Лора Мэйлин Уолтер

Созвездия тел

Laura Maylene Walter

BODY OF STARS

Copyright © 2021 by Laura Maylene Walter

© Ключарева Д., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Посвящается Худе и Дженнифер

I. Возможность

1

С того самого дня, как я родилась, мой брат Майлс читал меня словно карту, водил пальцами по созвездиям веснушек и родинок на моем теле, стремясь узнать мое будущее и, вероятно, свое. В те ранние годы мое тело принадлежало ему в той же мере, что и мне. Делить с ним тело означало не возражать, когда он задирает мне майку или свитер, чтобы отыскать на коже указания на то, что должно произойти. Я не возмущалась, поскольку верила, что мы были единым целым, что предсказания, размеченные на моем теле, были и частью его. Мы вместе осваивали ремесло, требовавшее постоянной практики. Он подлавливал меня за завтраком или в коридоре на втором этаже и спрашивал, можно ли еще раз кое-что проверить – словно мои отметины могли как-то перемениться, чего, как нам обоим было известно, в природе не случается. По крайней мере, пока что не случалось.

Когда я стала старше и видеть меня без одежды Майлсу больше не полагалось, он принялся изучать мои руки, пристально вглядываясь в созвездие родинок над левым локтем. «Везет тебе, – говорил он. – Ты знаешь, что тебя ждет».

Так и было. Как у всех девочек, на коже у меня был размечен весь мой жизненный план. Во время совместных ночевок мы с подружками раздевались до нижнего белья и читали по телам друг друга, что ждет нас в будущем. Мы долго всматривались в отметины на поясницах – в этом месте родинки рассказывали о любви и романтических увлечениях. «Тебя ждет несколько влюбленностей», – говорила Мари Кассандре, и Кассандра, изучив спину Мари, с удивлением говорила в ответ: «Ты будешь жить с женщиной» – хотя смысла этих слов ни одна из нас в том возрасте еще не понимала. Мы знали лишь то, что перипетии наших жизней были рассыпаны по нашей коже с самого начала, и так же было и с нашими матерями, и с нашими сестрами, тогда как наши братья и отцы жили в неведении.

Майлс годами изучал каждый дюйм моего тела и документировал все мои отметины у себя в тетради. Это была толстая тетрадь с голубой обложкой и нелинованными страницами. Иногда я тайком пробиралась к нему в комнату и листала ее, разглядывая маленькие чернильные точки, так сильно вдавленные ручкой в страницы, что из-за скопления бугорков на их обратных сторонах тетрадь походила на книгу для слепых. Мне было почти шестнадцать, и детским отметинам, описанным братом, вскоре предстояло устареть – до появления у меня взрослых отметин оставалось уже недолго. И я знала, что он сразу же захочет исследовать обновленную карту моего тела.

Лето и ранняя осень того года, предварявшие мой шестнадцатый день рождения, были эпохой неопределенности, риска и новизны. Все девочки вокруг меня вступали в переходный возраст, и спустя совсем немного времени я к ним присоединилась. Бедра стали шире, я подросла и набрала вес. Я понимала, что эти перемены затрагивали не только мое физическое тело. Вскоре все должно было измениться – мои предсказания, мои ожидания, мое будущее. Вся моя жизнь.

Домашний экземпляр книги «Картография будущего: справочник по толкованию девочек и женщин», старинного издания в кожаном переплете, передававшегося в нашей семье от поколения к поколению, лежал на камине в гостиной, но Майлс частенько утаскивал его к себе. Увлечение брата толкованием я считала одной из его странностей, чем-то наравне с его отвращением к шоколаду и тем фактом, что он левша. Толкование считалось женским делом, и то, что Майлс часами просиживал над книгой, изучая комбинации отметин и предсказания, казалось довольно вздорным занятием. Его любовь к толкованию была одержимостью, дикостью, страстью, которую он не контролировал. Наблюдать за тем, как Майлс развивает в себе ремесло, которым вообще-то не должен владеть, – которое не должен любить, начнем с этого, – само по себе было ценным уроком.

Как же много времени мы проводили в те дни вместе! В августе жара загнала нас в подвал – темное пространство с земляным полом и балками, затянутыми паутиной. Мы пробрались мимо уставленных друг на друга коробок в укромный уголок прямо под кухней, откуда сверху до нас долетали бестелесные обрывки материнского голоса. В детстве мы прятались там, чтобы подслушивать родителей, но в тот раз нас привели туда духота и скука. Мы сидели на полу, прислонившись спинами к бетонным стенам, позволяя их прохладе просачиваться сквозь нашу кожу. Годы спустя я буду вспоминать тот день как поворотный момент, после которого наши отношения ухудшились и между нами пролегла бездна. Но в тот момент нам просто хотелось хоть чем-нибудь себя занять.

– Давай сыграем в «Знаешь ли ты», – предложила я. Эта игра была нашим собственным изобретением – мы придумали ее давным-давно, в какой-то из летних дней вроде сегодняшнего, но не играли в нее уже лет сто.

Майлс поискал в кармане монетку.

– Выбирай, – велел он, и монетка закрутилась в тусклом свете подвала. Орел или решка. Я выбрала орла, но, когда он прихлопнул монетку к руке и отнял ладонь, там оказалась решка. По его лицу скользнула хитрая ухмылка. Брату было почти восемнадцать, но он по-прежнему умел принимать по-детски озорной вид, как двенадцатилетний мальчишка, добившийся своего.

– Дамы вперед, – сказал он.

Загадывать первой было невыгодно, но меня это не смутило. Я повернулась и написала отгадку на земле позади себя, где ему ее было не видно.

– Знаешь ли ты, – начала я, – что, возможно, физкультура у старших классов скоро будет проходить совместно, как в младших классах?

Он удивился:

– Сомневаюсь, Селеста.

– Вот послушай. Мама Кассандры состоит в школьном попечительском совете, и вчера у них было собрание. – Ложь в этой игре выходила более убедительной, если подмешать в нее немного правды. Я принялась объяснять ему, что один из попечителей выступил за смешанное обучение, потому что это помогло бы девочкам и мальчикам воспринимать друг друга как ровню. Кроме того, объединив классы, можно было бы сэкономить деньги.

Пока я все это рассказывала, брат смотрел на меня с кривоватой ухмылкой, сигнализировавшей, что я его не убедила.

– Будь это правдой, – сказал он, – ты бы гораздо раньше мне рассказала.

– Приберечь информацию для игры – хорошая стратегия. Ты сам меня этому научил. – Меня захлестнуло уверенностью, пониманием, что я могу врать сколько влезет, если это поможет мне выиграть. – К тому же ничего еще не решено. Это же просто идея, которую кто-то предложил на собрании.

Майлс покатал монетку в ладонях. Я видела, что в голове у него проносятся мысли о возможных последствиях совместной физкультуры – что девочки, которые только что обзавелись взрослыми отметинами и потому пребывающие на пике привлекательности, будут вынуждены близко контактировать с парнями из школы. Но поскольку именно в этом и крылся весь сок моей истории, он же и подвел меня к провалу.

– Ложь, – наконец произнес Майлс. – Родителей возмутила бы идея подпустить их дочерей-превращенок во время физкультуры так близко к парням.

Не успела я сделать еще одну попытку его переубедить, как Майлс прополз мимо меня и посмотрел на отгадку, написанную на земле. «Ложь», – было накарябано там округлыми буквами.

– Так я и думал, – сказал Майлс. – Но попытка была хорошая, Селеста. Ты меня почти уделала.

Я подождала, пока он сотрет мою отгадку и напишет на ее месте свою собственную. Закончив, он, весь заляпанный пылью, уселся передо мной со скрещенными ногами.

– Знаешь ли ты, – сказал он, – что, после того как ты родилась, мама с папой пытались завести еще одного ребенка?

Я старательно сохраняла безразличный вид.

– Я знаю, о чем ты думаешь – что это невозможно, так как мамины отметины показали, что у нее будет только двое детей. – Майлс заговорил тише. – Но вот в чем дело. Они решили, что отметины могут о чем-то умалчивать либо недоговаривать. И что, возможно, имелось в виду, что детей будет минимум двое. Сама знаешь, как бывает. Некоторое время они даже думали, что мама беременна. У нее живот стал заметен, и все такое. – Он изобразил дугу над своим плоским прессом.

Я пристально наблюдала за ним, пытаясь понять, с какой стати он загадывает настолько очевидную ложь – он что, меня испытывает?

– Тебе тогда было года три, – продолжал он, – а мне пять. Я помню это, но смутно. Они были счастливы. Мне все вспоминается, как они радовались, что появится третий малыш. Нас с тобой им было недостаточно.

Лицо у меня дрогнуло, но я сохранила выдержку. Я старалась не подавать виду, что начинаю верить в его историю.

– Но случиться этому было не суждено, – продолжал Майлс. – Довольно долго я думал, что все это мне приснилось. Сама мысль о том, что мама с папой решили, что смогут завести еще одного ребенка, казалась дикой. А потом я стал задаваться вопросом, что стало с беременностью. Случился выкидыш? Или это была одна из тех несуществующих беременностей? Кажется, такое называется ложной беременностью.

– Фантомная беременность, – сказала я. – Это редкость.

– Короче, я не стал уточнять. Думаю, они не признались бы, что вообще поверили во что-то настолько глупое.

– Ты прав, поверить в такое – и правда дикость.

Майлс выдержал мой взгляд.

– В таком и кроется самая настоящая правда, Селеста – в том, что кажется невозможным, в том, что мы храним в тайне. Я не заговаривал об этом раньше, потому что помню, как мама с папой расстроились, когда ничего не вышло. Они хотели того третьего ребенка, даже и, возможно, особенно потому, что обрести его им было не суждено – и смотри, что в итоге случилось.

Я не спешила нарушать повисшую между нами тишину. Это ведь неправда, это не могло быть правдой, и все же я не спешила с ответом. Майлс был мастером в этой игре. Он не стал бы озвучивать настолько нелепую идею, не продумав ее от и до.

– Пора отвечать, – сказал он. – Правда или ложь?

Я прикусила щеку. Меня подмывало сказать «ложь», но я не могла заставить себя произнести это слово. Я представила себе восторг родителей, узнавших, что у них может появиться третий ребенок. Я представила себе их боль, когда они узнали, что этого не случится, когда вынуждены были смириться с тем, что есть только мы с Майлсом.

– Ложь, – наконец сказала я. Это слово отозвалось во мне горечью.

Майлс пристально на меня посмотрел.

– Уверена?

Слабые солнечные лучи падали в подвал сквозь одно из цокольных окон и подсвечивали пыль, плавающую в воздухе. Под определенным углом лицо Майлса выглядело невероятно благостным – мерцающая пыль кружила над его головой как нимб.

Мать позвала нас сверху.

– Майлс? Селеста? – словно из-под воды донесся до нас ее голос. Чтобы привлечь наше внимание, она чем-то постучала по кухонному полу – может, ножкой стула или просто потопала ногой. – Поднимайтесь.

Я встала и стряхнула землю с шорт, радуясь возможности сбежать от этой игры и испытующего взгляда брата. Между нами возник разлом – тончайшая щель, которая, тем не менее, при давлении могла расшириться. Само предположение Майлса о том, что родители решили противоречить судьбе, казалось мне кощунственным. Выдумать что-нибудь эдакое ради игры – одно дело, но выстроить историю в таких шокирующих подробностях было жестоко. Уже было не столь важно, ложь это или правда, корень моего смятения был в том, что я не могла отличить одно от другого.

Возможно, я не так уж хорошо знала Майлса. Поэтому я не вынесла бы его присутствия в тот момент, когда увижу, что же он написал на земле. Я решила вернуться в подвал позже, одна – когда смогу без свидетелей узнать, правда это была или ложь.

На кухонном столе перед мамой была раскрыта книга в мягкой обложке – она читала ее, нарезая виноград в миску с фруктовым салатом. Когда мы появились на пороге, она подняла на нас взгляд.

– Вот вы грязнули. – Она отложила нож. – Идите умойтесь. Но сначала принесите мне «Картографию будущего». На камине ее нет.

– Она у меня, – сказал Майлс. – Сейчас принесу.

Он выскользнул из кухни, а я осталась разглядывать мать, склонившуюся над романом – глаза ее перебегали от одной страницы к другой. На ней была бирюзовая блузка без рукавов, слегка запачкавшаяся во время готовки, а волосы удерживал «крабик», которому не хватало двух зубцов. Мне было не по себе от ее небрежного вида, словно я была свидетельницей того, как она растворяется в энтропии. До замужества и рождения детей у нее была успешная карьера в сфере образования, и все это было предсказано ее отметинами – она приняла свое будущее, не имея возможности его избежать.

– Зачем тебе «Картография будущего»? – спросила я.

Мать перелистнула страницу.

– У персонажа в этом романе есть отметина, указывающая на долголетие. У меня есть похожая – хочу найти обе версии и сравнить их.

Речь шла об отметине на мамином левом бедре. Помню, как ребенком разглядывала ее, когда мы вместе оказались в примерочной: одна линия из четырех родинок, в которую вклинивались еще две. Иметь такое предречение было приятно.

– Майлс проводит с «Картографией будущего» больше времени, чем мы, – сказала я, – но он уже слишком взрослый, чтобы увлекаться толкованием. Наверное, пора ему определиться, чем он будет заниматься по-настоящему.

– Мальчикам сложнее. – Мама перевернула страницу в книге. – Представь, каково это, когда на твоем теле не написано будущее. Я бы чувствовала себя беззащитной, а ты?

Легко было забыть, в каком неведении, будучи юношей, блуждал мой брат, как ему приходилось довольствоваться лишь теми фактами о своем будущем, которые он мог узнать от меня. Предсказания на мамином теле были абстрактными, туманными – то есть слишком общими для того, чтобы Майлс мог узнать из них что-то конкретное о собственной жизни. Он был одинокой точкой среди отметин, располагавшихся у мамы на животе: классическое треугольное скопление означало семью, а отдельное скопление указывало на отца и двоих детей – мальчика и девочку.

Мои детские отметины давали больше подробностей о жизни брата. Ромбовидное созвездие из пяти родинок у меня на лопатке предрекало, что в восемь лет я серьезно заболею гриппом. Это же скопление указывало, что заболеет и Майлс – несмотря на все усилия родителей изолировать меня от него. А скопление отметин на моем правом бедре намекало на то, что однажды мы с Майлсом будем работать вместе.

Я не могла понять, каким образом наши будущие карьеры могли сойтись в одной точке, если меня интересовало изучение психологии, а Майлса – нет, но его это, похоже, не смущало. А еще он решил не придавать значения обособленной отметине в скоплении, указывавшем на мою карьеру, – она заметно противоречила другим и указывала на то, что я все-таки буду работать одна. С появлением взрослых отметин нам предстояло узнать больше, но до тех пор брат лелеял надежду, что эта отметина как-то соотносилась с тем, чего ему хотелось больше всего – в будущем стать профессиональным толкователем. Его мечта была неосуществимой, если не невозможной, но он все равно к ней стремился.

Еще одна невозможность, от мысли о которой я не могла отделаться: что если то, о чем он рассказал мне в подвале, было правдой? Я смотрела на мать и пыталась представить вздувшийся живот у нее под рубашкой. Возможно, мы с Майлсом жили в тени ребенка, которого не было.

– Тебе когда-нибудь хотелось того, что не предрекали твои отметины? – спросила я. – В смысле того, что тебе не было суждено иметь?

Она заложила страницу закладкой и с удивлением взглянула на меня.

– Конечно, Селеста. Я же обычный человек.

Я всматривалась в нее, выискивая какой-нибудь знак того, что предметом ее желания был еще один ребенок. Но ничего такого не заметила.

Майлс вернулся на кухню и положил «Картографию будущего» на стол. Эта книга, облаченная в тяжелый переплет из темной кожи с золотой филигранью, оттягивала руки весом своей истины и возраста. Мать похлопала ее по обложке, словно радуясь встрече со старой приятельницей.

– Спасибо, – сказала она. – А теперь идите оба умойтесь. Хватит с вас пачкотни на сегодня.

В тот день к игре мы с Майлсом не вернулись. Вместо этого мы маялись во влажном летнем мареве: слушали радио, ели фруктовый лед, который таял и стекал по нашим рукам, просто валялись, растянувшись на полу в гостиной перед вентилятором. В конце концов Майлс ушел к себе в комнату. Я сидела у окна в гостиной и наблюдала, как небо темнеет до глубокой кобальтовой синевы. Тьма накрывала соседние дома, отчего те выглядели тусклыми и заброшенными, словно за считаные мгновения успели состариться на полвека.

Все это время я думала о нашей незаконченной игре, об отгадке, которая таилась в подвале. Правда или ложь. Я представила, что ответ брата – это живое существо, которое ждет меня в сумерках, призывает меня к себе. Молит познать истину.

Спуск в подвал тем вечером стал моим первым шагом к чему-то новому – теперь я это понимаю, – но тогда я просто медленно погружалась в темноту, ни в чем не уверенная и совершенно одна.

Я спустилась по лестнице и замерла, чтобы глаза привыкли к мраку. Стоя на месте, я думала о Майлсе и о том, каким нечитаемым он стал во время игры. Впервые я поняла, что он был способен хранить настоящую тайну, нечто куда более серьезное, чем любые наши выдумки в этой игре, и меня тревожило, что это могло означать. Там, в прохладном воздухе подземелья, безымянная тревога пробудила к жизни что-то внутри меня – настороженность по отношению к брату и тому, что еще он однажды мог от меня утаить.

Подвал освещала одинокая гудящая лампочка, ее слабое мерцание едва доставало до угла, где днем мы сидели в пыли. Я стала красться туда, навострив все органы чувств. Наконец, я добралась до слова, выведенного на земле под занавесью паутины. Майлс написал свой ответ печатными буквами – послание, которое стало провозвестником грядущего обмана – как с его стороны, так и с моей.

Надпись гласила: «ЛОЖЬ».

Тогда я впервые увидела проблеск правды.

2

По иронии судьбы я появилась на свет спустя ровно два года после Майлса, поэтому день рождения у нас был один на двоих. Иногда я воображала, что мы двойня и нас не разделяют пространство и время. Мы были достаточно похожи, чтобы сойти за двойняшек: волосы одинакового каштанового оттенка, темные глаза с искрой – скорее карие, чем зеленые, даже брови и уши были одной формы, словно я была его оттиском, сделанным на два года позже. Я всегда старалась нагнать те два года, пыталась сравняться с братом, словно могла перехитрить само время.

