Магда Алексеева

Как жаль, что так поздно, Париж!

© Алексеева М.И., наследники

© Рост Ю.М., предисловие

© Тимофеева О.В., вступит. статья

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

«Ее текст пушкински прост и точен. Русский язык чист и светел. Вам повезло с этой книгой».

Юрий Рост

«Проза Магды Алексеевой – это наблюдения за жизнью, а не за бытом. Быт разный, жизнь – одна. И, как сама жизнь, искрится молодым весельем, надеждами, женским кокетством, мужской иронией».

Ольга Тимофеева

Как жаль, что так поздно…

Этот заголовок я легко заимствовал у человека, о котором хотел бы не написать в предисловии к ее замечательным (сами убедитесь!) текстам, а сказать тост.

«Как жаль, что так поздно, Париж» – так назвала свою книгу мой любимый друг, редкого (оба значения слова верны) дарования и безусловного обаяния Магда Алексеева – писатель, журналист, умница, отважная и прекрасная женщина.

С ней было сразу легко. И без усилия возникало взаимопонимание настолько объемное, что не всегда требовалось завершить фразу, чтобы донести мысль.

Была бы мысль. Она узнавала ее невероятным чутьем и доброжелательным (строгим при этом) умом своим.

Дочь репрессированных (отца расстреляли, мать посадили), она из эвакуации со старшей сестрой Илоной вернулась в Москву, где жадно и весело самообразовывалась в компаниях сверстников из интеллигентных семей, населявших коммуналки, и, закончив факультет журналистики МГУ, стала продолжателем дела отца, журналиста, редактора, венгерского политэмигранта.

Магда не только писала по-русски блестяще, но и редактором оказалась от Бога. Многотиражка «Скороходовский рабочий», которую возглавляла Алексеева, была популярна в Ленинграде и привлекала молодых одаренных журналистов. Став известными и матерыми, они продолжали чтить ее как безусловный и не подверженный времени и обкому KПCC авторитет. За годы своего редакторства в разных питерских изданиях она бывала не раз бита. Но не согнута.

Произнося тост за Магду, я, может быть, отдельным стаканом выпил бы не только за ее профессиональный, но и личный выбор. За ее мужа Бориса Алексеева – известного питерского философа, обожаемого студентами не только за образ мысли, но и за образ жизни. До последних дней он ездил на своем гоночном велосипеде километров по сто с лишним в день. Иногда, правда, по погоде пропуская тренировки. Не часто.

Это был человек тонкого, почти скрытого юмора, огромных знаний и счастливой любви.

Им было хорошо вдвоем, какое бы состояние мира не примазывалось к ним. Их жизнь включала важнейшую составляющую – беседу. Бесконечную, неповторяющуюся, доверительную беседу.

И ничего удивительного в том, что, когда Борис ушел из этой жизни, Магде ничего не оставалось, кроме того, чтобы последовать за ним.

Как жаль…

Хотя прожили они все-таки изрядно и повидали немало – только на мотоцикле полстраны объездили.

Теперь я не стану пересказывать подробности их жизни. У вас в руках книга Магды Алексеевой. Откройте и общайтесь с ней. Вас не затруднит. Ее текст пушкински прост и точен. Русский язык чист и светел.

Читайте, а я выпью рюмочку за Магду, раз тост. Как бывало.

Юрий РОСТ

«Возлюбленные наши не оставляют нас…»

Конечно, до смерти жалко, что эта книга не вышла при жизни автора, а те, что выходили, не поставили имя Магды Алексеевой в тот заметный ряд, который она заслуживает. Гадать, почему так случилось, теперь так же бесполезно, как сожалеть о неслучившихся чудесах. Утешает одно: история литературы в конце концов все расставляет по местам. Литературоведу полезно разбираться в том, почему одни авторы вдруг занимают верхнюю полку, а другие, большего дарования и значительности, теряются в толще книжных развалов. Один ответ очевиден. Для читательского успеха писателю важно не только совпасть со временем, оказаться в нужном пространстве, но найти зоркого издателя и заинтересовать чуткого критика. Везенье – статья особая, учету не подлежит. Вот исторические события играют роль – иногда первостепенную. Мы помним, сколько отверженных имен вернула читателю журнально-издательская волна, поднявшаяся в перестройку. Я не сравниваю издание книги Алексеевой с переизданиями забытых, затоптанных, замолчанных советской властью писателей, хотя у Магды были свои счеты с этой властью. Здесь важно другое: бывает, что заново открытые имена хотя и с опозданием, но прочно входят в читательское сознание. Будем надеяться, что это именно тот случай. Почему?

Чем важна эта книга именно сейчас? Мне кажется, она, не затрудняясь никакими идеологическими задачами, ясно, чисто, честно отвечает на вопрос: почему унылые, безмолвные, пугливые 70-е годы стали так притягательны для нынешних поколений, почему мы живем с оглядкой на давно, казалось бы, пережитое? Ну, не все же такие идиоты, чтобы скучать по цензуре, комсомольским значкам, очередям и железному занавесу! Значит, было в них нечто, что проросло сквозь ошеломительный конец 80-х, воодушевленные 90-е, хаотичные 2000-е и отозвалось ностальгией в наши безнадежные дни. В России всегда слово было важнее дела, точнее, оно и было делом. Эпоха высказывалась голосами героев прозы и строчками поэтов, иногда громко, как в 60-е, иногда тихо – маятник общественного развития неуклонно раскачивается от оживления к застою, от прогресса к реакции, от надежд к безверию. И даже когда слова были лживы – циничные пропагандисты пользуются тем же алфавитом, – именно слова оставались единственным способом существования. И после разгрома Пражской весны ушедшие со страниц жарких дискуссий вглубь документов, писем, дневников, исповедей, они сохранили достоверность в документальной прозе, счистившей с литературы пафос и фальшь.

Интеллигенция потерпела поражение. Пришло время подумать. И герои Магды Алексеевой все время думают, несмотря на то, что «веселая наглость юности позволяла нам попирать очень важные основы жизни. Это был какой-то всеобщий грех бездумности». Да, дочери и сыновья репрессированных пытались жить так, как будто нет тяжести обстоятельств и можно парить над реальностью. Но «Московский роман» потому и настоящая проза, что здесь строки и строфы стихов движутся по точным орбитам, рисуя линию жизни. С ее страхами, тяжелым бытом, запутанными отношениями, влюбленностями, предательствами, весельем и стихами. Бродский говорил, что «нация должна получать нравственное, поэтическое мироощущение». Книга прошита, пронизана поэзией; Магда писала прозрачные, гармоничные стихи, возникавшие из осенней хмари и весенних надежд, из любовных мучений и жизненных неурядиц, – полет души сквозь твердую, лаконичную прозу.

Ее биография началась в студенческие 50-е, когда с первым движением оттепели поэзия стала и вином, и хлебом. И, как ни странно, поэтическое мироощущение, вытесненное нашим прагматическим временем, – это то, по чему тоскует измочаленная цинизмом, враньем, стяжательством душа нынешнего взрослого человека. «Разве время проходит? Это мы проходим. Как верно сказано, как безысходно и печально».

Ах, что было делать?

Шли дожди.

Московский ноябрь, плохая погода.

«Замерзла?» – «Не очень». – «Не уходи».

Такое проклятое время года!

Сумерки – горькое время дня.

Помни меня.

Не забудь меня.

Времена всегда перекликаются. И как постхрущевские рифмуются с горбачевскими, так наши, застойные, опрокидываются в 70-е. «Читать Маркса и Ленина, просиживать в библиотеках, спорить, попивая сухое вино, а иногда – водку, изучать статистические справочники и снова спорить, спорить, спорить в дыму сигарет. Кто из них думал, что это кончится тюрьмой?»

Но дело даже не в исторических параллелях. Желание понять, откуда взялись духота, угрюмость, задерганность нынешней жизни, как всегда, или, по крайней мере, до сих пор отсылает к литературе – в данном случае, литературе 70-х годов. А стόящая литература не косит в одну сторону. Книга Магды Алексеевой объемна, как сама жизнь, она тяготит, но и искрится молодым весельем, остроумием, надеждами, женским кокетством, мужской иронией. «Почему меня так занимает поколение 30-х годов. Особенно женщины, которые на смертельно опасных сквозняках умудрялись оставаться прелестно легкомысленными?» Если и есть в книге некоторая избыточность, то она в пристальной подробности жизненных хитросплетений и в обилии персонажей. Жизнь была длинной, личность – невероятно притягательной, вокруг нее клубился народ, начиная с немецкой группы, куда Магда пошла в свои четыре года и нашла подружек на всю жизнь, до редакций знаменитых ленинградско-питерских газет, давших ей уникальный материал для романов.

Надо сказать, что сборник составлен издательством с большим смыслом. Документальное повествование – благо отчетливая мемуарная память при нынешней любви к воспоминаниям добавит внимания к книге – перемежается мастерскими рассказами. Их откровенные сюжеты, замешанные на драмах, страстях, комических ситуациях, оттеняют философическую сдержанность мемуаров. Недаром несравненный драматург Александр Володин, прочитав прозу Алексеевой, сказал: «Это моя жизнь с 30-х годов, когда тебя еще не было, до сегодняшних дней, когда я еще есть. Среди каких прекрасных людей жила ты! Ошеломительная книга, ее все должны прочесть. Там так много сказано, так много…»

Еще и поэтому книга по-настоящему современна, – это наблюдения за жизнью, а не за бытом, поэтому касаются каждого; быт разный, жизнь – одна.

И Магда Алексеева умела подслушивать жизнь, слышать то, что не слышат другие, замечать детали, на которые другие не обращали внимания. Возможно, потому, что по факту своего рождения и семейной биографии она была «другая». Об этом пронзительная повесть, посвященная отцу, «Живите долго». Венгерский подпольщик, три раза бежавший из-под ареста, в 24 года прорвался в Москву, чтобы строить новую жизнь. И как по писаному – арест, тюрьма, смерть. Жена, пошедшая по этапу, оставшиеся две дочери с иностранной фамилией и нездешней внешностью. Другие.

Все темы, которые тогда волновали не скажу всех, но многих – репрессии, эмиграция, цензура, диссиденты, закрытые границы, привилегии, социальная несправедливость, – вам это ничего не напоминает? Неудивительно, что книга, где эти темы осмыслены «здраво смотрящим на жизнь человеком» (как называл Толстой Фета), пропущены через умное сознание соучастника и рассказаны с художественным блеском, попадает в самый нерв сегодняшней жизни, давая надежду, что и это пройдет… Что будем мы живы, будем и веселы.

…Но куда девать боль от непризнанности? «“Моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черед” – это не про меня». Никто про себя ничего не знает. Черед настал.

Ольга ТИМОФЕЕВА

Попытка вспомнить

От автора

Легко ли рассказать собственную жизнь? Казалось бы, ну что тут сложного: вспоминай и записывай. Но чем больше погружаешься в такое «записывание», тем дальше и неразличимей становится горизонт.

Написав первую в предлагаемом сочинении фразу, я уже знала последнюю: «Когда же мы вернемся?» И знала ответ: никогда.

И все же «житейские записки», как определяет мемуары словарь Даля, позволяют если не вернуться, то хотя бы оглянуться, вспомнив лица, имена и даты. Не всё, разумеется, вспомнить и не всех, кого помнишь, назвать…

Да простят меня не названные здесь.

«Я из Москвы тридцатых годов…»

Так написала в своих стихах моя сокурсница по университету, и я могла бы сказать о себе то же самое.

Я родилась в Москве, на Арбате. Мой отец – Йожеф Грейнер – был венгерским политэмигрантом. Восемнадцатилетним он участвовал в Венгерской революции 1919 года, работал в подполье, был арестован и в 1924 году приехал в Москву вместе с другими венгерскими коммунистами, которых обменяли на военнопленных из австро-венгерской армии.

Мама – Эмилия Иеронимовна Гекк – родом из Николаева, ее отец, мой дед, владел имением в Херсонской губернии, его предки – немцы и французы из Эльзаса – жили в России с XVIII века. Перед революцией мама училась на Бестужевских курсах в Петрограде, а потом в Москве в Брюсовском институте.

Они встретились и поженились в 1926 году, отец уже хорошо знал русский (кроме того, английский и французский), но дома они чаще всего говорили по-немецки.

Когда мама написала своим родителям, что вышла замуж за коммуниста, мой дед вместо благословления прислал ей едва ли не проклятье. Мама, читая письмо, плакала, а отец утешал ее и говорил: «Может быть, я им понравлюсь…» Так и получилось, дед потом безмерно уважал своего зятя.

Отец учился в Институте красной профессуры, стал журналистом, работал в «Гудке», блестяще писал и даже одно время собирался защитить диссертацию по каким-то специальным вопросам транспорта. У мамы начали выходить книги в ее переводах с немецкого – Генрих Манн, Бруно Травен…

Я часто думаю, как они жили в те годы под дамокловым мечом террора? Растили детей, ходили в гости… В кругу знакомых были писатели Зарудин, Иван Катаев, Пильняк – все погибли в ГУЛАГе.

Приехав в Советскую Россию, отец очень быстро во всем разобрался, презирал «тонкошеих вождей», резко критиковал партийную политику. «Man wird dich verhaften» – «тебя арестуют», – с ужасом повторяла мама. И его, конечно, арестовали, но это случилось позже, в 42-м году. Мне было десять лет, когда я в последний раз видела своего отца…

Судьба хранила нас, меня и мою сестру Илону, детей «врага народа», нас не выслали, не посадили, хоть эта опасность, не замечаемая нами по молодому легкомыслию, сторожила таких, как мы, в послевоенной сталинской Москве.

Мама же, мучимая страхами, всегда боялась за нас и заклинала меня не идти учиться туда, куда я после школы собралась. Она писала об этом осторожно, намеками в своих письмах из лагеря, где отбывала срок и откуда вернулась еще до смерти Сталина.

И все же я пошла вопреки ее наставлениям на факультет журналистики Московского университета, а закончив его, уехала в Питер к мужу. Потом сюда же перебралась и сестра с маленькой дочкой, и мама.

Сестра, так же как и мама, избрала своей профессией иностранные языки, а моя племянница Марина стала журналистом, и теперь уже ее дочь Настя учится на факультете журналистики в университете. С Петербургским университетом связана вся жизнь моего мужа – Бориса Алексеева, он был здесь студентом, аспирантом и сейчас доцент философского факультета.

В его семье всегда со спокойным неуважением относились к власти, дважды отнявшей все нажитое великими трудами. Елена Ивановна, моя свекровь, чьи сдержанность и благородство были истинно петербургскими, рассказывала, как они с мужем, вернувшись из ссылки в коммунальную квартиру на Васильевском острове, вошли в комнату и сели на дрова – больше ничего у них не было…

Почти все из поколения наших родителей ушли из жизни до общественных перемен, не подозревая, как, впрочем, и мы, что они вот-вот грянут. Советский строй казался незыблемым, как стена. Но, видно, недаром классик пророчествовал (по другому, правда, поводу): стена, да гнилая – ткни, и развалится.

Всю свою жизнь до недавнего времени я писала стихи, но никогда не пыталась их опубликовать. И прозой, можно сказать, занялась случайно, после того, как в 1982 году Ленинградский обком партии выгнал меня из журнала «Аврора». Я уехала тогда на два месяца в Эстонию и написала «Московский роман», а мои друзья показали рукопись Анатолию Стреляному, он был редактором в издательстве «Советский писатель».

И все же главной моей профессиональной любовью была и осталась газета, хотя мне и не слишком повезло в питерской журналистике: все тот же обком по не менее курьезному поводу снял меня когда-то с должности главного редактора областного еженедельника, после чего я и оказалась в «Авроре»…

Тогда это воспринималось как драма, сейчас – как смешные, нелепые истории, характеризующие время. Главное, что «стена» все-таки развалилась, и это случилось при нас.

1999 г.

Попытка вспомнить

…и где со шпиля ангел золотой,

всё улетал на юг и не сумел.

В. Соснора

Южная Финляндия – это петербургский Север. Высокие сосны, разлапистые ели, черемуха в три обхвата, рябины, рябины… Все они машут тучам: до свиданья, летите мимо, не закрывайте солнце. Но и без солнца день в Яппиля прекрасен, потому что зелень изумрудно свежа, спрыснутая дождем. И тишина, и одиночество, и длинные мысли, тягучие, как сны.

О чем эти сны?

Мне было девять лет, когда началась война. Та война, Великая Отечественная. Поспешный отъезд с дачи, где были такие замечательно отлогие песчаные косогоры в Мякинине над Москвой-рекой и какие-то увлекательные игры в этих пещерах-косогорах. Ощущение прерванной игры еще долго мучило и в Москве, где уже начались бомбежки-тревоги, и в поезде, мчавшем нас в неведомую эвакуацию. Впрочем, это сильно сказано – мчавшем. Он тащился и тащился, застревая на станциях, пропуская на запад и восток другие важные поезда с солдатами, пушками, а иногда – с заключенными. Вся страна поднялась и куда-то едет. Мы-то едем в Киргизию, подальше от войны, но каким оно будет – это «подальше» – никто не знает.

Мне девять лет, и я-то уж конечно не знаю, что Москва, оставшаяся позади, навсегда со мной, сколько бы я ни приезжала-уезжала, и что бы ни происходило, и как бы ни менялась жизнь и я сама, и сколько бы лет ни прошло, всегда – Москва, она в составе крови, и это неотменяемо и неизменно, как дыханье.

А как она сама-то изменилась, боже мой! Вернее сказать, как ее изменили! Все меньше в Москве моей Москвы. Но ведь и жизни все меньше.

* * *

Это рысьи глаза твои, Азия…

А. Ахматова

В Пржевальск мы приехали под Новый, 1942 год. Стужа, снег, мы летим на розвальнях от пристани, куда нас по незамерзающему Иссык-Кулю доставил теплоход «Киров». От озера до города двенадцать километров, лошади резво бегут по скрипучему снегу под яркими зимними звездами. (Через сорок четыре года, в 1986-м, я снова проехала по этой дороге. Но не на санях, а на «Волге», и не зимой, а теплым осенним днем. Через сорок четыре года!) Зимы в Киргизии снежные и суровые. Ослепительные солнечные снега под синим небом и ослепительно-снежные вершины Тянь-Шаньских гор. Все странно, все не наше, а еще мы не знаем, какая здесь весна, какое лето, как цветет урюк и шумят тополя! Белоствольные тополя – только там есть такие.

Эвакуированные – особая каста. Детское сознание непостижимым образом это моментально усваивает: к нам относятся не как к людям, а как к эвакуированным. «Базированные», «понаехали», «бери хворостину и гони жидов в Палестину». Это повторяется вновь и вновь, на разные лады. Особенно неистовствуют здешние мальчишки. Не со зла, нет. Просто считается хорошим тоном поиздеваться над приезжими. В классе два брата (узбеки) ползают под партами и хватают за ноги – страшно! Вообще многое страшно. По пыльной жаркой улице бежит ишак, как взбесившийся, и никого рядом, только пыль из-под копыт.

Постепенно возникает и устанавливается быт. Ишак, кизяк, дувал, арык становятся бытом, как когда-то Ольховская улица, Красносельское метро, Трубниковский переулок, где в большом сером доме жила бабушка, не говорившая по-русски.

По выходным дням мы с папой должны были приезжать к ней в гости. Она кормила нас обедом и строго спрашивала: «Ist die Suppe fein?»

Теперь бабушка живет с нами в Пржевальске, на улице Кирова, 24, в доме под зеленой крышей, именуемом «Лекрас-трест». Длинная деревянная галерея тянется вдоль дома. Выходя на нее, бабушка (ее полагается называть Grossmutter) кричит нерусским голосом: «Ilonka!»

Именно так: «Ильонка» – и мне стыдно перед ребятами, которых зовут обыкновенно: «Маша», «Таня», стыдно за то, что мы не такие, как они – с непонятными именами, да еще «вакуированные». Я злюсь на бабку, когда она кричит: «Ильонка!» Разве нельзя сказать «Илонка»? Почему-то именно этот мягкий знак после «л» мне особенно неприятен.

Подозреваю, что мама не любит свою свекровь, но виду не подает. Первый жизненный урок: молчи, скрывайся и таи и чувства, и мечты свои.

Моя сестра Илонка на три года старше меня. Когда я была маленькой, то называла ее Вавой. Потом она пошла в школу, и мне сказали, что теперь ее нельзя называть Вавой, она уже выросла, и я должна научиться говорить «Илона». Мне неловко, я стесняюсь, и выросшая сестра становится немного чужой. Потом это проходит.

В Пржевальске после зимних каникул я иду в третий класс. Моя парта у окна, и на одном из уроков я, глядя в окно со второго этажа, вижу, как по улице мимо школы идет мой отец. Заложив руки за спину (он всегда так ходит), медленно идет, что-то обдумывая.

Почему-то именно это так ярко остается в памяти, как, заложив руки за спину (тюремная привычка!), он идет мимо школьного окна, из которого я гляжу на него.

Отец – человек героический. Но тогда я этого еще не знаю, это открывается мне потом, когда его уже нет на свете. В Москве, куда он вернулся, его ждал арест, ГУЛАГ, Воркута, расстрел. А спасенные им Болгар, Бебрич, Рудаш после войны благополучно вернулись в Венгрию. Болгар – дипломат, был венгерским послом в Англии, Рудаш – философ, в Будапеште есть улица его имени, Бебрич стал министром… Никто из них ни разу про нас не вспомнил: как они там, дети Йожи Грейнера? Ведь потом у них и мать арестовали. Как они там, одни?

Отец спас этих венгров, взяв их в эвакоэшелон, куда был назначен начальником, и увезя подальше от Москвы, где их наверняка ждала бы та самая страшная участь, что постигла его самого. Они были старше отца, осторожней, опытней. Возможно, они советовали ему: «Не возвращайтесь, оставайтесь здесь». А ему, по-видимому, несвойственно было чувство самосохранения, чувство опасности. Иначе не ввергся бы он сломя голову в венгерскую революцию 1919 года в свои семнадцать-восемнадцать лет! И потом в революционное подполье и в побеги из тюрем – будапештской, берлинской, пражской.

Но – не из советской.

* * *

Мне на плечи кидается век-волкодав…

О. Мандельштам

Отец уехал, а мы остались. Наступила весна, бурная, разноцветная, душистая. У меня уже есть подруга, первая и на всю жизнь Ее зовут Инна Руденко, она и ее семья – эвакуированные из Полтавы. У нее двухлетняя сестренка Лина, ее то и дело бросают на нас, и нянчить ее – наша обязанность.

В Москве у меня тоже была подруга, с которой мы ходили в немецкую группу, а потом в школу, в первый класс. Во втором меня зачем-то отправили в санаторий, где я ужасно страдала от одиночества, плакала по ночам, хотела только одного – домой. И это почему-то считалось укреплением здоровья.

С той московской подругой, Наташей Вернандер, мы еще не успели связать себя секретами, тайнами (все это будет потом, потом…), ведь только общность тайн и составляет девчоночью дружбу.

С Инной у нас куча общих тайн: во-первых, мы влюблены в мальчика по имени Аркаша, во-вторых, мы читали книжку «Синяя говядина»[1], а там про такое написано! Мы вообще очень много читаем – все подряд, и, когда вырастем, будем писателями. Мы придумали «общество любви», мы сочиняем пьесу, мы написали заметку «Дочери Родины» и храбро отнесли ее редактору газеты «Иссык-Кульская правда»…

Через год Инниного отца переводят на работу во Фрунзе, и это расставанье – первое осознанное горе моей жизни.

Между тем жизнь мчится и мчится. Я вижу себя стоящей на мостике, перекинутом через арык, где моя одноклассница по имени Мэла (Маркс, Энгельс, Ленин?) читает стихи, от которых во мне начинает тихонечко что-то звенеть и кружиться.

Подписан будет мир, и вдруг к тебе домой,

К двенадцати часам, шумя, смеясь, пророча,

Как в дни войны, придут слуга покорный твой

И все его друзья, кто будет жив к той ночи…[2]

Стихи для меня – совсем не новость. Во-первых, я сама все время сочиняю какие-нибудь стихи, во-вторых, мама читает нам и Пушкина, и Лермонтова (мама больше всего любит Лермонтова), и Есенина, и «Зою» Алигер. И когда однажды ночью у меня разбаливается зуб, я, чтобы заговорить боль, повторяю и повторяю лермонтовские строчки, уткнувшись в подушку:

…Одну молитву чудную

Твержу я наизусть.

Есть сила благодатная

В созвучьи слов живых,

И дышит непонятная…

И боль утихает, представьте, утихает, но тогда я еще маленькая, в классе четвертом, должно быть, а на мостике у арыка я, слушая Мэлу, ощущаю себя почти взрослой, и взрослые страсти симоновских стихов кружат мне голову предчувствием таинственной взрослой жизни.

Много чего еще случится с нами, прежде чем мы совсем повзрослеем. Мы остаемся без мамы, ее уводят по этапу, и какие-то люди говорят нам, что этап в такой-то день погонят на пристань (именно так – погонят). И вот мы встаем рано-рано, Наталья Елисеевна, наша хозяйка, у которой мы снимаем комнату, будит нас, и мы по еще темным улицам торопимся к тюрьме, от которой погонят этап.

Вот он, этап, выходит из тюремных ворот, и в каком-то из рядов – мама. Все время оборачивается на нас, мы бежим следом, этап идет быстро, мы бежим, бежим, а мама машет нам, чтобы мы остановились, отстали, мы бежим, а она машет.

Ничего не помню страшнее.

Через пять с половиной лет она возвращается. Мне уже восемнадцать, уже целая жизнь, в которой она не участвовала, разделяет нас. И я, к ужасу своему, все время сбиваюсь на «вы», обращаясь к ней. Но и это проходит.

Вот как странно: всё, оказывается, проходит, чему быть должно пройти. Доверься жизни: она всё и всех расставит по местам.

Мое место (еще раньше, чем возвращается мама) – в Завидове, на 101-м километре от Москвы, где селятся ссыльные, лишенные права жить в столице. Одна из «лишенных прав» – наша тетя Лиза, мамина младшая сестра, тоже отсидевшая свое и теперь живущая в этом самом Завидове.

А маминым местом, когда она вернется, станет Муромцево, это под Судогдой, на Владимирщине, где мама устроится преподавать немецкий в лесном техникуме.

Из-за немецкого-то все и происходит. Из-за немецкого, венгерского. Мы – изгои. У нас не только «не те» имена, но и национальности «не те». Немцы, венгры – кому они тут нужны?

Впрочем, глупости это. В Завидове и русских ссыльных полно. Вот Ксения Николаевна, с которой дружит моя тетя Лиза и которая необычайно нравится мне, – русская. «Я обожаю Шостаковича, он завораживает меня», – говорит она, вернувшись из Москвы, где живет ее сестра-генеральша и сын Юра, мой ровесник. В Москве – Большой зал Консерватории, без которого для Ксении Николаевны и жизни нет.

«Восемь лет без музыки – пытка», – говорит она, смеясь.

Восемь лет – это ГУЛАГ, тюрьма, лагерь. И об этом-то вот так, смеясь, щуря красивые глаза: «…без музыки – пытка».

Осенью 1947 года я иду в завидовскую школу, в 9-й класс. За окном дождь и серые мокрые избы, а во мне ничего, кроме одиночества и отчаянья. Мне так хотелось остаться в Москве! Но у меня, хоть я и не ссыльная, нет никакого права жить в столице. У Илонки – есть: она поступила на подготовительные курсы в иняз, значит, у нее будет справка, по которой ее пропишут к дяде Пете, бывшему мужу нашей тетки. Мы не сразу понимаем, что он – бывший, но про справку понимаем сразу. Волшебное советское слово – справка! Без справки – никуда. Без нее одна для меня дорога – в серое дощатое Завидово.

* * *

Но погоди, это все впереди,

Дай надышаться Москвою.

Б. Окуджава

Я езжу из Завидова в Москву по праздникам и на каникулы и однажды привожу с собой свою школьную подругу Клаву Артюхову. Живя в ста километрах от Москвы, она никогда не была в ней и пугается всего, как деревенская лошадь. Это она так говорит о себе.

Дядя Петя терпит и меня, и Клаву, и, уж конечно, Илонку. Мы же по молодому эгоизму вообще не замечаем этих жертв и не любим, когда он дома. «Сидит и давит», – говорим мы, молодые идиотки. Ничего не желаем понимать, кроме своей молодой чепухи. Не понимаем, как много в нем благородства, бескорыстия. Из уважения к нашим родителям, с которыми он был родственно дружен и которых теперь нет с нами, он кормит и поит племянниц своей разведенной (по ее, кстати, инициативе) жены.

Не знаю никого, кто бы мог вот так.

Москва меня оглушает. Мне даже кажется, что я начинаю плохо слышать. «Что с тобой? Почему ты мне не отвечаешь? Ты что, не слышишь?» – сердится тетя Лиза. Я не слышу, я оглушена Москвой. Когда меня увезли, мне было девять, а сейчас – пятнадцать. В Пржевальске даже машина была редкостью, все больше лошади да ишаки, дрожки, телеги. И шум тополей. А здесь!

Мне не просто нравится всё – я начинаю всё узнавать: Арбатское метро, улицу Воровского и Красносельскую, и Ольховку. Какая-то прапамять просыпается во мне – это мой город, хоть нет для меня в нем места и я навсегда бездомна в нем.

Как же мы ориентируемся в ужасе окружающей жизни? Как это мы живем как ни в чем не бывало посреди разоренной страны, квартиры, семьи? Едем на Даниловский рынок продавать папин овчинный тулуп, в котором он когда-то ездил по заволжским колхозам. Это было в начале тридцатых, мы жили на Волге, куда отца послали редактором газеты в Немецкую республику, где ответственным секретарем был отец Альфреда Шнитке.

Уже нет никакой Немецкой республики, уже всех немцев Поволжья давно сослали в Казахстан, и отца уже давно нет, а тулуп цел, и мы едем его продавать. Тетя Лиза радуется: выручим деньги – купим Илонке пальто. А вырученные деньги на другой день превратились в копейки, потому что неожиданно (во всяком случае, для нас) грянула денежная реформа.

Из завидовской темноты (электричества в наших домах на 2-й Рабочей улице еще нет) Москва представляется мне в недостижимом блеске. Другая жизнь. Чтобы быть к ней причастной, надо после 10-го класса поступить в университет. Никто не останавливает меня в моих непомерных амбициях. С моей-то национальностью – венгерка, с репрессированными родителями – на факультет журналистики в МГУ?!

…Конечно, меня не принимают, и я возвращаюсь из всегда отвергающей меня Москвы обратно в Завидово.

Опять дожди и серые дощатые заборы, опять школа, в которую я иду работать старшей пионервожатой. Все мои одноклассники разъехались, все где-то учатся, одни – в Москве, другие – в Твери. Ну а я? Почему же я все еще здесь? В этой полутемной избе на самом краю поселка?

В детстве и даже в юности время никакой ценности не имеет. Ну идет оно, ну и что? Скорей бы прошло!

Все главное – там, за горизонтом, добежать бы до него.

В первое лето своего возвращения мама устраивается (и нас с сестрой устраивает) на работу в пионерский лагерь «Голубые дачи», что на станции Подушкино под Москвой. Там я неожиданно обретаю новых друзей и среди них – Лену Шаламову. Лена живет в Чистом переулке у своей тетки, а ее мать в другом месте и только приходит в гости. Однажды она рассказывает мне, девчонке, о своем муже, Ленином отце Варламе Шаламове. Понизив голос (соседи!) – о том, что он «в тех местах», о том, что он – поэт. И дает читать его стихи. Все так таинственно и странно, и потрясает своей тайной, и я ощущаю какой-то трепет перед Леной и ее матерью и перед ее никому тогда не известным отцом.

Лена влюблена в Вовку Савицкого. Вовка и его старшая сестра Галя и еще Лешка Гончаров живут на улице Воровского, в доме, где спортбаза «Спартака» и где есть сад с балюстрадой. Их дом и еще один, огромный серый по другую сторону улицы, где жил Юра Смирнов, теперь всякий раз, как я прихожу сюда, возвращают меня в то лето, в «Голубые дачи» и во всё, что было потом.

Дома, как полузабытые старые мелодии или едва уловимый запах, имеют свойство возвращать нас в прошлое.

* * *

И хоть не стал поэтом я,

Любил я эту жизнь.

П. Набоков

Во все времена поэты были рядом. Имею в виду не только разных знакомых поэтов. Вообще поэзию имею в виду. Во всякие дни, веселые и горестные, стихи, как никто и ничто, помогали жить.

В тот день всю тебя от гребенок до ног,

Как трагик в провинции драму Шекспирову,

Носил я с собою и знал назубок…

Это еще в Пржевальске, в те дни, когда забрали маму, я тогда еще Пастернака не знала, а строчки эти вычитала в статье Маяковского «Как делать стихи»:

Таскал за собой…

(именно так, с ошибкой, как я потом поняла, было у Маяковского)

…и знал назубок,

Шатался по городу и репетировал.

Сама удивляюсь: почему это помогало? Лермонтов заговаривал зубную боль, Пастернак заговаривал горе. Никогда не постичь волшебства стихов.

…Журналистика, журналистика. Почему журналистика? Как это человек, проживший на свете всего семнадцать лет, что-то такое угадывает в себе и начинает смутно, не разбирая дороги, к чему-то двигаться?

Вот я иду к Засурскому, он – замдекана отделения (еще не факультета) журналистики, и прошу его перевести меня с русского отделения филфака, на которое я поступила, к себе.

«Зачем? – искренне удивляется он. – На русском-то и есть настоящее образование». Но меня манит слово «журналистика», а все эти соображения о настоящем образовании – полная ерунда. Засурский – молодой, вихрастый, в тяжелых роговых очках. И должно быть, думает про меня: еще одна дура. И – прав.

А тот, первый, еще не вполне осознанный выбор определяет потом судьбу. Если бы я не попала на журналистику, многое в жизни сложилось бы иначе. Так прав был Засурский или не прав? Этого уже не узнать, как не прожить другую жизнь.

Уехав из Завидова, я вдруг начинаю жалеть о нем. Почему? Даже пишу в стихах, обращенных к Клаве: «…с твоего дощатого порога виден мир, какому нет цены».

В местах, в которых жил, оставляешь часть себя. Может быть, по себе и тоскуешь, по той, что оторвалась от тебя и осталась там?

То же самое и на некогда знакомых улицах. Разве я, прежняя, не осталась вот на этой улице, которая снова называется Поварской?

Улица Воровского

Когда шел дождь, то было слышно, как он шлепает по листьям, устилавшим двор. Я помню этот двор, обнесенный высоким забором, большие старые деревья, круглую деревянную беседку справа от крыльца.

Переулок потом назвали улицей, по ней проложили трамвайные рельсы и снесли зеленый особнячок, в котором жил митрополит Николай Крутицкий и Коломенский. Он был человеком знаменитым, но утрам в переулок въезжал черный ЗИС, и митрополит выходил из ворот, улыбаясь окрестным мальчишкам, вечно торчавшим у его машины.

Особнячок, впрочем, снесли уже после смерти митрополита, а трамвай и все остальные перемены произошли еще позже. В конце концов и забора не стало, он просто рухнул однажды, и его разобрали на дрова. Тогда еще в доме топили ночи, высокие голландские печи в белых изразцах. На каждой сияла медная заслонка с медной же цепочкой. Одна такая заслонка висит теперь в нашей квартире на Петроградской стороне.

– Откуда это? – спросил меня кто-то из новых знакомых.

Новым знакомым трудно объяснить старую жизнь.

– Так, память об одном доме, – ответила я.

В этот дом меня привозили на саночках, мне было четыре года, я ехала на елку, крепко прижимая к себе коробку с кукольной посудой – в подарок Тане. На елке горели свечи, и этот елочный блеск, и запах, и прохладные дольки мандаринов, и даже платье на Марианне, самой красивой девочке среди нас, я помню так отчетливо, будто это было вчера.

Марианна умерла во время войны от брюшного тифа. Помню, как меня поразило это известие. Мне десять лет, идет война, у меня уже нет отца, и у Кольки, который сидит со мной за партой, и у Вали с нашего двора…

И вдруг я слышу, как мама говорит бабушке: Марианна умерла от брюшного тифа. Мне становится страшно, будто это я умерла. Только раз в жизни было так страшно. Многое было страшно и потом, но так – никогда.

«Вот здесь жила Марианна», – думаю я всякий раз, проезжая по Старой Басманной. Детство, в сущности, никогда не уходит из нас, и никакие впечатления бытия не заслоняют во мне, например, запах лифта в большом бабушкином доме в Трубниковском. Дом этот неожиданно стал знаменит после того, как в его дворе сняли фильм «Романс о влюбленных». Но тогда, когда там жила бабушка, ничего знаменитого в нем не было.

Воскресные обеды у нее были для нас пыткой: бабушка неизменно варила свой излюбленный тминный суп, который мы с сестрой ненавидели, но который полагалось хвалить.

В квартире напротив жили Костерины.

Когда кончались спички или соль, бабушка говорила: сбегай, попроси у Костериных. Однажды я сама вызвалась сходить к соседям, когда у нас перегорела лампочка.

– Не надо, – остановила меня бабушка. – У них горе.

– Какое? – испугалась я.

– Ивана Дмитриевича забрали.

– Забрали? Куда?

– Ну ладно, иди гуляй.

Непонятная жизнь взрослых обступала со всех сторон. Старшие – моя сестра и Нина Костерина – догадывались о чем-то, но не обо всем.

– Сказать тебе, где Иван Дмитриевич? – спросила сестра.

– Скажи!

– Да ты ведь разболтаешь!

– Честное сталинское, под салютом всех вождей! – затараторила я.

– Он на Лубянке. Нинина мать там в очередях целый день стоит.

– На Лубянке? В очередях? А что это? – изумилась я.

– Да ну тебя! – отмахнулась от меня сестра.

Запах лифта, тминный суп, гулкие подъезды, чугунная тумба у ворот…

Такая же тумба – старая коновязь – стояла на углу, напротив дома Ростовых. О том, что в этом доме жила Наташа Ростова, я узнала от мамы задолго до того, как впервые прочитала «Войну и мир». А прочитав, не поверила (да и сейчас не верю), что никакой Наташи на самом деле не было. Она была, так же как Нина, как Марианна, задолго до них, но была. В воздухе улиц рассеяно дыхание всех, кого мы помним.

– Мистика это и чушь, – сказал Юра.

– Ну почему чушь? – слабо возразила я. – А еще стихи пишешь.

Юрины стихи в самом деле как-то не очень вязались с ним самим. Они были романтичны, а он, напротив, сух и реалистичен. Впрочем, может быть, я тогда ничего не понимала.

Юра жил на улице Воровского, за два квартала от переулка моего детства. Но это уже была другая эпоха. Мне даже кажется, что я так и не рассказала Юре про Трубниковский, тогда это было от меня неизмеримо дальше, чем теперь.

Высотное здание, которое росло на наших глазах в конце бывшей Поварской, было куда важнее и интереснее дома Ростовых и уж подавно того дома, где когда-то жила бабушка.

Мы росли, менялись, и многое менялось вместе с нами. А многое оставалось неизменным. Но тогда мы этого еще не знали. Веселая наглость юности позволяла нам попирать очень важные основы жизни. Это был какой-то всеобщий грех бездумности. Юра казался старше, потому что все-таки думал там, где мы только смеялись, скакали и пели.

– Может, уйдем? – вдруг останавливал он меня посреди какого-нибудь особенно шумного праздника в Танином доме.

Мы выходили во двор и сидели в беседке (ее тогда еще не сломали), и голос Монтана со старенького патефона, долетавший из окон, мешался с грохотом пустых трамваев, пробегавших по переулку.

Была ли я влюблена в Юру? Не знаю. А он в меня? Может быть. А может быть, и нет. Не играет значения, как говорил один из наших приятелей. Теперь тем более, когда Юры уже нет на свете, и во все прошедшие годы мы, вероятно, были разными в наших разных жизнях, и вот теперь его уже нет на свете, а я узнала об этом из газет.

В большой коммунальной квартире на улице Воровского Юра жил один, без родителей. Они разошлись и разъехались в разные стороны, а сыну оставили комнату, в которой почему-то не было двери. Вместо нее висело старое байковое одеяло. Я помню, что меня это удивило, но не очень. Мы как-то легко и безразлично относились ко всему, что было бытом. Все время казалось, что эта жизнь – пока, а будет еще другая, главная. Быт, во всяком случае, жизнью не был. Возможно, это война так отразилась на нас, ее детях. Слишком многие вокруг и через пять, и через семь лет после войны жили все еще неустроенно, как будто наспех. Наверное, поэтому дом Тани, где всегда был обед, и патриархально топились печи, и старые картины в тяжелых рамах нетронуто висели на своих местах, казался всем нам незыблемым и вечным.

Недавно его снесли, срыли, как когда-то зеленый особнячок. И все меньше остается людей, которые помнят, какой это был дом. И какими мы были в нем. Как пили чай. Подолгу, часами. Все главные разговоры происходили у нас за чаем. А все драмы – в ванной. В ванной мы, девчонки, плакали, уткнувшись в мохнатые полотенца, исповедовались друг перед другом, казнили себя и миловали. А попросту взрослели. Ведь ни от чего так не взрослеешь, как от горьких слез.

Весной Юра объявил, что поедет в Ленинград, в морское училище.

– Зачем тебе это? – удивлялись мы.

– Мне нужна дисциплина, а то я разболтаюсь здесь, – твердо отвечал он.

Мы смеялись: это ты-то разболтаешься, что ж тогда о нас говорить!

Он уехал в конце лета, в августе. А потом было вот что: зимой он заехал в Москву на один день по пути в тот город, где жила его мать с новым мужем и новым сыном. Был жестокий мороз, в «Художественном» на Арбате показывали «Тарзана». Мы едва протиснулись сквозь толпу, осаждавшую кинотеатр, и вышли на угол, к аптеке. Он прочел мне стихи, где были такие строчки:

Я все думаю о тебе,

Мне, должно быть, нельзя иначе.

Но, забравшись хоть на Тибет,

От себя же себя не спрячешь.

Мне очень хотелось, чтобы стихи эти были про меня, но он этого не сказал, а я не спросила. Мы зашли в аптеку погреться.

– Красиво в Ленинграде?

– А ты приезжай.

– Приеду как-нибудь…

Я приехала в мае. В Москве было еще холодно, и Тина (ее настоящее имя было Тинатин, в нашей интернациональной компании она представляла Грузию) дала мне свое коричневое драповое пальто. А в Ленинграде на деревьях уже распускались почки, всё было пушисто и зелено, такая удивительно ранняя весна была в том году.

С Юрой я так и не встретилась. Никогда. Его училище помещалось на улице Чайковского. Проводить меня вызвался тот, кто спустя год стал моим мужем. От дома его двоюродной сестры, где я остановилась, мы долго шли пешком через весь город, и, когда подошли к улице Чайковского, я поняла, что не надо мне идти к Юре…

Было очень тепло, даже жарко, я сняла пальто, и мой спутник нес его, перекинув через плечо.

– Помнишь, – говорю я Тине, – как я ездила в Ленинград в твоем пальто?

Она не помнит.

– Ну такое коричневое, драповое. А там такая теплынь была, я в одном платье ходила…

Мы сидим на Батумском пляже, и между нами, прижатая камнем, чтобы не улетела, лежит газета, которую мы только что купили в киоске. Газета с некрологом, где про Юру написаны невозможные слова – скоропостижно, безвременно – и разные поэты, в том числе хорошие, хвалят его стихи.

– Подумай, – говорю я Тине, – как жизнь разводит людей.

– Смерть, – поправляет меня Тина.

– Нет, жизнь, – говорю я.

Мы молчим и смотрим, как Таня выходит из воды, как подходит к нам, улыбаясь, и вытягивается на горячей гальке.

Я пододвигаю к ней газету. До нее не сразу доходит смысл случившегося, и некоторое время она все еще ошеломленно улыбается.

– Господи! – говорит она потом. – Это – Юра?!

А Батумский пляж шумит и сверкает, как всегда. Четвертый день мы с Таней гостим у Тины, и это сверканье снится мне даже по ночам.

– У тебя что, цветные сны? – смеется Тина.

Мы вообще очень много смеемся, нам есть что вспомнить и над чем посмеяться. Но сейчас мы молчим, смотрим в море и слушаем, как оно шумит.

– Приеду в Москву, схожу на улицу Воровского, – говорю я.

Юра Смирнов и в больнице писал стихи:

Не каркай, ворона, не каркай,

Мне рано еще умирать…

В юности живешь суматошно, интенсивно, очень плотно, столько событий, людей, так много надо прочесть, узнать, понять. «Сколько суеты и хлопот, прежде чем поймешь: жизнь – единственна… Ничего не меняется в единственной жизни, она внутри тебя, а так долго казалось, что – вовне».

Но понимаешь это (и пишешь про это) спустя годы. В сущности, спустя жизнь. Что меняется внутри тебя? Да почти ничего. Опыт – вздор, не в нем дело. Моя свекровь Елена Ивановна говорила мне перед смертью: «Я устала жить». Мне сейчас почти столько же лет, сколько ей было тогда, но я и сейчас не понимаю, как это – устала жить?

* * *

Низкий дом с голубыми ставнями,

Не забыть мне тебя никогда…

С. Есенин

Ставен, разумеется, не было, но три больших (не низких) деревянных дома в тихом зеленом, а зимой заснеженном дворе посреди Москвы – это само по себе удивление. И очень многие, попавшие сюда впервые, удивлялись. Мы – нет. Мы с Илонкой дорогу в этот дом знали с детства, с довоенной немецкой группы (о группе – потом). Мы жили неподалеку, на Ольховке (Ольховская улица, 25, квартира 3), там на углу, на пересечении с Красносельской, та самая чугунная крышка водопроводного люка, возле которой мы стоим втроем – папа, Илонка и я. «Помнишь этот снимок? – спросила я недавно у своей племянницы Марины. – Вот здесь мы стояли почти семьдесят лет назад». И она вдруг остановилась возле люка, потрясенная зримым ощущением летящего времени.

Летит и летит время и просеивается сквозь память. Главное остается, а не главное – нет. Впрочем, как знать? Хотя то, чего не помнишь, будто и не существовало. «Не было никогда, не было никогда. Невская вода плещется среди льда». Но это – потом, а пока – Бауманский переулок, дом 7а, квартира 12. Здесь было детство, потом была война, и я почти забыла этот дом.

В Пржевальске, уже без мамы, вдруг получаем письмо.

«Я хожу в школу мимо вашего дома, но не помню, какие ваши окны». Наташа Вернандер, как и я, в восьмом классе, – «окны»?

Но, возможно, если бы не это ее письмо, я, вернувшись в Москву, не пришла бы в Бауманский переулок. Слишком многое пролегло между довоенной жизнью в этом дворе и той, что оглушила после Киргизии. Но оказалось, что у нас посреди захлестнувшей нас действительности не так уж много якорей, способных удержать на плаву. И один из якорей – здесь, в доме с бревенчатыми стенами.

Надо бы пропеть осанну поколению наших матерей. Какая невозможно трудная жизнь выпала на их долю! Из детского дореволюционного благополучия – в хаос двадцатых годов, в страх и ужас тридцатых, в военный голод сороковых, в скудный быт пятидесятых, и вот уже подступила старость, а за порогом «государыня-смерть сама».

А какие были женщины! Несломленный дух, живое любопытство ко всему, что и есть – жизнь: книги, люди, и даже песни Окуджавы, и спокойно презрительное отношение к «нехваткам и очередям», к коммунальным будням.

Одна из этих великих женщин – Татьяна Борисовна Вернандер. Наша мама, тетя Лиза, Елена Ивановна и она. Может быть, мы хотя бы в малой степени научились у них мужеству жить? Может быть…

Дом в Бауманском переулке, от которого теперь и праха не осталось, только место, на котором стоял, – прибежище не для одной меня. «Клуб Вернандер» – так дерзко (за такие вот «клубы» людей отправляли ох как далеко) называем мы свою компанию. Клуб – это Инга Юрченко и Максим Калиновский, Платон Набоков, Димка Шевченко и мы с Наташкой.

Димка – из этого же дома, до войны он тоже вместе с нами ходил в немецкую группу. Есть масса фотографий (Татьяна Борисовна снимала), на которых Диме и Наташе пять – шесть – семь лет и где мы вместе с группой, шестилетние, на скамейке у этого самого дома, которого больше нет.

Как-то однажды мы послали Димке телеграмму в Губкин, где он, студент Горного института, был на практике. Телеграмма была такая: «Поздравляем старым Новым годом Клуб Вернандер», ее долго не хотели принимать, должно быть, решили: шифровка.

Ингу привожу я, мы вместе учимся в университете. За ней приходит Максим и приводит Платона. Через много лет я, оказавшись на юге без книг, без друзей, от нечего делать пишу рассказ (первый свой рассказ, до этого всю жизнь – только стихи), в котором даже имен не меняю, только некоторые обстоятельства, линии судьбы, так сказать.

Инга

Унас было всё общее: помада, деньги, подруги, тайны, стихи – не просто стихи, а любимые стихи, они все время менялись, сегодня одни, а завтра другие становились любимыми, но непременно общие. И все дни у нас были общие, все дни знойного московского лета. Собственно, это еще и не лето было – май, конец мая, но неожиданно жаркий, ослепительный.

Здесь не весна, здесь сразу лето

И зной, и пыль, и жизнь, как вновь,

Те воробьиные рассветы,

Та разделенная любовь.

Это было наше слово: раз деленная любовь. Или: не раз деленная любовь. У девчонок считалось особым шиком сказать про кого-нибудь: это моя не раз деленная любовь. Это было наше слово. Но мы его никогда к себе не относили. Просто шутка, и всё. О ком нам было так говорить?

А еще было смешное слово: пожитая.

– У нее очень пожитой вид.

Это говорилось непременно тоном превосходства.

Были целые фразы – наши фразы.

– Никакой жизни нет.

– Я лично в восторге (это со злостью, когда никому не нравится).

– Жаль, что вы глухой: много интересного.

– Дайте человеку выпить (это мы украли у леди Эшли, у Брет Эшли – она долго оставалась нашим кумиром и героиней).

Мы – все трое – были «монастырь», «белые передники» – так называл нас Максим, а мы не хотели этому верить, нам хотелось жить лихо, непременно лихо (это слово мы тоже любили) и любить, и мучиться, и говорить: дайте человеку выпить.

И вот тогда появился Платон[3].

Именно появился. Однажды вечером у Белорусского вокзала. Я не помню, откуда мы шли и почему оказались у Белорусского. Максим вдруг нырнул в толпу и тотчас же вынырнул, и рядом с ним был Платон.

– Это – Платон, – сказал он, как нам показалось, растерянно, – я вам говорил, помните? Это – Платон.

Мы тоже растерялись. Платон? Тот самый. Вот он какой. Стриженный ежиком. («Ну да, ведь это его там остригли»). Красивый. («В него был влюблен весь институт. Платон в красном шарфе – кумир», – Максим рассказывал о нем, не жалея красок.) Но тогда он был еще там, а теперь вот он, живой или – лучше – воскресший.

Максим заторопился.

– Ну пойдем, старик, пойдем, надо же выпить, – спасительно вспомнил он. – Сейчас же надо выпить.

Платон усмехнулся:

– Не суетись. Мы еще успеем выпить. Я же вернулся.

И, наклонившись к нам, сказал другим, серьезным голосом:

– Вы знаете, я сидел.

Мы потом часто слышали эту фразу. При каждом новом знакомстве он произносил ее – точно визитную карточку протягивал:

– Вы знаете, я сидел.

Это нас раздражало. Мы не понимали, для чего надо было всякий раз повторять эти четыре слова. Но тогда – в первый раз – они потрясли нас. Стоя в толчее московского метро, мы остро ощутили одиночество этого человека и со всей добротой юности мгновенно и навсегда пожалели его.

Должно быть, только в начале жизни, «на утре дней» человек бывает так безоговорочно добр. Мы были добры, а вот Максим – нет. Его «утро дней» наступило и прошло давно, была война, фронт, потом Москва, Литературный институт, первый успех, и первая зависть, и первое поражение, и тот страшный день, когда увели Платона и всех ребят из его семинара. Максим был в другом семинаре. Этот день остался отметиной на всю жизнь.

– Дуры! – говорил он нам. – Что вы понимаете? Этот – просто дерьмо.

У него очень многие были «просто дерьмо».

– Не злобствуй, – говорила ему в таких случаях Инга, а глаза у нее смеялись.

Они всегда смеялись, когда она смотрела на него. Даже когда сердилась – смеялись. И когда плакала. Честное слово, когда она плакала, глаза непостижимым образом смеялись, если она смотрела на него.

Никогда больше я такого не видела. Да и никто из нас. Это была уже не любовь, а всепоглощение какое-то. Но любовь всегда – всепоглощение. Только у Инги она была – без дна.

…Мы все-таки пили в тот вечер. Максим просто не мог допустить, чтобы мы не выпили по такому серьезному поводу.

Мы сидели притихшие и грустные, а Максим шумно радовался, и было видно, что он чувствует себя виноватым перед Платоном, навеки виноватым за то, что учился в другом семинаре.

Потом наступили стихи. Я не знаю, как назвать это иначе. Но вот наступает день, и вы живете в этом дне, принимая в себя его суету, и горечь, и радости. Так приняли мы стихи Платона. Мы жили в них. Долгие дни и месяцы мы просто жили в них.

– Прочти, – просили мы его.

И он читал. Охотно, красиво, безудержно.

Тогда работал юнгой я

На каботажном судне.

Батуми был мне югом,

И заработок скудный

Меня вполне устраивал

Для жизни на волне,

А на берег выкраивал

Я рубль на стороне.

И то, что я выпрашивал,

Я забывал, беспечный.

Не надо было краше

Той жизни в веки вечные.

И хоть не стал поэтом я,

Любил я эту жизнь,

И не терпел поэтому

Ни трусости, ни лжи…

Мы росли, небогатые стихами. Многое из того, что теперь знают все, впервые открыл нам Максим. «В университете вам этого не расскажут», – говорил он, начиная наши ежевечерние «стиховые бдения». Читал он глуховатым голосом, вытягивая строку, как поэт: «Я вернулся в мой город, знакомый до слез…»

Он и начинал как поэт, а потом, уже в институте, стал писать рассказы – плохие рассказы, – в которых всегда были какие-нибудь удачные, запоминающиеся фразы. Иногда они – из рассказов – становились нашими.

– Не устраивайте митинг в Крыжополе.

Иногда, наоборот, наши фразы переходили в его рассказы. Сам он был умней и талантливей всего, что писал. И наверно, понимал это.

– Просто плохой рассказ, – говорил он иногда, прочтя вслух только что законченную работу.

Инга страдала.

– Ну почему ты так безжалостен к себе?

– Я же знаю, старуха, это просто плохой рассказ.

Еще чаще он говорил это о других.

– Просто плохие стихи.

– Дерьмо это, а не прозаик.

Может быть, писатель должен быть добр? К себе, к другим. Вообще – добр. Максим не был добр. Это ему мешало. И в рассказах, и в жизни.

Теперь, просыпаясь по утрам (мы очень часто оставались ночевать в том доме, о котором нельзя рассказать скороговоркой, о котором я когда-нибудь расскажу отдельно, он стоит того – старый любимый московский дом с пропыленными картинами в старинных овальных рамах на бревенчатых стенах), мы читали стихи Платона, и в университете между лекциями мы повторяли его стихи, и возвращаясь домой.

Успокойся, примирись со мною.

Легким снегом жизнь твою укрою.

Черным снегом фронтовых полей,

Чистым снегом гибели моей…

Какая-то необъяснимая магия существовала для нас в этих стихах. Может, оттого так трогали они душу, что мы знали самого Платона, его печальную и в конце концов трагическую судьбу.

Он так и не стал поэтом. Нет, не так: он был поэтом – был! – и перестал им быть в тот день, когда в кабинете следователя, измученный бессонницей и страхом, подписал какую-то бумагу, которую, кроме него, не подписал никто.

В этой бумаге (нам рассказал Максим) перечислялись все мнимые грехи руководителя того злополучного семинара. Руководителю ничего не сделали. Его только пригласили на Лубянку и дали прочесть эту бумагу, на которой стояла подпись Платона.

Никто не знает, о чем он думал, старый умный человек, глядя на эту подпись. Платон был его любимцем и надеждой. Еще давно, после Финской войны, он заметил его стихи:

Сколько встреч утрачено,

Женщин недолюблено,

Ветра перепито мною всех дорог…

– Приходите в мой семинар, будем работать, – сказал он ему и ушел по коридору походкой тигра. Он всю жизнь возвращался к тиграм в своих знаменитых стихах и, может, поэтому ходил, как тигр, осторожно и чутко.

– Пойди к нему, – сказал Максим, – слышишь, Платон, пойди к нему и все объясни, и…

– Что, что объяснить? – закричал Платон и ушел в кухню и долго курил там и пил воду.

– Позвони ему, – сказала Инга. – Позвони по телефону. Это легче, чем пойти.

– Да, ты права, это гораздо легче. Ты умница. Ты мой добрый гений. Еще легче просто забыть, что существовало что-то на свете, кроме этого милого дома, – сказал Платон, склонившись перед Ингой, и поцеловал ей руку.

Он всегда целовал нам руки, приходя и прощаясь. Это было необычно и красиво. Но он и сам был необычен и красив. И несчастен.

– Он несчастен, понимаешь, несчастен, как ты смеешь ревновать к нему?! – кричала Инга. – И потом, если бы не мы, я не знаю, куда бы он вообще приходил.

– Я тоже не знаю, куда бы я приходил.

– Не прикидывайся. Я ведь знаю, у кого ты был вчера и с кем ты пил. Мне проболтался Юра. Он думал, что я знаю, и случайно проболтался.

Юрой Инга называла своего отца, известного в Москве кинооператора. До десяти лет Инга вообще не знала, что это ее отец. «Я – дитя любви», – повторяла она, смеясь.

«Людочка, – говорила она матери, – я дитя твоей любви, неужели ты откажешь мне в этой пустячной просьбе?»

Нас восхищали такие отношения. Они были не похожи на все, что мы видели до сих нор. Я никогда не говорила с матерью так легко и изящно, как Инга. И уж конечно, мать никогда не приняла бы такого тона. Он был бы просто немыслим в нашем доме.

– Людочка! – говорила Инга, – очень может быть, что я сегодня не приду ночевать. Как ты к этому относишься?

– Ну, Инга, – отвечала Людочка, – мне без тебя скучно.

– Какие глупости, Людмила, ты же взрослая женщина, займись чем-нибудь, – смеялась Инга, целуя мать.

И мы уходили. Мы всегда уходили. У нас был один общий дом, о котором я еще когда-нибудь расскажу. В этом доме проходила наша общая – трудная и легкая – жизнь. И в этот дом приходил Платон.

– Если бы не мы, я не знаю, куда бы он вообще приходил, – сказала Инга, и это была правда.

Я только теперь до конца понимаю, какая это была правда. И чем были мы для него. И чем была Инга. Веселая, всё понимающая Инга, в круговороте жизни выбравшая Максима и одарившая его своей любовью.

Может быть, у кого-то сложилось иное мнение. Ведь это Максим нашел Ингу. Он увидел ее однажды в доме Юры, ее отца, и пошел за ней, и ходил к ней в университет, и звонил, и ждал, и ревновал ее. И сделал самое большее, что может сделать мужчина ради женщины, – ушел к ней от жены, от женщины, с которой жил и на которой женился, уходя, потому что она ждала ребенка. Это была трудная, запутанная история. Как битва с потерями и кровью. Она стоила многих Ингиных слез и Ингиной детскости. Она стала взрослой, выйдя из этой битвы.

Наверное, каждый мужчина хотел бы, чтобы его вот так любила женщина – всё прощая и без оглядки. Это вызывало зависть. У всех, кроме нас. Мы знали: Максим не стоит такой любви. И такой Инги. Мы знали: она пропадет с ним, она перестанет быть такой Ингой. И она знала, что перестанет. Она очень многое знала. Она была мудрая. Хоть это и не сразу было заметно.

– Я пропаду с тобой. Вот и девчонки так считают, что я пропаду как личность, – говорила она, смеясь, выставив вперед круглый смешной подбородок.

– Ничего. Одной личности на двоих нам вполне хватит, – отвечал Максим.

Личностью был, конечно, он.

Платон приходил всё реже и реже и, приходя, уже не читал стихов. Инга ходила с заплаканными глазами: они ссорились с Максимом, и Платон понимал, почему они ссорились. Всем было неловко, и только Максим, как всегда, шумно обсуждал свои литературные успехи (это был период успеха) и свои отношения с Ингой.

– Понимаешь, старик, самое интересное, что она считает, будто я ревную ее к тебе. А я хочу выпить с тобой. За твои стихи. Здесь все с ума сходят по твоим стихам. Я вынужден был наложить на них вето. Не могу же я, согласись, все время слушать твои стихи, хоть это и прекрасные стихи…

Платон молчал. Мы старались выйти из комнаты, например, в кухню – мыть посуду. Инга плакала, и ее слезы капали на посуду. Мы жалели ее, хотя, наверное, надо было жалеть Платона или не жалеть, а заставить его позвонить по тому телефону, на что он так и не решился…

Через месяц Инга и Максим уехали в маленький белорусский городок, где собирались провести остаток лета и откуда Инга писала нам смешные и нежные письма. «Где Платон? Где его новые стихи?» – спрашивала она.

Не было новых стихов. Платон опять приходил к нам каждый вечер, и мы говорили о чем угодно, только не о стихах. Странно – стихи вдруг стали запретной темой.

– Вы знаете, что такое фальстарт? – спросил он однажды, поворачиваясь на круглом черном табурете от пианино, на котором часами мог что-то негромко наигрывать.

Мы читали, лежа на диванах в разных концах комнаты, всегда чуть сумрачной из-за высоких тополей за окном.

– Что?

– Что такое фальстарт, знаете? Это когда человек срывается бежать и – осечка. Опять срывается, и опять – осечка. Это я про себя, – усмехнулся он. И добавил: – Чего-то не хватило.

Мы помолчали.

– Инга? – спросила я.

– И это тоже.

Больше мы никогда не говорили об этом. И всё, что потом началось и что случилось с нами в этом доме, имеет отношение совсем к другому рассказу.

* * *

Компании нелепо образуются —

в одних все пьют да пьют, не образумятся.

Е. Евтушенко

У нас тоже пили (особенно Максим), но не это было главным. Главным были стихи, литература. Впрочем, об этом уже есть в рассказе.

Нас сводила с ума «Певичка» Платона Набокова «Тогда работал юнгой я / На каботажном судне».

Или вот это: «Успокойся, примирись со мною. / Легким снегом жизнь твою укрою».

Или вот это: Друзья вскричали: «Виски!» / А я: «Алиготе!»

С бутылкой «Алиготе» он в девяносто каком-то году и появился у Натальи, после того как мы случайно столкнулись у Арбатского метро. Я бы никогда его не узнала с окладистой седой бородой… Всех разбросала, раскидала жизнь. И – смерть. Первым умер Максим. Потом Димка. Максим не мучаясь, во сне. Димка – в муках.

Ничего мы, по счастью, о том, что с нами будет, не знаем, когда только начинаем пробовать жизнь на вкус, на цвет и на запах. Влюбляемся, ссоримся, расстаемся…

Скучно тебе иль весело

От этой смешной любви?

С мокрых деревьев свесились

Шумные воробьи.

И черные скверы голые

Под солнцем вдруг не узнать

И «Осторожно, голуби» —

Новый дорожный знак.

Грустно тебе иль радостно

Слушать московский гам?

Это – весна, и надо с ней

Что-нибудь делать нам.

Средь этих дней невиданных,

Всё уходящих вглубь,

Встретиться б неожиданно

Где-нибудь на углу.

Где-нибудь ждут нас проводы,

Грусть, перестук колес…

Столько пустячных поводов

Для непустячных слез!

Вижу, как иду с Димкой по залитому солнцем Бауманскому переулку, как он с независимым видом насвистывает модный тогда «Севастопольский вальс», а в Бауманском метро говорит мне: «Ты теперь не входишь в статью моих расходов», и я достаю собственный пятак, чтобы пройти через турникет.

Это пятьдесят шестой год, лето, я приехала из Ленинграда, где неожиданно для Димки (да и для самой себя) вышла замуж за Бориса. 16-го мая 1956 года.

Такой странный, такой памятный день и все то, что ему предшествовало. Во-первых, как выяснилось, я приехала без паспорта, он остался в Москве. Во-вторых, я ужасно стеснялась идти в загс, вообще вся эта процедура казалась нестерпимо пошлой, оскорбляющей саму любовь. «Отнесись как к прописке», – уговаривал Борис. Мы всё стояли и стояли на углу Большого проспекта и 9-й линии. «Мы здесь уже вроде достопримечательности», – пошутил он, и мне вдруг стало смешно и легко. И уж совсем смешно было во время процедуры: в особняке шел какой-то ремонт, и когда строгая тетка что-то бесконечно записывала, за окном медленно спускалась веревочная петля, как символ «законного брака», с которым нас торжественно поздравили. Давясь от смеха, мы выскочили в коридор и поехали на Невский, испытывая необыкновенное облегчение от того, что эта процедура нам больше не грозит и что все закончилось.

Кстати, паспорт из Москвы мне тогда привезла Римма Смирнова. Господи, как это было давно! Мы поехали на Нев-ский и купили серую сумку в цвет моих туфель.

* * *

Как всякий мужчина, я не умел долго любезничать стоя.

Э. Хемингуэй

В эвакуацию мама увезла свои любимые книги, в их числе Хемингуэя. «Пятая колонна и первые тридцать восемь рассказов» – так назывался небольшой серенький сборничек, проглоченный мною в классе пятом-шестом. Наживки хватило на всю жизнь. Фразу, что вынесена в эпиграф, я тоже прочла в Пржевальске, в маминой тетради, куда она записывала понравившиеся ей строчки, свои и чужие стихи…

Фраза эта – из «Прощай, оружие!», но об этом я узнала гораздо позже. Ошеломивший меня роман дала прочитать Инга.

«Ты знаешь Хемингуэя? – спросила она. – Это – “Прощай, оружие!”, но только на два дня, Людочка не велит даже выносить его из дома».

Как сейчас помню, довоенное издание «Знамени» в двух номерах. После меня Инга дала прочесть роман Киму Бакши, в которого на тот момент была влюблена, а Ким его не вернул. «Что хочешь со мной делай, но я с ним расстаться не могу», – сказал он. Инга возмущалась, плакала, умоляла, вся любовь, естественно, испарилась, но он, кажется, так и не вернул Хемингуэя.

Ей-богу, только в нашем поколении кипели вот такие книжные страсти. Неутоленный голод на книги.

Эдик (Эдмунд) Иодковский как-то прочел мне «Любку» Смелякова на известной всем университетской балюстраде. Я тотчас же отправилась в Ленинку, чтобы взять Смелякова. В каталоге он, как ни странно, был. Не успели изъять? А меня вместе с формуляром препроводили в первый отдел и устроили форменный допрос: кто такая, откуда?

Я только тогда узнала, что Смеляков репрессирован, и на другой день умолила Иодковского записать мне «Любку», эта запись и сейчас у меня есть.

Посредине лета

Высыхают губы.

Отойдем в сторонку,

Сядем на диван…

Иодковский погиб в начале перестройки, он выпускал прогрессивнейшие «Литературные новости», и его сбила машина, когда он ночью возвращался из редакции. Случайность? Вряд ли…

А тогда на балюстраде он говорил про себя: «Я – поэтический тренер Магдалины Грейнер» – и отнес в «Московский комсомолец» мои стихи. Они назывались «Мосты». Я ни строчки не помню, подозреваю, что ерунда была изрядная, но почему-то это напечатали. Это был год 52-й или 53-й.

А сам Эдик писал хорошие стихи:

Ну, до свиданья! Тебе-то прямо,

А я пойду поброжу по Москве.

Над гастрономом зажглась реклама —

Красный, почти марсианский цвет…

Мне ужасно хотелось, чтобы «Прощай, оружие!» прочел Борис, и оказалось, что такое же «Знамя» есть у Рипсимэ Карповны Таманцовой, приятельницы Татьяны Борисовны. Замирая от ужаса (вдруг пропадет?), отправила бандероль с чужой книгой в Ленинград. Слава богу, все обошлось.

А потом мы прочли «Фиесту».

«Фиеста»! Леди Эшли, Джейк Барнс, горькая, трагическая любовь… Что больше воспитывает душу – собственная жизнь или та, что в книгах?

* * *

Кто может знать при слове расставанье —

Какая нам разлука предстоит?

О. Мандельштам

Всего лишь три-четыре года мы, «Клуб Вернандер», провели вместе, потом разлетелись кто куда. Но этих лет хватило на всю последующую жизнь. Не вспоминать – помнить. Что-то очень важное произошло в те годы. Определились ценности? Может быть. А что было, кроме книг, стихов и разговоров? Вот это-то и было. И еще – Москва.

Москву, так мне всегда казалось, я знаю ближе и лучше, чем все, потому что у меня с ней особенная связь. Но теперь, когда приезжаю, ничего не испытываю, кроме щемящей тоски.

Говорю об этом с тоской:

Той Москвы уже нет в помине.

Вот и мы, как эпоха, минем,

И над тем, как мы жили-были,

Ни слезы, ни молвы людской,

Как мы город прежний любили

В Трубниковском, на Поварской,

У Елоховской, на Тверской…

У Елоховской сохранился дом, где была аптека и куда папа ночью ходил за камфарным маслом, когда у меня разболелось ухо. Должно быть, это было году в тридцать пятом. До недавнего времени здесь была аптека. Теперь уже нет. Теперь вообще все так непоправимо изменилось! Какой-то тусовочный, крикливо размалеванный город. Могла ли я думать, что когда-нибудь вот так расстанусь с ним?

Долгие годы в Ленинграде меня не покидало ощущение, что будет еще одна жизнь – в Москве. «Насовсем уезжаю из Москвы? Да вы что!» Это – из рассказа, которому здесь еще найдется место.

Сейчас впервые произнесу совсем недавно невероятное для себя: я больше не хочу жить в Москве. В этой Москве – не хочу.

Конечно, сохранились какие-то переулки-островки и некоторые дома из прежней жизни. Но прежний город, теплый, суматошный, не важно, что я всегда была бездомна в нем – он все равно был своим, близким. А теперь его нет.

* * *

…ты, измятый, изломанный «кодак»,

так называемая душа?

Н. Асеев

Читали «Земляничку» Триоле, а в ней эпиграф «…ты, измятый, изломанный “кодак”, так называемая душа». Сразу вопрос: откуда? Где достать, прочесть? В советских (тех лет) изданиях Асеева «Лирического отступления» не было. Видимо, из-за строчки «…там, где мы томимся, победив» и не только из-за нее.

Ох уж это узнавание поэзии по эпиграфам, по разговорам! По разговорам с теми, кто знал! Знал Цветаеву, Мандельштама, или «Любку» Смелякова, или вот неизвестного нам Асеева… Сейчас даже вспоминать странно: неужели так было?

В Краснодаре, куда я поехала на практику и где уже работала в «Комсомольце Кубани» Инна Руденко, познакомились с Леной Рождественской, она только что разошлась с Робертом, по которому страдала всю жизнь, несмотря на сонм мужиков, вьющихся вокруг.

Ленка знала множество стихов и замечательно их читала. Володю Соколова, Володю Гнеушева, сокурсников Роберта по Литинституту, мы узнали от нее.

Хоть глазами памяти

Вновь тебя увижу.

Хоть во сне, непрошено,

Подойду поближе.

Это – Соколов.

Мы и сами ведь живем не так,

Не актеры, а шаги за сценой…

Это – Гнеушев.

Помню, каким страданием было для Ленки увидеть стихи Рождественского, написанные когда-то ей, а опубликованные с посвящением Алле Киреевой, новой жене:

Скажешь:

«Тоже мне, влюбленный!» —

и посмотришь удивленно

и не усидишь на месте.

Будет смех звенеть рекою…

Ну и ладно. Ну и смейся.

Я люблю тебя такою.

Она, Ленка, была разной, всякой: легко врала, легко дружила, да и страдала легко, смеясь над собой и плача. Но поверх всего, как и у нас (у меня, Натальи, Инги), шла любовь к стихам.

Однажды в письме ко мне Наталья прислала несколько строчек Луговского:

Поманила пальцем.

Убежала.

Сны окончились.

Кругом – темно.

Горечь расставанья, боль и жалость

Хлынули в раскрытое окно.

Ни я, ни Ленка этих стихов тогда не знали, чуть ли не «молнию» в Москву: «Пришли остальное!»

А жизнь между тем складывалась нерадостно. На обороте своей фотографии, сделанной редакционным фотокором, Ленка написала: «Магда, нам с тобой надо жить, не надо вспоминать». Это было время ссор и расставаний, время тоски. В какой-то командировке в станичном «Доме колхозника» засыпаю вечером в чистенькой, пахнущей вымытыми полами комнате, и вдруг из коридора (там радио) – глуховатый голос Владимира Луговского:

Девочке медведя подарили.

Он уселся, плюшевый, большой…

И я плачу, плачу, не могу остановиться, такое пронзительное чувство оторванности от мира, такое одиночество.

Но когда зимой в Москве всё и в самом деле куда-то отступает и закруживает другая жизнь, приходит письмо.

Ах, этот адрес: Москва, Г-19, до востребования! Теперь одно-двухэтажные старинные дома вдоль Арбатской площади от Большого Афанасьевского, где «молочная», до Арбата давно срыты. А там была почта. И вот из Ленинграда приходит письмо, одна строчка: «Магда, ты меня совсем забыла». Одна строчка, а колесо судьбы (если «высоким штилем») сначала делает стремительный поворот назад, а потом вперед, вперед и дальше, дальше вот к этому сегодняшнему дню, в котором я на дачном балконе в Яппиля, среди травы и сосен, вспоминаю свою жизнь.

Вспоминаю, как мы с Ленкой ездили от редакции в Адыгею, переходили по веревочной лестнице над горной рекой, сидели уставшие на берегу, и я говорю: «Бегут две собаки», а Ленка, не оборачиваясь: «Быстро бегут?»

Потом в Москве она привела к нам в «клуб» Соколова и Гнеушева. Соколов пришел с беременной женой, болгарской красавицей Бубой, через несколько лет покончившей с собой. Гнеушев же решил, что влюбился в меня, писал мне стихи. Когда он уезжал в свой Ставрополь, мы с Соколовым провожали его на Курском вокзале, поезд тронулся, и Соколов вдруг крикнул: «Привет Лиде!», а Гнеушев показал ему кулак.

«Кто это – Лида?» – спросила я, когда мы вышли из вокзала. «Ну, просто Лида», – сказал Соколов.

Все стало ясно.

С Леной Рождественской, спустя годы, мы работали в ленинградском Доме прессы в разных редакциях, на разных этажах, то и дело сталкивались на лестнице, в буфете, но никогда даже не поговорили толком и не тянуло друг к другу. А недавно она с дочкой и внуками уехала в Германию на ПМЖ, как теперь принято говорить, и даже не попрощалась. Точно по Левитанскому: «Жизнь прошла – как не было. / Не поговорили».

Сколько загадок в человеческих отношениях!

* * *

…под старость нашей молодости…

А. Пушкин

Пушкину двадцать два года, и он пишет, кажется, Дельвигу: «под старость нашей молодости». Ничего себе, да? Мне в тот день, когда я натыкаюсь на эту фразу, лет на пятнадцать больше и я убеждена, что это еще – молодость. Натыкаюсь я на пушкинскую фразу во время (страшно сказать) заседания Ленинградского бюро обкома партии. Его ведет Романов, от одного его взгляда не я одна цепенею, и все же (о блаженное легкомыслие, всегда выручавшее меня!) держу под столом на коленях переписку Пушкина и читаю украдкой. «Ты дождешься», – говорит мне в перерыве Саша Осипов, мой вернейший друг и лучший из всех известных мне партийных функционеров. Ему первому я отнесла в 1989 году свою книгу «Моченые яблоки», получив в московском издательстве «Советский писатель» авторские экземпляры. Саша тогда уже жил в Москве, изгнанный, как и я, Романовым с работы. До самой своей безвременной смерти – не смог он вынести романовских гонений! – какие замечательные ко всем праздникам присылал он мне открытки, сколько в них было юмора!

И вот он говорит: ты дождешься, и наставляет меня: не ходи в обком в мини-юбках, не носи браслетов, непременно приезжай сюда каждый день обедать. «Ну вот еще, – говорю я, – у меня времени нет каждый день сюда ездить».

Дура и дура. Прав был Осипов: белых ворон изгоняют. И – изгнали. Всего пять лет я продержалась в роли редактора областной газеты «Ленинградский рабочий». Но все же целых пять лет!

А моя первая газета – «Скороходовский рабочий» – первое и последнее счастье работать так же, взахлеб, как дружить и любить.

Нас, одинаковых и разных, прибило к этой газете, как к спасительному берегу, в самое глухое (после оттепели) время. 1967 год. Я-то здесь уже девять лет. Девять лет назад Борис (он не только философ, но и велогонщик) устраивается подрабатывать в спортклуб фабрики «Скороход», выступает за их велокоманду, оформленный не то токарем, не то слесарем.

Весь советский, так называемый любительский, спорт на том и стоит. А напротив спортклуба, в том же коридоре – дверь в редакцию многотиражки. Вот так по рекомендации собственного мужа я и попадаю сюда.

Всё случайное становится когда-нибудь значимым. Так и со «Скороходовским рабочим». Случайно попала в эту газету, а она вдруг стала судьбой, во всяком случае, совершенно особой, особенной страницей в жизни. Для всех, кто попал в ее орбиту.

Это наши лучшие годы – вот как мы говорим теперь. 18 января 1967 года, в канун Крещения, вышел первый номер той самой ежедневной газеты, объединившей нас. По традиции в этот день мы собираемся вместе. В 2005 году это было в тридцать восьмой раз, а в 2007-м – в сороковой.

Совершенно особенный дух общности, дружественности, вольности возникает тотчас же, стоит нам собраться вместе. Дух ушедшей молодости? Да, но и не только. Мы были (и остались) единомышленниками – вот что важно во все времена. А в той стране, «где нам посчастливилось родиться», тем более.

При слове «Скороход»

Часы меняют ход

И время мчится вспять

Туда, где на Заставской

Мы молоды опять,

И нам щекочет лица

Такой же юный снег,

И длится, длится, длится

Еще двадцатый век.

…Как мы дружили с эстонской газетой «Эдази», знаменитой на всю Эстонию журналистской фрондой, как ездили в Тарту, как они приезжали к нам… Как на съезде журналистов в Колонном зале я рассказывала об этом с трибуны и как потом вся эстонская делегация окружила меня и благодарила… Как мы самолетом летали в Каргополь, и местные журналисты угощали нас ухой на озере Лача…

«Скороходовский рабочий» – всего лишь многотиражка (правда, первая в стране ежедневная). Но мы раздвинули ее горизонты, нам это удалось, нам было интересно вместе, а это не так уж часто встречается.

И вот на дворе XXI век, и не только «Скороходовского рабочего», самого «Скорохода» уже нет на свете, и нет Аркаши Спички, Васи Суворова, Гали Глуховой, Милы Суздальской… Кому из нас «день Лицея торжествовать придется одному» – Бог весть. Пока живы, будем хранить наши воспоминания. Вот и поминки по Галке Глуховой в нынешнем июне получились у нас не столько скорбными, сколь веселыми, какой и она сама была в нашей общей жизни.

В той жизни, в которой казалось, что правила, предписанные нам властью, останутся незыблемыми навсегда, что плетью обуха не перешибешь и мы обречены прожить свой век во внутренней эмиграции. Вот отчего так ценилось остроумие, вот отчего так много смеялись.

Прерываю свои записки. Сегодня, 7 сентября 2004 года, второй день официального траура по Беслану. По телевизору 150 тысяч итальянцев в Риме со свечами идут вечером по центральным улицам, а у нас снимают с работы главного редактора «Известий» за «чересчур эмоциональное освещение» горя: снимки, видите ли, слишком плакатны. А на снимках этих – убитые дети.

Сволочизм власти все тот же, никуда не исчез. В этом-то и вся печаль…

Однажды в «Скороходовский рабочий» приходит по нашему приглашению Виктор Соснора и до позднего вечера читает стихи, разговариваем, должно быть, откровенней, чем следует, потому что уже утром (утром!) меня вызывают в горком партии, заводят в какую-то пустую комнату и велят написать обо всем, что было накануне: что говорил Соснора, что читал. Пишу всякую ерунду: читал стихи, говорили о поэзии… А оказывается, они уже обо всем осведомлены в подробностях. Откуда?! Кто успел настучать? На всю жизнь осталось загадкой.

И еще одна такая же загадка-анонимка долго мучила неразгаданностью: как сейчас помню напечатанное на машинке письмо, где мои «грехи» (в редакции много евреев, антисоветские настроения и т. п.) перечислялись грамотно и подробно. Письмо на имя Романова в те дни, когда решался вопрос, быть ли мне редактором областной газеты; его перехватил Осипов и показал мне. Почему-то больше всего удивило последнее слово: «Привет!» Что-то смутно похожее было в нем, но что?

«Никогда над этим не ломайте голову, в любом человеческом сообществе, а это и двое, и двести, есть место предательству…»

Это позже, гораздо позже, я написала в повести «Живите долго». Она почти документальна, и ее, возможно, следовало бы посвятить памяти Миши Балцвиника.

«Все в душе мы чуть-чуть поэты…» На самом деле все в душе мы были (кто чуть-чуть, кто больше) диссидентами. Миша – более других и четче других. Партийный билет остроумно и точно называл хлебной карточкой. В нашей, да и не только в нашей профессии никакого «хлеба» ты бы без этого билета не получил.

Он и не получил, когда его выгнали из партии и из газеты. До конца дней своих мыкался филолог, книжник, умница в каком-то плановом отделе. А случилось вот что: группа «продвинутых», как сказали бы сейчас, ребят написала некий труд под названием «От диктатуры бюрократии – к диктатуре пролетариата». В труде этом доказывалось (святая наивность!), что ленинские идеи социализма искажены партийной бюрократией.

Всех, кто писал, посадили. Всех, кто читал, выгнали с работы. Миша – читал. Его жену Галю Зяблову тоже отовсюду выгнали за «недоносительство» и сослали из «Смены» к нам, в «Скороходовский рабочий».

Через пятнадцать лет Миша покончил с собой, окончательно запутавшись в дебрях жизни.

Миша Балцвиник… При всем очевидно угадываемом трагизме этой фигуры я почему-то более всего вспоминаю его в атмосфере праздничности, то и дело воцарявшейся в доме. Здесь, на Перовской, 3, в квартире 10, любили гостей и умели их принимать. Ах, эти Галины пироги, этот глинтвейн в высоких тонких стаканах с желтыми и красными ободками, запотевшие бутылки водки и непременные маринованные грибы. Грибы – это уже Миша, его воплощенная страсть. «Грибы – это всего лишь машина плюс уксус», – говорил он моему мужу, когда мы купили первые «жигули».

Любил и умел быть элегантным: белоснежная рубашка, черный галстук-бабочка. Знал толк в остротах, шутках, был на редкость афористичен. Презирал даже намек на сервильность, не скрываясь, ненавидел тупость окружавшей нас номенклатурной действительности.

Все мы тогда в той или иной степени были «внутренней эмиграцией», но он четче других. И непреклонней. Вот почему в этом доме дышалось воздухом свободы, словно стены его не пропускали ничего извне. Здесь зло смеялись над тем, что говорил «лично Леонид Ильич» и доверяли лишь тому, что сообщал Анатолий Максимович, обозреватель Би-би-си.

Здесь раньше других читали Гроссмана и слушали Галича. Здесь любили Окуджаву. Здесь одаривали друзей редкими фотографиями Ахматовой, Мандельштама, Пастернака, Зощенко… из бесценного фотоархива, созданного Мишей, его подвижническим трудом.

Словом, это был дом – оазис, воспитавший у многих, прошедших через него, правильные политические и эстетические вкусы. Притом что собственный вкус Миши был безупречен, он умел буквально одним абзацем кратко и емко охарактеризовать книгу или событие, или человека, или историческую эпоху.

Единой душой дома были Миша и Галя, в этой, казалось, нерушимой связке ведущим был Миша, а ведомой – Галя. Но когда связка разорвалась, Миша умер. Прервалась связь времен, и душа не выдержала смертельных сквозняков, тех самых, от которых защищали былые стены их общего дома, рухнувшие разом.

Что сказать еще? Что сказать о жизни, что оказалась такой недлинной?

Часто думаю, как жаль, что он не дожил до времени, оглушившего нас эйфорией свободы. Но и это время кончилось. Хотя все-таки жаль, что он не хлебнул его вместе с нами. То-то удивился бы, увидев на книжном развале «Жизнь и судьбу» Василия Гроссмана, а по телевизору – «В круге первом».

Свои круги ада он, пройдя их, изведал сполна, оставшись в памяти человеком на редкость неординарным, талантливым, сложным, трагическим и веселым. И я бы сказала – уникальным.

Спасибо тебе, Миша!

Пролетела эта жизнь,

Телефонами звеня…

Спасибо всем, кто был со мной в те годы. Мы помогли друг другу сохранить «душу живу». Она и осталась живой, душа. Не очерствела. А как ее ломали внешние и внутренние беды! И не только беды, но и соблазны: чуть-чуть отступиться – и прожить полегче. Стало ли кому-то легче? Пожалуй, никому. Зато осталось, смею надеяться, навсегда, родство душ. И когда звонят из Москвы Недошивины (какую удивительную стезю избрал для себя Слава – делает телефильмы о Серебряном веке!) или когда я слышу в трубке голос Миши Отрадина (он теперь профессор филфака), голоса Левинского, Зябловой, Наташи Жуковой, Тани Дурасовой, Юры Николаева… в такие минуты ощущаю, что жизнь – прекрасна, что на земле, как бы ни была она иногда холодна и враждебна, существует наше братство, противостоящее, как и раньше, этому холоду и враждебности.

С недавнего времени в газетах появилось маловразумительное «соб. инф.» – собственная информация. Так вот эпиграф к этой главке – соб. стих.

За что-нибудь любят,

За что-нибудь помнят —

За милые руки

В сумерках комнат,

За грустные слезы

На горьких вокзалах,

За все, что сказала

И не сказала.

И здесь начинается давняя повесть —

От дома до площади —

Десять минут,

И десять еще, чтобы тронулся поезд,

И час, пока люди в вагоне уснут.

И можно тогда тосковать, тосковать

На верхней полке лицом к стене.

Полка, как узенькая кровать,

Качается от бегущих теней.

Слушай, это – про тебя,

Про тебя и про меня.

Пролетела эта жизнь,

Телефонами звеня.

Как там дождь по тротуарам

В переулке старом-старом

По булыжникам скользил…

Здравствуй! Я опять с тобою

Через столько лет и зим.

Это небо – голубое,

Если в воду поглядим,

Этот город бесконечен,

Если в нем идти, идти…

Это – встречи, встречи, встречи,

А разлуки – впереди.

За что-нибудь помнят…

Ты помнишь, за что?

За синее вымокшее пальто,

За мокрые волосы от дождей,

Косо летящих каждый день

На двух таких бездомных людей.

Ах, что было делать?

Шли дожди,

Московский ноябрь, плохая погода.

«Замерзла?» – «Не очень». – «Не уходи».

Такое проклятое время года!

Сумерки – горькое время дня.

Помни меня,

Не забудь меня.

В том ноябре мы с Борисом под дождем у газетной витрины на том самом доме, которого теперь нет и где была почта, прочли ошеломившую нас строчку:

«В Париже скончался русский писатель Иван Бунин». Ошеломило даже не то, что – умер, а то, что был жив только что, сейчас, при нашей жизни. А мы и не знали за своим железным занавесом. Казалось, всё так далеко – Чехов, Бунин… А он умер позавчера.

Чего только не происходит «при нашей жизни»! Вот Пушкин. Он тоже в составе крови. Как Москва. Сколько себя помню, это со мной.

В Яропольце, где после Сталинабада Илонка устраивается преподавать в школе и где над речкой Ламой (отсюда и Волоколамск – волоком по Ламе) стоит дом, в котором мы снимаем комнату и куда привозим из Москвы только что родившуюся в декабре 1954 года Марину, – в Яропольце бывал Пушкин. Это обстоятельство прямо-таки кружит голову. Вот в этом парке гулял Пушкин. В этом доме жил. Это – именье Гончаровых. Барский дом почти разрушен войной, и все же в нем ютится школа, в которой работает Илонка.

А я по ночам, когда тихо-тихо, пишу стихи.

Как льется дождь с чугунного плаща,

Над пушкинской крылаткой свищет ветер…

Из Яропольца даже Тверской бульвар (впрочем, Пушкина в это время уже передвинули с бульвара) кажется недостижимо далеким, что уж говорить о Ленинграде, с которым у меня в тот год совсем прервана связь, и все – «за тридевять земель от счастья, / от этих солнечных снегов…» В самом деле, зимний солнечный день в Яропольце воспринимается как счастье при всей скудости и сложности быта. Это от красоты вокруг и молодости в себе.

Но как это потом безвозвратно проходит! Когда множество раз наступает другая жизнь. Слой за слоем, слоями: другая жизнь.

Как на моментальном снимке (есть такой снимок) мы идем через двор мимо поленницы дров (еще в квартирах – печки) – Васильевский остров, 1-я линия, дом 48, квартира 7, – несем домой капусту, я в белой куртке, помню, как ее покупали, всё помню – каждый счастливый день, и все же…

Приходи скорей, пожалуйста,

Дни растянуты, как годы,

Можно, я тебе пожалуюсь

На дождливую погоду?

Можно, буду плакать громко,

Слез с лица не вытирая?

Жизнь кончается у кромки,

Показавшаяся раем.

Как же это? Где же это?

Звон трамваев, шелест веток…

Что ж ты рвешь меня на части,

Показавшаяся счастьем?

Словом, «там, где мы томимся, победив». Вроде все исполнилось, почему же – томимся? Так трудно входить в «другую жизнь»!

…На двух трамваях, 5-м и 15-м, долго-долго тащусь с Васильевского острова на Московский проспект, на фабрику «Скороход». Редакция многотиражки – одна прокуренная комната, четыре сотрудника и машинистка Циля Яковлевна, упрямая сгорбленная старая дева, что, впрочем, не мешает Валерию Ивановичу Виноградову, редактору, обозлившись, крикнуть ей однажды вслед: «Проститутка!» Во всей моей газетной биографии он и есть первый и последний редактор. Потом уже всегда я сама – редактор.

Но именно он, заботясь о моей дальнейшей журналистской «карьере», заставил меня вступить в партию и сменить мою фамилию на фамилию Бориса. Так по его распоряжению («С ума сошла? Не взять такую замечательную русскую фамилию!») я стала Алексеевой. Всегда помню его с благодарностью, он совершенно по-отечески относился ко мне.

Так же, как Свидерский к Борису. «Наставникам, хранившим юность нашу…»

Моя маленькая племянница Марина (она у нас, потому что Илонка тяжело больна и лежит на операции в московской Боткинской больнице) плачет всякий раз, как я ухожу на работу, а когда возвращаюсь, радостно кричит: «Моя Магдочка пришла!» «Это общая Магдочка», – внушает ей Борис, и в следующий раз она уже кричит: «Общая Магдочка пришла!»

Шутим без конца. «Магдочка вредная – работает в редакции». Ребенок заучивает Пушкина так:

И в светлицу входит царь,

Стороны той секретарь.

Шутим, шутим, смеемся над коммунальным бытом, политикой, газетами, самим укладом советской жизни, над тем, что талдычит радио, что впихивается в мозги. «Зачем об этом – при ребенке»? – возмущается сестра, вслед за ней – мама и даже Елена Ивановна, обожаемая всеми нами мать Бориса, моя свекровь, хотя она-то как раз всегда готова посмеяться вместе с нами.

Но именно потому, что все «при ребенке» – разговоры, книги, люди, – она вырастает такой, какой вырастает, и воспринимает мир не в кривом зеркале идиотской пропаганды, а так, как и следует это глухое время воспринимать.

* * *

…по аллее, усыпанной листьями, шла ему навстречу Мадо.

И. Эренбург

Двадцатые-тридцатые годы теперь уже прошлого века – какая-то загадка в них. Особенно в женщинах. Ахматова пишет, что, когда арестовали Мандельштама, в дом к Надежде Яковлевне «женщин в тот день приходило много. Мне запомнилось, что они были красивые и очень нарядные – в свежих весенних платьях». Это май 1934 года. Вот эти женщины в весенних платьях посреди Москвы (Нащокинский переулок, мои места!). А вокруг – террор (не нынешний, а тот, государственный). И живут на дачах, качаются в гамаках, принимают гостей… Всюду жизнь? Или – всё то же мужество жить?

Кто теперь читает Эренбурга? Кто теперь вообще что-нибудь читает? Веру Панову, например? Да ее и знать никто не знает. И даже Трифонова. Вот его, как мне кажется, тоже занимала загадка тридцатых годов. Изгнание из рая – из Серебряного Бора, из дома на набережной…

А у Эренбурга была Мадо. Не леди Эшли, конечно, но все же… Англичанка Брет, француженка Мадо и наши в нарядных весенних платьях – судьбы разные, но поколение одно: тот же век, тот же воздух, грозовой, предгрозовой.

Лучше всех знает Эренбурга и ту эпоху Борис Фрезинский, и мы не раз говорили с ним о странной атмосфере двадцатых-тридцатых годов.

Почему меня так занимает это время, эти люди? Сама не знаю. Почему в них «все вглядываюсь, вглядываюсь, вглядываюсь я»? Разве не всякое время и всякое поколение загадочно? Да хотя бы и наше. Но судить не нам, а тем, кто после нас будет, может быть, вглядываться в нас…

А тот жестокий подцензурный век (век-волкодав) оставил не так уж много бумажных свидетельств о себе: писем, мемуаров. Дневники скупы, письма еще скупее. Переписка Лили и Эльзы – сплошные тряпки! Разве мыслимо было доверить бумаге свою и без того насквозь продуваемую жизнь!

И все же женщины тех лет умудрялись на смертельно опасных сквозняках оставаться изящными и прелестно легкомысленными. Как им это удавалось – вот загадка! Конечно, Брет Эшли тут ни при чем – она жила в Париже, а не в Москве.

А в Москве, например, жила Людочка, Людмила Васильевна – мать Инги. Коммуналка на Потылихе, двое детей, мать («Люда! Уйми своих бандитов!» – это по телефону на работу), внешняя хрупкость, капризность, а внутри – сильная женщина. Будто и не стараясь ничуть, умела внушить окружающим одно лишь чувство по отношению к себе – обожание. Сопротивлялся ему только Максим, да и то из ревности. «Дега, Мане, – зло говорил он, – а спирт воруют».

Ничего она, конечно, не воровала, думаю, ей просто иногда отливали в мосфильмовской лаборатории, где она работала.

Приходя, она в изнеможении падала на диван и ничего, сколько я помню, дома не делала – только читала. Иногда, если удавалось уговорить, что-нибудь совершенно великолепное шила. Однажды сшила мне юбку. Это в пятьдесят седьмом году перед фестивалем. В моде тогда был ситец («Ситцевые, ситцевые, что вы! Вы с ума сошли – она ж своя!»). Кусок ситца синего с большими желтыми подсолнухами достала Инна, им в каком-то распределителе («Комсомольская правда»!) выдавали. Инна достала ситец. Инга уговорила Людочку сшить юбку, потрясшую обе столицы: ничего такого яркого тогда еще не носили.

По субботам Людочка уезжала к любовнику. Впрочем, слово это в доме не произносилось – только имя. Она, по своему обыкновению, лежала и читала, а он все названивал нетерпеливо. «Людочка, – говорила Инга. – Поезжай же, наконец, неудобно». «Скажи ему, что я уже уехала», – отвечала она, смеясь.

Почему-то именно с ней связаны для меня стихи Асеева:

Сиди ж и слушай,

глаза сужая,

совсем далекая,

совсем чужая…

И еще:

Целый день лукавя и фальшивя,

Грустные выдумывая штуки,

Вдруг – взметнешь ресницами большими,

Вдруг – сведешь в стыде и страхе руки…

Была в ней эта магия, необъяснимая словами женственность. А кончилось трагично: ранний инсульт и неподвижность на многие годы.

* * *

От тебя ухожу я

В шумящий Париж…

Н. Тихонов

Это тот ранний Тихонов, влюбленный в жену Эренбурга Любовь Михайловну Козинцеву. Его парижский цикл с посвящением Л.М.К.:

Плывет над площадью пустой

Июльских дней настой.

И бронзовый стоит на ней

Веселый маршал Ней.

Так давно нравились мне эти стихи, но даже подумать не могла, что увижу когда-нибудь маршала Нея среди каштанов у знаменитого кафе «Клозери де Лила». Для меня знаменитого тем, что здесь Хемингуэй писал «Фиесту».

Я летела в Париж через Прагу. «Поклонись лебедям на Влтаве», – сказала мне Инна. Я спросила: «Ким?» «Да», – сказала она.

В 1991 году я приезжала к ней в Прагу, где она работала после гибели Кима, после того октября 90 года, когда она так страшно кричала, не помня себя…

Мужество жить

Академия свободной прессы определила победителей по итогам 1997 года. В номинации «Мастер» лауреатом стала Инна Руденко («Комсомольская правда»). Она – первая гостья, о которой мы рассказываем в нашей новой рубрике «Столичный гость».

В черной рамке на газетной полосе – фотография человека с доброй улыбкой и грустными, много чего повидавшими глазами. Это Ким Костенко. Это о нем: «Журналисты “Комсомольской правды” всех поколений скорбят по поводу трагической гибели Кима Прокофьевича Костенко и выражают глубокое соболезнование его жене – Инне Павловне Руденко».

Какие это были страшные дни! Иннин крик, ночные телефонные звонки из разных городов и весей:

– Это правда?

– Да.

– Инна может подойти к телефону?

– Нет…

Она не могла подходить к телефону, не могла говорить – хотелось только кричать, выть от внезапности, непоправимости обрушившегося горя…

И вот уже много лет прошло с тех пор. Много лет, изменивших страну и всех нас, живущих в ней. Но, но правде говоря, в чем-то главном не изменился никто. Все дело в том, что у каждого свое представление о главном, и в журналистике это проявляется очень отчетливо – как на лакмусовой бумажке.

По итогам прошлого года Инна Руденко стала лауреатом не только Академии свободной прессы. («А что это за Академия?» – спросила я у лауреата. «Я сама задала тот же вопрос, – засмеялась она. – Оказывается, это – редакторы крупнейших московских газет».) Так вот, еще до Академии свою, внутреннюю, премию Инне присудила «Комсомолка». Та номинация называлась «Возвращение». Символично, но не столько для Руденко, сколько для самой газеты, вернувшейся к тем самым темам и ценностям, что еще года два назад считались здесь немодными, устаревшими.

– Мне говорили: «Это никому не интересно», – и выбрасывали материалы в корзину. Говорили: «Поймите, вы вернулись в другую страну, где все изменилось».

Два года после гибели мужа она работала в Праге собственным корреспондентом еженедельника «Новое время». Мужество жить… Когда все и повсюду напоминает о потере, когда вместо всех привычных и дорогих жизненных стимулов остается один, самый жесткий: надо. Надо работать и обеспечивать семью (сын лежал в больнице), надо разбираться в происходящем – столь же бурном в Праге, как и в Москве, надо посылать в редакцию материалы, достойные собственного имени.

Мужество жить… Когда в родной «Комсомолке» на тебя, вернувшуюся, новые мальчики и девочки смотрят, как на прошлогодний снег, что давно сошел. Жаль, что нет такой номинации: «Терпение». Оказывается, и журналисту в России, а не только писателю, что общеизвестно, следует жить долго. Набираться терпения и ждать, когда слетит шелуха и вновь откроется, блеснет, как луч солнца на стене, смысл истинного, вечного. А что вечно? Конечно, человеческая суть, явленная в судьбе, в поступках, в душе, если угодно. Об этом всегда писала и пишет Инна Руденко, и таким материалам еще недавно в редакции выносили приговор: «Не интересно».

Когда-то она говорила: «Я умная только на шестом этаже». Лукавила, конечно, но доля истины в этой шутке была: разве не раскрываются наши способности и таланты, вообще весь потенциал личности более всего там, где нас любят, ценят, «носят на руках»? Именно такой долгие годы (во всяком случае, для Руденко) была атмосфера шестого этажа, на котором в бывшем комбинате «Правда» размещалась «Комсомолка».

Потом поменялись и ориентиры, и кумиры. Но пена дней, выплеснувшись, чуть было не унесла вместе с безусловно устаревшим, отжившим и то, что во все времена почиталось ценным: внимательное, бережное отношение к отдельной человеческой судьбе. Не во всех изданиях это поняли.

– Согласись, и ваша газета не доросла еще до понимания, что не только «звездные», но и обыкновенные люди с их проблемами могут быть интересны обществу.

– Тот самый «маленький человек», по определению великой русской литературы?

