишчиндипур».

На следующий день после праздника семья Хорихора начала готовиться в дорогу.

Завтра в полдень, после обеда, они уедут.

Вечером мать пекла сыну пирожки. Мальчик вышел во двор. У дома Нилмони листья кокосовой пальмы блестели в лунном свете. Опу стало очень грустно. Теперь, когда день отъезда был совсем близко, восторг, который Опу испытывал столько дней, предвкушая поездку в новые, незнакомые места, сменился в сердце печалью. Он не мог думать о близком отъезде без грусти.

Только сейчас мальчик понял, как любит этот дом, бамбуковые заросли, манговую рощу, берег реки и то место, где он и диди устраивали лесное угощение. Есть ли где-нибудь в мире ещё такая кокосовая пальма? Как красивы её листья в лунном свете! Как часто, бывало, лунными вечерами Опу сидел на этой веранде и играл с диди, глядя на залитые лунным светом ветви кокосовой пальмы! Какое прекрасное место Нишчиндипур! Сможет ли там, на новом месте, Опу ловить рыбу, собирать плоды манго, кататься на лодке, играть в железную дорогу? Разве найдёт он там Рану? Как здесь было хорошо, и как жаль, что всё это придётся покинуть!

После полудня повозка с семьёй Хорихора тронулась в путь. Рано утром на небе виднелись отдельные облачка, но ещё до десяти часов они рассеялись, и к полудню знойный огненный поток солнечных лучей затопил дорогу, поле, лес.

Поту долго бежал за повозкой.

— Опу, — сказал он на прощанье, — в этом году приедет очень хорошая труппа, а ты её не увидишь.

— Купи в лавке листок бумаги, — попросил Опу, — и напиши мне письмо. Ладно?

Они ехали по дороге мимо поля, где вчера был праздник. Следы его виднелись повсюду: где валилась скорлупа кокоса, где виднелась зола от костра, на котором кто-то готовил пищу и оставил после себя почерневшую от огня землю и измазанный сажей новый горшок.

Хорихор молчал, ему было тяжело. Хорошо ли он сделал, что решил уехать? Здесь его старый дом, ему больше не жить в нём. А их глиняный светильник, который горел, мерцая, погас с сегодняшнего вечера надолго.

Вот последний дом деревни — хижина с двухскатной крышей. Здесь жила старая Атури. Пока дом был виден, Опу всё смотрел на него. Затем, миновав большой сад финиковых пальм, повозка выехала на шоссейную дорогу. Когда деревня скрылась вдали, Шорбоджоя подумала: «Пусть вся бедность, вся нищета, все лишения, унижения и обиды останутся позади. Впереди новый мир, счастливая жизнь!»

Было часов десять вечера, когда повозка наконец достигла станции. Теперь им нужно узнать время отправления поезда. Как только повозка остановилась, Опу соскочил с неё и помчался на платформу. Восьмичасовой поезд давно у́же отошёл, и до самого утра поездов больше не предвиделось.

Во всём виноваты были, конечно, два вола возницы Хиру. Если б волы поторопились, они бы успели на поезд.

На платформе лежали кипы табака. Два железнодорожника возились у приспособления, напоминающего большую железную клетку с длинными прутьями. При помощи клетки они прессовали табак.

Когда взошла луна, рельсы чудесно заблестели. С обеих сторон станции, возле самого полотна железной дороги, на высоких столбах горело по два красных огонька.

В помещении станции на столе стояла керосиновая лампа на четырёх ножках. Рядом с ней лежали пачки бумаги. Опу, подойдя к двери, увидел, как начальник станции, сидя у машинки с колёсами, выстукивал чем-то вроде гвоздя непонятную дробь.

Опу — на станции! А пройдёт ещё немного времени — и завтра утром он не только увидит поезд, он даже поедет на нём!

Мальчику не хотелось покидать платформу. Но за ним пришёл отец.

Отец объяснил, что машинка, которую тот видел на станции у начальника, называется телеграфным аппаратом.

Опу шёл с отцом. Возле пруда уже готовился ужин. Тут же собрались другие пассажиры, которые тоже ждали поезда. Среди них Опу увидел девушку и мальчика. Из разговоров взрослых Опу узнал, что эта девушка из дома Бишашей из деревни Хобибпу́р; они с братом едут к отцу. Вместе с матерью Опу девушка готовила ужин. Она чистила овощи, а мать мыла рис и бобы.