В тот год лето внезапно перегорело и превратилось в осень, а жара моментально перешла в мороз. Первый холодный день в сентябре шокировал, студеный воздух казался нездешним. Все это мне запомнилось, потому что в тот день Майлс попросил меня сходить с ним на занятие по толкованию. Его учительница Джулия хотела осмотреть меня, перед тем как мои отметины сменятся взрослыми. Джулию я видела лишь однажды, но много о ней слышала: она была опытной толковательницей, но подход ее считался нетрадиционным, и меня терзало любопытство, что же она скажет мне – практически незнакомому человеку.

Было уже далеко за полдень, солнце заливало все золотистым светом, в деревьях щебетали птицы. Майлс с «Картографией будущего» под мышкой шагал по нашему району чуть впереди меня. Я пыталась идти с ним вровень, но все равно отставала на шаг-другой. Ноги у меня были длинные, но у него длиннее. Мы были и похожи, и нет.

Он переживал, что опоздает – это было понятно и без слов. Будучи первым и единственным учеником мужского пола в классе у Джулии, он должен был трудиться вдвое усерднее, чтобы его воспринимали всерьез.

– Успеем, – приободрила я его, когда мы свернули с нашей улицы и нам осталось чуть больше мили. Мы жили в старом районе, который граничил с центром города. Здесь преобладали пешеходные дорожки и живые изгороди, но застройка была плотной, и некоторые дома заметно одряхлели. С дома по соседству с нашим краска отслаивалась, как кора с древней березы, у другого окна на верхних этажах были заколочены фанерой. Зато всего в паре кварталов отсюда в окружении пышных зеленых лужаек стояли дома с колоннами и башенками, а возле одного из них статуи двух львов, распахнув пасти в нескончаемом рыке, стерегли вход на аллею к дому.

Мы вошли в центр города, где улицы сужались, а сквозь трещины в асфальте пробивались крошечные растения. Молодая поросль, проложившая себе путь через обломки, причудливые осыпающиеся здания – то были первые знаки, что мы приближались к району толкователей. Вход в него украшала кованая арка с надписью «Будущее – это судьба». Пройдя под ней, мы очутились в лабиринте брусчатых улиц, на которых изогнутыми рядами теснились малоэтажные домики. Верхние этажи были жилыми, а на первых располагались кабинеты толкователей – окна в них были без штор, чтобы прохожие могли заглядывать внутрь.

Район толкователей был практически поровну поделен между серьезными заведениями и теми местами, где занимались фарсом. Здесь предлагали и настоящие, и развлекательные толкования, и профессионалам вроде Джулии приходилось сосуществовать с псевдотолкователями, которые вешали у себя над входом неоновые вывески и раздавали купоны на улице. Гадания по хрустальному шару, по руке, по чаинкам, по картам Таро и толкование снов – все это было лишь показухой. Только отметины говорили правду.

Пока мы с Майлсом шли по главной улице, краем глаза я поглядывала на витрины. Светящиеся гирлянды, кружево, кристаллы, бряцанье дешевых занавесок из бусин – всем этим завлекали к себе псевдотолкователи. Ни с того ни с сего я начала рассказывать Майлсу о девчонках из школы, которые часто захаживали в такие места ради смеха. Их приводили в восторг безумные предсказания лжетолкователей о невероятных любовных романах, свалившемся с неба богатстве, приключениях…

– Некоторые из наших собираются зайти сюда на толкование, когда их отметины сменятся на взрослые, – сказала я.

Майлс покачал головой:

– Не трать на это деньги. Кроме того, превращенкам опасно посещать район толкователей.

– Разве что ночью.

– Возможно. Но это все равно слишком рискованно.

Он имел в виду, что девушки, только вступившие в фазу превращения, – особенно это касалось дерзких, безрассудных или травмированных девушек из проблемных семей, – нередко пропадали в темное время суток в районе толкователей. Эти улицы – единственный городской округ, выделенный для профессиональных толкователей, – привлекали изрядное количество посетительниц и потому были первоочередной целью для насильников. Это не было для меня новостью – все об этом знали, – но, как и большинство, я предпочитала избегать подобных мыслей. Тогда я относилась к похищениям так же, как к собственной смертности: то была неоспоримая правда жизни, однако непознаваемая, слишком серьезная и жуткая, чтобы думать о ней дольше пары секунд.

Поэтому я и не думала. Я была пятнадцатилетней девчонкой, которая решила составить компанию брату. Нас ждала Джулия, нас ждало будущее. Нам только и оставалось, что шагать вперед.

На доме Джулии не было вывески – никаких указаний на то, что это не просто жилой дом. Ни неоновых огней, ни дешевых занавесок и уж точно никаких хрустальных шаров. Мы с Майлсом вошли в приемную: комнату украшали напольные часы, старинный диван и обои с блестящим узором. Я сочла, что здесь к будущему относятся серьезно.

Сквозь стеклянные двери, отделявшие класс от приемной, мы увидели Джулию: она что-то рассказывала полудюжине девушек-подростков, которые сидели перед ней на полу. В отличие от толкователей-позеров со всеми их шалями и перламутровыми тенями, Джулия была одета в простые джинсы и строгую приталенную рубашку, а тяжелые каштановые волосы струились по ее плечам. Она выглядела практично и в то же время прогрессивно – такой она и должна была быть, раз преподавала толкование юноше.

Майлс замер возле стеклянных дверей.

– Знаешь, ты ведь можешь пойти со мной. Джулия будет рада тебе.

Я покачала головой.

– Я лучше здесь подожду.

Он юркнул в класс, а я осталась в приемной одна. Я бродила вдоль книжных полок и разглядывала корешки, пока не нашла то, что искала: книгу в толстом переплете, полную замысловатых геометрических узоров. Я обнаружила ее в тот единственный раз, когда побывала у Джулии – в день открытых дверей для учеников и их родных, который она устроила несколько месяцев назад. По такому случаю мы с родителями даже принарядились. Мы нервничали, поскольку переживали, что Джулия сочтет нас простаками, но она оказалась радушной и доброй. Именно Джулия подвела меня к своей книжной коллекции и предложила поискать в ней что-то для себя. Когда она заметила, что я не могу оторваться от книги с узорами, вид у нее был довольный.

Я вытянула книгу с полки и раскрыла ее. Страницы были заполнены головокружительным количеством геометрических форм и орнаментов, украшавших ковры, картины, скульптуры, мозаики – самые красивые предметы в мире. И что самое главное, они не имели никакого отношения к моей коже или предсказаниям будущего. То был мой редкий шанс затеряться в комбинациях, за которыми не крылся какой-то особенный смысл.

Довольно долго я задумчиво перелистывала страницы. Когда длинная стрелка напольных часов почти проделала круг, я поставила книгу на место и посмотрела, что происходит за стеклянными дверьми. За исключением брата в классе были одни девушки. Чуть старше меня, одетые в том непринужденном стиле, которому мне так хотелось подражать: в сандалиях с блестящими ремешками, с шарфами вместо ремней и в тонких блузках с глубокими вырезами, которые спадали с плеч и открывали разноцветные лямки бюстгальтеров.

Девушки сидели близко друг к другу, а их «Картографии будущего» были отложены в сторону, чтобы они могли сосредоточиться на живых картах собственных тел. Их темная, оливковая или бледная, как у меня, кожа была покрыта отметинами будущего. Каждая из них протягивала руку соседке для толкования. Мой брат не мог предоставить собственное тело, но, когда он склонился, чтобы осмотреть кожу светловолосой девушки по имени Дейрдре, все уставились на него. Он уверенно вел пальцем по ее коже, хмурясь от напряжения. Он был осторожен, тактичен и серьезен. Если бы не его пол, он вполне мог бы сойти за профессионального толкователя.

Вскоре раздался бой часов – его глубокие ноты ознаменовали конец занятия. Когда девушки распахнули двери класса и высыпали в приемную, я отступила в сторону. Джулия вышла с раскрытой «Картографией будущего» в руках, на ходу объясняя диаграмму одной из учениц. Когда она заметила меня, выражение ее лица изменилось. То была легкая, мимолетная перемена, но я ее уловила.

– Селеста, – произнесла она, – я рада, что ты пришла. – С улыбкой на лице она приблизилась ко мне и дотронулась до моей левой руки. – Можно?

Я кивнула, и она взяла мою руку и легко провела кончиками пальцев по моей коже. Я закрыла глаза. Для толкования требовалось не только зрение. Осязание дополняло и усиливало картину. Иногда без осязания было не обойтись.

– Хм, – тихо произнесла Джулия. Она сосредоточилась на скоплении родинок возле моего левого локтя, комбинации, которой не соответствовал ни один образец из «Картографии будущего». Разные толковательницы толковали ее по-разному. Одна говорила, что вскоре после шестнадцатого дня рождения меня постигнет незначительная болезнь. Другая считала, что это будет автомобильная авария, но не очень опасная. Общий вывод гласил, что волноваться мне не стоило, что детские отметины – всего лишь мелкие туманности во вселенной, состоявшей из массы куда более конкретных предсказаний.

– Майлс считает, что скоро меня ждет превращение. – Я посмотрела на веснушки на своем предплечье. Я хотела запомнить их – не такими, какими они были зарисованы дома в тетради брата, а теми, какими они были здесь и сейчас – крохотными ориентирами будущего, которое вскоре станет прошлым.

Джулия кивнула.

– Период накануне превращения – удивительное время. Возможности кажутся безграничными.

Период перед сменой детских отметин на взрослые был подобен тому, что видишь, когда волна накрывает побережье: ожидание взрыва, сумятица и хаос, а затем песок снова превращается в безупречно ровную поверхность. Когда это случалось, девушкам открывались новые предсказания, но также их захлестывал и бурный период превращения – те рискованные, непредсказуемые недели, когда их вид будет сводить с ума всех, в особенности мужчин.

– Я переживаю, – призналась я, – что никак не могу повлиять на то, что покажут мои новые отметины. Волнуюсь, что мне придется просто с ними смириться.

Джулия притянула меня поближе к себе. От нее исходил слабый аромат с легкими нотами сирени. Мне стало не по себе, когда я это заметила – будто меня застукали за подглядыванием. Она крепче вцепилась в мою руку, и я с трудом сдержала порыв отшатнуться.

– Будущее настигнет тебя, как и должно, – сказала она. – Отрицать это бессмысленно. Но со временем ты поймешь, что можешь менять его своими действиями. Не кардинально, но даже мельчайшие изменения могут стать значимыми. Мы все-таки сами себе хозяева. Как ветер, пролетающий сквозь листву дерева.

Джулия отцепила от меня одну руку и изобразила раскрытой ладонью дерево: предплечье символизировало ствол, пальцы – ветви, а пышная копна ее волос в моем воображении превратилась в густую крону.

– Само по себе дерево не меняется, но при движении его листья образуют разные формы, тени, звуки. Суть его остается той же, даже если в мелочах оно изменяется. Понимаешь?

Я захлопала глазами.

– Все нормально, – сказала она. – Ты умная девушка. Однажды поймешь.

Взбудораженная, я потерла предплечья, чтобы справиться с оторопью. Весь смысл толкования был в принятии неизбежности будущего. Идея будущего как чего-то податливого, вроде ветра, дующего сквозь листья, казалась блажью. Отметины не могли рассказать всего, чему суждено было случиться, но хотя бы в общих чертах знать, что тебя ждет, было облегчением. Именно за этим люди шли к толкователям – чтобы свериться с «Картографией будущего», чтобы спланировать карьеру и брак в соответствии с тем, что было им уготовано.

Вот бы по отметинам можно было во всех подробностях узнать истину – увидеть ее, как глазами. Хотела бы я увидеть целиком хоть один фрагмент – какой-нибудь день из далекого будущего, когда мы с Джулией будем проводить дни бок о бок, как ровня.

Именно такое будущее меня и ждало, но в тот день дома у Джулии узнать об этом я не могла. Возможно, это было к лучшему. Слишком много времени мы проводим, воображая грядущее – то огромное пространство несбыточного, или блуждая в прошлом, в мире усопших. И все же я вновь и вновь возвращаюсь в этот момент, словно, воскрешая его в памяти, смогу как-то изменить исход. Словно прошлое можно менять так же, как и будущее.

Застряв где-то на полпути между настоящим и грядущим, я все еще потирала плечо, когда Майлс вышел из класса вместе с Дейрдре, и тогда-то я все поняла: Дейрдре выглядела ослепительно, эффектно, от ее кожи исходило какое-то неземное свечение. Она вступила в превращение, обрела свои взрослые отметины. Она была восхитительна.

Я завороженно наблюдала, как Дейрдре шла по комнате в полупрозрачной юбке цвета индиго, подол которой клубился у ее щиколоток. На шее у нее болтался опал на золотой цепочке. Не так давно я прочла книгу о самоцветах, поэтому кое-что знала об опалах. Эти необычные хрупкие камни могли легко потрескаться от удара или при попадании в экстремальные температуры. Опалы выглядели по-разному в зависимости от того, с какого угла на них смотришь: сверкали вспышкой молнии, ярким огнем или поблескивали глянцевыми переливами бензиновой пленки на луже. С этим камнем, сияющим у нее на шее, Дейрдре, казалось, плыла по воздуху. Словно парила в ясном прозрачном небе, пока все мы брели сквозь водную толщу.

Сама того не осознавая, я подалась в сторону Дейрдре. У меня было чувство, что, стоит до нее дотронуться – тотчас проскочит искра.

– Майлс, я надеюсь, вы с Селестой не передумали проводить Дейрдре до дома? – сказала Джулия. – К сожалению, моя машина все еще в нерабочем состоянии.

– Конечно, – ответил Майлс.

Я с удивлением взглянула на него – он не предупредил меня о своих планах. Позже я узнаю, что машина Джулии с безнадежно изношенными тормозными колодками была припаркована за домом – Джулия копила деньги на ремонт. Этому неудобству предстояло обернуться куда более печальными последствиями, чем я могла тогда представить.

– Может, мне все-таки пойти с вами – на всякий случай. – Джулия нахмурилась. Все мы знали, о чем она думала: выпустить превращенку на улицу в поздний час было бы безответственно.

– На улице еще светло, – сказала Дейрдре.

– И мы пойдем быстро, – добавил Майлс. – Мы будем вместе, втроем. Селеста всю дорогу будет рядом.

Так вот зачем Майлс позвал меня с собой – чтобы я выступила в роли дуэньи, а он мог провести побольше времени с Дейрдре? Впервые я увидела брата тем, кем его видел весь мир: юношей, который становится молодым мужчиной и, соответственно, вероятной угрозой для девушек вроде Дейрдре. И моя уверенность в том, что брат не способен никому навредить, ничего не значила. Сама такая вероятность – вот что имело значение.

Джулия смотрела на меня, ожидая подтверждения его слов.

– Нам с Дейрдре по пути, – сказала я. – Все в порядке.

Она улыбнулась:

– Спасибо, Селеста. Вы меня очень выручите.

Дейрдре и Майлс уже были у выхода. Я пошла за ними, спустилась с крыльца и вышла на улицу, где Дейрдре вдруг застеснялась. Она встала между мной и Майлсом, словно хотела затеряться – бесполезная попытка, поскольку не заметить превращенок было невозможно.

Когда мы прошли мимо кучки мужчин, стоявших возле магазинчика на углу, их взгляды синхронно вперились в Дейрдре, будто она их загипнотизировала. Они не стали подходить, свистеть или улюлюкать ей вслед, но что-то здесь все равно было не так. Я заметила, как те мужчины глазели на Дейрдре, и это разбудило во мне страх, который я редко испытывала: страх быть девушкой.

Я быстро прогнала эти волнения. Мы свернули за угол, мужчины пропали, и я вернулась в свой привычный мир.

Когда вечером за ужином родители спросили меня, как прошел визит к Джулии, я ответила, что обошлось без откровений. Это не было ложью, равно как не было и чистой правдой. Расспрашивать меня не стали. Отец просто начал раскладывать по тарелкам жаркое, а мама налила себе вина. Будущее их не тревожило.

После ужина я ушла к себе: делать домашнюю работу по геометрии. На улице стемнело, и я нагнула настольную лампу пониже, чтобы подсветить чертеж, над которым работала. Углы, дуги, бесконечность линий. Размеренная логичность геометрии, ее выверенная пошаговая упорядоченность, размечающая решение задачи, была мне по душе.

Мой чертеж был наполовину готов, когда ко мне заявился Майлс. С «Картографией будущего» в руках.

– Можно я на тебя взгляну? – спросил он. – Я узнал кое-что новое на занятиях и хочу попрактиковаться.

Он стоял в дверях, выжидая. За последний год он так вытянулся, что иногда я его не узнавала.

– Ладно, – сказала я. – Но давай побыстрее.

Я смирно сидела, пока Майлс изучал мою руку. Дело привычное. Для брата я была объектом, полигоном для его исследований, его ключом к искусству толкования. Таков был наш самый давний и самый понятный способ взаимодействия.

Пока он работал, я разглядывала комнату, которую недавно перекрасила вместе с отцом. В строительном магазине продавалось много уцененной колорированной краски, которую кто-то вернул – так я и обзавелась стенами бледно-голубого, почти белого цвета. Мы зашпаклевали дырки от гвоздей, выровняли и загрунтовали стены и, наконец, нанесли краску. Когда высох второй слой, я развесила постеры: увеличенную диаграмму из «Картографии будущего», предрекавшую жизнь, полную счастья, панораму с горным пейзажем и портрет женщины, лежащей в окружении цветов и драгоценных камней. В качестве финального штриха я расклеила на потолке крошечные остроконечные звезды, светившиеся в темноте – в случайном порядке, а не в форме каких-либо созвездий. Мне нравилось смотреть на них ночами и знать, что это всего лишь звезды, и не что иное.

Закончив с моей правой рукой, Майлс сел слева от меня.

– Думаю, если бы ты постаралась, – довольно нелюбезно сказал он, – то из тебя могла бы выйти довольно хорошая толковательница.

Я вздохнула. Эта тема была причиной пусть и не острых, но давних разногласий между нами. Майлс хотел, чтобы я изучала толкование вместе с ним, но меня это совершенно не интересовало.