– Да, именно он. «Известия» в этом смысле дают «Комсомолке» фору.

– Пожалуй. Там бывают очень сильные материалы. Например, «Ничей» Поляновского в одном из мартовских номеров…

Кстати, именно Поляновский опубликовал в «Известиях» большой очерк о Киме Костенко, журналисте и солдате, освобождавшем Прагу, увенчанном всеми мыслимыми наградами.

А он, Ким, когда-то говорил Инне: «Это ты – моя главная награда», гордился ею, и как был бы счастлив знать, что она не сломилась, не потерялась-растерялась, а, как бегун на длинной дистанции, обрела второе дыхание. «Комсомолка» же, в роли опытной свиты, играющей королеву, дала на первой полосе в канун 8 Марта фотографию Инны рядом с президентом Ельциным, который с удовольствием, как выяснилось, читал ее очерки еще в те – советские – времена. «Президент назначил свидание Инне Руденко» – крупным кеглем шло через всю полосу. Молодцы!

– А по-моему, это уже чересчур, – говорит Инна.

– Чересчур было, когда они гнобили твои материалы. Слава богу, при новом редакторе опомнились.

– Пожалуй, это верно, что надо уметь терпеть.

– Если бы только терпеть! Надо еще уметь работать.

Великое свойство – уметь работать, быть профессионалом, оставаться верным раз избранному делу – любимому, надоевшему, рискованному, рутинному… Хорошо сказано об этом в одной давней поэме:

…Как пилот к родному самолету,

молчаливый, собранный к полету,

трезвый и хмелеющий идет,

так и я иду в свою работу,

в каждый свой рискованный полет…[4]

P. S. Много-много лет назад две девочки-третьеклассницы храбро постучались в кабинет главного редактора областной газеты и положили перед ним сочиненную ими заметку с названием «Дочери Родины». Шла война, и девочкам казалось, что выразить переполнявшие их чувства можно лишь, придя в газету. А газета называлась «Иссык-Кульская правда», и было это в Киргизии, в городе Пржевальске, куда девочек эвакуировали, увезли от войны. Одну – из Москвы, другую – из Полтавы.

Ту, что из Полтавы, звали Инна Руденко.

* * *

Прага, через которую я спустя несколько лет летела в Париж, опять была прекрасна. Золото и черепица и широкая река. Но – удивительно! – на обратном пути она показалась мне словно облезлой, совсем не сверкающей… Париж кого хочешь затмит.

Вот я сижу на крохотном чугунном балкончике (весь город в чугунной гирлянде балконов) и смотрю на парижский дождь. Неужели это Париж? – не верю я самой себе. Монмартр, дождь, бульвар Рошешуар, отель в арабском квартале. Илонка прилетит из Петербурга только завтра, и я одна на этом балконе «сижу и смотрю, как парижский дождь моет парижские крыши».

Много-много лет назад, когда всё, что западнее Выборга или Ужгорода, было почти недоступно, проездом через Париж поехал работать в Африку Юра Синочкин, муж Лиды, Илониной подруги еще по Пржевальску, потом Ленинграду. Так вот это он написал Лиде, а она рассказала нам: «Сижу и смотрю, как парижский дождь…» Чем-то поразила меня эта фраза. Я даже вставила ее потом в «Московский роман». И вдруг сама «сижу и смотрю…». И такие странные ощущения, как вихрь, вокруг меня. Ощущаю одновременно, под шум дождя, как мгновенно, словно и не было, пролетели годы и какая бездна лет позади. Долгая короткая жизнь. И все обиды, обиды… Казалось бы, зачем про них, таких давних, здесь, в Париже?

Я ужасаюсь нелюбви твоей,

Когда в моем оцепененье сонном

В какой-то миг над пиками церквей

Блеснет твое полуденное солнце.

Все остальное можно пережить,

И дальше жить, легко и трудно жить,

И улыбаться, и блестеть глазами…

Ах, что важней на свете, чем мы сами

И наших поражений горький счет?

Но нелюбовь твоя меня гнетет —

Она мне так отчаянно мешает,

В слепой ночи слезами украшает

И утром вновь, как утро, настает.

Стихи 68-го, что ли, года…

В номер стучат, оказывается, приехала Кристиан показать мне ночной Париж. Она лихо ведет свой «ситроен» сквозь бушующий ливень по пустым, сказочно освещенным улицам. Большие бульвары, площадь Согласия, Елисейские Поля… И все это в сияющем ливне. Не забыть.

На другой день приезжает Илонка со своим классическим французским, и мне, безъязыкой, этот волшебный город делается понятней и ближе. Вместо путеводителя у нас «Праздник, который всегда с тобой», и мы едем на улицу Кардинала Лемуана, на площадь Контрэскарп, бульвар Сен-Мишель…

Вернувшись, пишу для газеты «Невское время» заметку, и вот, в частности, о чем:

Билет парижского метро

Фильм назывался «Плата за страх», великий фильм, в котором Ив Монтан играл молодого парня, везущего по горной дороге смертоносный груз. Долгая, изматывающая нервы дорога, опасная, как война. Если он преодолеет ее, то получит деньги и сможет вернуться в Париж. Как талисман, как надежда и вера, – билет парижского метро в его кармане.

Почти доехав, он все-таки погибает, и треплется на ветру в последнем кадре выпавший из кармана клочок бумаги – билет в несбывшуюся жизнь.

Вспомнила этот фильм в вагоне парижского метро, так не похожего на петербургское или московское. Его построили в начале века, когда по улицам еще ездили фиакры. «Я кликнул фиакр, и он подъехал к тротуару. Удобно усевшись в медлительном, мягко катящем фиакре, мы поехали по широкой, сияющей огнями и почти безлюдной авеню Оперы…»

Это – Хемингуэй, роман «Фиеста», удивительный роман, в котором радость и горечь жизни перетекают одна в другую, как улицы и площади Парижа. Да и сам Париж – живое действующее лицо романа. Все изменилось, а он остался: бульвар Сен-Мишель, площадь Контрэскарп, бронзовый маршал Ней возле кафе «Клозери де Лила»… Все – неизменно и вечно, чего не скажешь о наших древних городах, например, Москве, которую безжалостно сломали, разрушив ее неповторимый облик.

Петербургу еще повезло, что не был столицей при Сталине – Хрущеве – Брежневе. Потому многое осталось у нас, как и в Париже, неизменным и, будем надеяться, вечным.

Путешествия, как известно, побуждают к сравнениям.

Парижане часто вспоминают добрым словом Ширака-мэра. Когда нынешний президент, говорят они, был мэром, то много хорошего сделал для города. Сотни газонов и клумб, чистые нарядные фасады, залитая огнями ночная столица, целая армия уборщиков улиц, одинаково, как и подобает армии, одетая в ярко-зеленые комбинезоны и вооруженная зелеными метлами, – это всё Ширак в своем стремлении стать любимцем парижан. Похвальное, что и говорить, стремление.

Доживем ли мы когда-нибудь до чистоты и света на наших улицах? Парижане, побывавшие в Петербурге, спрашивают: «Почему у вас люди на улицах такие хмурые? У нас тоже бывали тяжелые времена. Все равно надо улыбаться. Хотя бы надежде».

В самом деле, надежду-то никто не отнял. Скажу больше: многое из того, на что и надеяться казалось бессмысленным, уже сбылось. В Париже я говорила с преподавателем, приехавшим из Петербурга поучиться и поработать, ему нравится Париж, и он хотел бы пожить в нем несколько лет. Для людей всего мира – это нормально, а для нас совсем не так давно стало возможным. Как и многое другое, к чему так быстро привыкли, что даже перестали замечать.

…Слишком долго мы подчинялись запретам, страшась их нарушить. А плата за страх часто бывает жестокой, и платить приходится всем. Чтобы не забыть об этом и многом другом, что открывается, когда раздвигаются границы мира, я храню у себя билет парижского метро. Но, вспоминая Париж, не сравниваю его с родными российскими городами. Не потому, что сравнения не в пашу пользу, вовсе нет. Классически строгая красота Петербурга – такое же творение человеческого гения, как и празднично-нарядное барокко Парижа. Но вот люди… Люди там улыбаются чаще. Их жизнь устроенней, устойчивей, чем наша.

Но, может быть, и у нас есть шанс?

* * *

Чему, чему свидетели мы были!

А. Пушкин

Париж в это сочинение ворвался вне хронологии. От старого «Скороходовского рабочего» до Парижа еще целая вечность. Как от старой редакции до новой. Новая, как когда-то «Клуб Вернандер», определяет что-то главное в жизни, в ее сути. Не просто вместе работаем, а вместе противостоим советскому абсурду. Противостоим, смеясь. Для меня это почти домашняя атмосфера. Шутки (за каждую, кстати сказать, можно и поплатиться) перетекают из дома – в редакцию, из редакции – домой… Когда беда непоправима, смейся над ней. Завет Козьмы Пруткова – на все, как оказалось, времена. Чуть-чуть было поверили, что «беда» поправима, это в конце 80-х – начале 90-х, и снова – обухом по голове.

Помню, как мы с Левинским встретили на Невском Бориса Зеликсона, одного из тех, кто отсидел в лагере за то самое сочинение «От диктатуры бюрократии – к диктатуре пролетариата». Борис вытащил из туго набитого портфеля большую амбарную книгу и прямо на Невском прочел нам целую лекцию о «текущем моменте». Его, как и нас, захлестывала эйфория. А вот Фрезинского – нет. Когда на дне рождения у Зябловой Зеликсон заявил, что «если Горбачев отступится, я на него с вилами пойду», Фрезинский заметил скептически: «Боря, ты уже ходил с вилами».

Все-таки это еще было время споров, время надежд. Сейчас уже никто ни о чем не спорит. «Умрем при Путине», – как сказал все тот же Фрезинский.

А Зеликсон и в самом деле умер при Путине. На его похоронах выступали академики из Москвы и бывшие диссиденты из Петербурга. Какими они выглядели (хоть и обидно это говорить) бедными и жалкими, в каких-то потертых пиджаках. Не про них эта новая жизнь, не для них. А ведь это они (они тоже!) приближали ее как могли, боролись (пусть наивно, не всегда различая дороги), страдали нешуточно. Но вот уж воистину «победитель не получает ничего». И уж конечно, никакого удовлетворения от нынешней картины мира. За что боролись?

До сих пор не люблю Суворовский проспект и улицу Шпалерную (бывшую ул. Воинова) – это все дороги в Смольный, где «как я ни мучал себя по чужому подобью», все равно всегда оставалась белой вороной и не люблю вспоминать эти годы. Нет, не работу, конечно, не людей в «Ленинградском рабочем», а именно Смольный.

Работа мне как раз ужасно нравилась, и когда меня в конце концов выгнали, именно работы было жалко больше всего. Когда из «Авроры» выгнали, работы-то как раз меньше было жалко. Журнал – не газета.

Почему меня все время выгоняли? Все-таки это странно. Меня, так любившую работать?

Историю с рассказом Голявкина, из-за которого, как думают все, меня и выгнали из «Авроры», изображают кому как вздумается. Никто так не врет, как очевидцы, – это известно. Мы-то (Люда Региня, Люда Будашевская, Леня Левинский и я) помним, как все начиналось и чем закончилось.

13 мая 1981 года умерла мама. В тот день мы привезли ее из больницы, постель была уже приготовлена. «Поверните меня на бок», – попросила мама. И тут началась смерть. Мама что-то силилась сказать нам, своим дочерям, как будто объяснить что-то, уже известное ей. И вот эта последняя фраза костенеющим языком: «Я умираю» – и больше ничего…

В один из дней позвонила Наталья Крымова. Мы тогда еще даже ни разу не виделись, но по телефону общались бесконечно: ее статья «О Высоцком» шла в «Авроре». Вернее было бы сказать так: ее статью «О Высоцком» я, как бурлак баржу, тащила сквозь мыслимые и немыслимые цензурно-партийные рифы. Придирались к каждой фразе, а Крымова не соглашалась на поправки, а я металась между обкомом (неким Барабанщиковым) и телефонными переговорами.

(Недавно, читая «Гастрольный роман» Рецептера, вновь наткнулась на Барабанщикова. Оказывается, он склонял Рецептера и Стржельчика к участию в антисионистском комитете, «…товарищ Барабанщиков, имя и отчество я по дороге учил наизусть, но с тех пор безнадежно забыл», – пишет Рецептер. Я тоже забыла имя, но фамилию – до чего ж выразительна! – никогда.)

И вот Крымова в очередной раз звонит, а я сплю, набегавшись по загсам и моргам и, вскочив с дивана, хватаю трубку. «У меня мама умерла», – говорю я.

Пятнадцатого мая – похороны. Шестнадцатого исполняется 25 лет нашей с Борисом общей жизни, он дарит мне хрустальную солонку…

А статью Крымовой обком все-таки запрещает. И я решаюсь на безумный по тем временам шаг: еду в Москву, чтобы пробиться в ЦК и, может быть, – чем черт не шутит! – отстоять Высоцкого.

Вот тогда я и пришла в первый раз к Наташе Крымовой. Вижу, как она радостно изумляется, видимо, мой поступок представляется ей необычным. Знала бы она, как мы еще до обкома и цензуры дурили голову Горышину, чтобы заполучить его подпись на гранках перед отправкой в печать. Была зима, он отдыхал в Дюнах, и мы (Региня, Левинский и я) поехали к нему на машине нашего художника Валеры Толкова, прихватив водку, стаканы, закуску и вместе с Глебом в заснеженном лесу как следует выпили и после этого подсунули ему гранки. Но в ЦК с водкой не пойдешь, как быть? Выясняется, что у Наташи есть подруга в отделе культуры, может быть, через нее?

Словом, нам удалось «натянуть нос» ленинградскому обкому, из ЦК позвонили, велели печатать. Бывают же чудеса! Но эти чудеса стоили мне работы, когда разразился скандал с «Юбилейной речью» Виктора Голявкина. Не столько за Голявкина меня выгнали, сколько за Высоцкого, за то, что посмела пойти против обкома.

* * *

Листаю жизнь свою,

Где плачу и пою…

Д. Самойлов

Очень много плакала. От обиды (все работают, все при деле, а у меня даже телефон не звонит), но не только от обиды. В основном из-за «дисфункции щитовидной железы». Так звучал диагноз. «О, да вы наша больная! – такими словами встретила меня врач-эндокринолог. – У вас случилась какая-нибудь психологическая травма?»

У этой «травмы» были имена и даже место действия. Ненавижу смольнинские коридоры и высокие двери кабинетов. За этими дверями всегда – что-то неприятное для меня. Ну вот хотя бы выволочка за «Три мешка сорной пшеницы», это еще в бытность мою редактором «Ленинградского рабочего». Была такая форма наказания: «провести беседу» (вообще-то я испробовала на себе почти все формы партийных взысканий, кроме крайней – «положишь билет»). Так вот, «беседа». Два заведующих отделами (пропаганды и культуры) и я, вызванная на ковер за то, что опубликовала в газете хвалебную рецензию на товстоноговский (тендряковский) спектакль, признанный властями вредным.

Совсем другая беседа ждала меня спустя два дня в кабинете Товстоногова. Георгий Александрович благодарил за рецензию, казался усталым, измученным, сказал: «Уехать бы надо из этого города». На его письменном столе стояли три миниатюрных мешочка из настоящей мешковины и с настоящей, надо полагать, пшеницей. Только жизнь вокруг была не настоящей, с не нами выдуманными абсурдными правилами. А уж история с голявкинским рассказом – чистый абсурд.

Вот я вхожу в очередной кабинет, где состоится судилище. Валентина Матвиенко, нынешний петербургский губернатор, а тогда первый секретарь обкома комсомола, в бордовом бархатном пиджаке не успевает погасить улыбку: чему-то, видно, здесь смеялись, но уже через секунду лицо изображает скорбь. Вообще все очень скорбны, как будто в кабинете – покойник. (Кстати, рассказ Голявкина начинается фразой: «Трудно представить себе, что этот чудесный писатель жив».)

Высказываются по очереди – заклеймить преступников должен каждый. Галина Пахомова (завотделом культуры), когда очередь доходит до нее, не выдерживает и отклоняется от заданного курса: «Зачем вы так отстаивали статью о Высоцком? – спрашивает она меня. – Хотели потрафить молодежи?»

Проговорочка по Фрейду: не о Высоцком же сегодня речь. Вот Матвиенко – та смотрит в корень: «А вы неплохую зарплату получали», – укоряет она меня. В одной фразе – вся нехитрая философия жизни.

Я вернулась в «Аврору» забрать вещи, позвонила Борису:

– Ну, меня уволили.

– Иди домой, – сказал он и… побежал в магазин за водкой.

Это был уже февраль 1982 года, злополучный номер журнала с «Юбилейной речью» вышел в декабре 81-го, статья Крымовой – в августе, а в октябре я была в Болгарии, в отпуске.

…Как горы, что не лгали мне,

Как месяца рога.

И я ношу Болгарию

На коже, как загар.

Так вот как раз тогда, когда рассказ Голявкина проходил стадию верстки, меня в редакции не было. Я впервые и прочитала-то его уже в журнале, после того как мне домой позвонили из канцелярии секретаря по идеологии и велели срочно привезти номер.

– Велят срочно привезти номер, – сказала я Люде Регине. – Как ты думаешь, что они там могли увидеть?

Лихорадочно листаю страницы и ничего крамольного (идиотская недальновидность!) не обнаруживаю. Обнаруживает отец Люды Антон Павлович Региня, мудрый, светлый человек.

– Ты знаешь, – перезванивает мне Люда, – папа говорит, что наверняка из-за «Юбилейной речи».

Я хватаюсь ее читать и хохочу неудержимо, звоню Людке, и мы хохочем вместе, уже все поняв: если они (а как потом выяснилось, и вся страна) имеют в виду Брежнева, то это так смешно, как Голявкину (не имевшему, разумеется, в виду генсека) и не снилось.

А до всего этого в октябре 81-го, именно 6-го, в мамин день рождения, до которого она не дожила, я в тоске сижу на болгарском пляже и смотрю в море. Там, за морем – Батуми, уже совсем нереальный. Но то, что было, нам хотя бы известно, а вот что будет – нет.

А будет вот что: я после увольнения из «Авроры» уеду весной 1982 года в Хаапсалу, напишу «Московский роман» и привезу рукопись в Москву. И снова 6 октября, а я на Тверском бульваре в машине Лены Брусковой думаю о причудливых поворотах судьбы. Могла ли я год назад на болгарском пляже представить себе, что через год в этот день Брускова понесет мою невесть откуда взявшуюся рукопись в журнал «Знамя» к Наталье Ивановой, а я на любимейшем своем бульваре буду ждать ее?

Позади – лето в Хаапсалу, комната в доме у бабушки Лийзе, окно, выходящее на залив, лебеди, солнечные часы на «променаде», одиночество, дожди и эти галеры в виде листа бумаги, к которым я сама себя приковала. Пишу исключительно «из гордости», тщусь доказать (кому?), что меня еще рано списывать с корабля.

Хаапсалу – моя отдельная любовь. Несколько лет подряд я ездила туда с запасом бумаги и авторучек, как и напророчила мне в одном из своих писем Наталья Крымова:

Магда, моя хорошая!

Как я рада! Не сразу поняла, что это за страничка из «Комсомолки», а потом вдруг осенило. Вот тебе и наш свет из сиреневых окон, – все верно, все как надо, и Александр Сергеевич тебе это подтвердил.

(Дело в том, что перед этим я посылала Крымовой полосу из «Комсомолки», где стараниями Инны Руденко были напечатаны мои стихи:

День рождения, Шестое июня!

Вот опять мы бездомны и юны,

Вот опять нас пронзает, как током,

Прежний свет из сиреневых окон.

Что за лето в Москве, что за лето!

Одуванчики с цоколем вровень…

Как легко мое сердце согрето

Этим камнем из плоти и крови.

Над молчаньем цветущей травы

Этих каменных глаз отраженье,

Этой каменной шляпы движенье,

Этот миг – от строки до строфы.

Будем счастливы тем, что мы живы

Средь июньской непыльной листвы,

Что бегут облака торопливо

У склоненной его головы.

Сиреневые окна – это, между прочим, сиреневые стекла в окнах дома, где жила Ермолова, на Тверском бульваре, и где сейчас ее музей.)

Где ты – в Л-де или в Эстонии? Хочу думать, что ты уже собрала свои бумажки, взяла запас шариковых стержней и, помня этот привет от Пушкина, уехала из города, где романовская династия еще что-то вершит. Ты – молодец, и мы с тобой – неплохие и нестарые утопистки.

Вдруг вспоминаю, как по мокрому снегу бродили мы с тобой по Ваганькову, и думаю, что это был важный день. Я его очень запомнила.

…Целую тебя, и ужасно рада, что мы нашли друг друга. Это навсегда, я знаю.

Жду письма.

Радуга над Таллином

Мы въезжали в радугу. Она широко раскинулась разноцветными воротами над шоссе, ведущем из Хаапсалу в Таллин. «Хороший знак», – сказала Наташа Маллеус. Но это был знак расставания. Я еще раз и, возможно, теперь уже навсегда расставалась с местом, которое когда-то стало моим прибежищем. Но чтобы все объяснить, надо начать с начала.

«Была другая, непонятная жизнь»

Сейчас я думаю: «Господи! С чего было так мучиться?» А ведь мучилась, терзалась, даже заболела, похудела так, что вокруг ужасались, предполагая худшее.

«Незабавно умереть в Опоческом уезде», – писал Пушкин Вяземскому, умоляя вызволить его из михайловской ссылки.

«Незабавно» было мне оказаться героиней анекдота, курьеза, прославиться в качестве бедолаги, которую как неблагонадежную выгнали с работы партийно-комсомольские бонзы. Неблагонадежность моя была очевидна: еще раньше я совершила безумный с точки зрения партийной этики поступок. Поехала в Москву, в ЦК партии, добиваться опубликования зарезанной цензурой и обкомом статьи о Высоцком. В какое чудовищное время мы жили! А статья была прекрасная, ее предложила журналу известный московский критик Наталья Крымова.

Разве можно было такое простить какой-то там Алексеевой? Вот и не простили, вот и выгнали при первом удобном случае. Случай, правда, оказался совсем неудобным: вся страна смеялась.

Я тоже смеялась. А потом плакала. Потом, когда жизнь покатилась дальше, все при деле, все работают, все про тебя забыли, отсмеявшись, а ты стоишь «на полустаночке» и смотришь, как «мимо пролетают поезда».

Вот тогда и пришла ко мне эта первая фраза, неизвестно почему и зачем: «Была другая, непонятная жизнь: Париж, к которому он так и не привык…» Кто такой – он? Почему Париж? Но фраза, как соломинка, явилась и не забывалась и каким-то странным образом помогала держаться на поверхности дней: «…другая, непонятная жизнь, была другая, непонятная жизнь». И я вдруг поняла, что это – первая фраза романа, что надо писать роман. Именно – роман, не больше и не меньше.

Поехали в Хаапсалу!

Чтобы написать роман, надо куда-то скрыться. От хотя и редких телефонных звонков, сочувствующих взглядов, вопросов, советов. Первое, что пришло в голову – Эстония. Милая, любимая Эстония, в которую мы без конца ездили сначала на мотоциклах, потом на машинах и которая принимала нас скрепя сердце. Мы были оккупантами, не именно мы, но все равно это с нашей, русской стороны, из-за Наровы, из-за Петсаари пришли те, кто заставил маленькую страну жить по чужим законам. Как ни люби Эстонию, ты все равно останешься для нее чужаком. Любовь без взаимности. Это огорчало, но не обижало. Так и должно было случиться: нашей вины нет, но нам ее расхлебывать.

И все же – Эстония! Не Москва – моя родина, не Карельский перешеек, где столько лет жили на всяких разных дачах, – Эстония.

Стопка бумаги, несколько авторучек и эта странная, неведомо откуда взявшаяся фраза – «была другая, непонятная жизнь», – вот и весь багаж, с которым я чуть больше двадцати лет назад, в июне 1982 года, приехала в Хаапсалу.

Двадцать лет и два дня

Двадцать лет – это даже для исторической эпохи немало. Особенно если эпоха пришлась на время крутых перемен.

Той Эстонии, в которую когда-то приезжали, больше нет. И слава богу, что нет. Нет уже этого разлитого в воздухе чувства национального ущемления. Оно ощущалось во всем – в разговорах, взглядах, рассказах о прошлом. «О, это было еще в эстонской Эстонии…» В эстонской – не в советской.

В эстонской Эстонии моя квартирная хозяйка в Хаапсалу Лийзе Роо прожила половину своего долгого века. Ей исполнилось сто лет в 1989-м, как раз в канун больших перемен. Столетие Лийзе торжественно отмечалось в таллинской ратуше, но увидеть свою Эстонию вновь эстонской ей уже не довелось.

И вот мы стоим у ее дома на улице Линда, 11, опустевшего, заколоченного… Мы – это Наташа Маллеус, продюсер эстонского телевидения, Ира Михальченко, тележурналист из Петербурга, и я. Мы приехали, чтобы снимать задуманный Ирой телевизионный фильм, который потом назвали «Магда», и я рассказываю своим спутницам о Лийзе, что жила здесь – в двух шагах от дома, где останавливался приезжавший в Хаапсалу Петр I.

Почерневшая от времени доска, свидетельствующая об этом событии, по-прежнему висит на бревенчатой, тоже изрядно почерневшей стене. Доска осталась, а вот улицу переименовали. Раньше она называлась улицей Вийдемана, теперь – Рыцарская. Вийдеман – академик, родился здесь, а умер в Петербурге в позапрошлом веке. Когда возвращали улицам прежние имена, не пощадили и академика.

И вот еще один штрих к изменившейся действительности: в стране создана языковая инспекция, призванная окончательно изгнать с эстонских улиц кириллицу. Раньше ведь как было? Любое наименование дублировалось на русском. Сейчас ни одной русской вывески вы здесь не встретите. Государственный язык – эстонский, извольте с этим считаться! А мы? Мы-то, наоборот, все свои города завесили латиницей, все по-английски (иногда по-французски) и даже без перевода на язык родных осин.

Так что же жизнь в заново сознающей себя Эстонии – возвращается на круги своя или идет вперед? Вернуть старые названия проще простого, сложнее ощутить себя независимым, европейски воспитанным обществом. Впрочем, Европа здесь для нас всегда была гораздо ближе, чем в других краях. Это как контраст между засиженной мухами российской чайной с ее алюминиевыми вилками – и изящно сервированным ужином (и непременный цветочек в керамической вазочке!) в придорожной столовой где-нибудь между Муствеэ и Ийзаку. А уж про Таллин и говорить нечего.

В этом смысле не так уж много изменилось, но европейского лоску, несомненно, прибавилось. И в Хаапсалу тоже. Новые отели, новые кафе, весь город как-то подтянулся, повеселел, выкрасился. А поезда из Таллина в Хаапсалу уже не приходят, автобусное сообщение выгоднее железнодорожного, и знаменитая платформа («самая длинная в Европе», как писали во всех путеводителях) простаивает. Однако и ее принарядили, покрасили – достопримечательность все-таки!

Главная же достопримечательность Хаапсалу, ее бренд, если угодно, – это Белая Дама. В августовское полнолуние в высоком окне Замковой башни XII века появляется силуэт некогда погибшей здесь (из-за любви, разумеется!) эстонской девушки. Valgе Daam – особая приманка города, его доходная статья.

Настоящий помещик

Сколько впечатлений за два дня! Хоть и призывал в своих стихах Геннадий Шпаликов «никогда не возвращаться в прежние места», я ничуть не жалею о возвращении. Разве что о краткости его. И все же я успела увидеть то, что хотела: черепичные крыши и шпили, и аистов у дороги, и вечный праздник на Ратушной площади в Таллине, и старую липу в конце улицы Линда, и луну над полями, мимо которых мы ехали, отыскивая ферму – место своего ночлега. И вот уж кого никак не ожидала встретить – настоящего современного помещика.

Сто гектаров земли – леса, поля, дорога к морю, морской берег… И сауна в саду, и обновленный дедовский дом, где в одной половине живут, а в другой принимают туристов. Старинная прялка под деревянной полированной лестницей, камин, керамика, цветы, а наверху спальни, и с балкона такой вид, что только за него можно брать деньги.

Все это – владения Яака и Юты Сюнт. По закону о реституции Яак получил восемнадцать гектаров дедовской земли, восемьдесят два купил у государства.

…Утром, к тому времени, когда мы, выспавшись, спускаемся к завтраку, Яак с сыном возвращаются из Хаапсалу, куда отвозили утренний улов (с четырех утра – в море) – 80 кг рыбы. Квота на ловлю рыбы, лицензия на охоту, разрешение от санитарной инспекции на прием туристов (30 процентов всех доходов) – все по закону, все облагается налогом, никакой халтуры, «халявы», никакого «авось». Современное упорядоченное хозяйство, и такая красота вокруг!

Дух свободы, поверьте, витает и над этой фермой. Может быть, здесь он даже более ощутим, чем в городах. Человек на своей земле. Совсем не тот, что «проходит, как хозяин, необъятной родины своей». Кто тогда был хозяином родины, мы хорошо помним. А вот Яак действительно хозяин. Работящий и рачительный. «Приезжайте в Петербург», – приглашаем мы его. «Нет, – отвечает он, – нам еще года четыре никуда нельзя ездить». «Почему?» «Зарплата маленькая». «Это же все ваше, какая зарплата?» – удивляемся мы типично по-совковски.

Все тщились когда-то – помните? – воспитать в советском человеке «чувство хозяина». Сколько перьев сломали в газетах, сколько речей произнесли на собраниях. А это чувство, оказывается, приходит само, если ты воистину хозяин. Не пропить, проесть, проездить свои доходы, а вложить в дело, чтобы оно окрепло и расширилось, а на себя истратить лишь малую толику (зарплату). Тут, правда, еще и характер надо иметь особый. Не просто эстонский – европейский, если хотите.

Андрес и Аллан-Крис

Так зовут Наташиных сыновей. Аллану – десять, а Андресу – четырнадцать. Почему я пишу про этих мальчиков, которых никогда не видела (они были в спортивном лагере в Отепя)? Для меня они – некий символ новой Эстонии. Наташа – русская, ее отец, моряк-подводник, служил в Таллине, Наташа окончила Таллинский институт, стала журналистом. Ее муж Эльмар Маллеус – этнический эстонец, есть тут и такая категория жителей. Он родился в Сибири, куда его предки в начале прошлого века, еще при царизме, перебрались в поисках лучшей доли.

Новая жизнь поставила перед людьми новые проблемы: надо было получать гражданство, надо было натурализоваться, заполнять бесчисленные бумаги, стоять в очередях, сдавать экзамены… Конечно, можно было оскорбиться, отчаяться, в конце концов, плюнуть и куда-нибудь уехать. Но разве это не они сами боролись за новую Эстонию? Разве не стоял Эльмар с маленьким Андресом на руках в той знаменитой на весь мир людской цепочке протеста, что протянулась по дорогам трех тогда еще советских республик, с требованием выхода из СССР? Разве не дали они своим сыновьям эстонские имена, имена их Родины? Все испытать вместе со страной, которую ты называешь своей, – тоже акт гражданского мужества.

А мальчики вырастут, будут жить в европейском государстве (хочется надеяться, что Европа не задушит Эстонию в своих объятиях, когда та вступит в ЕС). Будут учиться в Тартуском университете или в Сорбонне, как пожелают. А тот август (20 августа в Эстонии – День независимости), тот родительский выбор, те сомнения, надежды, драмы останутся для них всего лишь страницей в учебнике истории. И куда она – история – двинется дальше, не перерастет ли чувство национального ущемления в национальное самодовольство, будет уже зависеть от них и их сверстников.

Час прощания

Мы же возвращаемся в свою азиатскую неразбериху. Самый европейский город России, как любит себя величать Петербург, не так уж далеко ушел от остальной территории. Все те же грязные подъезды, выщербленные тротуары, невеселые, озабоченные лица…

Одно время казалось, что уже все по-другому и к прежнему возврата больше нет. Но разве – нет? Если я, например, назову здесь одно имя, имевшее отношение к той давней истории с рассказом ныне покойного Голявкина, никто в Петербурге не решится опубликовать мои заметки. Кстати сказать, почти все фигуранты литературно-политического курьеза уже на том свете: и Голявкин, вовсе не помышлявший о пасквиле на Брежнева, и сам Брежнев, и главный редактор «Авроры»… Но некоторые партийно-комсомольские бонзы, затеявшие тот скандальный фарс, не просто живы, а очень живы и снова рулят страной. Я же, наверное, должна быть им даже благодарна, ведь это они вынудили меня уехать в Хаапсалу и начать «другую, непонятную жизнь».

До свидания, Хаапсалу! Мне трудно выговорить «прощай». До свидания, аисты и шпили, и черепичные крыши, и таллинская Ратушная площадь, и улица Виру… Радуга – хороший знак. Пусть он и будет таким для Наташи и Эльмара и их мальчиков, для Яака и Юты, для всей Эстонии, которой кланяюсь низко-низко, до земли.

* * *

Я понять тебя хочу,

Смысла я в тебе ищу…

А. Пушкин

Как понять новую жизнь, находясь внутри нахлынувших на всех нас событий? Перестройка! Что это, как это? – спрашивали друг у друга. «Начните с себя», – твердит Горбачев. Ничего себе совет. Мы-то давным-давно «начали с себя». А что дальше?

Август 1991-го все расставляет по местам. Всё и всех. С каким восторгом мы (спортивная редакция) бежали по Фонтанке к Невскому, уже запруженному народом, и вместе со всеми – на Дворцовую. «Уронили Мишку на пол, оторвали Мишке лапу, – скандирует шеренга молодых ребят. – Все равно его не брошу…»

Всем понятно: Мишка – это Горбачев, узник Фороса.

А на Дворцовой – Собчак и море людей. Где-то здесь и Борис, и Марина…

«Ты был на Дворцовой?» – главный вопрос тех дней.

И вот уже все меняется – нет цензуры, нет обкома, никаких прежних пут. Вольница!

Но сразу же встает грозный вопрос: где брать деньги? Совершенно новые возникают проблемы: кому принадлежит газета, кому – магазин или вот – парикмахерская? В моей «родной» парикмахерской – настоящая буча: соглашаться или нет на предложение начальства. Начальство еще не упразднено, но то, что оно предлагает, принять трудно, потому что непривычно, пугает. Те, кто тогда не испугались, рискнул, нынче отдыхают на Канарах (если, конечно, остались живы после всяких разборок-перестрелок). Остальные и в новой жизни живут по-старому.

Перейти на подряд?

Всех пугало слово «подряд». Жили, слава богу, без подряда. Неужели и дальше не проживем?

– Глупости! – отвечала Римма. – Вы газеты читаете? Прямо несовременные люди!

Еще года не прошло, как умерла Люся. Уже без нее случилась эта история с Ниной. А тут переходи на подряд! Будет когда-нибудь, наконец, покой?

Первой по утрам приходит Нина, она открывает парикмахерскую, включает свет, переодевается в пустой раздевалке, называемой подсобкой, и садится в кухне покурить. Эти первые тихие минуты самые лучшие. Весь день колготня, галдеж, недовольные дамы, а сейчас никого, тишина.

Нине на днях исполнится тридцать шесть. Двадцать из них она работает в парикмахерской. Первые два года ученицей на Чкаловском, на проспекте Чкалова, который до сих пор многие зовут Геслеровским. А после Геслеровского – здесь. Какими молоденькими начинали, какими дурочками были! Ничего, ничего не знаешь про то, что готовит тебе жизнь. Люся умерла. Вот какое горе. Люся умерла.

Нина закидывает голову, чтобы слезы не попали на сигарету, и беззвучно плачет в тишине. Люся умерла и уже не знает, что потом было с ней, Ниной, как Олег пришел ночью и бил ее, а эта стерва, его теперешняя жена, стояла в коридоре и кричала: «Дай ей еще!»

Люсе никогда не нравился Олег. «Он какой-то темный», – говорила она. «Ну какой он темный!» – хохотала Нина. У Олега светлые волосы и светло-карие глаза. Но то, что он черен душою, первой разглядела Люся. Теперь уж не сказать ей, как была права.

– Приветики! – кричит из подсобки Ира-Сова, прозванная так за огромные, в пол-лица, глаза. Она еще не видит Ни-ны, но понимает, что та уже здесь.

– Привет, – тихо говорит Нина, вытирая слезы подолом белого халата.

– Курим? – спрашивает Сова, заглядывая в кухню. Она уже переоделась и теперь застегивает на высокой груди черный халат. В черном ходят красильщики. – У меня дама на краску записана. Не приходила?

– Никто не приходил, – так же тихо отвечает Нина.

– Плачем, что ли? – вглядывается Сова. – Брось ты, в самом деле, всех слез не переплачешь.

Хлопает входная дверь. И еще раз. И еще раз. Начинается день.

О том, что парикмахерскую надо взять на подряд, заговорили месяца три назад. Непривычная к переменам, заведующая посмеивалась: даст бог, обойдется. Но ей начальник сразу сказал:

– Не обойдется, Римма Григорьевна, не ждите. Берите точку на подряд, пока другие раскачиваются. Передовиком будете.

Передовиком быть, конечно, никому не улыбается; но и отставать ни к чему. Что ж, они, в самом деле, отсталые какие-то? Все меняется вокруг, надо ж понимать.

– А что меняется? – ожесточенно кричала на собрании Зоя Глебова, мужской мастер, наступая на заведующую. – Может, к лучшему что-нибудь меняется? Сахар по талонам стали продавать – вот тебе и перемены!

– При чем тут сахар? – вступилась за Римму Григорьевну молоденькая маникюрша Таня.

– А при том, – повернулась к ней Зойка. – Ты еще ничего не понимаешь, мало на свете прожила.

Словом, как всегда, не собрание, а базар. Большинством голосов в конце концов все же решили: на подряд не переходить, изучить пока чужой опыт. И хоть Римма Григорьевна, стараясь перекричать визгливую Зойку, объясняла, что «чужого опыта пока нет, негде его изучать» и что «должен же кто-то начать первым», решили не переходить.

– А кто нас заставит? – кричала Зойки. – Нынче демократия!

– А говоришь, не меняется ничего, – устало сказала Римма Григорьевна, но Зойка, похоже, ее не поняла.

Теперь все почти зовут ее Риммой Григорьевной, с тех пор как стала заведующей, а то все Римма да Римма. В парикмахерской до седых волос ходишь в молодых, так уж заведено: Нина, Люся, Зойка… Ведь уже не девчонки, всем к сорока. А когда отпевали Люсю, старухи в церкви ахали у гроба: «Господи, молодая-то какая!»

Это Зойка старалась, причесывала, собирала, рыдая, Люсю в последний путь. И даже губы подкрасила. Всего двадцать дней болела Люся, не успела измениться. А как меняет людей эта страшная болезнь! А Люся не изменилась. Казалось, сейчас скажет: «Вы чего ревете, девки?» – и улыбнется. Будто улыбка у нее в углах губ. Так и ушла в землю с этой улыбкой…

Была первой помощницей во всех делах, умела обрезать любую и не поссориться. Не посмела бы Зойка пойти сегодня против Риммы, Риммы Григорьевны, если бы на собрании была Люся.

Сорок дней висела Люсина фотография в раздевалке и сорок дней стояли цветы на ее туалете. Но жизнь брала свое. В первое время, объединенные горем, словно помягчели, подобрели друг к другу. А потом опять пошло-поехало. Уже на работу приходят издерганные, злые. Особенно если во вторую смену: уже настоятся в очередях, наругаются со свекровями, с матерями, мужьями. Бог знает с кем, но наругаются.

– Мой совсем сбрендил! Задумал «запорожец» покупать!

– Я ей говорю: не дергайте вы ребенка!

– Колготки шерстяные давали. Очередь! Да еще ветераны эти, им больше всех надо!

Все торопятся высказаться здесь, в подсобке, в зале при дамах уже не поговоришь. Хоть бывает и при дамах, ссорятся, вспыхивают как спички.

– А ну замолчали все! – громко объявляет Римма. – Не наговорились?

Олег никогда не нравился Люсе. Что-то она видела в нем, чего Нина не разглядела. Ужас той ночи не проходил долго. В больнице до утра (даже снотворные не помогали), стараясь не стонать, чтобы не помешать соседям, отгоняла от себя искаженное ненавистью зверское лицо. Олег?! Да боже мой, что же должно случиться с человеком, чтобы стал зверем! Бил ногами, а эта, беременная, кричала из коридора: «Дай ей еще!» Звери! Они надеялись, что она умрет. В прошлом году после внематочной Нина была при смерти. Олег, Люся и Зойка дежурили около нее по ночам, сменяя друг друга, при Люсе Олег целовал ей руки, говорил: «Живи, живи, ты должна жить». Люся потом говорила Нине: «Черт возьми, я, кажется, ошиблась в Олеге».

Через полтора месяца Люся умерла, а Олег, как только Нина вышла из больницы, перестал приходить ночевать, а однажды, в воскресенье, явился пьяный и кричал ей: «Вот не померла вовремя, теперь узнаешь, кто ты, а кто я!»

Нина побежала к Люсе, она уже болела, но еще никто не знал, что смертельно. Нина плакала, уткнувшись в клетчатый плед, под которым лежала Люся, а та, растерянная, говорила:

– Подожди ты реветь, это он спьяну.

А вот что оказалось. Соседи вызвали милицию, милиция – скорую.

– Мы пойдем свидетелями! – кричали соседи. – Мы слышали, как он ее бил.

– А видели? – спрашивал милиционер.

В машине Нина потеряла сознание. Очнулась в реанимационной палате. И первое, что представилось ясно: искаженное злобой лицо Олега.

– Сама дура, – гудела наутро парикмахерская, сочувствуя и злорадствуя. – Сто раз ей говорили: «Не отдавай ему всех денег». Ведь сколько ей мать оставила – все отдала.

Никто не сомневался, что Олег позарился на деньги, а как прикарманил их – на что она ему теперь. Оказалось, не только Люся, все видели давно его подлость.

– Умные задним числом! – выходила из себя Зойка. – Где вы раньше-то были, умные? Что-то я от вас не слыхала, чтоб вы его хаяли!

Никто и не хаял, наоборот, всем нравилось, когда он приходил к Нине и устраивал пир. Шикарный парень, бармен в ресторане «Нарва».

– Девочки! Пир! – звал Олег из кухни.

На столе!!! Не во всякий день рождения такое на столе. Даже строгая Римма сдавалась и разрешала повесить табличку на дверь: «Санитарный час».

А деньги все-таки отдавать не следовало. Любовь любовью, а денежки врозь. Хотя, казалось бы, зачем ему ее деньги, ведь и своих, небось, не счесть? Однако же…

Жить трудно. Не нами сказано, но на нас проверено. У Иры-Совы глухонемой ребенок. Известно почему: родила от пьяницы. Красивая статная Ира, грудь как у Лоллобриджиды, а вот поди ж ты, связалась черт-те с кем.

– Сейчас не за красоту берут, а за квартиру. А у меня в коммуналке четырнадцать метров. Какого ж мне принца ждать? – огрызается Ира, когда в очередной раз кто-нибудь попрекнет за Димку. Димка – общий любимец, чудный золотоволосый мальчик, еще по малости годов не сознающий своей беды.

Жить трудно. Ведь хочется не хуже, чем люди, а как его добудешь, это «не хуже»? Допустим, кожаное пальто с ламой? Пока мечтаешь о нем, оно выходит из моды. А шуба из каракуля? Эта никогда из моды не выйдет, но пока соберешь на нее, вытянешься. И вдруг – новости! Девятнадцатилетняя Танька-маникюрша приходит в черной каракулевой шубе. Откуда?! Родственники, оказывается, у нее в Дагестане! Везет же некоторым!

Все начинают мерить перед зеркалом шубу, прямо очередь выстраивается к шубе, завидуют громко, беззлобно, дамы ждут, парятся в ожидалке, но работа не начинается, каждая хочет увидеть себя в дорогой шубе.

План непомерный и еще каждый год увеличивается.

– Нереальный план. Нереальный, – доказывает Римма Григорьевна.

– Ну уж, такие девочки да такой план не выполнят! – пытается обратить разговор в шутку начальник.

Римма Григорьевна понимает начальника: ему надо разместить план, над ним, над Николаем Евдокимовичам, тоже есть начальник, Михаил Михайлович, обаятельный мужчина, но твердый, его не уговоришь. Следующего начальника – Старовойтова И. И. – Римма видела лишь однажды. Он вручал ей грамоту министерства в шикарном кабинете, на дверях которого сияет золотом: «Старовойтов И. И.»

Когда Николай Евдокимович, перестав обращать разговор в шутку, жалуется Римме: «Ну что я могу поделать? План-то сверху спускают», она тотчас же вспоминает золотые буквы, хотя понимает, что это еще не самый «верх», откуда «спускают план». «Верх» и вообразить себе невозможно, но именно ради него, а вовсе не ради клиентов (как думают клиенты!) работают Зойка, Нина, Таня и все остальные.

– Вытянешься с этим планом, – ворчит Зойка, торопливо прихлебывая чай. – Проходите, следующий!

«Может, в самом деле перейти на подряд? Может, при подряде для людей начнешь работать, а не для плана? – думает Римма, глядя вслед торопящейся Зойке. – Ведь все торопятся, делают иногда кое-как, иначе не успеть…»

Но поверить в то, что при подряде начнешь работать не для плана, – невозможно. Никто и не верит. Даже тихая Таня высказалась вчера за чаем:

– Разве государство с нас когда-нибудь слезет?

И все засмеялись.

– Еще как начнешь для плана работать, чтобы сверхплановые выработать, – рассудительно сказала Ира-Сова.

То, что сверхплановые – себе, это все уже поняли. Но попробуй их выработать, сверхплановые!

– А на следующий год опять план добавят, – зло сказала Зоя.

Похоже на правду, что тут возразишь? Римма – последний маленький начальник в цепи других, крупных и не очень. Она – буфер, она держит всю связку. За что и получает пятнадцать рублей к зарплате.

– Да на что мне эта морока? – взрывается иногда Римма. – За пятнадцать-то рублей?!

Два года назад она еще просто стояла у кресла, она и теперь стоит у кресла, но уже в ранге заведующей точкой. По годам она вовсе не старше всех, но все теперь обращаются к ней как к старшей. На днях Клавдия Васильевна – смех! самой на пенсию скоро! – говорит:

– Ты уж рассуди, Римма, ты ведь у нас старшая.

Но она и сама понимает: последнее слово за ней. И как бы ни была Римма всем остальным близка и понятна, все же лежит и на ней отсвет тех золотых букв, что сияют на дверях высокого кабинета. Вот почему не может она так оголтело, как Зойка, ругать государственную политику.

– Ну ты даешь! – хохочет Зойка. – Государственная политика – это когда Горбачев с Рейганом договариваются. А парикмахерскую на подряд переводить – хрен, а не политика!

Чего они так боятся этого подряда? Перемен боятся? Ведь не старухи заскорузлые – те уж на всю жизнь напуганы. Между прочим, в личном плане почти у каждой – сплошные перемены. Ира-Сова прогнала своего пьяницу, и теперь к ней ходит очень положительный мужик, механик автобазы. Обещает жениться. У Нины Олег третьим мужем был, не везет ей с мужьями. Впрочем, кому уж так сильно везет? Зойке? Ну вот разве что Зойке. Зойкин муж – шофер на международных рейсах, дальнобойщик. Правда, тряпок ей мало привозит, так, по мелочам. «Честный дурак», – говорит Зойка про своего Витюлю. Зато он не пьет, вообще добрый парень.

Ну и конечно, у Риммы Григорьевны дом – полная чаша, муж заботливый, зарабатывает много, сын – скрипач, в пятнадцать лет уже музыкальную школу кончает, в консерваторию будет поступать.

…Опять скандал! То и дело кто-нибудь из клиентов требует жалобную книгу. Римма Григорьевна, оставив в кресле недокрашенную даму, бросается, как на пулемет.

– Я ее только спросила, я ничего плохого ей не сказала, а она мне: «Не мешайте работать», – строчит, в самом деле как пулемет, не дает слова вставить высокая, в кримпленовых, сто лет назад модных брюках дама.

– Дама, – говорит Римма, – что вы так нервничаете?

– А как же не нервничать? Я ей ничего не сказала, а она мне…

– Я вам ответила, что мы не делаем электрическую завивку. Что вам еще нужно? – сдерживаясь из последних сил, говорит Клавдия Васильевна.

– Мне нужно электрическую завивку, ее всегда раньше делали, – обиженно поворачивается дама к Римме Григорьевне.

– Теперь делают химическую, сделайте химическую, мы вас сейчас же обслужим, – терпеливо объясняет Римма.

– Химическую? – ужасается дама. – Всюду сплошная химия, пестициды, гербициды, теперь еще и завивка химическая.

Кто-то в очереди не выдерживает, смеется. Дама опять свирепеет:

– Дайте жалобную книгу!

Но тут уже вступается очередь:

– А мы сейчас туда напишем, как вы себя ведете, людям нервы мотаете!

Нервы здесь и впрямь должны быть, что жилы воловьи. Вчера, например, сидят две женщины в очереди на маникюр и громко, как будто всем интересно, рассказывают друг другу, где что достали.

А через ожидалку в это время топает Димка. Пухленький, золотоволосый ангел. Он спал у Риммы Григорьевны в кабинете, а потом, видно, проснулся и вышел. Женщины немедленно переключились на Димку: «Ах! Ох!» И через минуту поняли, что он не говорит и не слышит. Разахались еще пуще: «Какое несчастье, какое горе! Не говорит!»

А Ирка-Сова повернулась – и с ненавистью:

– Чего раскудахтались? Подумаешь, не говорит! А что говорить-то? Где достал, что дают? Это и не говоря поймешь!

Вот так. Обошлось, правда, без жалобной книги.

Есть, конечно, и преимущества в такой работе. В микрорайоне все свои: фирменный магазин «Мясо», овощной, трикотажный, аптека. Ты ей – «сессун», она тебе – сосиски. Ты его подстрижешь, побреешь без очереди, он тебе мясо оставит. Вырезку, а не кости. Хоть и говорит Зойка, что это мелкие радости, все же иногда помощь. И лекарства редкие доставали для Люси. Только вот не помогло…

Между прочим, сейчас зашевелились все, только и слышишь: эксперимент, эксперимент. Овощному разрешили самим регулировать цены. Девчонки-продавщицы в перерыв прибежали причесываются, смеются:

– Что там регулировать, когда торговать нечем! Привезли гнилую картошку. Да ее хоть по копейке пусти, никто не возьмет. Эксперимент!

У Риммы Григорьевны язык чесался сказать: «Что ж вы смеетесь? Плакать надо, а не смеяться, добиваться чего-то».

Но она промолчала. Что говорить с дурочками? Они над чем хочешь готовы смеяться.

Это же огорчает и в сыне. Грех, конечно, жаловаться на Сашу. Способный, умница. Но вот эта усмешка надо всем! Прямо убивает эта усмешка.

Как-то заговорили о дяде Семене. Он погиб в 34-м по кировскому делу. Революционер, подпольщик, работал с Кировым в Баку. Отец Риммы, Сашин дедушка, за столом заговорил о старшем брате. Он очень гордится им.

И боже мой, с какой усмешкой слушал его Саша! Слава богу, дедушка не видел, а Римма страдала.

О детях – за чаем ли, в подсобке, в кабинете у Риммы Григорьевны – говорят без конца, но понять детей невозможно. Тех, что уже выросли, конечно. Маленьких-то что не понять? Выросли дети, не похожие на родителей! Разве так когда-нибудь было? Да нет же!

– Моя мать, например, – вылитая бабка, – говорит Зойка. – Да и я похожа на них, такая же языкастая, – смеется она. – Ну а Валерка? Как будто не мы его родили! Вообще с нами ни слова! Не разговаривает – и все! Ничего и не узнаешь про него…

Еще беспокоит всех Камила, дочь Люси. Какой-то она вырастет без матери! Над гробом клялись не оставить Камилу, на поминках так и сказали ей: «Ты теперь наша». Испуганная, молчаливая, как зверек, Камила жалась к плачущей бабушке, непонятно, слышала что-нибудь или нет. «Ты теперь наша». Деньгами, конечно, помогут, но как доглядеть за девочкой?

Все же придется, видимо, переходить на подряд. Не попрешь же против прогресса.

– Это прогресс, Римма Григорьевна, объясните вы своим девочкам. Чего ж они так противятся? – сказал на днях Николай Евдокимович, когда Римма приехала за зарплатой. – Прогресс. Понимаете?

Даже если бы она и понимала, то не могла бы объяснить другим. Скажи она это у себя на собрании, ее на смех поднимут! Какой такой прогресс? Вот если бы от него зарплата по триста рублей, да Ире-Сове с Димкой из коммуналки выбраться, да Клавдии Васильевне к пенсии добавить, а то поди проживи на восемьдесят целковых, – вот это был бы прогресс. А так что – мертвое слово. Не убеждают мертвые-то слова.

Но все же – Римма понимает – неотвратим этот переход на подряд. Неотвратим. Не попрешь ведь против прогресса…

Завтра у Нины суд. Будут делить кооперативную квартиру, купленную ею, между ней и Олегом, опять волнения в подсобке. Что же это происходит! Ему в камере сидеть, а не квартиру делить. Почему дело-то не открывают? Видно, не зря он бахвалился: «У меня все схвачено». Подлец такой!

Уголовное дело против Олега, похоже, действительно не возбудят. Милиция отмалчивается, отнекивается: свидетелей прямых, видите ли, нет. А то, что у человека сотрясение мозга было, в синяках еще вся из больницы вышла – мало?

– Надо писать, – решает большинство. – В прокуратуру писать, в газету, жаловаться.

Но не все разделяют это.

– Ой, умрешь! – говорит Клавдия Васильевна. – Прямо там ждут вашу жалобу!

– А неужели сложа руки сидеть, когда над человеком издеваются? – кричит Зойка.

И вот уже все смотрят друг на друга с решимостью и надеждой: что, неужели и это проглотим? Давайте писать, давайте!

А вот и праздник. Сегодня парикмахерская закрывается на два часа раньше, все идут в ресторан: у Тани-маникюрши свадьба.

Жениха никто не видел. Какая-то она скрытная, эта Таня, молчаливая не по-нашему. Все потому, что новенькая, года еще не работает. Таню утром причесывает Нина. Потом все по очереди друг друга. Между делом, торопясь. Цветы в большом кувшине стоят, радуют глаз на столе у Риммы Григорьевны. Там же, под столом, в большой коробке сервиз немецкий, устроила Лида из аптеки, у нее в магазине «Фаянс-фарфор» сестра работает.

– Ну, девки, какие же вы все красивые! – смеется Зойка, оглядев нарядную разноцветную компанию.

Ресторан на этой же улице, через две остановки, решено идти пешком, коробка тяжеловата, ну да ничего!

Смущенная, раскрасневшаяся Таня встречает всех и знакомит с женихом. А он, представьте себе, танцор из мюзик-холла! Вот это да! Вот этого еще не было! Красивый парень.

– Видали мы красивых, а? – шепчет Клавдия Васильевна Нине.

Нина смеется:

– На Олега намекаете? Типун вам на язык! Нашли кого вспоминать в такой день!

Как хорошо, весело! Весь мюзик-холл здесь. Высокая, тоненькая Таня танцует с женихом. Дай ей Бог счастья!

– Счастья тебе, Таня! – говорит Ира-Сова.

На коленях у нее Димка. Он улыбается и хлопает в ладошки. Таня наклоняется к Ире и целует ее и Димку.

– Будь счастлива, Таня! – Нина, высоко подняв бокал, бросает его об пол. На счастье!

– А ведь нас все же с нового года переведут на подряд, – говорит Римма Григорьевна, наклонясь к Зойке.

– Так давай выпьем за это! – смеется Зойка. – Что нам стоит перейти на подряд? Девочки! Предлагаю тост за переход на подряд! Блокаду пережили, неужели это не переживем?

Зойка родилась в сорок седьмом, остальные еще позже, кроме Клавдии Васильевны, никто не помнит блокаду, но тост понравился, все, смеясь, повторяют:

– Блокаду пережили, а уж это-то как-нибудь!

Мюзикхолльские, хоть и не понимают о чем речь, тоже смеются:

– Конечно, девочки! Да все будет в порядке! Не сомневайтесь вы!

– А мы и не сомневаемся! – кричит кто-то, смеясь.

…Сколько всего переменилось за эти годы! Той парикмахерской уже нет. Умерли безвременно Таня Першина и Галя Попова. Маша (в рассказе она Римма) уволилась, но мы с ней по-прежнему вместе и часто вспоминаем те времена, бурные и горькие.

Как надо было поступить в той круговерти, брать ли на себя парикмахерскую или отказаться? До сих пор это не до конца ясно…* * *

Я тоскую, как по дому,

по Тбилиси давних лет,

по себе по молодому

с той, которой больше нет.

Е. Евтушенко

Однажды с удивлением обнаруживаю, что очень многие стихи про Грузию написаны в одном ритме. У разных поэтов!

Мне Тифлис горбатый снится,

Сазандарей стон звенит…

(Мандельштам)

Я прошел над Алазанью,

Над причудливой водой…

(Тихонов)

Как-то в сумерки Тифлиса

Я зимой занес стопу.

(Пастернак)

И вот Евтушенко, и даже я в этом ряду: «Позови меня в Батуми / На террасу в “Салхино”…» Что-то там, видимо, звучит-звенит в самом воздухе. От гор? От моря? Не знаю.

Батуми, как и всё в жизни, возник случайно. Наталья Вернандер сломала руку, лежала после операции в Склифосовского, Татьяну Борисовну (семь лет неподвижную) надо было срочно устраивать в больницу. Я поехала в Москву. Это 79-й год, я еще работаю в «Авроре» и мечусь между работой и Москвой. Татьяна Борисовна тем же летом умерла. Мы хоронили ее без Наташи, она все еще оставалась в больнице. Помню, как на похоронах я спросила Димку: «Как ты думаешь, им страшно?» – и показала глазами на друзей Татьяны Борисовны, ее ровесников (им тогда было, должно быть, по семьдесят пять – семьдесят семь лет). «Не больше, чем тебе», – мудро ответил Димка. «Да мне вообще не страшно». – «Ну и им тоже».

Как прав был Солженицын, когда писал: «Мы-то не умрем». И как прав был Димка, которому и жить-то оставалось каких-то десять лет…

…Все на свете проходит,

все на свете проходит,

и опять чей-то поезд

от вокзала уходит…

Я не плачу, не плачу,

Ах, честное слово!

Полюби меня снова,

Полюби меня снова.

Но сейчас не про Димку, верного Димку, а про Батуми.

Я решила, что после всего случившегося надо поехать с Наташкой на юг, например, в Батуми, где живет наша подруга Бокерия.

В университете со мной учились грузинки с загадочными именами: Лонда, Ламара, Тинатин… Тинатин (Тина) была замечательна тем, что, увидев в доме на Бауманской портрет Льва Толстого (гравюра на дереве), спросила Наталью: «Это твой дедушка?» А взглянув на великое множество книг, предположила: «Твоя мама, наверное, библиотекарь».

Четвертой в этой грузинской компании была Нелли Бокерия. Вот она-то, совсем не похожая на остальных, и стала нашей подругой.

И вот мы в Батуми.

…Тяжелые листья магнолий

Ложатся ладонями вверх.

А небо ночное от зноя

Становится черным, поверь.

Забрать бы с собою на счастье

Шумящий батумский бульвар,

Да он под дождем моросящим

Не будет таким, как бывал.

Цветастым, горячим, гортанным,

Искрящимся, точно вино,

С висящей на кране портальном

Над портом батумским луной.

Оглянешься: Бог мой! Давно ли?

Распахнута легкая дверь,

И рыжие листья магнолий,

Как прежде, ладонями вверх.

Нелька встретила нас на вокзале со своим приятелем-журналистом, обеспечившим машину, гостиницу, а потом и прием в ресторане, и морскую экскурсию…

Тринадцать дней мы прожили в Батуми и тринадцать дней он, Роберт Перадзе, собкор «Зари Востока» по Аджарии, забросив все свои дела, а заодно и жену с сыном, не отходил от нас ни на шаг. Остроумный, искрометный, совершенно необычный человек, вскруживший голову и себе, и мне.

Фиеста кружится тринадцать дней,

Ты, мне не суженый, гони коней.

Те кони крадены, в испуге ржут.

Я виноградинку в зубах держу.

Когда он в следующем году приехал в Ленинград, я в тот же вечер отправила его обратно. «Выгнала, как собаку», – говорил он, смеясь, Наталье, вернувшись в Москву, а оттуда уже в Батуми.

Коль не уйду, так пропаду —

Закон судьбы суров.

Давайте славить тамаду —

Он стоит лучших слов.

Учусь мешать вино с водой,

Пьянит меня вода.

Но нет вины за тамадой,

Он – прав, он – тамада.

И что там будет, все равно!

О чем жалеть, жалеть,

Когда янтарное вино

Мерцает на столе?

Жаровни гаснут в свой черед,

И утро входит в дверь…

Кто с нами был, тот не умрет

Ни позже, ни теперь,

Бессмертны наши голоса,

И море в синей мгле,

И виноградная лоза

Бессмертна на земле,

И не умчится, отпылав,

На скорых поездах

Любовь, которая была

Высокой, как звезда.

Как удержать в руках звезду?

Как выжить в этот зной?

Последний тост за тамаду,

И этот тост – за мной.

Он умер в 60 лет, какие прекрасные некрологи были о нем в грузинских газетах…

Конспект романа

«Ева одна в 76 лет имела 15 любовников».

Я и теперь, спустя годы, все так же смеюсь над этой нелепой фразой. Ее придумал Митя, чтобы запомнить номер Надиного телефона. Номера тогда были шестизначные и начинались с букв. Е1-76-15.

Номер и сейчас прежний. Всё изменилось, а номер остался. Впрочем, и номер изменился. Никакой Евы – просто 261…

Я набираю этот номер и вижу, как Надя снимает трубку, снимает осторожно, боится, что разъединят. Она всегда этого боится и, когда в трубке начинает трещать, испуганно говорит: «Что-то с телефоном, сейчас разъединят».

Мы живем в разных городах, связанные одной жизнью, и средство этой связи – телефон, потому что письма я давно разучилась писать. Как и все вокруг. Как и Тамаз.

– Ты писем от меня не жди, я их писать не умею, – сказал он.

Я это помню и писем не жду. Я жду, что он приедет. Когда на работе меня зовут к телефону, я вздрагиваю: вдруг это он? Уже приехал и звонит с аэродрома или из гостиницы.

– Здравствуй, – говорит он, – я здесь, ты рада?

– Здравствуй, – говорит он, – я приехал. Ты меня не забыла?

– Здравствуй…

Тысячу раз я прокручиваю этот разговор. Я никогда не знала, что умею ждать.

– Ты ведь ждать не умеешь, – говорит мне Надя. – Тебе вынь да положь!

Я жду и жду. Было лето, потом осень, и вот уже зима. Идет снег.

– Идет снег, – говорю я мужу, подойдя утром к балконной двери. – Как плохо, уже зима.

– Почему плохо? – спрашивает он.

Как объяснить? Как объяснить всё, что объяснить нельзя?

– Не люблю зиму, – говорю я и иду на кухню готовить завтрак.

Надо завтракать, надо ехать на работу, надо натягивать сапоги, надо говорить: привет! как дела? – надо улыбаться, улыбаться, улыбаться, чтобы не заплакать.

Надю я знаю всю жизнь, мужа – полжизни. Тамаза – два месяца. В детстве мы с Надей и Митей ходили в немецкую группу. Людмила Ивановна, наша немка, не разрешала в своем присутствии говорить по-русски и поощряла ябед. Со всех ног мы бежали к ней, чтобы торжествующе крикнуть: Митя spricht russisch! Сконфуженного Митю наказывали, но жалости это ни в ком не вызывало. Удивительно, как мы не выросли мерзавцами, спрягая немецкие глаголы!

Иногда втроем – Митя, Надя и я – мы вспоминаем всякие смешные подробности того далекого времени. Но это бывает редко, мы редко видимся. Они живут в Москве, я – в Ленинграде. Но и там, в Москве, они видятся не чаще, разве что когда я приезжаю.

Я люблю приезжать в Москву. Особенно зимой. Самое лучшее время в Москве – зима. После летней бестолочи, потных и пыльных вокзалов, оголтелых очередей, после осенней изморози и слякоти вдруг возникает в какой-то день тишина высоких сугробов, и где-нибудь на Басманной поскрипывает снег под ногами, и синие тени ложатся на белые деревья в Милютинском саду.

Ничего этого, впрочем, уже нет. Нет сугробов, нет тишины, нет Милютинского сада. Скоро это станет таким же далеким воспоминанием, как немецкая группа в довоенном детстве.

Перед войной

На Моховой

Три мальчика в немецкой группе

Прилежно ловят клецки в супе…

Это – Межиров. Я теперь все время читаю Межирова, он из той жизни, которая была в Батуми.

…Когда начался ливень, настоящий тропический ливень, Межиров сказал: вот вы и застряли у меня. Мы говорили о стихах (Надя даже ввязалась в спор), о стихах и о Батуми.

– Вы не в первый раз в Батуми?

– Что вы! Я жил здесь подолгу. Есть какая-то загадка в этом городе.

Я знала какая, но промолчала. Просто здесь ощущаешь движение времени. В других местах этого не ощущаешь так явственно.

Когда мы вышли, ливень еще продолжался, по улицам неслись потоки воды, машины не ехали – плыли, и в таком виде – с волос течет, платье прилипло – я предстала перед Тамазом.

– Вот что бывает, когда ты вздумаешь променять меня на Межирова, – смеялся он.

Интересно, что сказал бы Митя, расскажи я ему про Батуми. Он решил бы, что я сошла с ума.

* * *

Зима. В самом деле зима. Крупные редкие снежинки опускаются на тротуар и не тают. Я хочу, чтобы приехала Надя. С Надей я могу говорить про Батуми. Она была со мной и все знает и не думает, что я сошла с ума, то есть, конечно, сошла с ума, но так и нужно было, и прекрасно, что было.

– Прекрасно, что это было, – говорит Надя.

Меня в этой фразе не устраивает слово «было». Я хочу, чтобы было и есть. И вот тогда она говорит:

– Не сходи с ума.

От Петроградской до Литейного автобус идет по лучшим в мире местам. Вдоль Лебяжьей канавки, мимо Летнего сада, Михайловского замка. Мимо дома графини Фикельмон, где, если верить Нащокину, Пушкин был счастлив одной зимней ночью…

Теперь в этом доме Институт культуры и вечерами окна его светятся мертвенным светом люминесцентных ламп. Но сейчас, днем, когда идет снег, ничто здесь не кажется измененным.

Разве это время проходит? Это мы проходим.

Как верно сказано, как безысходно и печально.

Автобус идет по лучшим в мире местам, но мне это не помогает. Иногда помогает, а сегодня – нет. Сегодня началась зима, может, поэтому. Лето кончилось. Осенью оно еще было, а сейчас кончилось. Длинное лето, в которое так много произошло.

– Я несправедлив, но прав, – сказал Тамаз.

Мы ехали в машине, было поздно, я понимала, что ему надо домой, его ждут, а мы ехали в Махинджаури.

– Тебе надо домой.

– Надо. Но я хочу быть здесь. Там – долг, здесь – душа. Я несправедлив, но прав.

Я закрыла глаза, чтобы лучше понять происходящее. Четыре для назад я не знала, что этот человек есть на свете.

Несправедлив, но прав…

Он умел брать на себя все заботы мира. Вот что было удивительно. Почему я говорю «было»?

– Три тысячи верст ничего не значат, – сказал он мне, прощаясь. – Я не расстаюсь с тобой.

Автобус медленно тащится мимо освещенных окон бывшего дома Фикельмон. Час пик. Я возвращаюсь домой. На сегодня – всё. Если он приедет, то уже только завтра. Я свободна до завтра. Я пуста, как кошелек, из которого вытрясли мелочь.

Двадцать лет назад я приехала в этот город насовсем. Тогда, впрочем, ничего не казалось «насовсем». Насовсем уезжаю из Москвы? Да вы что! Оказалось, насовсем. В Москве на вокзале меня провожала уйма народа, и я помню, как одна из моих подруг сердилась, что я ни на кого не обращаю внимания, а только на чемодан, у которого оторвали ручку.

– Она не сможет элегантно выйти к мужу из вагона, это же ужас! – хохотали вокруг.

Какая ерунда занимала – ручка! – и никакой мысли не было, что все в последний раз, в последний раз. Казалось, ну что особенного – Ленинград, ночь пути. А вышло – другая жизнь. Вог почему я не верю в то, что три тысячи верст ничего не значат. Они значат все, потому что ничего на свете нельзя обратить вспять.

Разве время проходит? Это мы проходим, чтобы не возвращаться.

Между прочим, с Межировым тогда в Батуми мы разговаривали в день смерти Симонова. Это и было поводом для встречи: редакция поручила Бокерии попросить у Межирова отклик на смерть Симонова, а мы увязались с ней.

– Я не так уж близко знал его, – рассказывал Межиров. – Но однажды мы вместе ехали с какого-то банкета, и он вдруг сказал, что, если перестанет быть мужчиной, немедленно покончит с собой. Меня тогда поразило, с какой страстной убежденностью это прозвучало…

* * *

Да будем мы к своим друзьям пристрастны!

Да будем думать, что они прекрасны!

Терять их страшно, бог не приведи!

Б. Ахмадулина

Назад, назад в 1982-й год, в тот день, когда на Тверском бульваре в машине Лены Брусковой изумляюсь превратностям судьбы, толкнувшей меня к «Московскому роману».

Но ничего бы и не произошло, если бы не мои прекрасные друзья. Вот уж на что мне везло и везет всю жизнь!

Сколько замечательных людей встретилось мне! Всех и не перечислить. И хоть считается, что только в юности человек обзаводится друзьями, вряд ли это так уж верно. С Нелей Пляцковской мы, например, подружились чуть ли не в пятьдесят лет, а сейчас нельзя и представить себе жизнь без ее заинтересованного участия. Еще мы связаны общей памятью о Наташе Крымовой, нашей любовью к ней.

О некоторых своих друзьях я написала в журнале «Невский, 70». Его несколько лет выпускал Союз журналистов стараниями Гали Кряжевских и Лены Шарковой (она-то и придумала обратить адрес в название), потом уже подключились мы с Мариной, тогда еще Гусевой. Там я придумала рубрику «Столичный гость» и написала о Брусковой, Руденко, о Боре Тархове…

Спасите наши души!

Мы были бы раздавлены жизнью,

если бы не были добры друг к другу…

Генрих Гмайнер

Царское Село было, как известно, сначала переименовано в Детское Село, а потом – в город Пушкин. Как это ни удивительно, его второе название может вскоре вновь оказаться актуальным: дело в том, что именно здесь начнется строительство Детской деревни – SOS, третьей в России. Первая успешно работает в подмосковном Томилине, недавно приняла маленьких сирот новая деревня в Лаврово под Орлом, а в 2000 году должна открыться «наша» деревня.

Давайте уберем кавычки в слове НАША! Давайте будем считать своей обязанностью участвовать в информационной поддержке этого благородного проекта. Но прежде познакомимся с самой идеей и с людьми, продвигающими ее в жизнь и тем спасающими детские израненные души.

Герман Гмайнер, Хельмут Кутин и Елена Брускова

Герман Гмайнер, великий австрийский гуманист, родился в 1919 году в Австрии, в крестьянской семье. После Второй мировой войны, оставившей сиротами тысячи детей, он, сам еще в раннем детстве потерявший мать, задумал создать для обездоленного ребенка настоящий Дом детства, да не один, а целую деревню таких Домов! В тирольском местечке Имст и появилась эта первая деревня-SOS Kinderdorf.

Вспоминая первые годы, Гмайнер писал: «Моя идея Киндердорфа находила мало поддержки у людей, к которым я вначале обращался, скорее всего, потому, что это было в послевоенные времена, когда нужда достигла своего пика. И вот мне тогда пришла в голову мысль привлечь к моей идее население. И как только я обратился сначала к тирольцам, а потом ко всем австрийцам, произошло чудо. Откликнулись люди, которым самим не хватало на жизнь… Сначала откликнулись бедные, потом пенсионеры и рабочие. Позже – обычные горожане и богатые. Последние были самыми сдержанными, но и они жертвовали – иногда даже много – особенно после того, как убеждались, что мы действительно хотим делать добро».

Гмайнеровская модель помощи детям получила мировое признание: в ста тридцати странах действуют сейчас Детские деревни, опекаемые международной благотворительной организацией «SOS-Киндердорф Интернациональ». После смерти Германа Гмайнера в 1986 году к рулю этой организации встал воспитанник и соратник Гмайнера Хельмут Кутин. Он вырос в Имсте, в той первой деревне, созданной Гмайнером, и с детства впитал идеи и принципы великого своего учителя.

А на российскую землю эти идеи впервые привезла журналист Елена Брускова. Она услышала о Германе Гмайнере в Австрии, куда на дипломатическую работу был направлен ее муж Владимир Сергеевич Брусков.

Какое счастье быть живым!

Володя Брусков из тех московских мальчишек, что ушли на войну восемнадцатилетними. А ему даже и восемнадцати не исполнилось, и в одном из первых своих боев он был так страшно ранен, что этого на всю его жизнь хватило. «Я мог погибнуть в сорок первом. Значит, все остальные годы – мне в подарок», – говорил он незадолго до смерти.

Все меньше и меньше на земле людей из этого поколения. Хлебнувшие лиха, они умели быть великодушными, добрыми, щедрыми, потому что, в отличие от многих, знали, какое это счастье – быть живым!

Именно таким был Володя Брусков. Таким, наверное, был и Герман Гмайнер. Защищая детей, он защищал жизнь.

Когда в Австрии Брусковы впервые услышали о Kinderdorf, их поразила сама система устройства сиротских учреждений, ничего общего не имеющая с обычными нашими детскими домами. Ребенка должна окружать доброта – вот какой принцип исповедовал Гмайнер. Только доброта научит маленького человека радоваться жизни, ценить жизнь и стать в дальнейшем строителем, а не разрушителем мира.

Об Австрии или – плохо, или – ничего

Лена Брускова пришла в «Комсомолку» еще при Алексее Аджубее. Потом был Юрий Воронов, потом Борис Панкин. Славу знаменитым редакторам приносили знаменитые журналисты: Песков, Руденко, Голованов, Брускова, младший Аграновский… Уехав вслед за мужем за границу, Лена стала собственным корреспондентом газеты в Австрии. Но что у нас тогда писали об Австрии (Америке, Германии, Испании…)? Или – плохо, или – ничего. И надо было быть Брусковой, чтобы, ни на что особенно не надеясь, все же изучить этот опыт – поехать в Детскую деревню, посмотреть в счастливые детские глаза, познакомиться с педагогами, психологами…

Что может человек

Несколько лет ей не удавалось рассказать об этом в советской прессе, и ни в каком самом волшебном сне невозможно было представить, что пройдут годы, и под Москвой, в Томилине, появится улица, носящая имя Германа Гмайнера, а на ней – целый чудо-городок из веселых кирпичных коттеджей, в которых зазвенят детские голоса.

Вот так изменилось время. Но разве оно само по себе изменилось? Вовсе нет. Это сделали люди. Их настойчивость, доброта и вера. Помните, у Некрасова: «Воля и труд человека дивные дивы творят»? Это – и про Елену Сергеевну Брускову.

Когда-то она, тогда еще Лена Гусева, числилась дочерью «врага народа». Окончив педагогический институт, работала в школе, потом в годы оттепели пришла в журналистику. Статьи, очерки, книги… и вдруг – такой поворот судьбы и такое блистательное превращение Слова в Дело. Сейчас она – президент Российского комитета «Детские деревни – SOS», и вы уже, конечно, поняли, что без Брусковой никаких детских деревень на российской земле не появилось бы.

* * *

А этот очерк – про Бориса Тархова.

Все мы – из гоголевской «Шинели»

Мальчик рос в уральском городе Орске и, сколько себя помнит, всегда хотел петь. А время было трудное, послевоенное, и мама решила, что сын должен приобрести настоящую профессию, которая и кормила бы, и одевала. Послушно окончив индустриальный техникум, он – полуголодный и полуодетый – все же сорвался туда, куда манило неясное предчувствие судьбы. И дальше все в самом деле получилось как в сказке.

Московские родственники ютились чуть ли не вшестером в одной комнате, и потому незваного гостя определили на ночлег в сарай для дров, а наутро выяснилось, что он приехал напрасно: прием документов во все столичные вузы уже закончился.

– Ну давай я тебе хоть Москву покажу, – предложил двоюродный брат. – А то так и уедешь, ничего не увидев.

И они отправились гулять. Почему возник на их пути дворец культуры завода «Каучук», почему они зашли туда, а услышав из-за двери чье-то пение, заглянули в комнату? Судьба! Провидение!

– Вам что, молодые люди? Хотите спеть? – спросил человек, сидевший у рояля.

– Вот он хочет, – сказал двоюродный брат.

Когда Борис спел, человек, сидевший у рояля, что-то записал на клочке бумаги и предложил прийти завтра по этому адресу. А адресом-то оказался Собиновский переулок, знаменитый ГИТИС, театральный институт, вожделенная мечта многих и многих, а незнакомец из «Каучука», представьте себе, заведовал в этом институте кафедрой вокала.

Вот так все случилось, и через сорок лет на сияющей сцене Московского академического камерного музыкального театра заслуженный артист России Борис Тархов принимал цветы, поздравления, слова восхищения, благодарности, аплодисменты…

Для своего бенефиса он выбрал «Шинель». Трудный трагический спектакль, поставленный Покровским по опере Холминова. Борис Покровский, создатель и бессменный руководитель театра, который все в Москве и зовут театром Покровского, в своем Слове о Тархове назвал его звездой и великолепным русским артистом.

…Все действие оперы разворачивается в пространстве, ограниченном больничной койкой, выдвинутой на просцениум, где Акакий Акакиевич Башмачкин в сером, словно арестантском халате заново проживает свою трагическую историю. У артиста на этом малом пространстве есть лишь два «инструмента», при помощи которых он должен передать зрителям весь ужас обыденной жизни, загнавшей в угол «маленького» человека. Эти инструменты – глаза и голос. Неповторимый голос, звучащий то жалобно, то гневно, и взгляд, полный скорби, муки, мольбы…

Я сказала, что есть лишь два инструмента? Это не так. Чтобы с такой необычайной выразительностью звучал голос, чтобы прямо в душу смотрели глаза, надо прожить свое время, все предыдущие годы не в башне из слоновой кости, а в гуще и грохоте российской действительности, про которую Высоцкий – помните? – спел так: «Эх, рассказать бы Гоголю про нашу жизнь убогую, ей-богу, этот Гоголь бы нам не поверил бы».

Быть включенным в жизнь, всё понимать, всё чувствовать для артиста – необходимость и обязанность. Только так можно «соткать» роль, и только тогда на нее отзовется зритель. Впрочем, это аксиома. Впрочем, по-другому вряд ли и бывает. У Бориса Тархова тем более: он включен в жизнь не только сам по себе, но еще и благодаря своему окружению. В семье три журналиста – жена Лина Тархова, ее сестра Инна Руденко, племянница Таня Чернова. И муж Инны, Ким Костенко, был журналистом… А если за столом даже два журналиста, то это, как известно, всегда летучка. У Лины недавно вышла замечательная книга[5], в которой многострадальная история страны увидена глазами кремлевских детей и прокомментирована пером острого, честного, умного публициста.

По правде сказать, Тархову сказочно повезло не только тогда, когда он в ДК «Каучук» встретил свою оперную судьбу, но и когда золотоволосая Лина Руденко, студентка факультета журналистики Московского университета, согласилась стать его женой. Он и сам всегда говорит, что нe устает благодарить судьбу за столь щедрый подарок. И еще за красавицу-дочь, артистку Юлию Тархову, за двух прелестных внучек – Сашеньку и Марусичку. И за Плещеево озеро, над которым стоит деревенская изба, где все они живу летом, и за ярославские просторы той русской земли, что, как в «Слове о полку Игореве», всегда «за шеломянем еси».

…Все мы, не только наша литература, в известном смысле «вышли из гоголевской шинели». Вот почему так щемит сердце, когда несчастный Акакий Акакиевич голосом Тархова вопрошает, обращаясь к залу: «За что вы меня обижаете?»

Если будете в Москве, непременно пойдите в Камерную оперу, что на Никольской. Это возле «Славянского базара», где когда-то основоположники Художественного театра, замысливая его, мечтали об актерах, которые принесут с собой на русскую сцену дыхание подлинной жизни. Наверное, Станиславский и Немирович остались бы довольны, увидев и услышав Бориса Тархова.

* * *

Ах, что бы я делала без своих друзей, вступив на писательскую стезю! Во-первых, они были терпеливыми слушателями, а это так важно! Леня Левинский, Галя Зяблова, Лена Швецова… Иногда я писала всего по три-четыре странички. По-настоящему дело продвинулось только в Хаапсалу. Из Москвы туда приехала Наталья, из Ленинграда – Ленька. Не из-за романа, конечно. Отдыхать. А тут я «душý трагедией в углу». Наталья, как всегда, вначале не вполне уверенно: «Нет, хорошо, по-моему, хорошо». Ленька уверенно и решительно: «Замечательно!»

Потом роман читают московские подруги – Инна, Лина, Лена, Юля Хорицкая, Наталья Крымова. Потом его читает по просьбе Инны Анатолий Стреляный, и вот тут-то все начинается.

«Давайте делать книгу», – предлагает он, в то время редактор отдела прозы в «Советском писателе». Опять в моей жизни возникает (со значением!) улица Воровского – родина моя. Налево – Трубниковский, по правую руку – дом Ростовых, а в голубом особняке (Поварская, 30) – издательство.

Какая книга? У меня же ничего, кроме этого романа нет (рассказ «Инга» не в счет). К тому же уже накатывает болезнь, катастрофически теряю силы, плачу без причин – какая книга?

Но Стреляный звонит мне в Ленинград каждую неделю и строго спрашивает: «Работаете?» И мне стыдно сказать – нет, и я действительно, сама себе изумляясь, сажусь к столу и «работаю». Пишу «Трещину». Это Левинский придумал мне тему: «Напиши про Атоммаш».

В самом деле, почему бы не про Атоммаш, про Волгодонск, куда мы, авроровцы, несколько раз летали? Два курьезных случая связаны с «Трещиной», но сначала – про само название. Каким неожиданно верным, даже пророческим оно оказалось. Недаром все-таки в «Новом мире» его велели заменить, сказав: «А то будет трещиной между нами и цензурой».

Декабрь 1984 года, 12-й номер «Нового мира». Редакция попросила Гранина написать предисловие. Оно понравилось мне чрезвычайно, особенно фраза про то, что сквозь строки повести «проступают водяные знаки подлинности». Но в телефонном разговоре Даниил Александрович выливает на меня ушат холодной воды, спрашивая:

– Вы думаете, что хорошо написали?..

Забегая вперед, скажу, что в декабре 2003 года он позвонил мне, получив мою книгу «Как жаль, что так поздно, Париж!», и сказал:

– Какой прекрасный подарок вы мне сделали.

Потом спросил:

– А что вы сейчас пишите?

– Ничего, – честно ответила я.

– Магда, но в таком случае вы – дура.

Я была очень рада такой похвале.

А вот как «аукнулась» через двадцать лет моя «Трещина».

Недавно вдруг слышу по телевизору (и вижу), что в Волгодонске, где, как известно, взрывались дома, они «начали рушиться сами по себе, давать трещины, потому что когда-то были построены кое-как, наспех».

«Спешка, как удав, глотала всех…» – вот чем обернулась моя тогдашняя догадка. Курьезы же состояли вот в чем. В журнале «Дон» появилась разгромная рецензия (единственная, а я так ждала, что кто-то заметит).

«В то время, как партия и правительство делают все, чтобы страна получила от гиганта индустрии… – возмущался рецензент, – какая-то там Алексеева в “Новом мире” клевещет…» и т. д.

Примерно в это же время провожаю на Московском вокзале Наталью, она возвращается в Москву, захожу вместе с ней в купе. Когда поезд трогается, соседка спрашивает ее:

– Это Магда Алексеева была с вами?

– Да.

– Какую возмутительную повесть она написала! У нашего директора прекрасная жена, а в повести написано, что жить с такой женщиной – все равно что держать в доме фрезерный станок, включенный на полные обороты!

И сколько Наташа ни пыталась втолковать, что это «не ваш директор, это вымышленный персонаж», – ничего не помогало.

Между прочим, половина той повести – из семейного архива Вернандер; Татьяна Борисовна когда-то рассказала и показала мне письма своего отца, погибшего при Цусиме, дневники его матери… А все остальное, конечно, вымысел.

* * *

Вокзалы, всё вокзалы – ожиданья,

Здесь паровозы, полные страданья,

Горят, изнемогая на глазах…

Н. Тихонов

Теперь это всё меньше относится ко мне – вокзалы, паровозы, встречи. А когда-то вся жизнь состояла из них.

– Твою книгу стихов, – говорила Инга, – мы назовем «На вокзалах в дыму».

Не было никакой книги стихов и уже не будет. Да и бог с ней.

На вокзалах в дыму время рвется, как нить.

На вокзалах кончается счастье.

Три года – в разных городах. Три года со дня встречи с Борисом. Боже мой, как это было давно!

Приезжай! Я заброшу тетради,

Перестану писать стихи,

Чтобы сердце свое не тратить

На обычные пустяки.

Приезжай! Я смешаю числа,

Даже время остановлю —

Облака над Москвой повисли…

Приезжай! Я тебя люблю.

Только помнить о том не надо,

Что безжалостный ждет вокзал.

Приезжай! Я хочу, чтоб рядом

Были снова твои глаза.

Видишь, сколько солнца и света,

Ветер треплет страницы книг.

Жаркий воздух. Сухое лето.

Ожиданий часы и дни.

Тогда были еще паровозы, и вокзальный едкий дым, и поезд из Москвы в Ленинград шел четырнадцать часов!

Что делать с письмами? – вот вопрос. Скопилась гора писем. Что вообще делать с бумагами – свидетельствами жизни? Сжечь, конечно, благо есть печка на даче. Но есть Марина, абсолютно мой человек, мой слушатель и читатель, все понимающий. Только зачем ей ворох не своих радостей, бед и обид? В своих бы разобраться. Это для нее теперь «вокзалы, всё вокзалы – ожиданья». Это с ней сбылось то, на что я так странно надеялась (и о чем уже писала здесь), что, может быть, будет еще одна жизнь – в Москве. Дети идут дальше нас – и прекрасно. Каждую ее удачу (в журналистике) проживаю как свою. Но дети идут не только дальше нас, но и дальше от нас. «Что же сетовать теперь?..» Теперь, когда та самая нить времени истончилась, истончилась… И видимся редко, а по-другому и быть уже не может.

Письма (есть просто письма, а есть такие – как счастье), рукописи, телеграммы, записки… Бумажные свидетельства жизни. «Год – это уже неплохо. Алька». Это в 1957-м из Кеми, где Алька Ермак работала. (В мае 2006 года, если доживем, будет пятьдесят – золотая свадьба, вот тебе и «неплохо».)

«Гони по этваренке завтра утром». Над этой телеграммой ломала голову вся моя московская компания. Какая такая загадочная «этваренка»? Я, наконец, догадалась, что это – искаженный на телеграфе Маяковский: «Гони, поэт, варенье». А вот записка от Инги Юрченко и Лиды Квасниковой: «Мы пришли, а тебя нет». Листок свернут, а сверху: «Ма – где?»

Я в самом деле считаю, что бог с ней, с неосуществленной книгой стихов. Ушло время. Оно уходит-проходит и уносит с собой остроту желаний. Как мне вначале хотелось, чтобы «Как жаль, что так поздно…» заметила критика! Ничего этого не случилось, заметили только «свои». Замечательную (и первую!) рецензию написала Галя Нечаева. Потом Лена Брускова в «Культуре», Вернандер в «Книжном обозрении» (чего ей стоило «пробить»!). А из чужих, профессиональных критиков – никто. Ну и пусть, сейчас уже ничего и не надо: время ушло. И только Наталья все еще носится с идеей издать мои стихи. Она их помнит лучше, чем я. Вместе с Володькой Беловым они хотели собрать, выпустить… Но и Володьки уже нет. Он умер внезапно, в электричке, по дороге в Москву.

Это он так и не стал поэтом. И я вроде собиралась про это написать, а потом все куда-то забросила… Это даже имело название – Пролог.

Пролог

Он хотел написать рассказ про женщину, желавшую воспитать сына поэтом, а тот так и не стал поэтом, промаялся над листом бумаги всю жизнь, сочинял, сочинял, но разве стихи сочиняют? Они льются, как дождь, успевай подставлять тазы и ведра.

И вот уже нет никого: ни той несчастливой женщины – ничего из ее затеи не вышло, ни ее сына, ни его самого. А меня все мучает память о них. Почему? Может, потому, что они остались во времени, про которое ничего не сказано? То есть сказано очень много, километры слов, но что-то главное теряется за горизонтом – не разглядеть, что-то дрожит в зеленоватом мареве над раскаленным асфальтом в жаркий июльский день.

– Ночью, когда много звезд, пахнет звездной пылью…

– Это кто сказал?

– Это я сейчас придумал.

– Красиво… А днем пахнет просто пылью. Как сейчас.

Возвращались с пляжа, из Серебряного Бора, лето, июль, жара. И только в метро спасительный сквозняк гулял меж мраморных колонн и раздувал ее полотняную юбку в складку.

– Мокры ее волосы после купанья, / и в грустных глазах огонек прощанья…

– Это кто написал?

– Не помню.

– А я помню. Это – Долматовский. Я была в него влюблена после восьмого класса, в его фотографию на обложке огоньковской книжки. Даже разузнала в справочном его адрес.

– Зачем?

– Не знаю. Он жил здесь, на Гоголевском бульваре, я поднялась на четвертый этаж вон в том сером доме – видишь? – и постояла у его дверей.

– Дурочка.

– Ничего не дурочка. Не знаешь ты девчачьей психологии… Да нет, конечно, дурочка. Жаль только, что уже не дурочка и знаю, что Долматовский – никакой поэт.

– А помнишь «Виллу Виола»?

– Да. «Я все о Наташе, Наташе, Наташе, а ты все о Нине, о Нине, о Нине…»

– Это про меня.

– Что за Нина? Кто такая?

– Ничего не знаю про Нину.

– А про Наташу?

– Про Наташу все знаю. И как ветер ее юбку раздувает. Ревную к ветру!

– Ох, Аркадий, не говори красиво!

– Что еще за Аркадий?

– Зааркадий, заарканил…

Она срывается, хохоча, по бульвару, он догоняет ее и на секунду прижимает к себе, целоваться при всех еще не принято, и он нехотя разжимает кольцо и долго ощущает пустоту в руках…

Вот он-то и не стал поэтом. А она из полудетской влюбленности нырнула в водоворот настоящей любви, нахлебалась, наревелась, намучилась, стала счастливой и мудрой, мудрее своего взрослого избранника с его беременной женой, с войной за плечами, с уже напечатанной книгой первых рассказов, с его ревностью к ее полудетской любви.

– Напишу рассказ, как мальчишка собирался стать поэтом, потому что так захотела мать, помешанная на стихах, – зло говорил он.

– Чего же ты злишься?

– Разве я злюсь?

– Злишься, злишься. А еще утверждал, что его мать из лучшего на земле поколения.

…Смыло волной, водой, надо было вглядеться, вслушаться, следовало бы запомнить, каким оно было, это поколение. Запомнить? И что делать с этой памятью? Что вообще делать, если волной, водой смывает и смывает поток за потоком?..

Володькину мать Розалию Яковлевну в юности (те самые 20-е–30-е годы!) звали Розинкой. У нее были какие-то долгие мучительные отношения с поэтом Георгием Шенгели:

И щелкнула застежка бус,

И снова, как в былые годы,

К твоим ногам бросаю груз

Вдруг опостылевшей свободы.

Эти ее стихи (со ссылкой на нее, разумеется) я взяла в повесть «Что будет». Мы всегда подозревали, что Володька – сын не Белова, а Шенгели, но доподлинно этого и сам Володька, я думаю, не знал. Но когда Шенгели умер, он рыдал в голос в доме у Вернандер. В том старом бревенчатом доме на Бауманской.

И вот уже нет на свете Володьки. И нет Иры Дешко, нашей «киевской Ирки». Как пронзила нас ее внезапная смерть! И последние слова, про которые нам рассказали: «Не хочу».

* * *

Таинственна ли жизнь еще?

Таинственна еще.

А. Кушнер

В 1976 году мы с Борисом уехали с Васильевского на Петроградскую. Первая в нашей жизни отдельная квартира, но «коммунальный синдром» еще долго преследует меня в снах: будто переехали в новую квартиру, а там (как же так?!) – соседи. Теперь соседи только внизу, вверху и сбоку. «Сбоку», то есть на той же лестничной площадке – Коркины, Юра и Федя. А была Лена, с которой я очень дружила. Лена умерла, долго и тяжко болела. Я через стенку буквально чувствовала ее отчаянье, как теперь Юрину безутешность. Мы и попали-то в этот дом благодаря Лениной матери, которой очень хотелось, чтобы в соседках у ее дочери оказалась я.

Однажды мы заливаем тех, что внизу. Старый татарин на ломаном русском ругается матом: «Думаешь, если ты на черной “Волге” ездишь, тебе все позволено!» «Триста лет мы жили под татарами – теперь они под нами», – замечает по этому поводу Борис.

«Были сборы недолги – сели в черные “Волги”», – острил Юра Николаев. Между прочим, вот как разительно изменилась жизнь: когда мы сюда приехали, наши «жигули» были единственными во дворе – сейчас не пройти, не проехать.

На черной служебной «Волге» я в самом деле ездила пять лет, пока была редактором «Ленинградского рабочего», но потеря этой «привилегии» не произвела на меня никакого впечатления, а вот то, что, как игрушку из рук, отняли газету… Именно к этому времени я, как мне казалось, по-настоящему научилась в ней работать, понимать, ориентироваться в жизни города, области… Так было жалко – не передать!

Таинственность жизни – в ее нескончаемости. Что бы ни случилось, она (пока она есть), как вода, находит лазейки и течет себе, течет, утекает. «Доверься жизни, – сказала мне как-то Наташа Крымова. – Она сама найдет выход». Разговаривали в квартире Александра Моисеевича Володина, где она тогда остановилась. В том же доме, в двух кварталах от меня, она обычно жила у Нели Пляцковской, своей (ставшей и моей) ближайшей подруги. Теперь так странно видеть на этом доме, на нашей с Нелей общей Большой Пушкарской профиль Александра Володина, запечатленный в камне…

Когда-то, в начале 60-х, Володин приходил к нам на Васильевский, приносил свои магнитофонные пленки с записями окуджавских песен. Он знает Окуджаву! – вот что было тогда главным для нас в нем. Но и ставши классиком, он совсем не забронзовел. Неля по праву дружбы называла его Шуриком.

– Шурик прочел твою книгу и собирается тебе позвонить.

– Да?! А что он сказал? Что?

– Ну, услышишь…

О, это было счастье – услышать. Я разревелась прямо в телефонную трубку.

– Почему ты плачешь? – удивился он. А сказал вот что (я сразу записала, пока помнила, его слова):

4/VII-99 г.

А. М. Володин (по телефону):

Ошеломительная книга. Я уже несколько дней живу в твоей книге. Это – целый мир. Ты создала целый мир удивительных людей, подробностей. Это – моя жизнь с 30-х годов, когда тебя еще не было, и до сегодняшних дней, когда я еще есть. Столько наблюдений, характеров, как ты замечательно помнишь все. Я думаю, боже мой, как я бедно жил! С кем я общался? С массой народа, но я их не помню. Столько случайного! А среди каких прекрасных людей жила ты! Это твои знакомые, родственники, я их вижу – это целый мир. Ошеломительная книга! Я прочел «Московский роман» и снова стал его читать… И рассказы… Эту книгу все должны прочесть. Там так много сказано, так много…

* * *

Таинственность жизни еще и в том, что никогда не знаешь, куда она тебя развернет, во что ввергнет. Вот так неожиданно в 1984 году я стала редактором спортивной (!) газеты.

Когда умер Брежнев (главный фигурант той абсурдной авроровской истории), я написала в обком заявление с просьбой дать мне работу и получила примечательный (он до сих пор у меня хранится) ответ: просим прийти в такой-то кабинет в свободное от работы время.

Пришла в ненавистный, до боли знакомый коридор, в кабинет, где когда-то сидел Саша Осипов. В это время он, уже изгнанный Романовым из Ленинграда, работал в Москве, в ТАССе. Но это уже в 1989-м, а пока еще 1984 год, апрель, и я, не зная, что мне сейчас предложат, вхожу в бывший осиповский кабинет.

Предлагают быть редактором «Спортивной недели Ленинграда».

– Да ты что! – говорю я хозяину кабинета. – Я же ничего не понимаю в спорте!

– Какая разница? – отвечает он. – Зато ты в газете все понимаешь.

Борис в больнице, в Сестрорецке, где ему вынимают гвоздь из шейки бедра. Год назад он (в очередной раз!) сломался, упав с велосипеда на шоссе под Сестрорецком.

Это, кстати, спасло его от увольнения из университета, отделался партийным выговором за положительную рецензию на отрицательный (по мнению Смольного) сборник по семио-тике. Так называемое застойное время проехалось катком по нашей семье. А уж тем более по Владимиру Иосифовичу Свидерскому, о котором я, отдавая дань его памяти, написала в одной городской газете…

В наследство живущим

Он был человеком своего времени и мог бы, как тысячи других, сказать о себе словами поэта Александра Межирова:

Я прошел по той войне,

И она прошла по мне,

Так что мы с войною квиты, —

имея в виду не только войну, но и эпоху в целом.

Он рискнул стать философом, то есть человеком мыслящим, в стране, где мысль была объявлена вне закона и всякая самостоятельность подвергалась подозрению. Надо было быть мужественным и смелым, чтобы противостоять этому. Он и был мужественным и смелым.

Владимир Иосифович Свидерский родился в Петербурге в 1910 году. Окончив школу, пошел слесарем на «Красный Выборжец» зарабатывать себе рабочую биографию, без которой нечего было и думать поступать в университет. Философского факультета тогда еще не открыли, и он пошел на физический, который более других отвечал его интересам к естественным наукам. Получив диплом, преподавал детям физику в средней школе и только после этого был принят, наконец, в аспирантуру философского факультета. Но за дверью уже стояла война.

С первых ее дней Свидерский – политработник 8-й армии. Ленинградский фронт. Ленинградская блокада. Ему был поручен, в частности, анализ речей нацистских лидеров. Владея немецким языком, он часами слушал у радиоприемника геббельсовские бредни, чтобы разоблачать их в листовках, что разбрасывались потом над вражескими позициями.

Но даже война не смогла помешать его философским занятиям. Он продолжал думать над диссертацией, писал ее урывками и в сорок пятом, незадолго до Победы, получил спецкомандировку с фронта в Москву, в Институт философии Академии наук. «Проблема пространства и времени в квантовой теории» – так называлась тема диссертации, которую блестяще защитил человек с орденскими планками на груди, прошедший вместе со своим народом пространство и время войны.

Но сколько еще трудного было впереди! В 1949-м преподавателя философского факультета Свидерского изгоняют из ЛГУ с убийственной формулировкой: «За троцкистский выпад против тов. Сталина».

Он ждал ареста, дома по ночам не спали, прислушивались: идут? не идут? А «троцкистский выпад» состоял вот в чем. Как-то Владимира Иосифовича попросили прочесть лекцию для пропагандистов в Василеостровском райкоме партии. Излагая печально знаменитую в те годы четвертую – философскую – главу «Краткого курса истории партии», Свидерский произнес фразу: «Посмотрим, какие аргументы можно найти в подтверждение…»

Один из слушателей тотчас же поднялся с места: «Разве нужны аргументы, чтобы подтвердить сказанное товарищем Сталиным?!»

Дальше все пошло обычным ходом – донос и Дело. Хорошо еще, что не уголовное.

Только в 1953 году, после смерти «отца народов», Свидерский вернулся на философский факультет. Защитил докторскую, стал профессором, заведующим кафедрой. Его научные статьи, книги становились событием, а его ученики – доцентами, профессорами, заведовали кафедрами в других вузах.

В 1972-м грянула новая беда. Одна из ассистенток кафедры Лена Рихтер (между прочим, родственница знаменитого Рихтера) уехала вслед за мужем в Израиль. Свидерский опять поплатился работой, его отстранили от заведования кафедрой – на этот раз «за потворство международному сионизму». Сейчас звучит анекдотом, а тогда было истинной трагедией: у человека буквально из рук насильно вырывали его дело, его детище.

Он стал профессором-консультантом, но и этого места в конце концов лишился. На излете тоталитарной эпохи, под занавес, коммунистический режим еще очень больно жалил неугодных ему. В 1983 году стряслась последняя в жизни профессора Свидерского неприятность такого рода.