Поезд прибыл утром в семь часов. Увидев его, Опу разинул рот и склонился над самым краем платформы.

— Ты можешь упасть, малыш! — Отец потянул его за руку.

Какой-то человек закричал, чтобы все отошли от края платформы.

Какой он огромный, этот поезд! А как он гудит! Впереди бежит большущий чёрный вагон с трубой, из которой валит серый дым, его называют очень смешно: «паровоз».

Девушка, которая готовила ужин с матерью Опу, откинув платок, с любопытством смотрела на приближающийся поезд. В вагоны стали с грохотом грузить вещи. Деревянные скамейки, стоявшие в вагоне друг против друга, все заняты. Пол вагона твёрдый, как цемент. В вагоне были настоящие двери и окна. Этот огромный, тяжелый поезд только что прибыл, но Опу не верил, что он тронется снова. Как знать, может быть, он больше не сдвинется с места? А вдруг им скажут: «Эй, вылезайте из вагонов! Наш поезд не пойдёт сегодня».

По другую сторону железной дороги остановился человек, который держал на голове огромную кипу травы. Он ждал, когда пройдёт поезд. «Какой он несчастный — он, верно, никогда не ездил в поезде, — пожалел его Опу. — Как скучно ему, наверное, жить на свете!» Возница Хиру, стоя у повозки, тоже смотрел на поезд.

Наконец вагоны тронулись. Опу почувствовал странное мерное покачивание. Быстро остались позади платформа, люди на ней, табачные кипы, возница Хиру, который продолжал стоять разинув рот.

Поезд пошёл полем. По обеим сторонам быстро бежала назад земля, поросшая травой, кусты и деревья. Как быстро они едут! Теперь Опу знает, что такое поезд. Кажется, что всё за окном поворачивается вслед поезду. Кусты, деревья, навесы над сеном, крестьянские хижины — всё это мелькает и сливается.

Колёса ритмично стучат, словно маленькие жернова на мельнице. Они будто отсчитывают дни, которые прошли.

Опу вспомнил; как когда-то они с диди искали телёнка и бежали что есть духу через поле, чтобы посмотреть на железную дорогу. Как давно это было!

И мальчику показалось на минуту, что там, где ряды деревьев вдоль шоссе уходят вдаль, где дорога от их деревни, изгибаясь, идёт через поле Шонаданга, под старыми деревьями джамру́л стоит его диди и грустно смотрит вслед их поезду. Он вдруг подумал, что его диди никто не любил, ни мать, ни отец, никто. Никому не жалко, что вот они уезжают и не увидят больше ни этого спуска к реке, где они играли вдвоём, ни бамбукового леса и манговых деревьев, под которыми гуляла диди. Её незримое ласковое прикосновение осталось в каждом уголке. Опу показалось, что откуда-то издалека до него доносится печальная мелодия манговой дудочки, которая запала в душу мальчика с того дня, когда он с диди смотрел грустную историю принца Аджоя и его любимой сестры Индулекхи. Душой Опу овладело удивительное чувство. Это была не печаль, не грусть, — он сам не понимал, что это. В одно мгновение ему почему-то вспомнилось всё: и ведьма Атури, и знакомый спуск к реке, и их дом, и дорога, и подруга Рану. Весёлое детство, игры остались позади. Опу вспомнил Поту, лицо диди… И чувство, которое мальчик не мог выразить словами, нашло выход в горьких и обильных слезах… «О диди, — повторял он про себя, — я помню тебя, диди, и никогда не забуду! Разве я покидаю тебя по своей воле? Меня увозят».

Нет, Опу не забыл сестру.

Он вырос, много путешествовал по синим морям, которые омывают землю. Но каждый раз, когда он чувствовал радость движения, когда с палубы океанского корабля он видел над собой иное, но всё то же небо или когда далёкий склон горы, покрытый кустами винограда, начинал удаляться и наконец исчезал за линией горизонта, он вспоминал, как в ливень и непогоду, под непрерывный шум дождя, в тёмной старой лачуге его диди, больная девочка, дочь бедняка, говорила:

— «Опу, а когда я выздоровею, ты покажешь мне железную дорогу!..»

Огонёк светофора у станции отодвигался всё дальше, дальше и наконец совершенно исчез.

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ МИНИСТЕРСТВА ПРОСВЕЩЕНИЯ РСФСР

В 1961 году для школьников младшего возраста выходят в свет следующие книги современных иностранных писателей:

Кириак В. — ПЯТЬ КАПИТАНОВ И «РАКЕТА».