– Это не мое. И ты об этом знаешь, – сказала я. – Кроме того, Джулия не такая, как другие толковательницы. Слышал бы ты, что она наговорила мне про дерево и про то, как наши действия способны менять будущее.

– Мы никак не можем изменить то, что нам суждено. Слегка влиять на непредсказуемые исходы событий – возможно. Воспринимать их чуточку иначе. Вот что она имела в виду.

– Все равно это странный ход мыслей. Она мне нравится, правда, но то, что она говорит, – это какой-то бред. – Я наблюдала за тем, как Майлс сверяется с «Картографией будущего». – А ты сам – ты-то ей доверяешь?

– Доверил бы свою жизнь, – ответил он, не поднимая глаз.

Я не придумала, как ему возразить.

– Долго тебе еще? – вместо этого спросила я. – Мне нужно домашку закончить.

– Недолго. – Он внимательно изучал мой левый локоть. – Все равно твои отметины говорят, что ты отличница.

– Да, но только если я занимаюсь. – Произнося эти слова вслух, я услышала в них эхо того, что Джулия сказала про дерево, про умышленные перемены. Я отдернула руку.

Майлс поднял голову.

– Цени то, что имеешь. Я бы что угодно отдал ради отметин, как у девчонок.

Его слова напомнили мне о том, как я когда-то сидела у отца на коленях и разглядывала родинку у него на шее, дивясь ее бессмысленности. Я чуть с ума не сошла, пытаясь свыкнуться с мыслью, что это просто родинка, и ничего больше, и что родинки на мужчинах не собираются в созвездия, как на женских телах. Что они разбросаны хаотично, в случайном порядке. Что прочесть их невозможно.

– Знаешь, Дейрдре завтра вернется в школу, – добавил он. В его голосе прозвучала отрепетированная непринужденность – вот в чем была истинная причина его появления в моей комнате. В очередной раз он скрыл свой мотив. – Раз уж у вас занятия в одном крыле здания, я подумал, что ты могла бы присмотреть за ней на этой неделе.

– Я же едва ее знаю.

Дейрдре была выпускницей, на год старше меня. Мы не общались.

– Просто присмотри за ней, – сказал Майлс. – Пожалуйста. У нас с ней не совпадают расписания, но ты хотя бы сможешь ее видеть.

Он стал очень серьезен, словно резко повзрослел в тот день. Может, он запал на Дейрдре? Может, подумала я, это всего лишь подростковое увлечение?

– Ладно. Но с ней и так все будет нормально.

– Спасибо, Селеста. Я твой должник.

Он сунул руку в карман толстовки и, вытащив оттуда пригоршню земляники, высыпал ее мне на стол.

– Мы забыли собрать ее этим летом, но кое-что еще осталось. – Он повел плечами. – Подумал, ты будешь рада.

Обезоруживать меня за секунду напоминанием о наших былых приключениях – вот что брату удавалось хорошо. В детстве мы с ним собирали землянику, которая росла у нас вокруг дома. Однажды мы даже выставили на улицу прилавок для торговли земляникой: разложили ягоды по маленьким бумажным стаканчикам и выставили по пятьдесят центов за штуку. Не продали ни одного. На исходе дня мы съели столько ягод, сколько смогли, а остальные просто раздавили. Будто твердо решили уничтожить все, что не сумели поглотить.

Когда Майлс ушел из моей комнаты, я закинула ягоды в рот – одну за другой. Я ощутила прикосновение десятков крохотных семян, усеивавших розовую плоть ягоды, дожидавшихся подходящего момента, чтобы зажить собственной жизнью.

Картография будущего: справочник по толкованию девочек и женщин

Категория – Карьера

Расположение – Правое бедро

Скопление А. Определяет лиц, имеющих отношение к будущей карьере субъекта. А1 указывает на старшего кровного брата (или сестру), тогда как расположение и размер А2 указывают на родительскую фигуру или наставника.

Скопление В. Нисходящее направление данной классической четырехчастной комбинации, определяющей карьерную область, указывает на профессию, связанную с кропотливым трудом.

Отметина 0. Обособленная, эта отметина указывает на то, что субъект будет работать в одиночку (см. Приложение С: противоречивые указания).

3

Брат держал обещания, которые давал мне, и я отвечала ему тем же. Так повелось у нас с рождения, и я надеялась, что и в будущем это не изменится. Но сдержать обещание присмотреть за Дейрдре оказалось не так-то просто. Дейрдре была неуловимой, непредсказуемой – фантомной девушкой, постоянно от меня ускользавшей. Следующим утром я обошла все коридоры, разыскивая ее после классного часа, и повторила попытку после второго урока, но ее нигде не было. Я могла поклясться, что в какой-то момент ощутила ее присутствие, но когда обернулась, рядом никого не оказалось.

Здание старшей школы было выстроено в форме буквы Т: бесконечный коридор с гуманитарными классами пересекался с коридором покороче, где все классы были предназначены для естественно-научных или математических занятий. На переменах в коридорах творилась толкотня – достигнув перекрестка, толпы учеников врезались друг в друга. Такой разброд был привычным делом, подростковым хаосом, который я позже буду вспоминать с теплотой.

Раз за разом терпя неудачу в поисках Дейрдре, я возвращалась к своему устоявшемуся моциону – прогулке по коридорам вместе с Мари и Кассандрой. Мы были знакомы с первого класса – трио восьмилеток, которых свели вместе любопытство и судьба. И жизнь наша тогда была совсем другой: мы зажигали бенгальские огни, рисовали «классики» на площадках, унизывали запястья виниловыми браслетиками. Мы собирали волосы в хвостики, перетягивая их резинками с разноцветными бусинами – маленькими драгоценностями, которыми мы обменивались друг с другом, а кожу нашу украшали загар и ссадины. Мы были детьми. Мы были девчонками.

Когда мы гуляли по школьным коридорам, я всегда шла между Кассандрой и Мари. Я издавна была середнячком, мостиком между небом и землей, которые являли собой мои подружки. Мари была сама невинность, самая младшая из нас – как внешне, так и по повадкам. В пятнадцать лет она все еще носила челку, по-детски обрезанную «под горшок», все еще была по-девчачьи застенчива. Она казалась хрупкой крохой в сравнении с Кассандрой, которую уже влекли риск, приключения, секс. Мари носила глухие свитеры и заплетала косички, Кассандра предпочитала пуловеры с глубоким вырезом, красила губы блеском, а волосы ее свободно струились вдоль спины.

Мне нравилось, какой я становилась рядом с Кассандрой – более смелой, более дерзкой. Тем летом мы с ней ездили купаться на озеро и, едва оказавшись на берегу, сразу же прыгнули в него с разбега, а затем, насквозь мокрые, разлеглись загорать на камнях. Выставили себя напоказ. Кучка парней на пляже глазели на нас, и если меня их внимание обжигало, то Кассандра будто бы вовсе их не замечала. Это вызывало у меня зависть – возможно, я завидовала ей во всем. В розовом бикини и с влажными волосами, разметавшимися по камням, она выглядела как русалка. Я коснулась ее плеча – оно было горячим и холодным, сухим и мокрым – множество противоположных ощущений разом.

– У меня от тебя мурашки, – сказала она, стряхнув мои пальцы. Она перевернулась, и моему взору открылись отметины у нее на пояснице. В этом месте располагались предсказания о любви. – Я есть хочу, – добавила она и посмотрела на меня в упор. – Селеста. А ты разве не хочешь?

Вместо ответа я лишь прищурилась на солнце. Я отличалась от Кассандры; я была не из тех, кто заявляет о своих желаниях и ждет, что окружающие их исполнят. Хотя, возможно, пора было попробовать такой стать. Но теперь рядом с Кассандрой я могла признаться, что чего-то хочу – есть, развлекаться или – в последнее время все чаще – оказаться в пагубном мире парней, их пота, их неуемности, их возмутительно бесконтрольного поведения. Я хотела всего этого, пусть даже и не решалась заявить о своих желаниях.

Когда Кассандра отправилась на следующий урок, я пошла за Мари к ее шкафчику. Мари вытянула с верхней полки лист бумаги и долго, безмолвно его изучала. Я узнала это ее выражение – нервозность, неуверенность, может, даже толика упрямства.

– В общем, я это подпишу, – наконец сказала она. Смотрела она при этом куда-то мимо меня, словно зрительный контакт мог ослабить ее решимость.

Она протянула лист, чтобы я смогла его прочесть. Это было формальное заявление об отказе от осмотра отметин, который в тот день стоял в расписании. В старшей школе такие осмотры проводились дважды в год, результаты их вносились в наши личные дела. Прохождение регулярных осмотров в школьные годы было призвано приучить нас к установленному распорядку, продемонстрировать нашу покорность и предупредить любые упущения, связанные с нашими отметинами. Государственные осмотры были не самым приятным, но довольно рядовым событием – чем-то вроде медицинского обследования, хотя отказ от участия в них считался табу.

– Ты уверена? – с удивлением спросила я.

Она покачала головой:

– Нет. Наверное. Я не знаю.

Я взяла у нее листок и разгладила его. От ее рук бумага стала влажной, но место для подписи внизу все еще пустовало.

– То, что у тебя кроткая мама, не значит, что ты должна быть такой же, – сказала я. – Везде ходить в закрытой одежде, не иметь возможности работать с мужчинами – это же нереально.

– Плюсы в этом тоже есть. Безопасность и чувство защищенности, например.

Я снова разгладила заявление, стараясь расправить каждую складочку. Мама Мари была одной из немногих женщин, которые приняли решение не демонстрировать свои отметины на публике. С первого дня превращения и до самого конца жизни кроткие женщины прятали кожу под длинными рукавами, брюками или юбками, перчатками и шарфами. Они старались избегать занятий или общественных мест, где могли бы оказаться рядом с мужчинами, которые не приходились им родственниками. Их убеждения основывались на вере в то, что женские отметины – это нечто личное, святое и тесно связанное с сексуальным возбуждением, поэтому считалось, что их следует скрывать, а также соблюдать общественное разделение по половому признаку.

Подобный тип мышления казался мне архаичным. Кроткий образ жизни брал истоки в давно ушедшей эпохе, во время которой женщины не могли пользоваться благами законов, установленных в наше время. Тогда полиция имела право задержать женщину для неожиданной проверки отметин, личные дела женщин находились в свободном доступе и потому были открыты для критики со стороны любого постороннего. Но в каждом поколении число кротких женщин стабильно снижалось. Насколько я знала, мама Мари никогда не принуждала ее саму встать на путь кротости. Даже она осознавала, сколько ограничений влечет за собой такой выбор.

– Я же могу передумать позже, – продолжила Мари. – Это же не навсегда.

– Но если ты пройдешь осмотр, то у тебя в личном деле не будет пропусков. Это пригодится, если ты все таки не выберешь кротость. В любом случае, когда ты вступишь в превращение, выбор придется сделать раз и навсегда. – Когда девушка обретала взрослые предсказания, в течение недели к ней направляли инспектора-толкователя, который производил специальное обследование. Отказ от осмотра в период превращения был куда более серьезным делом, чем пропуск одного из двух рутинных обследований.

Мари надулась, хотя явно понимала, что я права. Никому из нас не нравилась эта школьная процедура, когда нужно было раздеться и терпеть, пока госслужащая водит своими холодными пальцами по нашей коже, но отказаться означало лишиться важных возможностей. Несмотря на то что наши личные дела были конфиденциальными, мы были вынуждены предоставлять их, чтобы расти личностно и профессионально. Поступая в университет, вместе с табелем успеваемости я должна была подать официальную справку об отметинах. При поиске работы такая справка могла бы обеспечить мне приглашение на собеседование. В некоторых случаях отсутствие результатов осмотра означало отсутствие будущего.

Я наклонилась к Мари. Она выглядела такой чистой, нетронутой. Я испытывала одновременно чувство благодарности и острое желание ее защитить. Я вспомнила, как год назад, когда у меня не было денег на летний фестиваль, она попросила свою маму оплатить мне входной билет. Стоял знойный июль, и мать Мари обливалась потом под всеми своими слоями одежды, отсчитывая для нас банкноты. Я не знала, как ее отблагодарить. Просто взяла у нее деньги, разбухшие от высокой влажности.

Стоя у шкафчиков, я сунула руку в задний карман и вытащила учетную карточку, которую получила во время классного часа. Вдоль верхнего края были криво напечатаны мое имя и назначенное время обследования. К концу строки буквы были едва различимы. Я показала карточку Мари.

– У меня только в два часа осмотр. А у тебя во сколько?

Мари помедлила, затем оттянула уголок магнитного зеркала, прикрепленного к дверце ее шкафчика. Карточку она спрятала там – прямо под своим отражением.

– В двенадцать тридцать, – сказала она.

Я кивнула:

– Как у Кэсси. Можете вместе пойти.

Мари долго смотрела на карточку и вроде бы решилась. Она забрала у меня заявление об отказе. Я смотрела, как она складывает его по диагонали, уверенно сгибая лист.

– Правильно, – произнесла я с гордостью в голосе.

Прозвенел звонок. Мари захлопнула шкафчик, и мы с ней разошлись по урокам. Заходя в класс, я заметила, как Мари бросила свое заявление в урну. Согнутый лист изящно скользнул внутрь, словно влетел туда по собственному желанию. Словно там ему и следовало быть.

Подумать только, сколько же часов я провела с подружками в том школьном здании, как надежно нас охраняли его стены, в каком плену и в то же время в безопасности мы там пребывали. В то время школа была для нас всем – местом, где мы учились, познавали жизнь и взрослели. Нам бросали вызовы, мы бунтовали и с нетерпением ждали будущего, когда станем взрослыми и сможем уйти в свободное плавание.

В школе нас постоянно проверяли по всем предметам, включая знание будущего. Каждый год нам выдавали диаграммы с неразмеченным женским телом – тем самым изображением с первой страницы «Картографии будущего» – и просили указать на нем стандартные расположения отметин. К пятнадцати годам я уже была способна заполнить весь бланк с закрытыми глазами. Каждый раз я получала максимальный балл, и учительница украшала мою работу наспех начерченной звездой. Тогда я думала, что все уже знаю, что будущее мое упорядоченно и будет разворачиваться в соответствии с моими ожиданиями. Теперь же я понимаю, что все – прочитанное или не прочитанное мной на собственной коже, предсказанное или нет – было лишь малой частью моей истории.

Остальное мне предстояло создать самой.

В два часа пополудни я стиснула в руке учетную карточку и зашагала в сторону спортзала, который располагался в хвосте естественно-научного крыла. Шел урок, поэтому в коридорах стояла мертвая тишина. И все же я чувствовала движение в каждом классе, энергию учениц, запертых в бетонной коробке школы. Проходя мимо кабинета химии, я краем глаза заметила, как вспыхнула горелка Бунзена.

Когда я дошла до спортзала и с усилием распахнула металлическую дверь, меня встретил гомон отдающихся эхом голосов. Очередь на осмотр начиналась у баскетбольного кольца и тянулась до середины зала. Для конфиденциальности в зале были расставлены ширмы. Нам приходилось раздеваться там же, где в другие дни мы играли в волейбол или бадминтон.

Отовсюду несло антисептиком. Я шагала по залу, и туфли мои скрипели по полу. Уже в тот момент я ощущала себя измученной, разобранной по кусочкам. Окна под самым потолком, расположенные настолько высоко, что увидеть хоть кусочек улицы, за исключением неба, не представлялось возможным, напоминавшие то ли бойницы, то ли оконца в тюрьмах, впускали немного солнечных лучей, но зал по большей части был залит ядовитым свечением промышленных ламп дневного света.

Я заняла место в конце очереди – передо мной оказалась моя одноклассница Анна. Она обернулась, сказала «привет» и принялась сплетничать о нашей общей подруге, но я не могла сосредоточиться на ее словах, потому что перед нами, всего через пару человек, стояла Дейрдре. Дейрдре – в своем нежно-розовом свитере, с волосами, собранными на затылке в хвост, с золотой цепочкой, застегнутой у основания шеи. Дейрдре, которая выделялась в толпе, как зарница на темном небе. Я все-таки ее нашла.

Я с усилием сглотнула – меня накрыло желанием. Оно походило на порыв коснуться пламени вопреки знанию, что оно обожжет руку. У большинства мужчин это чувство проявлялось в виде мощной похоти. Но здесь мужчин не было: в этот день парням и учителям мужского пола было запрещено входить в спортзал – из уважения к нашей частной жизни. Здесь были только я, только Дейрдре. И больше никого.

– Он поступил некрасиво, он ведь и так знал, что у меня день выдался паршивый, – жаловалась Анна. – Согласись?

Я захлопала глазами, пытаясь понять, о чем она вообще говорит.

– Ага, – сказала я. – Ужасно некрасиво.

Очередь чуть продвинулась вперед. Когда очередное обследование заканчивалось, девушка появлялась из-за перегородки и с заметным облегчением устремлялась к выходу. Свободная, снова хозяйка своему телу. Мы все ждали и ждали, пока Дейрдре наконец не достигла головы очереди и не скрылась из поля зрения за ширмой. Ее отсутствие приносило почти физическое страдание. Я попыталась отвлечься, обсуждая с Анной ее научный проект – что-то про кактусы и поглощение воды, – но тщетно. Дейрдре занимала все мои мысли. Она будет такой заметной, неотразимой еще пару недель, пока ее превращение не подойдет к концу. И тогда она снова станет обычной.

Через несколько минут Дейрдре вышла с нейтральным выражением лица. Государственные осмотры обычно проходили без откровений, но изредка некоторые девушки узнавали то, что упустили их родные или толкователи. Но, судя по всему, к Дейрдре это не относилось. Она прошла по залу с привычно поднятой головой. Пока она шагала к выходу, ее окружали практически неуловимые вибрации, волнение, исходившее от девочек, которые наблюдали за ее уходом.

Очередь сделала шаг вперед.

– Моя очередь, – сказала Анна. Она протянула учетную карточку женщине-инспектору, руководившей порядком, и оглянулась на меня. – Встретимся на той стороне.