Должен был выйти в университетском издательстве сборник научных статей, посвященных проблемам семиотики. Ученики Свидерского оказались причастными к изданию. Один был автором, поместившим в сборнике статью, другой – рецензентом, похвалившим сборник, а третий… пошел с доносом в обком партии. Разразился скандал, сборник объявили идеологически вредным, посыпались санкции и кары. Университет опять – в который раз! – «потерял лицо» и, забыв, что он аlma mater, а не злая мачеха, вытолкал из стен своих родного сына. Гордиться бы университету профессором Свидерским, а его без всяких почестей отправили на пенсию за провинности.

Спустя десять лет, в ноябре 1994 года, Владимир Иосифович умер. Готовясь к уходу, написал завещание, где перечислял свои научные труды, именно их, как главное богатство, оставляя в наследство живущим…

И вот я приезжаю в Сестрорецк и рассказываю про эту самую «Спортивную неделю», о существовании которой даже не подозревала. А Борис, оказывается, очень хорошо ее знает: «Все, кто в городе интересуется спортом, читают ее». Я спортом на тот момент совсем не интересуюсь, но соглашаюсь принять обкомовскую «милость».

– Зачем? – возмущается Стреляный. – Надо книгой заниматься, а не газетой.

Но я – рабочая лошадь, и меня тянет в стойло. Особенно если газетное. А книга? Книга все еще кажется мне чем-то эфемерным – неужели она все-таки когда-нибудь появится?

Она бы и не появилась, если бы не Стреляный. Он, можно сказать, заставил меня ее написать.

* * *

Умру я

без этой великой,

без этой проклятой

игры.

Р. Рождественский

2 мая 1984 года я впервые в жизни пришла на футбол. Поразило все: семьдесят тысяч человек на трибунах, какая-то необыкновенная вольность во всем – в том, как кричат, как свистит ветер, какое широкое небо над зеленым полем…

В этот год «Зенит» стал чемпионом страны, а я, не пропустив ни одного «домашнего» матча, в любую погоду приезжала на стадион. Бывало даже так, что Борис оставался дома у телевизора, а я уезжала на Кировский.

Другой моей любовью стал баскетбол: «Спартак» и «Жальгирис» – великие команды. Однажды я уговорила Галю Зяблову поехать вместе со мной на турнир в Каунас. Сабонис, Куртинайтис, Хомичюс и наши во главе с Кондрашиным, и армейцы – с Гомельским. Была зима, мороз, а литовские модницы с высокими прическами ходили без шапок – тогда это поразило, а сейчас стало общим местом. Обратно возвращались через Вильнюс, билетов не было, и ленинградцев разместили в вагоне-ресторане.

– Билеты в кассе только для участников войны, – сказал кто-то.

– Мы тоже участники войны. С Гомельским, – сострил один из наших.

А в Ташкенте, куда я ездила на спартакиаду школьников, была, наоборот, несусветная жара. По этой жаре я пошла искать дом, в котором жила Ахматова. Длинная-длинная улица Жуковского, давно пересохшие арыки и почти такие же, как в Пржевальске, тополя…

Дом не сохранился, а старый базар я еще застала, это возле цирка, где проходили детские соревнования по боксу и было прохладно, не то что на улице.

Все это есть в моем рассказе «Слышно, как падают желуди». Про футбол – «Ложа прессы». А про баскетбол – рассказ «Высшая лига», нигде не опубликованный, как и «Улица Воровского», «Инга», «Конспект романа», большинство стихов, да мало ли что еще… Волнует ли это меня? Нисколько. Все в жизни случайно, и мое «писательство» в том числе. Вот чувство долга, ощущение чего-то невыполненного, кому-то, кто в этом, возможно, нуждался, недоданного – мучает всю жизнь. Особенно по ночам, проснешься и начнешь вспоминать: не сказала, не сделала, не позвонила, обидела, ничего уже не вернешь. Вот это – ужас.

Одиннадцать лет (сама себе удивляюсь!) я проработала и спортивной газете. Пятнадцать – в «Скороходовском рабочем», пять – в «Ленинградском рабочем», четыре – в «Авроре»… «Оглянешься – бог мой, давно ли?..» Лучше не оглядываться. Инерция жизни сильнее ее таинственности.

Года четыре подряд после майских праздников, числа шестого обычно, я уезжала в Хаапсалу, заставляла себя уезжать. Жила в гостинице и выполняла самой себе заданную норму: пять страниц в день. За десять дней выходило примерно два листа (печатных). После чего возвращалась к «спортивным заботам».

Встречает и дразнит

Нас осень кленовым листом.

Да здравствует праздник,

Который приходит в наш дом!

Да здравствуют книги,

Ведь с них начинается путь

И в высшие лиги,

И в жизнь – в ее дело и суть.

Пусть нас не остудят

Ветра, что качают листву.

Да здравствуют люди,

Учившие нас мастерству!

Эти стихи (если это вообще стихи) из цикла «На затычку». (Еще у меня есть стихи «Из троллейбуса», но об этом после.) Помню, как в Краснодаре, в «Комсомольце Кубани», мы с Инной делали полосу на сборе урожая, и ответственный секретарь сказал: «Вот здесь остается дырка, надо бы ее чем-нибудь заткнуть. Хорошо бы стихами». Но тех своих стихов я, конечно, не помню, а эти помню, написанные по такой же просьбе: «Магда Иосифовна, хорошо бы сюда стихи, а то – дырка».

Когда началась новая (перестроечная) жизнь, мы из маленькой четырехполосной «Спортивной недели» сделали большую (шестнадцать полос) газету «Спорт. Человек. Время» («СЧВ»). И почти все спортивные журналисты города собрались около нее. Было шумно и весело, и молодо, и свободно, и казалось, что это теперь – навсегда. Но почти сразу же начались проблемы. Финансовые. И в конце концов они всё задушили. И все разошлись – кто куда.

Одно время мы работали на двух «площадках» – на канале Грибоедова (Екатерининском) и на Фонтанке, что и нашло отражение в такой вот моей песенке:

Пока нас век не доконал

Всех до останков,

Екатерининский канал,

Река Фонтанка

Нам будут сниться по ночам,

Как знак удачи

Всем, кто газету тут начал,

А может, начал.

Здесь наша участь решена

В горячке буден,

Здесь нам профессия дана —

Другой не будет.

Другой не будет потому,

Что нету лучше!

Здесь нас встречали по уму

На всякий случай.

И если тянут, как канат

И как свиданка,

Екатерининский канал,

Река Фонтанка —

Так, значит, все с тобой окей,

Как с птицей Феникс.

И ты напишешь про хоккей,

Футбол и теннис.

И сам Кондрашин, как отец,

Тебя похвалит.

И может, выдаст, наконец,

Зарплату Валя.

Ах, «СЧВ», в любви к тебе

Признаюсь!

В твоей неласковой судьбе

Моя вина есть.

Но ты сомнения отверг —

Живешь, не помер.

И после дождичка в четверг

Выходит номер.

Мы действительно поначалу выходили по четвергам, и в рекламной листовке написали: «В четверг и больше никогда». Так назывался знаменитый фильм Эфроса.

От спортивной газеты у меня остались, во-первых, любовь к футболу (и не только), а во-вторых, замечательные ребята, с которыми я работала. Теперь это уже «солидные» люди, газетные начальники. Сережа Лопатенок – ответсек газеты «Спорт. День за днем», а литературным редактором в ней – Кирилл Легков, Костя Осипов пишет книги о боксе, Боря Ходоровский – «известный петербургский спортивный журналист», как недавно написали о нем «Известия».

Все они пришли ко мне юными, начинающими, но, в отличие от меня, прекрасно разбирались в спорте. И я не обижалась, а смеялась вместе с ними, когда они написали в спецвыпуске к моему дню рождения, что «редактор “Спортивной газеты” ничего не понимает в спорте».

Недавно Кирилл пришел к нам в Союз журналистов со своим сыном Антоном, которого мы с Мариной Скалдиной (ее мне тоже «подарила» спортивная газета) помнили едва ли не грудным. «Магда Иосифовна, определите, пожалуйста, может ли он стать журналистом, он хочет поступать на журфак…»

Ничего себе просьба. Мальчик в одиннадцатом классе, но очень похож на себя маленького. Сколько же это лет прошло! Вот так и замечаешь, как движется время и как мы движемся вместе с ним.

Высшая лига

В следующем году исполнится шестьдесят… Давным-давно, когда был мальчишкой и начинал играть, шестидесятилетние казались древними стариками, ископаемыми. Через год он станет ископаемым. Почему через год? Он уже ископаемый…

За иллюминатором – ослепительно белый плотный туман. Смотреть в иллюминатор тягостно. И тягостно думать, что – стар, стал брюзгой, испортился характер, а Полина, конечно, забыла положить синие носки, в которых только и можно выходить на игру, иначе проиграем.

В гостинице, распаковав тяжелую, длинную, как ракета, сумку, увидел: про носки Полина позабыла. «А-а, – подумал с раздражением, – все равно проиграем».

* * *

Володе Сорину снился судья. Он оглушительно свистел над ухом, и Володя проснулся. Солнце теплыми квадратами лежало на полу, в одном из квадратов босиком стоял Саша Григорьев по прозвищу Гриня и брился свистящей японской бритвой.

– Это ты свистишь, – сказал Сорин, натягивая на плечи простыню, – а мне приснилось, что судья.

Гриня засмеялся:

– Ну и сны у вас, сэр! Мне лично снятся женщины.

Когда шли на завтрак, встретили главного тренера. Он возвращался к себе в номер и был таким, как всегда, неулыбчивым, недовольным. Здесь, в тбилисской гостинице, где с самого утра солнце вламывалось в окна, было особенно неприятно видеть его угрюмую уходящую походку.

«Ну, опять», – сникнув, подумал Сорин, а Гриня сказал, усмехнувшись:

– Наверно, носки синие забыл, вот и злится.

Вечером проиграли. В последнее время проигрывали часто, чаще, чем выигрывали. Ни на кого не глядя, Юрий Михайлович ушел из зала.

– Больно смотреть на тренера, – по-русски, но с сильным акцентом сочувственно сказал женский голос сверху, когда Юрий Михайлович проходил под балконом.

Он поднял голову: свесившись, на него смотрели люди. Поймав его взгляд, улыбались. Обыкновенные люди, никто не хотел ему зла. «Больно смотреть на тренера». У женщины получилось: «трэнэра». Яркие, оживленные грузинские лица. Все радовались своей победе, но никто не хотел ему зла.

На душе вдруг полегчало, раздражение ушло. Пустой номер – выиграть в Тбилиси, кто этого не знает? Ничего страшного, что не выиграли. Он со спокойным лицом вошел в притихшую раздевалку.

– Разбор будет? – озабоченно спросил второй тренер.

– Что тут разбирать? Выкладывались прилично. Претензий ни к кому не имею, – неожиданно для всех сказал Юрий Михайлович.

Игроки зашумели, задвигались, в раздевалке сразу стало тесно. «Как в лесу», – вспомнил тренер.

Это Полина сказала, когда он в первый раз привез ее к себе на тренировку. Стоя за высокими спинами, она растерянно говорила: «Я как в лесу». Лет тридцать прошло с тех пор, не меньше. Родной знакомый лес становился вдруг чужим, враждебным, ничего не стоило заплутаться и сгинуть.

В последнее время – или это кажется? – что-то исчезло в отношениях с ребятами. Легкость исчезла. Так легко когда-то казнил и миловал. То, что умел и знал он, не умел и не знал в баскетболе никто. Это давало право казнить и миловать. Что же изменилось? Разве он перестал знать и уметь? Что-то изменилось…

По возвращении из Тбилиси Володе Сорину предстоял развод с женой. Тянулось давно, много месяцев. Было болью, стало скукой ожидания. Они прожили вместе три с половиной года, и эта ее глупая, злая, бессмысленная угроза – «вот подам на развод!» – почти осязаемо, так ему казалось, все время висела над их жизнью. При любой размолвке, обиде, ссоре (да какие ссоры? чушь собачья!) она говорила: «Подам на развод». Вначале ошеломляло: что же, выходит, ничего не дорого? Вот так сразу – развод?! Он пугался, что-то сжималось в животе и ухало вниз, как при ударе. Начинал неумело подлизываться. Потом все это стало бесить, потом – надоело.

– Что ж только грозишься? – с веселой яростью говорил он Татьяне. – Подавай, подавай на развод!

И она, наконец, это сделала. В марте, когда он уехал в Сочи на сборы. Поездки на сборы, на соревнования – все это ей не нравилось, не устраивало. «Меня не устраивает», – подлое ее выражение. А когда съездили на турнир в Японию и он привез ей кучу тряпок, – устраивало. После Японии месяца два о разводе не вспоминала. Но в нем уже все перегорело, он ничего и не ждал другого. Опять эти разговоры о деньгах, всегда не хватало денег!

– Вы с вашим Михалычем просто кретины! – говорила Татьяна. – Хоть бы заставили его премиальных добиться! Ему-то что! Его Полина – старуха, она в своей дубленке еще сто лет проходит.

Из сочинской гостиницы позвонив матери на работу, узнал, что Татьяна подала заявление в суд.

«Ты, сынок, не нервничай», – сказала мать. Разве он нервничает?

– Бабы – дерьмо – услышав о заявлении, сказал тогда Гриня. – Но вот пацан…

Вовка родился маленьким, слабым. В первые дни Сорин даже боялся подходить к нему, смотрел издали со страхом, как ловкие руки матери переворачивали, похлопывали крохотное тельце. Роды были тяжелые, Татьяна еще долго не вставала с постели, и все, что нужно, делала мать, она взяла отпуск, чтобы выходить Вовку.

– Чего он такой маленький? – спрашивал у матери Сорин, стараясь говорить шепотом, но не из-за малыша, а из-за жены, чтобы не услышала. – Разве все такие?

– Все не все, а мы лучше всех, – непонятно отвечала мать, поглощенная своим занятием.

Мальчик кряхтел в ее руках и вдруг зевнул совсем как взрослый. У Сорина защипало в носу.

– Ты тоже не сразу таким вымахал, – сказала мать. – Неси-ка ванночку.

В эти первые недели Вовкиной жизни они с матерью очень сблизились, но, когда Татьяна поправилась, мать опять уехала к себе в Дибуны, где у них с отцом был дом, в котором вырос Сорин и про который Татьяна говорила: «Не дача, не чача».

Вопрос о сыне – главный вопрос! – отнимал у Сорина силы. Вроде бы он и не нервничал – просто уходили силы. Особенно на тренировках. На игре он забывал о сыне, на тренировках – нет. И эта постоянная болезненная память отнимала силы.

– Володя! Володя! Сорин! – то и дело кричал Михалыч, как будто будил его. – Спишь на ходу! Что с тобой?

Сорин знал, что Михалыч любит его, и знал, как просто потерять эту любовь. Вот и Гриня тоже был когда-то любимцем, до того, как съездил со сборной в Штаты, а вернувшись, сказал ребятам, что там «играют так, как Михалычу не снилось». Теперь тренер почти не здоровается с ним.

– Плевал я на его любовь, – говорит Гриня. – Не любовь нужна, а капуста.

С «капустой» как раз дела обстояли неважно. Откуда возьмется «капуста», если все время проигрывать? В прошлом году – год везенья – «капуста», то есть деньги, прямо сыпалась на них. Сорин даже смог потихоньку от Татьяны дать отцу две тысячи на ремонт дома. Но Татьяна все-таки узнала об этом, от нее трудно было скрыть что-нибудь, связанное с деньгами. Должно быть, это и подтолкнуло окончательно к разводу. Ну и черт с ним!

В год везенья как отлично было в команде! Ни ссор, ни распрей. И Гриня не был таким, как сейчас.

После Тбилиси Юрий Михайлович впервые подумал: не уйти ли? И мысль эта неожиданно показалась освобождением. О господи! Да уйти – и всё. С этой каторги…

– Тебя к телефону, – позвала Полина, приоткрыв дверь.

Он тяжело встал, сунул ноги в старые разношенные кроссовки, служившие тапочками. Звонил второй тренер.

– Разбудил?

– Конечно. В такую рань.

– Ну извини, Михалыч, надо.

– Что надо-то?

– Сорин от жены ушел. Вернее, она его выставила. Поехал в Дибуны к родителям.

– Ну и что?

– Завтра суд. Может, что-нибудь, как-нибудь?..

Юрий Михайлович знал, что ребята за глаза зовут второго тренера «что-нибудь, как-нибудь».

– Может, ты с ними еще в постель ляжешь? Сами разберутся.

Юрий Михайлович повесил трубку, и опять эта мысль – «Уйти – и всё» – возникла, но легкости и освобождения уже не принесла.

– Уйдешь тут! – сказал он, входя в кухню. Полина повернулась от плиты. – Это я так, своим мыслям.

Тренировка назначена на двенадцать, но он выехал сразу после завтрака. Уже сидя за рулем и осторожно выруливая между стоящими во дворе машинами, вытащил из кармана записную книжку. Сорина Татьяна – Гипроцемент, Волховский переулок. В каких только конторах не работают люди, с ума сойти. Просидеть всю жизнь в Гипроцементе! Тут не только мужа из дома выставишь, тут на весь свет обидишься.

Как и все люди, связанные со спортом, Юрий Михайлович был убежден, что остальные земные профессии способны возбуждать только скуку.

– Тебе что, скучно стало? – спросил он Татьяну.

– При чем тут скучно? – пожала она плечами.

– Смотри, какая ты красивая и как красиво одета. Небось, это Володя тебе привез?

Он знал, как разговаривать с этими молодыми дурами, скольких уже повидал на своем веку! Татьяна была не хуже и не лучше прочих.

– Красота проходит, а твой ребенок никому, кроме отца, не нужен, – втолковывал он ей.

Татьяна смотрела в сторону, соглашаться ни с чем не хотела.

– Ты такого парня больше в жизни не встретишь, это я тебе авторитетно заявляю.

– Ну уж, – усмехнулась Татьяна.

– Ставлю тысячу баксов, через десять лет проверим. Идет?

Кончилось тем, что он усадил ее в машину («Гипроцемент подождет!») и повез на тренировку.

«Что-нибудь, как-нибудь» с красным возбужденным лицом, не обратив внимания на Татьяну, кинулся к Михалычу.

– Сорин! Голеностоп! – крикнул он. – К Петренко увезли.

Юрий Михайлович почувствовал, как что-то оборвалось и заныло в сердце.

На решающий тур в Таллин команда уехала без старшего тренера. И конечно, без Сорина. Сорину предстояла операция. Нелегкая. Петренко – прекрасный хирург, но все же не Господь Бог. Так он сам о себе сказал в ответ на вопрос Юрия Михайловича о перспективах. Сезон был проигран. Без Володи Сорина нечего и думать выиграть в Таллине у киевлян. Да никто и не позволит выиграть. По всему раскладу – не позволят.

– В сущности говоря, проиграна жизнь, а не только сезон, – сказал Юрий Михайлович второму тренеру, когда тот зашел попрощаться перед отъездом в Таллин.

Юрий Михайлович, укрытый клетчатым пледом, лежал на диване. Журнальный стол, придвинутый к дивану, был завален «Огоньками», «Московскими новостями» и еще целым ворохом журналов и газет.

– Вот, – сказал Юрий Михайлович, показывая на стол. – В какое время живем, какие проблемы решаются! А нам голеностоп Сорина весь свет застит.

«Хорошо тебе рассуждать, – подумал второй тренер. – Ты в Таллин не едешь».

– Я в грязи этой мараться не буду, запомни, – вдруг сказал Юрий Михайлович.

Второй тренер молчал.

– Не буду! – крикнул Юрий Михайлович. – Никогда этим не занимался, а под конец жизни тем более не буду!

Думать про Михалыча, что он просто валяет дурака, было сродни богохульству. Но второй тренер уже подумал это.

– Под конец жизни?! – снова крикнул Юрий Михайлович.

Вошла Полина и села на диван в ногах у мужа. Он, откинувшись на подушки, смотрел с ненавистью.

– Ты слышала?

– Да. Успокойся. Тебя это не касается. У тебя сердце, ты никуда не поедешь.

Второго тренера звали Игорь. В кармане у него лежал конверт, который только что в передней, когда он снимал плащ, передала ему Полина. Ни слова не говоря, молча протянула конверт, и он так же молча взял его. Теперь, вертя в пальцах хрустальную рюмку с коньяком, думал: «Неужели Михалыч знает про конверт и валяет дурака?»

– Ты куртку теплую с собой бери, знаешь, как в Таллине? Солнце ослепительное, а ветер ледяной, – говорил Юрий Михайлович, протягивая Игорю руку и не вставая с дивана.

В конверте лежало две тысячи. Игорь пересчитал купюры, остановив машину в короткой улочке между Летним садом и Институтом культуры. Теперь до необходимой суммы – десять тысяч – недоставало пятисот долларов. Их должен был дать Сорин, но Сорин в больнице, а от Татьяны денег не получишь, это ясно.

Поезд на Таллин уходил вечером. Команда еще днем уехала на автобусе, но он не мог успеть с ними из-за этих проклятых денег. Надо десять тысяч, больше можно, меньше нельзя. Так сказали верные люди. Уж они-то знают, сколько стоит место под солнцем. Под солнцем высшей лиги. Уж они-то знают.

«Мараться не буду, ишь ты! – вспомнил Игорь. – А ведь я почти ничего не сказал ему, только намекнул, мол, что-нибудь, как-нибудь… Все хотят остаться чистенькими, но все хотят остаться в высшей лиге».

Вдруг поразила мысль, что Михалыч, возможно, ничего уже не хочет! Должно быть, это и есть старость, когда ничего не хочешь?

А Полина – умница. И конечно, она ничего не сказала ему про конверт. Не стал бы Михалыч притворяться. Умница Полина, сама спросила, когда он позвонил: «Баксы нужны? Сколько?»

Первым, кого увидел Игорь, подъезжая к зданию Медицинской академии, был сынишка Сорина Вовка. Он важно шагал рядом с какой-то женщиной (вероятно, мать Сорина), прижимая к себе розового плюшевого зайца.

– Извините, – сказал Игорь, догоняя их во дворе больницы.

– Дядя Игорь! – обрадовался Вовка и протянул ему зайца.

– Я Володин тренер, – обратился Игорь к женщине, машинально взяв зайца.

– Юрий Михайлович?

– Нет, я второй тренер. Меня зовут Игорь Константинович. Не знаете, Татьяна здесь?

– Не знаю, – сказала женщина сухо.

Татьяна была здесь, сидела у постели Сорина и что-то мешала в стакане, тихонько звякая ложечкой. Сорин спал.

– Откуда у тебя Вовкин заяц? – удивленно спросила она, выходя к Игорю из палаты.

– Вовка там, внизу, с бабушкой. Слушай, нужно пятьсот долларов, а? – сказал Игорь.

И Татьяна неожиданно кивнула, соглашаясь.

Команду разместили в «Олимпии». Ее мрачный серый прямоугольник торчал над городом, как шиш. На четырнадцатом этаже в буфете ребята пили чай с булочками. Перед каждым лежала гора булочек.

– Ну, – спросил тренер, оглядев всех разом. – Какие потери в личном составе?

– Потерь нет, – ответил за всех Гриня.

– Михалыч передавал привет. И Володя Сорин, – весело соврал тренер.

Ребята хмуро жевали булочки. Разговоры были лишними. Деньги они отдали тренеру, а силы отдадут игре, все силы, сколько у кого есть, хоть знают, что не всё в игре решают силы. И тренер знает, что они это знают. О чем же говорить?

И был прессинг по всей площадке, и три фола Грине за первые семь минут, и штрафные броски… В какой-то момент показалось, что верные люди что-то напутали: разве так выручают своих? Но в конце концов все сошлось, как на картинке, а радости никто не испытал. Какая радость от такой работы?

Весь обратный путь в автобусе ребята спали, привалившись друг к другу, высоко подняв острые колени.

Тренер не спал. Он сидел рядом с шофером и смотрел на дорогу, бегущую под колеса.

– Ну что, Игорь, доволен? – спросил шофер.

– Ты о чем?

– О высшей лиге, о чем же еще? – засмеялся шофер.

– Кой черт, высшая лига! – пробормотал Игорь.

«Спортивная газета» – как вставная новелла в жизнь, последнее применение «энергии заблуждения».

Нет, пожалуй, не последнее: все еще раз встрепенулось в душе, когда мою Марину взяли в «Общую газету». Читая и обсуждая с ней ее статьи, я словно вновь ощутила азарт работы. Но это уже был «прощальный привет». Просто очень хотелось, чтобы она заблистала, осененная редакторским гением Егора Яковлева. И ни в коем случае не ударила бы в грязь лицом. Она и не ударила. Вот профессия – «ударила». И всё мельчает, мельчает, продолжает мельчать.

* * *

Родные венгерские липы

Шумят над его головой.

К. Симонов

Могучая столетняя липа посреди школьного двора. И еще Будапештский вокзал. Я сразу представила себе, как он мальчишкой смотрел на эту липу из окна своего класса или пробегая мимо нее. А вокзал – последнее, что он видел в Будапеште. Поезд отходил от перрона в неведомое, а вокзал отплывал и отплывал назад…

«На всех вокзалах мира одинаково пахнет горьким дымом». Начиная свою повесть об отце этой фразой, я совсем не думала о Будапештском вокзале и уж тем более о том, что когда-нибудь ступлю на его перрон.

После смерти Сталина началась всеобщая реабилитация, но, когда мама подала прошение о реабилитации мужа, ей отказали. Я ходила вместе с ней на Кировскую в военную прокуратуру. По-моему, она помещалась в доме Корбюзье, или я что-то путаю?

Помню мамину растерянность и мелькнувшую у меня мысль: ничего не изменилось, надо, как и раньше, все скрывать.

Все скрывать было полной глупостью: что можно скрыть от КГБ? Меня дважды не пустили за границу (в Югославию и Румынию), когда я работала в «Ленинградском рабочем». Бедный Мотя Фролов (Матвей Львович, один из создателей нашего Союза журналистов), не знал, как мне объяснить, что я, уже вроде бы включенная в состав делегации, не еду. Но странно не это, не то, что не еду, а то, что они вообще допустили меня к руководству областной газетой.

Я ни разу в многочисленных анкетах не написала про отца: репрессирован. (Какое, в самом деле, страшное, колючее слово!) А вот Илонка, поступая в институт, по настоянию тети Лизы написала. И Лена Брускова, как я позже от нее узнала, написала. И их (удивительное дело!) приняли. Но зато потом Илонку заслали по распределению в Сталинабад (Душанбе), хотя институт назывался «городской педагогический», и все (благонадежные) оставались работать в Москве.

Почему нашего отца не реабилитировали сразу? Еще одна из кагэбэшных загадок. Уже при Горбачеве мы снова написали в прокуратуру, но не в военную на этот раз, а в главную, что на Пушкинской (по новому-старому – Дмитровке). Сидели в коридоре втроем (Илонка, Наталья Вернандер и я) и видели, как мимо нас в кабинет пронесли «Дело». Какой ужас, если вдуматься: человека замучили, его жену, детей заставили десятилетиями сознавать себя изгоями, маяться, чего-то бояться из-за этой мертвой молчаливой канцелярской папки с завязками из тесемочек.

В 1924 году, 27 ноября, отец приехал в Москву. В эмиграцию. Ни слова по-русски. Чужой язык, чужой город. Ему двадцать три года, за плечами опыт подполья, побегов из тюрем. Опыт борьбы за «всеобщее счастье», которое уже обернулось и еще обернется несчастьем, кровью, горем тысяч и тысяч…

Сказано: революция пожирает своих детей. Но и чужих, и разных – она пожирает всех! Я думаю, как он мучился, прозрев! Сознавая и себя причастным ко всему, что произошло потом. К собственной гибели, в конце концов.

Трубниковский переулок (опять я о нем!) – начало всех начал не только потому, что сюда меня принесли из роддома (того, что в Денежном переулке, налево от Арбата, около Смоленской). А потому, что здесь, в Трубниковском, 19, помещался Наркомнац, где работала мама и куда однажды пришел отец… К этому времени он уже окончил Институт красной профессуры (был такой), стал журналистом. Там же, в Трубниковском, у мамы была комната, многие сотрудники Наркомата национальностей (наркомом в те годы был Сталин) получали жилье в этом удивительном доме. Под домом – знаменитые голицынские винные подвалы, поэтому во дворе всегда пахло вином. И здесь началась общая жизнь моих родителей, и наша с сестрой жизнь.

Под гулкую арку ворот

Вхожу, как в прошедшее время.

Здесь снова я с теми, я с теми,

Кто больше нигде не живет…

Это был по-настоящему интернациональный дом. Можно лишь вообразить себе, сколько воронков понадобилось в 37-м, чтобы вывезти куда следует его обитателей!

В 1988-м мы, наконец, дождались реабилитации. Утром позвонила Марина и говорит: «Слушай!» И читает взволнованно эти самые непредставимые слова. И я испытываю счастье. Вместо ненависти к государству, признавшему этой казенной бумагой свою «ошибочку», вместо ненависти я испытываю счастье. Идя на работу, ловлю себя на том, что мне хочется бежать! Вприпрыжку, как в детстве, и что-то ликует во мне.

Широк человек, говорил Достоевский. Широк, думаю я, наивен и глуп. Ведь к этому времени я уже написала повесть «Этого достаточно», в которой моя героиня Елена Николаевна, получив такую же бумагу о реабилитации мужа, думает: «Господи, какой день! Можно плакать, можно биться головой о чугунную решетку на Чистопрудном бульваре, но ничего нельзя изменить, вернуть. Все исчезло, превратилось в пепел, и вместо горсти пепла эта бумага в руках!»

Какое уж тут – бежать вприпрыжку… Но, кажется, я не совсем права: через несколько строк в той повести – фраза: «Ликование уже померкло в ней». Значит, было и ликование? Как не доверять тому, что вывела рука!

А с публикацией этой повести целая история. В «Советском писателе» потребовали разрешения от самого ЦК. Не ища никаких окольных путей (как тогда с Высоцким), решили идти официально, напролом. На семейном (в смысле дружеском, что, собственно, одно и то же) совете договорились о письме к Яковлеву. Александр Николаевич Яковлев – секретарь ЦК по идеологии. Письмо к нему (от моего имени) сочинила Инна (оно и сейчас у меня, черновик, написанный ее рукой): «…Один из героев повести – венгерский политэмигрант, приехавший в Россию в 1924 году… Фигура эта вымышленная, хотя в основе повести лежат реальные судьбы людей…»

Рукопись моей повести и это письмо Наталья отнесла в приемную ЦК на Старую площадь. Просто передала в окошечко, и всё. Я сильно сомневалась, что из этого что-нибудь получится. И вдруг – депеша из Союза писателей СССР.

Надо сказать, что, пускаясь вместе со Стреляным в авантюру издания книги, мы пошли на обман. Мне, живущей в Ленинграде, нельзя было издаваться в московском «Совписе», а только в его ленинградском филиале. Но в Ленинграде меня с моей одиозной биографией «ни в жисть» бы не издали. И главное – здесь не было Стреляного.

Мы договорились с ним скрыть факт моей ленинградской прописки, и в договоре я, ужасно боясь разоблачения, указала адрес Натальи как свой. На ее адрес и поступило высочайшее разрешение: «В связи с Вашим обращением в ЦК КПСС по поводу повести “Этого достаточно”, сообщаю Вам, что издательство “Советский писатель” вторично рассмотрело рукопись и пришло к выводу, что повесть может быть опубликована… С уважением, секретарь Правления СП СССР Ю. Грибов. 18 декабря 1987 г.».

А в 89-м нас с сестрой пригласили в Венгрию в связи с отмечавшейся там датой: в марте исполнялось семьдесят лет той самой Венгерской революции, в которой участвовал восемнадцатилетний Йожеф Грейнер. В его родном городе Заласентгроте нас принимали на высшем партийном уровне: отдельный особняк, горничная, повар, поездки, встречи…

К этому времени я уже вышла из партии, у нас уже все бурлило и перетряхивалось.

– Скоро и до вас дойдет, – сказала я нашему гостеприимному хозяину, первому секретарю горкома. – Особняк-то отберут.

– Наверное, – засмеялся он.

Летом того же года вышла моя книга «Моченые яблоки». Название придумал Стреляный по названию одного из рассказов.

* * *

Разбросанным в пыли по магазинам

(Где их никто не брал и не берет!)…

М. Цветаева

Продолжение этой строфы («Моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черед») – не про меня. Но разве для славы берут в руки перо? Нет, конечно. Что-то просится из души наружу – вот и всё. Более всего это относится к стихам. С прозой – сложнее. Проза – это уже работа, и хочется, чтобы ее заметили, оценили.

На излете старого (советского) времени «Моченые яблоки» вышли в свет еще советским тиражом – тридцать тысяч. По нынешним временам цифра (если это не детектив и не «клубничка») немыслимая. На гонорар от «Моченых яблок» (10 тысяч рублей) мы купили свою очередную машину.

Ровно через десять лет, в 1999-м, вышла моя вторая книга («Как жаль, что так поздно, Париж!»), за издание которой моя племянница Марина заплатила тысячу долларов. А набрала ее на компьютере и сверстала Марина Скалдина, обложку и заставки придумала и сделала Нина Лебедева. Тысячу раз прав Володин, сказавший: «…среди каких прекрасных людей жила ты!»

Книга эта была затеяна ради «Московского романа», восемнадцать лет пролежавшего в одном из ящиков бюро. История его появления в нашем доме примечательна. Когда меня выгнали из «Авроры» и я решила, что буду писать роман (!), то поняла, что писать мне его не на чем. В доме только один письменный стол – стол Бориса. А так как у нас преимущественно старинная мебель, мы с Леной Швецовой отправились в излюбленный нами антикварный магазин на Наличной, где когда-то, переезжая с Васильевского на Петроградскую, купили с Борисом за три (!) рубля зеркало в ореховой раме, а за шестьдесят – тот самый палисандровый стол, за которым он работает. Теперь в такие магазины и не сунешься, а тогда мы с Ленкой приглядели бюро красного дерева, на которое денег, правда, не хватало. Недостающую сумму одолжил Саша Житинский. Он же был и первым – профессиональным – читателем «Московского романа».

Помню, как я позвонила ему, едва поставив точку, перепечатывая рукопись, и он тотчас же за ней пришел (он жил тогда неподалеку). Я взмолилась: «Позвони мне сразу, пусть даже ночью». Он и позвонил той же ночью, часа в два: «У тебя совсем нет пустых мест, – сказал он. – Каждая фраза двигает действие…»

И именно это мое сочинение, с которого и начались наши переговоры со Стреляным, в первую книгу не попало. Из-за Иры Ковалевой. До сих пор не пойму, чего она тогда испугалась. Уйдя из издательства в «Новый мир», Стреляный передал меня Ковалевой. Это уже при ней мы писали письмо Яковлеву в ЦК и при ней «Московский роман» был изъят из книги.

– Как?! – рассердился Стреляный. – Не берет роман? Вот курва!

Но это все же не помешало мне потом подружиться с ней, близко к сердцу приняв ее нелегкую судьбу: любовь к Алесю Адамовичу и его гибель, навсегда ранившую ее.

Иногда меня мучила мысль о романе: лежит себе в ящике и, видно, навсегда останется там лежать. Да и рассказы. Три рассказа («Ты за весенним дымом», «Мигрант» и «Прогулка в Сокольники») три года пролежали в «Неве», «Мигранта» там вообще потеряли, опять же, если бы не моя Марина, попросившая Самуила Лурье обратить на них в конце концов внимание, так и провалялись бы «в пыли».

И вдруг – новые времена! Плати деньги – и издавай что хочешь. «Продвинутые» писатели за свои деньги, разумеется, не издаются, но я-то не «продвинутая».

Вдвоем с Наташей Андриковой едем в издательство Академии наук договариваться. С Наташей, Ниной Лебедевой и Мариной Скалдиной мы вместе с тех пор, как делали спортивную газету. Столько всего случилось за эти годы! Марине было семнадцать лет, она пришла к нам машинисткой. Сейчас ей тридцать, она давно окончила факультет журналистики, учится в аспирантуре и вспоминает иногда, как я, когда ее привели ко мне, первым делом спросила: «Читала ли ты, детка, “Войну и мир”?»

Книгу надо же как-то назвать – но как? Сначала я хотела так: «Годы и города». Но если «города», надо бы и про Париж что-нибудь написать?

Думаю об этом у себя на кухне, проворачивая через мясорубку мясо для котлет, и тут является эта строчка: «Как жаль, что так поздно, Париж!» И я вдруг понимаю, что это и есть – название. И тут же, не отходя, так сказать, от котлет, лихорадочно соображаю остальное (стихи – это всегда лихорадка): «Ушла суетливая юность / Где ветреность, солнечность, лунность…»

Поздно – вот ключевое слово. Как жаль, что все так поздно – Париж в том числе. И свобода, которой мы успели хлебнуть. Но ведь, хоть и поздно, – успели. Многие просто не дожили до этого.

* * *

…как будто жизнь качнется вправо,

качнувшись влево.

И. Бродский

Как коротка жизнь и в то же время какая длинная! История жизни – это еще и история прочитанных книг, определивших нечто большее, чем пристрастие и вкусы. Вероятно, мировоззрение. Помню, как в Пржевальске читала Кнута Гамсуна, лежа на траве в саду. А оказалось, что это не трава, а хозяйский лук, только что взошедший. Скандал! А в это время хозяйская корова сжевала пояс от моего платья, которое, выстирав, повесила сушить. Даже помню, что оно было синее с красными огонечками (вишенками). Хозяйка плакала над луком, а я над платьем.

Еще помню, как читала «Сагу о Форсайтах» на крылечке в Завидове. Тот самый последний дом на последней поселковой улице. Его и сейчас вижу из окна вагона, перед тем как поезд Петербург – Москва ныряет в лес. Перед домом – лужайка, а за ней – лес.

…Сижу на крылечке и читаю, читаю и вижу, как Клава Артюхова выходит из леса с козами. Ведет их домой, сытых, медлительных, через железную дорогу. Клавка в полушубке, а ноги босые, хоть трава уже холодная, сентябрьская, мокрая.

Моя закадычная подруга Клава! Она потом вышла замуж за Бориса Игнатьева, он учился двумя классами младше, и я была пионервожатой в их отряде.

Чудный был человек, и так безвременно и нелепо умер непонятно от чего в редкинской больнице. Узнав об этом, я поехала к Клаве. Она теперь живет на ТОСе, бывшей торфяной опытной станции. Там в школе все эти годы она учительствовала.

В 1989 году исполнилось пятьдесят лет, как мы окончили завидовскую школу, и я позвонила Клаве: «Давайте встречаться, собирай всех, а мы с Владькой приедем». Владик Брагинский и Аркаша Петров – двое мальчишек из нашего класса. Остальные – девчонки. Брагинский, как и я, живет в Петербурге. Назначили день встречи – 12 июня – и мы поехали. Сначала до Твери, оттуда электричкой в Завидово. Первое ошеломление: никого не узнаю. Только Завидово не изменилось: все те же серые избы и наша уже полуразвалившаяся школа – низ каменный, а второй этаж деревянный. Убогость! Но зато как мы рады друг другу, как удивляемся, что не встречались целых полвека.

Не люблю я Завидова – ссыльное место не только для тети Лизы, но и для меня. Может, поэтому я многое из того, что вспоминали девчонки, не помню.

– А как ты всех нас сговорила отправиться в лунную ночь в лес на лыжах? Неужели не помнишь?

– Не помню.

– А это было так красиво…

Помню обледенелый колодец, на который ходила со страхом, боясь поскользнуться и упасть в него.

Снег от заката розовый,

Дым из печных труб.

Обледенел от морозов

Старый колодезный сруб.

Вот уже снег стал синим,

Звезды глядят с вышины.

В каждой иголке инея

Отражается свет луны…

Тетя Лиза купила мне белые валенки и белый пуховый платок. Это был завидовский писк моды, и это тоже все запомнили. Всегда мне хотелось сдружить всех, с кем судьба сводила на работе или вот в школе.

Так же, как к Клаве после смерти Бори Игнатьева, я когда-то в начале 60-х сорвалась в Москву к своей университетской подруге Юле Хорицкой, узнав, что от нее ушел Моев. Помню, как пришла к ней в редакцию (в «Советскую Россию») и мы несколько часов проговорили и проплакали с ней, и она, не присев, все ходила и ходила по кабинету. Ходила и рассказывала, и сказала, что хотела умереть, если бы не Санька (сын). Ему было тогда шесть лет.

– Представляешь, – говорила Юлька, – Виталька уходит, а я смотрю ему вслед: на нем рубашка, которую я подарила, куртка, которую мы вместе выбирали, – и вот он уходит, как чужой.

Ее отчаянье было безмерным и все-таки не таким оглушительно-окончательным, как у Инны, когда погиб Ким. Ничего – бога ради! – не сравниваю. Просто беру на себя хоть часть той боли, которая сражает моих подруг.

Мне позвонила вечером 4 октября 1990 года Лена Брускова: «У Инны страшное несчастье. Ким попал в аварию». На другой день вечером я уже звонила в ее дверь. Как войти в дом горя? Мне открывает Лина с застывшим лицом, тут же Таня Чернова и – Инна, неожиданно маленькая, будто ее прибило к земле. Я сразу начинаю что-то говорить, молчать нельзя, и я это инстинктивно понимаю. Молчание в таком горе означает (по слову Герцена) «поднятую плотину, в которую утекает жизнь». Еще в поезде, едучи сюда, я подумала, что для Кима смерть была наилегчайшим выходом из того ужаса жизни с непоправимо больным сыном. Ким не мог этого вынести. Инна вытерпит, а Ким не мог.

Десять дней днем и ночью я пыталась ее врачевать, но все мои усилия и слова были бессмысленны перед тяжестью СЛУЧИВШЕГОСЯ. Надежда только на жизнь, которая заставит очнуться. Так оно и получилось. Надо было жить, работать, надо было терпеть. Тогда я это еще и еще раз отчетливо поняла: жить – значит терпеть. Не на праздник мы явились в этот мир. Сколько разочарований, потерь и горя подстерегает каждого. Никто не в силах помочь и надо терпеть.

* * *

От финских хладных скал…

А. Пушкин

Яппиля – еще одна радость жизни и одно из лучших мест на Карельском перешейке. Всю жизнь летом мы живем на Карельском, в той самой южной Финляндии, отнятой у финнов, снимаем сарайчики, потом живем на казенных обкомовских дачах и снова в сарайчиках.

В тот год, когда меня выгнали из «Ленинградского рабочего» и, соответственно, с дачи в Репине, надо было куда-то перевозить дачные вещи, и мы сняли сарайчик на озере Красавица. Это было последнее лето нашего Васи – удивительного кота, который по звуку мотора узнавал, что едет Борис, и выскакивал встречать его. Он прожил с нами десять лет, с 68-го по 78-й. В день смерти Елены Ивановны, в январе 1973-го, часа за два до того, как это случилось, он на моих глазах стал покрываться какими-то розовыми волдырями.

«Что такое с Васькой?» – успела я сказать своей свекрови. А через несколько минут ее не стало…

Мы были с ней вдвоем, я кормила ее обедом, она мне рассказывала про какую-то знакомую (Уралову) и вдруг сказала: «Ты знаешь, я устала жить…»

Возвращаюсь в Яппиля. Удивительно повезло, что удалось заполучить это место. Редкое по красоте. Сколько пришлось «хлопотать» – ездить, бегать, договариваться. Но красота стоит мессы. И сил, и нервов. Зато теперь – мы здесь. И Марина, и Илона, и Андриковы, и Хавкины… И почти аборигены этих мест Семикозовы: Надежда Дмитриевна, ее дочери Галя и Вера, их дети Даша и Петя. Даша (не без моего влияния) пошла учиться на журфак и сейчас уже на четвертом курсе. Всегда здесь и наши коты Кеша с Лизой. Кеша почти такой же умный, как Васька, а Лиза – так же, как и Кеша, попавшая к нам «с лестницы» – ведет себя, однако, как принцесса – независимо и с большим разбором.

Яппиля – особое место. Мы встречаемся здесь, когда наступает лето, как близкие родственники, про которых известно всё – кто женился, кто развелся, кто болеет, кто уехал… За эти годы умерли собаки, непременные члены нашей общей семьи – Люк, Жучка, Люша. У Андриковых и Хавкиных родились внуки. Маленькая Алина, увидев ежика, сказала: «Боюсь». Ежики, белки, зайцы и даже рыжая лиса – это все Яппиля.

И вот что еще удивительно и странно: очень давно, едучи как-то к Марине (они еще жили на Тверской, а не на Таврической), я, по обыкновению, от скуки, придумала:

Сколько горечи, сколько горя!

Обнимает меня этот город,

Утешает и плачет со мной,

Обещает, что будет весна,

Что засыплет зеленою хвоей

Териоки, Куоккалу, Яппиля…

Что ж я вою, о Господи, вою?

Разве это не я была?

Я – была.

Почему в эти «Стихи из троллейбуса» (правда, это был автобус номер 46) попало Яппиля? Я никогда там не была, и само название случайно запало в память. А вот поди ж ты! Знак судьбы.

Яппиля – это озеро, сосны, и наши дачные посиделки на верандах, тропинка через поляну, по которой мы и наши звери ходим друг к другу.

Глаза дождя

Дождь идет и идет, заглядывает в окна, стучит по крыше, словно хочет войти. Ты кто? Я – дождь. Ты кто? Я – дождь. Что ему надо? Может быть, он ищет кого-то? Раньше здесь был финский хутор. И много вишен. Когда пришли русские, вишневые деревья засохли. Не сразу – постепенно. Многие деревья просто вырубили, а деревню назвали Вишневкой. Только станция сохранила свое исконное имя – Яппиля.

От Яппиля до хутора чуть больше трех километров. У финнов место называлось Юлякюля – Верхняя деревня. От Верхней деревни осталось два дома и несколько фундаментов, один, самый большой, видимо, для главного дома. Около него росли (и сейчас растут) гигантская ель-шатер и три высоких ясеня. Их было четыре, один упал, мы еще застали его ствол, уже сгнивший наполовину.

Каждое лето в Юлякюля приезжают финны плакать у заросших травой фундаментов.

Три года назад мы увидели их впервые. Дождь все так же заглядывал в окна, стучался в еще недостроенный дом. Ты кто? Я дождь. Ты кто? Я дождь. И вдруг на поляне, затянутой сизым дождем, расцвели оранжевые, зеленые, голубые куртки. Финнов было человек десять, пожилых, молодых… «Суоми, суоми», – говорили они. Sprechen sie deutsch? Качают головами. Английский? Нет. Только суоми. Выходит, объясниться невозможно, и тогда один, может быть, самый старший из всех достал бумагу и протянул нам. «Я родился здесь, – было написано по-русски, – в 1932 году…»

Хорошо помню, как в Эстонии, куда мы когда-то часто ездили, я не раз испытывала эти чувства: стыд и жалость. Стыд от своей принадлежности к «оккупантам», жалость к тем, кого заставили принять такой порядок вещей. «Что поделаешь, так карта легла», – сказал однажды мой приятель. Да, так карта легла – географическая карта, на которой Териоки превратились в Зеленогорск, Куоккала – в Репино, а Юлякюля – в Вишневку. Это было первое сознательное действие новых властей – переименовать всё, чтобы, как говорится, ни духа, ни буквы… И вообще всё – под корень, вишневые деревья в том числе.

Можно только вообразить себе, как выглядел бы сейчас Карельский перешеек, останься он у своих хозяев – финнов. Это очень наглядно в городе по имени Приморск, который раньше назывался Койвисто. От финнов там остался великолепный собор из красноватого гранита, северный модерн в старинном парке (койву – по-фински береза), обращенном к морю. От русских (советских) – неухоженные дома в стиле барака, разбитые дороги, кучи мусора… Почему мы живем среди мусора, как на гигантской всеобщей свалке, и называем это жизнью?!

«Я родился здесь в 1932 году…» Этим летом они приехали опять. На главном фундаменте уже стоял дом, финны ходили вокруг него, осматривали, одобрительно улыбались, видно было, что дом им нравится.

А мы смогли бы так? Так доброжелательно и приветливо разглядывать чужой дом на своем родном фундаменте? И просить у хозяйки, Марины, разрешения сфотографироваться с ней у этого дома, и дарить ей презенты, и улыбаться, улыбаться, восполняя тем самым невозможность поговорить? Хотя о чем говорить? Все ясно без слов. И – печально.

Для финнов Карельский перешеек – юг. Теперь – чужой юг, который пахнет дымом от шашлыков. Вдоль Приморского шоссе – десятки шашлычных заведений, как будто едешь в Тбилиси, а не в Петербург. Недавний «хозяин» перешейка Козырицкий, сбежавший, по слухам, с большими деньгами на Запад, первым начал хищническое разбазаривание здешней земли. Приметой времени (кроме шашлычных) стали уродливые кирпичные «замки» новых русских. К сожалению, и Анатолий Собчак оставил здесь память о себе в виде внушительного строения все той же кирпичной кладки.

Следа не осталось от жизни, что шла тут когда-то. Сейчас не о финнах говорю – о тех петербургских дачниках, живших кто в Териоках, кто в Куоккале, кто в Оллила. Сохранились от той поры лишь репинские Пенаты, да и те так задавлены нынче со всех сторон «шашлыком» и «кирпичом», что их поневоле становился жаль. А старинные причудливые деревянные дачи частью сгорели, частью сделались коммунальными «вороньими слободками» при поразительном нашем умении превращать жизнь – в не-жизнь. Меня, признаться, уже давно не тянет в эти места, в их суету и многолюдство. Вот Юлякюля – другое дело, дай нам Бог не испортить это место, понять, принять, сохранить.

Удастся ли, вот вопрос. Десятилетиями никто не воспитывал в обществе эстетического отношения к природе – только потребительское. И лозунги-то были самые варварские: «Нельзя ждать милостей от природы, взять их у нее – наша задача». Вот и «взяли», примеров тому предостаточно. Да и так, на бытовом уровне редко когда услышишь: «Мы были в лесу, там как красиво!» Гораздо чаще: «Были в лесу, грибов – тьма!»

…Иду на озеро и то и дело останавливаюсь, чтобы поднять очередной окурок, даже перчатки специально беру с собой и полиэтиленовый мешок. Надо мной смеются, но я помню, как здесь было прекрасно, пока нас не было, и всякий окурок ощущаю как оскорбление этих мест. Нет ничего проще, чем превратить красоту в нужник. При наших-то привычках! Почти все петербургские подъезды таковы.

«Растут ли на Карельском перешейке карельские березы?» – спросили меня московские знакомые. Нет, здесь растут обыкновенные березы, а те, особые, ценных пород, вряд ли кто и видел. Помню в стихах Платона Набокова такие строчки: «Какие, к черту, тут карельские березы? К одной я финна пригвоздил штыком!» Шестьдесят лет назад над перешейком гремела война, которую другой поэт – Александр Твардовский – назвал «незнаменитой», чтобы не сказать – позорной. Так было, и ничего уже нельзя изменить. Ничего, кроме нашего отношения к этой, так драматически доставшейся нам красоте финского юга. Вот что надо менять непременно! И властям, и каждому из нас.

…Когда сияет солнце, и потом на закате, и когда стелется по траве вечерний туман, а ночью все небо в алмазах – так крупны и ярки августовские звезды… Тогда как-то забываешь, что дороги к нам плохи, и электричества нет, и на станции – ни платформы, ни даже вывески, и воды в колодце порой не хватает на всех, и лето было дождливым…

И понимаешь финнов, что приезжают сюда из своей чистенькой благополучной страны тосковать у старых камней. Видно, недаром здешний дождь все смотрит в окна, все ждет кого-то…

Умер кот Кеша. Дом словно осиротел. Бедная кошка Лизка вся в тоске и недоумении: куда дели Кешу? Даже есть перестала. Он заболел сразу после дачи, и ясно было, что лечение не поможет, но лечили, лечили, кололи, возили на рентген. Как он кричал по ночам, жаловался… И 25 октября его не стало.

«Жизнь – череда потерь», – написала я когда-то в «Московском романе». Подумать только, это было двадцать три года назад! Как сейчас вижу эту комнату на улице Линда и себя перед окном, выходящим на залив. Белые лебеди на синей воде. И как плачу над фразой: «Жизнь – череда потерь», и как смеюсь над «Ложей прессы».

Ах, Хаапсалу, край вдохновения! Нигде больше я такого не испытывала.

* * *

Париж! Я любил вас когда-то.

П. Антокольский

…И один прохожу я по улице Ренн

На пустынный бульвар Монпарнас.

Н. Тихонов

Мы едем в Париж! Я снова увижу улицу Ренн, бульвар Монпарнас, Клозери де Лила, Монмартр… 21 декабря Марине исполнится 50 лет. В цифру эту поверить невозможно, но тем не менее это так. И они с Володей решили праздновать этот день в Париже.

Удивительно, что Марине – пятьдесят. Разумеется, глядя на нее, оживленную, эффектную, всегда в облаке успеха женского и профессионального, никаких этих лет не дашь. Но – коварство цифр! Ах, господи, да наплевать и забыть, пока все, кто нас любит, живы, в том числе и те, кто помнит тебя маленькой. Это – мы, мы так много про нее помним. Как слово «говорить» она произносила «головить», как однажды сказала бабушке: «Отдохну от твоих побений» (это Наталья помнит), как просила: «Боренька, возьми меня на ручки, у меня коленки сгибаются», а когда он, больную, в горчичной обертке носил ее по квартире, кричала: «Жжет, жжет!» – «Ну потерпи еще. Как жжет?» – «Как мышка», – признавалась она. А уже через несколько минут: «Теперь – как небо! Как небо!»

Всегда было в ней это образное мышление, неожиданно острый взгляд на мир. «Как в царстве!» – воскликнула она, когда Борис однажды привез ее на саночках на заснеженную, действительно необычайно красивую Менделеевскую линию.

В этот раз в Париже я окончательно уверилась в том, что – не турист. Тот самый «джентльменский набор» (подняться на Эйфелеву башню, например, или обязательно побывать в Версале) меня совершенно не занимает.

Зато как замечательно пройтись утром по улице Кардинала Лемуана от площади Контрэскарп до острова Сен-Луи. Тем самым путем, каким шел, испытывая отчаяние от невозможности любви, Джейк Барнс.

Не глядя на вывеску, мы зашли с Мариной в какой-то бар, а оказалось, он называется «Дерби». Нечаянный привет от Хемингуэя. В «Празднике» он вспоминает, как мечтал разбогатеть, ставя последние франки на ту или иную лошадь. Может быть, как раз здесь? Нет, не здесь – на ипподроме, но эти люди, сосредоточенно и азартно заполняющие какие-то листки с цифрами, тотализатор – рука судьбы, бармен за стойкой, завсегдатаи, не снимающие шляп… Жизнь продолжается, в ней сменяют друг друга лишь персонажи – вот и вся печаль.

Теперь Париж стал мне окончательно понятен и близок. Исчезла дымка таинственности, зато возникло чувство родственности, особенно на Левом берегу.

Этот город, как старый знакомый,

С кем когда-то мы были на «ты»,

И, увидевшись снова, легко мы

В нем отыщем родные черты.

В Люксембургском саду, пламенея,

Та же клумба не отцвела…

И мы смотрим на маршала Нея

Из окна Клозери де Лила.

В «Клозери» мы пошли с Мариной в последний парижский вечер. «Сбылась мечта идиота», – сказала я, садясь за столик, на котором оказалась привинчена медная табличка с именем Арагона. Рядом – стол Сартра. «А Хемингуэй?» – спросили мы официанта, и он показал на стойку бара. Я не поленилась подойти и посмотреть. Можно подумать, что он именно за стойкой писал «Фиесту»! Что поделаешь, никто не принадлежит себе, становясь брендом, вывеской, приманкой. Так и тут. А за углом, на улице Нотр-Дам-де-Шан, где он жил над лесопилкой, дома этого уже нет. Это мы обнаружили, когда ходили здесь с Илонкой девять лет назад.

В этот раз мы жили на бульваре Сен-Мишель. Из окон гигантской гостиной можно было увидеть «Клозери», маршала Нея, Люксембургский сад…

А вдали – сверкающая, как новогодняя елка, Эйфелева башня и ее лазерный луч, скользящий по парижскому небу.

Тогда еще никто не знал, что очень скоро привычный круг разомкнется и жизнь даст крен совсем в другую сторону: через год с небольшим Марина окончательно уедет в Москву, уйдет от мужа, начнет совсем иначе дышать и жить, станет счастливой по-новому, по-иному, и это немедленно отразится на ее работе. Ибо сказано: стиль – это человек. Когда человек меняется (имею в виду человека пишущего), меняется и стиль, само содержание Слова. Только и слышу теперь со всех сторон: как замечательно пишет Марина. Это – душа, испившая то самое «счастливое питье», о котором пел Окуджава. Не расплескать бы – вот в чем фокус…

Колют ресницы. В груди прикипела слеза.

Чую без страху, что будет и будет гроза.

Кто-то чудной меня что-то торопит забыть.

Душно – и все-таки до смерти хочется жить.

Эти стихи Мандельштама из 1931 года, в конце которого я и родилась. Пора подводить итоги? И уж не «предварительные», как у Трифонова, а, скорее, окончательные.

Когда-то, сама того не подозревая, я, по-видимому, вывела формулу счастья: «…Детство было скупым и счастливым. Счастливым потому, что все, кто нас любит, живы».

Все, кто нас любит, живы – вот оно, счастье. Потом теряешь, теряешь. И «всех» остается меньше и меньше. Я-то богатая, у меня еще есть адреса!

«Мой день начинается со звонка к сестре». Это написала Илонка в придуманной одной Мариной и сделанной другой Мариной газете, которую мне подарили 4 ноября 2001 года. Пока есть кому звонить, все остальное – детали.

Кстати, она замечательно написала обо мне и нашей жизни в этой газете. Вообще, сколько людей на моей памяти зарыло в землю свои таланты!

А сегодня не надо тоски,

Надо жизни идти навстречу.

Прибегу, подымусь на носки,

Обниму этот ласковый вечер.

Это – Илонка, еще в Пржевальске. Прекрасные строчки, а вот ничего этого в себе не развила. Или вот Таня Позняк. Стихи, песни – всё умеет, талант неподдельный, а жизнь истрачена совсем не на это.

Почти каждый встреченный человек – отдельная страница в романе под названием «Жизнь». Вот и Таня Позняк с моим совершенно родственным к ней отношением, к ее бедам, удачам и неудачам.

Я и Марину убеждаю: пиши. «Всё скучно, кроме газеты», – отвечает. Мне смешно это слышать: уж я ли не любила газету!

Но из любви вырастают,

Как из мальчишьих брюк…

Это из старых-старых моих стихов:

…Заледенею от муки,

Стану сосулькой в горсти.

И ты вдруг протянешь руки,

Чтобы меня спасти.

Ах, из любви вырастают,

Как из мальчишьих брюк.

Снится мне: я, растаяв,

Падаю мимо рук.

Может, наверное, показаться, что главным в жизни были газета, стихи и проза. А ведь это не так. Главным были люди. Это и есть нескончаемый роман жизни: встречи, расставания, разговоры, притяженья, разъединенья, драмы, радости, обиды, прощенья, прощанья…

Пусть взойдет лицо твое в сумерках

Надо мною в конце пути.

Как давно я это написала, конец пути еще даже не брезжил.

«Скучно, должно быть, прожить всю жизнь с одним мужем», – сказала мне когда-то мама, всего пятнадцать лет прожившая с нашим отцом. В 1926-м они встретились, а в 42-м он исчез во тьме ГУЛАГа. Но вот скучно-то мне никогда не было. Многое было, а скуки – никогда.

Утверждая, что самое важное – люди, не имею в виду только самых близких, в том числе главного человека всей моей жизни – Бориса. Пусть взойдет лицо твое в сумерках… (Я недавно прочла в дневниках Шварца: «Близких описывать – не хватает трезвости». Как это верно!) Имею в виду не только близких – всех. Жизнь, как лента конвейера (aу, скороходовский конвейер!), а ты сама – как деталь на этой ленте. Кто-то тебя оглаживает, кто-то забивает в тебя гвозди, ты движешься, движешься вместе с лентой, десятки глаз смотрят на тебя, оценивают, что-то в тебе меняют.

Как меняемся, как меняемся.

Вот зовут, зовут – не меня еще,

Не меня.

Я жива еще.

И даже газета у меня есть, как это ни странно. Маленькая, но все же газета. И еще люди, к которым я прихожу, на Невский, 70, как в дружеский клуб, где «все понятно, все на русском языке». (Как замечательно это, кстати, сказано, у Твардовского: «Вот – стихи, а все понятно, все на русском языке».)

Энергии заблуждения уже, конечно, нет, откуда бы ей взяться в нынешнем контексте жизни? Наверное, она есть у нашей Насти, Марининой дочери, и у тех, кто вокруг нее. Вероятно, это еще и вопрос возраста, а не только общественных и личных обстоятельств.

Я уже тут говорила про стихи «из троллейбуса». Пока он тащится с Петроградской стороны через Тучков мост, по 1-й линии, мимо нашего бывшего дома, в котором я прожила двадцать лет, а Борис – сорок, мимо церкви, куда его носили крестить, мимо университета, с которым связана вся его жизнь – пока троллейбус едет, о чем только не передумаешь! И думая о Насте, я твержу, чтобы не забыть, пока еду, вот такие строчки:

Сколько весен пролетело, сколько зим!

Как прекрасно быть на свете молодым.

Сколько весен пролетело, не считать,

Перед этим все богатства – нищета,

Все удачи-неудачи только дым…

Как прекрасно быть на свете молодым!

Если б не измучило вконец

Вечное кружение сердец,

Стрелы ревностей, шипы обид —

То, чем каждый, как плющом, обвит,

Обожжен, как инеем седым.

Трудно быть на свете молодым…

А троллейбус все едет и едет, и как хорошо, что меня ждут, и что я это знаю, и будут рады, когда я прочту им (Лене Шарковой, Гале Кряжевских, Ларисе Шефер, Марине Скалдиной, Ире Михальченко) эти только что придуманные стихи про Настю.

С Леной Шарковой мы были дружны лет тридцать пять назад, когда вместе ездили на всякие пленумы Союза журналистов СССР. Жили в «России», даже и после пожара в ней, везде еще пахло дымом, гарью. В нашем номере, где Лена меня нещадно окуривала, сколько ночных часов мы провели за разговорами, стихами, признаньями. Сколько смеялись!

А потом жизнь как-то развела нас, но теперь, к счастью, снова свела, изменившихся, многое переживших.

Тогда она была быстрой, тоненькой, очень красиво курила, изящно подшучивала над обожаемым Мотей (Матвеем Фроловым), врывавшимся к ней чуть ли не среди ночи с очередными указаниями.

Умной была всегда, а сейчас еще больше помудрела, любую проблему (житейскую ли, политическую) с ней интересно обсудить.

А еще можно позвонить Бранским – Владику и Наташе, Борису Фрезинскому, Гале Зябловой… «Мы одной крови – ты и я…»

И уж совсем неожиданно года два назад в борьбе с коммунальными службами за тепло в наших квартирах я встретила Лену Левину из соседнего подъезда. Оказалась не просто единомышленницей, а человеком той самой одной крови. Вот так.

«Человек один не может ни черта». На всю жизнь уверовала я в эту истину, так кратко выраженную Хемингуэем. Нужна среда, среда, «на лестнице колючей разговора б!». Благодарение Богу, этого у меня было сполна, потому что сполна мир наполнен людьми, телефонными звонками, близкими знакомыми голосами.

«Узнаешь?» – «Конечно!»

Это – Лена Невзглядова. Как обрадовала она меня недавно, прочтя в сентябрьском номере «Знамени» отрывки из той самой рукописи, которую я держу сейчас перед собой.

«“…радость и горечь жизни перетекают одна в другую, как улицы и площади Парижа”, – процитировала она наизусть и добавила: – Ехала сейчас в троллейбусе и вспоминала твои фразы».

А каких замечательных друзей подарила мне вместе с Италией Марина – Олю Тимофееву и Володю Харитонова, наших итальянских спутников.

Пока спит Везувий

Графиня Эмилия —

Белее чем лилия,

Стройней ее талии

На свете не встретится.

И небо Италии

В глазах ее светится,

Но сердце Эмилии

Подобно Бастилии.

В детстве эти лермонтовские стихи звучали для нас с сестрой как шутка про нашу маму. Ее звали Эмилия, она была хороша собой и весьма строга к нашим провинностям. Жили мы тогда в Киргизии, эвакуированные из Москвы, в городке, окруженном Тянь-Шанскими горами. Синее-синее небо и ослепительно-снежные вершины гор…

Детские впечатления, как известно, живучи и незабываемы. Конечно, Италия и Бастилия были для меня тогда понятиями абстрактными. Кто мог предположить, что годы спустя, – да что там годы! – жизнь спустя я увижу в Париже площадь Бастилии, а в нынешнем октябре – Италию. Жаль до слез, что мама не дожила до таких непредставимых перемен в нашей общественной и личной жизни…

Итак, Италия. Синее-синее небо и горы, к которым у меня после Тянь-Шаня особая любовь. Только Апеннины – не Тянь-Шань. Никаких снежных вершин – леса и леса, а вечером – высоко в горах огни-огонечки и всюду жизнь.

Прилетев в Рим, мы отправляемся на вокзал и едем поездом до города Салерно, где нас ждет «элегантный, как рояль» шофер Винченце. Он прислан за нами из замка князя Бельмонте, где нас, журналистов из Москвы и Петербурга, уже ждут.

Бельмонте – фамилия в Италии известная. Когда-то это семейство владело чуть ли не половиной всех южных провинций страны. Но дед и отец нынешнего князя были заядлыми игроками и просадили в карты и рулетку чуть ли не все имение. Кое-что уже удалось вернуть, тем более что главное – фамильный замок, построенный в XVII веке, проиграть не успели. В него-то мы и едем. Справа – море, слева – горы, дорога петляет мимо ферм, пастбищ, старых подворий. «Вот здесь, – говорит Винченце, – делают лучшую в Италии моцареллу». Мы останавливаемся и покупаем в маленькой лавке при ферме знаменитый итальянский сыр. Путь наш – в городок Santa Maria di Castellabate: узкие улочки упираются в море, городская площадь с ресторанами, старая церковь – это Санта-Мария, а улицы, поднимающиеся уступами наверх в горы, – Кастеллабате.

Главная достопримечательность, по-нынешнему бренд, здешних мест – это, конечно, замок. Он высится над морем, но, чтобы увидеть его, надо войти в парк, раскинувшийся на пяти гектарах. Старая каменная ограда, массивные ворота, пальмы, эвкалипты, самшитовые деревья, цветы, цветы… В замке три этажа, в верхнем – княжеские покои, а в двух нижних – номера для туристов, вполне современный бизнес.

Что привлекает сюда, на южную оконечность итальянского сапожка? Красота и море. Море и красота. И еще зримое прикосновение к древности. Теплый, нагретый солнцем камень стены под твоей ладонью – это семнадцатый век. Фамильные портреты в старинных рамах, мраморные бюсты предков (в роду князей Бельмонте были и папы, и кардиналы), книжные фолианты в высоких шкафах красного дерева (одна из старейших частных библиотек Европы), оружейный зал (алебарды, шпаги, пистолеты), столовая со столом в пятнадцать квадратных метров (кто только не сиживал здесь за четыреста лет!).

Все это мы увидели, когда были приглашены к князю, где пили великолепное кьянти под шум и ярость грозы. Прямо-таки кинематографический кадр: молнии освещали море, гром грохотал, заглушая голоса, и бился в стрельчатые окна ливень, усиливая ощущение Времени, пронесшегося над этой землей.

Такое же таинственное впечатление остановленного мгновения испытываешь в Помпеях среди развалин бывшей здесь когда-то жизни. Мы приехали туда в сумерках, было совсем безлюдно и… страшно. Страшно от нависающего надо всем темно-лилового Везувия. Он спит, но спящее его жерло может когда-нибудь проснуться.

А внизу и вокруг бывшей жизни – сегодняшняя: беспечный яркий город, толпы гуляющих, музыка, машины, мотоциклы… И безмолвный Везувий вдали, словно ждущий своего часа.

Но пока он спит, мир веселится. Так устроено человечество. Мудро устроено. «Мы-то ведь не умрем», – заметил когда-то с горькой иронией Солженицын.

В Риме, где причудливо спутаны, переплетены эпохи, можно посмотреть на дом, в котором жил Муссолини, на балкон, стоя на котором он произносил свои безумные речи. В Петербурге тоже есть балкон (особняк Кшесинской на еще недавно Максима Горького, а ныне Кронверкском проспекте), с которого Ленин призывал изменить мир. Изменили. Потом мучительно возвращались к прежнему порядку вещей. До сих пор возвращаемся.

Но в Италии, в Помпеях, Пестуме, да и в Риме с его бурлящей рядом с древними развалинами и величественным Колизеем жизнью, отчетливо понимаешь: есть нечто, что выше идолов, живых и мертвых, выше всяческих слов, призывов, войн и революций – спящий Везувий.

Молитесь, чтобы он не проснулся.

Возвращаюсь, однако, к «стихам из троллейбуса». Пока он едет, я играю с собой вот в такую игру: смотрю по сторонам, как будто только что впервые сюда приехала и вижу все так ясно и незамыленно. Как же он красив, этот город! Как он классически красив!

Над церковью святой Екатерины,

Над крышами домов твоих старинных,

«Гранитный город славы и беды»,

Шумит – гуляет непременный ветер,

Всегда сырой от ладожской воды,

И опускается весенний вечер

На шумные гостиные ряды

И сумрачные тихие сады.

А лет пять назад я в первый раз за много-много лет пришла в свой Московский университет, чтобы подарить Ясену Николаевичу Засурскому ту самую книгу «Как жаль, что так поздно…», пришла в то здание, где Ломоносов (факультет-то при нас был там, где Герцен и Огарев, но общие лекции читались здесь, в Комаудитории).

В солнечную Комаудиторию

Ворвалась нежданная гроза.

Как же вышла вся эта история,

Почему я раньше не сказал?

Это – Иодковский про историю с персональным делом: девушку, в которую влюблен лирический герой, на комсомольском бюро «прорабатывают» за то, что не поехала в колхоз на субботник и, кроме того, «не читала “Молодую гвардию”, предпочитая ей Ростана».

Истинная картинка из нашей жизни. Да, так оно все и было – и Коммунистическая аудитория, и комсомольское бюро, и персональные дела…

Но была еще балюстрада, знаменитая университетская балюстрада, где знакомились, дружили, влюблялись, объяснялись, читали стихи, где мы с Юлей Хорицкой зубрили конспекты… Когда я вошла и увидела балюстраду, испытала шок, настоящее потрясение. Она все та же! Господи, сколько же мы бегали, суетились, уезжали, приезжали, а она стоит здесь и ждет, когда же мы вернемся?

* * *

Петербург, я еще не хочу умирать:

У тебя телефонов моих номера…

О. Мандельштам

Сначала – цитата: «Двадцать лет назад я приехала в этот город насовсем. Тогда, впрочем, ничего не казалось “насовсем”. Насовсем уезжаю из Москвы? Да вы что! Оказалось, насовсем».

С тех пор, как я написала это в одном из своих рассказов, прошло тридцать восемь лет. Тридцать восемь и те двадцать – вот как давно я живу здесь. Если бы не война и не эвакуация из Москвы в киргизский город Пржевальск (теперь он, как и прежде, называется Каракол), если бы не школа имени Пржевальского, где в одном классе со мной училась девочка из Ленинграда, я бы никогда не попала в так случайно возникшие обстоятельства своей судьбы.

Девочку ту звали Наташа. Вместе с мамой и двумя младшими братьями ее вывезли из блокады. А в блокадном городе остались родственники, рассказы про которых я все время слышала: про Елену Ивановну, тетю Лёлю, про ее сына Бориса, Наташиного брата…

С ним она и пришла встречать меня, когда я приехала из Москвы к ней в гости. Это было 28 апреля 1953 года.

Могла ли я думать, ступая на перрон незнакомого вокзала, что этот город станет моей судьбой, а этот высокий застенчивый парень – главным человеком моей жизни?

И жизнь, прежняя привычная жизнь с Арбатом, рядом с которым (на Знаменке) я тогда жила и в одном из переулков которого родилась, с Московским университетом, в котором я училась, окажется всего лишь прологом к ленинградско-петербургским десятилетиям. Именно здесь обычное существование станет настоящей жизнью с личными, общественными, профессиональными страстями, с горечью потерь и счастьем обретения. А 28 апреля – навсегда памятным днем.

Та весна пятьдесят третьего года была первой оттепельной весной. В Ленинграде, так жестоко натерпевшемся от почившего всего полтора месяца назад отца народов, это была настоящая весна обновления – вся голубая от воды и неба и зеленая от уже распушившихся деревьев.

С вокзала мы пошли пешком, Наташе не терпелось ошеломить меня Ленинградом.

«Это – Невский, это – кони Клодта, а вон там – видишь? – Адмиралтейская игла. А это “Европейская” гостиница, здесь на крыше ресторан…»

И тут Борис, всю дорогу молчавший, произнес всего одно слово: «говорят». Ироническая интонация, с какой он его произнес, сразу охладила Наташину восторженность, а меня заставила внимательно поглядеть на него. Вот так началось то, что привело меня в этот город насовсем. Через три года после той встречи на вокзале мы поженились.

«Надо, чтобы мы, извини за выражение, поженились», – написал он мне в одном из своих писем, пересказывая разговор с родителями. Слова «жениться», «загс» казались нам тогда нестерпимо пошлыми, оскорбляющими то, что произошло.

Произошла любовь. Мы жили в разных городах, встреч было немного, а писем – горы.

Этим летом на даче я, перечитав их, сожгла. Перед тем как стать пеплом и дымом, они буквально обожгли меня неистовством чувств («я не могу, не могу жить без тебя»), жаром единственных слов («что ты со мной сделала – без тебя я совершенно мертв»), горем вокзальных разлук («как я мог отпустить тебя? Это же самоубийство»).

«На вокзалах кончается счастье», – писала я тогда в своих стихах.

И все же такие письма надо сжигать, ведь те, кому они предназначены, уйдут, а оставить на земле эти листки в пожелтевших конвертах – все равно, что предать их.

Васильевский остров и Петроградская сторона заменили мне Арбат. Нет, не заменили, а заместили. Арбат навсегда в сердце, тот, прежний Арбат без нынешних фонарей и пешеходной тусовки.

Васильевский – место совершенно мистическое. Недаром Бродский, никогда на острове не живший, пожелал здесь умереть. «На Васильевский остров я приду умирать». На Васильевском одно из старейших в городе кладбищ – Смоленское. «А Смоленская нынче именинница», – писала Ахматова в тот день, когда неподалеку от Смоленской церкви опускали в землю гроб с телом Блока. Блоковская дорожка до сих пор значится на кладбище, хотя прах поэта по варварской нашей традиции давно перенесли на Волково.

Ветер и вода, и старинные восемнадцатого века дома, и прямые линии (линии, а не улицы!) – вот что такое Васильевский.

«В.О., Первая линия, дом 48, квартира 7» – выводила я на конвертах, смутно представляя себе, что это за Первая линия и уж конечно не догадываясь, что буду там жить. «Впрочем, мы не знаем нашего будущего», – прозорливо замечал Булгаков.

Первая и Кадетская линии – самые, пожалуй, красивые на Васильевском. Великолепное здание Академии российской словесности, в котором бывал Пушкин, церковь Святой Екатерины, дом баснописца Крылова… «Как щелочка, чернеет переулок» (Ахматова) – это тоже здесь, в двух шагах от Первой линии, что одним своим концом упирается в набережную, а другим – в Тучков мост. За мостом – Петроградская сторона, Большой проспект. Петроградская – тоже остров. Но почему-то этого нет не только в названии, но и в ощущении, уже не островном, а словно бы материковом.

Мы теперь живем здесь на Большой Пушкарской улице. Помню, как защемило сердце, когда, переехав на Петроградскую, я в первой же день вышла на Большой проспект и посмотрела в сторону Васильевского, в сторону той, уже бывшей жизни, в сторону дома, в котором я прожила двадцать, а Борис сорок лет и где умерла его мать, моя любимая свекровь, с которой я по-настоящему дружила. Ей первой всегда рассказывала свои новости, возвращаясь с работы. Тот дом и был связан с моей первой работой, первой газетой. А первая газета, как первая любовь, не забывается никогда.

До войны проспект назывался именем Сталина, потом – Международным, потом – Московским… Мне, москвичке, и выпало работать на Московском, где на углу с Заставской улицей стояла фабрика «Скороход», а газета называлась «Скороходовский рабочий» – одна из тысяч в стране фабричных газет. После факультета журналистики Московского университета – фабричная газета? Но, по счастью, снобизмом я никогда не страдала. К тому же в этой редакции уже работала такая же, как и я, выпускница журфака, только Ленинградского университета.

Заставская, 33 – адрес моей первой редакции, давно не существующей, как и сам «Скороход». Грохот вырубочных прессов, гул закройного цеха, неистребимый запах кожи, в вырубочном – грубый, в закройном – тонкий. Все улетучилось, смолкло, исчезло. Осталась самая необъяснимая на свете вещь – память. У тех, кто жив. А многих ведь уже нет…

Переезд на Петроградскую состоялся благодаря моей второй газете и росчерку пера всесильного Романова – первого секретаря обкома партии, предоставившего мне, редактору областной газеты, право переехать из коммуналки в отдельную квартиру.

Московский проспект, Заставская ушли в прошлое. Адресом моих новых редакционных забот стала Фонтанка. Набережная Фонтанки, 59, – Дом прессы, пятиэтажное здание, изуродовавшее старинную набережную. Все годы, что я там провела, меня утешал вид из окна кабинета на боковой фасад БДТ – Большого драматического театра.

Как он, между прочим, важен – вид из окна. Окна наших комнат на Петроградской выходят на построенное перед Первой мировой войной здание детского приюта. В старом петербургском путеводителе он называется «Приют с часовней во имя Царицы Небесной для нервнобольных детей». На часовню, где недавно обновили-позолотили крест, и выходят наши окна. Крест сбили, сбрасывая снег с крыши бывшего приюта, а ныне музыкального училища, той страшной зимой 2010 года с ее небывалыми морозами и снегами и со смертью моей сестры Илоны 18 января. С той зимы до нынешнего лета часовня стояла без креста.

Перед ней – Введенский сквер, а на противоположной стороне Введенской улицы – дом, в котором жил Кустодиев, вспоминавший в своих «Записках» крестный ход вокруг Введенской церкви. В начале тридцатых церковь снесли. «Как жалко, что церковь снесли, – сказала я, впервые выйдя на балкон новой квартиры, – а то было бы как на Васильевском – живем напротив церкви». Но там наши окна смотрели во двор, а не на церковь.

Над церковью святой Екатерины,

Над крышами домов твоих старинных,

«Гранитный город славы и беды»,

Шумит, гуляет непременный ветер,

Всегда сырой от Ладожской воды…

Тот дом на Васильевском действительно старинный, а этот так называемый сталинский, построен в год смерти Сталина, в год нашей встречи с Борисом на месте другого, погибшего во время обстрела.

«Понаехавшие» в разные времена называют Петроградскую сторону «Петроградкой», а Васильевский остров «Васькой». Слышать это невыносимо так же, как «Гостинка», «Апрашка»…

Но можно ли было уцелеть петербургскому генофонду, многократно уничтоженному! Сначала высылали дворян, потом без разбора в годы Большого террора хватали всех, потом тысячами хоронили в блокаду, потом уже после войны добивали остальных по пресловутому «Ленинградскому делу».

И городских начальников по советской, до сих пор сохраняемой традиции, всегда откуда-то присылали, не доверяя местным. Вот и возникли «Апрашка» и «Васька». И уродливые новостройки, заслонившие ту самую Небесную линию, о которой писал академик Лихачев.

Возвращаюсь к своим адресам. Литейный проспект, 9. Здесь размещалась редакция журнала «Аврора», куда меня в 1978 году назначили ответственным секретарем и откуда выгнали в 1982-м после публикации в журнале рассказа Виктора Голявкина «Юбилейная речь», воспринятого властями как пасквиль на Брежнева. И не только властями: Анатолий Чубайс в своей книге вспоминал, как они у себя в НИИ читали тот номер «Авроры», полагая его предвестником перемен. Вот, мол, началось, раз уже разрешили смеяться над генсеком.

Но в том-то и дело, что никто ничего не разрешал. Всё произошло случайно, а оттого еще комичнее. Но комичность эта стоила мне работы. Увольнял меня целый синклит, собравшийся в одном из кабинетов Смольного. «Мы вам больше не доверяем», – сказал хозяин кабинета.

Формулировка живуча до сих пор. Недавно Путин снял с работы брянского губернатора как «утратившего доверие». Ох уж это доверие! Слава богу, геббельсовская формулировка «национал-предатели» не была тогда еще в ходу. А то бы называться мне так, как некоторым журналистам сегодня.

Через два года, когда умер Брежнев, меня «простили», и я снова оказалась на Фонтанке, 59, в роли редактора спортивной (!) газеты. А последний мой рабочий адрес – Невский, 70, где в особняке генерала Сухозанета – Дом журналиста и Союз журналистов. Именно так – «Союз журналистов» – называлась моя последняя газета.

Но города – это не только улицы и дома. Это прежде всего – люди. Когда Мандельштам писал: «…у тебя телефонов моих номера», он же как раз имел в виду людей, которым можно позвонить, с которыми можно поговорить, с которыми можно разделить любовь, работу – жизнь.

«Среди каких прекрасных людей жила ты!» – воскликнул Александр Моисеевич Володин, прочитав мою книгу «Как жаль, что так поздно, Париж!». Как он был прав: я бы и не написала своих книг, если бы меня не окружали мои прекрасные родственники и друзья.

И – мои города. Москва и Петербург. Они, как люди, помогают жить в этом сложном мире с его то и дело возникающей гнусностью. Двадцать лет назад казалось, что вместе с советской властью ушло то, что так давило душу.

И вдруг опять – пятая колонна, иностранные агенты, «крымнаш», война… И бессмертная, как оказалось, фраза: «Мы вам не доверяем».

А мы – хочется крикнуть – вам! Но кто услышит этот крик?

Так что же остается? Остаются любимые люди и любимые города – тишина арбатских переулков, белые ночи над Невой… И волшебный Париж, и шумящий Рим…

Прочтите это слово – Рим – наоборот. И получится мир. Целый мир. Так много!

Семьдесят пятая страница

…история города Глупова прежде всего представляет собой мир чудес…

М. Е. Салтыков-Щедрин

Еще и сейчас, хоть прошло с тех пор восемнадцать лет, находятся люди, которые спрашивают: «Неужели это было случайностью, простым совпадением?» А один весьма осведомленный питерский историк недавно – при мне! – уверял легковерных слушателей, что все случившееся было частью хитроумного заговора.

На самом же деле никакого заговора не было, разве что всю нашу тогдашнюю (и только ли тогдашнюю?) действительность счесть неким дьявольским замыслом безумного режиссера из театра абсурда.

И возможно, не стала бы я об этом вспоминать, если бы не услышала недавно по телевизору знакомые интонации во время селекторного совещания у вице-премьера российского правительства: все та же, еще не забытая партийно-государственная стилистика.

Но – еще раз засвидетельствую обо всем по порядку.

1981 год, декабрь. Страна готовится торжественно отметить 75-летие Л. И. Брежнева. Всем без исключения изданиям предписано поместить на своих страницах парадный портрет «бровеносца». Поэтому и 12-й номер журнала «Аврора» за тот год открывается портретом вождя, воспроизведенным (и это важно для дальнейшего) на внутренней стороне обложки.

Для тех, кто не знает в силу юного возраста или не помнит из-за странной амнезии, поразившей часть нашего общества, хочу сказать, что это были абсолютно «дистиллированные» времена: любое печатное слово подвергалось тщательной цензуре. А о диктате и говорить нечего! Один партийный начальник еще в начале семидесятых по-дружески предупредил меня, что в газете, где я была главным редактором, по меньшей мере дважды в каждом номере должно быть употреблено словосочетание «и лично Леонид Ильич Брежнев».

И вот лично Леониду Ильичу исполняется семьдесят пять лет, а на семьдесят пятой странице ленинградского журнала «Аврора» появляется рассказ «Юбилейная речь». В том же номере, что и вышеупомянутый портрет.

Рассказ этот принадлежал перу Виктора Голявкина, а принес его в редакцию месяцев за пять до описываемых событий главный редактор «Авроры» Глеб Горышин. Он, как сам рассказывал, навестил больного Голявкина и «пошарил у Вити по сусекам, не найдется ли чего неопубликованного».

Нашлась «Юбилейная речь».

«Трудно представить себе, что этот чудесный писатель жив. Кажется, будто он умер. Ведь он написал столько книг! Любой человек, написав столько книг, давно бы лежал в могиле. Но этот – поистине не человек! Он живет и не думает умирать, к всеобщему удивлению… Ведь Бальзак, Достоевский, Толстой давно на том свете. Его место там, рядом с ними. Он заслужил эту честь…»

Так начинался рассказ. Малюсенький, всего на одну журнальную страницу. Но недаром говорят: «Мал золотник, да дорог». За него пришлось дорого заплатить некоторым участникам «драмы».

Как звали того остроумца, кто первым догадался, что герой «Юбилейной речи» явно, выражаясь сегодняшним сленгом, «косит под генсека», мы никогда уже не узнаем. Но догадка эта, как огонь по стерне, вмиг охватила «самую читающую между строк» страну. (Один знакомый художник рассказывал, как в белорусском городе Бобруйске его спросили: «А редактора расстреляли?»)

Юмор заключался в том, что Брежнев числился не только по департаменту верных ленинцев, выдающихся деятелей государства, безусловных героев войны, но и по департаменту Союза советских писателей. Созданные якобы им книги «Целина», «Возрождение», «Малая земля» изучались всем народом в школах, вузах и на политзанятиях.

Были и другие совпадения.

«Он умрет, как пить дать, – утверждалось в рассказе. – Ему поставят огромный памятник, а его именем назовут ипподром – он так любил лошадей».

Ага, соображала читающая страна, конечно, это про Брежнева. Всем известно, что он любит автомобили и даже коллекционирует их. Людям, уставшим от государственной лжи, от назойливой абсурдной пропаганды, так хотелось верить, что кто-то не побоялся наконец посмеяться над воистину голым королем! А корреспонденты иностранных агентств, почуяв сенсацию, одолевали редакцию телефонными звонками.

Но мы – редакция и Голявкин – вовсе не были героями, пожелавшими совершить гражданский подвиг. Всё и в самом деле вышло хоть и трагикомически, но случайно. И если бы власть была чуть умнее, она должна была просто «не заметить» злополучного рассказа. Но в нашей стране испокон веков умная власть – такая редкость! Историю тотчас же раздули до размеров скандала.

И – началось. Ко мне, ответственному секретарю журнала, явился куратор из КГБ. Он потребовал оригинал рукописи, гранки, верстку и так называемые чистые листы, внимательно и молча все изучил и унес с собой. Мы пытались объяснить ему суть производственного процесса, при котором материалы сдаются в типографию за четыре месяца до выхода номера в свет (тогда было именно так). Обложка же и делается, и сдается отдельно. Четыре месяца назад, объясняли мы, никто и не думал еще про день рождения Брежнева, это потом, когда поступило распоряжение насчет портрета, стали лихорадочно переделывать вторую страницу обложки. Вот ведь и цензура не сопоставила ее с текстом…

Куратор так же молча все выслушал, и стало ясно: объяснения не принимаются. Какие, к черту, объяснения, если на семьдесят пятой странице журнала напечатаны уму непостижимые откровения!

«…Позавчера я услышал, что он скончался. Наконец-то, воскликнул я, он займет свое место в литературе! Радость была преждевременной. Но я думаю, долго нам не придется ждать…»

Мы, главный редактор «Авроры» и я, ждали действительно недолго: нас вызвали в Смольный и сняли с работы. То есть не просто сняли с работы, а заставили «добровольно», по собственному желанию уйти из редакции.

В кабинете заведующего отделом пропаганды обкома партии по распоряжению секретаря обкома (позже, при Горбачеве он был министром культуры) собрался целый синклит, чтобы добиться от нас этой самой добровольности. Она была им необходима, ибо в противном случае пришлось бы заводить дело об увольнении, выносить выговоры или исключать из партии, а значит, объяснять причину, формулировать ее. А как формулировать, никто, видимо, не знал. Не поминать же всуе высочайшее имя! Поэтому и во время разбирательства наши судьи говорили иносказательно, топтались вокруг да около, ничего впрямую не называя.

– Вы нас перед всей страной посмешищем сделали! – разорялся хозяин кабинета. – Из других областей звонят, просят журнал выслать!

Теперешний вице-премьер, а тогда первый секретарь обкома комсомола и член редколлегии журнала, пристально глядя на меня, сказала обиженно:

– А вы, Магда Иосифовна, между прочим, неплохую зарплату получали…

Неужели им не было смешно? – подумала я. Мы-то в редакции смеялись навзрыд, когда перечитали рассказ Голявкина глазами любителей аллюзий, заваривших кашу, которую теперь расхлебывала партийно-комсомольская власть. Она лишила меня тогда и зарплаты, и работы. Сама же, как оказалось, осталась непотопляемой на все времена.

Вот и всё. А бессмертный Щедрин с его городом Глуповом никогда, к несчастью, не перестанет быть актуальнейшим автором в государстве российском.

Проза

Московский роман

Часть первая

1

Была другая непонятная жизнь: Париж, к которому он так и не привык. Знал его прекрасно, вдоль и поперек исколесил, когда работал в такси, но так и не привык никогда, не любил. И эту женщину, жену, не любил.

– Варя, я никогда тебя не любил.

Она наклонилась, стараясь понять, что он говорит.

– Что? – спросила испуганно. – Тебе нехорошо?

– Я никогда тебя не любил.

Но он уже не произнес этого вслух, только подумал. Она вышла в коридор позвать врача или сестру, он слышал, как она сказала все так же испуганно: «Ему нехорошо».

«Мне всегда было нехорошо, никогда не было хорошо, и это никого не пугало. Чего ж теперь, теперь-то уж все равно».

Даже закрытыми глазами он продолжал смотреть на небо за окном и верхушку дерева, самую верхушку, почек еще не было, но почему-то было понятно, что уже весна, и небо, и дерево были похожи на весну.

– Дора, ты спишь? – осторожно спросила жена.

– Нет.

– У тебя глаза закрыты.

«Всегда скажет глупость», – привычно подумал он и открыл глаза. Небо и дерево были такими же, но ближе, заслоняя всё, сидела жена.

– Ты иди домой, Варя, я буду спать.

– Тебе нехорошо?

– Мне хорошо, иди.

Склонилась к его руке, всхлипнула, чем-то пошуршала в тумбочке, вышла неслышными шагами. Он смотрел за окно на небо и дерево, думал.

«Зачем была жизнь? Глупый вопрос. И все-таки зачем? Зачем уехал в Париж? Зачем женился на Варе?»

Эти вопросы были главными и совпадали. Может, потому, что произошло одновременно: прямо из-под венца – в Париж. В церкви сестры плакали. Было не венчанье – провожанье, они оставались, он уезжал. Зачем?

«Дора, ты должен уехать, ты офицер…» Ну остался бы, ну и что? Мать и сестры всплескивали руками, ужасались, плакали. «Господи, ты представляешь, что будет?» Они радовались, что он уезжает, что он спасется, что Варя едет вместе с ним.

Он был старше сестер, но они всегда относилась к нему, как к младшему. И это имя – Дора, которым они называли его в детстве, так и осталось его именем.

Милые сестры, думал он, милые сестры. Всю жизнь мысленно говорил с ними. Один раз написал письмо, помнит, как писал его в той комнате, где они тогда жили, – мансарда в сущности, – шел дождь, в домах уже зажигали свет. «Сижу и смотрю, – писал он, – как парижский дождь моет парижские крыши». Эту фразу почему-то запомнил, а остальное – нет. Остальное было просто тоска, тоска, тоска, удавиться, беспросветность, бессмысленность – разве отправляют кому-нибудь такие письма? Он и не отправил. Да если б и хотел, куда бы он его отправил? Этот город, где они жили и где он когда-то жил… С таким же успехом можно было послать письмо Господу Богу.

Потом он еще раз писал им, когда шла война, это было совсем другое письмо, но оно не дошло, затерялось.

– Варя, – позвал он, забыв, что она ушла.

В палату заглянула сестра.

– Сейчас больного привезут, – сказала она и крикнула: – Тетя Шура, перестели здесь, сейчас послеоперационного привезут!

Опять не усну ночью, подумал Андрей Дмитриевич. Он лежал в этой палате уже двенадцатый день, а соседи все время менялись. Их привозили после операции и дня через три переводили в другие палаты и привозили новых. И опять Андрей Дмитриевич не спал, слушал, как человек стонет, зовет нянечку, затихает и снова стонет. Последние два дня он лежал в палате один, а сегодня вторник, операционный день.

Как всегда, с шумом задев за косяк, в дверь вкатили каталку. В сумерках небо стало темно-синим, а дерево совсем черным. В палате зажгли свет, и за окном все исчезло. Андрей Дмитриевич закрыл глаза. Человек на соседней койке спал, он еще не проснулся после наркоза, проснется – будет стонать, а пока спит.

«Зачем была жизнь? Париж, Варя. Я уже думал об этом. Какой смысл перебирать старые обиды? Да и кто виноват в том, что было так, а не иначе?»

– Все будет так, как должно быть, даже если будет по-другому, – слазал ему когда-то блестящий Костя Шаховской, затащив в кофейную на Невском. – Вот за это и выпьем! – Он заказал шампанское, они чокнулись. Как было весело, тревожно. – Ах, отлично! – воскликнул Шаховской. – Еще шампанского?

Было это в шестнадцатом году в Петрограде, мороз, солнце, Ольга ждала его, опоздать было нельзя, а так не хотелось уходить. Все будет так, как должно быть, даже если будет по-другому. Ольга живет в Петрограде. В Ленинграде. Неужели ей шестьдесят лет?

…Ольга жила на Литейном, в третьем дворе, лестница узкая, но чистая, вдвоем с подругой снимали три комнаты. Подруга была бестужевкой, Ольга училась в Технологическом. Обе они – Ольга и ее подруга – были подругами сестер, все из одной гимназии, из одного города, где все когда-то так счастливо жили.

Взбежал по этой лестнице, кто-то открыл дверь, Ольга стояла вся в солнце, спиной к солнцу, схватил ее на руки и кружился с ней по комнате…

2

«Милая Оля, вечность целую не писала тебе. Сейчас ты поймешь, почему. Вчера мы похоронили Дору. Да, Дора умер здесь, в Москве, они вернулись с Варей семь месяцев назад. Только семь месяцев он был с нами после стольких лет. Он вернулся очень изменившимся, теперь я понимаю, уже смертельно больным, таким замкнутым, молчаливым, мы почти не говорили. Он пробыл в больнице всего двенадцать дней. Варя жалкая, потерявшаяся. Напиши нам. Катя кланяется, мы все плачем с ней, плачем.

Твоя Зина

17 марта 1958 г.»

Письмо лежало в почтовом ящике со вчерашнего дня. Вчера, когда она возвращалась от врача, что-то белело в ящике, но ключа с собой не было, и невозможно было снова спуститься и подняться – лифт третий день не работал. Сердце не выдержит, сказала она себе и не спустилась, а там лежало это письмо. Сердце не выдержит. Смешно. Сейчас-то выдержало. «Милая Оля, вечность целую не писала тебе…» Что же теперь делать, что же теперь делать? Она услышала звук собственного голоса и не узнала его. «Кто это говорит? Ах да, это же я говорю». В мозгу все стучало: что же теперь делать? Его не было на свете очень давно, все эти долгие годы его не было на свете.

«Вчера мы похоронили Дору. Да, Дора умер здесь, в Москве». Почему в Москве? Ведь Зина живет в Николаеве. Ах, это Катя, Катя живет в Москве. «Они вернулись с Варей семь месяцев назад…»

Что я делала семь месяцев назад? Семь месяцев назад… Март, февраль, январь, декабрь… Все это время он был здесь. Я могла его увидеть. Он был здесь, он был жив. «Он пробыл в больнице всего двенадцать дней…» Если бы ее когда-нибудь спросили: «Ты помнишь его?» – она ответила бы: «Нет, как это – помнишь? Я просто думаю о нем. Всегда». Наверное, оттого все считали ее рассеянной. «Ольга, очнись, о чем ты думаешь?» – говорил муж. «Мам, ну мам», – канючила Майя. Так было всю жизнь, всю жизнь жила точно в двух измерениях. Никто бы не поверил, если б рассказала. Слава богу, некому было рассказывать.

«Варя жалкая, потерявшаяся…» Варя. Вот кто занимал ее место. Никогда не могла понять, как случилось, из гордости не расспрашивала Зину, но та сама однажды, ничего не зная, ни о чем не догадываясь, рассказала спасительно: «Это мы, я и Катя, уговорили Дору жениться. Страшно было представить себе, что он уедет один, без поддержки, без присмотра. А ему, по-моему, было уже все равно: Варя так Варя».

Однажды, в той квартире на Литейном, поднял меня на руки и закружил по комнате. Было солнце, паркет солнечный, желтый, его утром натерли и еще пахло мастикой. Всё помню, все краски и запахи этого дня. Самый счастливый день.

Она не заметила, как стемнело. Хотела еще раз прочитать письмо, строчки сливались.

«…таким замкнутым, молчаливым, мы почти не говорили». О чем же они все-таки говорили? Вспомнил ли он обо мне? Может быть, он спросил: а как Оля, она жива? Неужели он ничего не спросил? Господи, хоть бы заплакать.

Но слез не было, только что-то запеклось в том месте, где было сердце.

3

– Какой поразительный альянс: Оля, дочь священника выходит замуж за…

– За комдива.

– Да, да, я все время забываю. А что это – комдив?

– Командир дивизии.

– Что за страсть к новым словам! Катя пишет, что живет на Мясницкой в доме ВХУТЕМАСа. Какое дикое слово, им только детей пугать…

…Разговор в двадцатом году над белой скатертью с вензелями, салфетки в тяжелых серебряных кольцах, мельхиоровые подставки для ножей и вилок, на каждой выгравировано Fraget. Но все уже притворство, декорация. Маме кажется, что если на столе салфетки в серебряных кольцах, то новой жизни будто не существует. Разве что в словах: Оля вышла за комдива, Катя живет в доме ВХУТЕМАСа.

Бедная мама! Как скоро кончилось и это: кольца снесли в торгсин, скатерть с вензелями выменяли на мед. На ночь ложку меда со стаканом кипяченой воды, говорят, помогает от бессонницы. Ничего не помогает от бессонницы. Бессонница – это Дора: где, жив ли, узнаем ли мы хоть что-нибудь когда-нибудь о нем?..

Катя живет в Москве у Сони, кузины. Сонин муж – художник, вот почему ВХУТЕМАС. Не все ли равно, как что называется?

Часы в маминой комнате бьют три раза. Мама, конечно, не спит, думает: «Дора. Мальчик. Как быстро вырос! Когда еще ни Зины, ни Кати не было на свете, она наряжала его в платьица с оборочками из брюссельских кружев, для чего разрезала кружевную пелерину, подарок свекрови. Ничего было не жалко, а вчера час целый проплакала из-за серебряных колец, которые Зина снесла в торгсин. Что будет с Зиной? Она одна осталась с ней. Все выпорхнули из гнезда, из разоренного гнезда… Надо завтра поискать, где-то была пудреница, серебряная с эмалью, цепочка там золотая, пусть отнесет, продаст…»

Пудреницу тогда так и не нашли. Искали-искали и не нашли. Через много месяцев, уже после мамы, в Москве у Кати разбирали вот эту шкатулку и вдруг наткнулись на пудреницу, завалилась за подкладку. Шкатулка карельской березы, выстеганная изнутри розовым шелком, рыться в ней – любимое занятие Кати, внучки, когда была маленькой.

Так далеко завели мысли, что забыла, зачем достала шкатулку, ведь хотела в ней что-то найти.

В дверь позвонили. Зинаида Дмитриевна услышала шум, голоса, стук захлопнувшейся двери, и в комнату влетела Катька.

– Бабушка? Моя любимая шкатулка!

– Катя! А я о тебе только что вспоминала. Пойди включи телевизор, сейчас «Международная панорама». Представь себе, я забыла, зачем достала шкатулку!

– Ой, какая прелесть! Можно я спорю эти кружева?

– Да куда они тебе? Они же совсем пожелтели.

– Ты что! Самый попс!

– Что за дикое слово, Катя! Что оно хоть означает?

– Оно означает самое то.

Зинаида Дмитриевна смеется. Вот так движется время. Маму пугало слово ВХУТЕМАС, меня – попс. Интересно, какие слова станут пугать Катьку лет эдак через сорок пять?

– Почему меня вообще должно что-то пугать? Я же не буду такой несовременной, как ты или бабушка Катя!

Как мы бессмертно молоды, когда нам семнадцать лет!

– А ты знаешь, чье это платьице? Моя мама, твоя прабабушка, сшила его для Доры.