Повесть румынского писателя о пятерых друзьях-школьниках — любителях футбола.

Перевод с румынского

Максимович Д. — НАВСТРЕЧУ ВЕСНЕ.

Сборник весёлых и лирических стихов известной югославской поэтессы.

Перевод с сербского Д. Самойлова

Селишкар Т. — ЭКИПАЖ «СИНЕЙ ЧАЙКИ».

Повесть известного словенского писателя о ребятах — юных моряках.

Перевод со словенского

Чёрный К. — МОЛОДЧИНА ГОНДА.

Весёлая книжка о необычайных приключениях в лесу и дома обыкновенного чешского мальчика.

Перевод с чешского

Салаи Ленке — МАЛЫШКА.

Повесть о сегодняшнем дне венгерских ребят, об их любимых занятиях и важных событиях, происходящих в их жизни.

Перевод с венгерского

Эти книги по мере выхода их в свет можно приобрести в магазинах Книготорга и потребительской кооперации.

Книги высылаются также по почте наложенным платежом отделом «Книга — почтой» областных, краевых и республиканских книготоргов. Можно также заказать книги и через отдел «Книга — почтой»: г. Москва, Б-120, ул. Чкалова, 48-б, магазин Москниготорга № 94.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Знаете ли вы, что Индия одна из стран самой древней культуры в мире? Многие выдающиеся открытия были сделаны в Индии несколько тысячелетий назад.

2

Са́ри — национальная одежда индийских женщин: цельный кусок ткани, один конец которого образует юбку, другой накидывается на плечи и голову.

3

Магх — название месяца по индийскому календарю, одна половина его приходится на январь, другая — на февраль.

4

Сара́свати — в индийской мифологии богиня знаний и красноречия.

5

Сахи́б — господин, европеец.

6

Ла́нка — древнее мифологическое название острова Цейло́н.

7

Алкуши́ — тропическое растение, листья которого обжигают, как крапива.

8

Ма́нго — плод мангового дерева, растущего в тропических странах, по виду похож на яблоко, а вкусом напоминает сливу.

9

Диди́ — старшая сестра.

10

Фи́говое дерево растёт в тропиках и субтропиках. Плоды его широко известны и у нас — это инжир, или винные ягоды.

11

«Махабха́рата» — народный индийский эпос, где рассказывается о разных удивительных подвигах и приключениях легендарных героев древности.

12

Ка́рна, Дро́на, Арджу́на, Дурьйо́дхана, Бхи́ма — герои «Махабхараты».

13

Нона́ — кислый малосъедобный тропический плод тёмно-коричневого цвета.

14

Ноло́к — украшение в носу. Для того чтобы носить нолок, прокалывают левую или правую ноздрю. Носят нолок не только женщины, но и мужчины.

15

Личу́ — вечнозелёный кустарник; его ягоды напоминают по вкусу виноград.

16

Пайса́ — самая мелкая разменная монета в Индии.

17

Бейчи́ — мелкие ягоды, которые растут на колючем кустарнике.

18

Шеяку́л — тоже ягоды, сладкие и крупные.

19

Ши́ва — индийский бог созидания и разрушения.

20

Золотистое манго — особый сорт очень вкусного манго.

21

Мушмула́ (индийская) — вечнозелёное дерево, которое цветёт душистыми белыми цветами.

22

Джамру́л — фруктовое дерево; белые, точно сделанные из воска, плоды его по форме напоминают грушу.

23

Камранги́ — плоды вечнозелёного дерева; по вкусу напоминают крыжовник.

24

Месяц бойша́кх соответствует апрелю — маю.

25

Рам — в индийской мифологии одно из имён бога-хранителя Ви́шну.

26

Тулси́ — этот кустарник верующими индийцами считается священным.

27

Мури́ — жареный воздушный рис. Для того чтобы приготовить его, в глубокую сковороду насыпают обычный песок, раскаляют и бросают на него рис. Каждая рисинка становится величиной с наш лесной орех.

28

Тамари́нд — высокое вечнозелёное дерево с мелкими, как у акации, листьями.

29

Ху́кка — трубка для курения; дым в ней пропускается через воду.

30

Факи́р — странствующий монах, аскет, давшим обет нищенства. Часто факиры выдают себя за чудотворцев. Мы знаем второе значение слова «факир» — «фокусник».

31

В Индии, чтобы выразить человеку особое почтение, ему низко кланяются, касаясь руками его ног.