Анна исчезла. Я осталась наедине с госслужащей – высокой женщиной с ортезом на руке. Министерство будущего отправляло на школьные осмотры специальных инспекторов-толкователей вроде нее. Негосударственным аналогом такой работы было волонтерство в гуманитарной программе, финансируемой Всемирным гуманитарным альянсом для женщин – международной организацией, которая поддерживала просвещение для девочек и женщин. Положение волонтеров было более завидным: их отправляли за границу помогать неимущим девочкам, которым отказывали в образовании и равных правах, они общались с представителями других стран и получали высокую зарплату. В то же время федеральные инспекторы получали государственный социальный пакет, к ним предъявлялись не столь строгие требования, и их не посылали в долгие командировки, подразумевавшие разлуку с семьей. Инспекторы зарабатывали меньше волонтеров, но у них хотя бы была возможность каждый вечер возвращаться к родным.

Анна выпорхнула из-за перегородки, на ходу одарив меня улыбкой.

– Следующая, – произнесла женщина-инспектор. Я отдала ей свою карточку, радуясь, что избавилась от ее малого веса, а она жестом пригласила меня пройти за ширму.

Скрывшись за перегородкой, я переоделась в одноразовую сорочку и села дожидаться, когда ко мне подойдет инспектор. Она дважды постучала в перегородку, а потом шагнула за нее, не отрывая взгляд от документов, которые держала в руках. На ней был строгий темно-синий костюм с красным значком на лацкане – крошечным блестящим квадратиком – стандартная униформа сотрудника Министерства будущего. На ее смуглой коже отметины проступали контрастными янтарными созвездиями.

– Так, тут у нас осмотр детских отметин, – сказала она, мельком взглянув на меня. И сделала пометку в документах. – Похоже, это твой последний раз перед превращением.

– Наверное, – согласилась я. И замолчала: мне одновременно хотелось, чтобы осмотр поскорее закончился, однако и подвергаться ему я не испытывала особого желания. Какими бы рутинными ни были эти обследования, я чувствовала, что судьба моя поставлена на карту. Правда, не знала почему.

Инспектор кивнула мне в знак того, что приступает. Я поставила ноги шире и вытянула руки в стороны. Осмотрев руки, ноги и лицо, инспектор осторожно отодвинула мою сорочку в сторону, чтобы осмотреть грудь, живот, ягодицы и спину.

– С виду все в порядке, – сказала она, делая какие-то пометки у себя в бумагах.

– Как думаете, к чему у меня способности? – спросила я.

Инспектор нехотя перевела на меня взгляд.

– Понятия не имею, – сказала она.

– Но вы же столько девочек видите. Уж наверняка вы можете хотя бы предположить, кем я могу стать, хоть карьерная комбинация у меня и нечеткая. – Эти отметины указывали на то, что мы с Майлсом будем работать вместе, правда, отстоящая отметина также указывала, что мне, возможно, предстоит работать одной – что было нелогично.

Инспектор снова уставилась в свои бумаги.

– Советую тебе дождаться превращения, а потом уже переживать о будущем. На данном этапе жизни лучше всего почаще думать о настоящем.

Она перевернула лист с моими данными на планшете, тем самым сигнализировав, что мне пора. Я переоделась и выскочила из-за перегородки. Пока меня осматривали, очередь стала заметно длиннее и змеилась теперь до самого входа. Для того чтобы покинуть спортзал, мне пришлось дойти до самого ее хвоста, вернуться к точке, с которой стартовала я сама. К началу и в то же время к концу.

По пути на урок я зашла в туалет, расположенный рядом с классом. На двери висела табличка «Женщины», а не «Девочки», и, войдя внутрь, я обнаружила там Дейрдре. Она стояла у дальней раковины и, нагнувшись к зеркалу, красила губы. Заметив меня, она застыла, ярко-красная помада зависла в воздухе.

– Привет, Селеста, – сказала она.

Я спокойно кивнула ей, но сердце у меня стучало как бешеное. Я подошла к средней раковине и принялась искать в сумке расческу. Поправляя прическу, я краем глаза поглядывала на Дейрдре. Она почмокала губами, проверяя, держится ли помада. Наблюдая за ней, я ощутила слабую вибрацию, что-то вроде статического напряжения.

– Что ощущаешь во время превращения? – тихо спросила я.

Она взглянула на меня. Даже белки глаз у нее мерцали.

– Если ты про высокую чувствительность, то я не знаю, как это объяснить.

– Нет, не про нее. – Я и так знала про обострение чувств, которое сопровождало процесс превращения. Такие, как Дейрдре, видели четче, слышали лучше, чувствовали ярче. Все это мне еще предстояло испытать. – Я про остальное. Все это немного пугает.

– Ты про взрослые предсказания или про то, как на тебя мужчины смотрят? – Дейрдре улыбнулась. – Или ты про похищения? Потому что меня это не тревожит.

– Ой нет, не о них. – Я попыталась ответить как можно спокойнее, прозвучать по-взрослому. К тому же пропадали в основном девушки из неблагополучных семей, бездомные или те, что сидели на наркотиках. Так я в то время думала.

– Скажу по секрету. – Дейрдре наклонилась поближе. – Быть превращенкой так круто! Столько власти! Люди смотрят на тебя, в смысле, реально пялятся. Хотят тебя, но в то же время уважают. – Она покачала головой. – Взрослые указывают нам, как себя вести, чтобы держать нас в узде, заставить нас бояться. Потому что если мы боимся, то не сможем использовать эту власть в своих интересах.

– В каких интересах?

– Чтобы самим решать, что делать. Чтобы управлять своей жизнью.

Я вспомнила, как накануне мужчины на улице разглядывали Дейрдре. Словно хотели ее уничтожить.

– Будь осторожна, – сказала я. – Превращенки многим рискуют.

Дейрдре поправила подводку мизинцем. Она явно потеряла ко мне интерес. Я засмущалась, уверенная, что она поняла, какой простушкой, трусихой я была.

– Не будь такой серьезной, Селеста. – Она подступила ко мне, и я ощутила, что меня к ней тянет, как Луну к Земле. Она коснулась моего подбородка своими изящными пальцами. Это был взрослый жест, настолько интимный и уверенный, что я в тот момент просто ошалела. Дейрдре дотронулась до меня так, словно хотела обратить мое лицо к небу. Показать мне бесконечность непредсказуемого.

Не успев совладать с собой, я рухнула вперед, не способная больше бороться с этим притяжением. Я упала на Дейрдре и воткнулась лицом ей в шею. Она вся пульсировала, звенела, словно зов сирены. Этот момент был заряжен не сексуальным влечением, а чем-то значительно бо́льшим – ощущением нашей ничтожности во всей бесконечности вселенной.

Спустя миг Дейрдре аккуратно отстранилась от меня.

– Все будет хорошо, – уверила она меня. – Помни об этом.

Она собрала вещи и вышла. Я смотрела, как она распахивает дверь – «Женщины», а не «Девочки», – и только потом повернулась к зеркалу. В нем отражалась нерешительная девушка, юная и неискушенная. Едва распрощавшаяся с детством. Я с опаской коснулась пальцами стекла, как будто хотела призвать отражение Дейрдре на замену собственному. Я ощущала себя неудачницей, только упустившей нечто бесценное.

Тогда я в последний раз видела Дейрдре в школе. Ночью она пропала.

4

В тот вечер мы с Майлсом вышли на задний двор, чтобы сыграть в прыгбол – игру, придуманную нами в детстве. Мы по очереди кидали маленький резиновый мячик-прыгун в стену дома, и второй игрок должен был поймать его, прежде чем мячик повторно коснется земли. Это была грубая игра, требовавшая расчета и безжалостности, и играть в нее в постепенно сгущающихся сумерках казалось нам верным решением. Свет угасал, тени удлинялись, и мы кидали мячик все чаще, словно соревновались с уходящим днем.

Я заметила, что жестче всего Майлс играл, когда был выбит из колеи, а сильнее всего из колеи его выбивала недостижимость мечты стать толкователем. Я тоже вкладывала больше силы в броски, когда злилась, но понять, откуда берется эта злость, не могла. В пятнадцать лет я не осознавала, как отношусь к правилам, которым мне полагалось следовать, и рискам, которые мне нужно было учитывать по той простой причине, что я была девушкой. Злость бурлила у меня внутри, заряжая меня азартом. После нескольких раундов прыгбола у меня ныли ладони и болели плечи, а иной раз я даже уходила с синяками.

Пока мы играли, я вспоминала об инспекторе, о губах Дейрдре и бросала, бросала, бросала – с такой силой, что мама высунулась из окна на втором этаже и пожаловалась на шум. Увидев ее силуэт на фоне желтого света, лившегося изнутри, мы осознали, как сильно стемнело и что пора было заканчивать с игрой, хотя мама нас об этом и не попросила.

Мячик был у Майлса. Когда мама закрыла окно и ее темная фигура пропала из виду, он все еще стоял с мячом в руке. Я видела, как он колеблется, как гуляют его бицепсы, и подумала, что он все-таки сделает бросок. Но он кинул хмурый взгляд на заднюю стену дома, и я поняла, что он прикидывал счет.

– Четыре-три, – сказал он, опуская руку. – Ты выиграла. – Он швырнул мячик в траву под забором, где его тут же поглотила тьма.

Мы вошли в дом и обнаружили маму в кухне с телефоном возле уха. Ее ладонь с дрожащими пальцами взлетела ко рту. Лицо превратилось в маску.

– Майлс, – тихо сказала она. – Дейрдре. Она пропала.

«Куда пропала?» – было моей первой мыслью.

Мама развернулась ко мне. Щеки ее пошли красными пятнами – верный знак, что она сейчас раскричится или заплачет.

– Селеста, не стоит тебе это слушать.

– Почему это? Я хочу знать, что происходит.

Майлс положил руку мне на плечо с нежностью. Резкий контраст после жесткой игры в прыгбол.

– Мама права, Селеста. Иди к себе.

– Но я же видела Дейрдре сегодня в школе.

Мама уже не слушала. Она снова прижала телефон к уху и шепотом с кем-то переговаривалась. Через некоторое время она закончила беседу.

– Дело передали властям. – Ее рука осталась на телефонном аппарате, и мама оперлась на него всем своим весом. – Ее родители уже обратились в полицию. Кто-то сообщил, что Дейрдре разговаривала на улице с мужчиной.

– С ней все будет в порядке, – сказала я, но стоило этим словам вылететь наружу, как я засомневалась, стоило ли их произносить. Что-то в этот момент дало трещину, словно реальность разваливалась по кускам.

– Прошу тебя, Селеста, – сказала мама. Она сморгнула слезы. – Иди в свою комнату. Я и так уже слишком много вам рассказала.

Я вышла из кухни, ошеломленная видом плачущей матери, и поплелась к себе наверх. Я бездумно залезла на кровать и зарылась в одеяла. Меня трясло. Сначала дрожали только ноги, но вскоре сильный тремор охватил все мое тело, и я не могла с ним справиться. Я плотнее завернулась в одеяло и вцепилась в край матраса, словно тот был моим якорем. Зажмурившись, я досчитала до десяти. Когда я открыла глаза, меня все еще трясло.

Я знала, что случилось с Дейрдре, и в то же время не знала. Дейрдре была превращенкой, и она исчезла. Значит, ее похитил мужчина. Значит, она обесчещена. Как и всем девочкам, мне с детства внушали, что девушка, пропавшая не по своей воле, а потом вернувшаяся, – иная, испорченная. И никогда ей не стать прежней.

Внизу снова зазвонил телефон. Я зажала уши ладонями. Сдавила их так сильно, что в голове зашумело, как шумит океанский прибой в ракушке. Волна, еще одна волна, другая.

Я пролежала в кровати долгое время. Разглядывала звезды на потолке, всматривалась в них, пока они не начали расплываться, двоиться и порождать себе подобных, – и тут ко мне постучали.

– Войдите, – отозвалась я.

Дверь приоткрылась. Вошел Майлс, следом за ним – родители. Я даже не заметила, что папа вернулся домой. Он много времени проводил на работе, трудясь над новым проектом – рекламным плакатом, который должен был встряхнуть всю индустрию, – поэтому видеть его дома в такой ранний час было очень странно. Или, может, час уже был не ранний. Может, я провалилась в сон?

– Прости меня, Селеста. – Мама стояла, обхватив себя руками. – Мне стоило как-то иначе сообщить тебе о Дейрдре. Я была в шоке.

Я села в кровати и скинула одеяло.

– Есть какие-нибудь новости?

– Выпустили официальное заявление, – сказал отец. – Я на работе услышал.

– Ужасно. – Мама покачала головой, все еще обнимая себя руками. – Просто ужасно.

Майлс внимательно осматривал мою комнату, будто думал, что Дейрдре прячется у меня среди вещей.

– Что именно она сказала тебе днем? – спросил он.

Я ощутила на себе взгляды всех троих.

– Я просто на минуту столкнулась с ней в туалете. Мы поболтали о моем грядущем превращении. – Я не стала упоминать о помаде и о том, что она говорила о власти и выборе. Я опасалась, что тем самым подтвержу, что она сама навлекла на себя беду.

Но опасаться было поздно. Весь город, все родители, учителя и ученики, услышавшие заявление, уже пришли к выводу, что Дейрдре виновата сама. В плен к мужчинам попадали девушки определенного типажа: бунтарки, любительницы флирта, те, что щеголяли своим будущим. Я верила в это всю жизнь. Все мы верили.

Майлс тяжело плюхнулся ко мне на кровать. После игры в прыгбол от него слегка несло потом – этот кисловатый запах напомнил мне, что ему почти восемнадцать, что он почти мужчина, а не тот мальчишка, которым я привыкла его считать.

– Нельзя было мне спускать с нее глаз, – сказал он.

– Это не твоя вина, Майлс. – Отец воздел руки, словно отпуская всем нам грехи. – Дейрдре, видимо, проявила безответственность – потому это и произошло.

Я снова вспомнила про помаду, про то, как Дейрдре наслаждалась новообретенным шармом превращенки. Может, папа был прав. Может, это и правда была ее вина.

– Меня, скорее, тревожит, что ее семья не проявила бдительности, – добавила мама. – Мы делаем вид, что все нормально, но это ведь не так. Совсем не так. – Голос ее надломился.

– Она скоро вернется, – уверила я их. Это был очевидный факт. Когда у девушки заканчивалось превращение, она становилась не такой желанной. Похищенных девушек к этому моменту отпускали. Несколько лет назад случилась череда убийств – тела девушек находили под слоем суглинка в лесу на окраине города, но это было из ряда вон выходящим событием, делом рук одного больного мерзавца. Его поймали и заключили в тюрьму до конца жизни. Справедливость восторжествовала, говорили тогда.

Похищения по сути своей были предсказуемы, хотя отметины на телах девушек никогда не указывали на то, что такое случится. Во-первых, похититель Дейрдре точно был мужчиной. Как-то раз я слышала о женщине, которая ловила превращенок, которая, как и мужчины, не могла устоять перед ними, но это, скорее, была история из разряда городских баек. Мужчинами двигало нечто большее, чем просто сексуальное влечение; ими двигала потребность прочесть наше будущее, отнять у нас то, чем им самим обладать было не суждено.

Во-вторых, мы знали, что ждет Дейрдре после возвращения – сплетни, шепотки, изоляция. Погубленной, испорченной, ей больше нельзя рассчитывать на приличную работу или поступление в университет. Приличные работодатели не нанимали пропащих женщин, и в университеты их тоже не допускали. То, что они подверглись похищению, свидетельствовало о проблемном нраве, склонности к необдуманным поступкам и плохом самоконтроле и указывало на наличие куда более серьезных недостатков. В результате похищение превращалось в вечное клеймо.

Лихорадка вернулась. Она зародилась у меня в животе, затрепетала так, словно туда посадили нечто живое.

– Мне нехорошо, – сказала я. – Я, наверное, еще посплю.

Мама подошла и поцеловала меня в макушку.

– Прости, – снова сказала она. – Мы пойдем, а ты отдыхай.

Когда все ушли, я закрыла глаза и попыталась представить, что сейчас, должно быть, испытывает Дейрдре: она взаперти наедине с мужчиной, шторы в комнате плотно задернуты, вокруг темнота. Мужчина мог опоить ее и удерживать несколько недель, пока у нее не завершится превращение. Когда ее снова коснется дневной свет, она уже не будет прежней.

Ничего нового. Мы могли лишь напоминать превращенкам, что им не стоит гулять в одиночестве в темное время суток, чтобы они держались поближе к скоплениям людей, одевались скромно в течение тех опасных недель. С момента превращения девушки считались женщинами, так что от нас ожидали ответственности, проявления усилий ради собственной безопасности.

Как-то раз в том году на занятиях по анатомии и гигиене миссис Эллис вместо планового урока прочитала нам лекцию о девушках, вернувшихся после похищения. Миссис Эллис была низкорослой, плечистой – фигура как у быка, говорили мальчишки, – и в осторожных выражениях она рассказала, что после возвращения большинство похищенных девушек уезжает из родных мест.

– Если у них есть средства, они могут перейти в Школу-на-горе, – сказала она, но все мы знали, что таких богачей здесь немного. – Другие, – продолжала она, – переезжают к дальним родственникам.

Дело обстояло куда хуже, если у вернувшихся девушек не было связей или возможности переселиться. Некоторые автостопом уезжали подальше отсюда и устраивались на работу официантками, горничными, стриптизершами или кем похуже. Некоторым приходилось жить на улице или в приютах или искать себе компаньонок среди таких же пропащих душ.

И такое существование могло быть предпочтительнее, чем возвращение домой, где похищенных девушек ждала совершенно иная жизнь. Родные их больше не принимали. Общины отвергали их, равно как и университеты, и большинство работодателей. Стигма следовала за похищенными по пятам. Не говоря уже о том, что их отметины – их будущее – тоже могли похитить, скопировать и размножить, продать и напечатать на игральных картах или в книгах на потребу коллекционерам, находившим удовольствие в обладании отметинами реальных девушек.

– Как только их отметины перерисуют, они могут обнаружиться где угодно, – сказала миссис Эллис. Она проиллюстрировала свою мысль, потыкав пальцем в развернутую поверх доски карту мира, словно вероятное крушение будущего, возможный позор от того, что наши тела стали достоянием общественности, подстерегало нас повсюду. Я поняла, что миссис Элис на самом деле пыталась нам сказать: мир принадлежит не нам.