Никакого впечатления это на Катьку не производит. Ей было пять лет, когда Дора умер, вернувшись из эмиграции, она не успела его запомнить. Жизнь – череда потерь. У этой девочки на всем белом свете нет никого, кроме двух бабушек – бабушки Зины и бабушки Кати. Лида, Катина дочь, умерла через два года после Доры, так и не открыв имени Катькиного отца. Умерла нелепо, в три дня, от аппендицита. Ездили с Катькой в Алушту, последнее беззаботное лето – осенью Катька шла в первый класс, – и там начались эти боли, едва доехали до Москвы. Вечером не захотели вызывать врача, подождем до утра, положили грелку. Какой ужас! Именно из-за грелки все так непоправимо случилось! Лида умерла от перитонита, не приходя в сознание после операции.

Как остались жить? Только Катька заставляла подыматься по утрам, варить кашу, заплетать косы. Первого сентября она шла между ними с цветами, купленными накануне на Палашевском рынке. Все смотрели на них, должно быть, они трое выглядели испуганно и сиротливо. Как плакали – только б не разрыдаться вслух, – когда ее белые банты скрылись за шеренгой детей в высоких дверях школы…

Жизнь – череда потерь. Всё теряешь постепенно: людей, вот эту способность легко ходить, почти летать над землей.

Она наконец вспомнила, зачем достала шкатулку. Надо поискать фотографию Доры. Оля просит прислать ей с Катей фотографию. Катя едет к Оле в Ленинград на майские праздники. Странная Оля, через столько лет вдруг спрашивает, не вспоминал ли о ней Дора перед смертью.

4

Прийти и сказать: я ваша дочь? Совершенно невозможно. Но почему-то очень хочется прийти и сказать: я ваша дочь. Обалдеет. А может, не обалдеет? Скажет: да, я это знаю. Скажет как врежет. И тогда что? Окажешься в глупейшем положении. Вчера, когда он появился в этой «Международной панораме», так и подмывало сказать: это мой отец, между прочим. Вот кто бы действительно обалдел, так это они – бабушка Зина и бабушка Катя. Им-то уж, во всяком случае, ничего нельзя рассказывать…

Третий день новость, как заноза, мучительно сидит в мозгу, разрушая все остальное. О чем ни начнешь думать, думаешь об этом. В конце концов, что произошло? Ну отец, ну и что? Чисто биологический фактор. Никто ни о ком ничего не знает. И она ничего бы никогда не узнала, если бы не вошла в тот момент в комнату. На даче у Нонны, в Валентиновке. Нонна – подруга мамы.

Бабушки не любят, когда она бывает у Нонны. Нонна это знает и плюет на это. Не то чтобы она не уважала бабушек. Наоборот, она так почтительна с ними! Катька, которая знает ее другой, каждый раз изумляется, видя непритворную Ноннину почтительность.

– Екатерина Дмитриевна, – говорит Нонна, – простите, ради бога, но я не могу с вами согласиться.

В своей компании она выражается совсем иначе. Катьке нравится в Нонне всё – ее манера одеваться, ее низкий голос, ее слова и словечки, в общем, всё.

Когда она вошла в комнату, Нонна сидела перед телевизором спиной к двери. Она услышала конец фразы:

– …не знала? Это Катькин отец.

Должно быть, Нонна, так же, как и Катька, увидела ужас в глазах своей приятельницы и обернулась.

– А-а, – сказала Нонна и встала, и взяла с телевизора сигареты, и защелкала зажигалкой, а та никак не зажигалась, наконец, зажглась. – Когда-нибудь это должно было про-изойти.

Биологический фактор. Не очень-то успокаивает такое рассуждение.

– Ты знаешь его? – спросила Катя у Нонны. Она с детства говорит Нонне «ты» и называет ее Нонной.

– Нет.

– Ты правду мне говоришь?

– Ну, мать, – сказала Нонна, – когда это я тебе врала?

В узкой Катиной комнате на полу раскрытый чемодан.

– Этот конверт положи сверху, чтобы не помять, – говорит бабушка Зина, входя в комнату. – Отдашь Ольге Николаевне.

– А что это?

– Фотографии Доры.

– Разве она его знала?

– Конечно, я же тебе рассказывала. Ольга Николаевна училась со мной в одном классе гимназии, она постоянно бывала у нас в доме, как же ей не знать Дору?

– А ты была у нее в Ленинграде?

– Да, Катя была. Но давно, в тридцатом году, твоей маме было тогда два года.

– Бабушка Катя, а где она живет? Далеко от Эрмитажа?

– Господи, Катя, почем я знаю? То была другая жизнь и другая квартира.

…Квартира была на бывшем Каменноостровском, в доме 26–28, каждый петербуржец знал этот дом. В двадцать седьмом году Ольга приехала сюда с мужем из Москвы, из общежития Института красной профессуры, где Василий Федорович учился в аспирантуре. В первый же день, еще чемоданы были не разобраны, помчалась на Литейный, туда, где в шестнадцатом году жили с Ниной. Вошла во двор, поднялась по лестнице, ради этой минуты ехала из Москвы, и ничего не ощутила, какие-то посторонние, сегодняшние мысли лезли в голову: надо будет заказать для Васи воротнички… Сердце молчало. Что-то враждебное шевельнулось в душе: так не подумать о ней! Уехал, и всё, и с этой Варей, с ее толстыми ногами.

Нахлынуло потом, ночью. Василий Федорович спал, было светло, белая ночь, этот странный белесый свет, такой памятный… «Я в Петрограде, он был здесь, ходил по этим улицам».

Через много лет в Киргизии, где жили с Майей в эвакуации, жили бедно, голодно, но зато живы, и Вася жив, он уже не в тюрьме и не в лагере – на фронте, – услышала по радио, что наши освободили Николаев. Радио приходилось слушать, стоя в холодных сенях, которые отделяли их комнату от комнат хозяев. Неудобно было каждый раз беспокоить, стучаться, входить. Когда ноги уже не держали, садилась на высокий сундук, его называли ларь, здесь хранили муку, запирали на замок, вероятно, от Ольги Николаевны и Майи.

Майя уже спала. Она ее разбудила: «Представляешь, наши освободили Николаев!» Майя вскоре заснула, а Ольга Николаевна не спала всю ночь, плакала, даже молилась.

Господи, сделай так, чтобы все было хорошо и чтобы Дора был жив… Почему Дора? Как будто Дора был в Николаеве и что-нибудь менялось в его судьбе оттого, что освободили этот город. Но если он где-нибудь жив и слышит, что «сегодня наши войска полностью овладели…».

Ничто никуда не исчезает. Одна земля, одна память.

5

Катя приехала утром. С вокзала, как и договорились, позвонила Ольге Николаевне. Ответил мужской голос: «Сейчас она подойдет».

– Катюша! – зазвенело в трубке взволнованно. – Мы тебя ждем! Иди прямо в метро и доезжай до станции «Парк Победы». Андрей тебя встретит, это мой внук, он тоже у меня гостит, вчера приехал неожиданно.

«Как же он меня узнает?» – подумала Катя, выходя из метро, и тотчас же увидела невысокого светловолосого парня в курточке, застегнутой до горла. Он уверенно шел к ней.

– Ты Катя?

– Да.

– Я так и подумал, пошли.

Не очень-то любезно, ну да ладно, сойдет. Он шел немного впереди с ее чемоданом. Она спросила:

– А откуда ты взялся? Никто не говорил, что здесь еще внук будет.

– Да я вроде сначала не собирался…

Он довел ее до дверей квартиры и, не заходя, побежал вниз по лестнице.

Ольга Николаевна оказалась совсем старухой, бабушка Катя тоже седая, но это делает ее похожей на маркизу, а Ольга Николаевна просто седая старая женщина. Она смотрела на Катю с нежностью, в глазах ее стояли слезы.

– Я твою маму видела, когда она была вот такой, они приезжали ко мне с Катей. Мы тогда жили на Кировском проспекте, он назывался улица Красных Зорь. Василий Федорович, мой муж, был тогда большим начальником, у нас была огромная квартира, и твоя мама любила прятаться. Спрячется и кричит: «Где Ляля?» Она называла себя Лялей…

У Кати четкая программа: сегодня Эрмитаж и Петропавловская крепость, завтра – Петергоф. Она распаковала чемодан.

– Это вам от бабушки Зины.

Ольга Николаевна взяла конверт и ушла с ним в другую комнату.

Вечером ноги гудели, как после лыжного кросса. За чаем Катя почти спала, едва прикоснувшись к подушке, уснула и тотчас же, как показалось, проснулась. По потолку бежал свет от фар проходящих машин.

«Где я? Кто-то плачет?»

Кто-то плакал за стеной в той комнате, где спали Ольга Николаевна и ее внук Андрей. Катя повернулась на другой бок и тотчас же заснула опять.

Утром было Первое мая. «Утро красит нежным цветом», – надрывался под балконом громкоговоритель.

– Андрей, закрой окно, я ничего не слышу, это Катина бабушки звонит из Москвы!

Катя выскочила в коридор, натягивая халат. В трубке трещало, щелкало, заглушая слабые звуки родных голосов.

– Все хорошо, – кричала Катя, – все хорошо!

Решено было не ехать ни в какой Петергоф, а идти всем вместе смотреть демонстрацию. Ольга Николаевна дошла только до угла и вернулась. Болело сердце. Ночью плакала, не сдержаться, боялась разбудить Андрея. Зина пишет, что не помнит, говорил ли Дора о ней, Ольге, перед смертью.

«Как удивилась, верно. О чем спрашивает через двенадцать лет! Но не могла же я спросить об этом, пока была жива Варя… А Катя славная, и что-то от их породы, что-то самаринское есть в ней. Я вижу, они с Андреем подружатся…»

Они шли вместе с колоннами, пристраиваясь то к одной, то к другой, сначала по широкому Московскому проспекту, через площадь Мира, потом по улице Дзержинского, где еще не было солнца и ветер дул, как в трубе. Иногда подолгу стояли, потом бежали вместе со всеми, кто-то дал Кате шарик, и она отпустила его в небо. Рядом шли французы, они держали друг друга под руки, растянувшись в длинную шеренгу.

– Знаешь, почему они так идут? – спросил Андрей.

– Почему?

– Они там у себя привыкли так ходить, такую шеренгу трудней разогнать.

Французы показывали на портреты, их было множество, удивлялись: «Lenin? Lenin?» Кате было так, будто она всю жизнь знает Андрея и всё понятно и весело. «Но кто-то плакал ночью, – вдруг вспомнила она, – кто?»

6

Совещание продолжалось уже третий час и до конца, судя по всему, было еще далеко. Что за идиотизм, сердилась Нонна, накануне праздников устроить такой хурал! Кто-то передал сзади записку, и Нонна ее машинально развернула: «Скажи им пару слов, Самед!» Записка предназначалась сидящему впереди Самеду Багирову. Нонна вытащила авторучку и приписала внизу: «Испорти им банкет, на который нас не пригласили». Багиров повернул к ней смеющееся лицо и показал записку соседу.

Соседом Багирова был недавно назначенный начальник юридического отдела Никита Малинин, первый муж Нонны. Но ни Багиров, ни кто-либо из сидящих в зале, да и во всем Геологическом управлении, где они работали, этого не знал. Поженились давно, «еще в детстве», как смеясь говорила Нонна, в детстве же и разошлись, и все главное началось потом. А в то лето сорок седьмого года как звонко летали мячи на теннисном корте в Валентиновке! Дачи стояли рядом, и генерал Малинин, отец Никиты, ничего не имел против любви своего сына к дочери генерала Голговского, отца Нонны.

Там же, в Валентиновке, снимали веранду Лида и Екатерина Дмитриевна. В то лето не поехали к тете Зине в Николаев: надо было поступать в институт, сдавать экзамены.

Познакомились случайно, собака Малининых перепрыгнула через высокий забор, чего раньше никогда не делала, и убежала в неизвестном направлении. Искали всей компанией, хохоча и догоняя друг друга, влетели во двор, где жили садовники, муж и жена, зимой они оставались в поселке сторожить генеральские дачи, и вдруг увидели на веранде незнакомых людей.

– Марьи Степановны нет, она уехала в город, будет к вечеру.

Обыкновенная эта фраза была произнесена так, что запомнилась. Наверное, потому, что голос у дамы (ее хотелось назвать именно дамой) был удивительно красив.

– Какая женщина, правда? – спросила Нонна погодя и рассердилась, что Никита ничего не заметил.

– Как можно не заметить такую женщину?

– Да она старуха! Моя мать и то моложе.

– Вот твоя мать действительно старуха, а эта женщина никогда не будет старухой, но ты этого понять не способен!

Ссорились ужасно, по каждому пустяку, мирились и ссорились снова, и лето было длинным, потом август, вступительные экзамены. Никита сдавал на юридический, а она неизвестно зачем в геологоразведочный. Возвращались на дачу в темноте, за деревьями ярко светились окна, и звезды были низкие и тоже яркие. В это время Нонна уже вовсю дружила с Лидой и была совершенно влюблена в ее мать, Екатерину Дмитриевну, вообще необычайно нравился весь уклад их дома. В августе они уже уехали из Валентиновки в город, и Нонна приходила к ним на Большую Молчановку. Окна двух высоких комнат смотрели на родильный дом Грауэрмана, где (такое совпадение!) в один и тот же год родились Лида и Нонна. Нонна приходила одна, без Никиты, он томился и ждал ее у Арбатского метро. Чувствовала: Никиту не стоит сюда приводить.

– А что, – спросила однажды Зинаида Дмитриевна, – отец Никиты тоже из этих новых генералов?

Следовало обидеться, но Екатерина Дмитриевна весело рассмеялась и, обращаясь к Нонне, сказала: «Зининого чванства хватило бы и на двух генералов».

На самом деле никакого чванства не было, она вполне имела право так сказать. Этот самодовольный генерал Малинин! А как говорил, будто резолюции зачитывал: «Вместе с тем необходимо отметить, что на сегодняшний день…»

Отец Нонны тоже не любил будущего свекра дочери. Отец был веселый, добрый человек. «Не усложняй», – говорил он Нонне, когда она при нем начинала спорить с матерью.

С матерью спорила и ссорилась почти так же часто, как с Никитой, но с Никитой ссоры были легкие, а с матерью тяжелые, ненавистные. Никогда друг друга не понимали.

– Тебе бы за генерала Малинина замуж выйти – вот была бы пара, и отца бы не изводила!

Это было худшим оскорблением. Мать знала, что отец ее не любит, но Нонна, не должна была этого знать и уж, во всяком случае, говорить об этом. Это вообще был стиль семьи – умалчивать правду. Она была слишком убийственной, эта правда.

В двадцать восьмом году, за год до рождения Нонны, ее отец встретился с матерью в столовой Академии Генерального штаба, где он учился, а она работала буфетчицей.

Нонна очень хорошо представляет себе эту, как она говорит, раскладку сил. Мать – смазливая женщина, отец – сильный и слабый одновременно и, на беду свою, порядочный.

Так в доме Голговских появилась Нонна и ее мать. Нонну полюбили сразу и безоговорочно, мать так же безоговорочно возненавидели. Она платила тем же, к счастью, не очень досаждая своим присутствием. Главным занятием ее жизни было ни на минуту не упускать из виду мужа, поэтому она ездила с ним и на Дальний Восток, и на Север, а когда началась война, привычно подкинув дочь свекрови, укатила на фронт. Благо к началу войны он уже командовал корпусом, а жены комкоров, было принято, жили при мужьях.

В лето знакомства с Лидой отца послали в Германию, мать осталась в Валентиновке, впервые в жизни остановленная его бешеным окриком:

– Хватит меня караулить! Дочка в институт поступает, раз в жизни хоть останься с ней!

И мать струсила, осталась и теперь злилась на весь свет: на свекровь, которая так некстати умерла этой зимой, на домработницу за то, что вечно где-то пропадает, и в особенности на этих новых знакомых Нонны – Лиду, ее мать и тетку. Лида еще так-сяк, а эта Екатерина Дмитриевна и ее сестра корчат из себя черт знает что, графинь каких-то!

После четвертого курса – это было лето пятьдесят второго года – Нонна с Лидой собрались в Вильнюс. Лида вообще в первый раз куда-то ехала, кроме как у тети Зины в Николаеве, нигде не была, Екатерина Дмитриевна все волновалась, что денег не хватит, Нонна не решалась сказать – да у нее есть, хватит… Наконец поехали.

В поезде познакомились с Вадимом, он тоже ехал в Вильнюс. В тамбуре, куда Нонна вышла покурить, пялился на нее до неприличия. «Что?» – спросила она вдруг. Это был испытанный прием, на нее всегда пялились, и она уже относилась к этому спокойно.

Позже выяснилось, что он, как у них говорили, «положил глаз» вовсе не на Нонну, а на Лиду. Они читали друг другу стихи, Лида была большим знатоком в этой области. А это чье? А это? Это была ее любимая игра, и Вадим неожиданно оказался достойным партнером. Нонна лежала на верхней полке, листала журналы, радовалась: не сбываются пророчества тети Зины. «Тебе, Лида, – говорила та, смеясь, – невыгодно дружить с Нонной, слишком уж она красива…»

Остановились в общежитии университета. По утрам Вадим заходил за ними, шли пить кофе с какими-то невиданными пирожными из ревеня. Нонна вдруг встретила знакомых ребят с геологического, спортсменов, у нее всюду были знакомые, они ехали в Каунас на два дня и взяли ее с собой.

Когда вернулась, не узнала Лиду. С воспаленным горячечным лицом та лежала в душной комнате общежития, глаза ее были закрыты. Нонна ухитрилась вызвать врача, тот хотел забрать Лиду в больницу, температура была под сорок. Нонна упросила, оставили до завтра, и назавтра Лида встала с постели здоровой, только очень слабой и бледной.

– А где Вадим? – спросила Нонна.

– Вадима нет.

– Как нет?

– Он уехал.

– Почему? Что изменилось за два дня?

Лида потом рассказывала Нонне, как она удивилась этому вопросу: в самом деле, только два дня!

К концу этого второго дня он прочел Лиде стихи, которых она не знала, но запомнила сразу же.

Фонари на последнем вагоне…

Как же мы, будто это пустяк,

в бесконечной вокзальной погоне

Умудряемся жить не грустя?

– Кто это написал? – спросила Лида.

И его как прорвало, он рассказал о той, что написала эти стихи, всё: и про то, что любит ее, а она замужем, ждет ребенка, и про то, что приехал сюда только потому, что она рассказывала об этом городе, была здесь в прошлом году…

Кажется, он говорил «прости, не сердись, что так вышло», кажется, она сказала ему «не провожай меня», шла сюда, в общежитие и очень хотелось пить, наверное, поднималась температура, у каждого киоска пила газировку с сиропом, потом тошнило от этой газировки…

Они уехали в Москву. «Как ты с такой мордой войдешь в дом!» – волновалась Нонна. Но, наверное, только она что-то видела в Лиде. Дома ее нашли похорошевшей и удивлялись, почему они так рано вернулись.

«…Разве я не имела права сказать Катьке, что не знаю этого типа? За семнадцать лет я его ни разу не видела, а что по телевизору – не в счет».

Как хотелось тогда разыскать, набить морду, но Лида сказала: «Попробуй только, я выпрыгну в окно». Сказала так, что Нонна мгновенно поверила: выпрыгнет. Искали врача, никто не соглашался, было запрещено, и Лида тоже ездила куда-то вместе с Нонной договариваться, а ведь прекрасно знала: никакого аборта не будет, будет ребенок.

Кто-то сказал Нонне: посоветуй ей поднять что-нибудь тяжелое, например, рояль. Давились от смеха, в соседней комнате Екатерина Дмитриевна как раз играла на рояле. «Что вы смеетесь?» – крикнула им, и вдруг Лида – только она умела совершать такие неожиданные поступки – сказала:

– Мама, у меня будет ребенок.

7

После майских праздников для Кати началась суровая жизнь. Не поднимая головы, сидела над книгами. Бабушка каждый вечер занималась с ней немецким. Катя решила идти в иняз. Зинаида Дмитриевна выговаривала сестре: ты ее перегружаешь, пусть сначала получит аттестат. Катя выходила на балкон – слово «лоджия» в доме не привилось – и смотрела на Кузьминский лес.

Как и Екатерина Дмитриевна, Катя терпеть не могла Кузьминки («Зато воздух, – говорила Зинаида Дмитриевна, – что твоя дача»), всё надеялась, что смогут обменять эту квартиру и поселиться среди прежних привычных улиц. Поэтому второй год жили как будто временно, книг не распаковывали. Катя ездила в старую школу, в Столовый переулок, переводиться в здешнюю не захотела.

Кузьминский лес изумрудно зеленел за частоколом башенных кранов.

Приезжала Нонна, смотрела испытующе, но ни о чем не спрашивала, может быть, догадывалась, что Кате уже не хочется появляться перед Вадимом Петровичем Потапенко и говорить ему: я ваша дочь. После Ленинграда что-то в ней изменилось, хотя непонятно пока, что.

Гуляли в Летнем саду, на Островах, ездили по Неве до Петрокрепости, и там, на пароходике, борясь с ветром, раздувавшим подол платья, Катя рассказала Андрею эту историю с отцом. Он отнесся легко, наплевать и забыть, зачем тебе этот отец, он и знать о тебе не знает!

Все-таки, вернувшись в Москву, выяснила его имя, отчество и фамилию. Значит, она могла бы быть Екатериной Вадимовной Потапенко. А она Екатерина Дмитриевна Самарина. Звучит гораздо лучше. Наплевать и забыть.

Уже две недели, как вернулась из Ленинграда, а Андрей не позвонил ни разу. С вокзала он доехал с ней до Кузьминок и проводил до самого дома, а она не пригласила его зайти. Дура, мещанка, не знала, как отнесутся бабушки. Наверное, он обиделся. И правильно сделал, она бы тоже обиделась.

Бабушки расспрашивали про Ольгу Николаевну со всеми подробностями: что говорила, чем угощала… Уже идя спать, Катя сказала:

– Там еще внук ее был, Андрей.

– Да что ты! Это Маечкин сын, сколько ж ему лет?

– Столько, сколько мне.

– Да, верно. Ты помнишь, Зина, Майя приходила с ним однажды на Молчановку?

– К нам? – Катя вернулась от дверей. – Он был у нас на Молчановке? А он не говорил мне об этом.

– Он, должно быть, и не помнит, он был так мал. А он понравился тебе?

Катя почувствовала, что краснеет, сказала уже в дверях:

– Парень как парень.

Сказала неправду. Конечно, он ей понравился, а вот она ему – нет. Иначе бы позвонил.

Он позвонил в середине июня, когда она давно и ждать-то перестала. Перед последним экзаменом жила в Валентиновке. Нонна шила ей платье для выпускного вечера. Бабушки, особенно бабушка Зина, просто умерли бы, увидев, как Катя проводит время перед экзаменом. Вставали поздно, ложились за полночь. Приезжали Ноннины друзья, начинался, как говорила Нонна, великий треп. Кате почти все очень нравились, но лучше всех была Нонна. Никто не умел быть такой молодой и веселой, так варить кофе и делать шашлыки, никто не умел сказать все, что приходило в голову, не заботясь о впечатлении, которое это производило, никто не умел так лихо сплясать канкан, да еще спеть при этом «хоп-топ, Зоя!».

На даче, кроме Кати и Нонны, жила еще Ноннина мать, но она ни во что не вмешивалась, целыми днями вязала, сидя в саду. После смерти генерала Голговского вдруг растолстела, почти расплылась и превратилась в добродушную матрону. Нонна изумлялась этому превращению: была ожесточенной, злой, куда что делось? Видимо, со смертью отца ушло, наконец, вечное беспокойство, что он ее бросит. А теперь не бросит, можно спокойно вязать, варить варенье, ездить по комиссионкам. В последнее время, живя с отцом за границей, пристрастилась к фарфору, вся ее комната увешана тарелками…

Накануне последнего экзамена (это была химия) Катя поехала в школу на консультацию, а оттуда домой, в Кузьминки. Надо было забрать те старинные кружева, которые ей отдала бабушка Зина. Нонна решила, что это будет великолепной деталью для Катиного платья.

– А не получится не comme il faut, vulgar? – спрашивала Катя.

Нонна смеялась:

– Нет, все будет в меру.

Катя, как послушный щенок, усваивала Ноннины уроки. Когда-то она объяснила Кате, как важно – во всем – соблюсти меру. А не comme il faut, vulgar – слова из пушкинского письма к Наталье Николаевне. Давным-давно Лида, Катина мать, прочитала Нонне это письмо…

Катя открыла дверь своим ключом. В комнате звонил телефон, а Екатерина Дмитриевна сидела на балконе, читала и не слышала ни телефон, ни Кати. Она взяла трубку, и вдруг:

– Привет! – Катя его тотчас узнала, хотя давно перестала ждать этого звонка.

– Привет!

– Ты как?

– Нормально. А ты?

– В порядке.

Бабушка Зина каждый раз ужасалась, слыша, как Катя разговаривает по телефону. Что за птичий язык! Екатерина Дмитриевна не ужасалась, только смеялась и даже брала Катю под защиту: «Это их шифр, – говорила она, – они что-то слышат за этими словами».

– А я в Ленинград уезжаю.

– Зачем?

– Буду в училище поступать.

Бабушка Катя услышала ее голос, вошла в комнату, просияла: Катя!

– Давай встретимся, хочешь?

– Хочу.

Договорились на Арбате завтра в шесть часов.

8

Вадим Петрович Потапенко оформлял документы для поездки во Францию. Выезжать надо было вскоре после майских праздников. Приближалось тридцатилетие «позорной» войны, как называли ее французы: в июне 1940 года немцы без боя вошли в Париж.

Кроме задания редакции, у Вадима Петровича было собственное задание. Для его книги, которая была уже сдана в издательство, не хватало одной, как он считал, существенной подробности. Дело в том, что ему никак не удавалось побывать в Париже именно в июне и своими глазами увидеть этот город в горький день годовщины.

Эту свою книгу он любил больше двух предыдущих. Те, как говорил он жене и еще двум ближайшим приятелям, он просто сляпал, а эту писал давно и трудно. На ней, казалось ему, лежал отблеск любви к той стране, о которой писал, к ее истории, к ее Парижу. Он действительно любил все это. В ТАССе, где он работал сразу после института, и теперь на телевидении его считали хорошим специалистом по Франции. Но было еще одно, тайное, о чем он никому не рассказывал. Эту книгу ему напророчила Майя двадцать лет назад…

…Что творилось в Политехническом! Его брали штурмом, сидели на ступеньках, стояли в проходах.

– Вадим! Потапенко! – крикнули из того ряда, мимо которого он продирался. – Иди сюда, есть место!

Было 14 апреля 1950 года, двадцать лет со дня смерти Маяковского. Та весна в его жизни вообще как-то неожиданно проходила под знаком этого имени. Началось с Гендрикова переулка, с дома-музея, куда он забрел случайно: слонялся по Таганке в ожидании тетки, к которой приехал перехватить денег до стипендии. Тетка жила на улице Большие Каменщики, сто раз бывал здесь, а о существовании музея и не подозревал. Палисадник, деревянное крылечко, прихожая, лестница, ведущая наверх. Внизу – библиотека. Народу почти не было, кроме него, еще трое. Вышла девушка, без смущения посмотрела яркими серыми глазами:

– Пойдемте, я вам все покажу.

Она пошла наверх, уверенно стуча каблучками. На ней были туфли, почему-то разрезанные спереди. Он решил про нее: экскурсовод. Оказалось (это он уже потом узнал), что она из бригады Маяковского, была такая бригада при этом музее, они водили экскурсии просто так, из любви к своему поэту.

Он еще подумал: зачем здесь экскурсовод, и так все ясно: «Лучший, талантливейший», «Я волком бы выгрыз бюрократизм…» Она говорила совсем о другом, и выяснилось, что он ничего про Маяковского не знает и уж подавно вот этих строчек, чуть ли не последних, вот они, в записной книжке, под стеклом:

где сыщешь любовь

при такой неперке?

все равно, что в автомобильном Нью-Йорке

искать на счастье подкову.

Вышел из музея чем-то оглушенный, даже забыл зайти к тетке, вспомнил уже в метро, возвращаться не хотелось. Ладно, завтра, решил он.

Назавтра уже с деньгами от тетки снова свернул в Гендриков. Опять топтался в прихожей, чего-то ждал. Ждал, что выйдет та самая девушка. Вышла другая. И он, как дурак – куда ж деваться! – снова ходил по комнатам, уже зная, что вот здесь жила Лиля Юрьевна Брик, а это трость Владимира Владимировича…

– Скажите, – обратился он к девушке, когда экскурсия закончилась. – А вот вчера здесь проводила экскурсию…

– Вчера? Это, наверное, Майя Юренич из бригады.

– А когда она еще будет здесь?

– Не знаю, – строго сказала девушка, потеряв к нему, по-видимому, всякий интерес.

Он приходил еще три раза, пока, наконец, не увидел ее.

– Вас зовут Майя, – подошел он к ней со свойственной ему самоуверенностью.

– Ну и что? – ответила она.

Так это началось. Началось для него. Она-то ни разу, как у них говорили, в его сторону даже не дрогнула. Уже был Костя, они недавно поженились и все время куда-то носились, спешили: то в консерваторию, то на какие-то лекции, а летом вдруг поехали в Вильнюс, денег не было, стипендии грошовые, «съездили на буферах!» – смеялась Майя.

Всегда была чем-то увлечена до самозабвения, в тот период – Маяковским, вообще – стихами, и сама писала стихи, и вся ее компания считала, что стихи чуть ли не самое главное на свете. Он так не считал, но поддался и этому. С ней, вернее сказать, при ней терял себя. Всегда насмешливо недоверчивый ко всему, здесь верил без оглядки. Во что только не верил! После Маяковского начался Хемингуэй. У них в институте (он учился в МГИМО) тогда этого имени даже не знали. Там вообще его окружали совсем другие люди, тоже вполне головастые, но совсем другие. Прежде всего, это были деловые люди. Они знали, чего хотели. И знали только то, что надо было знать. Обязательно. Хемингуэя тогда еще знать было не обязательно, это потом началось. Для всех. Вообще многое из того, что потом узнали все, он благодаря Майе и ее окружению знал раньше. Какие-то невиданные книги, неслыханные имена! Поль Моран «Открыто ночью», Дос Пассос, Эльза Триоле… Он рот раскрыл, когда ему объяснили, что Эльза – сестра Лили Брик, жена Луи Арагона, что это про нее «Письма не о любви» Шкловского, что они с Арагоном приехали из Парижа на этот вечер в Политехническом…

– Вадим! Потапенко! Иди сюда, есть место!

На сцене рядом с Арагоном – его узнавали по фотографиям – сидела женщина в черном платье с золотой косой вокруг головы. Вадим тотчас же вспомнил: «Она трогала молча волос золотистый пожар» – стихи из сборника «Глаза Эльзы», которые ему давала читать Майя.

Первым из гостей выступал Арагон. «Platon dit»[6], – так он начал. Маяковский, Париж, война и снова Маяковский, и снова война. Всего пять лет прошло, как она кончилась, и десять, как она началась для них там, во Франции. Он читал стихи:

Ô mois des floraisons mois des métamorphoses

Mai qui fut sans nuage et Juin poignardé

Je n’oublierai jamais les lilas ni les roses

Ni ceux que le printemps dans ses plis a gardés[7].

Слова медленно падали в притихший зал. «Запоминай, – сказала Майя, – потом в книгу вставишь».

…Самолет в Париж улетал вечером, и за день надо было еще успеть сделать пропасть всяких дел: в химчистку – забрать плащ, в сберкассу – заплатить за телефон, жена никогда не соберется и телефон отключат, а главное, в издательство, на Зубовский бульвар, пришла внутренняя рецензия на его рукопись, и ему не терпелось ее прочесть.

Редакция помещалась на четвертом этаже. У лифта, как всегда, стояла толпа, и Вадим Петрович не стал ждать. Потом часто думал: от какой ерунды зависит жизнь. Дождись он тогда лифта и, может быть, все пошло бы по-другому. На площадке третьего этажа стояла Майя. Что-то дрогнуло в сердце, и только спустя секунду он понял, что это – она. Они не виделись семнадцать лет, с марта пятьдесят третьего года. Рождение ее сына, похороны Сталина… В тот день он пришел к ним в дом в последний раз. Только в Москве можно вот так расстаться на годы и так неожиданно встретиться.

Она очень изменилась. Тогда, когда он любил ее, она, оказывается, была всего лишь гадким утенком в сравнении с собой теперешней. Но из ярких серых глаз на него смотрела прежняя Майя с той же – казавшейся ему забытой – властью над ним.

9

Андрей и Катя пошли от Арбатского метро по старому Арбату, потом налево к Зубовской площади и оттуда переулками вышли к Гоголевскому бульвару. Уже переговорили обо всем: о Ленинграде, куда он уезжает, об инязе, в который она собирается поступать. Катя рассказала ему, что, оказывается, он, Андрей, когда-то приходил к ним на Большую Молчановку.

– Тебя приводила мама. Ее зовут Майя?

– Да, Майя Васильевна.

Им обоим это казалось удивительным, выходит, они знакомы давным-давно?

– Ты посиди здесь, – предложил Андрей, – я мороженое притащу.

Катя села на скамейку, солнце грело не по-вечернему сильно, пахло зацветающей липой. Мимо нее медленно прошел Вадим Петрович Потапенко рядом с какой-то женщиной. Катя поразилась растерянному выражению его лица – в телевизоре он выглядел уверенным, даже надменным. Его растерянность – она это почувствовала – была как-то связана с женщиной, легко и свободно улыбавшейся тому, что он говорил.

Катя смотрела им вслед. Чужая жизнь, в которой для нее нет никакого места. А она, дура, чуть было не собралась знакомиться с ним…

– Что с тобой? – спросил Андрей. Он стоял перед ней с мороженым.

– Помнишь, ты сказал: наплевать и забыть?

– Про твоего отца?

– Да. Он только что прошел здесь.

Андрей посмотрел в направлении ее взгляда.

– Их уже не видно, – сказала Катя.

– Он был не один?

– С какой-то женщиной.

– С женой, наверное.

– Нет, – уверенно сказала Катя, – это была не жена.

Доехали до Кузьминок. Катя сказала:

– Зайдешь к нам?

– Может быть, неудобно?

– Ну вот еще! Бабушки Зины нет, она в Николаеве, увидишь хоть мою бабушку Катю.

Андрея поразили картины. Их было много, некоторые стояли на полу в золоченых багетовых рамах.

– Их некуда вешать, – объяснила Екатерина Дмитриевна, – потолки низкие, да и стены, видимо, не выдержат этой тяжести.

Она ушла в кухню и вскоре оттуда запахло ванилью и еще чем-то вкусным.

– Это картины деда, он был художником, бабушка Катя жила с ним за границей, в Германии, потом она приехала сюда, когда должна была родиться моя мама, а он остался там и внезапно умер. Многие его картины так и пропали в Германии.

– Он был известный?

– Он, представь себе, сейчас стал известный, к нам даже из Третьяковки приезжали. А тогда его то признавали, то не признавали…

– Дети! Чай пить! – позвала из кухни Екатерина Дмитриевна.

Она говорила Андрею «вы» и находила, что он похож на своего деда, Василия Федоровича.

– Вы ведь, должно быть, его не помните?

– Нет…

– Он был замечательный человек, большого ума и большого мужества. Дай Бог вам во всем быть на него похожим.

Интересно, что именно это ему всегда говорила мама: хочу, чтобы ты был похож на моего отца.

После чая Екатерина Дмитриевна ушла в свою комнату. Этот мальчик напомнил давнее. Ленинград, Лиде два года. Тогда не принято было ездить просто так, она поехала просто так, от тоски. Жизнь была кончена, и даже могилы не осталось, над которой плакать. В Германию не пустили, картины никто не захотел вывозить, сказали: «Мазня, кому это нужно?» И кому нужна была она с ребенком на руках, без профессии? На бирже труда в графе «Профессия» не знала, что писать. Профессией было быть его женой, его любовью, натурщицей, нянькой, переводчицей, толмачом. Это он так говорил: «Ты мой толмач». Она знала немецкий с детства, как русский. С отцом-адмиралом жили в Штеттине, где он принимал корабли на верфях, перед японской войной. Потом еще раз приезжали с матерью и Дорой в Швейцарию.

Именно немецкий язык и стал в конце концов профессией: делала технические переводы, занималась с учениками. Все это придумал для нее Василий Федорович, муж Ольги. Столько силы и жизни было в нем, и он щедро делился этим с другими. Вот с ней, например. Приехала умирать, лишь бы подальше от Зины, не на ее глазах, а осталась жить…

У Маечкиного сына тот же крутой лоб и та же привычка сводить брови. Как удивительно это продолжение одного человека в другом! Зина все не устает повторять, что жизнь – череда потерь. Но разве все теряется?

Долгий июньский день кончался. Лес за окном из зеленого становился синим. Пора было прощаться.

– Ну, – сказал Андрей, – мне пора. Приезжай в Ленинград.

С балкона Кате было видно, как он дошел до угла, не оборачиваясь. Не знал, что она стоит на балконе, иначе бы обернулся. Кате стало грустно, хоть плачь. Она вспомнила, как Вадим Петрович Потапенко уходил сегодня по бульвару, и что-то происходило между ним и той женщиной, к чему Катя и ее жизнь не имели никакого отношения.

10

Перед отъездом в экспедицию Нонна не успела заехать к Самариным попрощаться, и теперь это грызло, как вина, в которой виновата. Девочка мучается мыслями об отце, поговорить ей не с кем, возможно, чувствует себя сиротливо, заброшенно. Из Хабаровска Нонна отправила Кате телеграмму, глупейшую, но ничего другого не придумалось: «Держи хвост пистолетом».

В экспедицию можно было, конечно, не ехать, она уже не в том возрасте и не в той должности, чтобы мотаться по Сахалину, и если не хитрить перед собой, то совершенно ясно, что напросилась сюда с тоски. Во-первых, осточертело Управление, это бабьё с их глупейшими разговорами. Во-вторых, и это главное, мучили отношения с Сергеем Ильичом Иваницким, заместителем директора по науке. Нонна всегда считала, что, для того чтобы быть заместителем по науке, Сергею Ильичу не хватает по крайней мере еще двух мозговых извилин. Но с тех пор как ее пригласил к себе директор и попросил подумать о должности своего заместителя, Нонна перестала разговаривать с Иваницким дерзко, чувствовала себя неудобно, двусмысленно и именно оттого сбежала сейчас на Сахалин, объявив директору, что не принимает его предложения.

– Делаешь очередную глупость, – сказал ей Никита накануне отъезда. Они обедали вместе в столовой Управления.

– Тебя послушать, я только глупости и делаю, – огрызнулась Нонна.

Но Никита, несмотря ни на что, был верный друг, он сказал:

– В сорок два года, мадам, пора подбивать бабки, а у тебя ни карьеры, ни семьи. Для женщины, впрочем, карьера – вещь необязательная, но ты ведь женщина особого сорта.

– Ну, хватит, – рассердилась Нонна, – почему это я не сделала карьеру? Я начальник отдела.

– Тебе не начальником отдела здесь быть, а командовать всей этой шарагой. Тебя приглашают командовать, а ты сбегаешь. Трусишь, что ли?

Он был кругом прав. Действительно, ни карьеры, ни семьи. Ну подумаешь, начальник отдела, ну подумаешь, кандидат наук. Все получалось легко, все казалось, что это пока, а потом еще что-то будет. И вот, пожалуйста, сорок два года, пора подбивать бабки, мадам…

Второй муж Нонны, в отличие от Никиты, не был ей другом, скорее врагом. Если он узнает, что Нонна отказалась от выгодного, как все считали, предложения, будет злорадствовать. Он тоже геолог, но бездарный, однако доктор наук, чуть ли не членкор. «В Академии наук заседает князь Дундук», – говорили про него приятели Нонны, когда его пригласили работать в академию, а за его лошадиную трудоспособность называли «научный рабочий». Говорили и тогда, когда она еще была с ним. Все было давно понятно, но не было сил разойтись, расстаться, опять быть одной по вечерам и в праздники.

Этим летом, впрочем, совсем не была одна. Весь июнь кружился вокруг нее хоровод знакомых, которых привозил на дачу в Валентиновку Варлам Патарая. Он был оператором на «Мосфильме», москвич в четвертом колене, но с южными черными глазами и непременными усиками над белозубым ртом.

– Нонна, причешись, – говорил он ей, входя первым на террасу, – возможны женихи.

Это необычайно забавляло Катьку, она, так же как и Нонна, знала, что из всей компании только Варлам мог всерьез считаться женихом.

– Ты выйдешь за него замуж? – спрашивала она у Нонны.

– Неприлично выходить замуж в третий раз, – смеясь отвечала Нонна.

Но даже Катька понимала: все, что делает Нонна, не может быть плохо или неприлично, а только хорошо. То же самое сказал ей Никита, когда она спросила его, прилично ли выходить замуж в третий раз.

– Для тебя – да, – ответил он.

– Почему для меня – да?

– Потому что ты все делаешь искренно, а искренность ненаказуема.

– Это записано в твоем уголовном кодексе?

– Вот именно.

Уезжая на Сахалин, Нонна сбегала еще и от этого, от необходимости что-то решать.

11

В конце июля Ольга Николаевна получила письмо от Зины, в котором та звала ее к себе погостить. «Выберись, наконец, – писала она, – а то так и не увидишь своих родных мест».

– Я, пожалуй, поеду, – сказала Ольга Николаевна Андрею. – Как ты думаешь?

Он жил теперь у нее, в училище поступать раздумал, целыми днями сидел на балконе или лежал на диване, читал. В основном Достоевского. И еще книги деда – Гегель, Платон, Аристотель. Было непонятно, что собирается делать. Спрашивала: «Ты что-нибудь собираешься делать?» «А разве я ничего не делаю?» – отвечал он. Так проходили дни. Ольга Николаевна написала дочери: «Приезжай и разбирайся сама, я не знаю, будет ли он поступать в институт и вообще, что будет делать».

Майя позвонила из Москвы и долго говорила с сыном, а ей сказала коротко: «Оставь его, он должен найти себя». Удивительная мать, легкомысленна до изумления!

От всего этого Ольге Николаевне хотелось уехать как можно скорее, и она собралась в два дня. Андрей провожал ее на вокзал. Опять хотелось спросить: «Что ты собираешься делать?» – сдержалась, не спросила. Сказала только: «Поливай цветы и газ не забудь выключать».

Всю дорогу до Николаева мучилась тем, что уехала. Мальчик на распутье, теперь остался один, что он еще выкинет?

…С Витебского вокзала Андрей пошел к Пяти углам и по Владимирскому вышел на Невский. Там было светло и многолюдно, несмотря на двенадцатый час ночи и завтрашний будний день. Он свернул на Фонтанку и пошел вдоль чугунных перил до Московского проспекта. Здесь было тихо, безлюдно, светлая вода медленно покачивала отражения домов.

Андрей сунул руку в карман и нащупал ключи. Ощущение свободы захлестнуло его. Сколько-то времени он будет один, совсем один, никто ни о чем не будет его спрашивать!

У подъезда его настиг тоненький писк. Под водосточной трубой жался к дому серый пушистый котенок. Андрей протянул к нему руку, и тот вдруг смешно выгнул спину и зашипел.

– Глупый, кто же тебя, такого маленького, боится! – сказал ему Андрей и понес вверх по лестнице. Котенок умещался на ладони.

Дома он немедленно забрался под диван и выходить оттуда не пожелал. Андрей поставил у дивана блюдце с молоком и, не зажигая света, все с тем же ощущением свободы лег спать и сразу заснул.

Ночью ему приснились стихи. Он знал, что не он их написал, и все-таки это были его стихи, и счастливое сознание их совершенства пьянило и радовало. В первые секунды пробуждения он еще помнил их, но они сейчас же уплыли, растаяли. В луче солнца, падавшем из балконной двери, сидел котенок и неумело пытался помыть лапкой мордочку, при этом все время заваливаясь набок.

«Кате он понравится», – неожиданно для себя подумал Андрей, и ему стало легко и счастливо, как во сне.

Поезд в Николаев приходил утром, был редкий для этого времени года пасмурный день, ночью с Буга потянуло туманом, вот-вот собирался пойти дождь, и Зинаида Дмитриевна взяла с собой на вокзал зонт для Ольги. Проезжая по городу, думала: «Ольга ничего тут не узнает, только расстроится». Вышло наоборот. Ольга не уставая радовалась: «Боже мой, это же наша Соборная! А в этом доме – помнишь? – жили Садовские, к ним был вход вот с этого подъезда».

К вечеру она уже так устала от впечатлений, что отказалась от чая, легла спать. На самом деле не спала, хотелось закрыть глаза и побыть одной, думала: что же такое жизнь? Как молниеносна и в то же время какая длинная. В одной-единственной сколько всяких жизней.

Василий Федорович никогда не был в Николаеве. В двадцатом году его дивизион стоял в семидесяти верстах, в том селе, где она учительствовала. Она все хотела привезти его сюда, показать родителям. Может быть, они смирились бы, узнав его поближе. Отец не мог простить ей этого замужества: дочь священника и вдруг – коммунист, на его языке – попросту антихрист. Она помнит, как плакала, получив письмо отца, а Вася утешал ее: «Вот увидишь, я им понравлюсь».

Наверное, понравился бы, он всем нравился, но они не заехали в Николаев, не успели. Васю вызвали в Москву, потом он уехал в Саратов, а когда вернулся, отца уже не было, он умер. Она одна ездила хоронить, тогда и была здесь в последний раз. Уезжая, зашла к Зине, она жила с матерью, та была уже очень слаба, всё вспоминала Дору, плакала. И Ольга плакала вместе с ней…

На другой день Ольга Николаевна проснулась от солнца, бьющего прямо в лицо. Окно было открыто, громко кричали воробьи, и слышно было, как Зина разговаривает с ними: «Да вот же зерна, что ж ты не видишь!»

Ольга Николаевна вышла во двор. В сад, как называла его Зина. Ради этого сада – три яблони, четыре грядки и много цветов – Зинаида Дмитриевна каждую весну мчалась сюда из Москвы и жила до глубокой осени.

– Ну, – сказала она Ольге, – видишь, какой день? Прямо на заказ. Поедем на кладбище?

После завтрака стали собираться. Зина пошла в сад срезать цветы, Ольга Николаевна села к зеркалу надеть шляпу.

Вот что не изменилось в городе – старое кладбище! В любой жаркий день здесь было влажно и сумрачно, и те же вороны перелетали с дерева на дерево и садились на кресты. Сначала пошли на могилу Ольгиных родителей. Стараниями Зины она была ухожена и теперь весело смотрела на них ворохом анютиных глазок.

Фамильный склеп Самариных виден издалека. Совсем не ради сада Зинаида Дмитриевна не расставалась с Николаевом. Из-за родных могил не могла отсюда уехать. Настояла, чтобы и Дору хоронили здесь. Это было хлопотно, многим казалось – что за чудачество! – но она настояла.

«Андрей Дмитриевич Самарин. 1896–1958 годы», – прочитала Ольга Николаевна.

– Разве Дора, – она вдруг задохнулась, – разве Дора похоронен здесь?

– А ты не знала? – удивилась Зина. – Хотели в Москве хоронить, но я не дала, пусть здесь, все вместе.

Они сели на скамью. Зина держала цветы на коленях, забыла положить на могилу. Какой-то мужчина подошел и остановился за оградой, окружавшей склеп. Зинаида Дмитриевна обернулась, посмотрела строго. Кажется, он хотел что-то спросить, но не решился, остановленный ее строгим взглядом.

12

Вадим Петрович пробыл в Париже две недели. Накануне отъезда его разыскал в гостинице собкор одной из московских газет, знакомый еще по институту.

– Старик, у меня просьба.

– Посылочку в Москву?

– Не угадал. У меня просьба посложнее. Узнай в Союзе адрес одного человека и повидайся с ним, если он в Москве и вообще жив.

– Зачем?

– Ему надо передать вот это письмо. Этот человек во время войны был связан с группой Бориса Вильде, слышал о таком?

– Нет.

– Это ученый из Музея Человека. Между прочим, он первым придумал слово Resistance – Сопротивление.

– А где он теперь?

– Он погиб, его казнили. Эту судьбу сейчас раскручивает одна моя знакомая, я взялся ей помочь.

– Так ты взялся или я?

– И ты тоже. Мы все должны этому помочь.

И он – его звали Александр Иванович Королёв, по институтской кличке Санька Король – еще полчаса втолковывал бывшему однокашнику, как важно разыскать всех, кто имел отношение к группе Бориса Вильде и сообщить об этом той, «кто раскручивает его судьбу». Надо было совсем не знать Вадима, чтобы думать, будто он способен на такое бескорыстие. Но, к собственному удивлению, Вадим очень быстро согласился и взял письмо.

Они еще поговорили о том о сем и даже договорились пообедать вместе, но Король вдруг кинулся к телефону, стоявшему на ночном столике, и сказал кому-то на прекрасном французском, чтобы не сердились и ждали и что он сейчас приедет.

– Я совсем забыл, старик, извини, меня тут ждут в одном месте, хочешь со мной?

Вадим отказался. Последний вечер в Париже, надо походить, подумать, все дни была такая гонка.

– Я тебе позвоню в Москву, у меня есть твой телефон, – крикнул Королёв уже в дверях и умчался. Наверняка опять помогать кому-то, кого-то спасать, выручать. В Париже он был таким же, как в Москве.

Когда-то, лет двадцать назад, Вадим познакомил его с Майей, и они друг другу очень понравились. Она называла его Шурик, имя это смешно не подходило толстому шумному Саньке Королю, но Майя, оказывается, что-то угадала: так называла Саньку мама, умершая от голода в блокадном Ленинграде. Саньку, едва живого, вывезли на Большую землю, ему было тринадцать лет.

– Из всех твоих ребят лучше всех – Шурик, – говорила Майя.

Уж не потому ли он так легко согласился выполнить просьбу Короля, что мелькнула мысль: об этом можно будет рассказать Майе.

Выйдя из гостиницы, посмотрел на часы: два с половиной часа личного времени. В армии говорили «лишнее время». Он пошел без цели, куда глаза глядят. Завтра буду в Москве, позвоню Майе.

– Позвони мне, когда вернешься, – сказала она.

Он вдруг понял, что не помнит ее лица. Когда думает о ней, вспоминает прежнюю, а ведь она изменилась, стала красивей. И еще что-то появилось в ней. Она стала молчаливей, вот что. Всю дорогу от издательства до Арбатского метро говорил в основном он, а она молчала и была как будто усталой. Как будто тень какая-то лежала на лице, когда она не улыбалась. Сколько было в жизни разных женщин, но ни к одной не рвалось с такой нестерпимой нежностью сердце! Семнадцать лет обманывал себя, считал, что все прошло.

– У меня есть твои книги, – сказала она и беспощадно спросила: – Зачем ты их написал?

– Для денег, – ответил он честно.

– Повторяешь такую распространенную ошибку: сначала пишут якобы для денег, а потом якобы для души. Ничего из этого не выходит.

– У меня выйдет.

– Ну что ж, – сказала она и улыбнулась, – никто из нас не меняется.

Он обрадовался возможности заговорить о ней.

– Ты-то как раз очень изменилась. Стала гораздо красивей.

– Правда?

– Конечно!

– Как хорошо, что ты это сказал. Я ужасно рада! – Она засмеялась, и тень с ее лица исчезла.

Они расстались у старого вестибюля Арбатского метро, и она пошла к новому. Судя по всему, там ее кто-то ждал. Может быть, Костя, муж. Он почему-то не решился спросить о нем. А она ничего не сказала. О сыне сказала: Андрею семнадцать лет, он хороший парень, но какой-то неожиданный, вдруг решил поступать в военное училище в Ленинграде…

В самолете Вадим Петрович вытащил из кармана письмо, которое ему передал Королёв. Крупным круглым почерком на конверте было написано: «СССР, Самарин Андрей Дмитриевич, год рождения 1896-й».

Часть вторая

1

Квартира была большая, барская, как называла ее тетка. Сюда вернулись из эвакуации и ничего вокруг не узнали. Пожалуй, только вот эту огромную переднюю. До войны в квартире сохранялись прежние порядки, приходил полотер, натирал отполированный годами паркет. Когда они бывали у тетки в гостях, она ставила на узкий ломберный стол (обеденный стоял в комнате деда, потом, когда деда не стало, эту комнату вообще отобрали) тонкие фарфоровые чашки.

«Ради бога, – говорила мама, – зачем ты ставишь кузнецовские чашки? Дети же могут их разбить!»

Долгое время Галя и Костя считали, что Кузнецовы – фамилия теткиных соседей. Бывшая барская квартира давно превратилась в обыкновенную коммуналку.

– А Кузнецовы в какой комнате живут? – спросила как-то Галя деда, провожавшего их до передней.

– Какие Кузнецовы?

– Ну у которых тетя Вера чашки берет.

Дед расхохотался и хохотал так долго, что тетя Вера испугалась за него, хлопала его по спине, говорила: «Папа, тебе вредно так смеяться», а сама смеялась молодо, звонко и была молодой, белозубой и пахла какими-то необыкновенными духами и еще чем-то необъяснимо прекрасным.

Когда на кладбище в Чертанове гроб раскрыли, все еще раз посмотрели на то, что было тетей Верой – желтые руки, измученное, неузнаваемое лицо…

Из Чертанова возвращались на такси, провожавших тетю Веру было четверо: кроме Гали и Кости с Майей, еще Костин товарищ Олег. Его позвали, чтобы было кому вынести гроб. Олег попросил подкинуть его до метро, а они втроем поехали туда, где жила тетя Вера, куда Галя с Костей вернулись в конце войны, где потом вместе с Костей жила Майя в первые годы замужества и где стояла плетеная корзина для белья, в которой спал Андрей.

– Эту корзину я хотела бы забрать, – осторожно сказала Майя мужу. – На память.

– Конечно, – тотчас же отозвалась Галя, – не оставлять же ее здесь.

Поминок, в сущности, не было. Молча, не глядя на соседей, не ладивших с тетей Верой, Галя поджарила на кухне котлеты, которые они купили вместе с водкой в гастрономе на Волхонке, остановив такси на углу, не доезжая до дома.

В ту пору, когда Галя, Майя и Костя были совсем юны, этот магазин назывался в округе «Бабий». Был еще другой магазин – «Оловяшка», потом из него сделали «Соки-воды».

На углу Крестовоздвиженского стоял длинный одноэтажный дом, на дверях которого висела табличка: «Отдел внешних сношений». Тетя Вера очень рано выучила Андрея читать, и это была чуть ли не первая вывеска, которую он самостоятельно прочел. Майя помнит, как смеялись, не знали, как объяснить ребенку эти слова. Дом принадлежал стоявшему напротив монументальному зданию Министерства обороны. Кажется, в те годы оно еще называлось Министерством вооруженных сил. Тетя Вера, впрочем, помнила, как здесь учились юнкера. Она вообще много чего помнила и знала – как несправедливо, что и это уходит с человеком.

– Что значит – несправедливо? – возразил Костя. – Законы природы не могут быть справедливыми или несправедливыми, но то они и законы.

– Ты считаешь беспамятство законом природы?

– Ты, как всегда, спутала разные понятия, – холодно ответил Костя. – С человеком уходит то, что он знал и никому не передал. Это закон. А если передал, тебе, например, твой долг сохранить и передать дальше.

Вот так всегда. Сначала он обозлит ее своей холодной логикой, а в результате все-таки окажется прав.

Да, у нее есть долг перед тетей Верой. Эти зимние вечера над Андрюшиной кроваткой, их разговоры, ее необычайные рассказы и редкое умение умиротворить, успокоить, так мудро все рассудив в ней, Майе…

До войны тетя Вера работала старшим корректором в одном из московских издательств. Книги по корректуре, словари, вообще все, что было тети Вериной жизнью, они еще вчера перевезли к Гале. В комнате остались разные мелочи, но и они были памятны Майе. Костяная щеточка из розовой замши для полировки ногтей. Сломанный веер с наполовину выцветшими райскими птицами. Кубики с ерами и ятями, которые когда-то подарили самой тете Вере, потом с ними играл Костя, а потом Андрей… Все это Майя, беззвучно плача, сложила в плетеную корзину для белья.

Галя достала из сумки скатерть, три рюмки, три вилки и даже три салфетки. Молодец, Галя, все предусмотрела: в этой комнате нельзя было сесть за голый стол, который при жизни тети Веры всегда так тщательно сервировался.

Молча разлили водку, молча, не чокаясь, выпили.

– Надо было все-таки привезти Андрея из пионерского лагеря, пусть бы тоже сидел здесь, – сказала Майя.

– Да ладно, – печально отозвался Костя, – насидится еще в таких ситуациях.

И все они подумали об одном и том же.

Еще раз разлили водку, еще раз выпили, не чокаясь.

– Какая все же глупость была ничего не предпринять с этой комнатой, за здорово живешь подарить ее государству. Удивительно непрактично.

Майя сжалась. Сейчас Костя начнет ругаться с сестрой, он не терпит этих ее практических рассуждений. Но он промолчал.

Обратно ехали на метро. Сначала вместе, потом Галя вышла, у нее была пересадка на «Площади Свердлова», а Майя с Костей поехали дальше, до «Кировской». Жаркий июльский ветер взметал над бульваром строительный мусор. Вокруг все что-то строили, ломали. Пыль оседала на лицах, скрипела на зубах.

Дома Майя прежде всего заперлась в ванной и с наслаждением встала под душ. Слезы мешались с водой; вот где можно было плакать, не таясь, о том, что еще одного человека, так хорошо понимавшего ее, нет на земле.

2

Сонный дождь и окно без огня,

Долгий путь по размытому следу.

Напиши, что ты помнишь меня,

Напиши, что ты любишь меня,

Что тоскуешь и ждешь – я приеду.

Листок с этими старыми, так и недописанными стихами валялся в столе вперемешку с какими-то полузабытыми телеграммами, записками, железнодорожными и театральными билетами…

– Самое ценное в нашем доме, знаешь что? – смеясь, внушал Костя Андрею, когда тот был еще совсем маленьким.

– Что? (Он говорил «сто».)

– Мамин архив.

Теперь она открывает этот ящик все реже и реже. Некогда живая жизнь постепенно в самом деле превратилась в архив: черновики уже не нужны, стихи эти никогда не будут дописаны. И вот эта телеграмма – от кого она и по какому поводу отправлена? «Кусаем рельсы тоске несбывшихся надежд…» До чего они все любили когда-то посылать такие смешные телеграммы, вообще смеяться, дурачиться. Как все это сочеталось с грозным и скудным временем, в котором жили?

Тетя Вера умерла накануне десятилетия их с Костей свадьбы. Сегодня, когда пили водку после похорон, Майя хотела сказать об этом, но не решилась. Наверно, это прозвучало бы неуместно. Ведь ни Костя, ни Галя об этом не вспомнили. Вот и сейчас Костя ушел, когда она была в ванной, ничего не сказал, непонятно, когда вернется.

Майя искала письмо, которое тетя Вера написала ей в больницу, когда Майя болела желтухой. Из инфекционного барака ничего нельзя было уносить с собой – ни книг, ни записок, но это письмо Майя сохранила и тайком вынесла.

Много лет назад она впервые услышала о тете Вере от своей мамы, Ольги Николаевны, подружившейся в эвакуации с сестрой тети Веры Надеждой Порфирьевной – матерью Гали и Кости.

– Если со мной что-нибудь случится, дайте знать моей сестре Вере, она заберет детей, – сказала Надежда Порфирьевна Майиной матери, и та, взволнованная, зачем-то передала этот разговор дочери, хотя Майя была так мала, что ничего не могла понять, только спросила: «А что случится?»

С Костей Майя училась в одном классе, пока школу не разделили на мужскую и женскую. Двумя классами старше – в шестом – училась Костина сестра Галя. Их отец погиб под Москвой в ополчении в первые месяцы войны.

Весной сорок четвертого года Надежда Порфирьевна умерла от скоротечной чахотки. Майя помнит, как Костя, маленький, вихрастый, спотыкаясь, шел за гробом, и это воспоминание – через столько лет! – заставляет Майю плакать.

Отправить двоих детей через всю страну к тете Вере оказалось делом совсем нелегким. Ничего бы и не вышло, если бы летом того же года не вернулся с фронта отец Майи Василий Федорович, «смывший кровью» то, за что его арестовали перед войной.

Майя помнит, как он идет вдоль арыка и потом неловко перепрыгивает через него – мешает раненая нога. Она почему-то знает, что это ее отец, хотя они не виделись очень давно – целых семь лет. В тридцать седьмом году шестилетнюю Майю, больную, желтую от хинина – болела малярией – мать на руках увезла из Ленинграда в ссылку сначала в Караганду, оттуда на Украину к каким-то дальним родственникам, потом в эвакуацию, в Киргизию.

…Через арык в том месте, где босиком в теплой пыли стоит Майя и греются хозяйские куры, перепрыгивает высокий седой человек, про которого Майя почему-то знает, что это – ее отец. А он не знает, спрашивает:

– Девочка, где тут живут…

– Это я, – говорит Майя испуганно, – я, Майя Юренич.

Он-то и отправил Костю и Галю в Москву, к тете Вере. Майя плохо помнит, как все это происходило, как они уезжали. С тех пор как вернулся отец, она видела только его, поглощенная новым для нее ощущением устойчивости мира.

Неужели, думает она иногда, Андрей вот так же воспринимает Костю? Почему-то трудно в это поверить. Что же изменилось? Иная дистанция возраста? Или, может быть, то была дистанция опыта? Несоизмеримая с нынешней?

Она знает, как трудно жил ее отец, но не знает, был ли он счастлив. Она не успела его об этом спросить.

– Да он бы и не ответил тебе, пожалуй, – сказала как-то Ольга Николаевна. – Что значит, счастливо ли жил? Это детский вопрос. Он жил достойно, что бы там ни было, а это совсем немало.

Майя легла щекой на холодную поверхность стола. Хорош же Костя! Хоть бы записочку оставил. В такой день.

Она не заметила, как уснула, а когда проснулась, увидела, что в соседней комнате горит свет. Вернулся. Она открыла дверь. За столом сидели Андрей и Костя. В синей вазе, которую он ей когда-то подарил, стояли розы.

– Мама! – закричал Андрей. – Папа приехал за мной, потому что – десятилетие!

Майя заплакала и села к столу, уткнув лицо в ладони.

3

Проходит еще десять лет, и многое меняется в мире, а многое остается неизменным.

Майя и Костя уже не живут в Потаповском переулке в большой и старой коммунальной квартире, где у них было две комнаты, а в угловой, очень узкой, жила мрачная, всегда недовольная всеми старуха Федосовна. Больше всего на свете она беспокоилась о том, как из ее узкой двери вынесут гроб, когда она умрет. «Да чего тебя выносить, – сказала ей как-то в сердцах другая коммунальная старуха, – ты и так-то живешь, точно в гробу».

Федосовна замахала на нее руками, зашипела и шипела, кажется, еще целую неделю. «Вот так у нас раньше примуса шипели», – не унималась соседка.

Всего этого на свете больше нет. Дом снесли, на его месте магазин и пивной бар, на новом московском жаргоне именуемый стекляшкой.

Многое истлевает в мире, а многое остается нетленным. Нетленны воспоминания.

Майя помнит, как Костя вез ее с Андреем на такси из родильного дома по Москве, потрясенной похоронами Сталина.

Улицы в центре были оцеплены, едва добрались до дома тети Веры, где тогда жили. У шофера были красные от слез глаза, он неодобрительно смотрел на счастливо улыбавшегося Костю. Было неприлично быть счастливыми в такой день.

Вечером пришли Галя, Вадим, а еще раньше Вика, зареванная, с оборванными на пальто пуговицами. Глядя на Майю страшными глазами, рассказала, как ее сейчас чуть не задавили на Сретенке. Шла со всеми вместе в университетской колонне, а потом все куда-то растерялись, у Щербаковского ее буквально затянуло на Сретенку, а там – «Ужас, что творилось, ужас! Я не шла, меня просто несли! Тысячи людей – и все молчат, потому что даже дышать уже трудно, так давит».

Какой-то парень с грузовика (Сретенский бульвар зачем-то перегородили грузовиками) протянул ей руку и вытащил из толпы, и она на ватных ногах не спрыгнула – сползла по другую сторону грузовика на бульвар.

Тетя Вера заставила Вику выпить валерьянки, принесла ей горячего чаю, а ее все трясло. «Ужас, – повторяла она, – ужас». Кажется, так и не подошла в тот день к бельевой корзине, в которой спал Андрей.

Теперь Вика сердится, когда Костя в минуты веселья вспоминает, какой она была в тот день.

– На тебя, – рассказывает он Андрею, – она даже не взглянула. Что ты такое был – винтик, не более…

Все говорили шепотом, но не из-за Андрея, почему-то страшно было говорить громко. Костя, наконец, не выдержал:

– А подите вы все со своими похоронными настроениями! – громко и зло сказал он.

Тетя Вера побледнела и умоляюще показала глазами на стену – соседи. Галя не обратила никакого внимания на слова брата, собрала пеленки и отправилась в ванную стирать, пеленок за день накопилось порядочно. Вадим и Вика ушли. На другой день Вика пришла как ни в чем не бывало, Вадим не пришел больше никогда.

Сначала это мучило, потом удивляло, потом забылось. Только с тетей Верой Майя, когда это еще мучило, могла говорить о Вадиме. Даже Вика не понимала ее до конца. «Ну и прекрасно, что исчез, – говорила она, – терпеть не могу его высокомерия!»

В университете Майе устроили шумную встречу, когда она впервые после рождения сына пришла на занятия. Их ранний брак с Костей (поженились на первом курсе) воспринимался как некая сенсация. Сколько ханжества было в их строгой морали! Лиду Самарину с русского отделения чуть не заклевали, когда выяснилось, что она не замужем и беременна. Ей пришлось даже перейти на заочное отделение, чтобы избежать персонального дела.

Майя была в комсомольском бюро и хорошо помнит эту бурю. Какой стыд! И кто судил! Юрка Милованов, про которого было известно, что он состоит в близких отношениях с комендантшей общежития на Стромынке и за это имеет там отдельную комнату, а вовсе не за свои общественные заслуги. Юрка Милованов, про которого Костя сказал Майе: «Я его выгоню, если еще раз придет!»

Стыдно вспомнить: она не то что дружила с Юркой – она боялась его, поэтому пригласила домой, его все приглашали. В первый же раз, как пришел, стал рыться в книгах, бесцеремонно, нагло. Сказал: «Фадеева что-то не вижу, а вот какой-то Дос Пассос есть».

Тетя Вера после его ухода пила капли, а Костя сказал, что выгонит его в следующий раз. Больше она его не приглашала, но боялась по-прежнему.

А по поводу Лиды особенно распалялись девчонки: такая тихоня эта Самарина, а успела раньше всех! Все еще только собираются, а она уже родила.

Майя была мало знакома с Лидой – та училась двумя курсами старше, – но все же знакома, как-то была у них дома по просьбе мамы. Мама, снаряжая Майю в Москву учиться (они с отцом оставались еще в Киргизии, только после реабилитации в пятьдесят четвертом году вернулись в Ленинград), надеялась, что семья Самариных, ее старинных задушевных подруг, будет самой близкой для Майи семьей. Вышло не так. Самыми близкими стали Костя, Галя и тетя Вера, потом еще Вика, а к Самариным Майя пришла всего два раза – когда приехала в Москву и потом, спустя много лет, когда умерла Лида.

Мама жила тогда уже в Ленинграде, написала: пойди к Самариным, у них такое горе! Не знала, с чем надо прийти, что говорить. Зачем-то взяла с собой Андрюшу, шла и жалела, что взяла: будут слезы, зачем это ему?

Не было никаких слез. В двух высоких комнатах, до потолка заполненных картинами и книгами, просидела с Андреем минут сорок между двух очень прямых и строгих пожилых женщин, одна из которых все еще была красавицей. Майя поняла: когда горе так велико, о нем не говорят, а уж подавно с посторонними. Имя Лиды было произнесено только один раз. Майя спросила, где Катя. На даче, у Лидочкиной подруги, ответили ей.

Андрей ерзал в кресле, надо было уходить, и она ушла с облегчением, но урок этот запомнила. Вот что такое воспитание, вот что такое благородство и сдержанность. Не то что мы: по каждому пустяку устраиваем базар и, как говорит Костя, плач в Путивле…

От дома, где после Потаповского поселились Костя, Майя и Андрей, до института, где работает Майя, путь такой долгий, что она, если читать нечего, успевает обдумать почти всю свою жизнь.

«Знаешь, в чем разница между мной и Костей? – сказала она однажды Вике. – В то время, как я размышляю о своей жизни, он обдумывает всечеловеческую».

Вика тогда смеялась, а ведь это правда. Вчера он ждал ее у Арбатского метро, договорились встретиться и сходить хоть раз в жизни в кино, совсем одичали, когда уехали из центра.

– Знаешь, кого я сейчас встретила? Вадима!

– Вадима? – переспросил он. – А чего это он пропал?

Майя расхохоталась. Вот весь Костя в этом. Он вполне мог не заметить, что Вадим уже семнадцать лет не бывает в их доме. Точно так же он не заметил когда-то, что Вадим с ума сходил от любви к ней, Майе. При этом Костя никогда не был «не от мира сего», наоборот, он прочнее многих стоит на земле, но некоторые вещи, события, обстоятельства его совершенно не задевают, не трогают.

«Ты не сердись на него за это, – говорила тетя Вера, – это следствие ума…» Вот она уже тогда понимала его лучше других, а Майе понадобилась чуть ли не вся жизнь, чтобы это понять.

– Он полетел в Париж.

– Кто?

– Вадим. Мы же говорим о Вадиме.

– А-а, – сказал Костя.

4

Вернувшись в Москву, Вадим в тот же день позвонил Майе. Трубку никто не снял. На другой день повторилось то же самое. И на третий, и на четвертый. Он уже стал сомневаться, правильно ли записал номер телефона, как вдруг после работы столкнулся с Майей в проезде Художественного театра.

– Это судьба! Через семнадцать лет дважды встретиться случайно!

– Ты уже вернулся?

– Я вернулся давно и безрезультатно тебе звоню, никто не отвечает.

– У меня телефон испортился. Мы почти все вечера были дома.

– Мы – это…

– Мы – это я и Костя. Ты что, забыл Костю?

Как он мог забыть Костю! Он только глупо надеялся, что, может быть, Майя разошлась с мужем; она ни разу не вспомнила о нем при их первой встрече.

Они вышли на Петровку и повернули к метро «Площадь Революции». Вадим с отчаянием чувствовал, что разговор не клеится, говорить как будто не о чем. Сейчас она уедет, и он не знает, чем ее удержать.

– Я видел в Париже Саню Королёва, помнишь его?

– Он бывает у нас, когда приезжает в Москву. Как он там?

Санька бывает у них! А он не знал. Столько раз видел его за эти годы и не знал.

– Он там помогает расследовать судьбу какого-то героя Сопротивления. Попросил меня разыскать одного человека, передать ему письмо.

Вадим зачем-то вытащил из кармана конверт и показал его Майе: «СССР, Самарин Андрей Дмитриевич, год рождения 1896-й», – прочитала Майя.

– Ну и что? Ты нашел этого человека?

– Нет еще.

Был час пик. Толпа подхватила их и увлекла в метро. Стоя на ступеньке эскалатора и глядя в ее лицо снизу вверх, он вдруг сказал: «Я тебя люблю». Она смотрела молча, и непонятно было, что выражал ее взгляд.

– Помнишь, песня была: с этим что-то делать надо, надо что-то предпринять, – пошутил он, но вышло вымученно.

Они уже стояли на платформе, и вагоны двигались мимо них, замедляя ход. Майя отошла от вагонов и встала, прислонившись к бронзовой скульптуре пограничника Карацупы и его собаки Ингуса.

– Вадим! – сказала она. – Из этого опять ничего не может выйти: зачем было начинать?

Но глаза ее, показалось ему, сияли ярче обыкновенного, когда она это говорила.

Потянулись дни, в суете своей похожие один на другой, скоро июль, а Вадим так и не собрался выполнить просьбу Саньки Короля. То есть кое-что он уже узнал. В адресном столе ему дали справку, что «в 1958 году Самарин А. Д. выписан из г. Москвы в г. Николаев». Надо было послать запрос в Николаев – вот этого он еще не сделал. В августе попросил отпуск за свой счет, не поднимая головы, сидел над рукописью. Думал: неужели Майя снова скажет, зачем ты написал эту книгу? От этой мысли становилось жарко, он выходил на балкон, курил, возвращался к столу, брал наугад несколько страниц, перечитывал.

Куда легче было бы писать повесть или роман, считал он. У публицистики жесткие законы. Прежде всего жесткий закон факта. Выдумать, как говорили Ильф и Петров, можно и посмешнее. Но тот же Ильф писал: ни у кого не украдено, а в то же время не свое. Вот что мучит. Мучит форма, сопротивление слов. Хочется, чтобы было «свое».

Комнаты накалялись от солнца, Вадим открывал окно, устраивал сквозняк, ветер шевелил листы рукописи…

В середине месяца решил, что надо куда-нибудь уехать, проветриться. Жена жила на даче.

«А что, если я съезжу в Николаев? Я там никогда не был, поживу в гостинице дня два, встречусь с этим Самариным А. Д. А то неудобно перед Санькой, так долго тяну с его просьбой».

Он позвонил в редакцию, попросил знакомых ребят, чтобы в Николаеве через собкоров устроили гостиницу, и два дня спустя уже сходил по трапу в Николаевском аэропорту.

На другой день выяснилось, что приехал зря. «Самарин А. Д. в г. Николаеве не проживает».

– Как же так, вот мне в Москве выдали эту справку. Видите: «выписан в г. Николаев».

– Ну и что же, – резонно заметила женщина в окошке, – там выписался, а здесь не прописался. Раздумал.

Круг замкнулся. Не объявлять же всесоюзный розыск. Может быть, человека уже и в живых нет. Было досадно: зачем тащился сюда, только время терял!

Выйдя из помещения горсправки, несколько секунд привыкал к ослепительному солнцу. Вчера, когда прилетел, город показался унылым, серое небо низко висело над домами…

Всякий раз, попадая в новый город, Вадим непременно посещал два места: базар и кладбище. Так он поступил и на этот раз.

– Как проехать на кладбище? – спросил он какого-то частника, сидевшего за рулем «москвича».

– Могу подвезти.

На кладбище было прохладно, не то что в городе. Столетние липы и дубы разрослись так, что почти закрывал и небо, только кое-где пробивалось солнце. Кричали вороны. Вадим бесцельно шел по дорожкам. Издали заметил двух женщин, сидящих за оградой старинного, видимо, какого-то фамильного склепа. Хотел подойти поближе, разглядеть, но одна из старух обернулась и посмотрела осуждающе. Он отошел.

«Москвич» все еще стоял у кладбищенских ворот.

– Ну теперь куда? – с готовностью спросил частник.

После тихого и сумрачного кладбища базар оглушил солнцем, красками, гомоном голосов…

На другой день Вадим улетел в Москву.

5

В Педагогическом институте, где Майя преподает испанский язык, устраивали вечер поэзии. Она решила не ходить, думала ехать в Ленинград, «разбираться» с Андреем, как просила мама. Но Костя остановил ее.

– Не надо. Без нас он лучше во всем разберется.

Майя вовсе так не считала, терзалась беспокойством, но ослушаться Костю не посмела. Позвонила Андрею по телефону, не из дома – из автомата на Центральном телеграфе, целую пятерку прозвонила, но так ничего толком и не добилась. «Что ты собираешься делать?» – кричала она. Он отвечал несуразное: «Ты не беспокойся, я еще не придумал…»

С телеграфа поехала к Вике. Той, как всегда, дома не было, но у Майи был ключ, она открыла квартиру и села на свою любимое место – в старую качалку.

Когда Андрею не было еще трех лет, он заболел воспалением легких. Приехал врач и строго сказал, что сейчас же заберет ребенка в больницу. Тогда впервые поссорились с тетей Верой – она была против больницы, а Майя побоялась не согласиться с врачом и села вместе с Андреем в санитарную машину.

Когда его, маленького, ничего не понимавшего, взяли у нее из рук и куда-то понесли, она почувствовала себя предательницей. Дома, не раздеваясь, села на пол у дивана и, задыхаясь, плакала, уткнувшись в Андрюшины одежки, которые ей вынесла нянечка.

Так ее застал Костя. Узнав, в чем дело, сказал: «Не плачь, я его привезу». И привез. До макушки закутанного в больничное одеяло. От слез он совсем осип, голоса не было, только длинно всхлипывал. Вдвоем с тетей Верой выходили его очень быстро, через две недели был почти здоров. А одеяло больничное так и осталось в доме, не собрались отвезти, хотя тетя Вера и сердилась: отвезите же, наконец, неудобно…

Неужели это тот мальчик где-то один без нее решает важное для себя?

Она не стала дожидаться Вику, написала записку и уехала домой. Костя был дома.

– Плакала? – спросил он, заглянув ей в лицо.

Она не плакала.

– Не страдай, – сказал Костя и взял ее за плечо. – Вот увидишь, он все правильно придумает.

И вдруг что-то отпустило внутри, как будто резинка лопнула.

…Вечер латиноамериканской поэзии был обставлен чрезвычайно торжественно. Пригласили известных переводчиков, знатоков-испанистов, приехал даже консул по культурным связям из кубинского посольства и ждали самого посла. К изумлению Майи, он прибыл в сопровождении Юрки Милованова, необычайно солидного и респектабельного сверх меры, но такого же противного, как всегда. Юрка кивнул Майе так, будто видел ее вчера.

– А ты где теперь? – успела она спросить.

– В МИДе, – сказал он и прошел туда, где в окружении институтского начальства находился посол.

Увидев Юрку, Майя решила, что не станет читать своих переводов.

– Еще чего! – грозно сказала Вика (она была одной из устроительниц вечера). – При чем здесь Юрка? С ума ты сошла?!

Все время, пока студенты читали по-испански стихи и пели песни, холодок страха сжимал Майино сердце. Был обычный страх перед выходом на сцену – так и не избавилась от него, хотя столько лет уже преподавала студентам, – и был еще старый страх перед Юркой. Не страх даже, а какое-то опасение, беспокойство.

Наконец девушка-распорядительница объявила: Майя Васильевна Юренич – переводы из Николаса Гильена и Пабло Неруды. Это были те переводы, которые у нее совершенно неожиданно – устроила Вика – взяли в сборник латиноамериканской поэзии.

Она видела, как насторожились переводчики, когда она начала читать. «За такие переводы не стыдно», – всегда говорила Вика. Ей долго хлопали, особенно студенты, и когда она шла со сцены, то пожалела, что ее не видит Костя.

В перерыве Юрка снова подошел к ней.

– Ты хорошо выглядишь, – сказал он удивленно. – Как живешь, с кем живешь?

К счастью, подбежала Вика и, глядя на Юрку с ненавистью, спросила:

– С чего это ты так растолстел?

Юрка поморщился и отошел.

Дома Костя встретил неожиданным вопросом:

– Ты помнишь Толю Лещенко из Пржевальска?

– Конечно! А что?

– Представь себе, я получил от него письмо. – И он протянул Майе конверт.

«Костя, наверняка ты будешь долго гадать, кто это тебе пишет. Но вспомни Пржевальск, школу имени Ленина и третью парту от окна. Там с тобой рядом сидел Толька Лещенко – вспомнил? Он жил на улице Пчеловодной и таскал тебе из своего сада апорт. Так вот это я тебе пишу…»

Это письмо принесли сегодня Косте в лабораторию из университетской канцелярии. Он в самом деле не сразу вспомнил, кто такой Толя Лещенко. Костя редко вспоминал Пржевальск – слишком тяжелое связано с ним.

«Я прочел твою монографию и подумал: не может же быть такого совпадения, конечно, это ты. Навел справки через знакомых ребят».

С месяц назад кто-то с соседней кафедры спрашивал Костю: «Вы когда-нибудь жили в Киргизии?» Он удивился: «Почему вы спрашиваете?» «Вас разыскивает один человек». Костя потом забыл об этом разговоре.

«…и вот что удивительно: я, как и ты, занимаюсь физикой и даже сходными проблемами, работаю во Фрунзе. Приезжай, поедем в Пржевальск, вспомним детство. Я часто вспоминаю все, что тогда было. Как играли в альчики (теперь уж никто в эти игры не играет), в лапту. А помнишь Майю и Мэлу? Кажется, мне нравилась Майя, а тебе Мэла, или наоборот?..»

Тот, кто не умер, не пропадает, и каждому находится место. Разве не удивительно? Где-то рос, и вырос, и живет Толя Лещенко. На Пчеловодной улице у его родителей был собственный дом. В классе дети делились на местных и эвакуированных. Водиться с эвакуированными для местных считалось зазорным. Был такой Володька Мищенко, он называл себя атаманом, носил в кармане кастет со свинчаткой, и ссориться с ним было делом опасным. Мальчишки боялись Володьку еще больше, чем девчонки, заискивали перед ним и ему в угоду издевались над очередной Володькиной жертвой. Когда очередь дошла до Майи, за нее вступился Толя Лещенко.

Было неслыханно вступиться за девчонку, да еще эвакуированную, да еще наперекор Володьке Мищенко! Толя вступился, и в какой-то день на пустыре за школой, отгороженном от глаз учителей густыми зарослями карагача, была назначена драка.

Майя и Мэла в ужасе бросились в учительскую, перебивая друг друга, умоляли спасти Толю от неминуемой гибели. На пустырь к мальчишкам вышел военрук Николай Николаевич, а Майя и Мэла прятались за карагачем, переживали.

Какое странное имя было у Майиной подруги – Мэла. А мальчишку с их улицы (вместе с матерью и сестрой он был эвакуирован из Минска) звали еще странней – Партликдер, что сокращенно означало: «Партия, лицом к деревне!» Его, впрочем, все называли Паля, Палька.

Сколько воды утекло в арыках с тех пор!

Дом под зеленой крышей, где размещался лекарственно-растительный трест и где им, эвакуированным, в первое время предоставили жилье, может быть, и сейчас стоит на улице Кирова, 24. Потом перебрались на улицу Калинина, жили у хозяев, отделенные от их половины сенями. В этот дом пришел отец, когда вернулся…

Тот, кто не умер, не пропадает, и каждому находится место. Юрка Милованов не только не пропал, но, судя по всему, укрепился еще прочнее. Какое дело Майе до Юрки? Но что-то скребет на сердце после сегодняшнего вечера.

Юрка объявился на другой же день, позвонил по телефону.

– Старушка, – сказал он, – я бы не прочь встретиться, а ты?

Немыслимо было ответить единственно нужное: «Пошел к черту!» Мямлила что-то про занятость, про Андрея, к которому надо ехать в Ленинград.

Через неделю он позвонил опять. «Ну что, съездила в Ленинград?» Деваться было некуда, и она пригласила его заходить. Теперь надо это как-то объяснить Косте. Как? При всей своей забывчивости Милованова Костя, конечно, помнит. Он даже повторяет иногда знаменитую миловановскую шутку: «Все вы еще у меня в приемной насидитесь!»

Это у меня от мамы, думает Майя, заячья душа. Мама всю жизнь чего-то боится, и мне это передалось. От страха и неуверенности никуда в свое время не сунулась со стихами. И теперь с переводами. Если бы не Вика, так и валялись бы в «архиве».

Милованов не позвонил и не зашел, он поступил иначе. Заехал за Майей в институт на серой «Волге» с шофером, не менее респектабельным, чем сам Милованов. В «Праге» их посадили за отдельный столик, и Милованов, протягивая ей меню, спросил: «Что будет пить синьора?»

В то время, когда они учились в университете, в бывшем ресторане «Прага» была библиотека имени Некрасова, Некрасовка, как у них говорили. Каждый выбирал себе библиотеку по душе: кто ходил в Ленинку, кто в Некрасовку, кто в Историчку. Майя ходила в Некрасовку. И еще у нее была одна самая любимая библиотека в Москве – в музее Маяковского, в Гендриковом переулке. Но это и не библиотека была даже – родной дом.

Милованов – светский человек – старался вовсю. Он развлекал Майю рассказами о своих зарубежных поездках. Где он уже только не побывал: Рим, Париж, Копенгаген… Майе было скучно его слушать, но из приличия полагалось хотя бы заинтересованно улыбаться.

Вдруг ее точно током обожгло. Оказывается, этот тип был у Хемингуэя! Сопровождал кого-то в пятьдесят восьмом году на Кубу, были приглашены в Финка Вихия, к Хему (он так и сказал – к Хему). Этого она уже не могла вынести!

– Слушай, – сказала в самодовольное лицо, – лучше бы ты мне этого не рассказывал!

– Почему?

В самом деле, почему? Что она может ему объяснить? Напомнить, как он считал ее любовь к Хемингуэю буржуазным влиянием? Как не мог даже правильно произнести это имя? Мало ли что и как было! Вот он видел Хемингуэя, а она – нет. И ничего тут уже нельзя поправить.

– Пойдем, – сказала она устало, – мне пора.

Он отвез ее домой и сказал, что позвонит.

6

В отпуск поехали в Ленинград. Ольга Николаевна все еще гостила у Зинаиды Дмитриевны, Андрей жил один.

– Не один, а с Мышонком.

– Дикая фантазия назвать котенка Мышонком, – рассердилась Майя. – Его будут звать Тишкой. У меня когда-то был ежик, его звали Тишка.

Целый день она, выставив из дома Андрея и Костю, мыла, чистила, перетряхивала квартиру – лучший способ избавиться от ненужных мыслей. Котенок с удивлением наблюдал за ней, но не вмешивался, сидел смирно.

Костя и Андрей поехали на Острова.

– Сначала на Петровский, – сказал Костя.

На Невском сели в 7-й троллейбус. Андрей, как гостеприимный хозяин, уступил отцу место у окна.

– Нравится тебе Ленинград? – спросил Костя.

– Знаешь, – ответил Андрей, – я бы хотел здесь жить всегда.

– Это гены, – засмеялся Костя, – твоя мама тоже всегда хотела жить в Ленинграде.

На Петровском острове остановились на деревянном мосту напротив Дома ветеранов сцены, смотрели на залив. Когда-то, в первый свой приезд в Ленинград, так же стояли здесь с Майей. По вечерам – правильнее было бы сказать по ночам, потому что засиживались допоздна, – разговаривали с Василием Федоровичем, Майиным отцом. Сколько этот человек знал и понимал в меняющемся мире! Как многому он у него научился…

– Ну что же ты решил? – спросил он сына.

Тот ответил не задумываясь, потому что ждал этого вопроса и был к нему готов.

– Я останусь у бабушки, пойду учиться на заочный и поступлю работать на стройку. Потом пойду в армию, а когда вернусь, буду опять учиться.

– Ого! – сказал Костя. – Готовая программа. А где будешь учиться?

– Сначала на матмехе, я уже документы подал, потом на философском.

– А почему непременно работать и учиться, а не только учиться?

– Так, – коротко ответил Андрей. Он не мог объяснить отцу, что собирается жениться на Кате, а для этого надо, по крайней мере, работать.

– Ну что ж, – Костя посмотрел на сына не то с удивлением, не то с уважением, – давай попробуем.

…В конце августа Ольга Николаевна вернулась в Ленинград. На вокзале ее встречали Андрей и Костя. Майя ждала дома, готовила обед.

Когда сели за стол, Ольга Николаевна сказала:

– Зинина внучка тоже поступила учиться в Институт иностранных языков.

Майя увидела, что Андрей багрово покраснел. «Вот как! – мгновенно догадалась она. – Ведь они здесь познакомились на праздниках…» Она перевела разговор на другое. Андрей стал весел, смеялся, шутил.

«Он влюблен в Катю Самарину. Какая она?» – думала Майя, и неясная тревога жила в ней вместе с этой догадкой.

Проводив Ольгу, Зинаида Дмитриевна начала раньше обычного собираться в Москву. Катя, сестра, написала, что как будто принято решение открыть выставку работ ее покойного мужа не то в самой Третьяковке, не то в выставочном зале на Кузнецком мосту. «На всякий случай, – писала она, – привези и ту акварель, что висит у тебя над столом…»

Зинаиду Дмитриевну это известие необычайно взволновало. По сдержанному тону Катиного письма она поняла, что и у той сердце не на месте. Подчеркнутая сдержанность всегда была у сестер Самариных признаком крайнего душевного волнения.

Она сняла со стены акварель, бережно упаковала. Неужели будет выставка? Это же счастье! Еще недавно даже надеяться на это было смешно. Всю жизнь картины провисели на Большой Молчановке, а те, что не поместились на стенах, стояли завернутые за роялем. Лидочка, бывало, говорила: «Давайте менять экспозицию!» Вытаскивала стремянку, снимала одни картины, вешала другие. Целый день уходил на это.

Катька, когда была маленькая, требовала, чтобы ей перед сном «рассказывали картины».

«Расскажи мне вот эту картину!» – говорила она. «Эту же вчера рассказывали». – «Ну ничего, еще раз расскажи».

И теперь – неужели? – работы будут выставлены и кончится многолетняя немота, в которой они существовали!

Катин муж был великий оптимист, как он верил в то, что делал! И Катю убедил, и она верила вслед за ним, что это – настоящее. Зинаида Дмитриевна жалела Катю: как бедствовали! А ее помощь была так мала – что можно было в те годы заработать музыкальными уроками? Никто не хотел учиться музыке. Была тапершей в кинематографе. Когда Катя приехала из Германии, жили, по существу, только на этот заработок. Тогда как раз находились покупатели на картины, но Катя сказала, что она лучше себя продаст…

Когда Зинаида Дмитриевна вернулась в Москву, подготовка к выставке уже шла вовсю. В Кузьминки то и дело приезжали какие-то люди, что-то отбирали, совещались, выясняли – готовили каталог.

Екатерина Дмитриевна написала Ольге. Когда-то она подарила им – Ольге и Василию Федоровичу – один из любимых пейзажей: старая церковь в Городне, небо, деревянная изгородь… Ольга, верная душа, сохранила картину, во всех своих мытарствах возила с собой. Екатерина Дмитриевна и думать не думала, уверена была: церковь в Городне пропала. А Катька, вернувшись из Ленинграда, сказала: «Знаешь, у Ольги Николаевны висит дедушкин пейзаж».

Теперь написала Ольге, просила как-то переслать картину сюда, для выставки. От всех волнений этого лета (то выставку назначают, то отменяют, потом нет, не отменяют – откладывают, да еще Катькины экзамены в институт) чувствовала себя плохо, сердце работало с перебоями, пугала мысль: умру и не увижу выставку. От этого становилось еще хуже, временами даже голос пропадал от слабости.

Нонна привезла знакомого врача, тот прописал какое-то новое средство и советовал побольше дышать свежим воздухом (у вас же здесь дача!) и поменьше волноваться.

Выставку назначили на декабрь. Позвонила Ольгина дочь Майя, сказала, что привезла картину, спрашивала, когда можно прийти. Можно было, конечно, отвезти ее прямо на выставку, но Екатерине Дмитриевне так захотелось увидеть пейзаж, что она попросила Майю, если не трудно, приехать завтра.

При Майе картину распаковывать не стали, пили чай, расспрашивали об Андрее, рассказывали о Кате. Той дома не было, уехала с институтом на картошку. Восхищались тем, как Майя выглядит: «У женщин это бывает, в сорок лет иногда делаются еще интереснее, чем в двадцать».

Майе было досадно, что она не увидела Катю. Рассматривала фотографии: обыкновенная девочка. Прощаясь, обещала обязательно прийти на выставку.

Екатерина Дмитриевна, когда гостья ушла, развязала бечевки и сняла бумагу, в которую была завернута картина. Знакомое светлое небо и серый мокрый цвет дощатой изгороди… Нет, все-таки жизнь была не зря. Были страсти, муки и сомнения, и бессонные ночи… Но и этот серенький день в Городне, когда небо над колокольней вдруг просветлело, и он схватился за кисти, чтобы удержать в памяти и, главное, в руке этот, теперь уже недостижимо далекий и все же никуда не исчезнувший миг.

7

Когда Майя и Костя подходили к выставочному залу на Кузнецком мосту, от тротуара отъехала серая «Волга». Майя увидела: Милованов, обернувшись назад, с кем-то разговаривает.

«Вот гад, – подумала Майя, – и небось в голову не приходит, что дочь этого художника, которого теперь ходит смотреть “вся Москва”, та самая Лида Самарина, чуть было не бросившая университет из-за персонального дела, которым ей грозил Милованов. Лида носила фамилию матери, да и вообще мало ли таких, как Лида, было на его пути – где ему всех запомнить!»

Майя пришла на выставку во второй раз. Захотелось привести сюда Костю. В тот – первый – раз ничего толком не разглядела. Было открытие, люди, речи. Она даже не подошла к Екатерине Дмитриевне – такая густая толпа окружала ее.

Сейчас снова поразил автопортрет художника, установленный посреди зала. Эти глаза что-то такое знают, о чем мы еще не догадываемся, – удивительное лицо, резкое, неправильное.

Майя подвела Костю к портрету Екатерины Дмитриевны: «Вот женщина, правда?»

В следующем зале рядом с сестрами Самариными стояла Катя. Майя узнала ее не по фотографии, а по необычайному сходству с только что увиденным портретом. Не было ничего общего между этой высокой девочкой и той обольстительной женщиной на портрете, написанной как будто и не красками, а какими-то соками жизни, но что-то неуловимо узнаваемое было в Катином все время меняющемся лице. Она стояла рядом с бабушками, и Екатерина Дмитриевна, помолодевшая, в черном платье и черной же кружевной накидке, что-то говорила ей.

Майя видела, что, когда она подходила, Катя смотрела на нее с изумлением.

– Это мой муж Костя, Константин Григорьевич, – сказала Майя. Ее смущал Катин взгляд. – Поздравляю вас, Екатерина Дмитриевна! Мама пишет мне, что тоже очень хотела бы приехать на выставку…

«Почему она на меня так смотрела?» – думала Майя, возвращаясь домой.

…Значит, та женщина, которую она видела рядом с Вадимом Петровичем Потапенко на Гоголевском бульваре, – мать Андрея, дочь Ольги Николаевны! Катя была уверена, что это не просто его случайная знакомая; она помнит, как он смотрел на нее. Зависимо – вот как он смотрел.

Новость была так невероятна, что Катя перестала слышать, о чем говорит ей бабушка.

– Катя, что с тобой, на тебя словно столбняк напал! – Зинаида Дмитриевна взяла ее за руку. – Надо увезти Катюшку домой, хватит ей здесь быть!

Зинаида Дмитриевна называла внучку Катей, а сестру Катюшкой.

Екатерина Дмитриевна уже третий день жила в ощущении праздника. Утром вставала рано, бодрая, выставка открывалась в одиннадцать, надо было все успеть: принять ванну, уложить волосы. С вечера приготовленное платье – вчера была в синем, сегодня снова в черном – висело не в шкафу, а на дверце шкафа, чтобы не помялось.

Зина не понимает, что лучше всяких лекарств и свежего воздуха для нее сейчас быть там, в этом жужжанье голосов, скрипе и шарканье шагов, среди улыбок, восторгов.

Зина боится, что она не выдержит, устанет, сляжет. О нет! Она не устанет. Как можно устать от счастья!

– Ты заметил девочку, что стояла рядом с Екатериной Дмитриевной?

– Нет, – сказал Костя, – а что?

– Кажется, в нее влюблен наш Андрей…

– Да? – заинтересованно спросил Костя. – Что ж ты мне раньше не сказала, я бы ее разглядел. А кто она?

– Внучка Екатерины Дмитриевны, дочь Лиды Самариной, – задумчиво сказала Майя.

Катя ей понравилась, но почему она так странно смотрела, даже как будто неприязненно?..

8

Новый год, Новый год! Цифра «1971» выставлена в витринах, неоново сияет над Гостиным двором. Ольга Николаевна, сопровождаемая Андреем, выбралась сегодня на Невский. Это Андрей уговорил: давай я тебя прогуляю, бабушка, чего ты все сидишь на одном месте!

Через неделю Ольге Николаевне исполнится семьдесят три года, Майе в этом году сорок, Андрюше – восемнадцать. Он еще в самом начале; каково-то сложится жизнь… Никто ничего не знает, особенно в начале, кое-что становится понятным в конце, но не все, не все, совсем не все.

Когда ей было столько лет, сколько сейчас Андрюше, по Невскому ездило мало машин, но много экипажей, саней. В боковых улицах мерзли извозчики: «Подвезти?» Однажды с Дорой отправилась на бал в кадетский корпус, где он учился; когда возвращались с бала, вот здесь, на Невском, отпустили извозчика, пошли пешком до Литейного и вдруг услышали, как часы на Городской думе пробили двенадцать раз. Новый год! 1917-й.

Андрюша остался с ней, не поехал в Москву встречать Новый год, хотя она уговаривала: «Чего тебе сидеть со мной – скука!» Последний раз – в декабре – приехал из Москвы мрачный. Спрашивала: «Случилось что-нибудь?» – «Ничего не случилось». Но она видела: случилось. Извозчиков нет, нет саней на Невском, но теми же остались огорчения и радости, теми же – жизнь и смерть.

Новый, 1971 год Катя встречала в Нонниной компании. Бабушки отпустили ее скрепя сердце. Во-первых, традиция: Новый год – дома. Во-вторых, хоть Нонна и свой человек, в ее компании Кате не место. Там взрослые люди и, как подозревают бабушки, несколько вольные во взглядах и манерах.

В большой генеральской квартире Голговских уже с утра был раздвинут круглый стол. Кате было поручено, придя из института, перетереть бокалы, ножи и вилки и вообще заняться посудой.

Ноннина мать показала, где что стоит, и ушла в свою комнату. Катя надела передник и принялась за работу. Андрей приглашал ее приехать на Новый год в Ленинград, но она отказалась. Отказалась и прийти к ним в гости, когда он был в Москве, не хотела встречаться с Майей Васильевной и, уж конечно, не хотела посвящать в это Андрея…

После десяти стали съезжаться гости. Были и те, которых Катя знала по Валентиновке, были и какие-то новые, некоторых, кажется, не знала и сама Нонна.

– Кого это ты привел? – спросила она Варлама, который, как доложила Катя, пришел с каким-то высоким, чем-то недовольным человеком. Нонна еще не выходила к гостям, вертелась в кухне, где все дымилось и жарилось.

– Чудный мужик! – Про всех своих приятелей Варлам говорил: «чудный мужик».

– Кто он?

– Нонна, ты в точности соответствуешь своему возрасту! Вот Катя прежде всего спросила бы, какой он.

– Нет, нет, – засмеялась Нонна, – не преуменьшай мои годы, мне уже впору спрашивать, где он.

Стол блестит и сверкает, гаснет люстра, зажигаются свечи и отражаются в поднятых бокалах. С Новым годом! Если бы можно было распахнуть окно в снежную ночь, звон курантов донесся бы до них без труда: Нонна живет у Манежной площади, против «Националя». Но окна плотно закрыты, и звон курантов приносит телевизор. С Новым годом! Катя – у нее такая примета – пока бьют часы, должна вспомнить и назвать про себя всех своих: бабушка Катя, бабушка Зина, Нонна, Ольга Николаевна, Андрей…

Высокий, чем-то недовольный, как показалось Кате, человек сидел справа от нее. У него болит зуб, объяснил он Кате, он вообще не хотел встречать Новый год, а собирался ехать домой спать, но Варлам не позволил.

– Мы работаем с ним на одной картине. Он – оператор, я – сценарист. Меня зовут Олег Валентинович Ардашников, тридцать восемь лет, член КПСС, холост. А вас?

Катя засмеялась:

– Меня зовут Катя, в этом году мне будет восемнадцать, я учусь в институте.

– Это ваша мама? – спросил Олег Валентинович, указывая на Нонну.

– Нет, – сказала Катя, – моя мама умерла, Нонна была ее подругой.

Олег Валентинович смутился.

– Идемте танцевать, – предложил он.

– А зуб?

– Для зуба это полезно.

Майя и Костя встречали Новый год вдвоем. Когда-то был целый ритуал: елку добывали непременно с шишками, выдумывали капустник, шили новые платья. Для Майи и Гали платья шила тетя Вера. Шила из ерунды – из поплина, штапеля, но модели были изысканными. На это тетя Вера была большая мастерица, просто-таки художница.

В тесной для их компании тети-Вериной комнате, а потом у них в Потаповском как бывало в эту ночь весело, шумно и обязательно до утра, а утром ходили гулять – еще не рассветало, на площадях ярко сияли елки. Шли до Пушкинской и клали ветку с шишками к подножью памятника…

В полночь начались телефонные звонки. Первым, как и ожидала Майя, позвонил Вадим.

Все было сложно с Вадимом. После того разговора в метро на «Площади Революции», не сговариваясь, сделали вид, что слов никаких произнесено не было. Вадим пришел к ним домой, интересно рассказывал о Париже. Костя не спросил, где Вадим пропадал, почему не приходил так давно. Возможно, его и в самом деле это не интересовало.