32

«Рама́яна» — древнеиндийское сказание о подвигах легендарного героя Рамы.

33

Бхадро́ — месяц индийского календаря. Половина его приходится на август, половина — на сентябрь.

34

Миля индийская — принятая в Индии мера длины; равна 1,6 километра.

35

В индийской деревне люди одной профессии живут обычно в одном квартале: квартале рыбаков, квартале ткачей, и т. п.

36

Чалте́ — вечнозелёное дерево с кислыми плодами, напоминающими по вкусу незрелое яблоко.

37

Пробковый дуб — дуб, кора которого используется для получения пробки.

38

Чондропули́ — лакомство, приготовленное из кокосового ореха и сахара.

39

Патхоркучи́ — душистое растение; его листья прикладывают в Индии к царапинам и ранам, как у нас — подорожник.

40

В Индии вместо тарелок часто пользуются, особенно бедняки, банановыми листьями.

41

Дудх-чинре́-баташа́ — блюдо, которое приготовляют из молока, толчёного жареного риса и сахара.

42

Сын Арджу́ны — один из персонажей «Махабхараты».

43

Листья бете́ля вместе с завёрнутыми в них орехами и пряностями в Индии жуют наподобие жевательной резинки.

44

Мака́л — яркий, но пустой внутри, несъедобный плод.

45

Ман — мера веса, равная примерно сорока килограммам.

46

Дхо́ти — мужская национальная одежда: набедренная повязка, которую индийцы повязывают таким образом, что получаются своеобразные трусы или даже длинные, до середины икр, штаны.

47

Брахма́ны — представители одной из высших, привилегированных каст, сословии, в Индии — в древности касты жрецов, священнослужителей. Однако в поздние времена среди представителей этой касты можно найти бедных людей, зарабатывающих себе на жизнь какой-либо работой, связанной со знанием грамоты, счёта. Обедневшие брахманы становятся учителями, обучающими и грамоте и правилам религии, религиозным обрядам. Есть среди брахманов даже нищенствующие.

48

Анна́ — мелкая монета, до 1957 года в анне было 4 пайсы; 16 анн составляли рупию.

49

Лесное угощение — прогулка в лес, нечто вроде пикника. Иногда его устраивают по случаю какого-нибудь праздника.

50

Лишённые касты — В Индии, особенно в прошлом, если человек нарушал религиозные предписания, его изгоняли из общества, превращали в отщепенца, «лишали касты».

51

Санья́си — отшельник, бродячий нищий.

52

Раджа́ — царь, князь, принц.

53

Сер — мера веса, около 1 килограмма.

54

Ишшорчондро́ Биддашаго́р Бондопадха́й (1820–1891) — известный бенгальский писатель.

55

Чадо́р — национальная мужская одежда — цельный кусок ткани, нечто вроде плаща, накидки.

56

Катха́ — мера сыпучих тел, около 36 килограммов.

57

«Падмапура́на» — священная религиозная книга индусов; в ней рассказывается миф о сотворении мира, а также собрано много легенд о богах.

58

В Индии женщины красят подошвы ног в красный цвет — для красоты.

59

Сита — жена раджи Рамы, легендарного героя из древнеиндийского эпоса «Рамаяна», была похищена злым Ра́ваном, властителем демонов-ра́кшасов.

Content

Б. БОНДОПАДХАЙ
МАНГОВАЯ ДУДОЧКА
ПОВЕСТЬ

ОПУ — МАЛЬЧИК ИЗ ИНДИИ

У ДУРГИ ПОЯВИЛСЯ БРАТ

МАЛЫШ

ДОМ НА ПУСТЫРЕ

НЕСПЕЛОЕ МАНГО

ЛЕТНИМ ПОЛДНЕМ

ПРЕСТУПЛЕНИЕ ДУРГИ

БУРЯ

В ШКОЛЕ

ВЕДЬМА АТУРИ

ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА

В ГОСТЯХ

СНОВА ДОМА

ИГРА В РАКУШКИ

СПОСОБ ЛЕТАТЬ ПО ВОЗДУХУ

СТАРЫЙ ДРУГ

ЛЕСНОЕ УГОЩЕНИЕ

ВОРОВКА!

НАКАНУНЕ ПРАЗДНИКА

БУДЕТ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ!

ПРИНЦ АДЖОЙ

ОТЕЦ УЕХАЛ

НЕСЧАСТЬЕ

ОТЕЦ ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ

ПРОЩАЙ, ДЕРЕВНЯ!

Примечания