Я поглубже зарылась в одеяла и напомнила себе, что тот ужас и риск, выпавшие на нашу долю, ничто в сравнении с тем, с чем сталкивались девушки в других странах, где открыто процветал секс-туризм, существовали речные круизы с превращенками и морские курорты, где превращенок можно было забронировать вместе с роскошным номером в гостинице. Информация, которая по крупицам доходила до нас из-за рубежа, часто была расплывчатой, но со школьной скамьи нас учили испытывать благодарность к нашему прогрессивному правительству. У нас в стране существовали законы против насилия и дискриминации на рабочих местах, были доступны противозачаточные средства, и женщины могли получать такое же образование, как и мужчины. Здесь женщин не арестовывали за подозрительные отметины. Женщина, которой было суждено стать домохозяйкой, все равно имела право окончить школу и даже поступить в какой-то из непрестижных университетов. Мы сами решали, кому показывать наши личные дела. Короче говоря, у нас были права, закон нас защищал, и мы обладали неким личным пространством.

Мы могли убедить себя, что мы в безопасности.

Следующим утром мы с Майлсом шагали в школу сквозь густой туман. Капли влаги оседали у меня на ресницах, и я чувствовала себя словно в коконе, как будто туман оберегал нас от свидетельств пропажи Дейрдре, которые так и лезли в глаза со всех сторон.

За прошедшую ночь родители Дейрдре расклеили объявления об ее исчезновении на всех телефонных столбах в радиусе трех миль. Они разместили на плакате фото Дейрдре, и изображение ее улыбчивого лица, повторяясь, приобретало призрачное, потустороннее выражение, а скрепки поблескивали на фоне бумаги как крошечные серебристые раны. Ее лицо, запечатленное еще до превращения, теперь казалось тенью ее куда более сиятельной версии. Девушка в летящей юбке в классе у Джулии, девушка в школе, красящая губы помадой в золотом футляре, – я не узнавала ее на тех черно-белых плакатах. Казалось, что две версии Дейрдре пропали одновременно.

Когда я взглянула на Майлса, он смотрел прямо перед собой, стараясь не замечать фотографий Дейрдре. Возможно, он считал, что объявления о пропаже – это пустая трата сил. Полицейские создавали видимость поисков Дейрдре, но им и так было известно, что она с мужчиной, который довольно скоро выпустит ее на свободу. Худшее уже случилось, вероятно, сказали они родителям Дейрдре. И теперь оставалось только ждать ее возвращения.

Я могла лишь гадать, какие мысли занимали Майлса, потому что в то утро он был тихим и замкнутым. В очередной раз скрывал свои тайны.

Дойдя до школьного двора, мы с Майлсом разделились. Я нашла Кассандру и Мари возле флагштока: они грели руки в карманах. Самого флага не было видно за туманом.

– Ты в порядке? – спросила Кассандра. На ней был модный черный плащ, которого я раньше не видела. Она выглядела так, будто оделась в траур.

– Нет, – ответила я. – А ты?

Кассандра покачала головой, Мари тоже. Мы по очереди обнялись и посмотрели на школу.

– Пойдемте уже разделаемся с этим. – Кассандра потуже затянула пояс плаща. – Сейчас нам лекцию прочтут, я уверена.

Мари кивнула.

– В нашей школе давно не было похищений. Я сегодня в газете прочла. Уже десять лет как. – Она взглянула на здание. – Нам ни к чему репутация, как у центрального района города.

– Нам еще далеко до этого, – возразила ей Кассандра. – Я слышала, что в старшей школе в центре перестали в этом году проверять посещаемость, потому что прогульщиков и выбывших очень много. И у них самый высокий процент похищений из всех школ в округе.

– Даже одного лишь этого похищения достаточно, чтобы начали проводить сравнения, – сказала Мари. – Как думаешь, Селеста?

Я не ответила.

– Селеста. – Мари прикоснулась к моему запястью. – Ты очень бледная.

Я лишь моргнула в ответ. На Мари был красный ободок, тонкий пластиковый, с зубцами, которые врезались в кожу головы. Такие ободки уже давно вышли из моды. В любой другой день у меня мог бы вызвать раздражение детский вкус Мари в одежде, но в тот момент при виде его мне стало спокойнее.

– Все нормально, – сказала я ей. – Кэсси права, пойдемте уже разделаемся.

Мы направились ко входу, и вскоре нас подхватил поток учениц, двигавшийся в сторону актового зала. Учителя с мрачным видом стояли у входов в свои классы, наблюдая, как мы проплываем мимо них. Случайно столкнувшись взглядом с нашей классной руководительницей – в ее глазах мелькал скрытый ужас, – я отвела глаза и двинулась дальше, позволив толпе нести меня вперед.

В те дни я была примерной ученицей, но к учительницам своим относилась скорее равнодушно. Я не задумывалась о том, что творится у них внутри, об их будущем или прошлом, об их личных целях и мечтах. Напротив, мне не терпелось поскорее окончить школу и попасть в университет, где вместо учительниц у меня наконец появятся профессора, новые возможности, свобода. Туда, где, как я верила, я смогу превратиться в личность, которой мне суждено было стать.

Быть школьницей же означало постоянные ограничения и неусыпный контроль. Приходилось слушать лекцию за лекцией о подобающем поведении и правилах, которые надлежало соблюдать. Даже школьная ассамблея после исчезновения Дейрдре была вариацией на тему все тех же бесед о безопасности, которые проводились с нами из года в год, где нередко нам просто вслух читали «Картографию будущего»: никуда не ходить поодиночке, особенно ночью; не обсуждать наши отметины с незнакомцами; не носить короткие юбки, одежду с глубоким вырезом и другие откровенные вещи и никогда не оставаться наедине с незнакомыми мужчинами. Все эти предосторожности были нужны как раз потому, что отметины никогда не предсказывали похищения – такой поворот судьбы предугадать было невозможно.

Несмотря на то что юношам на этих лекциях о безопасности присутствовать не было нужно – их на время отсылали из классов или пораньше отправляли домой, – их обязывали посещать ассамблею. В тот день мне было противно находиться рядом с ними. Они ерзали, толкались коленями в спинки сидений перед собой, и зал казался слишком маленьким для того, чтобы их вместить. Я завидовала их свободе, тому, с какой легкостью они движутся по жизни. Парни могли позволить себе не обращать внимания на то, что происходило на ассамблее, на то, как директор Рэдшоу выставляет на сцену увеличенную фотографию Дейрдре, как указывает на нее во время речи, как призывает нас не повторять ее ошибки.

Фото было тем же, что и на плакате о ее пропаже – картинкой, которая к тому моменту уже въелась в мой разум. Я вглядывалась в распечатанные глаза Дейрдре, изо всех сил желая обратить ее пропажу вспять и вернуть ее в целости, прежней. То была всего лишь фантазия, но я не могла от нее избавиться. Весь остаток дня я провела, думая о Дейрдре, не забывая о ней ни на секунду.

Ее образ преследовал меня до самого последнего звонка.

Картография будущего: справочник по толкованию девочек и женщин

Категория – Несчастья

Расположение – Левая щиколотка

Скопление А. При подобном расположении значением отдельных отметин можно пренебречь в пользу общей картины. Дугообразная форма и расположение мелких отметин по краям от крупных указывают на многочисленные потери. Подобная комбинация означает горе, но также и силу. Эта комбинация – символ стойкости.

5

После исчезновения Дейрдре мне казалось, что в мире должно было что-то измениться: дни должны были стать короче или длиннее, небеса – темнее или ярче. Я ожидала, что пища сильнее будет обжигать язык, а кислород – легкие. Воображала, что если уколю палец, то кровь не остановится. Думала, что все будет ранить пуще прежнего.

Я ошибалась и в то же время была права. Мир остался прежним, ночь продолжала сменяться днем, а день – ночью, но я все же заметила некий сдвиг внутри собственной семьи. Майлс превратился в мою тень. Он настаивал на том, чтобы провожать меня до школы и обратно, и не раз я, захлопнув шкафик, обнаруживала, что он наблюдает за мной с другого конца школьного коридора.

Отец тоже стал проявлять ко мне больше внимания после похищения Дейрдре. Каждое утро он завтракал со мной перед школой – непривычный для нас ритуал. Он выходил к столу с чисто выбритым лицом, на ходу повязывая галстук; иногда он затягивал его так сильно, будто хотел наказать сам себя.

– Ты так быстро растешь, – сказал он однажды ни с того ни с сего. Сентиментальность была ему несвойственна, и эти слова застигли меня врасплох. – У тебя со дня на день появятся взрослые отметины, – добавил он, – и ты уже больше не будешь моей малышкой. Ты станешь женщиной. – Он произнес это с неподдельной тоской в голосе.

На третье утро за завтраком я заметила, как напряжены у папы плечи и челюсть, как крепко он сжимает вилку в руке. Я переживала, что его силы на исходе. Я знала, что на работе он занят подготовкой к размещению нового рекламного плаката – этот проект поглотил его с головой. В то время мне было известно лишь то, что бюджет у рекламы был солидный, что это был важный шаг в его карьере и что вскоре его работу повесят на здании банка в самом центре. Я знала, что это вот-вот произойдет, все мы знали, но это не означало, что я была готова к той встряске, которая за этим последовала.

Теперь, задним числом, мне понятно, что тот момент для той рекламы был неподходящим. Если бы ее дебют отложили на пару недель или месяцев, возможно, для папы все сложилось бы лучше – да и для всей нашей семьи. Но на четвертое утро после исчезновения Дейрдре плакат вывесили, как и планировалось. Он тихо возник на своем месте с первыми утренними лучами и дожидался, пока город обратит на него внимание.

На баннере была изображена голая женщина – это единственное, что я успела уловить из слухов, которые уже поползли по школе. Я не могла представить ничего подобного, не понимала, как мой отец мог участвовать в чем-то настолько скандальном. Возможно, я бы и вовсе проигнорировала эти слухи, не объявись брат тем утром возле моего шкафчика. Он крепко стиснул мое плечо, словно пытался удержать меня на месте.

– После уроков, – тихо произнес он, – мы сходим в центр и сами посмотрим. – И он ушел, ручейком ускользнув сквозь забитый людьми коридор, и только пульсация в том месте, где он сжал мне плечо, напоминала о том, что он только что был тут.

В тот день мы с Майлсом дошли до центра, не обменявшись ни словом, ни взглядом. Мы выполняли миссию. Дойдя до здания банка, мы надолго замерли рядом, уставившись на него. Так вот что создал наш отец.

Рекламный плакат был и чудом, и катастрофой – триумфом и трагедией одновременно. На нем была запечатлена женщина: ее силуэт очерчивали темные линии, тонкие, как лучи первых звезд в сумерках. Изображение было схематичным – на ней не было отметин, мелкие детали отсутствовали. Она смотрела, развернувшись в полупрофиль, нос у нее был с горбинкой, глаза – с полуприкрытыми веками. Волосы облаками клубились вокруг лица, груди были полными и округлыми с лихими завитками на месте сосков. Талия ее была обозначена крутым изгибом, пупок – расплывчатым пятном, а то, что ниже, между ног, – мутной тенью.

«Больше чем просто красотка», – гласил плакат. Это была реклама крема для тела. Банка с ним виднелась в нижнем правом углу, но даже мне было понятно, что она здесь ни при чем.

– Поверить не могу, что он и правда на это решился, – наконец произнес Майлс.

– Ты знал об этом? – Я вытаращилась на него.

Он не ответил. Я не стала говорить ему, какие мысли меня занимали – я не могла взять в толк, как наш отец мог придумать такое и почему рассказал об этом Майлсу, но не мне. Как люди оберегали свои тайные стороны от других. Мы с братом отвели взгляды, пристыженные наготой этой женщины. Но меня все же притягивало к ней – возможно, потому что она явно была женщиной, а не девочкой. А может, потому, что казалось, будто она сама выбрала эту наготу и наслаждалась ею, а я сомневалась, что когда-нибудь смогу ощутить такую же уверенность в себе.

Или, возможно, меня приводило в восторг то, что на ее теле не было отметин, не было будущего и суровой реальности, ее поджидавшей. Что она была свободна. Что ее тело принадлежало только ей.

Вернувшись домой, мы с Майлсом обнаружили маму сидящей в кухне в полном одиночестве. Она распахнула окно и придвинула к нему стул. В руке ее тлела тонкая коричневая сигарета, пахшая ванилью и гвоздикой.

– Ты же не куришь, – сказал Майлс.

Она вздохнула:

– Он добьется того, что его уволят. Я ведь его предупреждала.

– Не так уж все и плохо, – бодрым тоном сказала я, но это была ложь. Непристойность рекламы уже связывали с похищением Дейрдре. Говорили, что публичная демонстрация плаката такого скандального содержания стала вселенским возмездием или даже предостережением. Утверждали, что в городе процветает разврат, что это может привести к увеличению числа похищений и это безобразие служит тому подтверждением. Ходили слухи, что компания, выпускавшая крем, уже пожалела, что дала добро на эту рекламу, и ее планируют снять.

– Он пошел на слишком большой риск. – Дым сигареты, поднимаясь, огибал скулу матери. – А последствия нам теперь расхлебывать.

Отец уже много лет работал в рекламном агентстве. Это был небольшой семейный бизнес, но та косметическая компания была лишь одним из многих его клиентов. Даже если они и уйдут, размышляла я, другие-то никуда не денутся.

Мама потянулась и затушила сигарету.

– Этот запах тебе в волосы въестся, – сказала она и принялась размахивать руками, чтобы отогнать от меня дым. Я сказала, что мне все равно, но она только замахала сильнее, создавая вокруг меня чистое пространство.

На следующий день после появления плаката мы с Кассандрой сидели рядом во время урока анатомии и гигиены и слушали ежегодную лекцию о переходе ко взрослым отметинам. Мы знали ее практически наизусть, но нам все равно приходилось посещать ее снова и снова. «Невозможно быть полностью готовой к такой колоссальной перемене», – сказала миссис Эллис и включила диафильм, в котором рассказывалось, как все изменится за ночь, пока мы спим. Наши детские отметины исчезнут, а на их месте появятся взрослые, более детализированные скопления родинок. Это будет не больно, никаких особенных ощущений. Абсолютно естественный процесс, монотонно внушал авторитарный голос рассказчика.

Когда диафильм закончился, миссис Эллис поведала о высокой чувствительности, с которой мы столкнемся во время превращения, и о том, что можно контролировать этот шквал новых ощущений с помощью дыхательных упражнений. Мы несколько раз проделали их всем классом – громко и медленно вдыхали и выдыхали, пока одна из девочек на галерке не расхохоталась.

Миссис Эллис направилась к ней решительным шагом.

– По-твоему, это смешно? – спросила она, имея в виду наши тела, наши жизни, наше будущее. Девочка притихла.

Мы с Кассандрой переглянулись. За пределами класса мы не воспринимали свою телесность с такой серьезностью. Мы обожали обсуждать всякие дикие истории – например, как чей-то знакомый парень вытатуировал на себе отметины, потому что чувствовал себя девушкой. Слышали мы и о девушках, которые считали себя парнями и наносили себе раны, пытаясь избавиться от предсказаний с помощью шрамов. Взрослые о подобном умалчивали, но мы с упоением обсуждали такие истории. Они намекали, что существует куда более обширный и сложный мир, простиравшийся далеко за тесные границы двух гендерных ролей – мужской и женской, внутри которых крутилась наша привычная жизнь.

– Девочки, – сказала миссис Эллис, – надеюсь, что если вы чему-нибудь сегодня и научитесь, так это уважению к себе.

В тот день на уроках мы с Кэсси обменивались записками. Мы писали друг другу послания объемными буквами и сворачивали полоски, вырванные из тетрадей, во все более тугие квадратики, пока те не становились толстыми, несгибаемыми. Конечно, на самом деле наши записки были всего лишь бумагой, которую легко было порвать, или смять, или еще как-нибудь деформировать. Существование их было столь же мимолетно, как и наше детство, которое явно подходило к завершению. И я предвидела, что Кассандра станет взрослой раньше меня. Я чувствовала, что ее превращение уже на носу, ощущала, как с каждым часом оно подбирается все ближе.

Это было в пятницу. А в воскресенье, когда ранним утром мама разбудила меня и позвала к телефону – звонила Кассандра, – я поняла, что была права. Я встала и проследовала за мамой на кухню, прижала трубку к уху. По телефонной связи голос Кассандры все еще был голосом моей подруги, но что-то изменилось. Она вступила в превращение.

Кассандра жила в шести кварталах от нас, в более престижной части района. Я надела кеды и пошла к ней, раздумывая над тем, что скажу ей, когда приду. Представляла, как внушаю ей: «Будь разумна. Будь осторожна. Ты вступаешь в сложный и опасный период».

К тому времени когда я добралась до ее дома, я уже вся вспотела. Я притормозила у дорожки из плитняка, чтобы стереть влагу с висков. Перед домом в колониальном стиле, в котором жила Кассандра, красовался безупречный газон. Несмотря на то что ее родители были в разводе, денег, времени и желания поддерживать респектабельный фасад у них было предостаточно. Это нередко вызывало у меня зависть к Кассандре, но тем утром я была слишком взволнована, чтобы предаваться подобным мыслям. Я вошла, не дожидаясь, пока мне откроют дверь, и поспешила на второй этаж, пока миссис Хан не успела меня перехватить. На взрослых времени не было. Время предназначалось для девушек, или – в случае Кассандры – девушек, ставших женщинами.

Я распахнула дверь в комнату Кассандры и обнаружила ее стоящей в центре спальни, отделанной в пастельных оттенках. Моя подруга, только что вступившая в превращение, стояла, вытянув руки вперед, словно совершала подношение. Голая. С тех пор как мы втроем раздевались, чтобы взглянуть на отметины друг друга, прошло немало времени, поэтому вид Кассандры – изгибы ее талии, бедер, оформившейся груди – стал для меня шоком. Ее тело демонстрировало то, о чем я уже давно была наслышана, но ни разу не наблюдала вблизи: что как только девушка обретает взрослые отметины, она преображается.

Мари тоже была там и стояла, вжимаясь в угол, будто пыталась себя сдержать.

– А мы тут тебя ждем. – Кассандра оглядывала свое тело, но с несколько отстраненным видом, словно оно не имело к ней отношения. – Давай со спины начнем. Сама знаешь, как сложно толковать отметины в зеркальном отражении.