Осенью, вернувшись из отпусков, встретились снова. В Москву приехал Саня Королёв, позвонил по телефону: «Сейчас к вам прибудут мсье Королёв с супругой и некто Потапенко».

Было весело, как раньше, но между нею и Вадимом – Майя чувствовала – осталась мешающая невысказанность, недоговоренность…

Позвонила Галя, потом Андрюша из Ленинграда, Вика из какой-то шумной компании. Слышно было, как у нее за спиной кричали, смеялись.

– Вам там не скучно? – спрашивала Вика.

– Нет.

– А то давайте к нам!

В два часа ночи – Майя уже собиралась идти спать – раздался звонок в дверь.

– Я боюсь, – сказала Майя, – не открывай.

Костя открыл. На пороге с бутылкой шампанского в руках стоял пьяный Милованов.

– Гостей принимаете?

Костя оглянулся на Майю. У той сделалось страдающее лицо.

– Ну заходи, – сказал Костя, – давно не виделись.

Майя снова накрыла стол. Новый год был испорчен. «Прошу!» – сказала она мужчинам, курившим в Костиной комнате. С облегчением увидела, что Костя не сердится, наоборот – посмеивается.

– Ну, Милованов, – спрашивал он, – где же та приемная, в которой мы все еще насидимся?

– А-а, – засмеялся Милованов, – запомнил? Дайте только срок – будет вам и белка, будет и свисток. Я ведь уже не в МИДе, а гораздо выше.

9

Все было сложно с Вадимом. Вика права, когда говорит: «Прекрати с ним видеться – ни к чему хорошему не приведет». А Майю тянуло видеться. Каждый раз хотелось убедиться, что ее власть над ним еще не кончилась. Понимала, однако, что все уже не так, как семнадцать лет назад. Тогда надежно была защищена от его любви своей любовью к Косте, к маленькому Андрюше, а теперь не только ее власть над ним, но и его власть над ней становилась вполне реальной.

Тетя Вера говорила ей, когда она недоумевала, мучилась от того, что он так внезапно исчез: «Он ни за что бы не исчез, если бы видел, как говорит наша соседка, свой шанс. На безответную любовь способны только очень сильные и бескорыстные люди. Вадим не таков».

Да, Вадим не таков. Он себялюбив и тщеславен, она это знает.

– И вообще, что ты нашла в нем? – подливала масла в огонь Вика. – Разве его можно сравнить с Костей?

– Я и не сравниваю, ты с ума сошла! При чем тут Костя?

– Нет уж, моя дорогая, давай договаривать до конца. Как это – при чем туг Костя? Это всё на одной оси, тут надвое не делится. А ты у нас, между прочим, единственный экземпляр неразведенной женщины.

Это была правда. Все их сверстники, ну или почти все, успели к сорока годам развестись, и снова жениться, и даже еще раз развестись. Вика тоже разошлась с мужем, ее дочь воспитывает бабушка, а Вика – приходящая мать, правда, вполне сумасшедшая, но – приходящая. Ольга Николаевна как-то сказала Майе:

– Удивительно, сколько ваше поколение изобрело способов семейной жизни! Приходящие отцы, приходящие матери… Живут вместе, но в разных местах, на разных квартирах, а то и в разных городах.

– У вас так не было? – спросила Майя.

Ольга Николаевна невесело засмеялась:

– Боже упаси! У нас если и жили в разных местах, то совсем по другим причинам.

Не меньше, чем непонятные отношения с Вадимом, мучили слишком даже понятные притязания Милованова. После Нового года Юрка решил, что он вполне может стать «другом дома», как он выразился. И, придя однажды в отсутствие Кости, хотел показать ей, что он вкладывает в это понятие.

Майя боялась, что соседи из квартиры напротив вызовут милицию, так громко и яростно она боролась с Миловановым. Тот совершенно озверел и уже плохо владел собой. Как всегда, был пьян.

Ей удалось его выставить, встрепанного, со съехавшим набок галстуком. После его ухода долго мыла лицо и чистила зубы – Милованов все-таки ухитрился ее поцеловать.

Никогда не узнать: оказалось просто совпадением или как-то связано с Миловановым, но Майины переводы из сборника латиноамериканской поэзии кто-то выкинул.

Майе объяснили: редакционно-издательский совет нашел их недостаточно квалифицированными. Редактор, говоря это (пригласил зачем-то в издательство, не мог как будто по телефону), смотрел мимо нее, наверное, ему было стыдно. Ведь совсем недавно он хвалил Майю именно за высокую квалификацию. «Какая точная рука!» – говорил он.

У Майи горели щеки, боялась расплакаться, вот был бы стыд! Изо всех сил улыбалась, совсем не была научена, как вести себя, если про твою работу говорят, что она недостаточно квалифицированна.

Из издательства кинулась к Вике.

– Кто тебя просил? Я никогда не ходила ни по каким издательствам и правильно делала! Я этого позора не переживу!

– Ах, сука Милованов! – сказала Вика.

– Ты думаешь – Милованов? – У Майи моментально высохли глаза. Стало страшно.

– А кто же еще?

Через неделю после истории с переводами Майю вызвали в деканат.

– Майя Васильевна, – сказал, вставая ей навстречу, декан, – в следующем году у нас сокращается преподавание испанского языка. Мы хотим заранее предупредить вас об этом.

– Именно меня?

– Да. – Он говорил вкрадчиво, улыбался льстиво. Но это было не в издательстве – там чужие порядки. Это было в своей, такой знакомой конторе, как называла институт Вика, в этой конторе не следовало сдаваться без боя.

– А почему же, – спросила Майя, – на последнем заседании кафедры нас ориентировали совсем иначе?

– Как? – растерялся декан.

– На увеличение нагрузки – вот как.

– Это какая-то путаница, Майя Васильевна, я уточню…

– Он что-то еще пытался сказать, старый дурак, – рассказывала Майя дома Косте, – видно, получил стратегические инструкции, да не продумал тактику.

От всего этого было невесело. Но больше всего беспокоил Андрей. Ольга Николаевна писала дочери, что с Андреем что-то происходит, «он мрачный, в юности человек не должен жить с таким настроением…».

Программа жизни, которую он излагал отцу, стоя с ним на мосту, ведущем с Петровского острова на Крестовский, казалась тогда самому Андрею ясной и четкой. На деле вышло не так. Работать и учиться теперь, когда было очевидно, что Катя и в мыслях не держит выходить за него замуж, казалось бессмысленным. Можно было бы только учиться. Тем более на стройке, где работал Андрей, делать ему, по существу, было нечего. Стройка часто простаивала, рабочие по очереди бегали за пивом и играли в домино. Андрей садился в стороне, читал газеты, томился.

На заочном отделении матмеха таких, как он, семнадцатилетних, почти не было, все были старше, и он ни с кем особенно не сходился. Скучал по Москве, не понимал, почему ему показалось, что жить надо здесь.

Сдав зимнюю сессию, на стройку не вернулся, написал заявление об уходе и уехал в Москву.

10

Мартовское солнце заливало город потоками синей – от неба – воды. Еще недавно было так много снега – не снега, снега в Москве уже давно не бывает – смерзшихся черных ледяных глыб, что, казалось, это никогда не растает. И вот уже никаких глыб – одна вода. Вдоль Рождественского бульвара вниз на Трубную со звоном текут настоящие реки. Нонна достала из сумки темные очки: невозможно смотреть, так слепит глаза. Здесь, на Трубной, договорились встретиться с Катей, чтобы ехать в больницу к Екатерине Дмитриевне.

Год назад (был такой же март, и так же текли ручьи, похожие на реки) Нонна вышла замуж за Варлама Патараю и даже, к удивлению знакомых, сменила фамилию. При двух мужьях оставалась Голговской, а теперь стала Патарая. Нонна Патарая. Это экзотическое сочетание ее забавляло. Тогда же в марте Нонну назначили заместителем директора по науке. Сергей Ильич Иваницкий, ее идейный недруг, подал в отставку, подал не сам, его, как водится, выдвинули на ответственную работу в министерство.

Очень скоро, как думает Нонна, начальник Управления горько пожалел о ее назначении. Нонна начала революционно. Никита Малинин был прав, когда говорил, что ей надо командовать «этой шарагой». Однако не все так думали. Начальник, вовлеченный в Ноннину бурную деятельность, чувствовал себя, по-видимому, неуютно.

– Ты себе шею не сломаешь? – спрашивал Варлам.

Нонна смеялась. Все может быть. Но попробовать-то надо. Попробовать настоящей работы после этой службы от сих до сих.

Весь год была очень занята, у Самариных почти не бывала, Катю видела редко. Вскоре после прошлого Нового года, который Катя встречала в ее компании, она приехала к Нонне с новой – модной – стрижкой и отчего-то, как показалось Нонне, чужим лицом. Нонна вгляделась, ахнула:

– Мать, кто же ляпает на морду столько косметики? Чему я тебя учила? Всё, что сверх меры… – И вдруг поняла: Катька ее не слышит. Глухое, непроницаемое лицо.

Дожились, горько усмехнулась Нонна, но вслух ничего не сказала, дожились до старой истины: чужой опыт – не опыт.

Пыталась вспомнить: и мы такими были? И не было авторитетов? Для нее-то, положим, авторитет был: Екатерина Дмитриевна. Если она про что-нибудь говорила «это плохо», Нонне переставало нравиться.

Иногда в Катьке прорывалось прежнее, и Нонна успокаивалась: все тот же щенок, хоть и сильно размалеванный.

Целый год, однако, Катька ходила неузнаваемая – какой-то глупо-независимый вид и дерзкое молчание, якобы скрывающее тайну. А всей тайны-то было, как потом узнала Нонна, – влюбилась в Олега Ардашникова, который встречал с ними прошлый Новый год.

Выяснилось уже перед этим, 1972-м. Катя пришла к Нонне и долго ходила вокруг да около: где вы будете с Варламом, а кто там еще будет? Нонна, признававшая только прямой разговор, не выдержала.

– Что ты хочешь выведать?

– Знаешь что, – сказала Катька прежним доверчивым голосом, – я хочу узнать, где будет Ардашников.

Нонна обомлела.

– Он что, подбивал к тебе клинья?!

Нельзя было так спрашивать. Надо было иначе, тоньше. Катька опять замкнулась и смотрела на Нонну независимо и отчужденно.

С Олегом Ардашниковым по приказанию Нонны поговорил Варлам.

– Катя? Та девочка, у которой умерла мать, а Нонна была ее подругой? Старик! За кого ты меня держишь!

Нонна, когда Варлам передал ей этот разговор, на всякий случай спросила: «Ему можно верить?»

История на этом кончилась. В феврале с Екатериной Дмитриевной случился инфаркт, и с Катьки все слетело как шелуха.

Нонна издали увидела ее белую шапочку и белый шарф, которые связала для Кати Ноннина мать. Катя шла не одна, с каким-то очень высоким светловолосым парнем. В одной руке он нес большую коробку, в другой свою шапку.

– Это Андрей, – сказала Катя, – он тоже поедет навещать бабушку.

Видимо, он вырос. Когда-то Катька, рассказывая о нем, сокрушалась, что ростом он ниже ее. Нонна знала, что обе Катины бабушки очень хотели, чтобы их внучка подружилась с этим, как они говорили, «мальчиком из хорошей семьи». Появился Ардашников и спутал карты.

«Но, может, не окончательно?» – думает Нонна, глядя на Катино оживленное лицо.

Екатерина Дмитриевна к их приходу (знала, что придут, но не ожидала увидеть Андрея) надела кофточку поверх больничного халата и тщательнее обычного причесалась, несмотря на боль в левой руке. У Нонны и у Кати одинаково сжалось сердце, когда они увидели эти попытки скрыть то, что скрыть было нельзя. Екатерина Дмитриевна очень похудела, волосы потускнели, обвисли.

– Андрей! Его не узнать, как вырос!

– Бабушка передает вам привет. – Андрей, смущаясь, положил перед Екатериной Дмитриевной коробку конфет с изображением Медного всадника.

– Это надо забрать домой, – решительно сказала Екатерина Дмитриевна. – Когда вернусь из больницы, приходите к нам чай пить. Вы теперь в Москве?

И снова у Кати и у Нонны сжалось сердце.

– Нет, – сказал Андрей, – я ведь учусь в Ленинграде, я приехал только на три дня.

Когда шли обратно, долго оборачивались на окно, за которым стояла Екатерина Дмитриевна. Она не махала им, просто смотрела вслед.

У больничных ворот Нонна схватила такси, чмокнула Катю в щеку и, кивнув Андрею, умчалась.

– Изменилась бабушка, да?

– Не очень, – соврал Андрей.

– Не ври, чего уж, – грустно сказала Катя и, будто только что увидела его, спросила: – Как живешь?

Андрей стянул с головы шапку, ему стало жарко.

– Да я плохо живу. Я скучаю без тебя.

Катя остановилась и смотрела с изумлением.

– Ты что? Ты правду сказал? Ты же куда-то пропал.

– Это ты пропала.

– Я была влюблена в киносценариста Олега Ардашникова. Знаешь такого?

– Нет.

– Ну что ты на меня так уставился? Это уже прошло.

Андрей молчал. «Чего это меня несет?» – подумала Катя, но остановиться не могла, новая роль неожиданно нравилась. Андрей смотрел испуганно, покорно.

– Ну ладно, – снисходительно сказала Катя, – поехали к нам, меня бабушка Зина ждет.

…Жизнь превратилась в ожидание. Каждое утро просыпалась с надеждой: может быть, сегодня Катюшке станет лучше. Ждали, что покажет кардиограмма, потом – что скажет профессор, в среду – профессорский обход. Ждали новое лекарство. Его должен был привезти из Парижа какой-то знакомый Майи, Ольгиной дочери.

Скоро придет Катя, она поехала в больницу с Андреем. Вдруг объявился Андрей, пропадал, пропадал целый год, а сегодня позвонил. Верно, это Ольга его послала. Не надо было ему идти в больницу, Катюшка разволнуется. А может быть, ничего, может быть, обрадуется, ведь она тоже хотела, чтобы они подружились…

Неужели мне суждено пережить Катюшку? Я не могу этого, Господи, не наказывай меня этим. Весь год после выставки она так хорошо себя чувствовала, так радостно. Говорила: мне словно двадцать лет скостили. Вот тебе и скостили… Не надо было соглашаться писать эти воспоминания, это они так подействовали. Всю свою жизнь заново перестрадала – зачем было это делать? И ведь я говорила, но разве меня слушают?..

Ключ в замке повернулся раз и еще раз. Катя от порога увидела в устремленных на нее глазах вопрос – что?

– Ничего нового, – быстро сказала Катя, – бабушка велела эти конфеты забрать домой. Сказала, когда вернусь, будем с ними чай пить.

Только теперь Зинаида Дмитриевна заметила за Катиной спиной Андрея.

– Что ж я стою! Проходите, ради бога, Катя, руки мыть! У меня такой бульон вкусный и пирожки…

«Кто ответит на вечный вопрос: зачем человек живет на земле? Есть ли смысл в том, что мы родимся, любим, теряем и умираем?»

Взгляд Андрея случайно упал на страницу, где мелким четким почерком были написаны эти слова. Было стыдно читать дальше, но он стал читать.

«Может быть, смысл в том, что жизнь бесконечна и ничего не пропадает. Если ты родил человека, он повторится в другом, если ты написал картину, она останется…»

Катя вошла в комнату.

– Это бабушка пишет. Ее попросили написать воспоминания о муже, моем деде. Мы думаем, что от этого у нее инфаркт, она слишком много работала.

11

Лекарство для Екатерины Дмитриевны должен был по просьбе Майи привезти из Парижа Саня Королёв, Шурик, как она его называла. Он прилетел в Москву всего на два дня: «Времени у меня в обрез, подскочить мне к тебе некогда, давай в восемнадцать часов на Тверском бульваре против ТАССа, мне надо заскочить в ТАСС».

Это был Санин стиль: заскочу, подскочу. Майя приехала раньше и стояла на бульваре против входа в ТАСС, сесть было некуда, все скамейки мокрые.

Неожиданно перед ней возник Королёв, он подошел с другой стороны.

– Ну, – спросил он, – о чем ты думаешь?

Майя рассмеялась:

– Я, знаешь, о чем думала? Что самое для меня московское место в Москве – Тверской бульвар, если бы здесь еще не было нового МХАТа и Пушкин стоял бы там, где раньше.

– Эка, хватила! Если бы к носу Балтазар Балтазаровича… Милая моя, уже несколько поколений москвичей выросло с тем, что Пушкин стоит там, где он стоит. Они и знать не знают, что он когда-то стоял на бульваре. Теперь представляешь себе, как мы постарели? Но постареть – не штука, устареть опасно.

Он внимательно посмотрел на Майю.

– Впрочем, ты еще и не постарела. Это я тебе заявляю, как мужчина ни на что не претендующий, – самый объективный взгляд.

Они пошли по бульвару к Никитским воротам.

– Вот твое лекарство. Для кого оно, кто болен?

– Подруга моей мамы, Екатерина Дмитриевна Самарина.

Королёв остановился.

– Екатерина Дмитриевна Самарина? А не знаешь, у нее есть брат?

– Есть сестра, Зинаида Дмитриевна. А брата, по-моему, нет. А что?

– Да я уже год целый разыскиваю одного человека. Его зовут Андрей Дмитриевич Самарин. Я когда-то Вадима Потапенко к этому подключал, он, бедняга, даже в Николаев мотался, но ничего не выяснил.

– Вадим? В Николаев? Я об этом ничего не знаю. А почему в Николаев?

И вдруг ее осенило. Она вспомнила конверт, который ей показывал Вадим: «СССР, Самарин Андрей Дмитриевич…» Как же она тогда не догадалась сопоставить? Вадим ездил в Николаев? Ну конечно, ведь Самарины, как и мама, из Николаева!

После ухода Майи и Королёва Зинаида Дмитриевна не спала всю ночь. Два раза зажигала свет, перечитывала письмо, которое оставил Александр Иванович. Письмо, адресованное Доре.

«André! Répondez, si vous êtes vivant, nous nous souvenons souvent de vous. Nous nous sommes restés peu – Michel, moi et Jean, il habite Bordeaux et, imaginez-vous, qu’il vient de se marier.

Il n’a que soixante et nous le prenons pour gamin comme d’habitude. Quelqu’un a eu besoin de notre vie. On nous cherche, on écrit de nous. On promet aussi de vous trouver, c’est pourquoi je vous écris dans l’espoir que vous allez le lire et vous vous souviendrez des temps passés.

Il était difficile mais il était bien. N’est ce pas? Je me souviens comment vous avez dit que vous étiez heureux peut-être pour la première fois.

Personne sauf nous ne pourra le comprendre»[8].

Дора. Конечно, он был уже очень болен, когда вернулся. Но все-таки – ничего не рассказать о себе! Эта его вечная гордость – вдруг подумают, что хвастается. Варя так и умерла, ничего не узнала. Как рисковал собой! Удивительно: где-то во Франции живут люди, которые помнят Дору таким, каким мы его не знали. Ничего не знали.

Во время войны здесь, в Москве, получили телеграмму. Из Лондона. На Катино имя, адрес был фантастический: Мясницкая улица. Как дошла – непонятно, «Andre well»[9]. Стыдно вспомнить: не обрадовались – испугались – что из этого выйдет! Слава богу, ничего не вышло, но осталось непонятным, неразрешимым: почему из Лондона, кто послал?..

Когда Дора вернулся, про телеграмму спросить так и не вспомнили, не успели. И вот она, разгадка.

«J’ai gardé l’adresse de votre soeur ou j’avais envoyé par Londres les nouvelles pour vous. La rue Myasnitskaya… On m’a dit qu’il n’existe plus cette rue a Moscou!»[10]

Больше всего в письме мучила фраза: «Je те souviens comment vous avez dit que vous étiez heureux peut-être pour la première fois»[11].

Это мучило нестерпимо. Он был несчастлив. Поэтому молчал, когда вернулся. О чем было говорить? Щадил нас, ведь это мы уговорили его уехать, плакали, умоляли. И уговорили жениться на Варе. А ведь он не любил ее. Она добрая, но скучная. И была неумна, признаться. Бедный Дора. Бедный Дора.

Ольга, когда была у нее в Николаеве, рассказывала, как Майя спросила однажды про Василия Федоровича, своего отца, был ли он счастлив, и Ольга не знала, как ответить, сказала, что это – детский вопрос.

«И я с ней тогда согласилась. А ведь неправда. Я думаю, что вот Вася как раз был счастлив, хоть безмерно принял на себя трудного. Счастливо – не значит легко. Это что-то совсем другое, совсем другое…»

Майя не успела рассказать Королёву – хоть и собиралась – про себя. Хотела выслушать его совет, но, когда возвращались от Самариных, сама про это забыла, так была взволнована всем происшедшим.

– Подумай, – рассказывала она дома Косте, – он даже не рассказал им ничего, когда вернулся из эмиграции. Они и не знали, что он помогал Сопротивлению, а он там теперь чуть не герой.

– Ну а с Шуриком ты поговорила? – Костя тоже называл Королёва Шуриком.

– Я не успела.

Костя знал, что она возлагала какие-то надежды на Королёва. Он журналист, работает в газете. Вадим тоже журналист, но на него она никаких надежд не возлагала, даже в голову не приходило.

Дела ее запутывались все больше. Она продолжала работать в институте, но на каких-то птичьих правах: замещая отсутствующих, чуть ли не почасовиком. Декан сдержал слово: испанский язык сократили.

– Оставь, пожалуйста, – говорила Майя Вике, – Милованов здесь ни при чем. Не стали бы из-за этого сокращать часы. Это уж слишком!

Но когда однажды в Театре на Таганке, куда ее пригласил Вадим, увидела Милованова с женой в компании декана и его жены, заколебалась. Она не думала, что они знакомы, да еще так: слышала, как жена декана сказала жене Милованова: «Ты выглядишь прекрасно, дорогая!» – хотя та была просто страшилище.

А недавно случилось худшее. Ее снова позвали к декану, и тот так же вкрадчиво, как в прошлом году, сказал, что, кажется, у них появится возможность дать ей снова полную нагрузку.

– Почему? – растерялась Майя. – То есть я хочу спросить, откуда она появится?

Этого он ей объяснять не стал, а через несколько дней выяснилось, что ей – какой ужас! – собираются передать часы, принадлежащие Вике. Узнала не от Вики – от другой преподавательницы. Оказывается, уже вся кафедра в курсе, что Вику вызывали и она написала заявление.

– Заявление? О чем?

– Об уходе, о чем же еще?

Майя помчалась к декану.

– Совещание, – остановила ее секретарша, – только что началось.

Пышную и надменную секретаршу Александру Алексеевну, Сашеньку, перед которой многие заискивали, Майя не любила, но все же спросила ее:

– Ты не знаешь, Вика действительно написала заявление?

– Какая Вика?

– Ну, Виктория Сергеевна?

– Гольдфарб?

– Какая Гольдфарб? Вика Михайлова.

– Нет, – сказала Сашенька, сделавшись еще надменней, – заявления она не написала.

«Почему эта выдра сказала Гольдфарб? – недоумевала Майя, пока ехала к Вике. – Гольдфарб – фамилия Викиной матери, но Вика-то Михайлова».

Как и ожидала, Вики дома не было. Майя не стала заходить, хотя ключ у нее был, написала записку: «Вика, что происходит, я ничего не понимаю, куда ты пропала? Появись!» – и опустила внизу в почтовый ящик.

12

Весны не было, сразу началось лето, сухое и жаркое. Лето сплошных новостей.

Вадим Петрович Потапенко ушел от жены, снял комнату в Нагатине и объявил Майе, что сделал это из-за нее.

– Нет, – твердо сказала Майя, – это неправда, Вадим, я никаких поводов тебе не давала.

– Я тебя люблю – это не повод?

Для Вадима, Майя была уверена, это не могло быть поводом. Он не стал бы нарушать удобный порядок своей жизни ради такой химеры, как любовь. Что-то произошло, но что – Майя не знала.

Другая новость была гораздо оглушительней. Вика собралась уехать за границу. С матерью и дочкой – насовсем.

Узнав об этом, Майя слегла. Вечером начался озноб, как в детстве, когда болела малярией. Костя укрыл ее шубой поверх одеяла, поил горячим чаем, от озноба и слез зубы лязгали о стакан.

– Успокойся, – говорил Костя.

– Нет, я никогда не успокоюсь, как ты не понимаешь! – плакала Майя.

Рушился мир – как же можно успокоиться?

Двадцать лет, даже больше – двадцать два года она знала про Вику всё, и Вика всё про нее знала. Об одних и тех же – главных – вещах они думали одинаково. И вот этот разговор, после которого Майя слегла…

Вика не захотела прийти к ним домой и к себе не позвала. Сказала дико: «Давай на нейтральной территории», как будто встречались враги. Договорились на Гоголевском бульваре. Перед этим Майя почти две недели не видела Вику и почему-то решила, что увидит ее не такой, как раньше, – изменившейся.

Она была такая же, как раньше, такая же, как всегда. Достала сигареты, щелкнула зажигалкой, натянула на колени узкую юбку. Майя вдруг сделалась безразличной и усталой. Сколько слов и вопросов, как головная боль, билось в висках, когда шла сюда… Осталась только головная боль.

Она откинулась на спинку скамьи, смотрела не на Вику – прямо перед собой и даже не пыталась вставить слово в Викин поток.

– Я устала, да-да, устала от жизни, в которой хозяйничают Миловановы. Мне вообще все надоело. Надоели разговоры, ах, какие мы все смелые, прогрессивные, когда говорим, говорим, говорим. Трибуны над салатом! Говорим и ничего не делаем, а Милованов делает и прекрасно при этом устроился. Я устала, потому что у меня нет тыла. У тебя есть тыл – Костя, а у меня только мать по фамилии Гольдфарб и дочка. Я не хочу, чтобы, когда она выросла, какой-нибудь Милованов попер ее с работы. Да, я знаю, ты оскорблена, что узнаёшь об этом только теперь. Но есть вещи, о которых не говорят и самым близким. Почему ты молчишь? Ах, тебе нечего сказать! Я же все решила без тебя. Да, без тебя, в таких вопросах никто не советчик – это-то я понимаю. Почему ты молчишь? Мы улетаем пятого июня, в ночь с пятого на шестое. Я устала, понимаешь, устала, мне все надоело…

– Ты уже это говорила, – Майя поднялась со скамьи. – Я пойду, Вика.

– Как?! – Викино лицо – красное, злое, смущенное, испуганное – было последнее, что ясно запомнила Майя в этом дне. Остальное – как добралась домой, как Костя укрывал ее шубой и что говорил – помнила смутно.

Ночью температура подскочила к сорока. Перепуганный Костя вызвал неотложку. Врач – молоденькая девушка – долго сидела у Майиной постели, выслушивала, выстукивала, так, видно, ничего и не поняла, выписала какие-то рецепты и уехала. Утром приехал другой врач и определил воспаление легких.

О том, что лучшая подруга дочери, Вика, уезжает в эмиграцию, Ольга Николаевна узнала от Андрея, когда он вернулся из Москвы после майских праздников.

Весь этот год, особенно после прошлой – мартовской – поездки в Москву, Андрей жил в состоянии душевного подъема, когда всё вокруг представляется естественно разумным и радостным. Он снова учился на первом курсе, но не на матмехе и не на философском, как собирался, а на факультете журналистики.

Когда летом он, забрав документы с матмеха, стал сдавать экзамены на журналистику, отец, обычно доверявший его поступкам, огорчился всерьез.

– Мечешься, – сказал он. – Почему журналистика и почему опять не в Москве?

И снова, как тогда с заочным отделением, Андрей ничего не смог ему объяснить. Может быть, матери он еще мог бы что-то рассказать, но мать весь год была почему-то очень далеко, хотя никуда не уезжала из Москвы.

По ночам, обычно по ночам, а днем суета, не сосредоточиться, он писал рассказы. И не рассказы вовсе, пока только один – нескончаемый – рассказ, сто раз переписанный, знакомый наизусть, и все-таки еще не рассказ, но может быть, может быть…

Началось прошлой зимой, перед Новым годом, он даже помнит день, тридцатое декабря, шел снег, он уговорил бабушку поехать на Невский. И вдруг все это – Невский проспект и то, как идет снег – решеткой, и Новый год, и Катя, которая его и помнить не помнит там, в Москве – все это он увидел со стороны, как в кино.

Ночью стал записывать на бумагу, ужасно нравилось, как получалось. Мышонок (он по-прежнему называл кота Мышонком) тоже не спал, жмурясь, смотрел на Андрея. А утром прочитал – ерунда какая-то, деревянные слова, стертые, как половицы на кухне.

Что он мог рассказать отцу? Невозможно это рассказать. И про то, почему остался в Ленинграде. Остался из-за бабушки. Не мог себе представить, что уедет и она будет одна.

Остро, так, что щемило внутри, чувствовал ее одиночество. Из деликатности она не соглашалась переехать в Москву, боялась помешать, обеспокоить, а была при этом беспомощна, кто хотел, мог обидеть.

В прошлом году врач в районной поликлинике, когда она пожаловалась на боль в плече, сказала: «Ничего тут не должно болеть, не притворяйтесь».

Он это слышал – дверь была приоткрыта – и видел, как бабушка попыталась застегнуть пуговицы на кофточке – рука дрожала, не попадала в петли – и улыбалась просительно.

Он вошел в кабинет и грубо сказал, глядя в спокойное лицо над крахмальным халатом:

– Вы! Вы врач или кто?

Началось несусветное. Бабушка хватала его за рукав, говорила: «Андрюша! Уйдем! Ради бога, извините! Андрюша!» А врачиха орала, как в очереди: «Я сейчас милицию вызову!»

Все же, когда шли домой, он видел: бабушка довольна его заступничеством, хотя всю дорогу ругала за несдержанность.

После майских праздников, вернувшись из Москвы, он, как первоочередную новость, рассказал, что Вика, Виктория Сергеевна с матерью и дочкой подали заявление на выезд из Союза и уже получили разрешение.

– Мама даже заболела, – добавил Андрей и тут же вспомнил, что об этом его просили не рассказывать.

13

В один из последних дней мая в Москву приехал Толя Лещенко, тот самый Толя Лещенко, который сидел когда-то рядом с Костей на третьей парте у окна. Удивительно, он совсем не изменился, только вырос. Косте теперь кажется, что в любой толпе он узнал бы его.

– А ты изменился, еще как! Поседел. И тоже вырос! – смеется Толя. – А ведь маленьким был, меньше меня.

Костя позвонил домой. Майя выздоравливала, но еще не выходила.

– Ну так как? Привезти мне его?

– Еще бы! Только не говори ему, кто я. Интересно, узнает он меня или нет?

Он, конечно, ее не узнал. Церемонно поздоровался, полез в туго набитый портфель и вытащил целую сетку великолепных яблок с тонкой желтовато-румяной кожицей, сквозь которую – Майя помнит – просвечивает сок.

– Апорт! Сто лет не видела апорта!

– Специально для вас специальным способ сохранялся урожай прошлого года. А как вы узнали, что апорт?

– А вот как ты меня не узнаешь?

Толя посмотрел на Костю, потом снова на Майю.

– Не узнаю…

– Майя, – сказал Костя, – Майя и Мэла.

…Какой счастливый вечер! Топится печь. Топить ее – наказанье. «Опять дымит! – кричит хозяйка. – Кто белить будет? Ты?» Майя не умеет белить и не умеет топить кизяком – у нее всегда дымит. Вот у мамы не дымит, но мама на работе. Каждый день она оставляет Майе записочку с перечнем дел, которые надо сделать, придя из школы.

«Затопи печку, кизяка подкладывай понемногу, свари картошку, покорми Томку, не ходи на пустырь».

Про Томку мама могла бы и не писать. Томка – поросенок, которого они по примеру других эвакуированных «откармливают на сало». В применении к Томке это звучит ужасно. Она маленькая, с чистым розовым пятачком и розовыми прозрачными ушами, слегка поросшими щетиной. Она визгливо орет и стучит копытцами все время, пока Майя разминает для нее картошку в деревянной плошке. Зачем мама каждый раз пишет про Томку? Попробуй ее не накорми, весь квартал сбежится.

На пустыре, куда мама не велит ходить, собирается весь цвет обеих школ – мужской и женской. Хулиганье, как говорит мама. Танька Чеснокова по кличке Заводила дралась там однажды на равных с самим Володькой Мищенко. На пустыре играют в казаки-разбойники, в лапту, меняются. (Менялось всё на всё. Мэла, Майина подруга, выменяла там однажды «Тома Сойера» на пустую коробку от довоенных конфет, коробка, правда, была очень красивая.)

Все Майины друзья целыми днями обретаются на пустыре, и ее тянет туда неудержимо. А мама хочет, чтобы она дружила с Костей. Костя на пустырь не ходит, после школы он садится у окна читать. Мальчишки, пробегая мимо, кричат ему: «Зачитаешься!» Но Костю уважают. Вo-первых, он умеет дать сдачи, во-вторых, он много чего знает интересного.

Только Майе у них скучно. Надежда Порфирьевна («истинно интеллигентная женщина», как называет ее мама) улыбается грустно и слабо и говорит: «Костя, Галя! Маечка пришла». Всё в этом тихом и грустном доме непохоже на вольную вольницу пустыря, где надо кричать громко, чтобы тебя услышали, уметь быстро бегать, жевать серу, отбивать мячи, прятаться так, чтобы никто не нашел, пока тому, кто водит, завязывают глаза, а он считает до десяти по-киргизски: бир, эки, уч, торт, беш, алты, жети…

После пятого класса на пустырь не ходили. Ходили на вечера. Замирая, смотрели, как девчонки из старших классов танцуют с мальчишками. Если в эту субботу вечер в женской школе, то в следующую – в мужской. В мужскую школу шестиклассниц не пускали. Изо всех сил делая вид, что не очень-то и нужно, стайкой бродили вокруг освещенных окон, за которыми поет патефон, или играет рояль, или, что уж совсем трудно пережить, гремит духовой оркестр, который привезли шефы из военной комендатуры.

Война была далеко, за тысячи верст, за этими горами, а там еще горы, за Иссык-Кулем, за многими, многими кишлаками, речками, арыками, потом городами… Война была в каждом доме. В каждом доме кого-то ждали или уже не ждали.

Брат Мэлы погиб под Кёнигсбергом. Мать, когда принесли похоронную, упала там, где стояла – отнялись ноги. Теперь она лежит на топчане, наполовину укрытая одеялом, и смотрит на беленую стену, где висит фотография сына.

Врач сказал Мэле, что это пройдет, со временем она опять будет ходить, но когда это время наступит, не сказал.

Ночи были темные, горы со всех сторон обступали город, высоко шумели тополя и журчали арыки…

Майя спит, и ей снится сон: она бежит по деревянной скрипучей лестнице (была такая лестница в школе – вела на чердак), но та бесконечная, всё вверх, вверх, надо бежать быстрее, надо успеть, пока отца не забрали. Но вот лестница кончается, – куда же теперь? – за ней нет ничего – и Майя падает.

– Майя! Маечка! – Отец прижимает ее к себе, гладит по волосам. – Тебе что-то приснилось, что с тобой?

Она плачет, уткнувшись в его плечо. Это уже не сон, отец вернулся, он здесь. «Я упала», – бормочет Майя.

– Ты еще растешь, девочка, – говорит отец, – ты растешь во сне…

– Не плачь, – говорит Костя, – а то мы с Толей тоже начнем плакать.

Чайник остыл, а водка, разлитая по рюмкам, наоборот, согрелась.

– Давайте пить, – говорит Майя, ее лицо в слезах, но она улыбается, – давайте пить, ведь это были мы, и это осталось с нами.

Ольга Николаевна прекрасно представляла себе, каково сейчас Майе. Хотела даже поехать в Москву, но чем она поможет? В одну из привычных ночных бессонниц думала: «А Вика? Вике, пожалуй, еще хуже. И главное, потом ей будет хуже. Сейчас она в угаре своего решения, а вот когда свершится… Никому этот путь не помогал, нe приносил счастья.

И я туда же – рассуждаю о счастье. А Майе сказала – детский вопрос. Не такой уж он детский.

Майя, когда была маленькая и что-нибудь ее радовало, пронзительно визжала – от счастья. Такое счастье – только когда ты маленький. Взрослые скорее заплачут…

Какую страшную непоправимую глупость делает Вика, что ж ее никто не остановит? Никто не остановил Дору, наоборот, все толкали его туда: уезжай, ради бога, уезжай, если уедешь – спасешься. Ну и что – спасся? Да, конечно, спасся – хоть жив остался, а то повторил бы Васин путь: тюрьма, лагерь… Дора не вынес бы нашей жизни, он был слабый человек, все-таки был слабый, да, да. И эта женитьба на Варе. Он не был счастлив. Как он мог быть там счастлив? Бедный Дора, зачем ему такое выпало?»

Утром, когда Ольга Николаевна проснулась, Андрея дома уже не было. Солнце успело накалить комнату так, что дышать нечем. «Как это я сплю в такой духоте?» Ольга Николаевна откинула одеяло и спустила ноги на коврик перед диваном. Резкая боль – как будто что-то сильно ударило в спину – скинула ее на коврик. Она поняла, что лежит на полу и что неудобно подвернулась нога. Боль была везде и все время нарастала. Последняя ясная мысль: Андрюша вернется домой и испугается. И снова что-то сильно ударило в спину.

…Где же Вася? Что он так долго ищет это лекарство? Оно в шкафу, на кухне. Его надо накапать на сахар; верно, ищет сахар, никогда не знает, где что лежит в доме… Быстрей, я умираю. У Майи ладонь прохладная, как хорошо… Надо сказать Майе, чтобы Андрюшу не испугали – расплачется, бедный… Андрюша. Дора.

Часть третья

1

«Было это, или мне приснилось, что мама берет меня на руки и идет со мной в море, ступает в эту зеленую, синюю, белоснежную пенистую, шумную воду. Вокруг все визжат, я думаю, что им, как и мне, страшно, и еще крепче держусь за мамину шею – не оторвать, а она говорит: “Не бойся, котенок, не бойся…”»

Было это или не было – спросить об этом не у кого. Может быть, Нонна помнит, ездила ли мама с ней, Катей, к морю, когда Катя была совсем маленькая. Ездили перед тем, как мамы не стало – это Катя хорошо помнит, ей тогда было семь лет. Завтра ей исполняется двадцать семь.

Вадим Петрович Потапенко (даже мысленно Катя не называет его иначе) прислал ей сюда, в Гагру, телеграмму раньше всех: «Дорогую Катюшу поздравляю будь весела и здорова».

Всё вранье – и дорогая, и Катюша. Свои отношения с Вадимом Петровичем Катя ощущает как предательство, хоть Нонна и говорит: «Почему предательство? Лида его любила. Это тот случай, когда виноватых нет».

Мама была всего на четыре года старше Кати, когда умерла, и на четыре года младше, когда встретилась в Вильнюсе с Вадимом Петровичем. Не в Вильнюсе, а в поезде, по дороге в Вильнюс. Как долго играли с Нонной в прятки, пока она не рассказала, наконец, всю историю. Да и то лишь после того, как Катя уже сама многое узнала, найдя тетрадь с мамиными записями среди бумаг бабушки Кати.

Бабушка Катя умерла в страшное лето семьдесят второго года, над Москвой низко висело черное небо, горели вокруг леса и торфяники, густые дымы ползли и ползли и город.

Хоронили в Николаеве. Всё взял на себя Варлам, муж Нонны; Нонна знала, что таково желание Зинаиды Дмитриевны – похоронить сестру в родном городе – хоть она и не высказала этого вслух ни разу. У самой не было сил, а обременять кого-нибудь не хотела.

В Николаев летели самолетом: Зинаида Дмитриевна, Катя, Нонна и Варлам. Боялись за Зинаиду Дмитриевну – она летела впервые в жизни, но как будто и не заметила этого, сидела, как всегда, прямо, смотрела сухими бесслезными глазами, и только рука, которой она держалась за Катю, все время тихонько дрожала.

После Москвы Николаев поразил свежей прозрачностью утра. К фамильному склепу Самариных вместе с Зинаидой Дмитриевной, Катей, Нонной и Варламом пришли неведомые Кате старички и старушки, в основном старушки, в каких-то немыслимых соломенных шляпках, кружевных наколках, и она с острой горечью подумала, что во всем свете только ее бабушка Катя до конца умела быть красивой и не старомодной.

На кладбище Катя не плакала. Ничего не было страшнее той минуты, когда она, войдя в больничную палату, где лежала бабушка, увидела ее пустую кровать. Белье уже сняли, и нянечка, с которой Катя за три месяца успела подружиться, собиралась застилать свежее…

Зинаида Дмитриевна после похорон в Москву не вернулась, осталась в Николаеве и Катю уговаривала: «Зачем ты едешь в это пекло? Ведь каникулы». Но Катя не послушалась, уехала с Нонной.

Через две недели Зинаида Дмитриевна умерла. Не проснулась утром – и всё. На столе осталось письмо, недописанное, с разными хозяйственными наставлениями Кате. Наверное, писала вечером, подумала: «Поздно уже, утром допишу…»

Со вторых – за это лето – похорон Нонна увезла Катю на Кавказ, в горную деревню, где их ждал Варлам. В деревне все жители носили фамилию Патарая и были его дальними родственниками.

В Москву вернулись в сентябре – Катя даже опоздала на занятия, ехать в Кузьминки было страшно, и она сначала поселилась у Нонны.

И Катина свадьба была у Нонны.

Нонна с Варламом жили на Ленинском проспекте, но свадьбу, решила Нонна, надо устроить у матери, в генеральской квартире. Свадьба была одновременно и встречей Нового, 1973 года. Среди гостей был Олег Ардашников.

– Варлам хотел бы позвать Ардашникова. Ты как? – спросила перед этим Нонна.

– Ну конечно, – засмеялась Катя, – очень хорошо!

В какую-то минуту этой шумной, почти нереальной ночи Катя подвела мужа к Олегу Ардашникову.

– В этого человека я была влюблена два года назад, но он об этом ничего не знал.

Ардашников метнулся к столу за шампанским, подошла Нонна, все смеялись, пили, и впереди была целая жизнь и еще эта ночь.

Только через два года после смерти бабушки у Кати хватило духу разобрать ее бумаги. Воспоминания о муже, так и не законченные, еще при жизни Екатерины Дмитриевны с ее ведома забрали сотрудники Третьяковской галереи. Остались бабушкины дневники, письма – тома писем, вырезки из газет – немецких, русских, французских, все двадцатых годов, копии бесчисленных прошений: «Прошу оказать содействие в розыске оставшихся в Германии работ русского художника…» И среди всего этого – общая тетрадь в клеточку, аккуратно завернутая в гладкую голубоватую бумагу. На бумаге рукой бабушки написано: «Лидочкина тетрадь».

Не дневник – письмо, вернее, его черновики, всё переделывалось, перемарывалось, только одно оставалось неизменным – обращение: «Вадим!»

Катя думает, что не тогда она стала взрослой, когда вышла замуж, и даже не тогда, когда родился Коленька. Она стала взрослой, прочтя эту тетрадь. Сколько в ней было горя! Невысказанного, сдержанного горя. Никаких упреков – боже упаси! – и сколько юной мудрости. В двадцать три года жизнь обернулась жестокой стороной, а виноватых, как говорит Нонна, не было.

Несколько раз на страницах тетради попадались одни и те же строчки стихов, они не имели отношения к письму, просто были записаны, как будто для памяти.

Фонари на последнем вагоне.

Как же мы, будто это пустяк,

В бесконечной вокзальной погоне

Умудряемся жить не грустя?

Сначала Катя не обратила на них внимания: стихи и стихи. Но когда увидела их в третий раз, поняла: с ними что-то связано. Вечером, купая вместе со свекровью Коленьку (это было их любимое занятие), спросила:

– Майя Васильевна, вы не знаете, чьи это стихи:

Фонари на последнем вагоне.

Как же мы, будто это пустяк…

У Майи Васильевны глаза сделались больше, чем всегда. Смотрела изумленно.

– Это мои стихи. Откуда ты их знаешь?

…Коленька прибежал красный, не от солнца – от возбуждения.

– Мама! – крикнул он еще издали, – мы строим крепость! Мне нужна твоя шапка.

– Зачем?

– Воду носить!

Схватив ее купальную шапочку, он умчался к морю. Катя повернулась на спину и вытянулась на горячих, отполированных морем камнях.

– …Это мои стихи. Откуда ты их знаешь?

Надо было рассказывать всё или уж ничего не рассказывать. Катя рассказала всё: про мамину тетрадь, которую нашла в бабушкиных бумагах, про разговор на даче в Валентиновке, когда она случайно вошла в комнату, где Нонна сидела перед телевизором, про встречу на Гоголевском бульваре…

Майя Васильевна все время, пока говорили, пила воду: пересыхало горло. Катя тогда впервые услышала про тетю Веру, про музей в Гендриковом переулке, про тот день, в который Майя Васильевна с Андреем приехала из родильного дома, и про то, как через семнадцать лет случайно в издательстве столкнулась с Вадимом Потапенко…

Вадим Петрович пришел к ним, вернувшись из-за границы, в конце семьдесят четвертого года. Нонна, которую Катя звала, прийти отказалась.

– Знаешь, – сказала она, – я предпочитала бы его не видеть.

– Ты же говорила: виноватых нет.

– Да, но это по вашему, самаринскому счету. Я-то вон еще когда порывалась набить ему морду.

– Чего ж не набила?

– Лида сказала, что выпрыгнет в окно, и она это сделала бы, уверяю тебя. Она никого не подпускала к этой истории.

– Ты считаешь, что и мне не надо с ним знакомиться?

– Отчего ж не познакомиться? Тем более тут все так закрутилось…

– Что закрутилось?

– Ну что он оказался знакомым Майи…

Катя поняла, что Нонна чего-то недоговаривает. Или просто она недолюбливает Майю Васильевну, какой-то холодок между ними с той первой встречи на свадьбе в генеральской квартире.

2

«Дорогую Катюшу поздравляю будь весела и здорова». Телеграмм ей за эти годы ему посылать не приходилось – ограничивался телефонными звонками – и теперь не знал, как следовало подписаться. Вертел в пальцах паркеровскую авторучку, растерянно топтался у высокой телеграфной стойки. В конце концов подписал кратко: Потапенко.

Все равно сплошная фальшь, как ни подпишись. О том, что сын Майи Андрей женат на его дочери, родившейся у той мимолетной вильнюсской знакомой – он и фамилию-то ее узнать не успел, Вадиму рассказала Майя. Рассказала, когда он вернулся после почти двухлетнего отсутствия: работал в Конго.

Уезжая в Конго, Майю не видел, она была в Ленинграде, умерла ее мать. Перед этим Майя долго болела, он жил тогда без телефона в Нагатине, снимал квартиру, когда поругался с женой. Поругался из-за ерунды, но уступать, как всю жизнь уступал, не хотелось. Хотелось, чтобы вышло, наконец, что-нибудь эдакое. Ничего эдакого не вышло: жена приезжала в Нагатино, стирала рубашки и привозила бульон в банке с завинчивающейся крышкой из-под французского джема. Бульон переливала в кастрюлю и ставила в холодильник, а банку забирала с собой. Потом вообще пришлось помириться – в Конго надо было ехать с женой.

Майя ни разу, как ни умолял, в Нагатино не приехала. Говорила: «Пошлость, не хватало мне еще одной такой сцены, как с Миловановым!»

Про Милованова Вадим слышал и даже видел его на каком-то приеме во французском посольстве – мужик как мужик! – но в устах Майи сравнение с Миловановым было худшим оскорблением. Он, впрочем, не оскорбился, только сказал:

– До чего ж в тебе живучи моральные запреты нашей идиотской юности!

– При чем тут запреты? И как можно называть свою юность идиотской, как будто еще одна будет!

В Конго про Майю думалось, как о чем-то абсолютно далеком, не то что недосягаемом, нет, просто далеком.

В первый же день, когда он вернулся в Москву и пришел в редакцию, позвонила Майя.

– Вадим! Я тебя едва дождалась, надо срочно увидеться!

Он сразу понял: что-то случилось. Не с ней, нет, о себе она редко с ним говорила. Что-то случилось с ним, про что она знает, а он – нет.

У него были ключи от той нагатинской квартиры, и он предложил встретиться там. Ей, по-видимому, было все равно, только нетерпеливо спросила: «А от метро далеко?»

От метро было совсем близко, но в квартире пыль, запустенье – зачем было сюда приезжать, неужели он еще на что-то надеялся?

Она пришла почти вслед за ним, он только успел открыть форточки, чтобы проветрить комнаты.

Она была все такой же. И он все так же любил ее.

– У меня невероятная новость! – сказала она, стоя еще в дверях.

Он притянул ее к себе.

– Как я рад тебя видеть! Ты и не знаешь, как я рад!

– Мой Андрей женился, – сказала она, высвобождаясь из его рук.

– Ну и что?

– Мой Андрей женился на твоей дочери.

Та девушка в Вильнюсе. Ну да, ее звали Лида. А фамилию он так и не узнал.

– Какая подлость! – сказала Майя. – Даже фамилию не узнал.

– Что ты понимаешь в мужской жизни! – ответил он.

Они сидели в кухне, разделенные столом с пыльной клеенкой. Он еще пытался шутить.

– Сюжет для небольшого романа: твой сын, моя дочь… И значит, Самарин А. Д., которого я помогал Саньке разыскивать, – родной дядя той самой Лиды? Это чудеса, так не бывает!

Но, вглядевшись в ее суровое лицо, шутить перестал. Она сказала:

– Тебе надо познакомиться с ней, если она захочет.

Уже был Коленька, он родился за два месяца до его возвращения. Никогда не было детей, и вдруг, оказалось, есть внук. Их с Майей общий внук. Вот и породнились. Что-то невозвратимо кончилось в жизни, ускользнуло…

До метро шли молча, начинался дождь. В метро, взглянув на Майю, не понял: это дождь или она плакала.

– А ты-то что обо всем этом думаешь? – спросил он.

– Я, наверное, не столько думаю, сколько чувствую. Мне смертельно жаль Лиду Самарину, мне стыдно перед Катей, хоть и нет моей вины, и мне страшно жить. Не потому, что в жизни все связано, а потому, что она жестока. Я терзаюсь – вот и всё.

Всю дорогу, пока ехал домой («Не провожай меня», – сказала Майя), Вадим злился. На нее – за то, что вечно все усложняет, на жену – опять придется оправдываться, почему так поздно, на заведующего отделом, который сегодня чересчур официально сказал: «Отчет через неделю и поподробней», как будто Вадим в чем-то провинился.

Дома, уже засыпая, вспомнил, как Майя сказала: «Тебе надо познакомиться с ней, если она захочет». Скажите, пожалуйста, если захочет!

В назначенный день он пришел к Майе и Косте, где тогда вместе с Коленькой жила Катя. Она еще училась в институте и жила в Москве, Андрей же почему-то оставался в Ленинграде и учился там. Кости дома не было. «Мудро, – подумал Вадим, – не пожелал присутствовать при встрече блудного отца с дочерью».

– Здравствуйте, Вадим Петрович, – сказала Катя.

Она держала на руках Коленьку так, будто держалась за него. Высокая, худенькая, в брючках и свитерке. Его дочь?

– Здравствуй, Катя! Покажи мне своего Коленьку.

С первой минуты, с первых слов все выходило фальшиво. Не то чтобы он не знал, как держаться (это бы как раз, пожалуй, сошло), дело в том, что он знал, как надо держаться – ему, во всяком случае, казалось, что знал, – а выходило фальшиво.

Пили чай с тортом, который он принес, гремели над Коленькой погремушками, которые час назад Вадим выбирал в «Детском мире»; говорить было не о чем, все это чувствовали – и он, и Майя, и Катя. Коленька растягивал в улыбке беззубый рот, ему было лучше всех – он еще ничего не понимал.

С тех пор встречались редко, а когда она, закончив институт, уехала в Ленинград, еще реже.

Нигде так медленно и хорошо не думается, как на морском пляже под шум волн. Катя и Коленька приходят утром на одно и то же место и радуются, если оно не занято. Катя расстилает на камнях привезенную с собой из Ленинграда циновку, поверх нее – махровую простыню, устраивается с комфортом. Коленька вытаскивает из ее большой сумки ведро, мячик, крокодила, держась за которого можно плавать. Начинается день.

Когда-то в этот день, когда еще жили на Большой Молчановке, бабушка Катя пекла именинный пирог. Он так и назывался – именинный. На стол его подавали со свечами, и маленькие Катины гости дули на них изо всех сил, чтобы свечи погасли.

Если бы Андрей вдруг взял и приехал! Наплевать, что нет денег, их все равно никогда нет. Коленька этой зимой два раза болел воспалением легких. Врач сказала, что хорошо бы его весной отвезти к морю. Сказала при Майе Васильевне, та приехала из Москвы, когда он во второй раз заболел, – помогать Кате. В апреле Майя Васильевна прислала деньги и позвонила по телефону: «Собирайся на юг». Потом позвонила Нонна, продиктовала адрес в Гаграх, сказала: «Варлам обо всем договорился». И вот они здесь уже третью неделю.

Андрей не приедет не только потому, что – деньги, он сидит над своей повестью, едва дождался, чтобы они уехали, небось, и телефон отключил…

Катя набрала в руку горсть мелких камешков и загадала, если четное число – приедет. Вышло четное. «Все равно не приедет», – подумала она и пошла к морю.

3

Однажды, года три назад, Нонна с Варламом повезли их с Катей в Дом кино – это было в Москве – на какой-то просмотр. Потом сидели в ресторане, и рядом за соседним столиком оказался тот самый писатель, которого Андрей обожал и постоянно перечитывал. Считал, что из всех живущих, может быть, только его и стоит перечитывать. Не читать – читать можно многих – перечитывать. Писатель сидел с кем-то, кого Андрей не знал, и рассказывал, как когда-то в юности мучился тем, что в его рассказах вроде бы «ничего не происходит, просто идет жизнь, и всё».

Удивительно, именно эти мысли постоянно мучили и Анд-рея. Он боялся пропустить хоть слово из того, что говорят за соседним столом.

– …ничего не происходит, просто идет жизнь, и всё. И ты знаешь, как он мне прекрасно ответил?

– Как?

– Он сказал: а разве должно быть иначе? Жизнь – не детектив, что в ней происходит, кроме нее самой? Так и в настоящей литературе ничего не происходит, кроме жизни…

Кто-то подошел к соседнему столику, и разговор прервался, потом тот писатель вообще встал и ушел, Андрей посмотрел ему вслед. Этот человек уже знает то, в чем Андрей мучительно плутает, как в потемках.

Ничего не происходит, кроме жизни… Как интересно, что он это услышал! Он не понял только, кто это говорил. Неважно. Важно, что тот, кого Андрей обожал, в свое время воспринял это, как урок. Жизнь – не детектив, что в ней происходит, кроме нее самой?..

Две недели в пустой квартире, где нет Кати и Коленьки и выключен телефон. Ему было жалко тратить время на столовую, он и не ходил никуда. Яичница и чай, и пачка сигарет, и целый день, и еще половина ночи, и завтра, и послезавтра, и кажется, что все получается, голова ясная, а внутри какая-то дрожь от нетерпения.

Вот эту дрожь он любил больше всего, она была признаком настоящего.

С тех пор, как здесь, за этим же столом, Андрей писал свой первый рассказ, прошло очень много времени – целых девять лет. Все изменилось. Тогда была бабушка и не было Коленьки, и Мышонок был маленький и шустрый, а теперь вон какой степенный. Андрей зовет кота Мышонком, а мама и Катя – Тишкой. Кот, не обижаясь, откликается на оба имени. Коленька, когда был маленький, называл кота Тиса-Мыса. Уезжая, Катя набила морозильник рыбой. «Не забудь кормить Тишку!» – крикнула, когда поезд уже тронулся.

Ничего, кроме жизни… Когда вышла его книга – двенадцать рассказов – он думал: событие, все заметят, будут ему писать. Может быть, даже напишет и тот, на кого он все время боялся быть похожим, так нравились его манера, его обыкновение начинать как бы уже с середины…

Никто ничего не написал, никто ничего не заметил. «Про-шли, знаешь, времена Григоровича и Чехова», – сказал ему Володя Найденов, которого Андрей посвятил в свои ожидания.

Володя был его единственным другом здесь, в Ленинграде, а может, и вообще единственным. Остальные – приятели. С Найденовым познакомились когда-то в университетской столовой. Он прошел как раз тот путь, по которому хотел в свое время пройти Андрей: закончил матмех и аспирантуру философского факультета и уже был кандидатом наук.

Все, что Андрей пишет, он читает Володе. Сначала ему, потом уже Кате. Катя обижается, но он ничего не может здесь изменить. Найденов был тогда, когда Кати еще не было, когда Андрей мучился со своим первым рассказом, а потом решился и прочел его Володьке.

Тот сказал: «Ты знаешь, я давно уже ничего подобного не читал. Это не просто хорошо, это очень хорошо». И Андрею стало так весело, так замечательно жить! А рассказ был, конечно, слабый; теперь-то он это знает, и Володька это наверняка понимал, но если бы он тогда не похвалил его так убежденно, кто знает, может, никогда бы ничего и не получилось.

Андрей, конечно, отключает телефон, и дозвониться до него невозможно, сам же позвонить никогда не догадается. Третий день Майя лежит дома с температурой и традиционным диагнозом в бюллетене: ОРЗ. За окном дождь и холодно – плохая весна. Звонила Нонна, передавала привет от Кати, у нее все хорошо.

– Видишь, Нонне она позвонила, а нам нет, – сказала Майя вечером Косте.

Тот посмотрел так, что Майе стало стыдно. В самом деле, не собирается же она заменить Кате Нонну – Нонна для Кати как мать. Но ее, Майю, Нонна не любит. Не только потому, что они – разные, но и потому, что это из-за Майи была несчастлива Лида Самарина. Майиной вины здесь нет, но Нонна, разумеется, этого во внимание принимать не станет.

Однако ее верность Лиде, ее памяти, ее дочери нравятся Майе. Ей нравится, когда люди умеют дружить. Самое бескорыстное на свете. В сто раз бескорыстней любви. У нее уже нет таких друзей. Была Вика, а теперь – нет.

Зимой, приехав из Лейк-Плэсида, Саня Королёв привез ей привет от Вики. Она специально ездила на Олимпиаду в надежде увидеть кого-нибудь из знакомых. Так она ему сказала. Виделись недолго, буквально на ходу. «Передай Майе…» – сказала она, прощаясь, и заплакала. Так он и не понял, что передать.

– Какая она?

– Что там поймешь за десять минут? И все же, пожалуй, этой Викиной уверенности уже нет. Помнишь, как она обычно разговаривала? Так, будто требовала. А теперь – будто просит.

Саня всегда был точен в характеристиках. Слушать это было тяжело и невозможно представить себе Вику. Они так и недоговорили. Та встреча на Гоголевском бульваре оказалась последней. Когда вернулись из Ленинграда, Вики в Москве уже не было, и ужас другой потери заслонил эту потерю… Так и недоговорили, а очень хотелось сказать напоследок: «Сбегаешь, значит, а мы тут воюй с Миловановыми?»

Милованов, правда, с горизонта исчез, она ничего про него не знает. И декан теперь новый, ничего себе декан.

…Хоть бы позвонил Андрей. Как он там? Больше всего на свете Майе хочется, чтобы у него получилось то, что не получилось у нее. Все же она – теперь это ясно – всегда оказывалась слабей обстоятельств. «Если делаешь все вполовину, – разрывайся ж и сам пополам…» Вот она и разрывалась. Было золотое умение писать стихи, и не хватило сил зажать себя в этом, как в тисках, чтобы только это и только это, и завтра, и послезавтра. И наплевать, когда говорят: «не годится», не сиди с горящими щеками, изо всех сил стараясь не заплакать. Ты-то знаешь, что годится – стучись в другую дверь.

У Андрея получится. Он, слава богу, не в нее, а в Костю. Она – размазня. А Костя собранный и сильный.

Книгу Андрея – двенадцать рассказов – она знает наизусть и все равно перечитывает. Ей хочется понять, откуда в нем вот это слово или вот эта мысль. Когда-то она знала каждую царапину на нем, а теперь ничего не знает. Самый непонятный для нее человек на свете – ее сын.

А разве для своей матери она была понятна? Она помнит, как мама спросила – неужели это ты, Майя? – когда она прочла ей однажды свои стихи. Неужели это ты, Майя? – вот как она спросила.

Самое непонятное на свете – дети, которые выросли.

4

Как только он включил телефон, немедленно раздался звонок. Мужской голос спросил Екатерину Дмитриевну Самарину.

– Ее нет. Она в Гаграх.

– Я говорю с ее мужем?

– Да.

– Говорят из «Интуриста». К нам приехала группа из Франции. В ней есть человек, который хотел бы передать Екатерине Дмитриевне Самариной бумаги, связанные с ее родственником, жившим во время войны во Франции. Может быть, вы встретитесь с ним?

– Я не знаю французского, – зачем-то сказал Андрей.

– Это не имеет значения, с ним будет переводчик.

На другой день, как было условлено, Андрей пришел в гостиницу «Европейская», поднялся на третий этаж и постучал в 341-й номер. Дверь тотчас же распахнулась, и очень толстый короткостриженый седой загорелый человек, широко улыбаясь, сказал Андрею «здравствуйте», старательно выговаривая все звуки.

Из глубины комнаты вышла тоже очень загорелая молодая женщина в светлом платье с узкими лямками на плечах.

– Мсье Жан Шаброль, – представила она. – А я переводчица, меня зовут Мария Алексеевна, а вы – Андрей Самарин?

– Самарина – фамилия моей жены.

Француз вдруг заговорил так быстро, что у Андрея мелькнула мысль: неужели это можно понять и перевести?

– Мсье Шаброль, который уже знает, что ваша жена в Гаграх, говорит, как жаль, что мы этого не знали раньше. Мы могли бы там встретиться, мы вчера прилетели оттуда.

Вот почему они такие загорелые, подумал Андрей. Мсье Шаброль куда-то ушел (в номере было две, а может быть, и три комнаты) и вскоре вернулся с небольшим пакетом. Мария Алексеевна – все трое они уже сидели за круглым столом на гнутых ножках – переводила.

– Андре Самарин (так она произносила) был товарищем мсье Шаброля по Сопротивлению. Адрес вашей жены и номер телефона дал мсье Шабролю советский журналист Александр Королёв. Когда-то, во время войны, Андре Самарин написал письмо своим сестрам в Москву, мсье Шаброль должен был переслать его через их связь в Лондоне. Письмо переслать не удалось, удалось послать только телеграмму. Мсье Шаброль был уверен, что письмо затерялось, и вдруг недавно обнаружил его в своих старых бумагах.

От Александра Королёва он знает, что Андре уже нет в живых, умерли и его сестры. Поэтому он привез письмо мадам Катерине и очень сожалеет, что не может ее повидать…

Письмо не было запечатано. Оно лежало в старом пожелтевшем конверте, на котором по-французски и по-русски было написано: «Москва, Мясницкая улица, дом ВХУТЕМАСа, Екатерине Дмитриевне Самариной».

«Катя! Зина! Неужели это письмо дойдет до вас и вы его прочтете! Сердце мое чувствует: вы живы. Я тоже жив, я люблю и помню вас, и эта память – мое главное сокровище. То, что я делаю сейчас, я делаю во имя вас и той земли, по которой вы ходите, не замечая, что это – счастье. Дай вам Бог никогда этого не замечать и об этом не думать. Об этом думают только лишившиеся ее. Вы никогда не должны быть так несчастливы.

Я не хочу, чтобы вы плакали, читая это, милые мои, не плачьте, будьте живы, и тогда мы непременно встретимся. Если бы я не верил в это, я бы не смог делать то, что делаю.

Жива ли Оля? Хочу, чтобы она была жива и помнила обо мне, как я о ней помню – всегда.

Обнимаю вас, дорогие мои, бесценные Зина и Катя. Ваш Дора. Варя в Париже, здорова и кланяется».

Никого уже нет – ни тех, кто писал, ни тех, кому писали. И кто такая эта Оля? Наверное, и ее уже нет. Звезды погасли, а их свет все еще доходит до Земли.

Андрей сидел над письмом, сдвинув в сторону свои бумаги. Опять зазвонил телефон, он забыл его выключить.

– Добрый вечер, Андрей Константинович! Это Мария Алексеевна, переводчица мсье Шаброля. Не хотите ли вы показать мне ленинградскую белую ночь?

Андрей ошеломленно молчал. Вот так позвонить и предложить? На том конце провода раздался смех.

– Ну что вы так перепугались? Живете, можно сказать, у самого окна в Европу, а мыслите все еще по-азиатски.

Андрей разозлился.

– Я к вашим услугам, хотя у меня полный стол работы. Где мы встретимся?

– У меня в номере, разумеется, – ответила эта красотка. – Скажите внизу портье, что вас ожидает мсье Шаброль в 341-м номере, и поднимитесь в 342-й. Adieu. – Она повесила трубку.

Плюнуть и не ходить. (Он достал из шкафа свежую рубашку.) Дураком надо быть, чтобы потакать таким штучкам. (Надел другие джинсы.) Черт бы ее побрал с ее Европой! (Похлопал себя по карманам, есть ли сигареты, деньги.) «А ты сиди дома», – сказал он коту и с силой захлопнул за собой дверь.

Белая ночь. Из окна ее номера она не казалась такой белой, наверное, ее заслоняли деревья. Андрей пошел по Невскому до Фонтанки и свернул у Аничкова моста направо. От французского коньяка или от ее духов во рту был парфюмерный запах, и он сплюнул в воду. Ей не нужна была никакая белая ночь, ей нужен был он, и она его заполучила, потому что он – дурак, его поманили, и он тут как тут.

Он опять сплюнул в Фонтанку. Голова гудела, как после похмелья, а во всем теле была пустота. Почему-то вспомнил, как шел здесь по Фонтанке, только по той стороне, проводив бабушку в Николаев. Тоже была светлая ночь, и как всё было счастливо, как он радовался свободе…

Он посмотрел на часы: два часа, и вдруг вспомнил, какой это день. Катин день рождения! Завтра ее день рождения, а оно уже наступило – это завтра. Андрей замычал от отвращения и пошел быстро, почти побежал. На углу под светофором стояла «Волга» с зеленым огоньком. Он сел в машину, и шофер помчался по пустынным улицам так, будто убегал от кого-то. Андрей подумал: как успокаивает скорость.

– Подождите меня, – сказал он вдруг, когда подъехали к дому, – я поеду сейчас в аэропорт.

Бегом по лестнице, не дожидаясь лифта, быстрей, быстрей, только взять сумку, запихать в нее чего-нибудь и пересчитать деньги. Денег мало, только обернуться, ну и черт с ним! Газ выключен, свет погашен. А кот?!

Код сидел на полу в передней и молча наблюдал за Андреем.

– Я позвоню Володьке с аэродрома и оставлю ему ключи в почтовом ящике, он тебя покормит, – сказал Андрей коту и вышел из квартиры.

5

Нонна была права, когда говорила: все настоящее будет потом. Влюблена – это еще не любовь, она начнется потом или не начнется вовсе.

Семь лет назад Катя была уверена, что выходит замуж, потому что любит Андрея. На самом деле была влюблена не в него, а в его влюбленность в нее. Когда расставались (он учился в Ленинграде, она в Москве) и она переставала видеть его следящие за ней глаза, его улыбку, обращенную к ней, ей становилось нестерпимо скучно жить. Страшно признаться, если бы тогда это был не Андрей, а какой-нибудь другой человек, она вполне могла бы стать женой этого другого.

Теперь она любит Андрея, только Андрея, любит, когда он уставится в окно и посвистывает – думает; любит, когда он прочтет ей какие-нибудь две фразы и скажет: «Правда, хорошо?» – и улыбнется, радостно и не смущаясь, любит, когда он, сильный, подбрасывает Коленьку вверх, а тот визжит…

У Кати нет подруг, как-то уж так получилось. У нее есть приятельницы. Майя Васильевна, когда она жила у нее в Москве, спросила как-то: «Почему у тебя нет подруг? Как вы существуете без этого на свете?»

Нонна тоже удивляется.

– Что за идиотское слово – приятельницы? С приятельницами только к косметичке ходить, ну или еще в сауну…

Таких подруг, какой была Нонна для Лиды, Катиной мамы, или такой, какой была Вика для Майи Васильевны, у Кати, конечно, нет.

С Викой, впрочем, все не просто.

– Тоже мне подруга! Смылась и – салют! Она же тебя предала, – сказал однажды за обедом Андрей Майе Васильевне, и Катя помнит, как у Майи Васильевны запылало лицо, а Константин Григорьевич резко, что на него непохоже, оборвал сына: «В каком тоне ты об этом говоришь!» Тон, пожалуй, в самом деле, был легкомысленным.

У Кати нет подруг. Зато у нее есть Нонна, которой можно доверить все. Нонне Катя рассказала, как боится, что Андрей ее разлюбит.

– Я не понимаю, почему он меня любит, за что?

– Выбрось это из головы, – сказала Нонна.

Надо забирать Коленьку и уходить, жарко. Сейчас пойдем на почту, может быть, от Андрея уже есть телеграмма, должен же он прислать ей сегодня телеграмму.

Телеграммы на почте не было. И даже от Нонны не было. Получается, что только один Потапенко на всем свете помнит, что у Кати сегодня день рождения.

…Плотный жаркий воздух окружил Андрея на бетонной дорожке адлеровского аэропорта. Автобус на Гагры был переполнен, но он как-то втиснулся в него и с облегчением вылез, как только въехали в Гагры, хотя ехать надо было – он знал – до универмага.

Швейцарское здание гостиницы «Гагрипш», пальмы, павлины и лебеди были все те же. Прежде всего надо окунуться в море, смыть с себя эту бессонную ночь, раскаленный воздух аэропорта, липкую духоту автобуса.

Он плавал долго, пока не устал, и еще некоторое время лежал на горячей гальке, ни о чем не думая.

Найдя улицу, где снимали комнату Катя и Коленька, стал волноваться: сейчас он их увидит. А что она увидит в нем?

Первым его заметил Коленька. Он сидел в саду и что-то нагружал в грузовичок, который когда-то подарил ему Андрей.

«Подарок! – вдруг вспомнил он. – Я же не купил Кате подарок». Но она уже выбегала из дверей и что-то говорила, восклицала, загорелая, сияющая, любимая…

Дочь генерала Голговского Нонну Патарая пригласили на встречу ветеранов армии, воевавшей под командованием ее отца на Кавказе. Приглашали и вдову генерала, но мать ехать в Леселидзе – там происходила встреча – отказалась. Когда-то, когда еще был жив отец, провести лето в Валентиновке считала наказанием. Сейчас из Валентиновки было не вытащить. Поезжай одна, сказала она Нонне. Той не хотелось и некогда, дел на работе по горло, но не приехать неудобно.

– Поеду, – сказала она Варламу, – а потом заеду к Катьке, это ведь рядом.

…Генерал, узнав, что ей надо попасть сегодня в Гагры, лично распорядился дать машину. Как хорошо, радовалась Нонна, приеду в день рождения.

На заднем сиденье «Волги», когда она села в нее, лежали цветы и стояла корзина с вином и фруктами. Нонне, однако, показалось, что этого недостаточно, и она попросила молоденького сержанта, сидевшего за рулем, остановиться сначала возле универмага, когда приехали в Гагры.

На втором этаже очередь стояла на лестнице. «Джинсы дают», – возбужденно сказала Нонне толстая тетка в тренировочных трикотажных штанах. «А вам-то зачем?» – хотела ответить Нонна, но сдержалась. И вдруг увидела Андрея.

– Ты?

– Вот это да! Нонна Георгиевна, откуда вы?

– Из Леселидзе, я там была на встрече ветеранов из отцовской армии.

– Катя послала меня за вином, а я сначала зашел сюда – приехал без подарка.

– Вино есть, меня нагрузили целой корзиной вина…

Катька визжала почти так же, как Коленька, когда увидела рядом с Андреем Нонну – они шли с цветами, с корзиной и еще какими-то свертками.

Только что было светло и вот уже ночь, густая, как запахи южных деревьев и трав. Трещат цикады, дрожат звезды. Коленька спит, а они – Катя, Андрей и Нонна – все сидят за столом. Как странно, думает Катя, счастье бывает осязаемым, протянул руку и потрогал его…

Утром, когда Нонна вышла из комнаты, где ночевала (хозяева были знакомыми Варлама и, разумеется, нашли для нее свободную комнату в своем, казалось, таком перенаселенном доме), она с изумлением увидела Катьку: сухие, вытянутые в нитку губы и помертвевшие глаза. Она вдруг напомнила Нонне Лиду там, в Вильнюсе, в душной комнате университетского общежития.

– Что с тобой? – спросила Нонна.

– Все кончено, – ровным голосом ответила Катя.

– Что кончено?

– Все кончено у меня с Андреем.

– А где Андрей?

– Он ушел с Коленькой на пляж.

– Почему у тебя с ним все кончено?

– Ах, не спрашивай меня ни о чем! – Катька подошла к кровати и легла на нее лицом к стене.

– Он изменил тебе?

Катька мгновенно повернулась.

– Откуда ты знаешь?

– Как я могу это знать! Я просто догадалась.

Догадалась! Оказывается, об этом можно догадаться! Об этом невыносимо думать, невыносимо, что ты осталась жить, а жизни нет, нет этого неба, солнца, моря – ничего нет. И нельзя вернуться в Ленинград, где против Филармонии стоит эта ужасная гостиница…

– Я не могу, понимаешь, не могу теперь жить, как раньше. Я не могу его видеть! – Катька плакала.

«Ну слава богу, – подумала Нонна, – это лучше, чем вытянутые в нитку губы. Черт бы его побрал с его откровенностью, кому это было нужно!»

Плача, Катя рассказала Нонне про мсье Шаброля, про письмо и про переводчицу.

– Ее зовут Мария Алексеевна…

– Ну и что? Ну и черт с ней! – Нонна взяла полотенце со спинки кровати и вытерла Катьке глаза, но они сразу же наполнились слезами.

– Как это – ну и что? Как это – черт с ней? У меня в жизни из-за этого все кончено!

– Послушай меня, – терпеливо сказала Нонна, – ты сейчас не можешь рассуждать, ты просто поверь мне, ты ведь мне всегда верила. Поверь и на этот раз. Как бы это ни казалось тебе сейчас ужасно, это пройдет. Знаешь, почему это пройдет?

– Почему?

– Потому что Андрей тебя любит.

– Нет! – закричала Катька. – Не говори мне даже этого слова! Если бы он любил меня…

Нонна снова вытерла ей глаза полотенцем.

– Он любит тебя. И его откровенность (дурацкая, подумала она про себя) от любви. Он хочет быть перед тобой, какой есть, ничего не скрывая. Это от любви. Жизнь сложна, в ней черт знает что бывает, но любовь перетянет, если она есть. Пока она есть. Поверь мне!

– Нет, – сказала Катька, но уже что-то дрогнуло в ее голосе, в нем не было прежней отчаянной уверенности. – У нас все кончено.

– Ты даже не представляешь себе, как вам еще далеко до конца, – сказала Нонна.

6

Володя Найденов, получив в шесть часов утра (самолет Анд-рея улетал в шесть тридцать) инструкции насчет кота, которого надо кормить рыбой, предварительно сварив ее, отправился вечером на Московский проспект. «Можешь прочесть то, что лежит на столе справа», – сказал ему Андрей. Сварив рыбу и накормив кота, Володя взял со стола тонкую стопку машинописных страниц.

«Дом стоял у самого залива. Чайки ходили по улицам, как куры, выискивая что-то в траве. Сюда приехали, потому что обоим казалось, что эта серая вода, и серое небо, и узкая улочка, по которой ходят чайки, не просто напомнят прежнее, но вселят уверенность, что ничего не должно меняться, когда и небо, и залив, и чайки остались такими же, не изменились.

Всю жизнь человек только и делает, что обманывает себя, думал Сергей, шагая утром по знакомой дорожке вдоль берега, которая в городе называлась старинным словом “променад”. Я обманываю себя, считая, что – талантливый архитектор. Какой я, к черту, талантливый!

И – Алла. Я ее не люблю. Давно уже не люблю. Иногда – ночью. Но днем уже нет…»

Володя отложил написанное, вышел на балкон. Случалось, они спорили с Андреем: нужен ли опыт пережитого или достаточно воображения? Володя считал, что надо пережить, чтобы написать. Андрей возражал.

– Ты ведь и одного раза не можешь умереть, чтобы пережить смерть, а писатель, возможно, описывает ее десятки раз, и ты ему веришь…

Сейчас, читая то, что пишет Андрей, Володя готов был с ним согласиться. Иначе выходит, что разочарование – в чем? – уже разъедает его. Думать так не хотелось.

– Знаешь, – сказал ему как-то и сам Андрей, – может быть, стихи можно писать в смятении. Не знаю, не писал. Но прозу – только в состоянии покоя и даже в состоянии согласия с самим собой…

Через два дня Андрей вернулся. Придя вечером кормить кота, Володя издали увидел, что дверь на балкон открыта, а он помнит, что закрывал ее.

– Ты чего так быстро?

– Так, – коротко ответил Андрей. Он был мрачен. – Пошли куда-нибудь, прошвырнемся, ни черта не работается.

Вышли из дома и молча дошли до метро. Молча доехали до «Петроградской» и пошли по Кировскому к Островам.

– Я прочел то, что у тебя там лежало.

– К черту! – сказал Андрей. – Я брошу эту лажу. Меня знаешь, что сейчас занимает? Вот дойдем до скамейки, я тебе покажу одну штуку.

Дошли до скамейки. Андрей вытащил из кармана письмо – он его теперь все время таскал с собой.

– Прочти.

Володя взял в руки пожелтевший конверт:

«Катя! Зина! Неужели это письмо дойдет до вас и вы его прочтете! Сердце мое чувствует: вы живы. Я тоже жив, я люблю и помню вас, и эта память – мое главное сокровище…»

– Понимаешь, – сказал Андрей, когда Володя прочел письмо (мрачность его исчезла, глаза сделались живыми, блестящими), – я теперь все время думаю об этом человеке. Что это была за жизнь? Что он любил и от чего страдал?

– А кто это? Кому это письмо?

– Зина и Катя – это Катькины бабушки, две сестры, у них был брат, Андрей Дмитриевич Самарин, офицер, окончил в Петрограде кадетский корпус. В девятнадцатом году эмигрировал. Во Францию. В пятьдесят восьмом вернулся и почти сразу же умер. Дора – это его так звали в семье. Катька, к сожалению, его почти не помнит. Он участвовал в Сопротивлении, но это они уже потом узнали… Вот жизнь, понимаешь, целая жизнь!

– А Варя, Оля – кто они?

– Варя – жена, Катька ее видела, но не помнит. А Оля, наверное, – любовь. Любовь, которая осталась здесь…

Говорили об этом с Катей ночью, шепотом, боялись разбудить Коленьку. Говорили о письме, о Доре.

– Те же видел его фотографию, я тебе показывала. Я не думала, что ты приедешь. Я даже загадала, вышло, что приедешь, но я не верила.

…Он ничего не мог с собой поделать, со своими руками, губами. Даже горький вкус моря не убил этого парфюмерного вкуса во рту. Катя отодвинулась, вжалась в холодную стену.

– Что?

Нельзя было врать, притворяться, все кончилось, если бы он стал врать. Ничего не кончилось оттого, что это было, но если бы он стал врать, все бы сейчас же кончилось. С Катькой, которую он так остро, так преданно любил в эту ночь, хоть ничего не мог с собой поделать. Рассказывать было страшно, он убивал ее и все-таки рассказывал.

– Пойми, – говорил он, – пойми!

Нет, нет, она не могла, не хотела, не должна была это понять. Уходи, уезжай, я никогда, нет, нет, никогда этого не пойму!

Утром он забрал Коленьку и ушел с ним к морю, не глядя на нее и видя ее мертвое лицо. Когда вернулись, Нонны не было, за ней прислали машину и увезли в Адлер, в аэропорт. Рот у Катьки не был уже так страшно сжат.

– Уезжай, – сказала она чужим голосом, – сейчас я не могу тебя видеть.

Сейчас! – обрадовался он, значит, потом – сможет?

– Я не уеду, поехали вместе.

– Нет, я отсюда поеду в Москву, в Валентиновку. Уезжай.

7

Давным-давно, когда еще жили у тети Веры и были так бедны, что даже газет не покупали, читали их на улице, в витринах, Майя носила черные прюнелевые лодочки, которые пришлось разрезать спереди – были тесны в подъеме. Сейчас уже слово это забылось – прюнелевые – и вдруг всплыло в памяти. Как давно было!

– Почему-то именно это я запомнил. Ерунда такая, а вот помню…

Майя смеется:

– Да-да, я их разрезала, ужасно тесными были. Неужели ты это помнишь?

Сидели с Вадимом Потапенко в ресторане Дома журналистов на Суворовском бульваре. Вадим уговорил прийти на вечер, посвященный Пабло Неруде. С Вадимом теперь виделись редко.

Вчера он позвонил и очень настойчиво уговаривал пойти с ним на этот вечер. Теперь Майя понимает почему. Один из актеров читал Неруду в ее переводе. Со сцены так и объявили: перевод Майи Юренич.

Вадим сиял, она его давно таким не видела. Актер был знакомый и теперь сидел в ресторане вместе с ними. Чтобы не огорчить и не обидеть Вадима, Майя старалась быть веселой, хотя этот вечер лишний раз напомнил, что она в этой жизни упустила.

«Ну упустила, что ж теперь-то сидеть с кислой рожей!» – сердилась на себя Майя. Вдруг она увидела Нонну и Варлама. С ними были еще какие-то люди. Видимо, они только что пришли и искали свободный столик. Майя подняла руку.

– Нонна!

Они подошли, и Майя увидела, какими узкими и злыми сделались Ноннины глаза, когда она посмотрела на Потапенко. Он встал, улыбаясь, не узнавая ее. «Зачем же я ее окликнула?» – испугалась Майя, но было уже поздно.

– Знакомьтесь, – сказала она, краснея.

– Мы знакомы, – глядя узкими глазами, сказала Нонна. – Мы встречались в Вильнюсе, очень давно, целых двадцать восемь лет назад.

Ничего не подозревавший Варлам уже подзывал официантку и просил ее сдвинуть столики.

– Я не узнал вас, простите, – сказал Вадим, склонившись перед Нонной.

Удивительно, лицо его ничего не выражало, кроме обычной учтивости. У Майи пылали щеки.

Нонна отвернулась от Потапенко и сказала ей:

– Катя с Коленькой живут в Валентиновке.

– Как? Разве они вернулись? Когда?

– Два дня назад.

…Нонна несколько раз повторяла: позвони Майе, а она не могла. Пришлось бы что-то объяснять, говорить об Андрее, а она не могла. Сердце было, как ссадина – болело и жгло. Целыми днями в Валентиновке сидела в саду возле Нонниной матери, не слыша, слушала ее бесконечное журчанье, только бы не быть одной, не думать.

Он сказал: пойми, это не имеет никакого отношения к тому, что – мы. Ты предал меня, ты все предал, говорила она, даже Коленьку. Нет, говорил он, когда-нибудь ты это поймешь. Никогда, говорила она.

– Мир устроен так, как он устроен, а не так, как нам хочется, – сказала вчера Нонна. – В тот момент, когда ты это поймешь, ты станешь взрослой.

– Не взрослой, а старой, – возразил Варлам. Он слышал их разговор из другой комнаты. – Не взрослой, а старой, – повторил он, входя. – Не слушай ее, Катя. Пока ты будешь считать, что мир можно переделать, ты останешься молодой. А как смиришься, значит, ты уже старая хрычовка.

– Такая, как я, – рассмеялась Нонна.

Вечером, когда из города возвращаются Нонна и Варлам, жить становится легче, но день до вечера тянется так долго.

Скоро кончится отпуск, и все равно надо будет вернуться в Ленинград, ходить с Коленькой по врачам, устраивать в детский сад…

Разве ее маме было легче жить на свете? В тысячу раз трудней. Никто не говорил ей: пойми, я тебя люблю, я тебя люблю еще сильней от своей вины. Она была бы счастлива это услышать, но ей никто этого не сказал. Пойми, я тебя люблю… Нет, как в это можно поверить? Если бы он любил ее, она не сидела бы сейчас в Валентиновке, где так мучительно долго тянется летний день.

– Я видела сегодня Майю.

– Где?

Нонна, не отвечая на вопрос, повторила:

– Я встретилась случайно с Майей и сказала ей, что вы с Коленькой здесь.

– Как неудобно!

– Конечно, я тебе говорила. Завтра же звони!

Нонна не сказала Кате, что видела Майю в ресторане с Потапенко. Хватит ей пока собственных переживаний, незачем ее в это вмешивать. Она даже Варламу не сказала, что тот, с кем он сегодня обсуждал предолимпийские новости, отец Кати.

Вечер получился вполне светский, никто ничего не понял. По правде говоря, она и сама ничего не поняла: кто они друг другу – Потапенко и Майя? Ведь что-то их связывает столько лет?

На следующий день Катя несколько раз набирала номер телефона Майи Васильевны. Трубку никто не снимал.

8

«…Дай вам Бог никогда этого не замечать и об этом не думать. Об этом думают только лишившиеся ее. Вы не должны быть так несчастливы».

Катя говорила, что у бабушки Зины было письмо, видимо, от этого мсье Шаброля, письмо, которое он написал Доре, думая, что тот жив. Там была фраза, очень мучившая бабушку, о том, что только в войну он, Дора, чувствовал себя по-настоящему счастливым.

Это совпадало с тем, что думал Андрей об этом человеке.

«…То, что я делаю сейчас, я делаю во имя вас».

Конечно, именно тогда он и был счастлив. О чем они говорили, когда встретились? Увиделся ли он с этой Олей? Помнила ли она его?

Все это надо было понять, очень хотелось понять. Чужая жизнь обступила Андрея, заслонила свое. Он ничего не знал про Катю. Наверное, она уже в Валентиновке, не написала, не позвонила… Неужели она все еще помнит, сердится? Ведь ничего нет. Ничего нет.

С тех пор как он, вернувшись от Кати и отложив в сторону начатую повесть, думает о жизни неведомого ему Доры, Андрея Дмитриевича, прошло сто лет, а не две недели. Неужели она все еще помнит, сердится?

Он вышел из дома и пошел по проспекту вдоль парка. Низкое вечернее солнце слепило глаза, нагревшийся за день асфальт, казалось, дымился. Андрей не заметил, как из-за угла, с Кузнецовской, вывернулась машина. Визг и скрежет тормозов – это он еще слышал.

Приехав в Валентиновку, Вадим Петрович понял, что никогда не отыщет здесь дачу, в которой живет Катя. Подошел к первой попавшейся.

– Как зовут хозяйку – Нонна? А фамилия?

– Не знаю…

Женщина за калиткой посмотрела неодобрительно.

– Вряд ли вы в таком случае найдете свою Нонну.

Он уже минут сорок ходил от дома к дому, как вдруг какой-то отставник (в майке и шароварах он все равно выглядел грозно и браво) сказал ему:

– Нонна? Должно быть, дочь генерала Голговского? Направо и еще раз направо – вторая дача от угла.

Катя в джинсах и синей маечке стояла у качелей, на которых сидел Коленька. Лицо у нее было напряженное, без улыбки. Вадима Петровича она не видела, смотрела в другую сторону.

– Катя!

Она обернулась, вскинув брови.

– Катя! Тебе надо ехать в Ленинград, Андрей попал в больницу, Майя Васильевна прислала меня к тебе. Они с Костей уехали вчера вечером.

– Что с ним? Что?

– Он жив. Его сбила машина.

– Он жив?!

– Жив, жив, он в больнице.

Коленька слез с качелей и подошел к ним. На террасу вышла необъятно толстая женщина в ярком цветастом халате.

– Андрея сбила машина, он в больнице, я сейчас уезжаю, – крикнула Катя, пробегая мимо нее в дом.

Коленька заплакал. Через минуту она выбежала обратно все в той же маечке и с сумкой.

– Надень что-нибудь на себя! – Женщина держала Коленьку за руку.

Катя, не слушая, уже бежала к калитке. Вадим Петрович кинулся вслед за ней.

Долго ловили машину, наконец белые «жигули» смилостивились, остановились. В городе пересели в такси.

– Шереметьево, – сказал Вадим Петрович.

Катя сидела сзади. Он только раз взглянул на нее. Глаза ее были закрыты, и она раскачивалась, как от зубной боли.

«Он жив, он жив, жив, жив, он жив… Он должен быть жив. Он жив…»

Безучастно и все так же, слегка раскачиваясь, она стояла у какой-то стойки в аэропорту, пока Вадим Петрович куда-то бегал, добывая билет.

«Он жив. Он должен быть жив, он жив, жив…»

– Вы не знаете, какая больница? – спросила Катя.

Он совал ей в сумку деньги, паспорт, билет.

– Не знаю. Косте позвонил какой-то друг, Володя, кажется…

Володя Найденов. Из аэропорта надо позвонить Володе. Володя знает. Знает, что он жив. Он жив, он должен быть жив, он жив.

Вчера, когда возвращались из Дома журналистов, Майя говорила Вадиму:

– Так же, как ты не узнал сегодня Нонну, ты не узнал бы и Лиду, появись она перед тобой.

– А ты, оказывается, зануда, – сказал он. – Может, мы оставим эту тему?

– Это не тема, а жизнь. И до чего же странная жизнь, чего в нее только не вмещается!..

И тут увидели Костю. Он стоял у подъезда в пиджаке и в домашних тапочках.

– Мы поедем сейчас в Ленинград, звонил Володя Найденов, Андрей попал в больницу. Его сбила машина.

Костя пошел вместе с ней наверх, она уже плакала, хватала Костю за рукав, спрашивала: что с ним, что? – а Вадим побежал ловить такси. Уезжая, Майя крикнула: «Найди Катю, она у Нонны в Валентиновке!»

8

Неужели это было вчера? Она ничего не знала, говорила о чем-то, не имеющем никакого отношения к этому длинному кафельному коридору, к этой девушке в высоком марлевом колпаке-тюрбане… Операция закончилась два часа назад. Они сидели с Костей на твердом кожаном диване у окна в конце коридора. Костя уходил курить и возвращался, а она никуда не уходила, даже не встала с места.

Какой-то человек шел по коридору, приближаясь к ним. Теперь она знает – хирург, но не тот, что делал операцию, а тот, что ассистировал. Он приближался к ним и было ясно: он что-то должен им сказать. Костя встал, а она все так же сидела и ничего страшней этого в своей жизни не помнит.

– Мы сделали все, что могли, – сказал хирург. – Теперь вся надежда на его молодость.

Она услышала слово «надежда», остальное не поняла.

– Он жив?

– Конечно! – сказал хирург. – Успокойтесь.

Она заплакала. Подошла сестра в колпаке-тюрбане. Наверное, ее подозвал хирург. Принесла какое-то лекарство в стеклянной мензурке и воду в стакане, заставила Майю выпить.

Операция закончилась два часа назад. Это вторая операция. Первая была вчера, когда его привезли. В кармане нашли записную книжку. Вот эта сестра в марлевом тюрбане – ее зовут Галя – звонила по разным телефонам, потом напала на Найденова… Вся надежда на молодость, вся надежда на молодость.

Нонна звонила в Ленинград, но там никто не отвечал. Она разыскала Потапенко, позвонив на телевидение, спросила, не знает ли он подробностей. Он не знал, сказал, что посадил Катю в самолет, что Косте звонил из Ленинграда какой-то Володя, не то Найденов, не то Непомнящий…

Оставалось одно – ждать. Но ждать Нонна не умела. Она позвонила знакомому геологу, который работал в Ленинграде и был человеком пробивным и энергичным.

– Найду, – ответил он, выслушав ее и записав имя, отчество и фамилию Андрея, – найду и вечером позвоню.

Вечером он позвонил. Было две операции, положение очень тяжелое, но есть надежда, потому что организм молодой, сильный.

Оставалось ждать. Теперь у Нонны был телефон больницы, она могла сама звонить в справочное, что, впрочем, было делом безнадежным – справочное всегда занято.

Не должно это свалиться на Катьку, он не умрет. Он молодой, он выкарабкается. Он не умрет.

Ее охватывала паника. Все время казалось: надо что-то делать, а делать было нечего – что можно сделать? Только ждать, чтобы вывезла молодость. Только ждать, чтобы вывезла молодость. Семь лет было Катьке, когда умерла Лида. Потом – в один год – обе бабушки. Он не умрет. Не может это свалиться на Катьку…

По длинному кафельному коридору идет Катя. Идет медленно и очень прямо. «Почему она так медленно идет? – думает Майя. – Она боится, вот почему. Она боится узнать».

Майя встает и идет ей навстречу. Вот Катя уже миновала столик дежурной сестры – дежурит не Галя, Галя сменилась, дежурит Таня, – вот Майя уже видит Катины глаза, в которых застыл страх.

– Есть надежда, – говорит Майя, – хирург сказал, что есть надежда.

На кожаном твердом диване невдалеке от реанимационной палаты они теперь сидят втроем – Майя, Костя и между ними Катя. Вдруг в коридоре зажигается свет, уже вечер. В палату то и дело входят врачи, а выходя, они не смотрят в ту сторону, где сидят Майя, Костя и Катя.

Кто-то сказал: утром. Кажется, это тот, кто оперировал, сказал: утром все станет ясно. Более или менее. Надо, чтобы прошла ночь.

Надо, чтобы прошла ночь. Надо пережить эту ночь. Костя уходит курить и возвращается, Майя и Катя неподвижны у окна на диване. Страх тупой болью сидит под сердцем. Иногда разрастается и занимает все пространство. Тогда для надежды не остается никакого места. Потом страх как будто съеживается, уменьшается.

«Он жив, он должен быть жив, он жив, жив…»

Утро наступает рано, в четыре часа совсем светло. Но это еще не то утро. Все станет ясно, когда придут врачи. В коридоре светло, белеют кафельные плитки. Оказывается, врачи здесь, они никуда не уходили. Они выходят из ординаторской – табличка с этим словом висит на дверях комнаты в другом конце коридора. Они выходят из ординаторской – тот, кто оперировал, и его ассистент – и идут в палату, где лежит Андрей.

Проходя что-то говорят Тане, дежурной сестре, и она входит в палату вместе с ними. Катя закрывает глаза. «Он жив, жив, он будет жив, будет жить…»

– Он будет жить?

– Да, – говорит хирург, тот, который оперировал.

Его зовут Николай Сергеевич.

– Да, – говорит Николай Сергеевич. Какая у него прекрасная улыбка! Он улыбается и смотрит на Майю Васильевну. – Не плачьте, нам еще много чего предстоит трудного, но самое трудное позади.

Он будет жить, самое трудное позади. Кате хочется бежать, но она не может встать, ноги ее не слушаются. Нам еще много чего предстоит трудного. Ерунда, это мы всё переживем. Мы пережили эту ночь. Надо, чтобы прошла ночь, сказал вчера Николай Сергеевич. Как это было давно!

Костя убедил Майю, что ей надо поехать домой и немного поспать.

– Мы с Катей останемся и через час тебе позвоним.

И вот она едет домой. Туда, где живут Катя, Андрей и Коленька. Где жила мама. И отец. Отец жил здесь совсем недолго, всего полтора года. Тюрьма, ссылка и война сделали свое дело. Майя и Костя привезли сюда Андрюшу, когда ему не было еще и двух лет. По вечерам Костя разговаривал с ее отцом, а она укладывала Андрюшу, потом приходила к ним.

Он будет жить. Самое трудное позади. Два дня назад она и знать не знала, что существует на свете Николай Сергеевич, а сейчас он главный в ее жизни. Он может помочь ее мальчику, а она ничем не может ему помочь.

Кто-то уступил Майе место в автобусе. «Наверное, у меня такое лицо, – подумала она и провела рукой по глазам. Рука стала мокрой от слез. – Разве я плачу?»

Как плакал Андрей, когда умерла мама! Плакал ночью в подушку, Майя слышала, как он стонет сквозь зубы. Сама уже не плакала, сидела в кухне, чтобы не разбудить Костю, ночь была светлая, свет не зажигали. Держала на коленях старый отцовский портфель, в котором мама хранила всякие бумаги, искала документы.

Попадались справки, квитанции, старые облигации. Откуда-то выпал листок со стихами, переписанными маминой рукой. Майя вспомнила, как мама спросила ее однажды:

– Ты знаешь такие стихи у Ахматовой: «Простившись, он щедро остался, Он насмерть остался со мной»?

Майя знала.

– А что? – спросила она.

Мама ответила странно:

– Я бы их написала, если б умела писать.

Автобус уже шел мимо «Электросилы», сейчас ей выходить. Не надо было уезжать из больницы, зачем она послушалась Костю?

Самое трудное позади, сказал Николай Сергеевич, самое трудное позади.

Майя достала ключи и открыла дверь. В пустой квартире говорило радио, его забыли выключить. «Девятнадцать часов по московскому времени, – услышала Майя, – передаем последние известия».

Этого достаточно

Памяти моих родителей

«Я родился 12 июля 1901 года в городе Заласентгрот (Венгрия). В 1917 году я вступил в Венгерскую социал-демократическую партию и был избран секретарем местной социал-демократической организации. После победы пролетарской революции и создания советской власти в Венгрии я работал в Будапеште в ЦК партии руководителем отдела местной печати. Был делегатом партсъезда и съезда Советов. Участвовал в выработке резолюции, принятой Центральным Комитетом по поводу падения советской власти в Венгрии. Во время белого террора 25 сентября 1919 года я был арестован контрреволюционными властями, но через два месяца бежал из тюрьмы и работал в нелегальной группе, организованной партией. В конце 1919 года по распоряжению ЦК, который счел мое дальнейшее пребывание в белой Венгрии безусловно опасным, я бежал в эмиграцию, где пробыл 20 месяцев (сначала в Австрии, потом в Чехословакии). В сентябре 1920 года, будучи нелегальным курьером между ЦК и Центральным Европейским бюро Коминтерна, я был арестован при попытке перейти границу и сидел три месяца в венской тюрьме. Венский суд решил передать меня в распоряжение чехословацких властей, которые меня давно разыскивали, но на венском вокзале мне удалось сбежать от полицейских и явиться в венский секретариат нашей партии за дальнейшими указаниями.

Меня послали в Братиславу ответственным редактором партийного органа и руководителем конспиративного кружка имени Либкнехта. Во время стачки состоял членом стачечного комитета, был арестован и предстал перед судом по обвинению в мятеже. Во время судебного разбирательства мне удалось бежать из тюрьмы, перейти границу и добраться до Берлина, где я снова был арестован и снова бежал.

Через Берлин и Вену нелегально я вернулся в Венгрию для подпольной работы. Был членом ЦК и Будапештского комитета партии, нелегальным курьером между заграничными комитетами партии и венгерским ЦК. Был председателем комиссии, выработавшей Устав партии и политические тезисы о задачах Компартии Балканского полуострова. 16 сентября 1922 года был арестован в Будапеште и приговорен к 13-летнему заключению. Просидев в тюрьме 26 месяцев, был освобожден путем обмена на военнопленного офицера австро-венгерской армии правительством Советской России и 27 ноября 1924 года приехал в Москву…»

1

На всех вокзалах мира одинаково пахнет горьким дымом. Горький дым и чужая речь. Мокрые дощатые платформы и снег. Летит в лицо и тает под ногами. Москва. Это надо было еще научиться произносить. А пока так: Москау.

Их легкие светлые пальто и цветные шарфы заставляли прохожих оборачиваться. Москва давно укуталась в теплое и темное. Во-первых – холодно, во-вторых – тревожно, не до светлых пальто. Оборачиваясь, прохожие смотрели неодобрительно: ишь, иностранцы, видать, у них там и не холодно, и не тревожно.

По Тверской, обгоняя друг друга, ехали автомобили и извозчики. В окнах, хоть день еще не кончился, желтым светом вспыхивали лампы. Чужая жизнь за окнами…

Переводчица плохо знала венгерский, но по-немецки изъяснялась свободно. Sprechen Sie deutsch? – Ja. Es reicht[12].

Ее меховое пальто было стянуто кожаным поясом, и такую же кожаную сумку она прижимала рукой, то и дело открывая ее, чтобы достать платок, какие-то бумаги, мелочь – заплатить кондуктору в трамвае.

– Должны были прислать машину, – говорила она, смеясь. – Но я так и знала, что никакой машины не будет, раз за дело берется товарищ Анисимов.

Она сказала это по-венгерски:

– Анисимов эльфтарш. Вы это еще узнаете. Das werden Sie noch erfahren, – добавила она по-немецки.

Ее звали Лёля. Лена. Елена Николаевна.

– У русских принято называть человека по имени-отчеству, вы это еще узнаете, – говорила она, обращаясь ко всем, но глядя на него своими светлыми смеющимися глазами из-под темной меховой шапочки и темных вьющихся волос. – Вашего отца как зовут?

– Шандор.

– Это по-русски – Александр. А вас?

– Генрих.

– Значит, вы – Генрих Александрович.