Я подошла к Кассандре и легонько провела кончиком указательного пальца от родинки к родинке, словно играя в «соедини точки» между ее лопатками и позвоночником. От моего прикосновения кожа Кассандры пошла мурашками. Она нервно хихикнула и отошла.

– Прости, – сказала она. – Я все еще привыкаю к ощущениям.

– Я не буду сильно давить, – пообещала я.

Новые отметины Кассандры выглядели так, словно были на ней всегда. Тем утром она проснулась, и они уже были на месте, появившись, как и ожидалось, без лишнего шума. Одновременно загадка природы и самое обычное дело. То, что предрекали ее детские отметины, по-прежнему имело значение, даже сейчас, когда они выцвели и пропали, но этот переход к взрослости конкретизировал все прошлые предсказания.

Мари присоединилась к расшифровке отметин. Я смотрела на ее дрожащие пальцы и вспоминала прошлый летний фестиваль, как мы с ней бежали через весь парк к колесу обозрения. Мы протиснулись сквозь скрипящие воротца и влезли в кабинку, которая дико зашаталась, когда мы оказались внутри. Пока колесо поднимало нас ввысь, мы перегнулись за борт, чтобы поглазеть на ярмарку сверху. Но вместо этого увидели нашу одноклассницу Веронику, которая ехала в кабинке под нами, и бледные луны ее грудей, смотревшие прямо на нас из выреза платья. Мари вздрогнула и так резко отшатнулась назад, что наша кабинка закачалась. Я взглянула на нее – ее лицо густо покраснело.

То же происходило и в комнате Кассандры. Словно зачарованная, Мари не могла отвести глаз от тела нашей подруги и медленно заливалась краской.

– Все хорошо, Кэсси, – наконец произнесла она. – Я не вижу болезней, и тебя ждет удачное замужество.

– Смотри сюда. – Я указала на скопление бледных родинок у нее на бедре. – Ты здорово преуспеешь в карьере.

– Да, но в чем именно? – Кассандра вытянула шею, чтобы посмотреть самой. – Мама так и не смогла разобраться, я тоже не понимаю.

Мы с Мари некоторое время изучали кожу Кассандры, но все было без толку. Мы не могли рассмотреть в ее комбинациях ничего конкретного, было понятно лишь то, что в целом они означают что-то хорошее. Мои собственные детские отметины сообщали нечто столь же туманное: никаких подробностей, помимо того, что однажды я буду работать с Майлсом и что работа будет подразумевать какой-то кропотливый труд. Я-то, конечно, еще могла надеяться, что обретение взрослых отметин поможет мне прояснить будущее. Но у Кассандры такой роскоши больше не было. Она стала женщиной, и в этих отметинах заключались последние предсказания, какие когда-либо у нее появятся.

Мы заглянули в «Картографию будущего» (у экземпляра Кассандры был золоченый обрез) и сверились с комбинациями, означавшими карьеру, но не смогли найти такие, которые идеально повторяли бы те, что были у Кассандры. Я прижала палец к правому бедру Кассандры и прикрыла глаза. Я надеялась почувствовать легкую вибрацию, которую испытывали лучшие толкователи во время своей работы, но так ничего и не ощутила. Бездарность.

Я открыла алфавитный указатель справочника и повела пальцем по листу, пока не наткнулась на словарную статью «Ожидания, неоправданные». Все мы слышали байки о паре, сыгравшей свадьбу (потому что так обещали отметины невесты), но спустя несколько лет подавшей на развод, или о женщине, которая родила ребенка, несмотря на отметины, сообщавшие, что она бесплодна. Чаще всего в таких случаях достаточно было лишь снова обратиться к «Картографии будущего» и еще раз сравнить с ней отметины, чтобы выяснить их истинное толкование.

Пока я читала, Кассандра увлеченно разглядывала свою руку. Похоже, обзавестись новыми отметинами было все равно что влюбиться в саму себя. Я опять вспомнила Дейрдре в школьном туалете – как близко она склонилась к зеркалу, чтобы накрасить губы той помадой. Она была столь же уверена в себе и решительна, как и нынешняя Кассандра. А потом она пропала.

Я выпустила книгу из рук и схватила Кассандру за плечо.

– Будь осторожна.

Она моргнула.

– С чем?

– Со всем. Я не хочу, чтобы с тобой случилось то же, что и с Дейрдре.

Кассандра лишь отмахнулась от моих слов, и это пренебрежение было хорошо мне знакомо. Она стала превращенкой, но в то же время оставалась все той же девочкой, которая наперегонки со мной мчалась по пирсу на озере и бешено сигала в воду в надежде поднять побольше брызг.

– Тебе нужно к профессионалу. – Я подобрала с пола вещи Кассандры и бросила их ей. – К той, кто лучше нас понимает, что могут означать такие отметины. И нам стоит пойти к ней прямо сейчас, не дожидаясь государственного осмотра. А то он еще нескоро.

Кассандра колебалась, прижимая одежду к груди, словно щит. Затем натянула ее – медленно и осторожно, так, будто каждый слой одежды придавливал ее.

На первом этаже миссис Хан ждала нас в прихожей, перегородив путь к двери. На ней была безукоризненная белая туника и нефритовые бусы, но этот элегантный вид омрачало напряжение, написанное на ее лице. Она вся была словно натянутая струна.

– Ты ведь не думаешь, что я отпущу тебя куда-то в первый же день превращения? – Ее воспаленные глаза следили за движениями дочери. – Это слишком опасно. Особенно после того, что случилось с Дейрдре.

– Ну мы ведь говорили уже об этом, – возразила ей Кассандра. – Помнишь? Сейчас светло, я с подружками. Все будет нормально.

– Я пойду с вами, просто на всякий случай.

– Мам, но ты же мне обещала. Ты слово мне дала, что не станешь сажать меня под замок, когда я вступлю в превращение, или ходить за мной по пятам, будто я младенец.

Миссис Хан помолчала.

– Верно. Девушки нуждаются в самостоятельности. Твой отец всегда говорил, что, как только у тебя появятся взрослые отметины, все встанет на паузу. Никакой школы, никаких вечеринок – ничего такого, пока не минует опасность. Но я не стану держать собственную дочь в заложниках.

– Вот именно. – Кассандра положила руку на плечо матери. – Кроме того, Дейрдре гуляла допоздна, и я слышала, что она флиртовала с мужчинами. Ты же знаешь, что мы не настолько глупы.

Взгляд миссис Хан скользнул по прихожей – по столику с гранитной столешницей, по вешалке, по блестящему паркету. Она вобрала в себя всю эту красоту и затем повернулась ко мне.

– Мы сходим к Джулии, она учит моего брата, – сказала я. – Возможно, она сможет разобраться в том, какая именно карьера ждет Кэсси в будущем.

Упоминание загадочных отметин, относившихся к будущей карьере Кассандры, сработало. Миссис Хан глубоко вздохнула и отошла от двери.

– Держитесь больших улиц. Идите прямиком к Джулии, а потом сразу обратно, – сказала она. – Если хоть кто-то к вам приблизится, не стесняйтесь кричать. Цельтесь в пах, если до этого дойдет. Поняли, девочки?

Мы закивали. Выходя из дома, Кассандра и Мари завели разговор о возможных вариантах работы. Я осознала, что Кассандра впервые на моей памяти проявляет такой живой интерес к своей будущей работе. Возможно, я знала ее хуже, чем думала. И уж точно тогда не представляла, что она изменится настолько, что однажды я вообще перестану ее узнавать.

Всю дорогу до района толкователей мы не сбавляли шага. Миновав арку с надписью «Будущее – это судьба», мы поспешили вперед по мощеным улицам – вдалеке уже виднелся домик Джулии. Красный кирпич, три этажа, узкий фасад – место, где будущее обретало упорядоченность.

Когда Джулия открыла дверь, я подтолкнула к ней Кассандру.

– Это моя подруга Кэсси, – сказала я. – У нее только что появились взрослые отметины.

– Вижу. Поздравляю, Кэсси. – Джулия теребила пояс мягкого серого халата, который был накинут поверх пижамы, и с сомнением разглядывала нас. – Но я не работаю по воскресеньям, и дело явно не срочное.

– Пожалуйста! Нам нужно кое-что истолковать.

Джулия заметила выражение, с которым я на нее смотрю, и смягчилась.

– Ладно, – сказала она. – Я быстренько посмотрю, а потом вы пойдете восвояси.

Джулия увела Кассандру к себе в кабинет, а мы с Мари остались ждать в приемной. Я убивала время, сворачивая и разворачивая сцепленные в крендель руки.

– Ты паникуешь, – тихо заметила Мари. Она накрыла мои ладони своей рукой. – С Кэсси все будет в порядке.

– Ну ты же ее знаешь. – Описать Кассандру такой, какой я иногда ее видела – импульсивной, несдержанной, хвастливой, – было бы предательством, так что я сдержалась. – Я просто волнуюсь за нее, вот и все.

– С ней все будет в порядке, – повторила Мари.

Она была слишком наивна, чтобы сознавать риски. Возможно, это было связано с тем, что ее воспитала кроткая мать. Лично я знаю, что выросла бы совсем другой, если бы моя мама имела привычку скрывать каждый дюйм своей кожи и не желала показываться на людях или работать в не сугубо женских коллективах. Несмотря на то что мама Мари не заставляла ее одеваться, как кроткие, другие их стороны жизни – такие, как акцент на традиционных гендерных ролях, – все равно проникали в распорядок дня моей подруги. Мари ходила на кружок домоводства в школе и умела делать то, чего не умела я – например, шить по выкройкам и сервировать стол для официальных приемов.

– Мне просто хочется, чтобы все осталось как раньше, – сказала я.

– Поздновато для этого, – покачала головой Мари.

Я притихла. Из угла приемной доносилось тиканье напольных часов. Я сосредоточилась на этом звуке и ждала, ждала, пока наконец дверь в конце коридора не распахнулась и из нее не показалась Кассандра с сияющими глазами.

– Джулия говорит, что у меня будет карьера в какой-то престижной области, скорее всего, в медицине, – сообщила она. – Она считает, что эта комбинация может помочь мне попасть в медицинский университет.

– Как здорово. – Я и не подозревала, что Кассандра мечтала стать врачом, но если ее отметины указывали на такой исход, то это все меняло. – Она что-нибудь еще сказала?

– Только то, что мы и сами уже истолковали. С будущим мужем я пока не знакома, так что встречи с ним придется подождать.

Я взглянула на подругу и представила себе жизнь, которая, как она считала, была ей уготована – профессиональный успех, хорошее материальное положение, любовь к еще не знакомому мужу. Кассандра, конечно, воспримет это все как само собой разумеющееся. Ей и в голову не придет, что все это может пойти прахом.

– Подождите здесь, – сказала я подругам. – Я сейчас.

Я направилась в кабинет Джулии. Она сидела за рабочим столом и смотрела в коридор, как будто дожидалась меня. Возможно, она чувствовала, как я нервничаю, как часто стучит мое сердце.

– Селеста. Заходи.

Я села.

– Кэсси вроде довольна. Вы сказали ей именно то, что она хотела услышать.

– Я сказала ей все как есть.

– Может быть, вам стоит предостеречь ее. – Пока я произносила эти слова, взгляд мой привлек документ в рамке, висевший на стене позади стола. Надпись была на латыни.

– Что это такое? – спросила я.

Джулия оглянулась.

– Это мой университетский диплом.

– Я не знала, что вы окончили университет. – Несмотря на то что профессиональным толкователям полагалось получать лицензию на работу и придерживаться свода определенных правил, за высшим образованием они обычно не гнались. Толкование было отдельным искусством, которое не укладывалось ни в одну из академических дисциплин.

– Когда-то я думала, что стану кем-то другим. Инженером, например. На это, по крайней мере, надеялся мой отец, – хохотнула она. – А мама вообще хотела, чтобы я стала домохозяйкой, как она сама. У меня пять братьев и сестер. Представляешь? Но такой вариант будущего отмер, когда у меня появились взрослые отметины. На мне, как на бумаге, было написано: ни замужества, ни детей.

– Ужасно. – Я предполагала, что Джулии было немногим за тридцать и она все еще могла родить ребенка, но никогда не задумывалась, суждено ли ей вообще иметь детей. Видимо, считала, что она просто еще не успела обзавестись семьей.

Но моя оценка, похоже, ее не задела.

– Меня настигло мое истинное будущее, – сказала она. – Став толковательницей, я помогаю людям, особенно юным девушкам. А материнство и так никогда не входило в мои мечты.

– Ну наверное. – В мой голос закралась нотка сомнения.

– Знаешь, – продолжила Джулия, – я давным-давно поняла, что могу прожить ту жизнь, которая подходит именно мне, а не кому-то еще. Возможно, и ты однажды это осознаешь.

Я почувствовала себя оскорбленной, хотя и не поняла почему.

– Я и так знаю, кем хочу стать. Психологом.

– Прекрасно. Я лишь имею в виду, что иногда наши природные способности могут стать сюрпризом. Как в случае с твоим братом и его талантом к толкованию. Такое не предскажешь.

– Может, и так, но он же еще юн. Нет смысла продолжать его обучение.

– Ты удивишься, Селеста, но у него настоящий дар.

Но я-то в будущем сюрпризов не ожидала. Особенно для самой себя – мягко скажем, довольно посредственной толковательницы.

– Смотри, – сказала Джулия, – я тебе покажу.

Она обошла стол и поставила левую ногу на край моего стула. Она закатала штанину и открыла мне свою щиколотку, которую браслетом окружало скопление отметин. Я чуть не ахнула.

– О, Джулия. – Я наклонилась поближе. Перед моими глазами было созвездие, которое предрекало несчастье. – Что именно это значит?

– Смотри, какой разброс значений. – Она указала на мелкие родинки, окружавшие скопление более крупных – светлые отметины смешивались с темными. – При таком количестве возможных вариантов дать точное толкование почти невозможно. Единственное, что я с уверенностью могу сказать, сверившись с «Картографией будущего», – это скопление указывает на грядущую потерю. – Она взглянула на меня. – Когда твой брат впервые его заметил, он присел и долго его изучал. Разобраться так и не смог – смысл подобных предсказаний проясняется только со временем, – но он смышленый парень, у него отличная интуиция, и он не пасует перед трудностями. У него дар, Селеста.

– Но ведь он же юноша. У него нет будущего в толковании.

– Я верю в него и верю, что он отыщет свой путь. Вот что важно. – Она опустила штанину и убрала ногу с моего стула. – Знаешь, ты во многом на него похожа. Если он что-то задумал – так тому и быть. Насколько мне известно, у тебя столь же серьезные планы насчет твоей карьеры. – Она вгляделась в мое лицо. – Позволь спросить, чем тебя так влечет сфера психологии?

Задумавшись, я отвела взгляд. Меня никогда не спрашивали, почему я хочу стать психологом. Когда учителя или родители друзей узнавали, кем я хочу быть, они обычно просто улыбались, словно я сказала что-то забавное. Иногда отпускали шуточки о психоанализе – например, что в моем присутствии им стоит следить за словами, иначе я разгадаю все их секреты.

– У меня был знакомый психолог, – нерешительно произнесла я. – Мамина подруга. Мы виделись давно, я была совсем маленькой. Когда мы ходили к ней домой, она разрешала мне играть с ассоциативными карточками.

– Помню такие. Когда-то они были очень популярны. На каждой карточке был рисунок, просто чернильное пятно – так?

– Ага, двухцветные пятна: черно-красные. – Я кивнула. – Я обожала эти карточки. Мамина подруга объяснила мне, что показывает их пациентам и спрашивает, что они там видят. У каждого свой ответ, сказала она, потому что дело не столько в картинке, сколько в том, что каждый человек на нее проецирует. Меня очень заинтересовало, насколько по-разному работают наши умы и как мы раскрываем свою суть, всего лишь описывая, что видим на картинке.

Джулия пристально смотрела на меня.

– По тому, как ты это объясняешь, кажется, что ты ведешь речь об искусстве толкования.

– Это совсем другое, – поспешила возразить я. – Мастерство толкователя состоит в том, чтобы разобраться, что именно сообщает предсказание. Как с отметинами у вас на щиколотке – они говорят о конкретном событии в будущем, пусть даже это будущее нам пока неведомо. А у психологии нет таких узких рамок. – Я сделала паузу. – Мне нравится мысль о том, что выбор есть. Что общая картина подразумевает больше одного ответа.

– Логично. И все же твои слова указывают на то, что из тебя может выйти отличный толкователь. Как и из Майлса.

Джулия вечно все сводила к толкованию. Они с моим братом смотрели на мир с одного угла – как на одну длинную череду предсказаний, которые нужно было просто разгадать.

Я медленно поднялась.

– Мне пора. Подруги меня заждались, и мама Кассандры дожидается нас дома.

– Конечно. – Джулия тоже встала. – Если вас с девочками нужно проводить до дома, я буду рада с вами пройтись.

Я покачала головой и сказала Джулии, что мы пообещали маме Кассандры держаться вместе и нам не страшно. Мне казалось важным сообщить это Джулии, подчеркнуть нашу храбрость. Словно убедив ее, что мы сильные, умные и осторожные, я могла убедить в том же и себя.

Мы с подругами вышли от Джулии и быстро зашагали по улицам. Арка осталась где-то позади, и мы попали в самое сердце города: вот суд, вот старый каменный храм с покосившимися надгробиями, а вот штаб-квартира банка, на которой висел плакат с папиной рекламой. Возле банка царила какая-то суета, толклись мужчины, и я инстинктивно оцепенела.

– Все в порядке, – сказала Мари. – Им не до нас.

Я снова посмотрела в ту сторону. Один мужчина придерживал лестницу у белой стены, а другой на нее взбирался. Я стояла и разинув рот смотрела, как первый угол плаката отклеился от стены и повис. Следом отклеилась вся верхняя половина.

– Пойдем, Селеста, – сказала Кассандра. – Нам не стоит на это смотреть. – Они с Мари мягко потянули меня и зашагали по бокам от меня, словно это я была той, кого нужно беречь.

Они велели мне не оглядываться, но я все равно это сделала. Я смотрела, как папина реклама оседает и сминается. Смотрела, как скукоживается красивое лицо, как схлопывается одинокое обнаженное тело. Смотрела, пока плакат не повис целиком, готовый отвалиться. Смотрела, пока не заболела шея, пока подруги не заставили меня отвернуться.

Я услышала, как он упал – где-то позади.