Теперь уже смеялись все, пытаясь произнести его отчество. Как, как это называется? Vaterland? Да нет же, Vaterland – это отечество. Должно быть, Vatersname. Also, deine Vatersname – Александрович. Ха-ха-ха!

Лёля смотрела во все глаза, изумлялась. Смеются, как мальчишки, а этот идиот Анисимов предупреждал:

– Имейте в виду, приезжают революционеры, подпольщики, так что оставьте ваши всегдашние смешки, неуместно.

– Революционеры, подпольщики! Что за ерунда! – воскликнула присутствовавшая при разговоре Мура. (Бог знает, что она себе позволяла и ни капельки не боялась Анисимова.) – Прежде всего приезжают иностранцы, кроме того – мужчины. В твоем обдергайчике идти на вокзал ни в коем случае нельзя…

Вечером, отворачиваясь от ветра, они бежали в Староконюшенный к Муриной тетке, у которой «такой гардероб, тебе и не снилось!».

Мурина тетка была когда-то замужем за – тс-с-с! – одним из князей Оболенских. Впрочем, вряд ли замужем. Мура подозревала, что тетка попросту была содержанкой, но «и содержанке не поздоровится, если узнают, поэтому – тс-с-с! – ты ни о чем не слышала».

В Староконюшенном ветер дул в спину. Мура вынула из муфты платок и вытерла мокрое от снега лицо.

– Зачем ты так боишься Анисимова? – Мура остановилась у подъезда углового дома. – Это здесь, – кивком указала она. – Зачем ты его боишься и позволяешь говорить с собой дерзко?

– Я его не боюсь, – сказала Лёля, и ноздри ее раздулись. – Я его ненавижу.

Не следовало этого говорить. Никому. Даже Муре, лучшей подруге. Не следовало. Кто знает, что случится завтра? Кто станет другом? Кто – врагом?

– Я тоже его ненавижу, – сказала Мура, и Лёле вдруг стало тепло, несмотря на ветер, подбирающийся под рубашку.

– В самом деле, обдергайчик какой-то, совсем не греет, – засмеялась она, стряхивая снег с рукавов пальто.

Через много-много лет, и раньше, и в разные годы, вспоминала этот разговор в Староконюшенном с удивлением перед загадками жизни, так никогда и не понятыми. Мура стала женой Анисимова, уехала с ним за границу, вернулась, продолжала быть женой и тогда, когда за плотно обитой двойной дверью анисимовского кабинета…

Никогда не узнаешь, что будет с тобой завтра, кто окажется другом, кто – врагом.

Тетку Муры звали Анна Ивановна. Не отвечая на приветствие, она ушла по коридору, волоча за собой что-то похожее на одеяло.

– На самом деле ее зовут Жанна Иоганновна, – шепнула Мура, расстегивая боты.

Это было время перемены имен: Мария звалась Мурой, Елена – Лёлей.

– Чаю хотите? – крикнула Жанна Иоганновна откуда-то издалека.

– Нет, тетечка, – громко ответила Мура, – мы пришли не за этим.

Коричневое меховое пальто, извлеченное из громадного, в полстены, зеркального гардероба, должно было, по убеждению Муры, произвести на иностранцев хорошее впечатление.

– И мы, знаешь, не лыком шиты, – приговаривала она, ползая вокруг Лёли и пришивая подкладку, кое-где отпоровшуюся. – А что длинное – чепуха! Перехватим поясом, еще лучше будет.

– Это американская обезьяна, – важно объявила Жанна Иоганновна.

Лёле стало смешно: почему – американская?

А потом было лето. Шумное лето с цветастыми тентами над витринами Мосторга, было много новых слов – Мосторг, жилплощадь, МОПР.

– Что ты нашла в этом мопровце? – щуря глаза, говорила Мура. Раньше она не щурилась так.

– Что ты нашла в этом мопровце? – встретились случайно на Петровке в толчее у Мосторга. – У него даже жилплощади нет.

А была еще два месяца назад лучшей подругой, всё общее: деньги, тайны, духи. И ненависть к Анисимову. Но вот оказалось, что не все так просто, не все, не все. За два месяца, что не виделись (став женой Анисимова, Мура ушла из наркомата), изменилась чрезвычайно, будто не два месяца, а две жизни прошло. Фиолетовый шелковый костюм, короткая стрижка… Просто-таки парижский вид. Если бы еще не щурилась так, собирая у глаз озабоченные морщины. Если бы не щурилась, вполне бы сошла за беспечную обеспеченную даму.

– Жаль мне тебя, – сказала Лёля. Ее светлые глаза потемнели. – Каждый день видеть Анисимова, даже выходных не иметь.

– Ну уж, во всяком случае… – начала Мура, но Лёля, не дослушав, бросилась через Петровку, бегом, бегом, мимо колонн Большого театра, мимо Охотного ряда, по Моховой на Знаменку.

А Мура осталась у Мосторга с покупками в руках, навек чужая, с бессмысленными словами: «Ну уж, во всяком случае…» Что она хотела этим сказать? Что?

В шестнадцатом году под Одессой, в Херсонской губернии, в имении Муриного отца, немецкого помещика-колониста, Лёля и Мура поклялись друг другу в вечной дружбе и кровью расписались на листке из альбома.

Листок этот положили в блестящую жестяную коробочку и зарыли под каштаном у входа в парк, недалеко от беседки, где Лёля целыми днями читала, пока Мура носилась по степи на своей любимой лошади Рыжке, которую, прочитав «Анну Каренину», переименовала во Фру-Фру.

– Мари, – выговаривала дочери толстая величественная дама, Мурина мать, – у тебя гостья, а ты весь день в седле.

Девочкам шел четырнадцатый год. Никто в гимназии не понимал: почему они дружат, такие разные? Строптивая, надменная богачка Мари (это уже потом, в Москве, она сделалась Мурой) и тургеневская барышня, нищенка Елена – темные вьющиеся волосы, задумчивые светлые глаза, первая ученица, ни гроша за душой. Вдвоем с матерью сводили концы с концами на отцовскую пенсию. Но зато – первая ученица, зато – наизусть все тургеневские стихотворения в прозе, оттого и прозвали тургеневской барышней.

– Как хорошо, ты послушай только: «И все они умерли, умерли…»

– Что ж хорошего, – фыркала Мари, – когда все умерли?

– Но какая музыка! Какая музыка в словах…

Не потому дружили, что (как говорили одни) нищей Елене льстило внимание помещичьей дочки Марии Бош, не потому, что (как утверждали другие) этой тупице Мари лестно показываться в обществе первой ученицы Елены Ковалевой. Не потому дружили, а кто знает – почему? Почему она возникает, девичья дружба? Полночные разговоры, тайны (никому, никому больше!), засушенные цветы, вкладываемые в письма, и чуть ироническое обращение на обороте фотографической карточки: «Вспомните наши “умные” разговоры…»

Начиналось с «вы», с философских, как им казалось, разговоров о смысле бытия, который могли обсуждать часами.

Иероним Бош, отец Мари, к обеду переодевался, выходил с влажными после мытья волосами, в белоснежной сорочке, но Елене чудился запах навоза и смазных сапог, в которых Иероним Бош объезжал свои фермы.

– Ist alles gut?[13] – спрашивал он Елену и, потрепав по щеке дочь, больше не обращая на них внимания, весь обед разговаривал со своим управляющим, молодым рыжеватым немцем, влюбленным, как подозревали девочки, в двоюродную тетку Мари, приезжавшую прошлым летом из Петрограда.

Какие смешные вещи занимают четырнадцатилетних девочек! И уж совсем непонятно, о чем думает Иероним Бош, объезжая летом шестнадцатого года свои фермы!

Впрочем, он так же объезжал их и в следующее лето, и снова Мари скакала на Фру-Фру, а Елена с книгой сидела в беседке, и причудливые тени от колеблющихся ветвей трепетали на теплом деревянном полу.

В доме говорили по-немецки, и Елена – недаром первая ученица – во второе лето уже совершенно свободно изъяснялась на чужом языке. Никто тогда не мог знать, как это потом пригодится. Потом, когда всё – и именье! – пойдет прахом, и Мари уедет, почти сбежит в Москву, и уговорит Елену уехать вместе с ней, хоть Елене не от чего бежать, у нее ни ферм, ни Фру-Фру, ни беседки с причудливыми тенями…

В Москве цепкая самоуверенность Мари (она, впрочем, как-то очень быстро стала Мурой, а Елена – Лёлей), ее цепкая самоуверенность – а не Лёлины безукоризненные знания грамматики и литературы – открыла перед ними двери сперва на курсы дипломатических секретарей (пишбарышень, как говорили прежде), потом – Народного комиссариата иностранных дел.

Но не сразу, конечно, не сразу. Еще помыкались, поголодали. Лёля хотела вернуться в Одессу к маме, но пожалела Муру, у которой глаза сделались злыми и несчастными.

Жили в доме таможни у Николаевского вокзала. Мурина тетка (сколько у нее было теток!) уехала с мужем в Туркестан и оставила им комнату, приказав беречь вещи и ничего не трогать.

Мура выносила теткины платья на Казанский вокзал, меняла у мешочников на хлеб, на початки кукурузы, иногда на сахар.

– Что ты делаешь! – ужасалась Лёля. – Вот тетка вернется…

– Она не вернется, – безмятежно отвечала Мура. – Их в Туркестане убьют.

Их в самом деле через год убили в Туркестане басмачи, но откуда Мура могла это так спокойно предвидеть? Откуда она вообще все знала? Знала, что про родителей следует написать в анкете, будто они давно умерли, а перед тем, как умереть, прислуживали в доме богатого дальнего родственника, который еще до революции уехал за границу. Лёля таращила глаза на эту фантастическую ложь, а Мура как ни в чем не бывало подала анкету в окошечко, за которым сидел, принимая документы, человек во френче.

– Неужели тебе не страшно? – испуганно спросила Лёля, когда они вышли на улицу, ослепительно солнечную после темноватой приемной. – А вдруг узнают?

– Еще как страшно! – сказала Мура. – А вдруг не узнают?

И с Анисимовым, когда их направили работать в его отдел, вела себя точно так же – на грани страха и риска. Лёля чуть в обморок не упала, когда Анисимов спросил у Муры: «Вашего отца зовут Иероним Францевич?» «Да, его звали Иероним Францевич, – спокойно ответила Мура. – Он давно умер». «Ах вот как?» – удивился Анисимов, будто не изучал никогда Муриной анкеты.

Но и после этого ничего не произошло, если не считать, что Мура предложила разъехаться. «Давай найдем тебе комнату», – сказала она однажды утром, собираясь на службу и примеряя юбку из теткиного гардероба.

Продолжали работать, стучать на машинках с латинским шрифтом. Каждый день гора бумаг. «Секретно». «Совершенно секретно». Иногда поручали встречать иностранцев. Потом выяснилось: можно посещать бесплатно языковые курсы, это поощряется. Лёля записалась в угро-финскую группу – венгерский, финский, эстонский. Мура никуда не записалась: надоело всю жизнь учиться.

В доме таможни у Николаевского вокзала она теперь жила одна, а Лёля переехала на Знаменку, где Муре (все за нее делала Мура!) удалось снять недорогую комнату, узкую, но светлую.

Когда Генрих впервые пришел сюда, комната стала казаться еще меньше, высокий, широкоплечий Генрих едва умещался в ней.

«Ну уж, во всяком случае…» – вспоминала Лёля, сворачивая на Знаменку. Должно быть, Мура думала уязвить ее: я, мол, во всяком случае, прекрасно устроена, а ты… Какое предательство!

– Какое предательство! – говорила Лёля Генриху, пересказывая разговор на Петровке и не опуская подробностей про мопровца и жилплощадь. – Ведь говорила: «Ненавижу!» – и вдруг выйти за него замуж. Так предать себя!

– Глупенькая! – смеялся Генрих, целуя ее. – Du bist Dummkorf. Глупая голова. Разве человек когда-нибудь предает себя? Это невозможно. Das ist unmöglich. Себя не предают – предают других.

Он знал, что говорил, и, конечно, был прав, и выходило, что Мура и тогда в Староконюшенном, и раньше, и всегда была такой, как сегодня на Петровке, в толчее у Мосторга. Ах, какой парижский уверенный вид! А Лёля по глупости (Dummkopf!) не разобралась. «Что ты нашла в этом мопровце?» Век бы не глядеть в холодноватые глаза бывшей подруги! И в самом деле век прошел, прежде чем встретились, если не считать того раза, когда издали, из директорской ложи в Театре Революции, увидела Муру с Анисимовым на спектакле «Купите револьвер!».

Из дневника Елены Гараи:

«17 ноября 1928 года

Мы были сегодня на спектакле “Купите револьвер!” Я не хотела идти, неудобно выходить на люди с таким животом, но Генрих упросил. Так редко пишу в этот дневник, но сегодня непременно надо записать. Видела Муру. Она сидела с Анисимовым в партере, а мы в ложе у Матэ Залки, он директор театра. Спросил у меня, кого я так внимательно рассматриваю. Я смотрела на Муру…»

2

Дневник почему-то не забрали при обыске, должно быть, потому, что вначале шли стихи – Есенин, Блок, это не показалось интересным. Ну, стихи. А дальше никто не заглянул. Лёля воспринимает это как знак: надо писать, записывать. Когда-нибудь Ирма прочтет, поймет. Ведь это так важно – понять, как жили твои родители. Ты не сама по себе, ты дочь своих родителей. Три дня назад твоего отца забрали в ГПУ, но он ни в чем не виноват…

Глотая слезы, Лёля под ночной лампой перелистывает страницы. «Мы были сегодня на спектакле “Купите револьвер!” Я не хотела идти, неудобно выходить на люди с таким животом…»

Ирма тогда еще не появилась на свет, а сейчас ей десять месяцев. Лёля куталась в белую шаль, стеснялась, так много знакомых. Автор пьесы – Бела Иллеш, и Бартош здесь, и Габор. Это мир Генриха, любимый и мучительный. Мучительные споры о том, кто виноват. Споры, споры, остывший чайник на столе в их узкой комнате на Знаменке. Снова – в который раз! – Лёля разогревает чай, и с дымящимся стаканом в руках Генрих вышагивает вдоль стола от окна к двери. А тот, с кем он спорит, от двери до окна. Всего несколько шагов, но они, разделенные столом (тоже узкий, ломберный, достался от хозяйки), проделывают этот путь бесконечно. И если нет в руках стакана с чаем, то руки – за спину. Всегда руки – за спину по старой тюремной привычке, как ходят во всех застенках мира – в Вене, Берлине, Праге.

Разделенные столом, друг против друга, ожесточенно, непримиримо: кто виноват? Вот вопрос, на который так и не нашли ответа. Кто виноват в том, что революция не победила и все пошли в подполье, в тюрьмы, в эмиграцию? Чьи действия были неверными? Чьи – верными? Чьи? Кто? Почему? О господи, столько лет искали, так и не нашли ответа.

Первым в ГПУ забрали Бартоша. И вот теперь – Генриха. Бартош – прекрасный детский врач, добрый, милый человек. Генрих очень любил Бартоша, но яростней, чем с другими, спорил, пожалуй, с ним. Они были совсем разными – Бела Бартош и Генрих Гараи. Бартош – известный будапештский врач, долгое время жил в Лондоне, пришел в революцию, как говорил Генрих, «книжным» путем.

– Ну и что же, – сердился Бартош. – Напрасно вы кичитесь своим классовым происхождением.

– Что вы! – смеялся Генрих. – Мое происхождение тоже не стопроцентно: отец – мелкий служащий.

– Ага, мелкий! – злорадствовал Бартош. – В этом вы весь. Если служащий, то непременно мелкий, если пролетарий, то беднейший. Все остальные у вас уже не люди, второй сорт. Вы знаете, что это такое? Большевистский снобизм.

Но спорили, конечно, не об этом. Спорили все о том же: могла ли революция победить? Могла или нет? Могла или нет? Из вежливости при Лёле говорили по-немецки, но потом, забывшись, переходили на венгерский, она почти переставала понимать. Одно понимала всегда: главную часть своей жизни эти люди (и Генрих!) уже прожили. Бартош чуть не вдвое старше, но возраст тут не имеет значения. Иногда среди ночи она просыпалась оттого, что Генрих что-то бормотал во сне. Однажды отчетливо сказал по-английски: «Не смейте!» Лёля уткнулась в спинку дивана. И во сне, даже во сне он не здесь, а там.

Три месяца назад Бартош вернулся из ГПУ и тотчас же пришел к ним. Лёля смотрела со страхом: какой он теперь? Бартош улыбнулся своей доброй улыбкой и сказал на ломаном русском: «Прежде чем мы начнем спорить с вашим мужем, я осмотрю девочку», – и вынул из кармана трубочку стетоскопа. В глазах у Лёли слезы. Неужели можно остаться таким же, побывав в ГПУ?

– Вы знаете, я не трус, – Бартош усмехнулся. – Генрих может это подтвердить. Я не трус, нет, я ничего не боюсь, но случилось нечто худшее: я перестал понимать.

И он снова улыбнулся, склонясь над Ирмой. И та улыбнулась ему в ответ.

– О-о, – сказал Бартош и спросил так, как когда-то спрашивал Лёлю Иероним Бош: – Ist alles gut?

…Перестал понимать. Еще бы! Разве это можно понять? Забирают партийцев. Кто? Партийцы. «Это разъяснится, – говорил Генрих. – Какие-то преступные ошибки. Но ты должна быть готова – меня тоже могут забрать». – «За что?!» – «Ах, за что? – морщится Генрих. – За что забирали Бартоша?» – «Но его отпустили». – «И меня отпустят, не волнуйся».

Она не могла спать по ночам: вдруг придут? Она знала: за Бартошем приходили ночью. Генрих спал, она вставала, подходила к Ирме, снова ложилась и опять вставала, выходила в кухню. Там в маленькой комнате при кухне спала домработница Шура.

– Вы чё, Елена Николаевна? – вскакивала она. – С Ирмой чё?

– Да нет, нет, спите, Шура. Я так.

Но, видно, Шура понимала то, о чем не говорилось вслух.

– Да вы чё, Елена Николаевна, до смерти ничего не будет.

В Наркоминделе Лёле уже не поручали встречать иностранцев и перепечатывать документы с грифом «Секретно», «Совершенно секретно». Иван Данилович Анисимов, встречаясь с ней в лифте или в коридоре, никогда не здоровался и смотрел как на незнакомую. Впрочем, это происходило чрезвычайно редко: Анисимов теперь большой начальник и увидеть его можно только случайно.

А вот непосредственный Лёлин начальник – тот улыбался приветливо, шумно раскланивался и вдруг сказал однажды:

– Елена Николаевна! Поискали бы вы себе другую работу, ведь вам выражено недоверие…

– Почему? – изумляется Лёля.

– Что ж вы так изумляетесь? – приветливо улыбается начальник. – Ваш муж – иностранец.

– Но он коммунист! – восклицает Лёля.

– Но он иностранец, – мягко настаивает начальник.

Лёле хочется спросить: «А как же тогда пишут в газетах, что СССР – родина всех трудящихся?» – но она сдерживает себя и ни о чем не спрашивает.

На другой день ее вызывают к Анисимову. О, этот разговор с Анисимовым! Не разговор – никакого разговора не было.

…По необъятному ковру она подходит к необъятному столу, за которым сидит бритый наголо Анисимов и что-то быстро пишет. Не поднимая головы (как он догадался, что она уже подошла? Загадка!), он говорит Лёле:

– Вы должны подать заявление об уходе, в противном случае мы вас уволим.

Произнеся это и не взглянув на Лёлю, он встал, подошел к стене и вдруг исчез в ней. Может быть, следовало испугаться? Утопая в толстом ковре, Лёля пошла к обитым войлоком двойным дверям кабинета. Уже стоя в дверях, обернулась: Анисимов, тускло сияя лысым черепом, все так же, будто и не исчезал никуда, сидит за столом и что-то быстро пишет.

Лёля оставила начальнику заявление и навсегда ушла из Наркоминдела, в котором прослужила десять лет. «Интересно, знает ли Мура обо всем этом?»

А забрали Генриха на работе. Вместо него вечером позвонили в квартиру те, что явились с обыском.

Лёля и Шура как раз купали Ирму, в ванной лилась вода, и они не слышали звонка, услышали только резкий стук в дверь.

Ирма расплакалась. Побледнев, Лёля вышла. «Чё ж вы ребенка пугаете?» – крикнула Шура. Лёля спиной плотно прикрыла дверь и вытерла мокрые руки о халат.

Так, в халате, кое-как накинув поверх шубу и платок, не обращая внимания на изумленные возгласы Шуры, она выбежала, когда все кончилось, из разоренной комнаты и побежала по улице к бульвару, не понимая, куда бежит и зачем. Обогнув памятник Гоголю, устремилась вниз к Пречистенским воротам, на ходу наклоняясь к сугробам, хватала рукой снег, запихивала его в рот, обжигаясь холодом, чтобы не выть, потому что все время хотелось выть, выть страшно, в голос. Мыча, как от боли, запихивала снег, давя этот вой, эти рыданья, и все бежала, бежала.

«Ирма!» – вдруг вспыхнуло в мозгу. Куда же она бежит, у нее же Ирма!

Лёля остановилась. Вокруг лежал чистый московский снег, сверкая под редкими фонарями, по обеим сторонам бульвара бесшумно проезжали трамваи. Она тихо заплакала и медленно пошла назад, вытирая нос и глаза рукавом шубы.

Генрих пробыл в ГПУ восемнадцать дней. «Как ты бежала по Пречистенскому бульвару, мне никогда не забыть», – писал он ей в письме спустя несколько лет.

Потом как будто все успокоились. Или так казалось? У всех работа, дети, ежедневные дела. В Москву приехали мать Генриха и его младший брат. Если бы их не удалось вывезти, брат, конечно же, попал бы в застенок. В Венгрии фамилия Гараи навсегда в черном списке.

Поезд застревал. Генрих нервничал, опаздывал на совещание в наркомате. В это время, в тридцатом году, уже заведовал отделом в газете.

– Ну иди, я останусь, – говорила Лёля.

– Ты же их не узнаешь…

Хорошо, что он не ушел: брата вынесли из вагона с серым, точно неживым лицом. Вот так встреча! Мать осталась с Лёлей, а Генрих повез Фери в больницу – перитонит, едва выцарапали с того света. «Улизнуть от палача Хорти и умереть в Москве! Этого только недоставало!» – говорил Генрих. Он привез к Фери лучших врачей, и те спасли его.

Какое время! Все молоды и живы, и живы молодые надежды изменить мир!

Из дневника Елены Гараи:

«26 ноября 1930 года

Второй день процесса промышленной партии. Генрих, вероятно, на процессе от “За индустриализацию”. Ирма спит. Ее любимая игрушка – маленький хохломской стул – “тулик”, подаренный Генрихом в прошлом году. Она таскает его за собой по всей квартире. Сейчас вдруг проснулась с громким плачем, я едва уняла ее. Спрашиваю, почему ты плачешь?

– Маня тулик села…

Ей приснилось, что соседская девочка Маня села на ее стул».

Опять длинный Лёлин вечер под бессонной лампой. Как завидовала девочке Мане за то, что видит своего отца каждый день! А ее бедная Ирма только по выходным. Отец Мани – водопроводчик, он работает в этом же доме и еще в двух соседних. Ничего-то его не касается, и процесс промпартии в том числе…

Чтобы не будить соседей, Лёля с вечера уносит керосинку в комнату разогреть Генриху обед, когда вернется. «Это уже не обед, а, пожалуй, завтрак», – шепотом шутит Генрих. Глаза смеются, а под глазами круги, будто черным провели по лицу. Пока он ест, она рассказывает ему про Ирму и про «тулик». Он смеется громко, громче, чем следует, и она испуганно прижимает ладонь к его губам.

– Ах, да, – вспоминает она, уже стоя в рубашке у выключателя и собираясь погасить свет, – что там за промпартия?

И прежде чем в комнате становится темно, она успевает заметить, как по лицу его проходит судорога.

3

Какая длинная жизнь, а уместилась в семнадцать лет! Встретились в двадцать четвертом и навеки расстались в сорок втором. А перед этим сколько еще было расставаний, но они не в счет, не в счет, что за расставания, если мы живы, даже в тридцать седьмом, Господи, даже в тридцать седьмом!

Приговорили к расстрелу и – подумать только! – освободили. Невероятно, невозможно поверить, чудо какое-то! Но вот же он – дома! Улыбается, и всегдашние черные борозды под глазами. Какое чудо! Кто-то разобрался с их делом в этой мясорубке! Лёля, мечась между кухней и комнатой (всех же надо накормить!), слышит имя Кагановича. Так это Каганович их спас? О, какой прекрасный человек! Лёля выбегает в кухню и не слышит, что было дальше, не слышит, как Генрих рассказывает Фери про письмо к Кагановичу, про то, как Каганович, который – всем известно – подписывает приговоры списками, «этих венгров» почему-то запомнил и поручил их дело Чернопятову.

Лёля не слышит про Чернопятова. Когда она возвращается из кухни, разговор идет уже о другом. «Троцкизм, – слышит Лёля. – Обвинение в троцкизме». Это о Ласло. Ласло не выпустили, его расстреляют. О-о?! Его расстреляют?! У Ласло маленькая дочка, младше Ирмы, вместе с Генрихом он работал в Поволжье в тридцать втором году…

…Тогда, в тридцать втором, как был счастлив и горд Генрих, что посылают в Поволжье, в трудное Поволжье. Всегда был счастлив, если поручали ответственную работу, чувствовал себя тогда спокойно и уверенно: свой в своей стране.

Из дневника Елены Гараи:

«6 декабря 1932 года

4 ноября родилась Марта – 10 фунтов 60 г. В Ирме было 9 1/2 ф. У нее глаза голубые, вся она светлая по сравнению с Ирмой. Генрих в командировке, в Саратове…»

Марта родилась без него, и Ласло, именно Ласло помог Лёле добраться с двумя детьми до Саратова. Там их встретил Генрих на запыленной машине, приехал на вокзал прямо с посевной.

Из дневника Елены Гараи:

«22 января 1933 года

Саратов, пл. Октября, 4-й корпус, кв. 154. Адрес я записала для девочек. Быть может, взрослыми им доведется быть в этом городе и они смогут взглянуть на дом, где жили детьми.

Мы в Саратове, а скоро переедем в Покровск (теперь – Энгельс). Генрих работает в газете Немреспублики Nachrichten».

Слова «посевная», «семена», «колхоз» стали надолго, почти на два года, главными словами. В мае тридцать четвертого, уже уехав в Москву, Генрих спрашивал в письме: «Напиши, как там сев идет?..»

Жили в Энгельсе, на Центральной улице, 42. Генрих – редактор, Ласло – заведует отделом, днем и ночью мотаются по колхозам, опять дети почти не видят отца.

Из дневника Елены Гараи:

«5 декабря 1933 года

Вчера Ирма сказала: “Мамочка, посади меня на эту картинку”. Оборачиваюсь, она держит в руках детскую книжку с картинками. “Вот сюда, на это окошечко”, – говорит она.

Очень любит целовать Мартины голые ножки. Перед тем как я укладываю маленькую спать, Ирма подбегает и говорит: “Дайте мне поцеловать мои милые босиковые ножки!”»

Блаженное ощущение покоя: дети здоровы, Генрих работает, и ночные страхи отступили, растаяли…

В марте тридцать четвертого его отзывают в Москву. Опять жизнь – заново, никто не знает своей судьбы. Никто. Даже самые проницательные.

Из писем Генриха Гараи:

«24.4.34. Москва

Только что послал телеграмму, в которой сообщил, чтобы успокоить тебя, об улучшении моего самочувствия. Оказывается, в глаз попала крошечная металлическая стружка (очевидно, в типографии), она загноилась, и глазной нерв парализовало. Вот почему я не видел на правый глаз совсем, а левый то и дело переставал функционировать. Я измучился, а тут еще врачи напугали меня, что это от истощения нервной системы. Теперь все прошло, опять вижу по-старому, т. е. все в розовом цвете, как старый оптимист.

Напишу тебе о своей работе. Должен обеспечить передовую, это нетрудно, правда, вопросы здешние новые для меня. Написал в этом месяце 5 статей и 4 докладные записки Сталину по разным вопросам транспорта. Вернее, не писал, а диктовал, чтобы беречь глаз от напряжения, а диктовать по-русски мне еще трудно. Мое жалованье 400 рублей в месяц, в этом месяце с гонораром – 1000 рублей.

Я правильно сделал, что в “Гудок” пошел, а не в “Известия”, там бы квартиры не дождаться, а для нас это сейчас важнее всего…

27.4.34. Москва

…Насчет квартиры могу сообщить, что она уже почти готова, наверное, в мае вы сможете приехать. Мне уже так надо видеть вас, говорить с тобой, слышать твои упреки, видеть тебя радостной, сердитой или все равно как, важно только, чтобы видеть…

29.4.34. Москва

Был у Зарудина, обедал у них. Живет он в одной комнате, очень скромно. Он мне очень нравится. Восторгался тобой до невозможности. Две книги вышли у него, обещал дать нам. Говорит, что пишет рассказ обо мне, с сохранением моей фамилии. Они втроем написали книгу о Немреспублике, дали мне для просмотра. Там есть наряду с халтурой и прекрасные главы. Я хочу выправить фактические данные.

У Пильняка недавно была жуткая пьянка (хорошо, что я не был), где очень крупные грузинские товарищи участвовали. Дело дошло до избиения жен и до выстрелов. Его жена – сестра киноартистки Вачнадзе. Я был в ужасе, когда мне рассказали, какие крупные писатели и политические деятели могут напиться до скотского состояния. В то же время они пишут и говорят о новом человеке…

6.5.34. Москва

…Меня очень удивило и обрадовало, что ты диалектическим материализмом занимаешься. Почему ты не была на первомайской демонстрации? Здесь был военный парад, из ряда вон выходящий, 600 аэропланов летало.

Напиши мне, как там сев идет? Что слышно о положении колхозов?

Позавчера был на слете транспортных ударников.

Там выступал Димитров. Он страшно постарел, но очень симпатичен. Потом был концерт, жалел, что тебя нет, посидел немного и ушел с головной болью.

Читала о Ракоши? Он отсидел свое наказание – 8 лет, и теперь новый процесс начали против него. Я помню, я был с тобой в 1926 году в Экспериментальном театре на собрании протеста против приговора над Ракоши, и он с тех пор сидит.

Венгерский посол приехал и был встречен в Кремле звуками венгерского гимна. Он провожал нас до границы, когда обменяли из тюрьмы. Венгерские газеты много и странно пишут о появлении советского посла Петровского в Будапеште. Мой “друг” Хорти просил передать его сиятельству Калинину сердечные поздравления.

Следуя его примеру, я также посылаю тебе, моя дорогая, сердечный привет.

10.5.34 г. Москва

…Сегодня выходной день, и пока не знаю, что делать. Может быть, пойду к Лукачу».

Ничего не написал Лёле про то, что у соседей на Знаменке – горе. Однажды ночью пришли и забрали отца Ирминой подружки Мани. Генрих дежурил в редакции, не видел, как забирали. Видел только, как утром билась головой о никелированную спинку кровати Манина мать Дарья Петровна. «За что его, Генрих Александрович, – кричала она, – кому он плохое сделал?!»

«…Как ты бежала по Пречистенскому бульвару, мне никогда не забыть…»

Если бы знать, за что, можно было бы хоть как-то успокоиться. Если бы знать, что забирают за что-то!

Приехав в Москву, Лёля не сразу собралась на Знаменку, все какие-то дела в новой квартире, тысяча дел. Но узнала про Григория Дмитриевича сразу. Еще на вокзале Ирма спросила: «Мы к Мане едем?» Подумать только, не забыла Маню! И тогда Генрих сказал по-немецки: «Еs ist verhaftet»[14] – «Кто?» – испугалась Лёля. «Григорий Дмитриевич», – печально сказал Генрих.

И вот с замирающим сердцем она едет на Знаменку. Нет ничего грустнее старых обжитых мест!..

Григория Дмитриевича, скромного, тихого человека, забрали, оказывается, за то, что он (трудно поверить!) хотел взорвать московский водопровод. Наплакавшись с Дарьей Петровной, Лёля спешит в Марьину рощу, где, как ее уверяли, есть зеленый шелк. Ей непременно нужен зеленый на шторы для большой комнаты, в которую она позавчера так удачно купила темно-зеленые кресла. В детской будут кремовые шторы, а в большой комнате – зеленые.

В Марьиной роще никакого шелка, конечно, нет, и Лёля еще успевает заехать в ЦАГИ, так теперь называется продовольственный магазин на бывшей Немецкой, и уже оттуда – домой.

Генрих дома. Удивительно! Так рано. Что-нибудь произошло? Нет, просто отменили совещание. И этот редкий прекрасный вечер – надо же такому случиться! – кончается их первой серьезной ссорой. Настоящей ссорой с невозможными словами («Как я мог жить с тобой до сих пор!»), с хлопаньем дверями (она оделась и ушла из дома), с примиреньем (во дворе, куда он выбежал за ней), со слезами (должно быть, слышали соседи) и долго, долго не утихавшим чувством стыда. Как стыдно, господи, как стыдно, что она посмела так думать и сказать об этом Генриху!

– Может быть, – сказала она, – Григорий Дмитриевич в самом деле в какой-нибудь вредительской группе, и поэтому его арестовали?

О, что тут началось! Конечно, он мог бы не кричать так, не пугать детей. Но он кричал и даже ударил ладонью об стол, и стакан, из которого он собирался пить чай, со звоном покатился на пол.

– Надо быть идиоткой! – кричал он. – Вы и есть идиоты!

– Кто это «вы»? – спросила она, дрожа, испугавшись этого неслыханного тона.

– Вы, русские, вот кто! Вам говорят – вредители, вы верите! Вас сажают ни за что – вы верите, что за что-то. Моя собственная жена, selbst meine Frau, – кричал он, путаясь в немецких и русских словах, – selbst meine Frau glaubt daran, верит в это. Да вы же полные идиоты!

Это «вы», «вас» было особенно оскорбительно, как будто он уже отделил ее от себя.

– Ты же не была такой дурой, когда меня забирали в ГПУ! Что же теперь-то случилось? Was ist los?

Она выскочила на лестницу и бросилась во двор. Was ist los? Что случилось? Ах, ты все еще не понимаешь! Хочу жить, жить! Не просыпаться по ночам от страха, не бояться за детей… Хочу верить, что тебя не арестуют, ведь ты не взрывал водопровод, пусть забирают других, которые, может быть, хотели его взорвать… Он целовал ее руки, слизывал с губ соленые слезы.

– Прости меня, – говорил он.

– Нет, нет, – она качала головой. – Нет, это я виновата.

– Ты ни в чем не виновата…

– Я просто сошла с ума.

Вечер давно перешел в ночь, а ночь в следующий день, первый день декабря тридцать четвертого года.

Из дневника Елены Гараи:

«23 апреля 1935 года

Я говорю сейчас Марте: “Оставь флажок в покое, не тереби его”. А она: “Зацем его оставлять в покое? Ему на Первое мая надо идти, а не в покое”.

Ирма вчера говорит мне: “Мама, запиши, я стишок придумала”. И диктует:

Под Первое мая к этой Кремлевской стене

Люди приходят.

Недавно стояла машина с гробом,

В этом гробу лежит наш Киров…»

То, что приговорили к расстрелу, а потом освободили, кажется не просто чудом, а чем-то невероятным, даже сомнительным: вдруг передумают, решат, что ошиблись? После первых дней с их оглушительной радостью наступило отрезвление. Ничего еще не известно, ничего, ничего. Да и как радоваться, если Ласло не вернулся? И непонятно, как жить дальше: работы не дали, в партии не восстановили. Генрих пропадает где-то целыми днями – где? Приходит мрачный, Лёля боится спрашивать. Хорошо хоть она работает, хоть этот небольшой заработок у них есть. Лёля берет в издательстве немецкую корректуру, можно работать дома, и дети под присмотром. Считается, что они ничего не знают, не понимают. Генриха, как и в первый раз, забрали с работы. Лёля (судьба милостива) не видела, как уводят. Увидеть – умереть. И дети не видели.

Из дневника Елены Гараи:

«17 ноября 1937 года

Марта сегодня: “А я знаю, в чем дело, все знаю”. И на ухо мне, чтобы не слышал Генрих: “Папу выключили с работы”».

Становилось немного легче, когда приходила Эрика. Эрика, умевшая обо всем, даже о самом страшном, говорить смеясь. Давно, еще в двадцатых годах, Лёля ревновала Генриха к Эрике. Казалось: кто же может устоять перед ней? Все было красиво в этой женщине: и как курила, изящным движением тонких пальцев стряхивая пепел, и как смеялась, откинув голову. Эрика работала на радио переводчицей. Никто из своих не звал ее Эрика, только – Лани. Это была ее партийная кличка. Однажды она показала Лёле клеймо, выжженное на ее ноге во время пыток в будапештской тюрьме. Пришлось высоко поднять юбку, она сделала это при мужчинах, и в этом не было ничего неестественного, неестественным было только клеймо на ее длинной смуглой ноге.

Теперь, помогая Лёле готовить в кухне ужин, Эрика говорила:

– Страшно тогда, когда чего-то не понимаешь. Мне уже ничего не страшно.

– Что-то похожее говорил Бартош, – вспомнила Лёля.

– Когда?

– В двадцать девятом, когда вышел из ГПУ.

– О, – рассмеялась Эрика. – Тогда-то нам всем как раз было страшно. Тогда мы еще ничего не понимали…

Лёле хотелось сказать, что она и сейчас ничего не понимает, но было стыдно показаться глупенькой. Она промолчала.

– Генрих немножко идеалист, – усмехнулась Эрика. – Немножко, – повторила она. – Ein Bisschen. Поэтому ему труднее выкарабкиваться.

Все же выкарабкались, если Эрика это имела в виду. Генриха восстановили в партии и на работе. Ирма пошла в школу. Марту отдали в немецкую группу. Даже (смешно сказать!) зеленый шелк Лёля наконец купила и сделала на окна, как когда-то хотела, зеленые шторы.

Из дневника Елены Гараи:

«11 сентября 1939 года

1 сентября Ирма пошла в школу в Басманном переулке.

Кончилось детство. У меня болит душа, это страх за родную маленькую жизнь. Ирма, Ирма. Я прижимаю ее к себе, глажу ее головку, ее прекрасное смуглое нервное лицо, как будто ограждая ее от этой жизни…

7 декабря 1939 года

Марта вечером, лежа в кроватке:

– Мне никак не хочется спать. Я буду не спать.

– Спи, детка, и ни о чем не думай.

– А ты, мама, разве, когда ложишься спать, ни о чем не думаешь?

– Я стараюсь поскорей заснуть.

– А я думаю, много думаю.

Генрих спросил:

– О чем же ты думаешь, маленькая?

– Я думаю секреты.

– Какие же?

– Я думаю, что я буду старая и потом умру.

О милая моя девочка!

10 января 1939 года

Вчера была у нас елка. Дети танцевали, играли. Были Наташа с Татьяной Борисовной, Нина Карловна с Ниночкой. Потом приехал Генрих, а Эрика – так досадно! – приехать не смогла, была занята на работе.

Все у нас благополучно, а до этого было два тяжелых года… Все благополучно, но все же грусть, усталость и страх жизни. Страх за детей не отпускает, тяготит…»

Весной сорок первого года сняли дачу под Москвой в Мякинине и 25 мая перетащились с детьми и вещами. Две комнаты с верандой, веранда большая, разделенная надвое. И надо же такому случиться! – на другой половине оказался какой-то немец со своим семейством, сотрудник немецкого посольства. Лёля была так раздосадована, хоть уезжай обратно в город. Этого только недоставало! Кто-нибудь еще заподозрит, что Генрих хотел общаться с немцем и нарочно снял здесь дачу.

– Глупости! Перестань всего бояться, – убеждал Генрих вконец расстроенную Лёлю.

– Глупости? – не соглашалась она. – А водопровод?

Это был семейный шифр, понятный им двоим. Но через несколько дней немцы испарились, уехали в город и не возвращались.

– Как хорошо! – радовалась Лёля.

– Не так уж хорошо, – усмехался Генрих. – Скорей плохой признак.

– Ты о чем? – спросила Лёля.

– О войне, – спокойно сказал он.

Из дневника Елены Гараи:

«13 июня 1941 года

Мы живем на даче в Мякинине. Девочкам здесь хорошо, они уже загорели. Ходим купаться на Москву-реку. Марта сейчас продиктовала мне свои стихи:

Слушайте, ребята,

Пионеры, октябрята,

Сегодня день рожденья

Великого вождя,

Сегодня день рожденья.

Сталина родного,

Сегодня вся страна ликует и поет».

В воскресенье, 22 июня, Генрих, как обычно, отправился на станцию за газетами. Там, на станции, услышал радио. Лёля сидела в комнате с Мартой, кормила ее завтраком, заставляла пить молоко: «Ну давай, еще глоточек». Дверь, ведущую на веранду, завесили марлей от комаров. Лёля намочила марлю в густой синьке, и она сделалась голубой. Так навсегда и осталось: дверной проем, лицо Генриха, напряженное, взволнованное, и голубая марля, которую он отдернул, входя:

– Война!

4

– СОЭ? Ну так – не так уж плохо, – с сильным акцентом сказал тот, что был постарше. – Вы, по крайней мере, останетесь живы.

– Вы по крайней мере, а мы по высшей мере, – улыбнулся второй.

Он гораздо лучше говорил по-русски. Они шутили – удивительно! – знали, что им предстоит, и – шутили, было не принято расспрашивать, он и не расспрашивал. Но какой статье? – вот и весь разговор. Они спросили его: «По какой статье?» «СОЭ», – сказал он. «А мы – пятьдесят восемь, – не дожидаясь вопроса, дружелюбно сказал тот, что был старше, лет шестидесяти, должно быть. – Мы венгры, говорим по-венгерски, просим прощения…»

И они снова заговорили по-своему, меряя шагами тесную камеру один от двери к стене, другой от стены к двери. Среди непонятных слов звучала иногда фамилия «Чернопятов». Или показалось?

Его мучил приступ пеллагры, той болезни, которой он заболел в тюрьме и которая спасла его. Сначала доконала, а потом спасла. Всю ночь сквозь забытье и боль – голоса венгров и их тени на стене со связанными за спиной руками.

«Зачем же их связали? – мучился он. – В камере же не связывают». Потом оказалось, что они вовсе не связаны, один подносил ему пить, а другой поддерживал голову, пока он пил. И они стучали в дверь, требуя, чтобы вызвали санитаров.

К утру боль стихла, но идти он уже не мог.

– Пожалуйста, запомните, может быть, когда-нибудь после войны, – сказал тот, что пошутил накануне про высшую меру. Он наклонился над ним и назвал адрес.

Пришли санитары и унесли его, и все забылось на долгие годы. А теперь – вдруг всплыло! Вдруг всплыло в памяти: Ольховка, 25. Теперь, когда он свободен, актирован по болезни. Пеллагра спасла его! В сорок шестом он уже жил в зоне, на сто первом километре от Москвы, а в сорок седьмом начал ходить без костылей, работал и даже прилично зарабатывал и тайком ездил иногда в Москву.

По дороге в Москву в гудящем, галдящем, прокуренном вагоне это и вспомнилось однажды.

…Сорок третий год, февраль или март, пеллагра уже вовсю мучает его, и чуть ли не в последний раз он в камере. Потом доходягу только пересылают из лазарета в лазарет. Как же он забыл про этих венгров! Один о чем-то просил его. Но о чем? Он не помнит, помнит только номер дома и улицу. Как странно! Ольховка, 25. И еще фамилия Чернопятов. Может быть, на Ольховке надо искать Чернопятовых?

Чистое безумие незаконно приезжающему идти неизвестно к кому. Но что-то тянуло идти. От Красносельского метро через виадук и направо. Вот и Ольховка. Грязно-розовый особняк с высокими полукруглыми окнами. Откуда здесь особняк, на этой неприметной улочке?

Он позвонил в первую же дверь в бельэтаже. Никаких Чернопятовых ни здесь, ни на втором этаже. У женщины, вышедшей на звонок, темные вьющиеся волосы и печальные-печальные светлые глаза. Он чуть не спросил: «Что с вами?» Вместо этого сказал:

– Может быть, раньше жили Чернопятовы? До войны?

– Нет…

Он увидел телефон за ее спиной. Почему не ушел сразу? Что-то было в этой женщине, не отпускавшее его. Хотелось о чем-нибудь спросить, что-то сказать.

– Не позволите ли вы мне воспользоваться телефоном? – смущаясь, попросил Георгий Константинович.

Он редко приезжал в Москву, раз в два месяца, не чаще, навестить мать и сестру. Они радовались, когда он приезжал, но еще больше пугались. «Гоша, зачем ты рискуешь?» – говорила мать. Сестра молчала, и было непонятно, радуется или осуждает.

Когда его посадили, сестре исполнилось двадцать лет, из-за него ей пришлось уйти из института, она училась в инязе на Метростроевской, и теперь его мучила вина перед ней.

– Да в чем же ты виноват? – утешала его мать. – А кто тогда перед тобой виноват?

Перед ним виновата маскировка, черная бумажная маскировочная штора, которую он забыл опустить на окно. Пришел вечером с завода смертельно уставший и лег спать, а проснулся оттого, что барабанят в дверь. «Ты что, гад, сигналы подаешь?» – кричал чей-то голос.

В комнате ярко горел свет. Откуда свет? Он же не зажигал его! Потом вспомнил: когда вошел, привычно, почти машинально щелкнул выключателем у двери. Света не было, а теперь его, очевидно, дали…

Про случай с маскировкой сообщили на завод. Георгия Константиновича вызвали в первый отдел и долго говорили всякую ерунду, буравя глазами.

А через три недели в его цехе запороли деталь, важную деталь, которую в эту же ночь ждали на сборке. Никто не ушел из цеха, и к утру деталь была готова, новенькая деталь, загляденье! Но главный инженер, вместо того чтобы сказать спасибо, сказал: «Я ничего не могу для вас сделать».

Вот так он перестал быть человеком и стал СОЭ – социально опасный элемент. Элемент! Он сошел бы с ума, если бы не пеллагра. Она и тут ему помогла, заставляя думать о том, чем утишить боль, а не о том, что с ним произошло.

Всю жизнь он был обыкновенным, как все. Обыкновенным инженером, работающим хорошо и честно, обыкновенным мужем обыкновенной жены. Впрочем, его жена Анна Егоровна, Нюся, как раз считала себя необыкновенной и потому, должно быть, ушла от него в сорок первом году, перед самой войной. Он и это пережил как-то очень обыкновенно, не терзаясь. «Может быть, я не любил ее?» – удивлялся он.

Почему же с ним, с таким, как все, случилось самое страшное, что может случиться с человеком? Эта мысль сводила с ума, и если бы не пеллагра (вот парадокс!), если бы не смертельная пеллагра, он бы, наверное, не выжил.

В первое время приезжал со сто первого в Москву на костылях, ноги еще не слушались. Но не приезжать не мог. Только здесь, выбираясь из зоны, дышал упоительным воздухом свободы. Большой город обступал, опять казался родным, таким, как до всего, до черты, разделившей мир.

Мать хлопотала вокруг него, кормила, а ночью – он знал – не будет спать, будет сторожить каждый шорох на лестнице. Так уже бывало: он, разбуженный ею, уходил на черный ход прежде, чем в дверь звонили: «Проверка!»

Их дом – на Кадашевской набережной, против Кремля, неудивительно, что к ним то и дело наведывались с проверкой.

Пока он ел, мать развлекала его разговорами. Однажды рассказала, что Нюся во время войны вышла замуж.

– Да так удачно! За какого-то чина с Лубянки. Говорят, за границу с ним ездит, вся в шелках и в панбархате.

Он слушал вполуха. Какая разница, за кого вышла замуж бывшая жена?

Как-то в метро пожилая женщина уступила ему место. Он отказывался. «Что вы! – сказала женщина, глядя на костыли. – Мы фронтовиков уважаем».

Он сидел и плакал, никто этого не замечал, лицо спокойное, а внутри все разрывается и плачет.

Телеграмму принесли среди ночи. «Поздравляю люблю», – прочитала Лёля. Зачем приносить ночью такие телеграммы, подумала она, расписываясь на каком-то клочке. Сердце колотилось, и руки еще дрожали. Ничего нет страшней ночных телеграмм, ночных звонков в дверь. «Молнии зачем-то шлют», – недовольно проворчал посыльный.

Когда он ушел, она снова легла, погасив лампу на тумбочке у кровати. Но тотчас же зажгла опять и еще раз прочитала: «Поздравляю люблю». А подписи нет.

Какой странный, нелепый человек! Что же будет?

Девочки спали в своей комнате, их не разбудил даже ночной звонок. Никогда она не умела спать так крепко. Хорошо, что они не проснулись и ничего не узнают про телеграмму. Слабый, серый рассвет растекался по оконному стеклу. Должно быть, часа четыре, нет уж и смысла спать, скоро все равно вставать и идти в очередь.

Она занимала очередь в шесть часов, а в семь бежала будить Ирму и переписывала лиловым химическим карандашом номер со своей ладони на ладонь Ирмы. Карандаш всегда лежал у Генриха на столе.

– Где карандаш? – спрашивал кто-нибудь из детей.

– Возьми на столе у отца, – говорила Лёля. Она не хотела, чтобы они забыли, что был отец, и поэтому он всегда как будто присутствовал в доме. «На столе у отца», «В отцовском портфеле», «Генрих любил чай с молоком», «Вот отец бы на тебя посмотрел!..»

Привычку пить чай с молоком он вывез из Англии. «О, что ты делаешь?! – с притворным ужасом говорил Лёле. – Англичанин бы умер, увидев. Сначала – молоко и только потом – чай».

Все это было сто лет назад. Сто лет назад смеялись, сидя за столом, и он говорил: «Англичанин бы умер, увидев…»

В единственном письме оттуда, непонятно как, через десятые руки дошедшем до Лёли, была только одна фраза: «Я все помню, и ты помни». Не хотел или не мог написать больше? Так никогда и не узнала. Не письмо, в сущности, одна фраза: «Я все помню, и ты помни». Чем дальше шла жизнь, тем становилось яснее: он сумел передать ей главное. Помню – значит, все, что было, стоит помнить до конца. И ты помни – значит, сохрани и передай детям, чем была наша жизнь, твоя и моя.

Жизнь наградила любовью необыкновенного, редкостного человека.

– Он был необыкновенный человек, редкий, – говорила она детям. – Он потому и ушел из жизни так рано: лучшие уходят первыми…

Она знала: он ушел не потому, что был лучше других, он как раз разделил участь многих, это-то и невозможно понять, это-то и невозможно объяснить детям. Это и себе невозможно объяснить. «Вырастут, может быть, что-нибудь станет яснее. Может быть, и я в конце концов пойму, что за буря нас разметала…»

В тот день, когда принесли телеграмму, Лёле исполнилось сорок три года. «Сегодня – выходной, – вдруг вспомнила она, глядя на светлеющее окно. – Господи, значит, не надо идти в очередь, магазин же закрыт».

Она засмеялась беззвучно, уткнувшись в подушку. Как хорошо! Можно никуда не идти, а лежать, блаженно вытянувшись под легким байковым одеялом.

Все одеяла, простыни, подушки были целы, когда вернулись, и даже некоторые ее платья, и детские вещи, из которых Ирма и Марта давно выросли. И даже шторы, зеленые шелковые шторы, изрядно выцветшие за эти годы, висели на окне.

Пропали только книги. В книжном шкафу дверцы стояли настежь, и всюду на полках лежал толстый слой пыли.

Увидев открытый настежь шкаф, Лёля разрыдалась. Не потому, что было жалко книг, да господи! – пропало все, при чем тут книги! Но этот пустой книжный шкаф так был похож на всю разоренную жизнь, как будто нарочно стоял тут и ждал, чтобы показать ей это.

В сентябре сорок первого Генрих сам отвез их в эвакуацию, его назначили начальником эвакоэшелона, в котором уезжали из тревожной затемненной Москвы семьи сотрудников редакции. Лёля не хотела ехать.

– Право, лучше остаться, – говорила она.

Но Генрих был непреклонен: только эвакуация. Если бы они остались, ее бы, возможно, забрали так же, как жену Бартоша, его сына и невестку, а детей так же, как внуков Бартоша, определили бы в детский дом. Думал ли об этом Генрих, пряча их подальше от всех глаз в Среднюю Азию. Он вернулся в Москву в начале сорок второго, а в ноябре перестали приходить письма. И только в январе сорок третьего в конверте, надписанном чьей-то чужой рукой, к Лёле дошла эта единственная фраза: «Я все помню, и ты помни».

Сказать некому, некому пожаловаться на страшную беду, снова и, как оказалось, навсегда постигшую его. Идет война, в дома приходят похоронки, а ей, выходит, и плакать нельзя при всех. «А ваш-то муж где?» Немыслимо сказать правду, страшно. Научилась лгать, изворачиваться. Всю жизнь лгала.

А туг еще свекровь (Генрих отправил ее вместе с ними) с безжалостными вопросами: Wo ist Heinrich? – Где Генрих? Warum schreibt er nichts? – Почему он не пишет?

О господи, почему он не пишет! «Да потому, – хотелось закричать, – что – без права переписки! Это, представьте себе, еще в лучшем случае». Но она ничего не кричала, только стискивала зубы. «Я все помню, и ты помни…» Сестра Ласло, Марика, написала ей тогда же, в январе, что, возможно – возможно! – Генриху дали десять лет без права переписки. Тогда еще не знали, что это – смерть. Она написала об этом не прямо, а иносказательно, но Лёля поняла. После письма Марики сердце закаменело – ни слезы. Вымолить бы у судьбы пощады! Не вымолила.

5

Постепенно в шкафу появились кое-какие книги, их покупала Лёля на развале в Китай-городе, терзаясь, что отрывает от хозяйства последние деньги. Но как удержаться, не купить Тургенева, да еще в таком прекрасном старинном издании!

В основном же книги дарил, приходя в дом, Георгий Константинович. Прежде он дарил конфеты, но Лёля однажды неучтиво сказала:

– Что за буржуазные привычки! Лучше бы книгу принесли…

И с тех пор он дарил книги.

Она не любила Георгия Константиновича. «Да конечно же нет! Я не люблю его, я уже никогда больше не стану даже произносить этого слова!» Но если он долго не приходил, возникало смутное беспокойство, будто недоставало чего-то.

Ей не нравилось, как он говорил: медленно, словно вначале произносил всё про себя, а уж потом вслух. Не нравились его усы и его имя. Неизвестно было, как же его называть, если она, допустим, перешла бы с ним на «ты». Георгий? Напыщенно, официально. Жора? Пошло. Гоша? Но Гоша – смешно, это для ребенка, а не для взрослого человека.

С Георгием Константиновичем познакомились при обстоятельствах весьма странных. Он позвонил однажды в квартиру и спросил: не здесь ли живут Чернопятовы? Это было вскоре после возвращения Лёли с детьми из эвакуации.

– Нет, – сказала вышедшая на звонок Лёля. – Здесь нет Чернопятовых.

– Не позволите ли вы мне в таком случае воспользоваться телефоном?

– Пожалуйста, – сказала Лёля.

Телефон висел на стене в коридоре, аппарат был старый, и в нем всегда что-то дребезжало и стучало.

– Ну и аппарат у вас, – сказал незнакомец.

– Да уж, – согласилась Лёля.

Он набрал какой-то номер, не дозвонился и ушел. А на другой день явился с новым телефонным аппаратом и, не обращая внимания на Лёлины изумленные протесты, сам же и установил его. Пришлось предложить ему чаю, и, пока она готовила чай и накрывала на стол, он помог Ирме решить задачу по алгебре…

– Кто такие Чернопятовы? – не раз спрашивала она его потом.

Он отшучивался, говорил, что это военная тайна. Похоже, он просто выследил ее на улице и придумал этих Чернопятовых, чтобы войти в квартиру.

– Да? Это так? – спрашивала Лёля.

– Может быть, так, а может быть, не так, – отвечал он, посмеиваясь, и она в конце концов перестала спрашивать. Какая разница?

В доме был тулуп, принадлежавший Генриху, большой овчинный тулуп, который Генрих брал с собой в командировки, когда работал в Поволжье. На тулуп возлагались особые надежды. «На черный день, – говорила Лёля. – Это на черный день. Продадим, когда будет крайность».

Наконец собрались продавать. Крайность заключалась в том, что ни у Ирмы, ни у Марты не было теплых вещей. Первую зиму, когда вернулись в Москву, еще проходили кое-как, а за лето вытянулись, и всё оказалось не впору.

– На Даниловском надо продавать, ни в коем случае не на Преображенке, – советовали Лёле сослуживцы.

Поехали на Даниловский. Рюкзак, в который едва впихнули тулуп, Ирма надела на плечи. Лёля и Марта несли сумки с еще кое-какими вещами, не ехать же из-за одного тулупа. Было холодно, ветрено, но зато все продали, и даже, как считала Лёля, выгодно. На рынке, это она заметила, царило какое-то странное возбуждение. «Но, может быть, здесь всегда так?» – подумала Лёля. В воздухе носилось слово «реформа». «Реформа, реформа», – слышалось отовсюду. «Что за реформа?» – удивилась Лёля, но тотчас же забыла об этом.

Дома согрели на керосинке чайник, стало тепло, уютно, и Лёля почитала девочкам перед сном Тургенева. В последнее время редко выдавались такие вечера: то срочная корректура, которую приходилось брать на дом, то Георгий Константинович в гостях, то еще что-нибудь.

А утром объявили реформу, и деньги, вырученные за тулуп, пропали, превратились в копейки.

Теплые вещи для детей купил Георгий Константинович. Когда он узнал про историю с тулупом, рассердился: «Надо же было у меня спросить, что вы все своим умом!»

Лёля обиделась и весь вечер сидела с замкнутым суровым лицом.

А через несколько дней Георгий Константинович приволок целую кучу вещей: валенки, шапки и шинель, черную прекрасную шинель, из которой получилось отличное пальто для Ирмы.

Что ж, ей было бы гораздо труднее жить на свете без этого человека.

Она благодарна ему. Но из благодарности не выходит любви, нет, не выходит. Она не разрешала ему оставаться до утра, и он покорно уходил среди ночи и уж бог его знает как добирался до дома. Она же, оставшись одна, выбрасывала из пепельницы окурки, открывала форточку, грела на керосинке воду, мылась с ног до головы в холодной ванной и только после этого ложилась в постель и, вытянувшись под одеялом, не спала до утра.

Слава богу, он ни разу не предложил ей: «Выходите за меня замуж». Вынужденная отказать, она бы, должно быть, рассорилась с ним, но разве было бы лучше – рассориться? Наступает же пустота, или как это назвать, когда он долго не приходит? Все время в каких-то отлучках, отъездах. Вот и теперь. Откуда эта телеграмма?

Лёля, не зажигая света (стало уже совсем светло), в третий раз развернула синий телеграфный бланк. «Поздравляю люблю», кроме этих слов в телеграмме были только цифры.

«Какой странный человек, – снова подумала она. – И какая странная женская жизнь! Когда-то так безоговорочно осудила Муру. Мы – ровесницы, но Мура всегда была опытней. Опытная женщина. Опытная женщина не позволяет себе ни к чему относиться безоговорочно. Мало ли что может произойти, неизвестно еще, на что сама пойдешь, что ж других-то осуждать! Но все-таки Анисимов – это невыносимо, кто угодно, но не Анисимов!»

Анисимов почти всю войну проработал в Швеции. Когда кто-нибудь из глупых знакомых (а такие всегда найдутся) говорил: «Ну вам повезло, в такие годы оказаться в нейтральной стране!» – он отвечал, поднимая брови: «В нейтральной стране своя война». И глупым знакомым ничего не оставалось, как замолчать, что такое своя война в нейтральной стране, никто не понимал.

По странному совпадению Анисимов и Мура вернулись в Москву в тот же день, что и Лёля с Мартой и Ирмой.

Анисимовы прибыли на Белорусский вокзал в международном вагоне, и носильщики долго перетаскивали в машину их чемоданы. Лёля с девочками приехала из Пишпека на Казанский вокзал в поезде, называвшемся «пятьсот веселый», с тремя узелками в руках. Один у нее, другой – поменьше, с книгами и словарями, у Ирмы и третий, совсем маленький, у Марты.

Поезд тащился семь дней, подолгу останавливаясь чуть ли не на разъездах. У них было два сидячих места и одно лежачее, на котором дети спали по очереди, а Лёля спала сидя, привалившись головой к дребезжащей вагонной стенке.

Напротив, тоже сидя, ехал недавний солдат по имени Гриша. Он смешил девочек забавными историями, происшедшими с ним на войне, вместо «конечно» говорил «конюшня», говорил «апоханехо?», что означало: «А по харе не хочешь?» – и весело хохотал.

У него не было правой ноги, и он всем желающим демонстрировал новенький коричневый протез, изготовленный для него в Центральном ортопедическом институте.

– У меня в ЦИТО все профессора – водой не разлей, такие друзья! Мне там что хошь сделают! – говорил Гриша.

– Чего ж тебе ногу новую не сделали? – спрашивал его кто-то, смеясь.

– А я не захотел, – хохотал Гриша. – Ноги и у дураков есть, а ты попробуй такой протез получить! Во! – И он стучал по протезу желтыми от опиума пальцами.

Гриша стал наркоманом, повалявшись в госпиталях, и в Среднюю Азию ездил за опиумом. Лёлю пугало его бурное веселье, она знала, чем это может кончиться.

Кончилось столь же бурной истерикой. Двое мужчин навалились на Гришу и держали его, чтобы, не дай бог, не выбил оконное стекло, как грозился.

Лёля увела девочек в дальний конец вагона, где не так были слышны Гришины отчаянные вскрики, а когда все кончилось, они вернулись на свои места, а Гриша спал – кто-то уступил ему на время свою полку.

Когда подъезжали к Москве, Лёлю начала бить дрожь, голова пылала, должно быть, поднялась температура.

– Мама, что с тобой? – испуганно спрашивала Марта.

Ирма, забравшись на верхнюю полку, не отрывалась от окна.

– Ничего, – стуча зубами, говорила Лёля. – Это сейчас пройдет.

– А ну, хлебни-ка, девка! – внимательно посмотрев на нее, сказал Гриша и протянул мятую, видавшую виды фляжку.

– Нет, – сказала Лёля.

– Хлебни, хлебни, не бойся, это чистый неразведенный спирт.

И она отпила каплю. Рот и горло обожгло, она задохнулась, закашлялась, но дрожь прошла. И вот уже плывут мимо окон чьи-то лица, платформа, носильщики с медными бляхами на белых фартуках…

Там, откуда приехали, осталась могила Лёлиной свекрови, матери Генриха. Одинокая могила на чужом мусульманском кладбище. Думала ли старуха, что аил Шалба станет ее последним прибежищем?

«Генрих должен увезти меня отсюда, – твердила она. – Это он во всем виноват. Кому он сделал лучше? Никому. Niemandem».

Это niemandem выводило из себя, бесило. Свекровь так и не выучилась русскому языку, с Лёлей говорила по-немецки, с детьми – по-венгерски, они все равно ничего не понимали. А жалела только себя, даже детей не жалела.

«Кому он сделал лучше? Мы должны были остаться в Венгрии, мальчик прекрасно бы учился и там».

Мальчиком свекровь называла младшего сына, своего любимчика Фери. «…Прекрасно бы учился и там». Как будто Генрих, с великим трудом устроивший переезд матери и брата в Москву, именно собирался дать брату высшее образование, а не спасал его от застенков Хорти! Старуха ничего не хотела понимать, специально, чтобы раздражать Лёлю, все время повторяла эти глупости и вечно говорила о смерти, а в Лёле прямо-таки бушевала тогда неукротимая жажда жить.

Война, Генрих неизвестно где, может, его уже и на свете нет, а она – ужас какой! – бежит вечером к арыку под звездным небом в старом Розином полушубке, и ей хочется жить, жить, несмотря ни на что! Ощущение острое, как голод.

Роза – их квартирная хозяйка, казашка, что бы она делала без Розы! Научила Лёлю мыть волосы каймаком, каймак тек по лицу, по губам, и Лёля, смеясь, слизывала его языком. Роза расстелила кошму в саду, девочки загорали на кошме, а Лёля сушила тяжелые мокрые пряди и смотрела, как они блестят на солнце…

Кругом горы, горы, они словно сдвинулись, чтобы заслонить их, больше некому заслонить, защитить, но так хочется жить!

А потом это прошло. Упрекала себя, ужасалась: «Эгоистка! Генриха нет, а она радуется, что жива». А оказалось, что это – проходит. Как молодость. И уже едва вспомнишь потом, что это за ощущение так остро волновало сердце?..

…И вот уже плывут мимо окон московские лица, московские носильщики… Вот мы уже ступаем на платформу, вот мы уже в Москве, я и дети. А старухи нет. Я никогда не любила ее и плачу, что ее нет. На кладбище в Шалбе могила без креста, на мусульманских кладбищах крестов не ставят. «Зачем крест? – сказала мать Розы, помогавшая хоронить. – Аллах и так всех помнит».

Москва сорок шестого года! Лето, теплые ливни, пластикатовые (новое слово) цветные плащи с капюшонами на женщинах, подтянутые (только что из шинелей) мужчины с тщательно выбритыми веселыми лицами, пестрый немецкий крепдешин, калорийные булочки с изюмом в коммерческих магазинах, томатный сок в довоенных забытых сифонах конусом на переходе в метро, рядом с театральной кассой, звон трамваев на Арбатской площади, а Арбатского рынка уже нет, Гоголь, грустный, нахохлившийся, и цепи вокруг него, запах молока в кафельной молочной на углу Большого Афанасьевского, запах аптеки на Моховой… Неистребимы запахи, звон и шум Москвы, неистребима Москва, родной, пестрый, чужой город.

6

Когда она говорила: «Теперь уходите, уходите», – он молча одевался в темноте ночи и уходил. Всегда молча, потому что боялся, что однажды признается: «Мне некуда идти».

Она ничего о нем не знала, не должна была знать. Такое время: никто ничего не должен знать. Он спускался в подъезд и стоял там, пока не рассветет, пока на улице не появятся люди, спешащие на работу. Смешавшись с ними, шел на вокзал. Вокзал близко, но ночью идти опасно, могли остановить, спросить документы. Он не должен приезжать в Москву, но теперь он тем более не мог не приезжать: она ждет его. Как бы ни было сурово ее милое лицо, он знал: она его ждет, она ему рада. И девочки рады. В их скудной уединенной жизни («Как странно, – думал он иногда, – у них как будто и знакомых нет…»), в их жизни он был неким событием, праздником. Со свертками из коммерческого магазина он спешил на Ольховку, удивляясь судьбе, приведшей его сюда.

Иногда ему хотелось рассказать ей, как узнал про Ольховку, почему отправился искать неведомого Чернопятова, но он не решался. Ведь это значило бы рассказать всё и – испугать ее: кого принимает в доме? Зонника, незаконно приезжающего в Москву, нарушающего паспортный режим!

Вот почему и он ни о чем не спрашивал. Если хочешь, чтобы тебе не задавали вопросов, не задавай их сам. Как хотелось, однако, обо всем ее расспросить! Старшая девочка похожа на нее, только темноглазая, но уже видно, что – красавица, младшая как будто не похожа, разве что глазами, такими же светло-серыми, с тем же печальным, не детским выражением. Нерусские имена… Впрочем, нерусских имен вокруг предостаточно, его собственную сестру зовут Изольда. В первый свой приход, помогая Ирме решить задачку по алгебре, он прочел ее фамилию на тетрадке: Гараи. Итальянская?

Он дарил Елене книги, вкладывая туда деньги. «Вы с ума сошли!» – сказала она ему в первый раз, недобро сверкая глазами. «Умоляю вас, – пробормотал он. – Это детям». И она вдруг отложила книгу с деньгами и больше не сказала ни слова. Ночью она иногда плакала, уткнувшись в подушку. Он боялся, что в соседней комнате проснутся девочки, и не понимал, что с ней. Он говорил ей «ты» и «Елена», но только ночью, днем это невозможно было себе представить.

– А вы воевали на войне? – спросила его Марта в первый же вечер.

– Нет, – сказал он и покраснел.

– А наш папа пропал без вести, – строго сказала девочка.

«Фери уцелеет при всех обстоятельствах, – говорил когда-то Генрих. – Есть люди, которые умеют уцелеть. Наш Фери из этой породы, очень любопытная порода…»

Он говорил о младшем брате как о человеке из соседней квартиры. «Странно, – удивлялась Лёля. – Вы словно чужие, у вас нет ничего родственного». Потом удивляться перестала: для Генриха, для Бела, для Матэ были гораздо важней какие-то совсем иные, не родственные связи. Они и в мирной, обычной жизни все как будто стояли на баррикадах. Кто стоит рядом на баррикадах – тому мое сердце и рука. А Фери, считал Генрих, только делает вид, что стоит рядом.

Но почему он должен был участвовать в их спорах, отыскивать с ними вместе истину? Он был мальчишкой, когда они сражались за эту истину, что он мог понимать!

Перед войной Фери женился на девушке по имени Дина, всегда сидевшей в гостях с таким лицом, будто ее обидели.

– А ты знаешь, дома у нее совсем другое лицо, – удивленно сказал Генрих, вернувшись от матери (мать жила вместе с младшим сыном в Скатертном переулке).

– Какое же?

– Такое, что она сейчас сама всех обидит.

Лёля рассмеялась.

– И представляешь, сказала мне: «Не говорите, пожалуйста, с Фери о политике, он этим не занимается».

– И что же ты?

– Я сказал, чем же он тогда занимается? Ведь вся жизнь – политика…

Как был удивлен и испуган Фери, узнав, что они вернулись!

– Вряд ли это благоразумно, – сказал он Лёле.

Она пришла на Скатертный одна, без девочек. И правильно сделала: такая нерадостная встреча.

Раньше, вместе с матерью, Фери и Дина занимали две комнаты, теперь, похоже, им принадлежала вся квартира. Ковер на полу… Ничего подобного раньше не было, все, выходит, потеряли, а эти приобрели?

Лёля сделала вид, что ничего не замечает. Из гордости. Но Дина не выдержала.

– Правда, красивый ковер? Это Фери привез из Австрии. Он теперь во Внешторге.

Лёля стиснула зубы. Wo ist Heinrich? – услышала она голос свекрови.

– Где Генрих? – спросила она. – Что ты знаешь о нем?

Фери молчал. Глаза его сделались плоскими. «Ничего не знает и боится знать», – поняла Лёля.

Еще предстояло самое опасное – прописка. Конечно, она поступила неблагоразумно, вернувшись с детьми в Москву. Но не Фери говорить ей об этом. Кто-то только боится, а кто-то приобретает ковры. Между тем и те и другие носят фамилию Гараи. Разве не удивительно?

Лёля спросила:

– Это не вы платили за нашу квартиру?

Фери и Дина молча вытаращились на нее. Платили за квартиру?

Как это понять?

– Кто-то вносил квартплату все эти годы. Потому квартира и сохранилась за нами, – сказала Лёля. – Мне соседка написала, Нина Карловна, вот мы и вернулись…

Она ни минуты не сомневалась, что за квартиру платил не Фери, просто так спросила. Он даже писать им боялся, в последнее время совсем не писал. А Нина Карловна не побоялась, написала: «Почему бы вам уже не вернуться, Лёлечка? Мне управдом сказал, что квартира числится за вами, кто-то перечислял квартплату, вы ведь, должно быть, знаете…»

Она не знала. Откуда?! Кто-то в трудное время заботился о том, чтобы им было куда вернуться! Кто же? Эрика?

– Лани давно в Венгрии, – сказал Фери.

Лёле не понравилось, что он назвал Эрику – Лани. Тех, с кем она стала Лани, – нет, а Фери не имеет к этому никакого отношения.

Но оказалось, что именно Фери имеет отношение ко всему, что изменилось в мире.

– Мы с Диной тоже скоро уедем, – сказал он небрежно.

– Куда?

– Как куда? – удивился он ее непониманию. – В Венгрию.

Новость была оскорбительна своей несправедливостью. Почему всё досталось Фери, именно Фери?

– У меня сейчас столько хлопот, ты себе не представляешь! – сердито сказала Дина. Лёля вспомнила, что Генрих называл ее: дикая собака Дина. – Не разрешают вывозить ковры! Куда же я дену ковры?

С такой легкостью говорят об отъезде, как будто здесь ничего не остается: ни могилы матери в далекой Шалбе, ни дочерей Генриха…

Лёля ушла, жалея об одном: зачем приходила? Опереться не на кого, вот и Эрика уехала. Еще бы! Они так мечтали об этом. Генрих когда-то говорил детям: «Что ж вы не учите венгерский? Ведь потом поедем в Венгрию». «Не хотим в Венгрию!» – кричали девочки, а Лёля смеялась: «Когда это – потом?» «После войны», – серьезно сказал Генрих, а никакой войны еще не было.

Уехали все. Все, кто жив. Так и должно быть: человек возвращается на родину, даже если главные годы уже прошумели над головой. А Генрих!

Управдом Сучков Николай Иванович, видимо, не узнавая Елену Николаевну, долго вертел в руках документы. Так долго, что показалось: «Это конец. Он меня сейчас арестует. Позвонит, куда следует, и…»

– Аил Шалба? Далеко же вас занесло. От войны, значит, спасались? – громким противным голосом сказал управдом, все еще не возвращая документов.

– Мы были в эвакуации, – заискивающе пробормотала Лёля. – Многие ведь были в эвакуации?

– Эва! – все так же громко сказал управдом. – Из эвакуации давно уже повозвращались!

И протянул Лёле документы.

– Вещи целы?

– Да, да, спасибо, – обрадовалась Лёля.

– Обыск был, – понизив голос, сказал Сучков. В соседней комнате кто-то громко щелкал на счетах. – Взяли-то его возле дома, когда с работы шел, а обыск был.

Прижав руки к груди, Лёля со страхом смотрела на управдома.

– Ну хорошо, – громко сказал он. – Документы в порядке, квартплату исправно вносили, проведем на общих основаниях. Вот эту форму заполните и завтра мне обратно.

Она поняла, что надо уходить, но продолжала сидеть, не в силах уйти. Может быть, он еще что-нибудь знает?

Управдом поверх очков смотрел на нее не мигая. Если и знает, ничего больше не скажет, он и так сказал много. Лёля встала со стула и низко поклонилась управдому.

В соборе на Елоховской площади звонили колокола… «Русскому воинству», – сказал, повернувшись к Лёле, старик в валенках с самодельными калошами. «Лето, а он в валенках», – подумала Лёля. Она обошла собор и повернула налево по Красносельской. Колокольный звон плыл следом до самого дома.

– Петр и Павел час убавил, – сказала дворничиха, развешивая на веревке мокрые половики.

– Что? – не поняла Лёля.

– На час времени день убавился, вот что! Двенадцатое число сегодня, Петра и Павла праздник.

Двенадцатое июля! Она совсем забыла, Генриху сегодня сорок восемь лет. Его годы прибавляются, ее жизнь убавляется. Как непонятно все!

Прошлой зимой, после того как уехал Фери, она получила письмо от Эрики. Очевидно, Фери рассказал ей, что Лёля и девочки в Москве.

Эрика писала по-немецки. «Meine teure Schwester! Моя дорогая сестра! Простите, что я вас так называю, но я так чувствую. Генрих был мне братом, товарищем. Мы его никогда не забудем…»

Как последние слова над могильной плитой.

7

Между тем девочки выросли. Ирма совсем взрослая – девятнадцать лет. В институт ее не приняли, даже документов не взяли, только посмотрели и сказали: «У нас набор окончен». Этого следовало ожидать, не послушалась матери, написала в анкете, что отец арестован.

– Напиши – умер, – говорила Елена Николаевна.

– Нет, – отвечала дочь. – Я напишу правду.

– Но ведь умер – это тоже правда…

– А потом всю жизнь трястись, как ты?

Грубо, но справедливо. Ирма, впрочем, тоже поняла, что грубо, и потерлась щекой о материну руку.

– Не примут так не примут, – легко сказала она.

«Не примут – это еще полбеды», – подумала Елена Николаевна. Когда дочь ушла, начала метаться: «Господи! Как я могла допустить! Надо было поперек двери лечь. Никуда не пускать с этой проклятой анкетой. Ведь как донос на себя: отец арестован. В такое время, господи!»

Вернувшись, Ирма застала мать лежащей на диване в жестоком ознобе. Померили температуру – 39. Ирма кинулась звонить в поликлинику, вызывать врача.

– Не надо врача, – слабым голосом протестовала Елена Николаевна. – Пройдет к утру.

Она положила горячую руку на колено дочери и смотрела, не отрываясь, будто Ирма приехала издалека.

Так нельзя. Надо быть сильной. Что она вообразила себе? Что Ирма уже не вернется? Нельзя быть такой паникершей. Надо казаться сильной, уверенной, иначе девочкам не на кого опереться. Как ей самой. Так сиротливо от этого на свете!

Друзья Генриха были ее друзьями, а теперь их нет. В юности дружила с Мурой, но потом они разошлись. Как-то рассказала про Муру Георгию Константиновичу. Обычно ничего из прошлого не рассказывала, а тут рассказала, так, без подробностей. Он ничего не понял.

– Из-за чего разошлись? Из-за того, что вам не нравился ее муж, а ей – ваш?

Лёля рассердилась. Как будто дело в мужьях! Мужья, если хотите, это – мировоззрение.

Георгий Константинович смеялся: «Вот так афоризм!»

Как хорошо было, когда он приходил, сильный, спокойный человек, без лишних вопросов умел все понять, во всем помочь. В сорок девятом году, в апреле, вдруг пропал. Не приходит и не приходит. Даже на майские праздники не зашел, хоть они так его ждали!

А в середине мая кто-то позвонил Елене Николаевне на работу и сказал: «Георгий арестован», после чего в трубке раздались короткие гудки.

Лёля так растерялась, что не могла вспомнить, кто говорил – мужчина или женщина? Шла со службы к метро, чувствуя, как что-то тяжелое навалилось и давит на плечи.

Стеснялась называть его Гошей, идиотка! Спросила однажды: как вас зовут дома? Знала, что у него мать и сестра Изольда. «Дома меня зовут Гоша», – сказал он и улыбнулся виновато…

Навстречу шли веселые крепдешиновые женщины под руку с веселыми мужчинами. «Если ты меня любишь…» – смеясь, сказал за спиной у Лёли женский голос.

«Как я устала, господи!» – думала она, входя в метро.

Мура устраивала прием для близких друзей. Она теперь никогда не говорила: «У меня будут гости». Она говорила: «У меня будет прием». Первой пришла тетка. Помочь. Тетку хлебом не корми, дай участвовать в приеме. Открывая ей дверь, Мура сказала, как говорила всегда: «Ты совсем не стареешь, тетечка!» «Стареть неприлично», – как всегда, ответила Жанна Иоганновна.

Вдвоем они начали перетирать бокалы, столовое серебро.

– Нынешнее серебро! – щурясь, сказала Жанна Иоганновна. – Разве такое было в имении у твоего отца!

Опять это имение! Тетка несносна. Уже сколько раз было сказано!

– Да что ты все боишься! Сейчас другие времена.

Глупа, как овца, говорит про Жанну Иоганновну Анисимов, и следует признать, это – сущая правда. Ничто так не раздражает, как глупая самоуверенность. «Все боишься…» Если бы в свое время страх не погнал Муру туда, куда он ее погнал, в постель к Анисимову, где бы они были сейчас со своими имениями, аристократическими связями, национальностью «немка» в паспорте? Где? Что там ни говори про Анисимова, хоть называет его Мура в крайнем раздражении «Иван-дурак», но ведь он спас их.

Когда-то – глупенькие! – обсуждали с Лёлей, что истинней: Бог есть любовь или любовь есть Бог? Умора! Страх есть Бог – вот истина! Чего не сделаешь из страха быть изгнанной, узнанной, пойманной! «Вашего отца зовут Иероним Францевич?» О, она не так, как эта дура Лёлька! У той все написано на ее красивом лице. А о том, что Мурой движет страх, не знал никто. И разумеется, Анисимов. Потому и попался так легко. Разве бы он женился на дочери помещика? А уж когда женился, принимай грехи на себя и прячь концы в воду. Не всем удавалось, а Ивану удалось, не такой уж, видно, дурак.

Вспомнила Лёлю… Она часто ее вспоминала. И жалела, да, жалела, несмотря на обидное, стародавнее: «…каждый день видеть Анисимова, даже выходных не иметь». Вот так. Когда-то клялись в вечной дружбе. Лёля-то плюнула на клятвы, а Мура – нет. Но об этом тоже никто (и Лёлька!) не знает. Выскочила замуж за голодранного эмигранта. С ее-то данными! И всю жизнь промучилась с ним. Его и в двадцать девятом забирали, и в тридцать седьмом, и уже окончательно – в сорок втором. С высшей мерой. Лёлька осталась без ничего, с детьми, черт знает где, и если бы не Мура, то и квартиру бы в Москве потеряла.

Другие времена, считает тетка. Ей-то откуда известно, какие сейчас времена? Этого даже Мура не знает. Пожалуй, что-то знает Иван-дурак.

– Опять начинается, – сказал он недавно, уткнувшись за завтраком в «Правду».

– Что начинается? – спросила Мура, но он ничего не прибавил к своему сообщению.

После его ухода развернула газету: ругают какого-то Сомерсета Моэма, космополитов. Ну и что?

Сегодняшний прием устраивается для Чернопятовых.

Значит, всё – по первому разряду. Мура достает из массивного, орехового дерева буфета мейсенские тарелки, ставит на стол бронзовые витые подсвечники…

С Чернопятовыми познакомились в Швеции в конце войны. Они приезжали в Стокгольм ненадолго, с какой целью – Мура не знала. Знала только, что Анисимов боится Чернопятова и рад, что Мура в два дня подружилась с его женой Анной Егоровной, Нюсей.

– Чернопятов – человек страшный, – сказал Анисимов Муре шепотом на улице.

Она обомлела. Таких слов от Анисимова раньше не слышала, никогда никому не давал характеристик, разве что тетке: «Глупа, как овца».

– Это он в тридцать седьмом разбирался с делом Гараи и этих венгров, что вместе с ним. И он же подцепил их в сорок втором.

…В сорок втором, перед отъездом в Швецию, Анисимов принес домой эту новость: Гараи арестован.

– Опять? – ахнула Мура.

Разговаривали за обедом.

– Говорят, что будет высшая мера. – Анисимов налил себе боржоми в высокий стакан. – Допрыгались.

Мура решила, что это тот случай, когда она должна увидеть Лёлю. Опасно, конечно, но она решилась и, раздобыв на другой день адрес в справочном, поехала на Ольховку.

Лёли не было, а квартиру опечатывали. Двое. Мужчина и женщина.

– Вы кто же, извиняюсь, будете? – спросил мужчина, глядя поверх очков.

– Знакомая, – спокойно ответила Мура. И поинтересовалась: – А что же с квартирой будет?

– А квартиру заберут, раз за нее платить некому. Семья-то в эвакуации.

И Мура внезапно поняла, что надо платить. Надо платить за эту квартиру, а там видно будет. Ничего страшного, перечислять со счета, вот и все. Как перечисляют за свою квартиру и за теткину комнату.

Прямо с Ольховки, чтобы не передумать, Мура поехала в сберкассу и оставила распоряжение…

«…И он же подцепил их в сорок втором». Тогда в Стокгольме на улице шепотом Анисимов сказал ей, что многое, очень многое зависит от Чернопятова. «Что?» – спросила Мура. И он вдруг ответил: «Жизнь».

Вот оно что. Значит, и от Чернопятова зависит, кого казнить, кого миловать? Казнить Анисимова или миловать? В первый раз видела своего дурака испуганным. А с ней страшный Чернопятов притворялся покорным и заискивающим. «Можно мне называть вас Мурой? Нюсе – можно, а мне – нет?» «Вы еще не заслужили», – дерзко отвечала Мура. Со страшными только так – дерзко и независимо.

С тех пор, вот уже пять лет, Чернопятовы – первые гости, Нюся – лучшая подруга.

– Иван Данилович, – сказала Нюся Анисимову, входя в прихожую. – Займите пока моего благоверного, а я похищаю Муру.

Женщины ушли в спальню.

– Что-нибудь случилось? – спросила Мура, садясь на кровать.

– Да ничего особенного. – Нюся остановилась перед высоким зеркалом, внимательно разглядывая себя круглыми синими глазами. – Ты знаешь такую фамилию – Гараи?

– Да, – неуверенно произнесла Мура, лихорадочно соображая, что именно известно лучшей подруге. – А почему ты спрашиваешь?

– Жоржа арестовали.

– Жоржа?

Ах да, Жорж – первый муж Нюси, разошлись еще до войны, лет десять назад.

– Оказывается, его во время войны забирали, – тараща глаза, рассказывала Нюся. – А потом освободили, актировали. Ну есть такая форма, мне Чернопятов объяснил (Нюся всегда называла мужа по фамилии), это когда человек уже все равно умирает. Но Жорж выжил, представляешь, вернулся, выжил, а сейчас его опять забрали. И главное, Чернопятов мне ни гугу. Представляешь? Я это все узнала от Изольды. Она мне позвонила, сестра Жоржа. Как-то разыскала меня, плакала, как будто я что-то могу…

Мура закурила длинную – дамскую – сигарету. Напряженно ждала: при чем тут Гараи?

– Ну я нажала на Чернопятова, ему и выяснять не понадобилось, сразу мне сказал: «За связь с семьей врага народа». Есть, говорит, такая Гараи, мне любопытно, что за женщина?..

Лёля! Нельзя скрывать от Нюси, что она ее знает, они вместе работали, это легко проверяется.

– Мы вместе работали в Наркоминделе, черт знает когда!

– Да, Чернопятов говорит, что ты должна ее помнить, – озабоченно сказала Нюся. – Красивая она?

Чернопятов знает, кто что должен помнить.

– Красивая? Была красивая, да ведь сколько лет прошло! – Мурины пальцы, вцепившиеся в деревянную спинку кровати, побелели.

Знает или не знает, что с анисимовского счета несколько лет переводились деньги нa оплату квартиры для семьи врага народа? Знает или не знает? Хорошо, она хоть не виделась с Лёлей, когда вернулась из Швеции. Порыв, толкнувший ее когда-то на Ольховку, давно прошел. Зачем видеться? Каждому, в конце концов, свое. Zeden das Seine, как говорили в доме Иеронима Боша.

Тетка, которую Мура, приехав из-за границы, командировала по известному ей адресу, разузнала, что семья Гараи вернулась из эвакуации и живет в своей квартире. Ну и пусть живет.

– Мне Жоржа жалко, – пропела Нюся, проводя пуховкой по лицу.

– Чего ж ты не попросишь своего Чернопятова? – засмеялась Мура.

Кажется, не знает, подумала она. Нюся тоже засмеялась:

– Да-а, допросишься у них. Чернопятов ничего не может…

Ничего не может? Вот так новость! Зачем же этот прием со свечами? («Мой Чернопятов обожает свечи, уверяет, что при свечах мы, женщины, делаемся красивей».) Ничего не может? А как же Иван-дурак? Он-то считает, что Чернопятов – его главная ставка в этой карусели. Любимое слово Анисимова – карусель. «Что можно понять в этой карусели? Сегодня ты подписываешь приговор, а завтра сам оказываешься на кругу!» Все же прилепился к Чернопятову, считал: охрана. Чем страшней, тем надежней. Выходит, уже и Чернопятов ничего не может? Переменились времена?

– …Ничего не может, потому что Жорж связан с семьей Гараи, а сам-то Гараи числится за Чернопятовым.

Времена не переменились. Прием продолжается. Дело Генриха Гараи числится за Чернопятовым – вот почему он (даже если бы захотел, что сомнительно) не может помочь бывшему мужу Нюси. Просто такое неудачное совпадение! А все остальное он может. Анисимов не прогадал!

– Слушай, брось ты себе голову забивать! – веселым голосом сказала Мура. – Пойдем к мужчинам. Нельзя их так долго оставлять в обществе моей тетки!

– Думаешь, опасно? – засмеялась Нюся.

8

Дыхание Чейн-Стокса. Рылись в медицинском справочнике – подарок Георгия Константиновича, – искали, что это означает. И не переставая плакали.

– Неужели он может не выздороветь? – спросила Марта.

Ирма, всхлипывая, листала справочник. Второй день в доме не выключалось радио. «Как на вокзале», – подумала Елена Николаевна. Она лежала на диване под старой беличьей шубой, закрыв глаза.

Наконец отыскали про дыхание Чейн-Стокса. «Какой ужас!» – всплеснула руками Ирма.

«Еr ist Verbrecher. Он преступник», – много лет назад говорил Генрих. Лёля умоляла, требовала: «Перестань! Подумай о детях! Что ты себе позволяешь?»

Он позволял себе думать и понимать. Как горько и зло смеялся: «Сталин – это Ленин сегодня. Нет, ты только послушай! Verbrecher!»

– Неужели он может не выздороветь? – снова спросила Марта.

Она не решилась сказать: «Неужели он умрет?» Слово «умрет» в применении к этому имени звучало немыслимо, ошеломляюще. Никто и не говорил: «умрет».

И вот – умер.

Verbrecher… Как это все соединить, понять? Траур неподдельный, плачут мужчины, войну прошли, а тут не стыдятся слез. Verbrecher?

Елена Николаевна твердо сказала дочерям, что на похороны их не пустит.

– Нет, нет и нет! Ни одна не пойдет. Там бог знает что будет твориться!

И вдруг поняла, что пойдут обе и что слов ее просто не слышат.

По радио – оно у них так и не выключалось – объявили, что доступ в Колонный зал открыт. Дикое, безрассудное объявление! Москва, миллионами ног топча ровный мартовский снег, повалила в Колонный зал.

У каждого времени свои слова. Вдруг со всех концов зазвучало: «Реабилитация».

– Вы подали на реабилитацию? – спросила у Лёли Софья Васильевна, старший корректор.

Лёля покраснела. Выходит, они знали, где ее муж, а она так старательно все скрывала!

– А куда надо подавать?

– Ой как же вы не знаете! В военную прокуратуру, на Кировской…

И вот этот день наступает: Елену Николаевну Гараи, подавшую прошение о реабилитации своего мужа Генриха Александровича Гараи, приглашают за ответом в приемную Главной военной прокуратуры.

Сквозь затянутые желтоватым шелком окна пробивается солнце. На жестких стульях с высокими спинками, стоящих вдоль стен, молча ждут своей очереди люди с замкнутыми взволнованными лицами. Елена Николаевна видит: волнуются, как и она, но скрывают. По привычке скрывать все.

Она тоже привыкла скрывать. «Где ваш муж?» – «Он умер». Марта прибежала однажды со двора в слезах: «Они дразнятся, что наш папа – враг народа!» Жили в Шалбе, Марте девять лет, откуда узнали?!

«Не играй с ними, вот и все. Глупости!» – сказала Лёля. Но это были не глупости, не шуточки, с этим предстояло жить.

Ирму не приняли в институт. Марту в четвертом классе хотели исключить из пионеров – скрыла, что отец арестован. А она ничего не скрыла, она верила, что он пропал без вести. Она и потом еще очень долго в это верила. Врала? Впрочем, так ли уж врала? Разве он в самом деле не пропал без вести?!

А сколько было слез! Настоящего, недетского горя. Исключают из пионеров! Лёля пошла в школу к директору: «Зачем вы это делаете?» Директор, молодая уверенная женщина с тугим перманентом, смотрела безжалостно.

– А что же вы хотите? Это ребята так решили. Мы, конечно, поправим их, но…

Она не договорила, но Лёля поняла: ее дети – отверженные, им не место там, где по праву находятся остальные.

Елена Николаевна украдкой разглядывает сидящих напротив людей. Разные. С одинаковой судьбой. Спросить бы у них, что они объясняли своим детям? Какие слова писали их дети в анкетах?

– Гараи!

Елена Николаевна вздрогнула.

– Пройдите, пожалуйста.

Она вошла в дверь и направилась к столу, за которым стоял невысокий седой военный.

– Прошу вас, – указал он на стул и, после того как она села, сел тоже. Потом поднес близко к глазам лежащую перед ним бумагу.

«Близорукий», – подумала Лёля. Почему-то было неудобно смотреть ему в лицо, и она стала смотреть на стену за его спиной. Стена была покрыта коричневым линкрустом, и в нем зияла дырочка от гвоздя. Видимо, недавно висел портрет, теперь его сняли, а дырочка осталась.

– Гараи Генрих Александрович, год рождения 1901, национальность – венгр, гражданство – советское… – неожиданно высоким голосом начал читать военный.

Лёля боялась пропустить хоть слово и от напряжения перестала понимать, что он такое читает. Анкета? Опять анкета?

– …подлежит полной реабилитации за отсутствием состава преступления.

Лёля не мигая смотрела на дырочку в стене. «Поздравляю вас», – услышала она. Военный встал и протянул Лёле бумагу. «Спасибо», – машинально ответила она, с усилием оторвав взгляд от стены.

И вот она проходит мимо сидящих в приемной людей, открывает тяжелую дверь и выходит на улицу. Сначала – направо к метро, а потом – вниз по бульвару к Чистым прудам. «Поздравляю вас, – стучит в голове, – поздравляю вас». Она идет, торопясь, что-то гонит ее вперед, вперед. И вдруг – как током: Генриха реабилитировали! Оправдали! Нет, не оправдали, а признали, что ничего не было! Ничего не было, из-за чего стоило умирать, бояться, лгать собственным детям! Господи, какой день! Можно плакать, можно биться головой о чугунную решетку на Чистопрудном бульваре, но ничего нельзя изменить, вернуть. Всё исчезло, превратилось в пепел, и вместо горсти пепла – эта бумага в руках!

У Покровских ворот Елена Николаевна зашла в кондитерскую и купила пирожных. Девочки должны знать, что сегодня – праздник. Праздник! Но никого не было дома, когда она вернулась. Ирма позвонила и сказала, что останется ночевать у Гали. Галя – Ирмина подруга, вместе готовятся к экзаменам. Ирма теперь учится в фармацевтическом, на вечернем отделении, а работает в аптеке.

– Отца реабилитировали, – сказала Лёля в трубку.

– Что? – не поняла Ирма.

– Ладно, потом…

Марта пришла поздно и, увидев на столе пирожные, захлопала в ладоши.

– Ой, а я так жрать хочу! – засмеялась она.

– Отца реабилитировали, – бесстрастным голосом сказала Лёля. Ликование уже померкло в ней.

– Да? Как хорошо! – Марта схватила пирожное.

– Руки пойди помой, – сказала мать.

– Ой, мама, чего сегодня было! – торопясь рассказывала Марта. – Милка с Гришкой из второй французской ходили подавать заявление в загс. Смеху было!

Мила и Гриша – ее сокурсники по университету. В прошлом году Марта поступила в университет, и ее (вот что значит переменились времена!) приняли, несмотря на то, что в анкете она написала про отца – репрессирован.

– Почему Милка, Гришка, почему – жрать? Почему в тебе столько грубости? – В голосе Елены Николаевны звенело отчаянье.

Из дневника Елены Гараи:

«25 февраля 1956 года

Сейчас разбирала вещи и нашла этот дневник, совершенно забытый. Последняя запись от 13 июня сорок первого года. Боже мой! В другой жизни… Стихи Марты о Сталине. Показала ей, думала посмешить, а она расстроилась, говорит: “Мама, вырви эту страницу, какая гадость!” – “Да ты была маленькая!” – “Все равно гадость”.

Это она, да и все мы под впечатлением XX съезда. Он сегодня закончился, а открылся 14 февраля, в день рождения Ирмы. Мне это кажется знаменательным…»

Широкое небо, еще не вполне весеннее, но и не зимнее, сыплет на город легкий снег, и он тает, не долетев до мостовой. На улице Фрунзе, бывшей Знаменке, скользко. Улица скатывается с Арбатского холма вниз к Моховой. Недаром – Моховая, мох, болото, низина. Веселый снег щекочет лицо, когда Елена Николаевна, запрокидывая его, смотрит на трехстворчатое – «итальянское» – окно над аркой. На чужой свет за чужими стеклами.

Здесь было их первое с Генрихом жилье. Здесь бывала счастлива, несчастна, но больше – счастлива. Тень счастья навсегда за трехстворчатым окном.

Никого из прежних жильцов в квартире давным-давно нет. Григорий Дмитриевич не вернулся, Дарья Петровна в войну умерла, а Маню родственники увезли куда-то под Серпухов.

Об этом рассказала лифтерша, все так же сидевшая на своем стуле, покрытом стершимся от времени куском ковра, когда десять лет назад, вернувшись из эвакуации, Лёля с Ирмой и Мартой пришли сюда.

– Под Серпухов, милые, под Серпухов, – пела лифтерша, – увезли Манечку, сердешную мою. А Григорий так и пропал в тюрьме…

Лифтершу все в доме ненавидели и боялись, подозревая, не без оснований, что она-то и есть главный соглядатай и доносчица. И ее же назначали понятой, когда приходили с обыском…

В такое время умудрялись быть счастливыми! А потом всех – всех! – разметала буря.

Как хочется рассказать Генриху про то, что их страдания теперь названы словами, произнесенными вслух, с трибуны. Необоснованные репрессии. Как хочется рассказать!

Вот пришла к старому дому, как к родной могиле. То, что Генрих понимал так давно и о чем она умоляла его молчать, говорила: «Перестань, подумай о детях!» – теперь обсуждают даже в трамвае. Необоснованные репрессии. Кто б мог предположить, что такие слова прозвучат когда-нибудь утешением!

Постояв у старого дома, Елена Николаевна возвращается к метро. На бульваре деревья еще зимние, белые на черной, ждущей весну земле. Прежний памятник Гоголю, говорят, увезли в Донской монастырь, а к новому и привыкнуть невозможно.

«…Как ты бежала по Пречистенскому бульвару, мне никогда не забыть!»

Осень пятьдесят шестого года стала точкой отсчета. Говорили: до венгерских событий, после венгерских событий.

После венгерских событий в Москву приехал Фери. Работать в торгпредстве. На Садовом кольце, у Самотеки, им с Диной дали роскошную казенную квартиру, обставленную полированной мебелью.

– Полированная мебель на Западе уже вчерашний день, – сказала Дина, заметив восхищенные взгляды Ирмы и Марты.

Лёле стыдно: дочери выглядят какими-то бедными провинциалками. С разгоревшимися лицами примеряли по очереди Динину мутоновую шубу, разглядывали магнитофон, телевизор. «Мещанки!» – ужасалась Лёля. Сама она очень холодно приняла приглашение Фери прийти в гости. «Хорошо, как-нибудь».

«Нет, нет, – запротестовал Фери, и голос его по телефону прозвучал с непривычным радушием. – Мы завтра же ждем вас!»

И вот они в гостях. После стольких лет! Милиционер в будке у подъезда: «Вы к кому?» – «К Гараи». – «Пожалуйста, шестой этаж».

Шестой этаж. Табличка на дверях: «Ф. Гараи». Марта теперь – Михайлова, Ирма – Кузьмина. В два года одна за другой вышли замуж. Только Елена Николаевна по-прежнему – Гараи. Но разве дело в фамилии? Фери, Ирма и Марта, оказывается, неуловимо похожи друг на друга! Лёля и Дина одновременно ловят это сходство. Раньше его как будто не было.

– А? – говорит Дина. – Раньше я этого не замечала. Особенно в Марте. Правда, Лёля?

И Лёля видит: да, похожи. Дочери Генриха похожи на его младшего брата. Ничего удивительного. Удивительно другое: как изменился Фери! Раньше имя Генриха даже упоминать боялся, а сейчас с воодушевлением рассказывает, что всю стену – всю стену! – занимает выставка, посвященная Генриху в городском музее в Заласентгроте.

– Нас пригласили на открытие, – в голосе Дины самодовольство.

«Все так же бесцветна, – с удовлетворением отмечает Лёля. – И очень постарела, тут уж никакая шуба не поможет».

– Мы были почетными гостями…

Кровь приливает Лёле к лицу, оно становится пунцовым. В этой казенной роскоши дышать же нечем! Она поднимается со стула, и Дина сочувственно предлагает:

– Я провожу тебя в ванную.

Значит, мертвым воздали по заслугам? «Всю стену», – сказал Фери. А знает ли он, где та стена, к которой в последний раз прислонялся Генрих?

Но она несправедлива. В чем, в самом деле, виноват Фери? В том, что и он не погиб в Ухте, как старший брат? Это зависть и ревность говорят в ней, не дают дышать.

«Надо успокоиться, успокоиться», – шепчет Лёля, уткнувшись в мохнатое полотенце. Ее лицо пылает, и холодная вода не в силах остудить его.

Следовало бы поехать в Коми, в Ухту. Ведь именно там он погиб. Но что увидишь, кроме леса и неба? Все же следовало бы поехать. Но девочки учились, потом Ирма выходила замуж, Марта, лишних денег нет. И уже стало казаться, что не так это важно – поехать в Ухту. Важней нечто другое, другое. Истинный памятник Генриху – его дети. Какие они – вот что важно. Сумела ли она воспитать в них его черты? Конечно, нет. Дочери бездумны, легкомысленны, и она виновата в этом. Сама внушала им не думать, на любые опасные вопросы отвечала: «Тише! Не надо об этом говорить. Тише!» Боялась стен, соседей, всего боялась.

Теперь, когда как будто можно говорить обо всем, дочерям некогда. У них своя жизнь. Ирма окончила институт. Марта уже на пятом курсе. «Я буду журналистом, как папа». Но знает ли, что такое «как папа», неясно. Они забыли отца. Но, может быть, что-нибудь прорастет? Его честность, доброта… «Все же они хорошие, добрые девочки, – думает Елена Николаевна, – но не пристрастна ли я?»

Через год встретила Муру. Отправилась как-то в ЦУМ покупать подарок для Марты ко дню рождения и встала в длиннющую очередь за какими-то диковинными импортными босоножками без задников. На дворе осень, не сезон, а за босоножками – давка. Елена Николаевна отважно ринулась к прилавку, а когда вынырнула из толпы со съехавшей набок шляпой и с заветным чеком в руках, увидела Муру.

– Ну? – так, будто они не расставались на целую жизнь, насмешливо спросила Мура. – И ты туда же?

– Босоножки… – еще не отдышавшись, пробормотала Елена Николаевна. – Для Марты…

– Сколько ей лет?

– Двадцать четыре года. А Ирме – двадцать семь.

– Значит, мы двадцать семь лет не виделись. – Лицо, в котором с трудом можно было узнать черты прежней Муры, сделалось серьезным.

– А ты знаешь, – улыбнулась Елена Николаевна, – мы здесь и встретились в последний раз, там, на улице, помнишь?

– Нет, не помню, – сказала Мура. – Как живешь?

– Живу… А ты?

– Я не живу, я доживаю, – сощурилась Мура. – Анисимова хватил инсульт, когда все началось. Вернее, кончилось. Теперь я выношу за ним горшки, вот и вся карусель.

Она внимательно посмотрела на Лёлю. Та молчала.

– Между прочим, торжествуй: Чернопятов застрелился.

– Чернопятов? – спросила Лёля. – Кто это?

– Не знаешь разве? Теперь, впрочем, уже никто, – сказала Мура с усмешкой. – Я тороплюсь, у меня там тетка одна с Анисимовым.

– Жанна Иоганновна? Неужели жива?

– Я думаю, она будет вечно жива. Ну, я бегу, привет!

Она стала медленно и тяжело спускаться по лестнице. «Может, догнать, хоть телефон спросить? – растерянно думала Елена Николаевна, глядя вслед толстой крашеной женщине. – Мура… Неужели я встретила Муру?! И – ничего. Пустота. Как она сказала? Привет! Как Марта…»

По дороге домой обдумывала разговор с Мурой. Чернопятов… Откуда она знает эту фамилию? Чернопятов. О-о-о! Георгий Константинович, его приход в первый раз! «Не здесь ли живут Чернопятовы?» Как же она забыла! Надо было расспросить Муру. Чернопятов застрелился. Что это должно означать? Давно уже в жизни нет загадок. Так, во всяком случае, кажется.

Но после встречи с Мурой неотступно думала не о ней, не о далекой, связанной с ней молодости – думала о Георгии Константиновиче, мучаясь своей виной перед ним. Где он? Жив ли? Конечно, нет. Был бы жив, непременно пришел бы. Стыдно сказать, она даже фамилии его не знает. Ни фамилии, ни адреса – ничего. Могла бы зайти к его родным, но как их искать?

Мура очень постарела. Неудивительно: столько лет прошло, вся жизнь. А того, что в ней было, для двух жизней достаточно. «Es reicht» – «Этого достаточно», – говорил Генрих. Как мало отпустила ему судьба!

Чернопятов застрелился. Что за непонятная загадка такая? Уже нет сил разгадывать загадки…

Ложа прессы

Юлий Викторович Потехин был молодым в те годы, когда мужчины мазали волосы бриолином, а девушки носили широкие цветастые юбки, получившие название фестивальных. Тогда в ходу была популярная песенка про Мишку, которую некоторые остряки, переиначив, пели так: Мишка, Мишка, где твоя сберкнижка?

В те годы тоже играли в футбол, ибо в футбол играли всегда, но ни в одной команде мира – ни тогда, ни после – не было такого игрока, как Вячеслав Печеночкин.

– Слава, Славка, Печеночка, давай, давай, не подведи! – Трибуны обожают Славу. Трибуны влюблены в него, особенно в его удар слева от ворот.

– Мяч слева от ворот, – сообщает телекомментатор, – пробьет Печеночкин, восьмой номер.

Ну еще бы! Конечно, Печеночкин, восьмой номер. Ведь он это делает так, как до него никто, нигде, никогда…

– Нет бога, кроме Давида Кипиани, – говорит, нарочно поддразнивая Юлия Викторовича, его лучший друг драматург Никифоров.

– Ах, оставь, – морщится Юлий Викторович, у него начинается одышка.

Дело в том, что Давид Кипиани – бог не столько для Никифорова, сколько для него, и он мучается тем, что, безраздельно любя Печеночкина, вроде бы изменяет Кипиани.

– Печеночкин! – взывают правые трибуны. – Славик!

– Раз, два, три! – неистовствуют левые. – Печеночка, дави!

И еще всякие глупости, и все в том же роде. Синее небо над зеленым овалом поля, плеск флагов на ветру, серебристые голуби, парящие в глубине между синим и зеленым. Это – стадион. Он существует вечно (не именно этот, а вообще – стадион). И вечно к кому-то взывают трибуны, кого-то обожают, кого-то хлещут наотмашь.

– Печенка, уходи с поля! Штрафные разучился бить! – Нет ничего непостоянней футбольной любви.

– Послушай, – говорит вдруг Юлию Викторовичу Никифоров. – Это всего лишь игра. Чего с ума сходить?

– Ах, оставь, – морщится Потехин. – Тебе хорошо, тебе не с чего сходить.

– Ха-ха-ха! – громко хохочет Никифоров, уходя в буфет. – Намек понял.

Никифоров – болельщик ненастоящий. Таких ненастоящих в ложе прессы много, пожалуй, не меньше, чем настоящих. Есть даже одна дама, которая не может отличить правый угол ворот от левого, но всегда приходит в ложу – себя показать и других посмотреть.

Ненастоящие болельщики думают, что футбол – это игра. Что ж, людям свойственно заблуждаться. Когда-то, в мальчишеском своем детстве, Юлий Викторович (тогда еще просто Юлька) тоже думал так. Но в те годы, когда мазали волосы бриолином, а любимые девушки ходили в фестивальных юбках, он уже не заблуждался на этот счет, а твердо знал: футбол – не игра. Футбол – это жизнь. Не модель жизни, как когда-то назвал спорт великий Кубертен, а сама жизнь: синее небо над зеленым овалом, плеск флагов на ветру, серебристые голуби и мяч – такой же круглый, как солнце, и в таких же, как солнце, пятнах.

Нет, как хотите, но правильно кто-то сказал: если бы футбола не было, его следовало бы выдумать.

Юлий Викторович работает заведующим спортивным отделом в одной из самых влиятельных в городе газет. Ну, если, конечно, иметь в виду влияние этой газеты на умы футбольных болельщиков. Когда предводительствуемый Потехиным отдел писал, например, что в любимой всеми команде недостаточно укреплена линия защиты, болельщики с трибун на ближайшем матче поучали тренера:

– Защиту меняй! Укрепляй защиту!

В следующем футбольном выпуске сотрудники Потехина писали, допустим, что полузащитник сдал, потому что нарушил режим. Болельщики ревели:

– Эй, ты, там! Бормотухин! Рожа!

Фамилия полузащитника была Рожин.

Словом, болельщики, читающие по утрам газеты, не прощали команде ничего.

Не прощали ей и те, кого раньше (не тогда, когда носили фестивальные юбки и мазались бриолином, а гораздо раньше, когда Юлия Викторовича еще и на свете не было) называли отцами города. Отцы города не прощали команде ничего. И правильно делали. Ведь что такое команда? Лицо города. А лицо города обязано быть безупречным.

Между прочим, кто первым сказал, что команда – лицо города, тот и установил раз и навсегда, что футбол – не игра. По всему видать, это был умный человек.

Сотрудники спортивного отдела работают так, как другим и не снилось, то есть всегда. Они никогда не уходят с работы, потому что с работы они идут на стадион (а разве стадион – не работа?), а возвращаясь домой, немедленно включают радио, транзистор и телевизор, чтобы каждую минуту знать, что происходит (или уже произошло) в спортивном мире. Во-первых, в местном, ибо, кроме стадиона, в городе есть еще спортивные залы, тартановые беговые дорожки, плавательные бассейны, и успеть всюду просто невозможно. Во-вторых, что произошло в целом по стране. И наконец, что случилось за рубежом, пока они сидели на стадионе. Узнав все новости, сотрудники спортивного отдела до позднего вечера перезваниваются друг с другом по телефону, и это тоже работа, что бы там ни говорили жены, считающие, что их мужья мало того, что ничего по дому не делают, но еще и на целый вечер занимают телефон. Так вот, что бы там ни говорили жены, телефон – тоже работа. Как же можно не обсудить захватывающую новость: «Динамо» Тбилиси сыграло вничью с «Черноморцем»! «Динамо»! Тбилиси! Вничью! С «Черноморцем»!

Только насладившись вместе с истинными болельщиками этой поразительной новостью, можно уже погасить свет и уйти с работы. То есть, говоря другими словами, лечь спать.

Сотрудники спортивного отдела, все поголовно – истинные болельщики. А Юлий Викторович Потехин, их шеф, или начальник, или Дед, или Батя, или Сам, естественно, самый среди них истинный, он болел еще тогда, когда иных попросту не было на свете.

В ложе прессы Сам никогда не садится рядом со своими сотрудниками. Не потому, что хочет выдержать дистанцию (Юлий Викторович – простой, демократичный человек), но рядом с почти такими же специалистами, как он (а его молодые оглоеды, как он называет своих коллег, – все сплошь специалисты), рядом с ними футбол что-то теряет в своем очаровании, потому что всякий матч – это таинство, фокус, волшебство и, как всякому волшебству, ему вредит избыток знаний.

Рядом с Никифоровым смотреть футбол – в самый раз. Толстый Никифоров не раздражает Потехина (пока, правда, не начинает говорить о Кипиани), даже дама, не отличающая левый угол ворот от правого, его не раздражает, пусть себе. Искусству нужны и дилетанты.

– Почему бы тебе не написать пьесу о футболе? – спрашивает Потехин в перерыве между таймами, закусывая вместе с Никифоровым бутербродами с красной икрой.

– Да ведь сцена мала, – отвечает Никифоров.

– Что значит – мала? – дожевывая второй бутерброд, удивляется Потехин.

– Ну как на сцене, будь это хоть Большой театр, сыграешь в футбол? – хохочет Никифоров.

– Да ну тебя! – машет рукой Потехин. – Я тебе серьезно говорю: футбол – это же драма, сколько страстей, какие характеры…

Но футбол не только драма, футбол – это еще и наука, бездна проблем: психологический фактор, соотношение психологических и физических нагрузок и еще такой феномен, как дух команды, – чем и как можно влиять на него?

Обо всем этом Потехин не раз беседовал с тренером, вторым после драматурга Никифорова ближайшим своим другом.

Почему после Никифорова? Да потому, что быть совсем на равных с тренером Юлий Викторович все же не может, тот знает что-то такое, чего Потехин не знает, что-то сверх того, что доступно пониманию.

Но вот перерыв подходит к концу, и все рассаживаются по своим местам.

– Должно быть, всё решится в третьем периоде? – щебечет дама. Она, оказывается, не только путает правый угол с левым, но и футбол с хоккеем.

– Здесь нет периодов – здесь таймы, – сдерживаясь (все-таки дама!), объясняет Потехин. – И таймов этих всегда два.

– Печеночкин! – ревут трибуны.

Надежда только на Печеночкина. Если он постарается, а он умеет стараться, когда в настроении (психологический фактор!), то и все остальные девять (дух команды!) будут так быстро бегать (и не только быстро, но и осмысленно), что сопернику ничего другого не останется, как дрогнуть. И вот когда он дрогнет…

Возвращаясь с футбола, Потехин и Никифоров любят посмаковать перипетии игры, особенно если команда в выигрыше. Ну а если в проигрыше, то Никифоров неизменно заводит разговор о Кипиани.

– Ну что ты мне опять талдычишь о Кипиани? – кипятится Юлий Викторович. – Он уже давно не играет, он тренер.

– Какая разница? – резонно замечает Никифоров. – Раньше-то он играл.

– Ну играл…

– Вот именно – играл! А Печенкин твой…

– Печеночкин, – машинально поправляет Потехин.

– Нет, именно Печенкин, – язвительно настаивает Никифоров, хотя неизвестно, какая из этих фамилий благозвучней. – Так вот Печенкин просто не умеет играть.

– О-о! И ты, Брут! – стонет Юлий Викторович. – Замолчи, ради бога! Если бы это еще говорила та дама, которая не отличает футбол от хоккея, но ты, ты!

Беседуя таким образом, приятели доходят до трамвайного круга и разъезжаются в разные стороны.

Футбол есть жизнь, но жизнь проходит не только на футболе.

С этой очевидной истиной Потехин сталкивается лицом к лицу, как только возвращается домой. То есть лицом к лицу он сталкивается с женой, но это одно и то же.

– Ну? – говорит жена. – Проиграли?

– Ты видела по телевизору? – мрачно спрашивает Юлий Викторович.

– Зачем мне телевизор? Я это вижу по твоему лицу.

Проходит еще некоторое время, и жена, всплеснув руками, восклицает:

– Неужели ты ничего не замечаешь?

Что он должен замечать? Он внимательно смотрит на жену. Новая прическа? Пожалуй, нет. Платье? Но на жене старый халат. Ах, вот что! Новая люстра.

– Новая люстра! – кричит Юлий Викторович как можно радостней, чтобы вполне угодить жене.

– Нет, тебя надо отправить в дурдом, – говорит жена, и в голосе ее звенят слезы. – Эта люстра висит здесь уже второй год.

– Тогда не задавай глупых вопросов, – свирепеет Юлий Викторович и уходит в ванную.

Через минуту его начинает мучить совесть: зачем обидел жену?

– Раечка, – говорит он нежно, выходя из ванной. – Ты сейчас будешь смеяться. Славка сегодня едва не забил гол в свои ворота.

Это, разумеется, явное преувеличение, но чего не сделаешь ради единственной жены?

Она, однако, не видит в этом ничего смешного, и слезы уже не звенят в ее голосе, а катятся по лицу.

– Да что случилось? – встревоженно говорит Юлий Викторович. – Где Машка?..

Он вдруг вспоминает, что давно не видел дочери.

– Вот именно – где? – уже вовсю плачет жена. – Наконец-то заметил – Машки давно уже нет, Машка шляется.

– Что значит – шляется? – удивляется Юлий Викторович.

Никогда прежде жена не позволяла себе так говорить о дочери.

– Ты ведь ничего не видишь, кроме своего футбола и своей газеты, а дочку скоро выгонят из института.

– Почему?

– Не почему, а из-за чего. Из-за неуспеваемости.

– Но она всегда успевала.

– А теперь она успевает только на свидания, и то, наверное, опаздывает, потому что красится по полдня.

Вот оно что! Машка влюблена. Ну и прекрасно. Что она еще должна делать в свои годы?

– Она должна учиться! – со злостью кричит жена. – Она должна быть дома до двенадцати часов! Она не должна краситься так по-уродски!

– Ну-ну-ну, – пытается урезонить жену Юлий Викторович. – Откуда столько ханжества? Должна, не должна. Успокойся, вспомни себя, когда бегала ко мне на свидания.

Но жена не желает так быстро сдаваться.

– Я была старше, – говорит она.

– Ну, – разводит руками Юлий Викторович, – это уж, как любит говорить Машка, твои трудности.

В это время звонит телефон, и рабочий день заведующего спортивным отделом, так внезапно прерванный общением с женой, возобновляется.

– Ну, начинается трепотня! – раздраженно говорит жена и уходит на кухню.

Испокон веку люди в этом городе, как и в любом другом, рождались, жили, умирали, но только им, нынешним, выпало счастье быть современниками чемпиона Славы Печеночкина и его боевых друзей-чемпионов.

Юлий Викторович накануне последнего в сезоне матча, в котором решалось, быть или не быть им современниками чемпионов, собрал сотрудников своего отдела и произнес речь. Он сказал:

– К вам обращаюсь я, друзья мои! Мы стоим на пороге исторического события: Рубикон должен быть перейден!

И Рубикон был перейден, Карфаген был разрушен, солнце Аустерлица взошло, Париж стоил мессы и так далее и так далее в том же духе.

Когда трибуны устали орать и наступила секунда тишины, многие услышали, как кто-то сидящий справа от ложи прессы сказал:

– Вот теперь и помирать можно.

И не было в ту минуту на стадионе человека, который не согласился бы с этим. Счастье было так полно, пожар восторга в сердцах так неистов, что залить его было нечем.

На другой день сотрудники спортивного отдела, чувствуя себя именинниками, устало и снисходительно принимали поздравления. Они сидели в холле редакции, развалившись в креслах, вытянув ноги, и сам редактор вышел к ним в холл и очень мило шутил с ними, а уходя сказал:

– Всем премия в размере месячного оклада.

Словом, это был триумф, это было счастье, это бывает раз в двести восемьдесят лет.

Но, как вскоре выяснилось, город и его отцы не желали понимать, что это бывает один раз в двести восемьдесят лет. Всем так понравилось, что они, как царевна Несмеяна (помните, топнув каблучком, она говорила: «Хочу, чтобы печка вертелась!»), сказали: «Хотим, чтобы это повторилось снова».

Как будто в жизни что-то может повториться.

Для дочери Юлия Викторовича Машки каждое утро наступала весна. Меж тем приближался январь и вместе с ним зимняя сессия.

– Ты собираешься за ум взяться? – спрашивала мать.

Но Машка, похоже, не собиралась этого делать, она по-прежнему пропадала вечерами, прогуливала лекции и дома вела себя так, будто уже обрела некие самостоятельные права на себя.

– Что хочет, то и делает! – возмущалась жена. – Какое она право имеет делать что хочет?

Юлию Викторовичу становилось смешно, но, опасаясь гнева на свою голову, он предпочитал помалкивать.

А однажды случилось невообразимое. Дочь, как всегда, пришла домой поздно и не одна. Юлий Викторович уже спал, но жена растолкала его и, не в силах вымолвить ни слова, только тыкала пальцем в стенку, за которой слышались звуки мужских шагов.

– Ты должен, ты должен, – выговорила она наконец. – Ты должен пойти и что-нибудь сделать!

– Что я могу сделать? – обескураженно возразил Юлий Викторович. – В конце концов, ей двадцать лет. В ее годы ее бабушка, моя мать, уже родила меня.

Но это было слабым утешением для жены, и она всю ночь проплакала, уткнувшись в подушку.

Юлий Викторович тоже не спал от сознания, что ночью в комнате дочери – чужой человек.

– А он мне не чужой! – дерзко сказала Машка, когда наутро родители потребовали объяснения. – Вот он вернется, и мы поженимся.

– Откуда вернется? – спросил Юлий Викторович. – Он что, в армии еще не служил?

– При чем тут армия? – неопределенно ответила Машка.

Зимой наступило затишье после футбольной бури. Или скорее – перед футбольной бурей, потому что начинать сезон в ранге чемпионов – это что-нибудь да значит. Но что это значит, никто в городе не знал. Юлий Викторович Потехин, как человек во всех отношениях опытный, предвидел неприятности.

– Тут как ни поверни, – жаловался он Никифорову, – окажешься в дураках.

– Да что тебя мучает? – беспечно говорил драматург. – Ведь выиграли же!

– На всю жизнь, что ли, выиграли? А как начнем проигрывать?

– Ну и что? Законы игры: если никогда не проигрывать, кто же станет выигрывать?

Потехин недовольно морщился.

– Опять ты со своей игрой! Тут уж не игрой пахнет.

– Почему вы так скупо пишете о команде? – спросил, вызвав Потехина к себе в кабинет, главный редактор. – Не слышу звона фанфар!

– Может быть, не надо больше фанфар? – высказал предположение Потехин.

– Нет, нет, нет, – решительно оборвал его редактор. – Город хочет читать о своих любимцах, о своих героях, наконец! Так что не скупитесь, пожалуйста!

Команда в это время находилась в зарубежной поездке, и сотрудники из отдела Потехина висели по ночам на телефонах, чтобы изловить тренера, возвращавшегося в отель только под утро после очередного приема.

– Все хорошо! – весело отвечал тренер на вопросы ошалевших от бессонницы сотрудников.

Наутро нетерпеливые болельщики читали в газете, что команда чувствует себя прекрасно, все в отличной форме, Вячеслав Печеночкин особенно тщательно тренируется после полученной им легкой травмы, разрабатывая левую ногу, что тренерский совет предложил игрокам новые хитроумные комбинации и те их уже отлично освоили и т. д. и т. д.

Потехин хоть и сомневался в том, что все это следовало писать и тем более печатать, уговорил себя, однако, не расстраиваться, тем более что и дома вдруг наступила тишь и благодать. Машка вечерами сидела за учебниками, никуда не уходила, жена не могла на нее нарадоваться и чуть ли не каждый вечер пекла для дочери ее любимое печенье.

– А что случилось? – спросил Юлий Викторович жену. – В Машкиной команде замена?

Потом случайно услышал, как дочь говорила по телефону одной из своих подруг:

– Если он все время будет уезжать, так мне это на фиг надо!

«Ужас! – подумал Юлий Викторович. Его даже не лексикон поразил, а само существо фразы. – Любить, что ли, теперь не умеют? Ведь разлука – это тоже прекрасно!» Впрочем, он уже давно не понимал свою дочь («Старею, должно быть»), не понимал ее вкусов: вдруг решила украсить ванную пустыми флаконами из-под шампуня. Они висели на трубе под потолком.

– А это что еще? – спросил он у жены. Обычно ничего вокруг себя не замечал, а тут заметил.

– Это Машка, – ответила жена.

– Снять все к чертовой матери, – вспылил Потехин. – Что за безвкусица, что за дура растет, господи!

В другой раз так же случайно стал свидетелем Машкиного разговора с этим якобы женихом, когда тот наконец вернулся и позвонил.

– Да ну тебя! – говорила ему Машка. – Дурак ты, что ли? Да ты опупел! Уши вянут.

Потехин представил себе, что это разговаривает с ним Искра Василькова, с которой учились на первом курсе, а потом ездили вместе на заготовку торфоперегнойных горшочков. Искра на втором курсе уехала с родителями на Дальний Восток и в конце концов перестала отвечать на его письма. Но тогда, когда были влюблены, чтобы вот так: «Опупел, уши вянут»? Да что же это такое?

Благоденствие, однако, кончилось очень быстро. Команда вернулась, и Юлий Викторович, приехав на базу, где футболистам, как не раз писала газета, созданы все условия для занятий спортом и полноценного отдыха, понял: команда не та.

– Что случилось? – спросил он тренера.

И тренер в ответ пожал плечами.

– Что это вы все какие-то не такие? – поймал Потехин пробегающего мимо Печеночкина.

– А что? – смутился тот. – Я ничего.

«Перегуляли, – догадался Юлий Викторович. – Я же всегда говорил: труд делает из человека футболиста. Труд, а не пожинание лавров».

Расстроенный, он вернулся домой. В квартире звонил телефон.

– Звонят беспрерывно, – сказала жена, передавая ему трубку. – Что опять случилось?

– Команда вернулась, – устало сказал Потехин.

Из комнаты выскочила дочь и протянула отцу ногу.

– Посмотри, что у меня есть! – сказала она, демонстрируя какого-то необычайного вида кроссовки.

– Очень мило, – пробормотал Юлий Викторович, берясь за телефонную трубку.

Первый же матч, сыгранный в родных стенах, команда проиграла.

– Редактор просил вас сразу зайти, как придете, – встретили его наутро сотрудники.

«Я теперь – что, после каждого проигрыша на ковре стоять буду? Век бы им не становиться чемпионами», – ожесточенно подумал Потехин. Плохое настроение усугублялось тем, что ночью у дочери (такая наглость!) опять ночевал «этот тип». Утром Юлий Викторович, набравшись духу, вышел из комнаты, намереваясь сказать типу всё, что он о нем думает, но того уже и след простыл.

– Где? – грозно спросил Юлий Викторович у спящей дочери.

– Кто? – сказала она, не просыпаясь.

– Тот, кто здесь был! – загремел Потехин, радуясь, что необходимость вести разговор с типом отпала.

– Здесь никого не было, папочка, – кротким голосом ответила дочь.

Удивительно! Когда она успела превратиться в столь наг-лую девицу?

– Плоды твоего воспитания, – шипела жена, жаря яичницу.

И вот теперь еще редактор.

– Вы что же? – спросил он, без улыбки глядя на Потехина.

– Что? – переспросил Потехин.

– Проигрываете, – констатировал редактор и после некоторой паузы добавил: – Я надеюсь, Юлий Викторович, что это в первый и последний раз.

Потехину стало смешно, захотелось крикнуть: «Да вы что, с ума сошли?» или хотя бы расхохотаться громко, но он, молча пожав плечами, вышел из кабинета.

В этот раз на базу поехали всем отделом. Тренер был зол и говорить с журналистами отказался. Только Потехину по старой дружбе, отведя его в сторону, шепнул:

– Сбесились, ну что я могу поделать? Печеночкин сегодня ночью на базу не явился, Рожин пришел, но лучше бы не приходил, глаза б мои на него не смотрели. Сбесились.

После базы Потехин поехал к Никифорову, идти домой не хотелось.

– Ты же сам говорил: футбол – это драма, чего ж ты теперь так переживаешь? В драме всякое бывает, а коли сбесились, так перебесятся, – утешал друга старый драматург.

И он оказался прав! В конце концов всё более или менее наладилось. Правда, чтобы успокоить общественное мнение, тренеру пришлось, так сказать, в порядке экстренных воспитательных мер отчислить из команды полузащитника.

– Что ж, – философски заметил по этому поводу Никифоров. – Царевне Софье, помнится, тоже пришлось когда-то столкнуть на стрелецкие копья боярина Шакловитого…

После всех передряг команда выиграла два матча (один дома, а другой на выезде), и все опять повеселели, и сотрудники спортивного отдела ходили гоголем.

Но быть совершенно спокойным, как когда-то, когда команде и не снились трофеи из благородного металла и никто в городе (а уж тем более редактор, никогда в жизни не бывавший на футболе) командой особенно не интересовался… Словом, те времена прошли безвозвратно и вряд ли повторятся.

Наступил день, который и должен был наступить: команда снова проиграла. Проиграла позорно, не реализовав пенальти.

– Печенка! – не унимались трибуны. – Печенка!

Да, Печеночкин играл в этот раз откровенно слабо, и Юлий Викторович вынужден был это признать. Никифоров (исключительно из благородства) ни разу не произнес имени Кипиани: лежачих не бьют.

Домой возвращались молча. И даже жена с участием спросила, открыв дверь:

– Очень скверно играл?

– Кто? – удивился Юлий Викторович.

– Печеночкин.

– А-а, – махнул рукой Потехин и ушел спать.

Утром, собираясь в редакцию, Юлий Викторович заметил, что жена опять плачет.

– Ну что еще? – спросил он с досадой.

– Я не стала тебе вчера говорить, чтобы окончательно не расстраивать. Машка выходит замуж, уже заявление подали.

– Почему же это должно меня расстраивать? – удивился Потехин. – Выходит замуж – и прекрасно, и наконец-то!

– Тебе лишь бы с рук сбыть, – сказала жена явную глупость.

– Ну ладно, мне некогда. – Юлий Викторович пошел к двери.

– Погоди, – остановила его жена. В глазах ее все еще стояли слезы. – Ты разве до сих пор не догадался, за кого твоя дочь выходит замуж?

– За кого? – испугался Потехин.

– Да за Печеночкина же! – с отчаянием сказала жена.

– Как?! – воскликнул Потехин и сел на стоящую у двери тумбу для обуви. – Теперь мне все ясно.

– Что тебе ясно? – спросила жена.

– Мне ясно, – трагическим голосом сказал Потехин, – почему он так плохо бьет штрафные.

Жена посмотрела, как смотрят на тяжелобольных.

– Мне не нравится эта кандидатура, – высокомерно заявила она.

– Тебе что, Печеночкин не нравится? – рассердился Юлий Викторович. – Тебе-то ведь все равно, как он бьет штрафные!

– Нет, не все равно.

Потехин посмотрел на жену с интересом.

– Мне не все равно, что моя единственная дочь выходит замуж за футболиста. Это несерьезное занятие для мужчины.

Потехин вышел на лестницу, бесшумно закрыв за собой дверь. «Печеночкин женится на Машке? Вот чудеса! – думал он, спускаясь. – Так вот где он пропадал, когда не приходил на базу! В моей квартире! Так вот почему он смущался всякий раз, как я заговаривал с ним. Чудеса!»

– Редактор просил срочно зайти, как придете, – встретили его сотрудники. Они смотрели с сочувствием.

«Ну что ж, цезарю – цезарево», – подумал Потехин, а вслух сказал:

– Сейчас я вас удивлю, ребята. Машка моя выходит за кого бы вы думали?

– За Печеночкина, – откликнулись сотрудники.

– Откуда вы… – начал было Потехин, но вовремя вспомнил, как сам не раз говорил, что ложа прессы знает все.

– Ну-с, – церемонно начал редактор, усаживая Потехина в кресло против своего стола. – Опять проиграли? Вы знаете, есть мнение, что в этом виноваты вы.

«Машка! – мелькнуло в мозгу. – И этот знает!»

– Зачем вы продолжали писать о команде в превосходных степенях, трубить, так сказать, в фанфары, вместо того чтобы сигнализировать о недостаточно высоком моральном духе, о просчетах и промахах?

Потехин молчал.

– Страдает кто? – продолжал редактор, и в голосе его зазвучал металл отнюдь не благородного свойства. – Страдает город, его престиж, его лицо. Они не имеют права проигрывать!

– Но это же игра. У игры есть свои законы, – слабо возразил Юлий Викторович.

– Игра? – громко, так, что услышали в приемной, переспросил редактор. – И это говорите мне вы? Заведующий спортивным отделом?

Потехин понял, что он уже не заведующий. «И черт с ним!» – подумал он, и вдруг стало легко, как в детстве, когда они, преданно чтившие игру послевоенные мальчишки, правдами и неправдами протыривались на стадион, понятия не имея ни о ложе прессы, ни о престиже и ни о чем прочем.

Был стадион – зеленый овал под синим небом, сетка ворот и мяч, круглый, как солнце! А всё остальное не имело значения.

Ты – за весенним дымом

1

Муж Елизаветы Петровны, командир Красной армии, был расстрелян как враг народа в 1938 году, а Елизавету Петровну по списку жен врагов народа отправили на восемь лет в лагеря. Она осталась жива и через восемь лет приехала в Москву, где в семье сестры и зятя-генерала воспитывался ее сын Юра.

Разлученный с матерью четырехлетним, он ее почти не помнил, хотя каждую неделю, с тех пор как научился писать, писал под руководством тетки письма, обращаясь к далекой незнакомой женщине со словами: «Дорогая мамочка!»

Ему было тринадцать лет и скоро должно было исполниться четырнадцать. Жизнь взрослых мало занимала его, так же, как и его брата Пашку. Пашка был родной сын тети Ани и дяди Володи, а Юра – приемный, но Пашка на полтора года старше, а потому все лучшее в доме сначала доставалось Юре, а уж что останется – Пашке. Так было заведено с той далекой поры, когда Юре было четыре года, а Пашке пять с половиной лет, и Пашка давно привык не обижаться. Тем более что его отец – дядя Володя – всегда объяснял мальчикам, что обижаются только девчонки. «Это второсортное занятие», – говорил дядя Володя. И когда Пашка начал курить и поймался на этом, отец сказал с презрением: «Второсортное занятие», и Пашка бросил курить, заниматься чем-то второсортным было стыдно.

В детстве Юра часто болел, что более всего огорчало дядю Володю. Он даже ссорился из-за этого с женой. «Кутаешь его, как маленького, не закаливаешь», – говорил он. «Он и есть маленький», – протестовала тетя Аня.

Иногда она заставляла его класть ладошку на лист белой бумаги и обводила пальчики карандашом. «Это для мамочки, – говорила тетя Аня. – Пошлем ей в конверте». – «А куда пошлем?» – спрашивал Юра. «Далеко, – отвечала тетя Аня. – За синие моря, за темные леса».

День возвращения матери стал для Юры несчастным днем, но признаться в этом он никому не мог. Примерно за неделю в доме началась необычайная суета, как перед большим праздником: выбивались ковры, натирался паркет, тетя Аня ездила в парикмахерскую завиваться, а Юре и Пашке купили зачем-то новые ботинки, хотя и старые еще были не старыми.

Юра знал, откуда возвращается его мать. За несколько дней до события дядя Володя, призвав мальчиков к себе в кабинет, сказал, что намерен вести с ними мужской разговор.

– А что мы? Мы ничего, – сразу же начал оправдываться Пашка, но дядя Володя велел ему помолчать.

– Твои родители – честные, порядочные люди, всё, что с ними произошло, – это трагическая ошибка, – строгим, генеральским голосом говорил дядя Володя.

Ошеломленный Юра молчал. Молчал и Пашка. Когда у отца такой голос, лучше молчать и ни о чем не спрашивать.

Получилось так, что Елизавету Петровну никто не встретил: поезд, шедший из Казахстана вне расписания, притащился к перрону неожиданно раньше положенного. Елизавета Петровна, растерянная, с легким фанерным чемоданом, вышла на Комсомольскую площадь и остановилась. Оказывается, она все забыла. Забыла, на чем ехать до улицы Обуха, забыла, как звонить из телефонной будки. Номер телефона она знала, сестра сообщила ей в письме, но как его следует набрать, не знала: Е-6 – это понятно, а вот 23? Сначала двойку, потом ноль, а потом три? Пристыженная, она вышла из будки. Всего проще было спросить кого-нибудь из прохожих, как добраться до улицы Обуха. Но она знала, что, задав простой вопрос, может разрыдаться и напугать человека, поэтому не решалась ни к кому обратиться.

Способность внезапно разрыдаться была одним из признаков ее болезни, полученной в лагере, как и худоба, и дрожание рук, и странный влажный блеск в глазах. Блестящими глазами она смотрела на идущих мимо людей, но никто не обращал на нее внимания. И вдруг увидела Анну. Не замечая женщины с фанерным чемоданом, та бежала мимо, взволнованная, очень изменившаяся, с завитой головой, но все-таки Анна. Анна! Потом не могли вспомнить этих первых оглушительных минут. Потом казалось удивительным: как могли не узнать друг друга? «Да я узнала тебя, узнала, господи, как же я могла не узнать тебя!»

Юра понимал, что худенькую женщину с блестящими глазами он должен называть мамой и говорить ей «ты». Но это никак не выходило. Он все время сбивался на «вы», а слово «мама» вообще не произнес ни разу. И торжественного обеда, задуманного тетей Аней, не получилось. Сестры, начиная что-нибудь говорить, плакали, никто не решался есть, и суп, разлитый по тарелкам, в конце концов остыл.

На другой день выяснилось, что мать уедет. Юра узнал об этом с облегчением. Оказалось, что матери нельзя жить с ними, ее не пропишут в Москве. Собственно, взрослые знали об этом и раньше, только для Юры прозвучало новостью. Он чувствовал, что радоваться – подло, и все-таки радовался. Можно жить как жил, ничего не изменилось.

Так же жил и Пашка. Он вовсе не замечал перемен в доме. «В спортивный лагерь поедем?» – спросил Юру. Приближалось лето, каникулы, конечно, очень хотелось в спортивный лагерь, но Юра теперь не знал, как с ним поступят. «Да ты что! – шепотом возмущался Пашка. – Ты что, обязан с ней ехать?» Он знал, что Юре сказали: «Летом ты должен пожить с матерью».

Теперь хотелось, чтобы лето не наступало как можно дольше. Что он, в самом деле, будет делать с матерью в этом поселке, с названием, словно в насмешку, – Завидовское.

– Да уж, тебе не позавидуешь, – тотчас же сказал Пашка, услышав, как называется поселок.

Тетя Аня первая побывала там, она поехала вместе с сестрой, и до вокзала их провожал адъютант генерала, мальчики были в школе, а генерал – в Харькове, в командировке. Ничего не понимавший адъютант слышал из прихожей, как одна из женщин, рыдая, говорила другой: «Я не перенесу этого, не перенесу. Ты же видишь, я ему не нужна. Мне не для чего жить». А другая что-то отвечала ей, понизив голос.

Вернувшись, тетя Аня за ужином сказала, глядя на Юру:

– Очень приличный поселок. Лес рядом.

В ближайшее воскресенье поехали в Завидовское всей семьей. Елизавета Петровна встречала их на станции и, когда они вышли из вагона, заплакала.

– Ну Лиза, – сказала тетя Аня. – Будто ты нас сто лет не видела.

Она обняла сестру, и так, обнявшись, они пошли впереди, а дядя Володя, Пашка и Юра сзади.

Лес был, действительно, рядом, потому что дом, в котором сняли комнату для Елизаветы Петровны, стоял в самом конце последней поселковой улицы.

– Чего ж вы поближе не сняли? – спросил дядя Володя.

– Мы и сняли поближе. К Москве, – засмеялась тетя Аня.

Из дома вышла старуха и низко поклонилась гостям.

– Хозяйка моя, – сказала Елизавета Петровна. – Тоже Елизавета, только Гавриловна.

– Бог тезку послал, – улыбнулась хозяйка, но глаза ее из-под коричневого, низко повязанного платка смотрели без улыбки.

– Вчера тавот давали, – сказала хозяйка, обращаясь почему-то к Юре, – можете чай пить.

Юра ничего не понял, но переспросить постеснялся.

– Тавотом здесь, представьте, называют повидло, – объяснила мать, когда хозяйка вышла. – Вчера по карточкам выдали повидло, вот такое событие.

– Надо ей что-нибудь дать, – заволновалась тетя Аня.

– Да я дам ей, дам. Все, что вы мне оставите, я разделю с ней, – просто сказала мать.

И Юре в первый раз стало ее жалко. Они уедут в Москву, в квартиру с навощенным паркетом, будут пить чай в столовой под низким розовым абажуром, а здесь, в полутемной избе при керосиновой лампе, останется его мать, и старуха хозяйка станет угощать ее тавотом.

– Почему у вас нет электричества, ведь на станции есть? – смутившись, спросил Юра.

– Здесь тоже скоро будет, его уже проводят. Вот приедешь в следующий раз, и будет электричество.

Чувство жалости пропало. «Когда в следующий раз?» – подумал Юра.

Потом ходили в лес, рвали щавель на опушке. «Завтра щи зеленые сварю», – радовалась тетя Аня. И опять стало жалко мать. Они будут есть щи, а она одна останется здесь. Когда возвращались из леса, мать взяла Юру за плечи и негромко спросила:

– А ты помнишь папу?

– Нет, – быстро ответил Юра и покраснел.

– Как грустно, – сказала мать.

Прощаясь с ними на станции, она не плакала, но все видели, чего ей это стоит.

На следующий день за завтраком тетя Аня объявила, что Юра не поедет летом в Завидовское, а отправится вместе с Пашкой в спортивный лагерь. «Так решила твоя мама», – добавила она. Чувство счастья захлестнуло Юру, но когда Пашка закричал: «Ура!», стало немного стыдно чего-то.

2

От платформы Подушкино через поле, где растут ромашки, и потом еще немного лесом к самой реке. Ах, как хорош этот путь! Как хорош! Но то, как он хорош, открылось гораздо позже, через много лет. Тогда же, в июле сорок шестого, Юра вовсе не замечал дороги. Главное – пробежать ее побыстрей, потому что все главное начиналось там – за лесом, у реки, в голубых домиках спортивного лагеря. Он так и назывался – «Голубые дачи», и в одной из дач в шестом отряде в ту же смену, что и Юра, жила Лена Шаповалова. Она еще с прошлого лета была влюблена в Пашку, и Юра это знал, но это ничуть не мешало его любви. В прошлое лето они тоже оказались все в одной смене. Как повезло! Впрочем, если бы не повезло, как бы они с Пашкой узнали, что Лена живет на свете? Эта мысль то и дело изумляла Юру. Изумляло его и то, что, любя Лену, он ни капельки не страдал из-за того, что она предпочитает Пашку. Изумляло это его, правда, не тогда, когда все они жили в «Голубых дачах», а позже, через много лет. Как бескорыстна мальчишеская любовь! Чистейшая любовь, без примесей.

Ему и в голову не приходило ревновать. Наоборот! Он сердился на Пашку, когда тот не обращал внимания на Лену. То ли задавался, то ли в самом деле не был так уж сильно влюб-лен. Между собой они никогда не говорили об этом и, уж конечно, не говорили об этом с Леной. Мальчишки во все времена словам предпочитают действия, и, когда Пашка, забравшись на дерево, прыгал с него с таким расчетом, чтобы оказаться прямо перед Леной, Юра знал, что это – любовь. Но когда, не ища Лениного взгляда, Пашка нырял и пугал девчонок из другого отряда, Юра не знал, бахвалится тот или в самом деле ему безразлично, видит его Лена или нет.

Бывали счастливые дни. В такие дни Лена, Пашка и Юра неразлучно ходили вместе, и они то затевали перед Леной потасовку, то бегали наперегонки, то лазали в совхозный сад и воровали для нее маленькие зеленые яблоки.

Ни разу за весь месяц Юра не вспомнил про маму, одиноко живущую в поселке Завидовское. А в одно из воскресений в лагерь приехали тетя Аня с дядей Володей. Они приехали на машине, и, хотя дядя Володя был в штатском, рядом с шофером сидел адъютант, и все, разумеется, поняли, кто такой дядя Володя.

– Притащились! – сказал Пашка, увидев родителей, выходящих из машины.

Неуместность их появления была очевидна и Юре. Он поискал глазами Лену, видит ли она, но Лены нигде не было.

Однако на другой день весь лагерь знал, что Пашкин отец – генерал.

– Тебе он тоже отец? – спросила у Юры Лена.

– Нет, – обрадованно сказал Юра, почувствовав, что это дает ему преимущество перед Пашкой.

Она и в самом деле совсем перестала обращать внимание на Пашку, и теперь уже Юра обижался за брата, окончательно запутавшись в своих чувствах.

Пашка страдал, но недолго. Юра обрадовался, когда понял, что тот перестал страдать, и спросил у Лены:

– Почему ты не хочешь дружить с Пашкой?

– С генеральским сынком? – вопросом на вопрос ответила Лена.

Юра обиделся и за Пашку, и за дядю Володю. Еще минута, и он, возможно, разлюбил бы Лену, но она вдруг придвинулась к нему и сказала свистящим шепотом:

– Да он сам не стал бы со мной дружить, если бы узнал, кто мой отец.

– Кто? – глупо крикнул Юра вслед убегавшей девочке.

Во всем этом была какая-то тайна. Разве не все равно, кто у кого отец? Юра вспомнил, что у него вообще нет отца. Что сказала бы Лена, узнав про это? Да и про мать! Про то, что мать не может жить в Москве, где все они живут, а живет в избе с керосиновой лампой и старухой, которая ест тавот!

У Юры что-то заныло внутри, как от зубной боли, он даже замычал тихонько. Но предаваться печали уже не было времени. Не было времени ни разгадать Ленину тайну, ни примирить Лену с Пашкой. Время ушло, потому что кончилась смена и пришла пора расставаться.

Но вот что удивительно: летняя любовь не исчезла вместе с летом! В прошлом году и Юра, и Пашка только летом любили Лену, зимой даже не вспоминали ее. А в тот раз Юра и дома, и в школе все время думал о ней.

Наступила и прошла осень, и наступила зима. Уж зимой-то – Юра был уверен! – любовь перестанет его мучить! Но наступила зима, а он все думал о Лене. И, не выдержав, рассказал Пашке.

– Чудак! – сказал Пашка. – Позвони ей, да и все.

– Позвонить? – изумился Юра. – Разве ты знаешь ее телефон?

– Конечно, – засмеялся Пашка и продиктовал номер.

Жить стало гораздо легче. Оттого, что в любой момент можно позвонить, Лена перестала быть недостижимо далекой, и Юра даже стал реже вспоминать о ней. Как вдруг она сама позвонила ему!

– Юра, тебя какая-то девочка зовет к телефону! – сказала тетя Аня.

Девочки звонили часто, обыкновенные девчонки из класса. Было воскресенье.

– Это Лена, – сказал в трубке далекий летний голос.

Юра молчал.

– Ты что, забыл? Лена Шаповалова.

У Юры вспотели ладони.

– Лена?! Это ты? – крикнул он.

– Ну да, – засмеялась Лена. – Чего ты так кричишь?

Он стал что-то объяснять бессвязно, но она прервала его и предложила встретиться. Так свободно предложила и даже место назначила – на Гоголевском бульваре у памятника.

Это было невероятно! Он пойдет на свидание к Лене! Как жалко, что Пашки нет дома и нельзя ему рассказать. Новость распирала, лихорадила, и тетя Аня не могла этого не заметить.

– Что с тобой? – спросила она. – Ты здоров?

Она приложила ладонь к его пылающим щекам:

– По-моему, у тебя температура.

Этого только недоставало!

– Да здоров я, здоров! – крикнул Юра, хватая с вешалки пальто и шапку.

– А шарф?! – страшным голосом закричала тетя Аня вслед.

3

Елизавета Петровна устроилась на работу в райтоп[15], секретарем. Обязанностей было совсем немного, и она справлялась с ними легко. Правда, и денег платили мало. Чуть ли не половину из них надо было отдать за комнату, остальных едва хватало, чтобы отоварить карточки. Анна, смешная, все время пишет: «Ни в чем себе не отказывай» и высылает деньги. Елизавета Петровна строго-настрого запретила сестре это делать. «Здесь все равно покупать нечего, это во-первых, – писала она. – Во-вторых, не ставь меня в неловкое положение перед Володей. Я и так обязана ему до гробовой доски…»

В письмах удавалось выдерживать спокойный тон и даже иронизировать над тяготами жизни. Но сестру не обманешь, она знает, о чем думает Лиза длинными зимними вечерами.

«В лагере была цель: выжить и увидеть Юру. Теперь цели нет. Для чего жить? Перебирать в райтопе бумажки? Слушать бесконечное ворчанье Гавриловны? Когда провели электричество, старуха совсем спятила, боится зажигать свет: вдруг перестанет светить? Пытаюсь объяснять – бесполезно. Только зажгу свет – сразу ворчанье. Поискать другую комнату? Жалко. Леса жалко. Такой красивый лес… В лагере ведь ни одного дерева, прямо пустыня выжженная столько лет! Юре я не нужна. Не нужна! Если бы раньше, немножко раньше отпустили, он бы привык ко мне, он был еще маленьким. Что я говорю, Господи! Прости меня, Господи! Маша, прости меня. Маша осталась в этой страшной выжженной земле, а я вернулась, увидела Юру. Юра – хороший здоровый мальчик, слышу шум леса. Да за это счастье не стерпеть райтопа и ворчанья Гавриловны? Прости меня, Маша. Как мечтали вернуться, как боялись, что срок добавят, что заболеем, что убьют уголовники. Подлизывались к ним, посылки, что присылала Анна, по-чти все приходилось отдавать, ели крапиву – витамины. Крапива там росла, на всю жизнь наелась крапивы. А Маша умерла. Боялись начальников, уголовников, нескончаемых сроков, а подвело, не выдержало собственное сердце…»

Оказалось, что в Завидовском таких, как Елизавета Петровна, много. Она безошибочно узнавала их на улице, в очереди и особенно в библиотеке, всегда чисто пахнувшей вымытыми полами.

– Вы не из Потьмы? – спросила Елизавету Петровну высокая седая женщина, выходя вместе с ней из библиотеки.

– Нет, я из Казахстана.

– Значит, вас жарой прокалило, а меня морозом, – улыбнулась женщина.

– Мороза и у нас хватало, – сказала Елизавета Петровна.

Они пошли рядом.

– Все думаю, скоро ли Сталин умрет, – не понижая голоса, сказала женщина.

Елизавета Петровна в ужасе оглянулась, но, слава богу, никто не слышал.

– Не надо вести со мной такие разговоры. Я боюсь, – сказала она.

Дома мучилась: не так надо было ответить. Ведь это, должно быть, провокация, надо было сказать: «Какую чушь вы говорите! Я слушать не желаю!» А то – боюсь…

На зимние каникулы приехал Юра. Елизавета Петровна была так счастлива, что не стала выяснять, сам ли он захотел приехать или его выпихнула Анна. В первую ночь, когда Юра спал рядом в комнате, несколько раз подходила к его кровати и смотрела на него при слабом свете зимней ночи. От счастья совсем не хотелось спать, и она то и дело вставала и подходила к сыну.

В первый раз с тех пор, как ее увезли от него за тысячи верст, они были вместе. Ей хотелось кинуться к нему, обнимать его и плакать, но вместо этого она рассказывала ему всякие смешные истории, которые специально припасла, чтобы ему было не скучно с ней. Она видела, как ему трудно, он говорил ей то «ты», то «вы», все время сбивался и ни разу не назвал ее «мамой». Было мучительно видеть, как ему неловко, но она не знала, как помочь. Вдруг он спросил:

– А вы знаете такого поэта – Шаповалова?

– Боже мой, конечно! – сказала Елизавета Петровна, и лицо ее вспыхнуло. – Но ты-то откуда его знаешь?

Теперь уже Юрино лицо залилось краской, как они были похожи! Эта способность мгновенно вспыхивать…

– Я знаю Лену Шаповалову, это ее отец, а с Леной мы были в спортлагере, – выпалил Юра.

– Ее отец в тех местах. Ты знаешь? – осторожно спросила она. – Да и жив ли он?

– Жив, – сказал Юра. – Лена знает, что жив.

Виден неба кусок в окне,

За окном весны голоса,

– задумчиво, нараспев прочла Елизавета Петровна. – В юности я очень любила его стихи. И папа твой их любил. Вот послушай еще это:

Краскою пахнет ветер,

Рвет со стены плакат.

Между землей и солнцем

Мокрые облака.

Луч прорвался на землю,

Улицу пересек.

Между тобой и мною

Только весна – и всё!

В глазах у Юры восторг. Как замечательно, что мама читает стихи Лениного отца! Он сейчас же все запишет.

– Но, Юра, – мамино лицо потухло. – Это опасно, понимаешь? Опасно.

– Да ну, мама, что опасно? – беспечно воскликнул Юра, шаря в портфеле карандаш. И не заметил, как сказал «мама».

4

Лена Шаповалова жила в Сивцевом Вражке в коммунальной квартире. «Шаповаловым один длинный, два коротких», – прочел Юра. «Как они запоминают, кому сколько звонков?» – удивился он. Но Лена не стала звонить, она просто толкнула дверь, и та открылась.

– Она и не запирается почти никогда, – сказала Лена.

На бульваре было холодно, а главное, Юра не знал, о чем говорить, и оттого мерз еще сильнее. Они дошли до метро «Дворец Советов» и повернули обратно.

– Зайдем к нам, – сказала Лена. – Я живу вот в этом доме.

Окно комнаты, в которую она его привела, выходило в заснеженный сад. Спиной к ним стояла женщина с такими же белыми, как сад, волосами и смотрела в окно.

– Мама, – сказала Лена. – Это Юра.

Женщина со снежными волосами обернулась.

– Брат Паши?

Она знала Пашку!

– Лена мне рассказывала про тебя и про твоего брата. Будем чай пить. Замерзли? – спросила женщина и вышла из комнаты.

– Моя мама недавно вернулась из лагеря, – пристально глядя на Юру, сказала Лена.

– Моя тоже, – растерянно ответил Юра.

Этого Лена никак не ожидала услышать, глаза ее блеснули.

– Да?! Где же она?

– В деревне Завидовское, под Москвой.

– Моя мама тоже не должна жить в Москве, мы прячем ее, – торжествующе сказала Лена. – Соседям говорим, что это бабушкина племянница приехала погостить.

– Лена! – предостерегающе раздалось из-за ширмы.

Он и не заметил ширмы, а там, оказывается, кто-то был.

– Бабушка, ну ты же слышишь, у него то же самое, – нетерпеливо откликнулась Лена.

Вошла ее мать с чайником.

– Белла, она ему все рассказала, – произнес из-за ширмы трагический голос.

Белла пристально, так же, как Лена, посмотрела на Юру.

– Ничего, мама, он свой, – сказала она ширмам.

– Тебя ничему не научила жизнь, – раздалось в ответ.

Черные глаза Беллы улыбнулись.

– Давайте чай пить, – предложила она.

Должно быть, Лена похожа на отца, на мать она совсем не была похожа.

– Я похожа на папу, – вдруг сказала Лена. – Да, мама?

– Да, – снова улыбнулась Белла.

Она почти не говорила. Юра тоже молчал. Говорила одна Лена да изредка, из-за ширм, ее бабушка, так и не вышедшая к столу. За один день Юра узнал так много, как никогда бы не узнал, не окажись он в этом доме. Узнал, что отец Лены «из тех, кто не сдался», что он поэт «и не чета Суркову».

– Не хвастайся, – произнес в этом месте голос из-за ширм.

– Я и не хвастаюсь, – огрызнулась Лена и посмотрела на Юру. – Ты не знаешь его стихов?

– Нет, – робко сказал Юра.

За ширмами засмеялись.

– Бог с тобой, Лена, где бы он мог их узнать?

Словом, это был удивительный день. И только однажды Юре стало не по себе. Лена строго спросила его:

– Ты часто ездишь к маме?

Юра покраснел:

– Я на зимние каникулы поеду.

А когда каникулы кончились и Юра вернулся в Москву, время побежало так стремительно, что он не заметил, как наступила весна, экзамены, едва не получил переэкзаменовку по химии, потому что все запустил, дома грубил тете Ане, никого не замечал и не видел, к обеду опаздывал и каждый вечер мчался на Сивцев Вражек. А если Лена уезжала к матери (они уже не прятали ее, и она теперь жила по Савеловской дороге), то становилось нестерпимо скучно жить.

5

Выстрел прозвучал так, будто на улице лопнула шина. Юра даже выглянул в окно, но улица была пуста. И тут он услышал Пашкин крик. «А-а-а-а-а!» – кричал Пашка из глубины квартиры. Никого, кроме них, не было, тетя Аня накануне уехала в Завидовское, дядя Володя на работе. Юра бросился на крик и увидел Пашку, тот лежал на полу перед дверью отцовского кабинета, силясь отползти от нее. Юра увидел, как он приподнялся, пытаясь отползти от двери, и упал, крича.

У Юры похолодело в животе и кожу на голове стянуло. «Пашк… Пашк…» – бормотал он, подбегая. И увидел то, от чего отползал Пашка. Раскинув ноги, на ковре в кабинете лежал дядя Володя и стеклянно смотрел на них.

Все последующее происходило в тумане. Юра то выбегал на лестничную площадку, пытаясь кого-то звать, то снова бежал к Пашке и оттаскивал его от страшной двери, хватался за телефон, но не мог вспомнить, как звонить в скорую помощь. Пашка уже не кричал, он сидел на полу, молча следя за бессмысленными действиями Юры.

– Ты что, что? – лихорадочно говорил ему Юра. – Ты скажи что-нибудь!

Пашка молчал. Юра набрал телефон Лены – это-то он не забыл! – хотелось сказать хоть кому-нибудь: «Приходи быстрей!» – но на долгие гудки никто в квартире не отозвался.

Ночью после похорон, когда ушли трое, приходившие что-то искать в кабинете, тетя Аня вошла в комнату мальчиков и сказала:

– Вы должны знать. Он сделал это из-за нас. Он боялся, что будет с нами, если его заберут.

Юра выслушал, оторопев. Разве дядю Володю должны были забрать? Он же генерал! Разве забирают генералов?

Потом он услышал слово «обыск». Разве это был обыск? Просто что-то искали в кабинете…

– Дурак! – сказал ему Пашка. – Кроме своей Ленки, ничего вокруг не видишь.

Было истинной правдой, поэтому Юра даже не обиделся. Что он за дурак, в самом деле! Все прозевал, ничего не понял. То же самое сказала ему Лена. Она сказала:

– Удивительные люди: смотрят и не видят.

Несомненно, это было про него, хотя она добавила:

– Я говорю про Ирку. Ничего не желает понимать!

Ирка – Ленина подруга. Вообще-то, у Лены нет подруг. «Я предпочитаю дружить с мальчишками, – говорит она. – Все же они поумнее». Но с Иркой дружила, они выросли в одной квартире, потом Ирка с родителями переехала на Песчаную, где ее отец, художник, получил мастерскую.

В этой мастерской однажды, когда Иркины родители уехали, как она сказала, на пленэр, а сама Ирка отправилась с подругами в кино, случилось то, что должно было случиться. Следующим летом, после десятого класса. Юра был уверен, что теперь-то они связаны с Леной самой нерасторжимой связью, снова еще больше поглупел, совсем перестал замечать окружающее. Не заметил, как болела мама, как тетя Аня стала седой, почти такой, как Белла, не заметил, как Пашка, вполне презиравший его в последнее время, уехал из дома на Алтай.

То есть заметил, конечно, и провожал его вместе со всеми на вокзал, и говорил тете Ане: «Ну что ты плачешь, он же скоро вернется», но суть происходящего словно ускользала от него, не задевая главного, что только и имело смысл, единственный смысл.

В то лето пятидесятого года деревья на бульваре светились блестящей электрической листвой, было душно, низко летали стрижи, а за скамейками от кустов и до самой бульварной решетки оставалось темное пространство, потому что свет фонарей туда не проникал.

Вот эти душные вечера на бульваре, и дорогу от Полушкина до «Голубых дач», и то, как бескорыстно любил и мучился детской непроходящей любовью, Юрий Владимирович еще долго потом вспоминал в разные горькие и легкие минуты жизни. Вначале их было почти поровну – легких и горьких минут. То одно казалось горьким – горше не бывает, а потом оказывалось, что то – еще не горе, а вот это – горе.

Родилась больная девочка, с непроходимостью пищевода. Сделали операцию. Он не отходил от роддома, жена, стоя в окне, кричала ему: «Я жить не буду!» Мимо со скрежетом шли трамваи, не разобрать, что она там кричит. Слава богу, все обошлось, и когда вез Веронику (так назвали девочку) и Аллу домой, уже наступил июнь и по улицам летал пух от тополей.

На другой год умерла Елизавета Петровна, а тетя Аня еще раньше – в шестьдесят втором. Оба раза приезжал с Алтая Пашка – хоронить. На Алтае он работал секретарем райкома, большой человек, так и не вернулся в Москву, заочно окончил Тимирязевку, женился, у них родилось двое сыновей.

Надо было кучу всего успеть, и Юрий Владимирович очень торопился. Он защитил две диссертации – кандидатскую и позже докторскую. Квартиру, которую Елизавета Петровна в 56-м году получила как реабилитированная, он оставил Веронике, когда та вышла замуж, а сам переехал с женой в новую, возле Академии наук, на Ленинском проспекте. Вероника называла отца «папахен», а мать – «мамахен» и говорила им, что они абсолютно отставшие от жизни люди.

Пашка, Павел Владимирович, теперь тоже жил в Москве, его перевели на работу в ЦК. Их жены подружились, и они вчетвером ездили иногда на выходные дни в дом отдыха в Кунцево, куда Павел Владимирович брал путевки. Как-то в Кунцеве во время завтрака по радио передавали литературную передачу, посвященную недавно скончавшемуся поэту Шаповалову. Напрягая слух (в столовой галдели), Юрий Владимирович, до этого дня понятия не имевший о том, что Шаповалов вернулся, был известен и вот теперь умер, услыхал стихи, которые когда-то, очень давно, ему читала Елизавета Петровна, его мать, в поселке Завидовское, на сто первом километре от Москвы:

…Выйду в высокие двери,

Небо глазами измерю.

Рядом живешь и ты.

Ты – за весенним дымом,

В доме за тонкой стеной,

В песне, летящей мимо,

В городе, нами любимом,

В строчках, придуманных мной.

Живите долго

Давным-давно, во времена незапамятные, переулок назывался Девкин. Может быть, потому, что неподалеку стояли палаты Анны Монс, императорской девки? Палаты и сейчас стоят, а все, что было при нас, изменилось мгновенно и бесповоротно – ничего не узнать, ничего не понять.

Не понять – боже мой! – куда все ушло, ведь только что было?! Куда ушло это близкое время, темно-красный высокий забор и деревья, что свешивались со двора? Ни двора, ни деревьев. Aу! Где же ты?

– Вечно тебя приходится ждать!

Я надеваю зеленое платье, и мы отправляемся в театр, во МХАТ, на «Пиквикский клуб». В жизни бы не запомнить, какое надевалось платье и какой давался спектакль, если бы не стал тот театральный вечер первым в череде воспоминаний…

Детство было скупым и счастливым. Счастливым, потому что все, кто нас любит, живы, скупым, потому что не у всех всё есть. У кого-то есть, а у большинства нет. Ну нет, так нет, все равно счастливым. Каждый засыпает по вечерам в своей кроватке, на разных улицах, в разных домах нам снятся одинаковые сны. Молочные сны детства. И одинаково не спят по ночам взрослые: страшно. Страшно. Но мы ничего не знаем, впервые это минует нас. 1937 год. Впервые. А потом еще много раз.

«Эх, раз, еще раз!..» – Дина Дурбин поет с экрана.

Война, война, а нам опять не страшно, бесстрашная пора детства, сорок третий год.

Вот они уходят, сороковые годы, а мы уходим из школы, мальчики завязывают галстуки, девочки распускают косы. Недалеко от института (об этом шепотом, шепотом) – особняк Берии. Говорят, что, когда он проезжает в своей машине… Пятидесятый год, середина века, а нас опять миновало, опять миновало.

«Засыпает Москва, стали синими дали. Ярче светят кремлевских рубинов лучи…»

Отчего такая тоска в этой комнате на Бутырском валу? Отчего так весело на Каляевской? Адреса юности, оголтелые коммуналки, воздушный шарик, залетевший в небо!

В зеркальных стеклах «Националя» проплывают наши отражения. Нет еще уродливой высотной пластины, рядом с геологическим факультетом – американское посольство, звездно-полосатый флаг, и черноглазая языкатая Светка выкрикивает, приплясывая:

У союзничков

Нынче праздничек —

Повывешивали

Наматрасничек!

А в ответ ей хохот в колонне. Глупая веселая колонна! Нас миновало понимание. Вот почему столько глупого смеха в чей-то смертный час…

1

Девочку звали Сталина, она очень гордилась своим именем и не любила, когда ее называли Таля. А бабушка звала ее Талей. «Талечка, – писала она ей, – если что случится, приезжай сразу ко мне. Деньги на дорогу в твоем старом синем портфельчике, в шкафу на верхней полке…»

Бабушка жила в Калязине, в маленьком доме с палисадником. В низких теплых комнатах, устланных цветными дорожками, в больших деревянных кадках росли фикусы и громко стучал маятник старинных затейливых часов. Бабушка когда-то объяснила Тале, что часы уносят время жизни, потому и стучат так громко, чтобы люди об этом не забывали. Маленькая Таля с тех пор боялась часов, и бабушка, укладывая ее спать, останавливала маятник, а когда девочка засыпала, вновь запускала его, переводя стрелки вперед.

Бабушкин сын, Талин отец, учился в Москве, в Военно-воздушной академии, а перед войной и всю войну служил на монгольской границе, и Таля закончила школу в Улан-Удэ. «В Улан-Удэ!» – удивлялись ее московские подруги.

Матери Таля не помнила, она утонула, когда девочке было два с половиной года. Воспитывали ее бабушка и отец, то и дело переправляя из Улан-Удэ в Калязин и обратно.

Прочитав бабушкино письмо, Таля показала его отцу, но тот не засмеялся, как ожидала Таля, а пошарил на верхней полке в шкафу и вытащил портфель, с которым Таля ходила еще в первый класс.

– Вот здесь, – сказал Федор Васильевич.

Таля удивилась, но задерживаться на чепухе, волнующей взрослых, было некогда. Она сейчас же забыла про синий портфель.

2

В бывшем Девкином переулке время иногда мчалось, иногда тащилось еле-еле, как для кого.

Дедушка Николай Алексеевич, крупный инженер-энергетик, отсидевший пять лет по несуществующему делу промпартии и с тех пор лишенный права работать по специальности, целыми днями клеил конверты для какой-то богом забытой артели. Это была казнь, при которой изо дня в день присутствовали домашние, их знакомые и дети этих знакомых. Детям дедушкино занятие казалось упоительным: клей, бумага, ножницы! Потом они выросли, а дедушка все клеил, и никому это уже не было интересно. Они прибегали, убегали, у них были свои дела, а дедушка клеил. И время остановилось в его комнате над большим столом, за которым когда-то собирались люди, звучал смех, звенели бокалы, а с абажура свисал зеленый витой шнурок, за который можно было дернуть, и тогда в комнате у прислуги звякал колокольчик.

В Девкином переулке время мчалось вскачь! Только что всем снились детские молочные сны, ходили на елку, обменивались фантиками… И вдруг!

– Подумать только! Соня – совсем барышня! – Давняя дедушкина приятельница всплескивает руками в кружевных манжетах; ее пальцы сплошь в кольцах, восемь колец, не меньше. – Подумать только!

Соне некогда, но из вежливости она еще две минуты сидит на краешке стула, давая себя разглядеть.

– Не пойму, на кого похожа. На Колю? – спрашивает дедушкина приятельница.

Коля – младший дедушкин сын, погибший на фронте. Зачем она сказала про Колю? Теперь уже нельзя уйти – дедушка вынимает из кармана своей длинной телогрейки огромный платок и прикладывает его к глазам. Как же уйти, если дедушка плачет! Всегда плачет при упоминании Колиного имени.

– Николай Алексеевич! Ради бога! – Дедушкина приятельница тоже прикладывает к глазам платок, дрожа кружевным манжетом.

Соня выскакивает за дверь.

Взрослые невыносимы. Требуют к себе внимания именно тогда, когда дорога каждая минута! На углу у продмага Соню ждет Вовка Мастюков, если, конечно, всё, что он сказал, не какой-нибудь коварный обман, потому что неужели Мастюков, в которого влюблена половина женской школы (уж Соня знает!), неужели Мастюков?!

Весь переулок она пробегает бегом так, что сердце колотится в горле, а за несколько шагов до поворота останавливается и идет медленно-медленно.

– Ты чего так бежала? – насмешливо спрашивает Мастюков. Должно быть, у нее лицо пылает, иначе откуда бы он узнал, что она бежала? – В «Шторме» фильм трофейный, пойдем?

И они идут в «Шторм», и, сложившись по гривеннику, покупают мороженое, и после кино он доводит ее до дома, до высокого темно-красного забора, с которого свешиваются ветви деревьев… Вовка Мастюков, мечта многих девчонок! Что-то мешает Сониному сердцу вполне насладиться счастьем, но что?

А дни бегут и бегут, и наступает последний выпускной экзамен. Оттого, что он – последний, острый взгляд словно заново окидывает давным-давно знакомое: асфальтовый квадрат школьного двора, выбоину справа от дверей, широкую лестницу, «Спасибо товарищу Сталину за…» – кумачовый плакат над ней.

Последний экзамен и – прощай? А Вовка Мастюков? В мужской школе последний экзамен завтра. Останется ли в Сониной новой жизни Вовка Мастюков?

3

Сонина мать Ирина, старшая дочь Николая Алексеевича, за год до войны уехала в экспедицию в Якутию, оставив шестилетнюю Соню на отца и верную няню Марфушу. Обо всем, что происходит дома, она узнавала из отцовских писем, приходивших с великим опозданием.

Однажды отец написал, что Коля женился. Ирина изумилась: младший брат, хоть и побывал уже солдатом на финской войне, казался ей маленьким. Женился! Она силилась вспомнить Тамару и не могла. Если бы отец написал «Мара» (так ее звали во дворе), Ирина бы вспомнила. В девчоночьей стайке Мара выделялась длинными толстыми косами – таких не было ни у кого. Иногда она закручивала их вокруг головы, чтобы не мешали, и тогда это была корона, золотисто-темная корона над тоненькой девичьей шеей. А кто такая Тамара, Ирина не могла вспомнить, и изумление от сообщенной отцом новости перешло в досаду, тем более что сам Коля не написал ей об этом ни слова.

Географическая экспедиция, в которой работала Ирина, должна была вернуться на материк в июле, а в июне началась война. Вот как получилось, что она больше никогда не увидела брата, а его жену Тамару – только через пять лет после войны и не узнала в ней довоенную девочку Мару с тяжелыми косами вокруг головы.

4

«Жених и невеста! Тили-тили тесто!» – крикнули им однажды во дворе. Это было давно, до войны, до той войны, о которой дома говорили мало, скупо, словно стыдясь, словно никого не касалось, а то, что касалось ее, никто не знал. Никто, даже мать, считавшая, что знает о дочери всё.

– Виипури, – говорил отец, читая газету. Его густые брови ползли вверх. – Всегда это был Выборг.

Газета – английская, прочесть ее может только отец. Мара со своим «посом» в четверти не поймет ни слова.

– Там что-нибудь пишут про наших красноармейцев? – спрашивает она.

– Про красноармейцев? – рассеянно повторяет отец.

– Да, да! – кричит Мара. – Ну папа! Ну читай!

Отец удивленно поднимает голову.

– Что с тобой, Тамара? Почему ты разговариваешь так громко?

Не разговаривай громко, не клади локти на стол, не перебивай взрослых, не наклоняй тарелку к себе, не сморкайся, не шаркай, не стой с мальчишками в подъезде, не, не, не… Что бы они сказали, если б догадались, что Мара целовалась в подъезде с Колей Васильевым из шестой квартиры и теперь умирает от любви и страха за Колину жизнь! Его послали на войну с белофиннами, на ту самую, о которой в доме говорят как о чем-то стыдном.

– Позор! – бормочет отец, уткнувшись в газету.

В школе на уроке конституции говорили, что белофинны угрожали Ленинграду, что теперь их проучат, отобьют охоту угрожать. У Мары сладко ныло внутри: это Коля проучит, отобьет охоту угрожать…

Дома же выходило, что Коля участвует в чем-то позорном, что он и все, кто с ним, «бедные, обманутые пропагандой люди».

– Папа, объясни мне наконец, мне очень важно! – кричит Мара, забыв про запреты.

Но, похоже, и мама об этом забыла. Она вбегает в столовую в халате и папильотках и кричит мужу:

– Оставь девочку в покое! Не раздваивай ее сознание! Сколько раз я просила тебя!

Бедная мама! Она все еще считает Мару маленькой дурочкой… Вот если б она знала, что ее дочь и Коля Васильев из шестой квартиры целовались в подъезде…

Коля погиб на следующей войне, на настоящей страшной войне.

Но та, что ли, была ненастоящей? Он вернулся с нее, взрослый мужчина, и не узнал Мару, встретившись с ней во дворе. Кивнул и прошел мимо, но потом обернулся, а она стояла замерев. Коля?!

Через месяц они поженились, несмотря на протесты матери. «Тебе только восемнадцать, ты еще ничего в жизни не видела, неужели, не выходя со двора, надо выскакивать замуж?»

Да, именно не выходя со двора, выскакивать, торопиться, спешить, потому что жизни-то оставалось всего одиннадцать месяцев! Но кто знал, что одиннадцать месяцев? Пожалуй, только отцы, ее отец и его отец. «Будет война, – говорили они. – Кровавая, последняя».

Его отец был седоус и галантен, он обращался с Тамарой как со взрослой дамой, говорил ей «вы» и целовал руку. Ее отец называл Колю мальчишкой и говорил ему: «Хоть ты и был на фронте, но ты еще мальчишка и оценить обстановку не можешь».

Боже мой, это ли было важно! Месяцы бежали, бежали, десять, девять, восемь, семь, бессонные, нескончаемые ночи, жар остывающей печи, по утрам кафель холодный, голову с подушки не поднять – так крепок сон, и длится, длится зима, снег, новый – сорок первый – год, елочный хвойный запах, новое платье из синего бархата, хранимого до поры в сундуке Колиной мамы, умершей давно и не пережившей, слава богу, своих детей!

Извещение о Колиной гибели догнало Тамару в Оренбурге (тогда назывался Чкалов) по пути в эвакуацию, в сорок первом, в сентябре. Мгновенно обрушилась жизнь. Что вспоминать безжалостное окошечко почты, стрельнувшее в нее смертельным извещением! Запечатано в конверт, дрожащей рукой Колиного отца надписано: «Чкалов, до востребования, Васильевой».

Вот. Уехала из Москвы, сдавшись на уговоры матери, не уехала бы – не случилось. Безумные мысли, одна другой безумней, возникали в пылающей голове. Куда бежать? Что делать? Сунуть конверт обратно в окошечко, будто его не было? Ни окошечка, ни конверта?

«Я схожу на почту, может быть, есть что-нибудь…» Мать осталась в вагоне, вагон отогнали в тупик, пришлось долго брести по шпалам, выбираясь к вокзалу.

– Девушка, вам помочь? – Из окошечка смотрит круглое женское лицо. Сочувствует. – Помочь вам?

Как же ей можно помочь?! О господи, кто ей теперь может помочь?

…Много лет с тех пор – она давно замужем, жила с мужем в Германии, недавно вернулись, – но много лет с тех пор повторяется один и тот же сон: она стоит перед окошечком, а оттуда вытягивается рука и хочет схватить ее. Надо бежать, но ноги ватные, не идут, а рука все тянется, тянется, сейчас схватит.

5

– Я Тамара, я к Николаю Алексеевичу… Можно? – сказала молодая женщина, входя в прихожую.

Ирина Николаевна, закрывая дверь за незнакомой гостьей, подумала: день визитов, только что ушла старинная приятельница отца, теперь какая-то Тамара. И вдруг ее осенило.

– Боже мой! Тамара! Мара?

– Да, да, – сказала женщина, стиснув руки. – Николая Алексеевича… нет?

– Ну почему же? Он дома, – сухо сказала Ирина. – Где же вы пропадали столько лет?

…Вовка Мастюков собирался после школы изучать иностранные языки. Так он сказал Соне.

– В университете? – спросила Соня. Сама она решила идти в педагогический.

– Ну да! – ответил Вовка. – В Международном.

Это была высокая марка, и Соня сникла. Конечно, где же еще учиться Вовке, как не в Международном! Она ясно увидела, как исчезают за горизонтом, не пересекаясь, их дороги. Но оставалась еще надежда на выпускной бал, он будет общим для мужской и женской школ. Соня завьет волосы бабушкиными щипцами и наденет на шею коралловую нитку, которую подарил дедушка. Бал!

В доме, правда, настроение не бальное: дедушка совсем слег после того вечера, когда пришла в гости Тамара, Колина жена.

– Что ее принесло? – сказала мама.

В самом деле – что? Не приходила столько лет, не приходила бы и дольше. Мама не любит Тамару, но, конечно, не из-за того, что дедушка отдал ей, когда мама была в экспедиции, отрез синего бархата и черепаховый старинный гребень, с которым бабушка, мамина мама, снята на фотографии, что висит над маминой кроватью.

Бархат и гребень всего лишь предлог – на самом деле маму оскорбляет исчезновение Тамары после Колиной гибели. Не написала, не приехала, не погоревала с осиротевшим отцом… Как можно?!

И вдруг она явилась, Тамара. Вернувшись из «Шторма», гордая свиданием с Вовкой Мастюковым и тем, что он проводил ее до самого дома, Соня открыла дверь своим ключом и потянула в передней воздух: пахнет духами. Дедушкина приятельница? Но от той не пахло духами!

В столовой между дедушкой и мамой сидела незнакомая женщина в коричневом костюме с маленьким меховым воротником. Она курила, и в пепельнице перед ней лежала гора окурков, вымазанных губной помадой.

– A! – воскликнула женщина. – Соня!

Пили чай из парадных чашек. Розовые с золотом, они сияли на белой скатерти, как будто на дворе не май, а Новый год, только в Новый год вынимался из буфета бабушкин сервиз.

Соня смотрела на бывшую Колину жену, слегка приоткрыв рот. Так вот она какая, Тамара! Таинственно исчезнувшая, почти забытая Соней, но не дедушкой! Он как-то внезапно помолодел, усы распушились – дедушку не узнать! Но чем разговорчивей он становился, тем замкнутей делалось лицо Ирины Николаевны, Сониной мамы.

– Закрой рот, – сказала она Соне. Та поспешно закрыла рот, продолжая во все глаза смотреть на Тамару.

Ничто так не занимает воображение молоденьких девочек, как молодые женщины. Девочки словно примеривают их к себе: буду ли я такой же, с длинными полированными ногтями, с меховым пушистым воротником вокруг белой шеи? И еще – курить?

Соня заметила все: и фильдекосовые чулки, и густой перманент («Где же ваши косы?» – воскликнул дедушка, как будто сейчас модно носить косы!), и великолепные окурки, красноватой горкой лежавшие в пепельнице.

Мама совсем не годилась для подобных наблюдений. Чулки у нее, как и у Сони, в резиночку, ногти она и себе, и Соне стрижет коротко-коротко, а когда однажды заказывала платье в ателье и закройщица спросила: «Какой фасон?» – мама смутилась и сказала: «Ну, чтоб спина была и перед».

После того как гостья ушла, унося с собой запах духов и весны, дедушка сразу постарел и ушел в спальню, куда мама понесла грелку к ногам и сердечные капли. А Соня встала перед зеркалом и обернула вокруг шеи кошку Мурку. Полосатая Мурка лишь отдаленно напоминала Тамарин воротник, но Соня все же повертелась с ней и так и этак и, вообразив, как идет рядом с Вовкой Мастюковым в костюме с пушистым мехом, очень понравилась себе.

6

Окно комнаты, которую Федор Васильевич с дочерью снимал в квартире на Бутырском валу, выходило во двор и, если окно было открыто, все звуки двора – в комнате с утра до вечера.

«Штандер!», «Немедленно домой!», «Ты водишь? Я вчера водил!», «Немедленно домой!», «Штандер!»

Федор Васильевич, подперев голову рукой, смотрит на календарь. Тысяча девятьсот пятьдесят первый год, 27 сентября. Голоса, залетающие в комнату, мешают сосредоточиться… Девятьсот пятьдесят первый год, 27 сентября.

Год назад таким же теплым сентябрьским днем он прощался с жизнью, понимая, что не вернется от следователя военной прокуратуры, который вызвал его, позвонив по телефону в кабинет начальника факультета. «Побеседовать», – сказал следователь. Это могло означать все что угодно, но скорей всего – разговор, после которого не возвращаются.

Но он вернулся! Мать (она тогда гостила у них) принялась креститься, когда он вечером вошел в комнату, боялась поверить, что все обошлось. Но разве обошлось?

Весь год он живет в ожидании нового вызова. «Мы вас найдем, если понадобитесь». Эти слова – «мы вас найдем» – снятся ему ночью, но матери он ничего не рассказал, пусть хоть она будет спокойна. А недавно Сталина, смеясь, показала ему письмо от бабушки. Значит, мать не поверила, что все обошлось. Он пошарил в шкафу. Да, действительно, в старом портфеле, аккуратно завернутые в марлю, лежали деньги. Федор Васильевич надеялся, что дочка спросит, что все это значит, и тогда он наконец расскажет ей, ведь должна она знать, что им предстоит, если… Но Сталина ни о чем не спросила, веселая и рассеянная, как всегда.

Все восемнадцать лет ее жизни отец именно этого и добивался, чтобы дочь была веселой, чтобы не страдала от их непоправимой потери. Страдает только он, так и не опомнился, не свыкся, носит в себе тот страшный день. Пробовал пить, ходить к женщинам – не помогало. «Женись», – говорила мать вначале, потом поняла: не поможет. Седая голова молодого сына заставила и ее раньше времени превратиться в старуху. И только Таля, Сталина, росла меж ними беспечно и весело. Это Лариса, жена, когда ждала ребенка, придумала: если будет дочка, назовем Сталина. И он, так хотевший дочку, обрадовался. Ведь после Ларисы и матери кто ближе всех? Прекрасное имя – Сталина!

Сейчас, бессмысленно глядя на календарь и слушая, как играют в штандер мальчишки, Федор Васильевич думает о дочери, о том, что она ничего о происходящем вокруг не знает, а знает, наоборот, всякую чепуху. Вчера за ужином вдруг стала рассказывать какие-то дикости про… Что, мол, этот человек, когда едет по улице в своей машине… «Прекрати глупости!» – крикнул Федор Васильевич. Он в ужас пришел: такие имена! Откуда?! «Девчонки в институте говорят», – спокойно ответила Сталина.

Что с ней будет, если… Кроме бабушки в Калязине – никого. Подруги, конечно, не в счет. Да и видел он всего одну ее подругу по институту – Соню. Кто защитит? И вдруг пришла простая, ясная мысль: надо написать письмо! Конечно! Как он раньше не подумал? Письмо! Отдать девочку под его защиту. Просить за себя – стыдно, просить за Сталину – ничуть. Она названа в его честь…

«Я обращаюсь к Вам, Иосиф Виссарионович. Моя жена и я – мы очень любили Вас».

Что же получается, что теперь он его не любит? Надо начать не так.

«Дорогой, любимый Иосиф Виссарионович! Я не чувствую себя виноватым, но, должно быть, что-то есть за мной, раз меня вызывали на допрос…»

О черт! Опять не то. Он же не хотел писать о себе. Но тогда как же объяснить, что девочка может остаться одна? Почему? Он взял еще один лист бумаги и еще раз написал: «Дорогой, любимый Иосиф Виссарионович!» «Глупости, – вдруг подумал он, устыдясь, – разве письмо дойдет? Да они нико-гда ему не передадут». Он не сомневался, что существуют какие-то «они», пробравшиеся в его окружение. Иначе почему все так страшно запуталось?!

В дверь постучали. «Федор Васильевич! – испуганно вскрикнула хозяйка. – К вам пришли!»

…Иногда после института Сталина и Соня заходят в булочную на улице Герцена выпить кофе с бриошами. За высоким мраморным столиком кофейной обсуждаются все важные новости, да еще по дороге из института на Бутырский вал. Обычно сначала ехали на Бутырский к Сталине, где днем – никого, отец в академии, а потом к Соне – обедать.

Так было и в тот день. Но, подойдя к дому, увидели Марью Филипповну, хозяйку, у которой Сталина с отцом снимали комнату. Марья Филипповна кинулась к ним от подъезда.

– Иди, иди, отца арестовали, – бормотала она, подталкивая Сталину к воротам. – Ночуй у Сони, я вещи соберу, сама не приходи, а то не дай бог…

Сталина стояла истуканом, как одеревенела, все деревянное – руки, ноги, даже мышцы лица, хотела заплакать, но лицо и глаза одеревенели, и она не могла заплакать. Соня, дрожа, взяла ее за руку.

– Пришли и забрали, их трое было, – шептала хозяйка. – Я открываю, смотрю – стоят. Вам кого? Не отвечают, идут прямо к вам…

7

В Девкином переулке время то тащится медленно-медленно, то мчится вскачь.

Сейчас оно точно замерло. В доме говорят тихо, будто в соседней комнате – покойник.

– И то сказать, не покойник разве? – сердито спрашивает Марфуша. – Да, чай, и не один покойник, а целых два.

В столовой на диване ночует Артём, Тёма, сын любимой подруги Ирины Николаевны Анны. Сама Анна уехала в Тулу к родственникам мужа, только что арестованного в Ленинграде. Ирина Николаевна возражала против этой поездки.

– Если где и будут тебя искать, то прежде всего у родственников Ильи.

Но Анна Ивановна все же поехала. Тем более что отец Ирины, Николай Алексеевич, заметил резонно:

– Ты, Ирина, кажется, считаешь сию систему эталонно точной, а она, представь себе, дает такой же сбой, как и все остальное.

Система давала сбой, видимо, и в отношении Сталины: ее тоже никто не искал после ареста отца, она не уехала в Калязин, как хотела бабушка, продолжала учиться в институте, а в комнате Сони для нее поставили раскладную кровать, которая многие годы хранилась за шкафом в прихожей.

8

Вся улица – сплошной весенний звон! Звенят трамваи, разбрызгивая из-под колес только что прошедший дождь, звенит вода, сверкая на солнце, со звоном льется сквозь решетки в тротуарах, звенит в ушах от счастливых звуков собственного голоса: па-а-а-па! Какое, оказывается, счастливое слово: па-а-а-а-па-а-а!

Отец крепко держит его за руку, какая большая рука у отца! А у Тёмы – маленькая, ему всего восемь лет, но он отчетливо запоминает происходящее: уличный звон, руку отца и счастливое слово, которое он звонко выкрикивает чуть ли не в последний раз: па-а-а-па-а-а!

Потом – долгая жизнь без отца, и никогда больше никакого весеннего звона. То ли теперь трамваи не звенят, то ли нет решеток в тротуарах?.. А тогда это было! И отец крепко держал его за руку и на широких ступенях Арбатского метро наклонился к нему и сказал: «Смотри, вот идет Чкалов!»

И Артём увидел невысокого человека в кожанке. Рядом с ним, держась за его руку, шел мальчишка, и на нем тоже – вот это да! – была кожанка.

Он потом долго хвастался мальчишкам во дворе, что видел Чкалова, пока Гришка Розенцвайг не прыгнул с парашютной вышки. Темина новость сразу померкла: «Подумаешь, видел Чкалова, вот Гришка прыгнул, как Чкалов!..»

В воскресенье, 15 июня сорок первого года, Тёме исполнилось девять лет. Мама пригласила всех мальчиков и девочек со двора (их набралось одиннадцать человек) и устроила чай. Старшему – Грише Розенцвайгу – было пятнадцать лет, младшей – Милочке Блиновой – четыре года. Одиннадцать мальчиков и девочек чисто вымыли руки, как велела Темина мама, и сели за стол, покрытый красивой желтой скатертью. Темин папа поставил перед каждым бутылку ситро. Одиннадцать бутылок.

– Да зачем столько! – воскликнула Анна Ивановна, Темина мама. – Неужели Милочка выпьет целую бутылку?

– Выпью, – неожиданным басом ответила Милочка.

Все засмеялись, а Темин папа щелкнул затвором фотоаппарата, и стол с сидящими вокруг него смеющимися детьми остался навек запечатленным на глянцевой поверхности картона.

В ту ночь, когда за ним пришли, Илья Михайлович, отец Тёмы, как раз печатал в темной ванной фотографии. Так они и остались лежать в пластмассовом корытце – смеющиеся дети за столом, покрытым нарядной скатертью…

Как было выжить отцам, когда безжалостная государственная польза заставила их погибать при Халхин-Голе и у линии Маннергейма… В подвалах Лефортовской тюрьмы, измученных пытками, онемевших от ужаса… И в снегах Потьмы от цинги и пеллагры… И под Киевом с винтовками вместо пулеметов… В плену у немцев, в Моабитской тюрьме и в Майданеке… И снова в Потьме (этих же несчастных пленных)… И в Лефортовской тюрьме уже после войны… Как было выжить отцам, когда все – все! – против них?! Блестящий человек Лефорт в напудренном парике, трепетавший перед Herr Рiter’ом, знал бы он, что его именем назовут страшную тюрьму и станут в ней пытать, рвать, жечь! Знал бы – не удивился: «В Московии, фрау Монс, жить – по-московски выть…»

За одну ночь постарела мать. Она вынимала фотографии из корытца и шлепала их на глянцеватель. Зачем она это делала? Хотела закончить работу отца? Тёма смотрел со страхом на ее сухие глаза и дрожащие губы.

– Пойди разнеси ребятам, – сказала она, и он с пачкой еще теплых фотографий побежал по квартирам, не зная, что все это – в последний раз.

– Ну вот, – сказала мама, когда он вернулся. Губы у нее перестали дрожать. – Сейчас мы уходим.

– Куда? – не понял Тёма. Покачав головой, мама показала на стену, за которой жили соседи. Когда-то вся квартира принадлежала родителям отца, над входной дверью долго висела табличка «Докторъ М. М. Бергеръ». Потом семью доктора уплотнили, сам он умер, бабушка уехала к старшей дочери в Ленинград, табличку сняли…

Чтобы соседи ничего не заподозрили, мама не стала собирать вещи, она взяла Тему за руку и вышла с ним из квартиры.

– В ванной всю ночь свет жгли! – крикнула им в спину соседка.

В сумочке, которую мама прижимала к себе, лежали документы и несколько фотографий, в том числе и эта, последняя.

До Ленинградского вокзала шли пешком (это было недалеко), потому что сесть в трамвай мама боялась: вдруг кто-нибудь увидит и догадается, что они поехали на вокзал. В Ленинград поезд пришел утром.

– А вещи? – спросил проводник, увидев, как они выходят из вагона.

– Мы без вещей, погулять, – сказала мама и быстро пошла вперед, стараясь затеряться в толпе.

Тёма бежал следом, оглядываясь. Мамина растерянность пугала больше всего. Никогда раньше она не была такой.

– Ты же не была такой… кваксой. Возьми себя в руки.

Тёма, услышав эти бабушкины слова, подумал, что, должно быть, квакса – это среднее между квашней и кляксой, и ему стало смешно. Вообще у бабушки он почувствовал себя спокойно. Увидев невестку с внуком, бабушка мгновенно все поняла и с каменным неприступным лицом повела их по коридору в комнаты. И потом, когда мама ей все рассказала, она не закричала, не заплакала, как боялся Тёма, а пошла в кухню и поставила на керосинку чайник с водой.

– Кашу будем варить. Ты какую больше любишь – пшенную или овсяную? – спросила она внука.

– Манную, – сказал Тёма.

Здесь, у бабушки и папиной старшей сестры тети Зои, в большой тихой квартире на Васильевском острове («У нас стены с метр толщиной, потому так тихо», – говорила тетя Зоя) Тёма и мама пережили войну, блокаду, смерть тети Зои, возвращение отца в сорок пятом году, «смывшего кровью» несуществующее преступление, и его новый арест в сентябре пятьдесят первого.

Перед новым арестом бабушка, слава богу, умерла, а Тёма успел поступить в институт. Когда отца увели, мама с трясущейся головой (так и остался у нее с того дня нервный тик) сказала:

– Надо уехать, спрятаться… Хотя бы на время…

И они поехали в Москву, к маминой университетской подруге Ирине Николаевне, с дочерью которой, Сонечкой, Тёма когда-то обменивался фантиками и играл в куклы. Сонечка хотела играть только в куклы, и Тёма всегда уступал ей, хотя знал, что игра эта – девчоночья и мальчишки в куклы не играют…

9

Вовка Мастюков и Сталина! Как это пережить? Положим, ничего не было с Вовкой, они даже не целовались. Один раз Соня была у него дома, пили чай вместе с родителями. Элла Семеновна, мать Вовки, рассказывала, как они уезжали в эвакуацию и как Вовка потерялся на станции Кинель, а потом нашелся.

Вовка же приходил в гости к Соне два раза – на день рождения и на Пасху.

– Не говори Вове, что Пасха, это ведь нигде, кроме как у нас, не принято, – предупредила мама.

Как будто Соня сама не понимает! Это принято только у них, потому что у них главная – Марфуша.

– Жениха-то зови, – сказала она Соне, растирая в высокой фарфоровой кружке желтки с сахаром.

– Ну какой он жених, Марфуша, что вы говорите, – возразила мама.

Соня в глубине души ничего не имела против слова «жених», но мама, конечно, права, какой он жених, недосягаемый Вовка Мастюков! Мама права…

Вдвоем с Соней они толклись на кухне, помогая Марфуше. Сталина тоже рвалась помогать, но Марфуша ее отстранила:

– Ты, девонька, иди погуляй…

Невзлюбила Сталину с того самого дня, как она пришла жить к ним. Соню это мучило, Ирину Николаевну удивляло. К бабушке в Калязин она Сталину не отпустила. «Надо учиться, – сказала ей в тот страшный сентябрьский день. – Будешь у нас жить и учиться».

– Да не больно она и рвется к бабушке-то, что ты ее уговариваешь! – ворчала Марфуша, когда девочки уходили в институт. Богомольная, сердобольная Марфуша не жалела сироту! Это было удивительно.

А когда через две недели после Пасхи Вовка Мастюков, Сонин «жених», и Сталина поженились, Марфуша сказала в сердцах:

– Вот! Что я говорила? Знать надо, кого жалеть!

Больше всего обижало то, что Сталина даже не каялась перед подругой. Забрала вещи и ушла. И когда Соня, напряженно улыбаясь, предложила проводить ее до трамвая, вежливо сказала:

– Спасибо, не надо.

Было ясно, что у ворот, за темно-красным забором, ее ждет Вовка Мастюков. И Соня поняла это так же ясно, как Марфуша и мама.

И должно быть, что-то понял Тёма, Артём, он в это время еще жил у них. Соня совсем не замечала его. Он был молчалив, застенчив, целыми днями просиживал в Ленинской библиотеке, гулял по Москве. Его мать, Анна Ивановна, уехала в Ленинград на разведку, как она говорила, и он уже мечтал быстрей уехать туда. В тот день, когда Сталина, забрав вещи, ушла, Артём предложил Соне пойти в театр.

– Пошли, а? У меня есть билеты во МХАТ, собирайся.

С Соней он не был застенчив, говорил покровительственно, как будто был гораздо старше ее.

– Ну что же ты? Вечно тебя приходится ждать…

Соня, переодеваясь, спросила из-за двери:

– А тебе понравился Вовка Мастюков?

Произносить это имя – больно, но еще больнее – не говорить об этом.

– Хозяин жизни! – усмехнувшись, отозвался Артём.

И Соня поняла, что Вовка ему не понравился. Хозяин жизни? Да, именно так.

…Еще все на месте: и красный забор, и деревья, что свешиваются через него. И дедушка все так же клеит конверты, хотя Сталин уже умер. Умер Сталин, про которого дедушка, к ужасу мамы, всегда говорил: «У, батюшка!» – и грозил кулаком черной тарелке репродуктора, висевшей за дверью в столовой.

Еще все на месте, еще жизнь не успела измениться. И негодяи на месте. «Их время никогда не кончится», – пророчески заявляет мама. Соня знает, что она имеет в виду: у мамы неприятности на работе. Низкий абажур в столовой, с которого свисает зеленый витой шнурок, освещает ее руки, перебирающие какие-то бумаги из черной резной шкатулки. Мамино лицо в тени, она не хочет, чтобы дедушка видел, как она страдает.

– Разве я умею бороться с негодяями? – Ее голос дрожит. – Я умею жить в экспедициях и по году не видеть дочь и отца. Я умею читать лекции и писать в научные сборники, но бороться…

Соня лежит тут же на диване, прижимаясь спиной к теплым изразцам белой кафельной печи. Уже осень, ветер и дождь стучат в стекло, а Марфуша вносит самовар (пожалуй, во всей Москве нет другого такого дома, где еще ставят самовар).

– В пятой квартире к Софье Феликсовне муж из лагеря вернулся, поглядеть страшно: покойник и покойник. Натерпелся, видно…

Да, говорят, что из лагерей уже возвращаются люди, что за осуждением Берии последует осуждение… Сталина! Но негодяи (с этим соглашается и дедушка), негодяи по-прежнему сильны, как всегда.

Соня не слушает, о чем говорят за столом, она вдруг начинает смеяться, прямо давится от смеха, зажимая рот рукой.

– Сталина-то, Сталина! – повторяет она сквозь смех удивленно глядящим на нее дедушке и маме. – Что ж она будет делать теперь со своим именем?!

10

…Больше всех Сониному замужеству радовалась мама.

– Очень важно, – говорила она, – выйти замуж за юношу из хорошей семьи.

– Юношу! – хохотала Соня. – Сейчас уже никто так не говорит!

– А как говорят?

– Говорят – парень.

– Этого я даже произнести не могу, – уверяла мама.

Они суетились на кухне, помогая Марфуше. Та делала свое коронное блюдо – ромовую бабу, высокий многослойный пирог, который обливают ромом и выносят к столу в полыханье синего пламени.

– Это я для тебя выхожу замуж, – сказала Соня матери. – Чтобы ты успокоилась.

– Ну что ты! Как не стыдно! – воскликнула Ирина Николаевна.

Она в самом деле беспокойно присматривалась к дочери, в последнее время особенно. Соне двадцать шесть лет, все подруги давно замужем, некоторые успели развестись и выйти снова, а Тёма Бергер давно и преданно ее любит. Чего же ждать! Неужели полудетская любовь к этому Мастюкову, разочарования и горести?.. Вся та история со Сталиной?.. Какое, однако, дикое имя дали в свое время девочке! Но оно не помешало ей стать счастливой. Если верить тому, что рассказывает Марфуша, у Лины (ее теперь так зовут) просто счастливая звезда. Марфуша иногда встречает Линину свекровь, Эллу Семеновну, их дом неподалеку, за Монсовскими палатами, там, где аптека. А Лина с мужем работают за границей, уже были в Париже, в Лондоне. У них сын, тоже Вовка. В семье Мастюковых все мужчины почему-то Владимиры.

– Это я для тебя выхожу замуж, – сказала Соня. – Я ведь Артёма не люблю.

Марфуша рассердилась:

– Хватит пустое-то болтать! Еще как полюбишь!

Как в воду глядела Марфуша. Разрешавшая Теме любить себя, Соня, переехав в Ленинград, вдруг мертво влюбилась в мужа. Никого нет лучше – вот как оказалось! Покой навеки кончился. Соня ревновала ко всем – к Анне Ивановне, Теминой матери, к приятелям, к главному из них – Никите, к этому особенно, и ко всей Никитиной компании – люто. Всю свою прежнюю московскую жизнь забыла мгновенно: Сталина, Вовка Мастюков… Как не было! Такая ерунда мучила! Вовка Мастюков! Кто такой Вовка? Ничего не было.

Она теперь редко ездила в Москву. А когда не стало дедушки и мамы и Марфуша отправилась в Химки, в интернат для престарелых (куда ей помогла устроиться Элла Семеновна, мать Вовки), Соня вообще перестала приезжать – не к кому.

Иногда ее мучила совесть: надо бы взять к себе Марфушу, что же ей доживать век в богадельне! Мама и дедушка ужаснулись бы, узнав. Но взять Марфушу в их коммунальную квартиру? Совершенно немыслимо.

С работы (Соня устроилась в Географическое общество) быстрей, быстрей домой, чтобы к Теминому приходу обед стоял на столе. Анна Ивановна отстранилась от всего, сидела незаметная в своем кресле, дрожала головой, читала. Хозяйка в доме – Соня. Утром до работы успевает обежать магазины и поставить на плиту кастрюлю с мясом. Пока бульон закипает, она протирает сквозь сито клюкву (Тёма любит клюквенный кисель), чистит картошку (Тёма любит картофельное пюре), пропускает мясо через мясорубку (Тёма любит котлеты Сониного приготовления). На самом деле Тёме совершенно безразлично, что есть, когда есть… Придя с работы, он может схватить кусок хлеба с колбасой, а то и без колбасы, и запить его чаем, вот и все. Но Соня терпеть такие порядки не хочет – Марфушина выучка! Так же, как Марфуша когда-то, она считает, что дом – это обед. Чтобы вовремя, чтобы вкусный.

– У меня он ел, что придется, а ты, смотри, избалуешь его, – говорила Анна Ивановна Соне.

– А у меня, – с удовольствием отвечала Соня, – он никогда не будет есть котлеты из магазина!

Потом родилась Анечка, а Темина мама заболела, болела трудно, долго… Это была третья смерть в их семье за такое малое время! Дедушка Николай Алексеевич, Ирина Николаевна и вот – Анна Ивановна…

Соня отправилась в Москву узнать, не возьмется ли Марфуша присматривать за Анечкой. После смерти мамы и дедушки дом в бывшем Девкином переулке развалился. На его месте теперь… Но какая разница, что на его месте! Пустота в сердце, зияющий провал в душе! Срубили деревья, уволокли куда-то забор, разорили жизнь, а казалась такой устойчивой, такой всегдашней. Медные заслонки в кафельных печах, фаянсовые бочонки, на которых черным выведено: сахаръ, тминъ, перецъ. Низкий абажур над белой скатертью, зеленый витой шнурок… Дернешь за него, и в комнате у Марфуши – звяк!

– Дозвякались, ничего не осталось. А я и смотреть не хочу, чего смотреть на пепелище?

Голос у Марфуши все такой же – то ли сердится, то ли обидели.

– Поедем со мной, Марфуша, – уговаривает Соня. – Тебе хорошо будет.

– Чего ж ты раньше? – сердито плачет Марфуша. – Раньше-то? Еще силы были…

Но видно, что она безмерно рада, и силы найдутся, семьдесят пять лет Марфуше, но она готова к новой жизни. Суетливо собирает вещички, их немного, ничего не нажила, потому что не для себя жила – для Сони, дедушки и Ирины Николаевны. Думала, что уж и нет родной души на свете, а вот Соня вспомнила, не забыла, зовет. Как хорошо-то, господи.