Справочник по толкованию девочек и женщин

Приложение IX: гендер и сексуальность

Вследствие многочисленных запросов касаемо сдвигающегося представления о гендере и сексуальности коллектив авторов принял решение добавить в данное издание «Картографии будущего» следующее приложение:

В соответствии с установленными вариантами толкования любые романтические отношения, упоминаемые на страницах этой книги, подразумевают узаконенный вид сексуальности, то есть союз мужчины и женщины, который отвечает культурным и социальным нормам приличий. Тем, кто поддерживает однополые связи, будет отказано в государственном финансировании. Кроме того, определения «мужского» и «женского» пола относятся исключительно к полу, указанному при рождении. Любые вмешательства в природное расположение отметин – татуировки, шрамирование и прочие способы их намеренного деформирования, нанесенные с целью изменить свою половую принадлежность, – считаются правонарушением.

В качестве государственного органа, которому подотчетны все вопросы, связанные с отметинами и их толкованием, Министерство будущего осуществляет единоличный контроль над официальными изданиями «Картографии будущего», доступными гражданам этой страны, и не несет ответственности за содержание дополнений, вносимых в издание за рубежом. Гражданам следует помнить, что иностранные издания могут содержать неточности или искажения, внесенные как по ошибке, так и намеренно.

6

На следующий день Кассандра заявилась в школу с пачкой розовых приглашений. Это была стопка плотных перламутровых карточек с тисненой надписью: «Мисс Кассандра Хан приглашает вас в эту субботу на вечеринку в честь своего взросления». Мое приглашение было адресовано не только мне, но и моим папе, маме и брату – наши полные имена возвышались над гладью бумаги.

Кассандра стояла возле моего шкафчика, перебирая оставшиеся приглашения. Она была взволнована, вся вибрировала нервной энергией, исходившей от нее, как пар, поднимающийся от раскаленного асфальта после летнего дождя. Она хотела, чтобы все было идеально. Хотела, чтобы главной темой вечеринки была она, а не созданный отцом плакат, похищение Дейрдре или еще что-то отвлеченное. Думаю, она имела на это право. Это был ее час.

Устраивать вечеринку в честь собственного превращения я не хотела – что было к лучшему, учитывая, что мои родители в жизни не сумели бы организовать такое вычурное празднование, как у Кассандры. Так уж у нас повелось с самого начала. Из-за того, что мы с Майлсом родились в один день, мы с детства отмечали этот праздник вместе. Мама покупала готовые разлинованные пригласительные в универсаме и заполняла их от руки. Каждый год у нас случалась война за внешний вид приглашений: Майлс хотел с роботами, я – со стрекозами. Компромиссом обычно становился рисунок с воздушными шарами. Нам даже в голову не приходило попросить у родителей приглашения двух разных видов или, если уж на то пошло, два отдельных праздника. Отцу на работе платили меньше, чем ему хотелось бы; плюс существовали всяческие долги и прочие взрослые проблемы, которых мы с Майлсом в то время не понимали. Мы лишь знали, что денег у нашей семьи было где-то между «хватает» и «маловато».

В тот день в школе меня поразило, сколько приглашений раздала Кассандра. Оливия, ученица выпускного класса, игравшая главные роли во всех школьных мюзиклах, замедлила шаг, когда проходила мимо нас. Кассандра покопалась в стопке приглашений и всучила ей карточку.

– Приходи ко мне на праздник, – жизнерадостно прощебетала Кассандра, – в субботу.

Оливия улыбнулась. В школе она считалась восходящей звездой, девушкой, которую обожали все и приглашали всюду, но она явно была не против удостоить вечеринку своим присутствием. Я была уверена в этом, как не ошиблась и в предсказании, что парни весь день будут ходить за Кассандрой хвостом, словно она их королева.

Приглашение от моей подруги стало предметом вожделения, символом успеха в обществе. Быть приглашенным к ней на вечеринку означало попасть в ее мир красоты, богатства и перспективного будущего. Весь день то тут, то там перед глазами у меня мелькала та пачка пригласительных – напоказ несомая по коридорам, намеренно демонстрируемая в классе. Я сунула свою карточку в учебник истории, но периодически приоткрывала книгу, чтобы ее потрогать. На ощупь бумага была шелковистой, гладкой. Даже не видя ее, можно было ощутить ее ценность.

Вернувшись из школы, я обнаружила, что дома пусто. Мама была у врача, а папа – все еще на работе. У Майлса был частный урок с Джулией. Я задавалась вопросом, откуда взялись деньги на эти его занятия и каким это образом он их заработал.

Пару лет назад, когда его пригласили на курс фотографии и попросили оплатить пленку, бумагу и реактивы, Майлс проявил изобретательность. Он сделал листовки о том, что готов выгуливать собак, и развесил их по всему нашему району. Он пытался сидеть с детьми, но мало кто был готов доверить ребенка мальчишке. Как-то раз мы с ним обошли соседей, предлагая подстричь им газоны или прополоть клумбы от сорняков, но в итоге я так сильно обгорела, что кожа облезала еще пару недель.

Майлс не сдавался. Он был твердо настроен попасть на тот курс фотографии и решительно искал способ на него заработать. Он снова заручился моей помощью – в этот раз мы решили поучаствовать в районной гаражной распродаже. Мы несколько часов копались в своих старых игрушках и выволокли во двор все ненужные предметы домашнего обихода. Величайшим жертвоприношением Майлса стал найденный им в гараже набор для игры в крокет. Набор был дорогой, из настоящего дерева, с шарами, увесистыми, как пушечные ядра. Он выставил набор для крокета на видное место перед нашим домом и полдня просидел возле него на складном стульчике, но набор так никто и не купил. В конце концов я решила сделать перерыв и прогулялась по улице, оценивая силы конкурентов. В тот момент Майлс и помощь ему в сборе денег стали не так уж для меня важны. На передний план вышло мое собственное любопытство, мой зарождающийся интерес к человеческой душе.

Именно на той распродаже я отыскала свою первую книгу по психологии – «Устройство разума». На внутренней стороне обложки была фотография автора, доктора Лорен Кистербош – в черном костюме, с авторитетно скрещенными на груди руками. Я купила книгу на мелочь, которую отыскала в карманах. Когда я вернулась домой, Майлс рассердился. Он сказал, что смысл гаражной распродажи в том, чтобы заработать денег, а не потратить их, но я возразила ему, что книга стоила всего двадцать центов – то есть почти ничего. Плюс это были мои деньги, а потом книга, которую я водрузила на самое почетное место на своей книжной полке. Она все еще там стояла, выделяясь красным корешком на фоне остальных моих книг.

Дома я выложила приглашение на вечеринку Кассандры на кухонный стол и ушла в свою комнату. Я направилась прямиком к книжному шкафу, решительно настроившись не думать о том, как Майлс расплачивается за свои уроки толкования. Как-то же выкручивается – он всегда находил способ добиться своего, когда чего-то очень хотел. А мне было пора сосредоточиться на собственных интересах.

Я сняла «Устройство разума» с полки, где оно теснилось рядом с другими книгами по психологии, которые я смогла раздобыть: это были старые учебники, которые я нашла в букинистическом магазине, уцененные труды малоизвестных специалистов, расхваливавших те или иные теории, биографии великих людей. Большинство этих книг вышло из-под пера мужчин, и портреты их авторов были напечатаны на задней стороне обложки во всю ее ширину. Седые, бородатые, в костюмах, с блестящими узлами галстуков. Я совершенно в них не разбиралась – не только в авторах, но и в самом содержимом книг. Даже «Устройство разума» доктора Кистербош, за изучением которого я провела больше всего времени, я понимала лишь частично. Материал был слишком сложен для меня, непостижим, и мне не терпелось повзрослеть и увидеть во всем этом смысл. Я думала, что жизнь – она такая: достигаешь определенной отметки – и бац, все сразу становится ясно.

Довольно долго я просидела на полу, листая «Устройство разума», выхватывая абзацы с сухим анализом человеческой психики, сделанным доктором Кистербош. Вскоре мои мысли снова вернулись к Майлсу. Я думала об игре, в которую мы играли в подвале, как он смотрел мне прямо в глаза и умалчивал настолько суровую правду. Меня волновало, что еще он мог от меня скрывать, какие тайны отделяют нас друг от друга.

Я оставила книги на полу и тихонько зашла в комнату Майлса. Такая у меня была традиция: рыскать в его вещах, пока его не было дома. Я осторожно пробиралась между его вещами и книгами, раскиданными по комнате, – моей целью был его стол, – и тут наткнулась взглядом на конверт. Адресатом было Министерство будущего, конверт был подписан рукой брата, и когда я подняла его с пола, оттуда выскользнул лист бумаги и сам собой развернулся в моих руках. Шпионаж всегда был для меня чем-то эдаким – внетелесным опытом, тем, за что я, по собственному убеждению, не несла ответственности.

В моих руках было ходатайство о внесении дополнения. Я быстро проглядела содержимое, ожидая увидеть обыкновенный технический запрос, но вскоре кровь бросилась мне в лицо. Брат ходатайствовал перед Министерством будущего о создании специальной учебной программы по толкованию для мужчин. Лишь потому среди толкователей преобладали женщины, доказывал мой брат, что эта работа считалась женской, из-за чего мужчины отказывались от нее, убежденные, что она находится вне сферы их компетенций. В результате строгая гендерная граница потенциально лишала мир мужских талантов.

«Наше государство запрещает открытую дискриминацию женщин на рабочих местах, и мужчины должны иметь такое же право овладевать профессией толкователя, как и женщины, – писал он. – Препятствие работе мужчин в данной области подкрепляет устаревшую гендерную политику и необоснованно лишает талантливых мужчин возможности привносить ценный вклад в сферу толкования». Далее он выдвигал мысль, что, для того чтобы отсечь опасения насчет их возможных посягательств на девушек, мужчины должны проводить толкования в присутствии женщин-ассистенток. То есть кого-то вроде сопровождающих или медсестер, которые находятся в кабинете, когда доктор-мужчина обследует девушек или женщин.

Я опустила письмо, но на место его так и не вернула. Эта идея казалась мне безнадежной. Авторами «Картографии будущего» были исключительно мужчины, но это не означало, что они отнесутся к запросу брата с пониманием. Редакторская группа была печально известна своими консервативными взглядами, и дополнения в «Картографию будущего» вносились чрезвычайно редко. Последнее дополнение, призванное сделать акцент на гендере и сексуальности, едва признавало то, что влечение к лицам своего же пола и отношения с ними вообще существуют. Майлс требовал от авторов слишком резкого скачка вперед. И еще, на мой взгляд, предложение его было нецелесообразным. Девушкам никогда не будет спокойно в присутствии мужчин-толкователей. Это же очевидно.

В те подростковые годы я еще не видела разницы между официальными каналами и неформальными – теми, где зарождался истинный прогресс. Дополнение к «Картографии будущего» действительно в конце концов опубликуют, но совсем не в той форме, какую изначально запрашивал Майлс. В последующие годы я буду покупать исправленное и дополненное издание, но не для себя, а для девушек, которых ждало иное будущее – то, какое в те времена я не могла даже вообразить.

Я все еще держала в руках письмо, когда Майлс вернулся домой и взбежал вверх по лестнице. Он сделал шаг в свою комнату и, увидев меня, замер.

Я подняла письмо.

– Что ты задумал?

– Я пытаюсь изменить систему. – Он подошел и выдернул бумагу у меня из рук. – Не пускать в профессию талантливых людей – это расточительство.

– Ты же знаешь, что в «Картографии будущего» говорится о мужчинах-толкователях. – Я подошла к стеллажу с его книгами и отыскала домашний экземпляр справочника. Я сняла его с полки и пролистала до раздела «Мужчины и толкование». – Женщину метит сама природа, но мужчина лишен отметин, и истолковать его невозможно, – зачитала я вслух. – По этой причине мужчинам не рекомендуется выбирать толкование в качестве профессии. В искусстве толкования ни один мужчина не сравнится с женщиной, и мужчинам не следует питать иллюзий относительно своих способностей в этой области. У мужчины есть своя роль: управлять обществом, устанавливать законы и нести ответственность за будущее в более широком понимании. В то же время область домашних и частных дел находится в ведении женщины.

– Знаю я, что там говорится. – Майлс был взбудоражен. – Смотри на вещи шире, Селеста. Возможно, мужчины потому не считаются способными, что их никогда как следует не обучали или им самим не приходило в голову себя в этом пробовать. А может, Министерство будущего всерьез не рассматривало такую возможность, потому что никто за нее не боролся. Я готов этим заняться.

Я, как и брат, хорошо понимала, каково это – столкнуться с ограничениями из-за твоей половой принадлежности. Моя книжная полка, полная трудов по психологии, написанных мужчинами, была весомым тому подтверждением. Но в то же время я ни за что не захотела бы раздеться перед мужчиной-толкователем, присутствуй рядом с ним ассистентка или нет. В реальной жизни нам ни разу не встречались мужчины-толкователи – те немногие, что занимались этим, жили в городах покрупнее. И их работа все равно считалась баловством.

– Тебя Джулия заставила? – спросила я. – Я же тебе говорила, что-то с ней не так.

– Нет. Это моя идея, но Джулия ее поддерживает. Она знает, что у меня есть талант. Знает, кем я могу стать.

Я пробежалась глазами по последним предложениям в разделе «Мужчины и толкование» и прочла их про себя: «Наша позиция по этому вопросу ясна и конкретна: бремя необходимости истолкования несет женский пол, а значит, именно женщины лучшим образом приспособлены к познанию тонкостей сего вида искусства. И мужчина в данном вопросе женщине не ровня».

– Ладно, сейчас это все неважно, – сказал он. – Мне пора идти.

– Куда?

Майлс мне не ответил. Он наклонился и покопался в куче одежды. Отыскав темно-синюю толстовку на молнии, он накинул ее себе на плечи. Я впервые заметила, что руки у него дрожат.

– Майлс. Скажи мне, что происходит.

Он даже не поднял на меня глаз.

– Дейрдре, – наконец произнес он. – Она вернулась.

Книга в руке у меня словно налилась свинцом.

– Вернулась?

– Я только что узнал. Пойду ее проведаю.

– Я уверена, что сейчас она не захочет оставаться с парнем наедине. Я пойду с тобой.

– Так себе идея. – Майлс застегнул толстовку. – Поверь мне.

На мгновение я испугалась, что лихорадка сейчас вернется и меня так скует ужасом, что я не смогу двигаться. Но нет. Я должна была увидеть Дейрдре, своими глазами увидеть, что с ней случилось.

– Я иду с тобой, – твердо сказала я и вернула «Картографию будущего» на место в книжном шкафу Майлса. На ее корешке тускло поблескивали золотистые буквы. Но походили они не на звезды, а на пару глаз, наблюдающих за мной. Знавших, что со мной происходит и чему еще предстоит произойти.

По словам Майлса, Дейрдре нашли без сознания, выброшенной где-то на аллее. Врачи «Скорой помощи» подобрали ее и увезли в больницу, где она провела четыре дня, восстанавливаясь в отделении реинтеграции. Только после этого ее отпустили домой. Ни официального заявления, ни торжественной встречи, ни праздника в честь возвращения домой. Будто она все еще числилась пропавшей.

Дейрдре жила на окраине нашего района, примерно в миле от нас, в простом кирпичном домике, укрытом зарослями винограда. Мы пересекли заросший газон, прошли мимо покосившейся ржавой кормушки для птиц, свисавшей с сосны возле входа, и громко постучали в парадную дверь. Родители Дейрдре тут же нас впустили. Похоже, они были рады, что хоть кто-то решился навестить их дочь.

Поднявшись наверх, мы нашли Дейрдре в кровати. Она исхудала, словно не ела много дней. Волосы ее были подстрижены до подбородка, что показалось мне странным – может, это сделал ее похититель? А может, и родители – в попытке сделать ее неузнаваемой – или, может, медсестры в больнице, или это сделала сама Дейрдре, потому что знала – теперь она другой человек.

Майлс сел за письменный стол, а я устроилась на полу, скрестив ноги. Я заметила, что на Дейрдре не было ее подвески с опалом – пропала еще одна яркая частичка ее.

– Как ты? – спросил Майлс.

Дейрдре уставилась на него без всякого выражения.

– Я ничего не помню – это единственное, что я сейчас понимаю.

Мы с Майлсом кивнули. Похитители накачивали девушек наркотиками, чтобы те вели себя тихо и послушно. Эти наркотики также стирали память, и некоторые поговаривали, что такой побочный эффект был весьма кстати.

Дейрдре перевела взгляд на меня. Во мне бурлила куча вопросов к ней – вопросов, которые я ни за что не осмелилась бы задать вслух. Какие ощущения были у нее в теле, на коже, чувствовала ли она его запах до сих пор. Знала ли, кем он был, как ее мучил, что с ней делал. Даже представить это было страшно, но я все равно представляла: как мужчина оголяет, терзает, ранит Дейрдре. Ломает всю ее жизнь. То, что ее волосы были острижены, казалось уместным – она была обрезана, как деревце, обрублена у самого корня. Вот такие мысли роились у меня в голове – мешанина из непристойных подробностей, – и избавиться от них я не могла. Я ощущала себя монстром, даже просто размышляя о том, что пережила Дейрдре, но крошечная часть меня отчаянно, оголтело желала узнать больше.

Дейрдре все еще смотрела на меня. Я испугалась, что она почуяла, какие гротескные сцены разворачиваются в моем воображении.

– Я кое-что тебе принес. – Майлс достал пакетик с двумя красными пилюлями. На его ладони они выглядели как две капли крови.

Дейрдре потянулась вперед, встав на колени прямо в кровати, и с нее свалился плед. Я не могла отвести глаз от ее тела – ее хрупкого, травмированного тела, лишенного сияния, поскольку ее превращение завершилось. Теперь она была женщиной, бледной копией девушки, которую я видела в школьном туалете всего пару недель назад, но было в ней что-то новое. В ней была сила. Без нее, решила я, Дейрдре не пережила бы насилия.

– Кровоцвет, – произнесла она с трепетом в голосе. Майлс вытряхнул пилюли из пакетика ей в ладонь.

– Где ты их взял? – спросила я. Кровоцвет был под запретом. Я знала, что достать его было нетрудно и хранение его наказывалось лишь административным штрафом, но все же.

– Знаю кое-кого, – сказал он таким тоном, словно этого было достаточно.