И хотя эгоистка Соня приехала за старой няней только тогда, когда она снова понадобилась, все равно ей зачтется Марфушина радость. Уж такова жизнь – чужая радость непременно зачтется…

Артём после окончания аспирантуры работает старшим научным сотрудником в одном ленинградском НИИ. Однажды он не приходит домой ночевать, и Соня впервые за семь лет замужней жизни терзается настоящей ревностью.

«Ужас! Как же жить? – В соседней комнате спит пятилетняя Анечка. – Неужели он может оставить Анечку? Ведь она так любит его!»

Ни о чем больше она думать не может, даже не приходит в голову что-либо другое, кроме ревнивых, испепеляющих мыслей. Вдвоем они столько пережили за эти годы! Стольких потеряли… Неужели это не та неразъединимая связь? Неужели?!

Соне стыдно перед Марфушей, но врать ей она не станет. Ведь можно было бы утром сказать, что Тёма остался у Никиты, что особенного? Задержался у приятеля. Но, во-первых, она не умеет врать, во-вторых, до утра так далеко!

В сотый раз Соня переворачивает подушку, вспоминая: «Подушка уже горяча с обеих сторон…» Это Юра, давнишний школьный приятель, научил ее любить стихи… Может быть, в самом деле Тёма остался у Никиты? Заговорились, он и остался?

Ночь наконец идет на убыль, а утром, ранним утром, никто еще из соседей в квартире не вставал, даже Павел Сергеевич, а ему к семи часам на завод, – утром приходят с обыском.

11

Никита Смородинцев был центровым в студенческой команде. Весь город ходил «на Никиту», тот город, который смыслил в баскетболе, а потом, когда Никита перестал играть, долго еще вспоминал: «Ах, какой был центр!» Но что значит – был? Это не проходит, это сидит в нервах и в мышцах и, главное, в душе. Ты был центром, тебе знаком восторг победы!

Теперь потолстел, много курит и немало пьет, и любимейшая поза – развалясь в углу дивана, но в какой бы угол ни сел – всегда центр. «Все нити – к Никите». Это про него.

– Все нити – к Никите. Так, кажется? – усмехаясь знающей усмешкой, спросил следователь на первом допросе.

Значит, кто-то ему уже все рассказал и даже эту давнюю шутку, впрочем, здесь нет шуток, здесь – улики.

Но вопрос – кто? – мучил долго, пока в лагере один умнейший человек не посоветовал:

– Никогда над этим не ломайте голову! В любой человеческой общности, а это и двое, и двести, есть место предательству. Бессмысленному, осмысленному, невольному – какая разница! Оно есть и должно входить в жизненные расчеты.

– Все нити – к Никите. Так, кажется?

Следователь, похоже, не дурак. Что он постарается узнать? Как росли мы, как цвели и жили? Вряд ли.

Скорей всего, захочет выяснить, кто зачинщик. Такой школьный вопрос: кто зачинщик?

…Обыск в одну ночь сделали у всех, рылись в письмах, в книгах. Соне сказали: «Поднимите ребенка», – и, когда она взяла Анечку на руки, быстро и молча обшарили кроватку. «Можете положить», – кивнули Соне. В кровать, которую обшарили чужие руки?! Она так и сидела, прижимая Анечку к себе, спящую, тяжелую.

– А где же Артём? – ничего не боясь, сердито спросила Марфуша.

– Там, где положено.

– Это где же?

– Своевременно узнаете.

– А как я узнаю? – сдавленно спросила Соня.

– Вас вызовут.

Ночные ревнивые мысли казались далекими-далекими. Когда это было? Терзалась, мучилась… Не знала, что будет утро, и обыск, и Артём – «там, где положено».

Первая жена Никиты так же, как и он, играла в студенческие годы в баскетбол, была высокая, плечистая, с белозубой улыбкой. Кроме как играть в баскетбол и улыбаться, не умела ничего, даже картошки сварить не умела, картошку варил Никита. Потом ему это надоело, и он ушел к другой жене, окно ее комнаты выходило на Неву, на Петропавловскую крепость…

Третья жена со своей маленькой дочкой Аленушкой жила на Большом проспекте Петроградской стороны в огромной коммунальной квартире с двумя входами – парадным и черным. В окнах широкой лестницы кое-где еще сохранились цветные витражи, а в подъезде стоял камин, выломанный только наполовину.

Аленушка, тихая беленькая девочка, совсем не похожая на мать, терлась об ноги, как котенок, когда Никита приходил в их комнату, пахнущую красками, а укладываясь спать, всякий раз спрашивала: «Ты не уйдешь, когда я засну?»

Красками пахло потому, что Ирэна, мать Аленушки, – художница, здесь же в комнате устроила мастерскую. «А где же мне, черт возьми, работать?» – спрашивала она, если кто-нибудь говорил, что ребенку вредно дышать красками.

Комната была нелепо огромной, с четырьмя окнами. Однажды, когда Ирэна работала в своем углу, а Аленушка спала, Никита, развалясь по обыкновению на диване, придумал, как сделать из этой громадины и куска коридора отдельную квартиру. Он так загорелся новой идеей, что вскоре, к бурной радости Аленушки, окончательно перебрался на Петроградскую.

Когда гигантский ремонт подходил к концу, Ирэна (они с Аленушкой жили все это время у какой-то подруги) приехала посмотреть и спросила, удивленно глядя на Никиту своими продолговатыми глазами:

– На черта тебе это понадобилось?

Он уже и сам не знал, «на черта» столько времени угробил! Но квартира вышла на славу – две комнаты, ванная, кухня, а в одной из комнат – камин!

– Камин? – хохоча удивлялась Ирэна. – Ну ты даешь!

В камине, правда, как оказалось, топить было нельзя, но во время обыска один из дознавателей все же пошуровал в нем для порядка концом швабры, принеся ее из кухни.

Что они искали? Динамит? Смешно. Ведь не Народная же воля, Перовская, Желябов (на улице Софьи Перовской жил Миша, один из главных друзей Никиты. Вот этим и исчерпывалась связь с теми давними методами). Террор – не метод. Убеждение – вот метод, тоже, правда, древний, как мир.

Следователь, который достался Никите, не был дураком, и лет ему было почти столько же, но понять Никиту он не мог! «Неужели вам не душно в нашей действительности?» – спросил Никита и получил удовлетворение от произведенного эффекта. Следователь что-то радостно записал, а потом так же радостно и внимательно посмотрел на Никиту и опять что-то записал. «Хочет как можно лучше все исполнить, – подумал Никита. – Потом пойдет домой по Литейному. Дождь, должно быть, кончился, уже не стучит по подоконнику, тротуары мокрые, блестят…»

Допрос в виде доверительной беседы подходил к концу, первый допрос…

12

Это, считал Тёма, лучшие люди из всех, с кем его сводила судьба. Уж Никита-то определенно лучший. Да и остальные. А мог и не узнать их, все такая случайность!

Однажды в институтской библиотеке к нему подошел парень, с которым когда-то познакомились на военных сборах, и попросил прийти вечером посмотреть магнитофон, что-то там заело, перестало крутиться. Магнитофоны еще были редкостью. «Окуджаву послушаешь, – сказал знакомый парень, его звали Петей. – Ты слышал Окуджаву?» Тёма не слышал. Вечером отправился на Мойку. Петя, оказывается, жил рядом с квартирой Пушкина, в доме десять, во дворе. В узкой комнате несколько парней и девушек терпеливо ждали, пока Артём возился с магнитофоном, и все время наперебой читали стихи. «Психи», – подумал Тёма. Потом прислушался. Незнакомый мир. Сам он никогда не читал стихов по собственной воле. Починив магнитофон, хотел уйти, но они не отпустили: «Сейчас начнется самое интересное». И он услышал «Ваньку Морозова», «Троллейбус», «Из окон корочкой несет поджаристой…». Действительно интересно. Зачем-то погасили свет, но никто не целовался. «Психи», – опять подумал Тёма. Одна из девушек внесла в комнату зажженную свечу, а другая – поднос, уставленный чашками. «Кофе или чай?» – спросила девушка с подносом. «Кофе!» – закричали все.

В это время пленка порвалась, бобина крутилась вхолостую. «Давайте уксус. У вас есть уксус?» – спросил Тёма. «А зачем?» – удивилась девушка, которая принесла свечу. «Уксус клеит ленту», – объяснил Тёма. «Да вы просто профессор», – услышал он чей-то важный бас.

Вот так он попал сюда. А мог и не попасть, все такая случайность! И жизнь покатилась бы совсем иначе, хотя главное в ней – Соню – он все равно получил бы от судьбы. Соня – из другого мира, не связанного с этим. То есть когда-то так было, теперь-то все они связаны…

Но рассказывать об этом на допросе было бы дико! Было бы дико рассказывать, как в первый же вечер знакомства Никита обратил его в свою веру. Это было несложно, ведь он, Артём, можно сказать, и не имел никакой веры.

– Неужели вы, сын врага народа, никогда не думали об этих вещах?

Конечно, не думал! Существовало правило, усвоенное всеми: ни над чем особенно не задумываться, их поколение выросло на этом. Но здесь, в Петиной компании (Тёма неожиданно быстро понял), то ли другие правила, то ли их нет вовсе. Здесь, несмотря на стихи и песенки, – серьезная жизнь, серьезные разговоры.

– Система, понимаете? – говорил Никита, когда возвращались с Мойки домой (им оказалось по пути). – Система, а не отдельные личности.

Тёма-то как раз считал, что – отдельные личности: Сталин, Берия… Так писали и в газетах.

– Нет, нет, – втолковывал Никита. – Какая разница! Ежов, Берия, Семичастный…

– Но при Семичастном не сажали, – с жаром перебил Тёма.

– Вы так думаете? – усмехнулся Никита. По Тучковой набережной дошли до моста. – Ну, мне направо, я живу на Большом.

– А я тут, на Первой линии, – сказал Тёма. Ему было жаль, что уже дошли.

Никита остановился и посмотрел вверх. Они стояли у подножия церкви.

– Мне в этом крае все знакомо, как будто я родился здесь, – засмеялся Никита. – Я родился здесь, на Васильевском, вот в эту церковь меня носили крестить.

Тёма тоже посмотрел вверх. Ангел с поднятой рукой, в которой когда-то был крест, четко вырисовывался на бледном небе.

– А я в Москве родился, – сказал Тёма, забыв, что уже говорил это сегодня, рассказывая об отце.

Зачем ему понадобилось в незнакомой компании рассказывать об отце? Он и сам не знал. Зачем-то рассказал им про первый арест и про второй.

…Никогда не говорил об этом ни с кем, даже с Соней, в те редкие разы, когда видел ее в Москве! Существовал невысказанный уговор: сложностей, которые и объяснить-то нельзя, лучше не касаться. Почему, например. Сонин дедушка, Николай Алексеевич, клеит конверты, если существует фотография, на которой он снят рядом с Бонч-Бруевичем и Кржижановским, и те внимательно слушают, что говорит им Николай Алексеевич? Ведь не о конвертах же он говорил! Разумеется, нет, но задумываться над этим не стоит. Через горы сложностей и взрослых страхов они, недавние дети, протягивали друг другу руку в общем желании жить весело, несмотря ни на что, главное – весело, хотя… Вот Юре Смирнову, их общему приятелю, вовсе не всегда весело. Он много чего понимает, Юра. Да и самому Артёму разве так уж весело? Мучает зависть к Вовке Мастюкову, в которого влюблена Соня… Вот кому действительно весело, так это Вовке! Удачливому, красивому Вовке, у которого даже в походке видна удача: так спокойно, в такую шикарную развалочку, как он, ходят только хозяева жизни. А такие, как Артём, со всем своим знанием Эйнштейна, Бетховена, Достоевского, такие бегут торопливо, боясь задеть прохожих, стесняясь своей худобы и длинного роста, хотя… Хотя неизвестно все же, за кем остается победа!..

…Смешно и думать об этом здесь, в одиночной камере Шпалерной тюрьмы, но Артём думал почему-то именно об этом. Ошеломление первой минуты прошло, он уже мог рассуждать, думать, сравнивать. Сравнивать свою судьбу и Вовки, судьбу отца со своей судьбой. Про отца вспомнил сразу, в сущности, всегда помнил о нем, даже в самые веселые, беспечные годы. А уж тут, в этой тюрьме!..

Соня! Мысль о Соне была неотступной. Была жалостью, виной, старой неизжитой ревностью, телесной памятью, и опять виной, и снова жалостью. Соня. Соня. Ждала весь вечер, и вот уже ночь. Не спит, должно быть. Как ужаснется, когда узнает! А как она узнает? Ну, кто-нибудь скажет. Следователь?

Когда она приехала к нему в Ленинград и он познакомил ее с Никитой, могли ли они думать, какой общей судьбой всех свяжет жизнь?

13

Все они связаны, поэтому не пощадят никого. После обыска Марфуша отпаивала Соню валерьянкой.

– Никого не пощадят, – говорила Соня. – Вот посмотришь. А я предупреждала, предупреждала, но разве он меня слушал? Он только Никиту своего слушал!

В неприбранной комнате стоял тяжелый запах лекарств и разорения. Яркое солнце било в стену противоположного дома, солнечная стена слепила, и Соня закрыла глаза. В соседней комнате Марфуша уговаривала Анечку есть кашу.

– Будешь умницей, съешь кашку, мама тебя похвалит, – говорила Марфуша.

– А папа? – звонко спросила Анечка.

– И папа…

«Тёмы нет и сегодня не будет». Эта страшная ясная мысль подняла Соню с подушек. Она встала, подошла к зеркалу, провела щеткой по волосам. «Тёмы нет и сегодня не будет». Невозможность сию минуту сказать ему: «А что я те-бе говорила! Разве я не предупреждала?» физически ощущалась удушьем в горле. Она позвонила на работу и сказала, что не может прийти сегодня, а завтра объяснит почему, но что она объяснит завтра – не знала.

Вечером пришла Ирэна. Не сняв мехового жакета и ярко-лилового шарфа, закрученного чалмой на голове, она присела на стул у двери.

– Ну? Предпринимаешь что-нибудь?

– А что я могу предпринять?

– Как что? Адвоката искать. – Ирэна, порывшись в сумке, вытащила сигареты, но, видимо, вспомнив, что здесь нельзя курить, положила их обратно. – Суд же будет, нужен адвокат…

Соня молчала, уставившись на Ирэну испуганными глазами. Суд?! Этого не пережить! Она представила себе Тёму в здании суда, заслоненного чужими спинами. Не пережить!

– Конечно, адвокат ни черта не сможет, – Ирэна употребила другое, более точное, как она полагала, слово. Она всегда выражалась очень точно. – Вся эта… фигня кончится плохо. Лет восемь, десять…

– Что?! – вскинулась Соня. – Десять лет?!

– Ну не всем, – смягчилась Ирэна. – Артёму, конечно, меньше.

Ее спокойная уверенность и непоколебимая элегантность действовали на Соню плохо. Судорожная тошнота подступила к горлу. Она едва добежала до уборной, рвало желчью, кровью, выворачивало наизнанку. «Аборт, аборт, – стучало в висках. – Не хочу аборт».

14

Их только и делали, что убеждали: «Народ и партия – едины!», «Наша цель – коммунизм!» Разве удивительно, что и они избрали тот же путь? Техническую сторону дела обеспечил Артём, он придумал способ размножить теперь уже их убеждения, сформулированные все в той же краткой, лозунговой манере: «От диктатуры бюрократии – к диктатуре пролетариата!»

Читать Маркса и Ленина, просиживать в библиотеках, спорить, попивая сухое вино, а иногда – водку, изучать статистические справочники, бежать в гастроном, пока не закрылся, и снова спорить, спорить в дыму сигарет… Кто из них думал, что это кончится тюрьмой? Знаменитой тюрьмой на Шпалерной?

– Главная государственная монополия – вовсе не водка, как полагает самогонщик…

– Убеждения?

– Конечно. За нарушение ее уже не штраф, а кое-что похуже…

И все-таки (вот странно!) никто всерьез не думал о тюрьме. Ирэна, правда, сказала однажды:

Силе такой

становясь поперек,

Ты б хоть других —

не себя – поберег…

Но знакомые эти стихи, прозвучавшие вдруг как внове, заволоклись сигаретным дымом, смехом, посудным звоном. Перед недостроенным камином, над круглым столом длинные пальцы Ирэны, сжимавшие сигарету, показались на мгновенье перстом судьбы. На мгновенье! А потом забылось, заслонилось, уплыло. «Ты б хоть…» Как бы не так!

Засиживались допоздна теперь чаще всего у Никиты: отдельная квартира. Остальные в основном жили в коммуналках, но кое-кто уже перебрался на окраины: Гражданка, Ульянка – пятиэтажный рай. Жернова жизни поворачивались медленно, но – поворачивались.

– Только, боюсь, не в ту сторону, в какую тебе хочется, – сказала однажды Соня.

Они говорили о том, о чем в последнее время говорили постоянно: можно ли изменить жизнь, если знаешь, как ее следует изменить?

– Да что вы знаете со своим Никитой? – кипятилась Соня. – Одну диктатуру заменить другой? Мой дедушка когда-то говорил: «Диктатура непременно кончается батюшкой», – так он Сталина называл.

– Сравнила! – возражал Тёма. – Ленин в «Государстве и революции»…

Эта книга с некоторых пор у Никиты и Артёма стала главным чтением. Но Соню классические аргументы не убеждали.

– Вы на такое нарываетесь! Пойми! Всякая власть, в конце концов, себя защищает, а вы замахиваетесь на власть.

– Да нет же! Мы как раз хотим объяснить власти, что она на тупиковом пути.

– Да кто вас будет слушать!

Но и самому себе Артём ни за что не признался бы, что сомневается не меньше Сони. Древние, как мир, методы – неужели они могут сработать?! Ездить в электричках и разбрасывать листовки! «Товарищ! Прочти и передай другому. Бюрократия свернула идеи XX съезда…» Кого это убедит?

– Хорошо, – спорил Никита. – А что ты предлагаешь? Не сидеть же сложа руки!

Сидеть сложа руки, конечно, стыдно. Но ведь Соня… ждет второго ребенка! Может быть, не рожать? Когда еще изменится жизнь! Через сто лет. Никто не доживет.

«Не сидеть же сложа руки!» Эта простейшая, в сущности, мысль подталкивала ДДС к действию. Не смотреть же безучастно, как разваливают все, на что надеялись!

Аббревиатуру ДДС первым предложил Петя. ДДС – дети двадцатого съезда. Как-то называться казалось необходимым.

– Ну уж это – глупость! – сердилась Ирэна. – На черта вам еще как-то называться!

Она вообще не одобряла многого, хотя тоже соглашалась, что сидеть сложа руки – стыдно. Но ДДС? А когда бульдозером разнесли выставку и в пыли, в свалке, она, ругаясь и плача, выискивала свои работы, вечером говорила Никите:

– Действовать надо! Что мы всё болтаем? Пусть все узнают про ДДС, пусть они хоть чего-нибудь испугаются! А то такая покорность!

15

Мать Никиты, Татьяна Юрьевна Смородинцева, в своей первой молодости была замужем за богатым петербургским адвокатом, жила на Миллионной, имела собственный выезд – лошадей, коляску и кучера, и автомобиль. Адвокат очень вовремя умер: в январе семнадцатого года у него случилась водянка, и девятнадцатилетняя вдова после похорон уехала погостить и развеяться к своей старшей сестре в Одессу. Предполагала дней на десять, а застряла на четыре года. Февральская революция, Октябрьская, Гражданская война, смена властей – все пронеслось над головой, и как уцелела голова – непонятно.

Сестра и зять с двумя детьми уплыли из Одессы за границу, а Татьяна Юрьевна неизвестно почему уехать с ними отказалась. Скорей всего потому, что в это время уже была влюблена в будущего отца своего единственного сына Никиты.

Военный врач Павел Александрович Смородинцев, служивший в госпитале Юго-Западного фронта, был, наконец, отпущен к мирной жизни и добрался до Одессы, уверенный, что Татьяна Юрьевна, с которой он так случайно и счастливо познакомился, ждет его и не уехала вслед за сестрой из родной взбаламученной страны, где хоть и страшно, но так интересно жить.

– Ведь интересно, разве нет? Или тебе было страшно?

– Конечно страшно! Страшно, что осталась одна, страшно, что ты не вернешься…

– Ну вот видишь, я вернулся, и все будет отлично! Все будет отлично, разве нет?

Все и было отлично, пока он был с ней, пока его не арестовали в двадцать шестом году, уже в Ленинграде, где он работал в институте экспериментальной медицины. Слава богу, отпустили через пять месяцев, но как он изменился! От его прекрасной жизнерадостной наивности не осталось и следа! Совершенно другой человек позвонил вьюжным декабрьским вечером в квартиру на Среднем проспекте Васильевского острова, где они жили вместе с его матерью и где он умер через два года после рождения Никиты от долго тянувшейся болезни почек, которые ему отбили на допросах в ГПУ.

В последнее время он вместе с Татьяной Юрьевной работал в аптеке Пеля. Институт экспериментальной медицины переезжал в Москву, а у него уже не было сил готовиться к переезду.

После его смерти Татьяна Юрьевна в тридцать шесть лет осталась одна с маленьким сыном и свекровью, твердо решив, что женская жизнь ее кончена, хотя находились мужчины, желавшие ее в этом разубедить. Она была слишком заметна за высокой кассовой стойкой, некоторые специально заходили в аптеку посмотреть на нее.

Никита был похож на мать: те же пепельные волосы, те же радостные синие глаза. Он легко и хорошо учился, а когда стал играть в баскетбол, она приходила на игры, и он не стеснялся ее, как другие ребята своих матерей, а издали кивал ей и улыбался, и она гордилась им.

И его жены не раздражали ее, она жалела их. Какое, в самом деле, несчастье быть разлюбленной таким человеком, как Никита! Но он как-то умудрялся оставаться с покинутыми женщинами в дружеских отношениях, и когда случилось несчастье, они звонили, и приходили, и приносили для Никиты теплые носки, шарфы, сгущенку и икру.

Про ДДС Татьяне Юрьевне рассказала Ирэна в тот день, когда забрали Никиту.

– ДДС?! – Некогда синие, а теперь выцветшие глаза посмотрели на Ирэну с ужасом. – И когда же его отпустят?

Вся выдержка понадобилась Ирэне. Вся выдержка.

– Его, возможно, не скоро отпустят…

– Не скоро? Но я стара, я не могу долго ждать! Как они не понимают! Его отец когда-то просидел пять месяцев. Неужели Никиту продержат столько же?

«Будь оно все проклято!» – Ирэна лихорадочно закурила. Сама убеждала Никиту действовать, а сейчас, сидя на диване рядом со старой женщиной, проклинала и действия, и разговоры, потому что не стоят они, о господи, не стоят одной материнской слезы!

– Расскажите мне, пожалуйста, еще раз, – попросила Татьяна Юрьевна. Она сцепила пальцы так, что костяшки побелели. – Я хочу понять про ДД… как?

– ДДС.

– Вот-вот. Это кто же придумал? Никита?

– Не знаю, – сказала Ирэна. «Пусть следователи разбираются», – усмехнулась она про себя.

– Я хочу его увидеть. Как вы думаете, мне позволят его увидеть?

– Не знаю, – опять сказала Ирэна.

Пока шел обыск, какая-то веселая злость то и дело охватывала его, но когда, закончив, они сказали: «Вы поедете с нами», и показали ордер на арест, Никите стало страшно. Потом часто вспоминал эту минуту страха, когда ледяной волной окатило сердце. Он увидал продолговатые глаза Ирэны, ставшие черными, и – успокоился. «Ничего не будет. Не тридцать же седьмой».

Именно так и подумал: не тридцать седьмой год, пытать не будут, а остальное следовало предвидеть. «Силе такой становясь поперек…» Он улыбнулся Ирэне, уходя.

16

Через год Соню с двумя детьми и Марфушей переселили в другой район, потому что их дом на Первой линии пошел на капитальный ремонт. На Марфушу жилплощади не дали, она так и оставалась прописанной временно. Ну и конечно, ничего не полагалось Тёме – он отбывал свой срок в пермских лагерях.

После семи месяцев сидения в одиночной камере Шпалерной тюрьмы лагерь показался почти свободой: небо, люди, возможность писать и получать письма! Но и на Шпалерной он все же не упал духом, так, немного, в самом начале. У него есть некоторые основания быть довольным собой. В конце концов, еще неизвестно, за кем окажется окончательная победа! За тем, кто принял судьбу такой, как ее дали, или…

Следователь мог сколько угодно рассуждать об их «антиобщественном образе действий», Артёма это не сбивало с толку. ДДС и следователь – просто из разных общественных слоев. «Вы – не советские люди, антисоветчина». Смешно! «Какую пользу вы принесли своей стране?» Ну это что понимать под словом «польза».

Все было предрешено, а следствие и суд – так, для проформы. Вот одиночное сидение – это серьезно, это надо суметь вынести. Но сумел же?

…Поздними вечерами, когда дети и Марфуша засыпали, Соня на кухне писала Тёме письма. Кухня крохотная («В жизни своей в таких кухнях не хозяйничала», – обиженно говорит Марфуша), но зато никого нет и можно плакать.

«Ты спрашиваешь, плачу ли я? Вот сейчас, когда пишу это, плачу, а вообще-то – нет. Негде. При детях – нельзя, на работе – нельзя. А когда ты вернешься, буду целый день плакать – от счастья…»

Она посмотрела в темное окно, и оттуда взглянула на нее Соня, какой ее раньше никто не видел: красивое тонкое лицо над длинной белой шеей. «Да ты прямо красоткой стала, – сказала ей на днях Ирэна, придя вместе с Аленушкой навестить их в новой квартире. – Второй ребенок тебе явно к лицу!»

Второй ребенок лежал в коляске, растягивая в улыбке беззубый рот. Соня и сама знала, что, неизвестно почему, именно теперь, когда ее не может видеть Тёма, пробил час ее красоты.

Давно когда-то, в Москве, Тамара, бывшая жена маминого младшего брата Коли, говорила Соне: «К каждой женщине приходит свой час красоты, вот посмотришь, и неизвестно, отчего приходит…»

Это было в те горькие (смешно вспомнить!) Сонины дни, когда она бесцельно ездила в метро, лишь бы не ходить в институт и не видеть счастливую Сталину. В Охотном ряду столкнулась неожиданно с Тамарой, и та увела ее к себе на Каляевскую, в квартиру, поразившую Соню высокими окнами, затянутыми нейлоновыми (впервые тогда услышала это слово) шторами.

«К каждой женщине приходит свой час красоты и счастья, вот увидишь, – говорила Тамара. – Когда Коля погиб, я умерла. Да, да… Разве я думала, что воскресну?»

Вот и Соня разве думала, что сможет пережить Темин суд, тюрьму, ссылку? Да все, что произошло, – пережить? А жизнь идет и идет, не останавливаясь. Родился Димка, они перебрались на новую квартиру, даже холодильник – при их-то нищете! – купили и вот принимают в гостях Ирэну с Аленушкой, пьют чай с Марфушиными шанежками… Жизнь не остановилась, и Ирэна ослепительна, как всегда, хотя Никите дали (трудно выговорить) восемь лет. Артёму – три, а Никите – восемь.

17

После ужина (так заведено издавна) Татьяна Юрьевна отправляется на прогулку. Когда-то ходила с мужем, потом с Никитой, пока он был маленьким, теперь – одна. Ей нико-гда не надоедает город, его похожие на музыку улицы. Застывшая музыка – так ведь? В истинности этих слов она убеждается всякий раз, когда смотрит с Троицкого моста на Стрелку Васильевского острова. Разумеется, мост называется Кировским, и она об этом помнит, и проспект называется Кировским, а не Каменноостровским… Но прежним улицам так не идут новые названия! Про себя она никогда не произносит их. Хорошо хоть на Васильевском остались линии, и лишь Кадетскую переименовали в Съездовскую.

Татьяна Юрьевна медленно идет вдоль знакомых зданий. Они утешают ее, говорят с ней. «Ну ничего, ничего, он вернется», – шепчет Биржа. «Конечно, вернется», – не сомневается Исаакий. А дом Лавалей с его двумя львами, на которых так любил забираться маленький Никита, уже издали улыбается ей, а когда она подходит ближе, приветливо кланяется. Столько знакомых, что одиночества можно и не почувствовать. Эти розы за Медным всадником! Существовал целый ритуал: «Мама, – спрашивал Никита, – когда мы поедем смотреть розы?» Она его наряжала – он был так хорош! – и сама наряжалась, и брала его за руку, и они садились в трамвай, и доезжали до Благовещенской площади – теперь это площадь Труда, и оттуда шли пешком по набережной до самых роз. И она помнит, как он заливисто хохотал от счастья, что вот они приехали и розы – на месте! Как и в прошлом году! В трамвае же волновался и поминутно спрашивал: «А вдруг сейчас нет роз?»

Никогда он не был к ней враждебен, город. Никогда. Он платит любовью за ее безмерную любовь. И она никогда не сердится на него, особенно на его старые улицы и старые дома. А тот, новый, на Шпалерной, за Литейным мостом… Большой, гранитный, глядит сурово и нахмуренно!..

Татьяна Юрьевна никогда не ходит на Литейный. Бог с ним, в самом деле.

Дождь ли, снег ли, она все равно выходит на прогулку, хоть ненадолго, без этого не может. И все чаще огорчается, замечая, как стареют, ветшают некогда блестящие фасады. А уж подъезды!

В один такой ей пришлось недавно зайти. На Каменноостровском ее обогнали девочки, их было трое, старшей, должно быть, лет пять, а самая маленькая с ужасающе кривыми ножками, похоже, едва только научилась ходить.

– Девочки, вы что, одни? – с изумлением спросила Татьяна Юрьевна.

Накрапывал дождь, зажигались фонари. Дети, ничего не ответив, зашли в какой-то подъезд. Татьяна Юрьевна увидела, как старшая пытается поднять маленькую, та еще не может взобраться на ступеньки.

– Боже мой! – воскликнула Татьяна Юрьевна и, решительно войдя, схватила девочку на руки. – Я донесу ее, куда нести?

– Высе, – ответила средняя.

Пошли выше. Татьяна Юрьевна слегка задыхалась. Широкая лестница, обшарпанная, грязная, высокие двери, некогда покрытые лаком, утыканные кнопками звонков. Девочки нажали одну из них и долго ждали, пока им откроют. Ждала и Татьяна Юрьевна. Наконец послышались шаги, и высунулась женщина, держась за дверь и кося глазами.

– Ну?

Дети вошли.

«Вся жизнь, как этот подъезд, – содрогаясь, думала Татьяна Юрьевна. – Выщербленный, грязный». Идти пешком уже не было сил, и она села в троллейбус, чтобы доехать до Тучкова моста.

За мостом остановилась передохнуть. Вот церковь, в которой крестили Никиту. В войну, в блокаду, здесь испытывали авиационные моторы, их рев разносился по всей округе, а сейчас в церкви темно и тихо. И на душе у нее темно и тихо. Восемь лет! Безжалостный, жестокий, немыслимый срок! Как ей дожить его?!

18

Только в лагере оно исчезло, так мучившее всю жизнь чувство стыда. Уже с утра, как после перепоя, вкус стыда во рту. Как после перепоя, когда не помнишь, что кому сказал, но наверняка обидел, оскорбил. Боже мой, застрелиться!

А в лагере (Никита даже удивлялся) это чувство пропало. Будто расплатился за все вины, за все мерзости, в которых участвовал. Сидел на собрании, когда клеймили космополитов. Студент, мальчишка, первый курс, но сидел же и думал, что так надо!

Потом уже не думал так, уже ясно было, что – черное, что – белое, но и потом столько всего пропустил мимо ушей и сердца!

Громили Пастернака. И хотя смотрел в газеты с отвращением, все же не рыдал, а смеялся, да-да, смеялся, когда какой-то дурак писал (вернее, за него, дурака, писали): «Я Пастернака никогда не читал, но знаю…» Это вызывало смех! Надо было корчиться, будто кожу сдирают, а он смеялся. Да мало ли что еще!

А после лагеря оно вновь вернулось, это чувство. Не таким острым, но все же. Как затихающая боль. И уже совсем недавно, когда сбили южнокорейский самолет… Ночью проснулся, услышав чей-то последний смертный крик, и корчился на диване, и плакал, закрывая лицо простыней, желая не видеть, не видеть, как падают с горящей немыслимой высоты в равнодушный океан дети, не понимая, что с ними сделали!

После южнокорейского самолета ни от чего уже не было больно, что-то ледышкой застыло внутри, и, чтобы разморозить этот лед, Никита пил еще больше, чем прежде, и больше, чем прежде, казалась бессмысленной жизнь.

Восемь лет в лагере были не то что из нее вычеркнуты, были другой жизнью, а к этой, новой, бегущей мимо, трудно приспособиться.

Первым вернулся Артём Бергер, через два года после него – Петя Смолин. Говорили, что мать Пети ездила по всем инстанциям, падала в ноги высоким чиновникам, но ничего не помогло: Петя от звонка до звонка отбыл свою пятерку. А когда вернулся, матери в Ленинграде не было, она уже жила в Штатах, и понадобилось еще три года, чтобы выцарапать туда Петю.

Провожать его съехались все. Из Кингисеппа приехал Никита, из Луги – Олег и даже Рудик Брянцев с Нинкой, хоть эти жили дальше всех, в Горьковской области, где у Нинки собственный дом, доставшийся ей от прабабки-староверки.

– Подведем итоги? – насмешливо спросил Никита, когда после восклицаний и объятий расселись вокруг стола.

– Подобьем бабки, – весело согласился Петя.

Веселого было мало, но все веселились. Немного нервно, но веселились. Вид на жительство из всех присутствующих имел только Артём, любой представитель власти мог придраться к честной компании, но – черт возьми! – они живы и наконец-то встретились!

Вспоминали прошлое, шутили, смеялись, но будущего не касались, будущего не было.

– Давайте выпьем за Петю! Он нашел личный выход…

– Личный выход найти, по-видимому, можно, а вот общий – нет…

– Когда-нибудь найдется и общий, но, боюсь, мы этого не увидим…

– А со мной в лагере сидел один физик, так тот считал, что перемены чрезвычайно близки…

– Оптимист твой физик…

– Почему? Он как раз реалист…

– Вот именно! Он говорил, что мы и такие, как мы, – чернозем перемен…

– Чернозем?..

– Или, если хотите, удобрение для него…

– Словом, лечь в землю, а на ней что-нибудь прорастет…

– Ну, лечь в землю – это каждый готов…

– А я не готов! Я хочу еще что-нибудь увидеть наверху…

– Ха-ха! Посмотрите на него! Он еще мало видел?..

– У нас в пермских лагерях было популярно пушкинское:

Иль мало нас?

Или от Перми до Тавриды,

От финских хладных скал до пламенной Колхиды,

От потрясенного Кремля…

– Вот-вот, от потрясенного Кремля. Каков, однако, Александр Сергеевич!..

Как были рады друг другу, как щемило сердце при взгляде друг на друга – постарели, изверились, никого не потрясли, кроме собственных матерей и жен!

«Иль мало нас?» Все-таки мало, конечно, мало, но даже не в этом дело. От финских скал до Колхиды – глухие, спящие пространства, затерянные поселки, города и городочки – такие, как Кингисепп, бывший Ямбург, чухонская земля! Кому тут дело до идей, за которые сослан сюда историк Смородинцев! Да и не историк он вовсе, а такелажник, и какие, к черту, идеи, когда в магазине ничего, кроме водки да кильки в томате! После смены, стоя с мужиками у пивного ларька, Никита слушал с тоской их разговоры: знают немало, да понимают мало. То есть про свою жизнь знают все, но оценить, понять, почему, допустим, в магазине ничего не продают, кроме водки и кильки?! Предположения самые дикие («Все Куба съела!»), но возражать, объяснять – стыдно. «Что ты тут, лучше других? Все понимаешь?» Стыдно.

Первым вернулся Артём. «Ну вот, – сказала Марфуша. – Теперь хоть умру спокойно. Соня и дети при тебе».

Она умерла ночью на своем раскладном кресле, что стояло вдвинутым в малое пространство между кухней и крохотным коридорчиком, никого не обеспокоив, не разбудив. Несколькими днями раньше, видимо, что-то чувствуя, предчувствуя, сказала Соне:

– Узелок мой в шкафу, где белье Димочкино.

– Какой узелок? – не поняла Соня.

– Ну, увидишь, – коротко сказала Марфуша.

Вот над этим узелком, наткнувшись на него недели через две после похорон, Соня пролила самые горькие в своей жизни слезы. Коричневое платье из материи, которая называлась «диагональ», Марфуша сшила себе еще в Москве, Соня помнит. А темненький платочек в крапинку подарила мама. Марфуша любила, чтобы к Пасхе ей дарили новый платок… В узелке лежали деньги и записка: «Сонечка, платье и платок мне на смерть, а из денег, что останется, купи детям Анечке и Димочке сладкое, и они меня помянут. Я за вас спокойна, потому что Тёма пришел, так и передам маме и дедушке, когда увижу их. Ну, Господь с вами. Живите долго».

Довлеет дневи злоба его, довольно для каждого дня своей заботы…

После смерти Марфуши Соне впервые открылось, что никто не уходит бесследно, мы живем в окружении всех, кто нас любил, знаем, когда радуем их, огорчаем… Ей хотелось все делать так, чтобы Марфуша была довольна, она словно видела на себе ее внимательный взгляд.

И еще одно поняла Соня: в юности терять легче. Как бурный весенний дождь обрушиваются и просыхают слезы. А вот теперь… Вместе с Марфушей она заново потеряла всех: маму, дедушку, Анну Ивановну. Никто больше не заслоняет их с Артёмом, наоборот, это они теперь заслоняют собой детей. «…и я, как есть, / На роковой стою очереди…»

Многие не верили, когда Артём говорил, что годы, проведенные в лагере, считает своей большой удачей.

– Ты шутишь? – спрашивали его.

– Ничуть, – отвечал Артём. – То, что я понял там, здесь, возможно, к концу жизни бы расчухал. А может, и не расчухал бы вовсе.

Таким собранным, деятельным… вдохновенным, – да-да, вдохновенным! – Соня его никогда не видела. Еще живя в Луге, на «сто первом километре», и только наезжая в Ленинград, он задумал гигантскую работу, для которой нужны были люди, лаборатория и, главное, средства. Ничего, разумеется, не было, но он не отступал. И когда наконец разрешили вернуться в Ленинград, он заинтересовал своими идеями одного бывшего однокашника, ставшего за эти годы большим человеком.

– Ну! – удивленно сказал однокашник, выслушав Артёма. – Ты там, оказывается, даром время не терял!

– Никакое время – не даром, но придумал я это, разумеется, здесь, а не там. Хотя в высшем смысле ты прав: в лагере я понял мир вообще, ну а все остальное – лишь его детали.

Однокашник снова посмотрел на Артёма с удивлением.

– Да-да, – продолжал Артём. – Там думаешь о жизни, находясь, так сказать, не внутри нее, а снаружи. Снаружи многое виднее.

– Что же, например?

– Например, соотношение работы и свободы.

Но однокашнику уже расхотелось продолжать разговор. Артём рассмеялся:

– Давай лучше вернемся к формулам. Ну как, согласен ты мне помогать?

19

В Ленинграде, как и следовало ожидать, не прописали, хоть мать стара и больна, ей восемьдесят четыре года и, кроме Никиты, у нее никого нет. Ирэна много раз за эти девять лет после его возвращения пыталась пробить гранит Большого дома (там в самом деле цоколь из гранита). Человек, с которым она теперь живет, имеет какой-то доступ в сферы. Вот через него и пыталась, но, видимо, это еще не те сферы – Никиту не прописали.

Несколько раз Ирэна приезжала к нему в Кингисепп, где он снимал комнатушку у старухи-финки, плохо говорящей по-русски. Это очень облегчало жизнь: не надо вести пустых разговоров.

Приезжая, Ирэна обязательно устраивала скандал, и он в конце концов перестал так уж нетерпеливо ждать ее приездов.

– Ты что, не рад мне? – спрашивала Ирэна, выходя из автобуса.

Она всегда все чувствовала, но сдерживаться не умела, уже через четверть часа начинался крик.

– Не смей опускаться! Посмотри на себя!

– Ну вот, что за зрелище? – лениво отбивался Никита.

Он как раз отпустил бороду, чтобы не бриться и реже смотреть на себя в зеркало.

– Еще столько жизни впереди! – кричала Ирэна. – Что это ты себя похоронил?

Разве это он себя похоронил? Его похоронила власть, аппарат принуждения… «Силе такой становясь поперек…» Естественно, силы неравны, о чем же они думали, «становясь поперек»? Как говорил Тёма Бергер, наша задача – сказать первое слово. Вскоре выяснилось, что первое слово сказали вовсе не они. Это когда грянул суд над Синявским и Даниэлем.

«Наша задача – сказать свое слово, – формулировал Артём. – И чтобы как можно больше людей его услышало».

«Свое» слово – это кропотливое сочинение, которое писал в основном Никита, но добавляли в него все, как пчелы в улей, несли идеи, выписки, подсчеты, – это сочинение так и не прочел почти никто: в одну ночь, ночь обыска, оно, только что размноженное фотоспособом, перестало существовать. То есть нет, оно существовало, но уже как вещественное доказательство их общей вины.

Слава богу, хоть женщин не замели, они проходили свидетельницами по делу: бледная, худенькая Соня с испуганными глазами, вызывающе яркая Ирэна… Все время улыбалась в его сторону, так что судья не выдержала и сказала: «Перестаньте улыбаться!»

Когда он поселился в Кингисеппе, Ирэна предложила:

– Ну хочешь, я приеду и буду здесь жить с тобой?

Это было смешно. Она и так, как инопланетянка, в короткие свои приезды производила переполох в окружающем мире. Что было бы, если бы она жила здесь всегда?

В это время Аленушка, выйдя замуж за своего сокурсника-американца, приехавшего в университет на стажировку, готовилась к отъезду. Ирэна относилась к этому спокойно.

– Скоро все будем ездить туда-сюда, – говорила она, вызывая общий смех.

Смеялись горько, ведь уезжающих провожали, как в могилу, – навсегда. О том, чтобы «туда-сюда» ездить, не было и речи.

Аленушка с мужем приехали к Смородинцеву в Кингисепп прощаться. Вот это действительно было явление инопланетян! Сам-то Никита прекрасно вписался в местный пейзаж. Бородатых, правда, было немного, но зато пьющих… Сколько угодно!

Взнуздать жизнь, как это сделал Артём, не удавалось, для него она уже не могла наладиться, хотя Соня Бергер всякий раз, когда встречались, повторяла, заклиная: «Вот увидишь, все еще наладится».

Соня теперь относилась к нему с любовью и нежностью, не то что когда-то. Когда-то ревновала, негодовала, считала, что во всех бедах виноват один Смородинцев. Теперь, это ясно, она жалеет его, ему досталось больше всех. А может быть, и не больше, но все как-то приспособились…

– Все как-то приспособились, а ты… как укор всем, – говорила Ирэна.

– Всем, кто приспособился?

– Вообще всем. Вот, посмотрите, что сделали с человеком!

– Ну и пусть смотрят…

– А кто посмотрит? Разве не все живут трудно?

– Не все.

– Ну, те вообще нас не видят и… черт с ними!

– Это как раз их очень устраивает.

– Что устраивает?

– Когда мы говорим: «Черт с ними!» Мы им всё позволили, и они этим прекрасно пользуются… Разгоняют выставки, ссылают, сажают, принуждают мужиков пить водку в полутемной, заплеванной пивной… Аппарат принуждения.

– Но в пивной можно пол помыть и лампочку вкрутить поярче.

– В отдельно взятой пивной – конечно, но в целом по стране от этого ничего не изменится.

Иногда Ирэна начинала с другого конца.

– Артём, говорят, так интересно работает…

– Артём – химик, технолог. А я – историк. Как ты представляешь себе мою работу в эпоху всеобщей фальсификации?

– Ты мог бы заниматься с мальчишками, тренировать их в баскетбол…

Тут Никита начинал хохотать и хохотал долго.

– Посмотри на меня! Я похож на тренера в самом великолепном виде спорта? Похож?

Она приезжала все реже и реже. Бывая у матери в Ленинграде, он звонил ей. Иногда отвечала она, иногда – чужой мужской голос. Раньше она не разрешала подходить к телефону посторонним мужчинам, ну что ж, значит, один из них уже не посторонний…

Жажда увидеть сына оказалась сильней разрушающей старости, болезней. Сильней самой смерти. Выцветшие за годы горя глаза еще умели сиять, когда смотрели на Никиту. Постаревший, седой, он все еще был ее мальчиком, нуждавшимся в заботе. Он не позволил ей переехать к нему туда, где отбывал ссылку.

– Ну ты что, мать, к кому же я тогда стану приезжать?

А когда Татьяны Юрьевны не стало, он, оставшись один после нешумных поминок, методично и спокойно разложил на столе все скопленные за многие месяцы таблетки снотворного – получилось штук шестьдесят, собрал книги и вещи, будто уезжал куда-то, написал две записки и проглотил одну за другой все таблетки, запивая их остывшим чаем.

«Передать Артёму Бергеру.

Прости, Тёма, и все простите, что я смертью своей огорчаю вас. Но жизнью своей разве я не огорчал вас?

Было молодостью и глупостью то, во что мы верили, а наша личная катастрофа ни на грамм не изменила окружающее нас. Зачем жить? Я не вам говорю это – только себе. У меня внут-ри сплошной холод, а заливать его водкой – слаб стал. Вот за это и простите.

А помните – все нити к Никите? Но на этот раз – нет! Тысячу раз нет!»

«Передать Ирэне.

Прощай! Я люблю тебя. В жизни мне дважды повезло: была мать и есть ты. Прощай».

Его лицо в гробу, в тесной комнате морга, где все время передвигались люди, входили, выходили, его лицо нельзя было узнать! Страдания и боль исказили его. Свежий холм над материнской могилой разроют и положат прах сына. В смерти, как и в жизни, они будут вместе.

Что будет

Разве все уже сказано про зимнюю белую улицу с мохнатыми от инея проводами и теплый пар, что завивался у дверей метро? Предчувствие новогодней ночи, пунцовые лица, обрывки фраз, смех, смех, а на углу, где аптека, – веселое кружение метели…

Разве все уже сказано про это?

Если, никому не говоря, приехать в город и прийти на этот угол у аптеки? Неужели оно не вернется – ощущение зимнего меркнущего дня, метельный танец, мохнатый иней, предчувствие счастья?

О господи, аптеку-то снесли давным-давно, после покушения на Брежнева. Старинные одноэтажные дома с высоким цоколем заслоняли, видите ли, обзор к Боровицким воротам, а понадобилось, чтобы – обзор, чтобы пространство простреливалось, если еще кому-нибудь вздумается… Никому уже не вздумалось, они по-прежнему умирали своей смертью и уходили на тот свет в почестях на траурных лафетах. Казалось: порядок незыблем навеки. Как поздно все перевернулось! Перевернулось бы раньше – аптека была бы на месте…

1

Нина Петровна Колонина сошла с ума еще до войны, но никто ни в Тимирязевской академии, где она работала, ни в квартире, где жила, не знал этого. На работе ее считали немного странной, а в квартире – хулиганкой, с которой хочешь не хочешь приходится мириться. Она могла погасить газ под соседским чайником, он еще не закипел, или принять душ в ванной, где в чистой подсиненной воде лежало выстиранное белье. История с бельем повторялась чаще других похожих историй: одна из соседок, Нина Ивановна Селиверстова, подрабатывала тем, что обстирывала желающих. Их было немного, но все же хватало, чтобы сводить концы с концами.

– Не понимаю, – растерянно говорила Нина Ивановна Нине Петровне. – Вы же институт кончали… Как же так?

– А вот так! – мстительно отвечала Нина Петровна.

И только после войны выяснилось, что она больна, глубоко и безнадежно больна. После войны в квартиру вернулись прежние жильцы – кто из эвакуации, кто с фронта, а Каролина Александровна Волкова из Потьмы, из мордовского лагеря, куда ее отправили в начале войны по доносу соседки из верхней квартиры. Донос показали Каролине Александровне на допросе. Она вспомнила, что соседка всегда подчеркнуто внимательно здоровалась, когда встречались на лестнице, и от этого внимания становилось не по себе.

«Так вот почему…»

Из мордовского лагеря Каролину Александровну отпустили умирать – бывали иногда такие необъяснимые случаи. А она не умерла, хотя тяжко болела, помогла молодость, ей еще не было тридцати, и, встречаясь с соседкой из верхней квартиры, здоровалась едва заметным кивком, не разжимая губ. Сомкнутые губы и были формой протеста, решиться на большее не позволял страх. В сущности, страх владел всеми, вся квартира была накрыта страхом. Разве не от страха сошла с ума Нина Петровна? Долгие годы ей приходилось скрывать, заполняя бесчисленные анкеты, своего деда и отца – репрессированных расстрелянных священников.

«Бога нет! – громко говорила она, стоя в пустой прихожей. – Что это вы понавесили образа?»

В молчащих комнатах жильцы втягивали головы в плечи: «Начинается». Страх состоял в том, что из болтовни сумасшедшей кто-то при желании мог извлечь материал для доноса: «Ах, они в Бога верят? Иконы вывешивают?» Хотя никаких икон – Боже, упаси! – во всех пяти комнатах.

И все же иногда бывало весело, иногда смеялись. И над страхом тоже. Возбужденно смеялись после милицейских облав, они устраивались регулярно и назывались проверкой документов. Когда милиционер и двое в штатском, обойдя все пять комнат, удалялись, жильцы выходили в прихожую делиться впечатлениями. Смешнее всех выглядели гости, особенно те, у которых при себе не оказалось паспортов. В этих случаях составлялся акт. «Что же теперь будет?» – беспокойно смеясь, спрашивали гости. Манюня, самая маленькая из квартирных детей, играя, говорила непослушным куклам: «Не будешь себя вести, придет милиционер, составит факт…»

Как давно это было! Манюня живет в Париже, ей сорок три года, была актрисой, потом вышла замуж за парижанина, уехала, вернулась и снова уехала, и давно не актриса, просто красивая женщина, и ее третий муж богаче и скучнее двух предыдущих.

Приезжая в Москву, она иногда заходит в старый двор и даже однажды поднялась в квартиру, где, как оказалось, живут лимитчики, понятия не имеющие о той жизни, что шла здесь когда-то.

– Без понятия, – сказала, вытаращившись на Манюню, круглолицая беременная деваха в ответ на вопрос, не известно ли чего о прежних жильцах.

По неистребимой актерской привычке Манюня, сходя вниз по лестнице, повторила, запоминая, девахину интонацию и, вытаращив глаза, вздернула животом: «Без понятия…»

В который-то раз жизнь делает круг и всё меняется.

На ослепительно светлой весенней улице эта мысль заставляет вздрогнуть и зажмуриться. Всё меняется? Да, всё. Умер, не простившись и не простив, друг детства, первая любовь, никогда не называвший ее Манюней, как все вокруг.

«Дорогая Маруся, если приедешь в Москву, найди меня, пожалуйста, сообщаю тебе свои телефоны, мне необходимо повидать тебя и передать…»

Что передать? Этого уже нельзя узнать, а черновик письма, которое он недописал, ей показала Лариса, его жена, его вдова. Они сидели друг против друга за накрытым столом и плакали – его вдова и его первая любовь.

– Он по-настоящему и любил-то только двух женщин, – сказала его вдова. – В юности тебя, а потом меня.

«И потом – меня, – подумала Манюня. – Всегда – меня, хотя и тебя, конечно, тоже». Плакать было легко, отрадно, хотелось плакать и просить прощения, как в детстве, и верить, что простят, что простить можно.

У Ларисы волосы до плеч, совершенно молодые волосы.

– Замуж выходи, – сказала Манюня. – Ты же молодая баба.

– Ни за что, – сказала Лариса. – Во мне все мертвое, мне ничего больше не нужно.

«Значит, он любил ее, – подумала Манюня. – Ее тоже».

– Что ты там делаешь в Париже? – спросила Лариса. – Тоска, наверное.

Манюня засмеялась, вытирая глаза. Так ее еще никто не спрашивал о Париже.

– Тоска? Так она и везде тоска.

– Дома все же легче, – уверенно сказала Лариса.

Мать Манюни Каролина Александровна Волкова не вышла в свое время замуж, потому что много лет любила одного известного поэта, разумеется, женатого, разумеется, увлекающегося, но всегда возвращавшегося после странствий. Это так и называлось: «странствия». Не измены, не предательства – странствия. «Во всех своих странствиях помню тебя». Эту строчку из когда-то написанных ей стихов Каролина Александровна повторяла как молитву. Стихи помогали жить. Не только его стихи, но и свои собственные, тщательно от него скрываемые. Ее стихи были несравненно лучше, но она не желала даже догадываться об этом.

И щелкнула застежка бус,

И снова, как в былые годы,

К твоим ногам бросаю груз

Вдруг опостылевшей свободы… [16]

– Ты что, плакала? – зорко вглядываясь в лицо дочери, спросила Каролина Александровна.

– Да, я была у Ларисы, Мишиной жены.

– Возлюбленные наши не оставляют нас, – произнесла Каролина Александровна, уходя в глубину квартиры.

– А дальше? – крикнула Манюня.

– А дальше:

Они приходят в дом в урочный час

И, мертвые, уставши от разлук,

Не отпускают наших губ и рук…

Двадцать три года назад известный поэт умер. Каролина Александровна каменно стояла в толпе, пока шла панихида. На нее оглядывались, но никто не подошел, хотя большинство мужчин, толпившихся в зале, не раз сиживали у нее за коньяком и расстегаями, которые она замечательно умела готовить и которые он так хвалил. Она помнила его стихи лучше, чем он сам, и иногда он говорил: «Ну, поправь там строчку», и всегда принимал ее поправки и гордился ее точным вкусом. «Талантливая женщина талантлива во всем», – говорил он, а ведь не знал ее стихов, так и умер, не узнав. А когда умер, она перестала писать, вот это, про мертвых, уставших от разлук, едва ли не последнее. Зато когда он жил, уходил, приходил, уезжал, изменял… «Возлюбленные наши не оставляют нас…»

Была ли Манюня дочерью известного поэта или ее отцом был кто-то другой, доподлинно не знал никто из приходивших в дом. Лет до тринадцати не знала этого и сама Манюня, а когда узнала, не удивилась, потому что давно, хоть и смутно, догадывалась о сложных, мучительных отношениях, связывающих ее мать с человеком, чье имя с детства осеняло ее жизнь. С детства она говорила ему «ты», он заваливал ее игрушками и шоколадом, восполняя рассеянное равнодушие матери, гулял с ней по московским улицам. На Арбате рассказывал про Пушкина, на Самотеке про Достоевского, в Гендриковом переулке о Маяковском. Однажды в Хамовниках, увлекшись Толстым, не заметил, как подошла юная женщина и удивленно сказала: «Папа!» Он обернулся и, ничуть не смутившись, все так же крепко держа Манюню за руку, улыбнулся:

– A-а, Люсенька! Ну познакомьтесь: моя старшая дочь Люся, моя младшая дочь Манюня…

И так был естествен и прост, что никто не почувствовал неловкости – ни взрослая красивая Люся, давно простившая отцу безалаберность его семейной жизни, пьяные отсутствия, нарушенные клятвы, ни Манюня, ничего еще о взрослой жизни не ведающая. А жить ему оставалось чуть больше пяти лет.

Каролина Александровна после похорон стала как будто меньше ростом. Неоткуда было взять сил для жизни, обыкновенной ежедневной жизни. Зачем вставать, одеваться, причесываться? Зачем идти в магазин? Зачем смотреть телевизор, если нельзя обсудить с ним увиденное? А читать, торопясь узнать все, что будет ему интересно? «Боже мой, – растерянно думала она. – Оказывается, меня и нет вовсе, я не существую отдельно… Когда это произошло?» Она присаживалась к зеркалу, вглядывалась в себя: «Где я? Это не я». Пугаясь, говорила дочери: «Мне кажется, я с ума схожу». Манюня смотрела с изумлением. Неужели в сорок девять лет не наступает смирение?! Что же тогда называется старостью? Строго говоря, мать не похожа на старуху, но все же – сорок девять!

Самой Манюне еще нескончаемых тридцать лет до такого предела, и она уезжает во Францию к своему первому парижанину!

– Мама, ты потом приедешь ко мне, – говорит она.

– Да-да, – отвечает мать.

Обе не верят, что это будет, что это нужно, но слова необходимы, они заслоняют жизнь, и вот уже как будто не так страшно вглядываться в ее равнодушное лицо. Единственный человек умер, дочь уезжает… Ничего не осталось, только слова и правила, они-то и держат нас на земле.

Теперь Манюне сорок три года, а Каролине Александровне в прошлом году исполнилось семьдесят четыре. Высокая тонкая девочка, одинаково хорошо владеющая французским и русским и еще пропастью всяческих вещей и знаний, выстукивает нескончаемую дробь каблучками по паркету.

– Тапочки надень. Что за манера ходить по квартире в туфлях! – сердится бабушка.

– Я не люблю в тапочках! – отвечает внучка.

Ей нравится звук собственных шагов и то, как развеваются при ходьбе волосы и как на улице смущаются мальчишки, столкнувшись с ней взглядами. Нетерпение гонит ее из дома, нетерпение предъявить себя миру, отразиться в его витринах, лужах, глазах.

– Где мои духи? – строго спрашивает мать.

– Без понятия, – небрежно отвечает дочь, выскакивая за дверь.

Манюня смеется, сегодня она уже во второй раз слышит это идиотское выражение.

– Ничего смешного, – раздражается Каролина Александровна – Ты совсем не занимаешься дочерью. Бог знает что из нее получится.

«А разве ты занималась мною?» – хочет спросить Манюня, но вместо этого говорит:

– Из нее уже получилась красивая добрая девочка.

– Ну конечно! И тащит в дом весь этот невообразимый язык, слушать не могу!

Манюня давно знает, что жизнь единственна. Лет до тридцати все еще казалось, что жизней много – изменчивых, разных. Лет до тридцати… Каково же Дарье в ее шестнадцать! Каждый день примерять на себя новую жизнь, как новые джинсы, – новые слова, понятия, люди. Сколько суеты и хлопот, прежде чем поймешь: жизнь единственна. С первым ли мужем, со вторым и даже с третьим ничего не меняется в единственной жизни, она внутри тебя, а так долго казалось, что вовне.

«Возлюбленные наши не оставляют нас…» – вспомнила Манюня и снова в который раз подивилась материнской цельности. Пронести через всю жизнь любовь к одному человеку! Поразительно. И ведь не идеальному, нет. Бывало, пил и врал, клялся и снова врал. И стихи, если уж говорить начистоту, вовсе не всегда были хороши, редко когда бывали хороши. Но… любовь! И какая! Манюня помнит – какая. В жизни матери ей, дочери, всегда как будто не хватало места, так, на краешке. Именно всегда ощущалось: Манюнино место с краю, не главное, нет. Мать была ровна, никогда не наказывала. Девчонки во дворе говорили: «Ох, мне от мамы влетит!» Манюня завидовала девчонкам, определенности их отношений с семьей, домом. Ей-то никогда не «влетало». Взрослые были слишком заняты собой, своими делами, людьми, которые толклись в доме. И еще стихами. Все время читались стихи. «Но, видит бог, есть музыка над нами! – восклицал отец, поднимая Манюню высоко на сильных руках. – Понимаешь ли, какая волшебная строчка?»

Манюня не понимала. И того, что это – отец, тогда еще не понимала. Потом, позже – да, а тогда – нет. Но что-то переходило, перетекало от него к ней; вырастая, она все больше становилась похожей на него, и если уж надо было скрывать их связь с матерью, то следовало прятать от людских глаз Манюню.

Как это было давно! И как давно все тайны, что волновали и мучили, перестали быть тайнами…

– Мучаюсь от сознания, что он не дожил до этого времени, – сказала недавно мать. Вот уж кто никогда не перестанет мучиться!

– Почему? – невпопад спросила Манюня.

– Как это почему? Он был бы счастлив после той глухоты, немоты. Представь, я никогда ему не рассказывала, как было в лагере, в тюрьме. Боялась рассказывать. Ему!

Помолчав, она добавила:

– А он боялся спрашивать.

Манюня усмехнулась:

– Трусоват был Ваня бедный…

– Что ты несешь? – без раздражения сказала мать. – Подумай, что ты несешь?

Он все еще жил в ней, смотрел из ее глаз, все видел и оценивал. Ему, например, безусловно не нравилась Дарья.

– Ведь не нравилась бы? – спросила как-то Манюня у матери.

– Ну почему же? – возразила мать, любившая справедливость. – Помнишь, как ему понравилось, когда ты вырядилась в мини-юбку? По-моему, ты была первой в Москве, все стонали и ахали, а ему нравилось. Современный человек и эпатаж воспринимает с интересом. Он был современный человек.

– А вот ты, значит, несовременный человек, иначе бы не шипела поминутно на Дарью.

– Дарья! – Каролина Александровна закатила глаза. Когда-то это делало ее похожей на героинь немого кино. – Дарья невозможна!

– Невозможно, – сказала Дарья. – Невозможно любить мертвого. Ведь он умер…

– Он умер, а любовь жива. Как ты не понимаешь! Совсем другая любовь. Была любовь – радость, теперь любовь – страдание…

Во сне бабушка стала похожа на мать и даже еще моложе, совсем молодая – не бабушка, не мать, какая-то молодая женщина говорила бабушкиным голосом: «Любовь – страданье».

Утром Даша забыла про сон, но слова помнила.

– Бабушка, про что ты мне вчера говорила: любовь – страданье?

– О чем ты?

– Ну ты говорила: радость – страданье…

– А-а, – сказала Каролина Александровна. – Разве я тебе говорила? Это у Блока… радость-страданье – одно.

– Да нет, при чем тут Блок? Ты говорила: он умер, а любовь жива… про кого?

Каролина Александровна и Манюня переглянулись, но зазвонил телефон, Даша взяла трубку и ушла в другую комнату, так и осталось невыясненным, о чем она спрашивала. В предотъездной суете – собирались в Париж – не решили главного: где будет жить Даша – с матерью во Франции или с бабушкой в Москве? Даша хотела осенью вернуться и жить в Москве. Манюня не возражала, возражала Каролина Александровна.

– Я не возьму на себя ответственность за Дарью, нет, нет!

Так ни до чего и не договорились, ссорились, Манюня злилась на мать, Каролина Александровна с непреклонным лицом пила капли, Даша все силилась вспомнить, что она такое хотела спросить у бабушки, что-то очень важное хотела спросить…

Через два дня после их отъезда Каролина Александровна умерла.

2

«Жид! Жид!» – кричали мальчишки, прыгая вокруг него. Что на свете горше бессильной обиды, затравленного одиночества в толпе? Хоть и толпа насквозь известная, да и какая толпа? Витька из шестой квартиры да два Игоря из соседнего двора. Вчера еще дружили, лазали вместе на чердак и там затягивались сигаретой, которую он-то и нашел на своей лестнице. Целая сигарета валялась на площадке между третьим и вторым этажом. Он жил на третьем, Витька – на втором, им было по шесть с половиной лет, Игорю-маленькому – семь, а Игорю-большому – восемь.

«Жид! Жид!» – прыгали они вокруг него. А он еще вчера удивился, когда услышал, как со второго этажа в открытые окна несся истошный голос Витькиной матери: «Это кто ж тебя научил курить? Жиденок?» «Кто это – жиденок?» – удивился Лева и пожалел Витьку: вечно ему достается, потому что Витькина мать не работает, сидит дома и все видит.

Левины родители приходят поздно, чаще всего, когда он уже спит. Он сам стелет себе постель, ужинает под присмотром соседки Антонины Елисеевны, про которую Левина мать говорит: «Нам ее Бог послал», и отправляется спать. Иногда сквозь сон слышит, как мама, вернувшись, целует его и шепчет: «Маленький мой, бедненький». Лева мог бы, конечно, проснуться, но так сладко спать под мамин теплый шепот, что он снова крепко засыпает улыбаясь…

Теперь ему иногда кажется, что в детстве он вообще не видел родителей – они всегда отсутствовали, и все его детские впечатления связаны не с ними. «Вот и Димка так», – пугается Лев Дмитриевич, думая о сыне. Он думает о нем постоянно, но видит редко, в последнее время особенно, когда втянулся в этот круговорот. Однажды, в самом начале, на митинге в Лужниках ему, стоящему на трибуне, крикнули: «Жид!» Он обернулся. Показалось, Витька, постаревший Витька в ондатровой ушанке что-то кричит и улыбается зло.

Толпа заслонила «Витьку», да и, конечно, это был не он, но с детства знакомая бессильная обида в который раз шевельнулась в душе. Он снова подумал о сыне, о том, что совсем не видит его.

В прошлом году, когда Димины бабушка и дедушка уезжали с семьей старшей дочери в Америку, Лев Дмитриевич испытал шок: в одну из встреч с бывшей женой услышал:

– Имей в виду, мы с Димой тоже поедем. Вслед за ними.

– Почему «мы с Димой»? У Димы, слава богу, своя голова на плечах.

– Вот именно, – удовлетворенно сказала жена. – У него своя голова на плечах. Ты-то думаешь, что – твоя.

Он как раз так не думал. Мальчик умеет быть самостоятельным, и прекрасно. При чем тут Америка? У всех на языке «Америка! Америка!»

– Не все такие храбрые, как ты, – сказала тогда жена.

После развода она почему-то не вышла замуж, как собиралась, но его это уже не волновало. Все давно отболело, давным-давно, одна привязанность на земле – Димка.

– Как ты относишься к Америке? – спросил он его напрямик. – Хочешь там жить?

– Да ты что! – рассмеялся Димка. – Тебя, наверное, мать пугает?

Димке девятнадцать лет, он учится в университете, будет, как и отец, математиком.

А тогда, после митинга, Лев Дмитриевич подумал: «Рассказать Диме или не стоит, как мне крикнули вчера “Жид”? Конечно, не стоит, хотя…» Несколько лет назад они впервые заговорили об этом. «Папа, почему все не любят евреев?» – спросил сын. Что он мог ответить? Он говорил и говорил, не умолкая, цитировал Ницше – или это был не Ницше? – «человек принадлежит к той нации, на языке которой мыслит»[17]; читал Слуцкого – «ношу в себе, как заразу, проклятую эту расу»; рассказывал о Христе и об Эйнштейне. Выворачивался наизнанку, как актер, как клоун, он дал бы себе отрезать руку – да что там! – возьмите всё и еще жизнь, но не дайте моему мальчику испытать то, что испытываю я, когда мне кричат: «Жид!»

Это был тяжелый разговор. Для него. А Димка слушал с интересом, он так и сказал: «Как интересно, пап! Выходит, евреи – исключительная нация?» Лев Дмитриевич ахнул: объяснил, называется.

– Совсем нет, ты что?! Нацизм какой-то. Разве я об этом тебе толковал?

– Об этом…

– Ни в коем случае! Нет исключительных наций, запомни это, есть только исключительные личности.

– Ну тогда я сделаюсь исключительной личностью, – засмеялся Димка.

Ему было пятнадцать лет, он еще не вырос в сегодняшнего двухметрового, но и сегодняшний вызывает в отце все такое же щемящее беспокойство, и так, видимо, будет всегда.

Москва опустела. Как странно, неужели он жил лишь среди евреев? Конечно, нет. Почему же такое чувство, будто вокруг – пустота? В девятимиллионном городе нет Гришки Файнберга и Давида. Ну еще Лесманов. В девятимиллионном городе! А так сиротски себя чувствуешь… Нет, он никого не осуждает, разумеется, нет. «У тебя – свои резоны, у меня – свои», – сказал Гришка на прощанье. Легкий человек Гришка! Зачем ему-то было уезжать? Жил легко, празднично и на любые сложные вопросы имел простой ответ. Как он смеялся, когда Лева рассказал ему про разговор с Димкой: «Что ты забиваешь парню голову своими еврейскими комплексами? На черта ему это?» – «А как бы ты ответил на вопрос, почему у нас не любят евреев?» – «Что за ерунда! У нас всех не любят, не только евреев, у нас такое озлобленное общество, и было, между прочим, от чего озлобиться. У нас не любят хохлов, армян, чеченцев, татар… Да у нас и русских не любят. Человек вообще не способен кого-то любить, если он живет по-скотски, если его унижают, и отца унижали, и деда. Вот о чем надо говорить с парнем, а не об Эйнштейне. Философ!»

И все-таки он уехал. Так радовался переменам, вместе взахлеб читали «Огонек», «Московские новости», ходили в «Мемориал»… О эти первые месяцы свободы, оглушительные месяцы! Все снова стали молодыми, добрыми, веселыми. Именно так это сейчас вспоминается. Не было уже того тяжелого пьянства, долгих мрачных посиделок с разговорами об одном и том же. Если и пили, то легко, весело – за свободу, за победу на выборах, за то, чтобы не кончилось, чтоб продолжалось, чтобы вышло по-нашему, чтобы не оглохнуть снова, не ослепнуть, не погрузиться в ночь.

Потом стали трезветь. «Рассеялся дурман свободы», – невесело шутил Файнберг. «Быстро же ты скис», – возражал Лев Дмитриевич. Он уже к этому времени всерьез втянулся в «партийное строительство», как с издевкой называл это Гриша. «Нашел над чем издеваться», – с горечью сказал Лев. «Я не издеваюсь, я иронизирую», – усмехнулся Гриша. «А это еще хуже», – ответил Лев.

Встречались редко, Файнберг ушел из Академии наук сначала в какой-то институт, потом перед отъездом совсем все бросил. Там, куда он уезжал, его ждали, и он просто отдыхал перед той работой. Лев Дмитриевич разрывался между старой и новой жизнью, между математикой и политикой, как еще недавно определял это Миша Федоров. Бедный Миша! Он умер на ходу, по дороге из Академии, не дойдя двух шагов до своей машины.

Москва опустела не только потому, что уехали Давид, Гришка, Лесманы, а потому, что умер Миша.

На похороны пришла лавина народа. «Откуда они?» – спросил кто-то позади Левы потрясенным шепотом. «Из Мишиной жизни», – сказал он, не оборачиваясь. Много лет назад, еще учились в университете, он понял, что Миша не похож на остальных. Что-то особенное, сосредоточенное было в нем. Прост, приветлив, но всегда как бы отдельно. В чем тут было дело? Трудно сказать. Молчаливый, застенчивый, он все же никогда не казался замкнутым, был открыт всем. Все и пришли проводить его, все, кому легче было, оттого что он живет в этом городе, на этой улице, на этой земле…

«Жил мало, а сделал много, был скромен, но сверкал, как бриллиант», – чего только не говорили над гробом, и все это было словно не о нем, не о Мише Федорове, с его скрытой страстностью, блистательной парадоксальностью, с его надеждами и несчастьями. Ох, как он был несчастлив! Любил одну женщину, а жил с другой, и ее тоже любил, но не радостно, а с вечной виной, которая разъедает сердце. Никто об этом не знал – ни та, которую любил, ни та, на которой женился… Вот Лев знал, может быть, и еще кто-нибудь, но вряд ли. Почему Миша рассказал именно ему, тоже загадка. Он весь состоял из таких загадок. Внезапно рассказал самое сокровенное. Почему?

В первое время после Мишиной смерти жизнь как будто потеряла смысл. Если вот так, на ходу все обрывается… Вокруг звенела московская весна, сын пришел к нему в Академию, и они вместе вышли на сияющий солнцем шумный проспект.

– А кто лучше – Файнберг или Федоров? – спросил Дима.

Он все еще любил задавать детские вопросы, а может, хотел рассеять отцовскую мрачность? Лев Дмитриевич засмеялся:

– Да его ни с кем из нас и сравнивать нельзя, это как разница между талантом и гениальностью.

– Да?! – изумился Дима. – Что ж ты мне раньше не сказал?

– Да это и так было ясно.

Дима замолчал, обдумывая слова отца. Это и так было ясно? Выходит, он полный кретин, не заметил гениального человека!

…Очень скоро наступило лето, лето 1993 года. Уже в мае стало по-летнему жарко. После работы мать уезжала на дачу, отца не было в городе, уехал на какой-то симпозиум в Гамбург, и Дима наслаждался свободой. И в один из таких счастливых свободных вечеров, слоняясь по Арбату, познакомился с девушкой по имени Даша.

Собственно, это трудно назвать знакомством, просто посмеялись вместе, глядя на то, как два клоуна потешали зевак. Минут через десять опять оказались рядом в очереди за мороженым. «Меня зовут Дима, а вас?» – «Меня – Даша». Снова посмеялись. Дима сказал: «Когда мы встретимся в третий раз, мы уже будем старыми знакомыми». И они в самом деле встретились в третий раз! Уже не на Арбате, а на Смоленской. «На правах старого знакомого я провожу вас», – сказал Дима, не смущаясь. Девочка пожала плечами, улыбнулась: «Ну пожалуйста…»

Она жила на Тверской. «Хорошо, что не в Братееве», – подумал Дима. До сих пор он никогда не знакомился с девушками на улице, а она, должно быть, решила, что он именно из таких.

– Вы всегда знакомитесь на улице?

– Первый раз.

По ее лицу нельзя было понять, верит она ему или нет. А уж он-то ей тем более не поверил, когда она сказала, что живет во Франции. В общем, они вдоволь повеселились, пока дошли до ее дома.

– Здесь живет моя бабушка.

– А вы где?

– Я же вам сказала: я живу во Франции.

Он снова засмеялся, оценив ее шутку.

– Не верите? Ну, как хотите.

Она тоже засмеялась, и так, смеясь, они расстались. Даша скрылась в подъезде, а Дима пошел к Белорусскому вокзалу, на метро. На следующий день, придя в университет, понял, что ему скучно. Просто скучно, и всё. «В кино, что ли, смотаться? Да ну, скука! В библиотеку хоть и надо, но неохота. Куда ж податься?»

Податься было некуда, то, что его томило, находилось в нем, он и не думал про вчерашнюю девушку «из Франции», так ему казалось, но что-то странное происходило с ним после вчерашнего…

Он поехал на Тверскую, удивляясь себе. Что он мог там увидеть, на Тверской? Десятиэтажный огромный дом. Ни номера квартиры, ни телефона он не знает. Дима медленно прошел мимо подъезда и на углу за гастрономом спустился в подземный переход.

«Партийным строительством» это можно было назвать лишь с большой натяжкой. Всех пугало слово «партия», слишком памятен был его зловещий смысл. Создавались блоки, движения. Миша Федоров с самого начала говорил, что нужна партия, строгая структура, не то все потонет в спорах. Были прекрасные люди, в основном интеллектуалы-гуманитарии, почитавшие слова больше действий. Это и оказалось губительным. Возвращаясь после очередных дебатов, Миша и Лева сокрушались, что так мало рядом людей из мира точных знаний. «Нас погубит болтовня, – резко говорил Миша. – Ведь можно не успеть, к осени все передерутся».

Он не дожил до осени, а то имел бы возможность сказать: «Видишь, я был прав». Ах, какой толк в том, что они умели предвидеть! Предотвратить-то не сумели. Стоя ночью под балконом Моссовета, той октябрьской ночью, когда уже лилась кровь и поражение было вот оно, рядом, Лев Дмитриевич с острой горечью думал о Мише, говорил с ним мысленно: «Видишь, ты был прав…»

Еще до осенних событий, летом, немцы созвали в Гамбурге научную конференцию памяти Миши Федорова. «Последнее свободное лето», – острили москвичи. Но еще казалось, что не все потеряно, теплились надежды.

– Какие там надежды! – насмешливо восклицал Гришка Файнберг.

Он тоже прилетел на конференцию из Нью-Йорка. Сидели в ресторанчике на набережной, был час кофе и Kuchen, святой для Гамбурга час. Льву Дмитриевичу всякий раз, когда его усаживали ровно в четыре за кофе с булочками и тортами (по-немецки Kuchen, не отсюда ли наша кухня?), хотелось черного хлеба с селедкой. «Извращенный русский вкус, – смеялся Гришка, которому тоже хотелось селедки. – Они тут этого не понимают».

Зато они – не мы, а они – собрали конференцию в память Миши, издали на немецком и английском его главный труд. Браво, немцы! Истинно математическая страна. Сидя рядом с немецкими учеными, Гриша и Лева продолжали давний московский спор. Немцы, впрочем, тоже были заняты своими разговорами и, только когда в сбивчивой русской речи улавливалось слово «Миша», улыбаясь, приподнимали стаканы с бренди.

– Какие там надежды! Давай уж признаемся, что просрали демократию, – говорил Файнберг. – Знаю, знаю, что ты сейчас думаешь: молчал бы уж с того берега…

– Да почему? – слабо отмахивался Лев.

Спорить в самом деле не хотелось, получалось какое-то теоретизирование. В гамбургском ресторане с Гришкой, прилетевшим из Нью-Йорка, горячая московская суетня выглядела академически холодной. Зачем спорить, если нельзя жить общей жизнью! С того берега? Вот именно.

Вернувшись домой, Лев Дмитриевич первым делом позвонил сыну. Сын был здоров, а сессия позади, чего ж еще?

– Поезжай к матери на дачу.

– Ну уж нет! Там – тоска.

Что-то прозвучало в его голосе, когда он сказал «тоска», или послышалось?

– Я вечером иду к Мишиной жене, ей передали презенты из Гамбурга. Может, сходим вместе?

– Давай, – вяло согласился Дима.

По усвоенной с юности и теперь уже старомодной привычке Лев Дмитриевич никогда особенно не вглядывался в приятельских жен, они были как бы за гранью его мужских интересов – чужие жены, вот и все. А Мишину жену Ларису он и видел-то всего раза три. Теперь она сидела перед ним и, слушая его рассказ про конференцию, в волнении все время снимала кольца и снова их надевала – сначала на левой, потом на правой руке. Ее лицо порозовело, а глаза под круглыми бровями уже не казались такими усталыми, как вначале. Она расспрашивала про Файнберга.

– Все уезжают, – сказала она. – Вы тоже уедете?

– Уезжают не все, – возразил он. – Мы, например, не уезжаем. – Он посмотрел на сына и еще раз твердо сказал: – Нет, мы не уезжаем.

– И правильно. – Она снова сняла кольцо с руки. – Миша никогда бы не уехал. Давайте чай пить, – сказала она без перехода, и Лева понял, что она подумала о том же, о чем и он: Мише никогда не кричали «жид»…

За чаем она рассказывала о Мише. Лев Дмитриевич удивился: как многого он, оказывается, не знал!

– Он жил на Арбате, на Собачьей площадке. Когда ее разрушали, он плакал. Он говорил, что Собачья площадка – не адрес, а образ жизни, и теперь все изменится…

– И все изменилось? – спросил Дима, покраснев.

Лариса улыбнулась.

– Конечно. Юность кончилась, и все стало другим.

Она показала им фотографии. На любительском снимке у некогда знаменитого фонтана с собакой стояли дети, щурясь от солнца, и среди них Миша.

– Не могу понять, что его нет, – сказала Лариса, вглядываясь в снимок.

Ее лицо опять сделалось усталым, и Лев Дмитриевич поднялся, прощаясь.

Значит, Мишино детство прошло на Арбате. «Собачья площадка – не адрес, а образ жизни»… Почему он не любил Ларису? То есть почему не любил ее единственной любовью? Такая славная женщина… Как волновалась, снимала кольца… А обручальное, между прочим, носит не по-вдовьи, на правой руке.

Лев Дмитриевич усмехнулся, вспомнив, как Миша говорил ему: «Тебе надо было быть писателем – ты умеешь видеть детали…»

3

Муж звонил и звал обратно, но уехать из Москвы невозможно. Во-первых, Даша, во-вторых… все остальное. Она уже насытилась заграницей, но даже не это, не это. Что-то не отпускает, не позволяет уехать. Странно, когда мать была жива, она так легко уезжала от нее, а теперь, когда ее нет… Прошлая жизнь и нынешняя переплелись, как сосновые корни. Были такие корни в ее детстве, когда они с матерью жили на даче под Ленинградом. Отец поехал в писательский Дом творчества в Комарове, а их поселил на следующей станции, в Зеленогорске. Он приезжал к ним, и они отправлялись гулять. Ходили пешком далеко в лес, на озера. Какие там были озера! Красавица, Долгое… На высоком берегу Красавицы росли сосны, она любила сидеть на их твердых корнях, свесив ноги над обрывом. Интересно, что отец никогда не говорил «Ленинград» – только «Петербург», «Питер». Как бы он теперь обрадовался, что городу вернули имя!

Вот почему она не может уехать! Почти сбылось то, о чем родители и мечтать боялись, недаром мать говорила: «Как я мучаюсь, что он не дожил до этого времени». А вот Манюня дожила, и теперь – уехать?! Все трудно, и страшно, и непонятно, что будет, но даже Дарья говорит: «Мама, я никуда не уеду. Почему мы должны уезжать?» Она знает, что и последнее замужество вовсе не принесло Манюне счастья. Значит, никакой необходимости в возвращении нет.

– Мама, разве ты так уж хочешь вернуться? Давай останемся, – говорит Даша.

Она хочет учиться в Москве, в театральном институте. Вот удивительно: родилась и выросла в Париже, а совершенно московская девочка. Это гены. Прежде всего от деда, Манюниного отца, и, значит, от Манюни, тоже вполне московской, несмотря на всех французских мужей.

Лето шло на убыль, на подмосковных дачах душными августовскими вечерами сидели перед телевизорами, ожидая неизвестно чего. «В воздухе пахнет кризисом, – нервно говорил Илья Борисович, муж сводной Манюниной сестры Люси. – Куда вы уходите? Сейчас будут “Вести”».

Манюня и Люся уходили гулять. «Надоела эта жизнь от “Вестей” до “Вестей”, – раздраженно говорила Люся. У нее начиналась одышка. – Давай посидим здесь».

Они сели на скамью между двух берез, тонкая полоса заката, разрастаясь, заливала небо.

– Неужели нельзя просто жить? – спросила Люся и сама себе ответила: – Конечно, нельзя. Ну тогда хоть делай что-нибудь, – продолжала она, – а то только впадает в еврейскую панику! Как тебе это нравится?

Манюня молчала, глядя на закат, но Люся и не ждала ответа – ей просто хотелось выговориться.

– Паникер! Ты не знаешь, что это такое – жить с паникером! Сейчас он мне предрекает гражданскую войну. Я уже устала бояться…

Она вытащила сигареты из кармана пушистого свитера с капюшоном.

– Зажигалку, конечно, дома забыла. Пойди, прикури мне сигарету.

Манюня пошла к дорожке, петляющей среди берез. Какой-то парень ехал по дорожке на велосипеде. «У вас есть спички?» – крикнула Манюня. Парень остановился и вынул из кармана зажигалку. Манюня вернулась к Люсе, держа сигарету в руке.

– …и не хочет уезжать, – говорила Люся. – А была возможность уехать в Германию.

– Да? – удивилась Манюня. – Ты мне никогда не говорила, что вы хотите уехать.

– Я, допустим, не хочу. Но если ты так паникуешь, то почему не уезжаешь?

Манюня засмеялась:

– Ты даже не замечаешь, что все время говоришь не со мной, а с Ильей.

– Потому что я уже свихнулась. Мне все надоело.

Они медленно пошли березовым леском к даче. Подходя к калитке, увидели: Даша, размахивая руками, что-то рассказывает Илье Борисовичу, а тот, сидя напротив за садовым столом, хохочет, вытирая глаза платком.

– О чем вы? – спросила Люся, подходя и целуя племянницу. – Ты давно приехала? Поела? Как экзамен?

– Вот она и рассказывает про экзамен. – Илья Борисович встал и пододвинул жене шезлонг.

– Если ты и на экзамене так размахивала руками, то, разумеется, на второй тур не попала, – стоя перед дочерью, холодно сказала Манюня.

– А вот и нет! – торжествующе воскликнула Даша. – Меня приняли без второго тура!

– Не может быть. Неужели?!

– Да, да, – кричала Даша, прыгая вокруг стола. – И хоть ты мне не советовала, я читала бабушкины стихи.

Она вдруг остановилась и, подняв руку над головой, щелкнула пальцами, как кастаньетами. Глаза ее сделались таинственными, не Дашиными.

– И щелкнула застежка бус, – сказала она взволнованным голосом. Рука упала вниз, а глаза посмотрели далеко все с той же таинственностью. – И снова, как в былые годы / К твоим ногам бросаю груз, – она не взмахнула рукой, лишь слегка отвела узкую кисть, а создалось впечатление, будто бросила что-то. – Вдруг опостылевшей свободы!

И с такой вольностью прозвучало последнее слово, что Манюня ахнула. Она ведь не хотела, чтобы Даша читала эти стихи на экзамене, боялась контраста между шестнадцатилетней девочкой и этими строчками, с их женской страстью. А как она прочла их, удивительно! Люся тяжело поднялась с шезлонга, подошла к Даше.

– Умница моя! – В глазах ее стояли слезы. – Если бы наш отец мог тебя видеть…

– А он не знал этих стихов, – сказала Манюня.

– Ну и что? – сказала Люся, поднимаясь на веранду. – Не в этом дело.

И все-таки в этом, в этом. Мать никогда не была спокойна, ее мучили ревность, страх, что он больше не придет, и еще – неукротимая совесть. Когда Манюня родилась, той, другой девочке было восемь лет. Мать всегда помнила, что есть Люся…

Люся вернулась, неся на подносе бутылку шампанского и четыре бокала темного стекла. Они никогда не были похожи, Люся и Манюня. Разные матери, разные жизни.

– Ты моя умница, – сказала Люся, прижавшись щекой к Дашиному лицу.

Илья Борисович колдовал над пробкой.

Ночное небо в августе полно звезд. «Сколько звезд!» – думает Даша, запрокинув голову. В комнаты идти не хочется, там телевизор, разговоры… Хочется стоять посреди сада, запрокинув голову, и чувствовать счастье.

Если бы они спросили, чьи это стихи, она сказала бы: «Их написала моя бабушка, когда была молодой». Но они ни о чем не спросили, а она так тщательно готовилась к этому ответу. Зато когда читала Блока, тот, что сидел с правого края, сказал: «“Роза и крест”. Замечательный выбор». А ведь это тоже из-за бабушки. «Радость – Страданье одно!» Тот последний разговор перед их отъездом в Париж. Как долго она искала, перечитала всего Блока, спрашивать ни у кого не хотелось, хотелось найти самой. И нашла!

«Ставь же свой парус косматый, / Меть свои крепкие латы / Знаком креста на груди!»

Зачем мама и тетя Люся скрывают от нее то, о чем она давно узнала? Семейные тайны! Прямо как в старинных романах! Что особенного в том, что бабушка любила тети-Люсиного отца, а у того были жена и ребенок?

Тетя Люся и мама не похожи ни в чем. Вообще странно, что они так дружат. Именно дружат, а не потому, что сестры. У тети Люси больное сердце, и каждый раз, когда в Париже звонит междугородняя, мама пугается. «Представь, – сказала она как-то Даше. – Я почему-то не страшусь за маму, а вот за Люсю…»

В июле, после похорон Каролины Александровны, когда возвращались из крематория на Тверскую, Люся, сидя рядом с Дашей на заднем сиденье машины, сказала ей: «Какой яркой женщиной, ты и не представляешь, была твоя бабушка в молодости!»

Манюня сидела впереди, закрыв глаза, мельканье машин раздражало. Матери было уже за сорок, когда Люся в первый раз увидела ее. В самом деле, она долго оставалась молодой, но все же это уже не было молодостью. «Какой яркой женщиной, ты и не представляешь…»

Никто не понял ее до конца. Манюня тоже и, уж конечно, отец. Именно те, кого мы любим, никогда нас не понимают. Манюня открыла глаза, уже въехали на Тверскую. У памятника Пушкину колыхались красные флаги, кто-то что-то кричал в мегафон, женщина держала над головой плакат: «Возродим Советский Союз!», лицо у нее было ожесточенное.

– Господи! – сказала Люся. – Не унимаются, бешеные!

Шофер усмехнулся:

– А чего им униматься, когда на их стороне правда?

Люся хотела ввязаться в спор, но передумала, промолчала: если бы они ехали не с похорон… Манюня опять закрыла глаза. «Что же будет с родиной и с нами?» – подумала она словами недавно услышанной по телевизору песни.

«Если бы не с похорон, следовало бы вразумить шофера». Люся осторожно нашарила в сумме тюбик с таблетками и положила одну под язык. Ужас смерти потому неотвратим, что это – ужас жизни. Человек брошен в жизнь, захлебывается, тонет, один-один, а впереди – смерть. Что страшнее этого? Бог дал нам легкомыслие, вот и живем, лишь иногда прозревая: «Какой ужас!»

Должно быть, отец это понимал, оттого и жил так бесшабашно. Какие разные женщины страдали из-за него! Люсина мать дважды уходила из дома, один раз с Люсей, ей было тогда девять лет. Второй раз – без Люси, та жила в «Артеке» после седьмого класса. На вокзале в Москве, когда вернулась из Крыма, ее никто не встретил, она одна тащила свой чемодан…

В отце было что-то, заставлявшее прощать. Непоколебимое обаяние! Как умел смеяться и казаться неуязвимым в труднейшие времена! За год до смерти Сталина его перестали печатать, появились какие-то глухие намеки в критических статьях. Можно было ждать всего, даже ареста. Посадили Маркиша и Квитку, а он так дружил с ними! «Еврейские связи, – с горечью смеялся отец. – Подожди, они мне всё припомнят».

«Всё» – означало Люсину мать, тоже наполовину еврейку и, главное, ее отца, Люсиного деда. Дед был видным партийным деятелем, в двадцать шестом году застрелился, оставив письмо, в котором писал, что не согласен с политикой ЦК.

«Всё» – означало и Манюнину мать, связь с ней, репрессированной, компрометировала отца не меньше, чем сомнительное происхождение жены. Он был готов ко всему, но никакой паники, никакого страха – так же пил, так же смеялся, исчезал и возвращался, уверенный, что его все везде любят, и сам любил всех…

4

В конце сентября Манюня уехала во Францию «ставить точки над i», как она объяснила сестре. Люся не одобряла этих планов: все-таки тыл, да какой – французский!

– Не хочу тыла, хочу любви.

Люся развела руками:

– Ну, мать, где взять столько любви за одну жизнь!

– Одну жизнь? – воскликнула Манюня. – Да я уже седьмую жизнь проживаю. Седьмую, не меньше.

Даша следила за разговором с нескрываемым интересом. Вообще интересно все, что касается матери с ее женской таинственной жизнью. Очень хочется поскорее в женскую таинственную жизнь, и вот так трогать волосы на затылке и распахивать глаза, удивленно смеясь: «Седьмую, не меньше».

– Колись, раскалывайся! – закричала тетя Люся. – Влюбилась, что ли? В кого?

– Да бог с тобой, – отвечала мать, стараясь говорить серьезно. – В кого я тут могла влюбиться?

– А позавчера, когда в гости ходила? – вскочила со стула Даша. – Тятя Люся, она пришла вот такая! Смотри!

Даша прошлась по комнате и села к столу, отрешенно улыбаясь.

– Да ну вас! – сказала Манюня.

Позавчера она была у Ларисы. Накануне та позвонила: «Приходи завтра». «А что завтра?» – спросила Манюня и сразу вспомнила: день рождения Миши. «Приду, – сказала она. – Будет много народу?» «Не знаю», – ответила Лариса. Голос непривычно усталый, а когда-то говорила звонко, даже чересчур, Манюню раздражал этот звон…

Народу собралось сначала немного, но телефон звонил непрерывно. «Приходите», – говорила Лариса, и к концу вечера за столом стало тесно.

«Вот женщина, которую любил Миша», – думал Лев Дмитриевич, взглядывая на Манюню. Она сидела рядом с Ларисой, и его уже не удивляло, что Миша не любил жену той единственной любовью, которая приходит иногда к баловням судьбы. Пусть даже страдал – какая малость в сравнении с тем, что бывает любовь и именно тебе выпадает счастье узнать ее! Миша был счастлив – Лев Дмитриевич теперь не сомневался в этом. А он еще жалел его! Любовь может сделать человека живым среди сотен мертвых. Он и был живым – вот что так влекло к нему. Живой человек, которому нужен весь мир, а не только собственная квартира.

Разговор то становился общим, то распадался, но то и дело возвращался к одному и тому же: что будет? Ельцин, Хасбулатов, Руцкой, Хасбулатов, Руцкой, Ельцин… Эти имена звучали чаще, чем имя Миши, но даже Ларису это, кажется, не задевало: все Мишины надежды, всё, чем он жил в последнее время, зависело от того, что будет.

Они вышли толпой и все вместе пошли к метро. «Вам куда?» – спросил Лев, оказавшись рядом с Манюней. «К Белорусскому», – ответила она. «Я провожу вас», – сказал он, боясь, что кто-нибудь опередит его. Но, похоже, никто никого не собирался провожать. Переходы, пересадки, и вот уже всех поглотил огромный город. Лев, стоя у дверей вагона рядом с Манюней, сказал:

– Я знаю, что Миша называл вас Марусей.

– Да, только он. Это идиотское имя Манюня приклеилось ко мне с детства, я не люблю его.

– Я тоже буду называть вас Марусей. Можно?

Она улыбнулась, как ему показалось, равнодушно.

– Пожалуйста…

Осенью в большой бабушкиной квартире на Тверской Даша осталась одна. Если не считать тети-Люсиных звонков по несколько раз в день и маминых по вечерам, свобода была полнейшая. Но что делать с ней, непонятно. Даша наливала ванну до краев, ставила рядом телефон и вытягивалась в горячей воде.

– Почему ты часами торчишь в ванной? – всегда сердилась мать.

– Я думаю, – кротко отвечала Даша.

На самом же деле ни о чем не думать и только ощущать – вот настоящее блаженство! Ощущать прикосновение горячей душистой пены к тонкой коже…

– Не вздумай выходить на улицу! – раздался в трубке взволнованный голос тети Люси.

– А что случилось?

– Ты что, не видишь, что происходит? Ты в институте была?

– Была, – соврала Даша.

– Я тебе звонила, чтобы ты не ходила, но тебя уже не было.

У нее был просто выключен телефон, но тете Люсе знать об этом необязательно. Даша вылезла из ванны и протянула руку к халату. Сразу же опять зазвонил телефон.

– Слава богу, ты дома! Но может быть, тебе лучше поехать к Люсе? На Тверской опасно. Я прилечу, как только смогу…

Даже мать там, в Париже, знает больше, чем она. Что происходит? Даша помчалась к телевизору, на ходу, путаясь в рукавах, натянула халат. Телефон зазвонил снова.

– Мама хочет, чтобы ты приехала к нам, но я боюсь, что на улицах уже… Посмотри в окно!

– Тетя Люся, успокойся. Ну, ходят люди по тротуарам…

– Ходят или бегут?

Даша услышала, как тетя Люся сказала мужу:

– Мне совсем не смешно. Сейчас все перевернется, вот увидишь!

Даше не страшно. Может быть, она чего-нибудь не понимает? Если все «перевернется», они уедут в Париж. А если уже нельзя уехать?! Мама сказала: «Я прилечу, как только смогу». А если не сможет?! Даша останется здесь, а она там? И они больше никогда не увидятся?!

Даша набрала номер Люси: «Так может случиться?» «Наконец-то до тебя дошло», – мрачно ответила Люся.

Телевизионный экран погас.

– Я боюсь, – неожиданно для себя сказала Даша вслух.

Телефон молчал. Она выглянула на улицу, уже смеркалось, но фонари еще не зажглись. Мама сказала, что на Тверской опасно… Будут стрелять? Окна бабушкиной спальни выходят во двор. Может быть, надо сидеть в спальне? Глупости! В доме напротив ярко светились окна, и она тоже всюду включила свет. На столе у бабушки под высокой лампой – листок с несколькими машинописными строчками. Раньше Даша его не замечала.

«Разве все уже сказано про зимнюю белую улицу с мохнатыми от инея проводами и теплый пар, что завивался у дверей метро? Предчувствие новогодней ночи, пунцовые лица, обрывки фраз, смех, смех, а на углу, где аптека, – веселое кружение метели…

Разве все уже сказано про это?»

Зазвонил телефон и одновременно заговорил телевизор.

– У тебя телевизор включен? – кричала тетя Люся. – Мы собираемся ехать к Моссовету! Гайдар зовет к Моссовету! Ты слышала? Но ты, пожалуйста, сиди дома…

Ну вот еще! Все поедут к Моссовету, а она будет сидеть дома? Никогда! «Разве все уже сказано про это?» Даша забегала по комнатам, одеваясь. Страха не было. Она выглянула в окно: люди шли и шли в сторону центра. «Ходят или бегут?» – вспомнила Даша и засмеялась. Она выключила телевизор, а свет оставила, чтобы не возвращаться в темную квартиру. «Разве все уже сказано про это?» Не дожидаясь лифта, она побежала вниз по лестнице.

У Моссовета бурлила толпа. Нечего и думать отыскать здесь тетю Люсю! Вокруг смеялись, говорили, даже пели. И вдруг как шорох по рядам: Гайдар, Гайдар… Даша приподнялась на носки, но за спинами ничего не видно. Кто-то потянул ее за рукав, она обернулась.

– Я подумал, неужели вы? Вот так встреча!

Она молчала, улыбаясь.

– Летом на Арбате… Не помните?

«Тише!» – зашикали вокруг. Даша шепотом спросила: «Дима?» «Да, да, – его глаза сияли. – Я здесь с отцом, он впереди, пошли вперед!» И они стали протискиваться сквозь толпу.

Лев Дмитриевич, слушая Гайдара, с острой горечью думал о Мише, мысленно говорил с ним: «Видишь, ты был прав, что к осени все передерутся. Но посмотри, Гайдар стал человеком действия, позвал сюда Москву, не побоялся… Наверное, в этот раз все-таки выйдет по-нашему. Тот старый тост: чтобы вышло по-нашему! Но означает ли это…»

И тут он увидел сына, его радостно-возбужденное лицо. Чему он так рад, удивился Лев, ведь еще не понятно, что будет…

Примечания

1

Речь идет о романе Бориса Четверикова («Синяя говядина». Харьков, 1927), повествующем о быте и нравах дореволюционной уфимской гимназии.

2

Стихи К. Симонова.

3

Набоков Платон Иосифович (р. 27.07.1922) – киносценарист, прозаик, журналист, поэт. Дальний родственник писателя В. Набокова. Родился в с. Константиновка (Украина). Учился в Литературном институте имени Горького, работал в «Известиях», «Московском комсомольце». В 1951 г. был арестован за «групповую антисоветскую агитацию», приговорен к десяти годам ИТЛ и отправлен в Озерлаг, в 1955 г. был освобожден и поселился в Москве. С 1966 г. работал старшим редактором в Московской редакции Центрального телевидения. Изданы сборники стихов «России черная метель», «У последнего рубежа», «Память», «Других не будет берегов», «Стихи и поэмы», «В две строфы».

4

Стихи М. Алигер.

5

Лина Тархова. Заложники Кремля. – М.: АСТ-пресс, 1998.

6

Платон сказал (фр.).

7

О время праздника и время превращений,

Май неразгаданный, июня кровь и прах.

Мне не забыть вовек о розах и сирени,

О тех, кого весна несла в своих руках.

(Перев. с фр. Е. Книпович.)

8

«Андрей! Если Вы живы, откликнетесь, мы часто о Вас вспоминаем. Нас осталось мало – Мишель, я и Жан; он живет в Бордо и, представьте себе, недавно женился. Ему только шестьдесят, и мы по-прежнему называем его мальчишкой. Наша жизнь оказалась кому-то нужна, нас разыскивают, о нас пишут. Обещают разыскать и Вас, поэтому я пишу Вам в надежде, что Вы это прочтете и вспомните старые времена. Было трудно, но было и хорошо, не так ли? Я помню, как Вы говорили, что, пожалуй, в первый раз счастливы. Никто этого не поймет, кроме нас…» (фр.)

9

У Андрея все хорошо (англ.).

10

«У меня сохранился адрес Вашей сестры, по которому я отправлял известие о Вас через Лондон. Мясницкая улица. Мне сказали, что в Москве уже нет такой улицы…» (фр.)

11

Я помню, как Вы говорили, что, пожалуй, в первый раз счастливы (фр.).

12

Вы говорите по-немецки?

– Да. Этого достаточно (нем.).

13

Все хорошо? (нем.)

14

Он арестован (нем.).

15

Районная топливная контора.

16

Стихи Р. Я. Беловой.

17

Вероятно, неточность автора. Слова «Кто на каком языке думает, тот к тому народу и принадлежит», согласно П. И. Мельникову, сказаны В. И. Далем. – Примеч. ред.

Content

Магда Алексеева
Как жаль, что так поздно, Париж!

Как жаль, что так поздно…

«Возлюбленные наши не оставляют нас…»

Попытка вспомнить

От автора

«Я из Москвы тридцатых годов…»

Попытка вспомнить

Семьдесят пятая страница

Проза

Московский роман

Этого достаточно

Ложа прессы

Ты – за весенним дымом

Живите долго

Что будет

Примечания