Несколько лет назад к нам в школу пригласили выступить бывшего зависимого от кровоцвета. Он был тощий, на его жилистых руках и шее выступали вены. Он рассказал нам, как за годы употребление кровоцвета оторвался от реальности. Как от обычной полноценной жизни скатился к той, что строилась на фантазиях и галлюцинациях. Он потерял вес, потерял друзей, потерял работу. Все, чего он хотел, – это глотать красные пилюли и уплывать в иную плоскость бытия. А вернувшимся девушкам мог пригодиться другой эффект кровоцвета: он помогал восстановить воспоминания о том времени, когда они были в плену.

Дейрдре положила одну из пилюль на прикроватный столик. Вторую проглотила, не запивая. Я хотела запротестовать, напомнить Дейрдре, что наркотик вызовет у нее галлюционации, затянет ее в мир грез или вывернет ее всю наизнанку. Заставит вспомнить то, чему лучше быть забытым навсегда.

Как же я была юна. Я и представить не могла, что способны вынести люди.

Когда Дейрдре подняла взгляд, она снова уставилась на меня.

– У тебя еще не было превращения. – Ее слова прозвучали как обвинение. – А у кого было, пока я отсутствовала?

– У пары девушек с ваших курсов толкования, – сказала я. – У Халии и Ивонн. Родители держат их дома. И у моей подруги Кассандры.

Дейрдре переварила эти сведения.

– Кассандра тоже дома торчит?

– Нет. Она ходит в школу, видится с подругами. Так же, как и всегда.

– Не как всегда. – Дейрдре потянула за нитку, торчащую из пледа. – Но послушай. Я не стану убеждать тебя сидеть взаперти в своей комнате, когда придет твое время. Не позволяй тому, что случается при худшем раскладе событий, мешать тебе жить своей жизнью. Понимаешь?

Я кивнула, но Дейдре уже смотрела куда-то вдаль.

– Мне было суждено это пережить, – сказала она. – Значит, все будет в порядке.

Я не знала, что сказать, и не знала, верить ли вообще, что девушке может быть суждено нечто настолько дурное. Во многих смыслах Дейрдре попала в ловушку, ее лишили будущего еще до того, как оно началось.

Я скользнула взглядом по комнате, и он уперся в комод. На нем лежала брошюра с соснами и лошадьми на обложке. Я подошла и взяла ее.

– Это из Школы-на-горе?

– Это тетка мне прислала, – сказала Дейрдре. – Можно подумать, у моей семьи есть деньги на учебу там.

Брошюра была глянцевой, толстой. Цветные фотографии классов, научных лабораторий, конюшни, теннисных кортов. Девушки-подростки, сцепившись руками, сияют улыбками. Родители этих девушек, видимо, были редкостными богачами. Никому другому не по карману подобный побег от реального мира.

– Я всегда подозревала, что эта самая тетка втайне терпеть меня не может. Она, наверное, прислала это, чтобы меня помучить. – Дейрдре замолчала, прижав ладонь ко лбу. Взгляд ее был расфокусирован. – Вау. Я прямо чувствую, как он действует.

– Он поможет тебе расслабиться, – сказал Майлс.

Дейрдре подобрала плед и перекатилась на бок.

– Мне все равно предстоит с этим жить, – сказала она. – Так почему бы не начать прямо сейчас?

Мы с Майлсом подождали, как будто в любой момент новая оболочка Дейрдре могла лопнуть, а сама она – стать прежней. Но она закрыла глаза и лежала тихо, не шевелясь.

После долгой паузы мы с Майлсом настороженно переглянулись и пошли к выходу.

По дороге домой я снова спросила Майлса, где и как он достал кровоцвет и принимал ли его сам. Он сказал мне «не думай об этом». И произнес это, шагая в прежнем темпе, даже не глядя на меня. Это лишь подтвердило мою мысль, что он, возможно, скрывал куда больше, чем я думала.

Вернувшись домой, мы обнаружили родителей за кухонным столом. Папа был в джинсах и футболке – резкий контраст с его рабочим костюмом – и пил пиво.

– Упаси бог, кто-то решится на смелый творческий ход. – Сказав это, он посмотрел на нас в упор, словно мы знали, о чем они говорят. – Эти люди даже не могут сформулировать, что именно их так злит. Кто-то говорит, что дело в непристойной картинке, кто-то – в отсутствии отметин у нарисованной женщины. – Он покачал головой. – Вот ведь преступление – предложить людям включить воображение.

– Значит, мама была права. – Майлс потянулся и захлопнул дверь позади меня. Я оставила ее распахнутой, словно забыла, что нам стоит отсекать внутреннюю жизнь от внешней. – Тебя уволили.

– Нет. – Отец глотнул пива. – Отстранили. И забрали трех моих лучших клиентов.

– Это понижение в должности, – пояснила мама.

– Это не понижение, Полетт.

Она пожала плечами. В руках у нее было пусто, но я заметила, как подрагивают ее пальцы. Возможно, ей хотелось закурить, ощутить шершавость сигареты у себя в руках.

– Ребята, – сказала она. – Дайте нам поговорить, ладно?

Майлс потянул меня прочь из кухни и увел наверх в свою комнату. Он закрыл дверь и развернулся ко мне.

– Дело серьезное. Ты знала, что нам и так едва хватало на жизнь?

– Да, – ответила я, хотя, кажется, не знала. Я пристально взглянула на брата. Он был напряжен, напуган. – Эй. – Я дотронулась до его плеча. – Все нормально. Его же не уволили. Он скоро вернет своих клиентов.

Он кивнул.

– Наверное, ты права. Я паникую. – Он шагнул к двери, но замер. – Но я не могу избавиться от одной мысли.

– От какой?

– От мысли, что случится нечто плохое. – Он посмотрел мне в глаза. – Я все время об этом думаю. Иногда даже уснуть из-за этого не могу.

Я уставилась на него. Гораздо позже я вспомню эти его слова, ставшие подсказкой, пророчеством, но в тот момент я ощутила лишь сочувствие. Мой старший брат напуган. Он слаб и полон сомнений. Он обычный человек.

Снизу до нас донеслись голоса родителей, звучавшие на повышенных тонах, все громче и громче.

Майлс взглянул на меня.

– Молчи, – произнес он одними губами. Он дождался паузы в споре, происходившем этажом ниже, и, только когда в доме установилось тягостное безмолвие, открыл дверь.

В день вечеринки у Кассандры отец как ни в чем не бывало нарядился в костюм. Я стояла позади него, счищая ворсинки со спинки пиджака. «Этот костюм ему еще долго снашивать», – думала я, касаясь ткани. И сама удивилась тому, как в голове у меня неожиданно возникли слова, которые могла бы произнести мама.

Я надела свое лучшее платье: темно-синее, ниже колена, с пышной юбкой, расклешенной от бедер. Майлс надел отглаженные светлые брюки и белую рубашку. Я видела его в ванной, когда он приглаживал волосы с помощью средства в тюбике, которое я не опознала. Мне хотелось поддеть его за то, что он прихорашивается, но в решающий момент у меня пропал голос. Такое со мной тогда бывало. Я могла думать о чем-то несущественном, например, о вечеринке Кассандры или о робком самолюбовании Майлса, а через миг меня уже трясло от мысли о том, как все плохо. Папино понижение в должности. Сломленная Дейрдре, лежащая в кровати. Секреты брата и его предчувствие беды.

Отец снова и снова перевязывал галстук, дожидаясь, пока мама приведет себя в порядок. Она надела старое красное платье, которое было тесновато ей в талии, но я сказала, что ей очень идет. Отец удержался от комплиментов. Он просто стоял, позвякивая ключами, ему уже не терпелось выйти из дома.

Мы отправились на вечеринку всей семьей и вошли во владения Кассандры в том же порядке, в каком наши имена были отмечены на приглашении. Нил, Полетт, Майлс, Селеста. Распорядитель указал нам путь: идти следовало по тропинке из розовых лепестков, ведущей на задний двор, где в шатре в белую и розовую полоску стояли столы с фруктами, закусками, десертами, шампанским, карамельным фонтаном и традиционным розовым шерри. Грозди розовых шаров свисали с деревьев, как виноградные кисти.

– Какая пошлость, – сказал отец.

– Смотрите, – шепнула мама. – А вон и Кассандра.

В белоснежном платье, усеянном розовыми бантами, моя подруга казалась неземным созданием. Ее глаза блестели, что я связала с бокалом розового шерри у нее в руке. Позади нее тучей сгрудились юноши и мужчины.

Рядом с превращенками мужчины теряли над собой контроль. Так нам говорили. Однако не все мужчины были монстрами. Например, мой отец никогда не обидел бы превращенку. Равно как и Майлс. Я верила в это всем своим существом. Иногда я разглядывала мужчин на улицах и думала: а этот? А вон тот? Кто в этой толпе воспользовался бы тенистым закоулком, плохим освещением, девушкой, гуляющей в поздний час?

Чаще всего мне не удавалось представить, что кто-то из мужчин способен на такие дурные дела. В иные дни каждый выглядел в моих глазах угрозой. Подобно тому, как тела девушек хранили в себе огромный потенциал будущего, так и в мужчинах, думалось мне, жили зачатки жестокости. Сложись обстоятельства определенным образом, напасть может любой.

Кассандра была слишком занята встречей гостей, чтобы уделять мне внимание. Я сидела за праздничным столом, усыпанным розовыми цветочными лепестками. Мама взяла себе бокал розового шерри и, немного подумав, принесла еще один для меня.

– Тебе все равно уже недолго до этого осталось, – сказала она.

Я приняла бокал-тюльпан и хлебнула розовой жидкости. Проглотив ее, я едва сдержалась, чтобы не скривиться. На вкус розовый шерри был вовсе не так прекрасен и свеж, как на вид – в нем чувствовались приторность и горчинка.

Я поискала папу глазами – он ютился в дальнем углу двора с другими местными отцами. Их глаза следили за каждым движением Кассандры. В той компании был и ее отец. После развода он вместе с новой женой переехал в соседний городок. Кассандра редко с ним виделась – особенно после того как родилась ее первая единокровная сестра, так что его появление на вечеринке было событием. Я знала, что позже он уведет Кассандру наверх, чтобы изучить ее отметины. Этот ритуал между отцом и дочерью считался славной традицией, но там, на вечеринке, при мысли о нем мне стало тошно.

– Все готовы ее проглотить, – сказала я маме. – Отвратительно.

Мама пригубила свой розовый шерри. Как же стоически она держалась на той вечеринке, как же спокойно и уверенно. Позже я поняла, что она притворялась. Она старалась не подавать виду, как боялась за меня, как все матери боялись за своих дочерей.

– Эти вечеринки – своего рода тренировка, – сказала она. – Они учат нас соблюдать приличия, даже – и особенно тогда – когда внутри все кипит.

Мы увидели, как группа юношей подходит к Кассандре. Один прикоснулся к банту на ее платье, другой – к ее волосам, отчего, похоже, покрылся мурашками.

Еще один парень отделился от группы и отошел в сторону. Я присмотрелась и распознала в нем Энтони, с которым у нас была одна классная руководительница. Я успела заметить, что он и раньше держался особняком, сверля землю взглядом, будто желал, чтобы вся эта вечеринка провалилась сквозь нее. Глядя на его подавленное лицо, я вскоре поняла причину его дискомфорта. Он не испытывал интереса ни к Кассандре, ни к любой другой превращенке или как минимум не ощущал того отчаянного влечения, каким накрывало остальных парней. Как и меня, его явно к ней тянуло, ему хотелось заключить ее в объятия, прикоснуться к ее коже. Но в глазах его ровесников сквозило явное желание, особый предательский блеск. А как бы подобные Энтони парни ни старались изображать вожделение к девушкам, надолго их не хватало.

Меня переполняло тоскливое сочувствие к нему, нечто сродни горю. Несмотря на то что парни вроде Энтони при желании могли жить с партнерами-мужчинами, им запрещено было сочетаться браком, пользоваться правами супругов и государственной поддержкой. С девушками дело обстояло еще хуже – я вдруг поняла, что и Мари предстояло с этим столкнуться. Официальная позиция «Картографии будущего» гласила, что предсказания в любовной сфере относились к мужчинам, а не к женщинам. Не имело значения и то, что отметины на пояснице у Мари говорили, что однажды она будет жить с женщиной; в Министерстве будущего отрицали, что кому-то может быть суждено подобное любовное партнерство. Вместо этого в официальном заключении могло быть сказано, что женщина в ее будущем – просто соседка по квартире. Мари, как и Энтони, было суждено провести бо́льшую часть жизни в отрицании.

Я отвела взгляд от Энтони, в глазах у меня щипало. В какие же страшные времена мы жили! Во времена, когда моим ровесникам и ровесницам было опасно быть собой.

Весь оставшийся вечер я с кислым видом просидела рядом с мамой. Я смотрела, как Мари играет с малышами возле карамельного фонтана, но присоединяться к ней мне не хотелось. Я наблюдала, как мужчины пожирают глазами и ласкают Кассандру, но не вмешивалась. Я сидела, а рядом со мной шумел праздник, и я мысленно умоляла Кассандру вести себя осторожно. Теперь она была совсем другим человеком, а мир вокруг наполовину состоял из мужчин.

* * *

На следующее утро я проснулась прежней: мои подростковые отметины были на месте. Так было и на второе утро, и на третье. Родители ссорились из-за денег. Майлс ходил на занятия по толкованию и каждое утро заглядывал в почтовый ящик, проверяя, не пришел ли ответ из Министерства будущего. Мари заглянула ко мне пару раз, и мы, устроившись на ковре в моей комнате, играли в настольные игры, как дети.

Майлс забросил свою голубую тетрадь. Смысла в ней больше не было, поскольку у моих подростковых отметин почти вышел срок годности. На замену ей он купил альбом в твердой обложке с нелинованными плотными страницами. Чистый и специально предназначенный для работы, он дожидался момента, когда мое новое будущее явит себя, когда его впервые откроют для записей.

Я росла в окружении слухов о девочке, которая родилась чистой, без единой родинки или отметины на теле. Каждый утверждал, что у него есть друг или у друга есть сестра, которая была знакома с этой немеченой девочкой. Правда же заключалась в том, что такой девочки не существовало – никогда и нигде. У девочек-альбиносок были крошечные светлые отметины. У темнокожих девочек отметины имели медовый или янтарный оттенок. Девочка без отметин была такой же выдумкой, как радужный единорог.

Кассандра тоже походила на мифическое создание. Такой она представлялась мне с тех пор, как вступила в превращение: прекрасной, эфемерной, недосягаемой. В школе Мари теперь обедала в другом конце кафетерия, чтобы есть спокойно, а не тянуться к подруге дрожащими пальцами. Я составляла Кассандре компанию, но от вида того, что меня ожидало, испытывала горечь. Постоянно ощущала раздражение и злость. Я просыпалась, мокрая от пота, и каждое утро, стоя под душем, мечтала, чтобы вода поскорее смыла с меня детские отметины и все уже наконец свершилось.

Но мое превращение наступило так же обыденно, как наступало у всех: в кровати, в тишине, пока я спала. Чудо природы. Позже я пыталась восстановить в памяти, что снилось мне в ту ночь, но так ничего и не вспомнила. Я часто видела сны, подробные и длинные; мне однажды сказали, что это из-за них я не высыпалась и жила в состоянии постоянного утомления. С этим я поспорить не могла. Но когда я вспоминаю ту ночь, когда вступила во взрослую жизнь, могу лишь представить, как лежу в кровати, а все внутри меня плавно подходит к перемене, медленно и размеренно, как стрелки часов. И когда эти стрелки дошли до предопределенной отметки, этот момент настал.

Второго октября, в шесть часов сорок восемь минут утра понедельника, я проснулась превращенкой.

II. Превращение

Картография будущего: справочник по толкованию девочек и женщин

Правила проведения осмотра. Глубоко вдохните. Займите устойчивую позицию. Полагайтесь не только на зрение, но также на осязание и интуицию. Задача, которую вам предстоит выполнить, не только дар, но и большая ответственность. Отнеситесь к ней подобающе.

Когда осматриваемая разденется, возьмите ее левую ладонь в руки. Удерживая ее за запястье одной ладонью, проведите другой по всей длине ее руки. Сверяйтесь с диаграммами в книге, но доверяйте также и собственным инстинктам. Позвольте энергии пронзить вас до костей.

Осмотрите ее левое и правое плечо, затем перейдите к задней поверхности шеи. Приподняв волосы осматриваемой, как можно тщательнее изучите кожу головы. Двигайтесь от висков ко лбу, скулам и ключицам. Далее осмотрите ее правую руку и только затем переходите ниже: к груди, ребрам, животу, паху. После этого осмотрите верхнюю часть спины, поясницу, бедра, ягодицы, ноги и ступни.

Отметины в этом издании рассортированы по категориям, расположению и форме. Воспользуйтесь предметным указателем, чтобы найти необходимую часть тела, количество отметин и конкретный вид скопления. Диаграммы наглядны и пригодны для использования как профессионалами, так и неспециалистами, однако опора исключительно на их содержание не гарантирует точности истолкования. Некоторые скопления имеют неоднозначный вид, в других можно усмотреть разные варианты толкования. Будьте внимательны. Звезда не то же самое, что круг, дуга не то же, что кольцо. Бледная отметина отлична по значению от маленькой. Поэтому будьте готовы к профессиональной оценке. Будьте готовы раскрыться.

Толковать и быть истолкованной – это акт доверия. Истинное толкование – это дар, подношение, самоотверженность. Поэтому глубоко вдохните еще раз. Переместите пальцы со страницы на кожу. Коснитесь, задержитесь, ощутите. Расслабьтесь.

7

Я все поняла еще до того, как открыла глаза. В конечностях мягко покалывало, но загадочный источник этого ощущения был где-то глубоко внутри. Чувство было едва уловимым – как услышать слабый отзвук музыки ветра, звенящей где-то вдали, и, когда он угаснет, задаться вопросом, не показалось ли тебе.

Ночь была зябкая, и тяжесть покрывала придавливала тело. Мне не хотелось из-под него выбираться. Мне не хотелось видеть, что изменилось. Я лежала, чувствуя, как моя кожа соприкасается с пижамой, которая соприкасалась с простыней, которая соприкасалась с одеялом, которое соприкасалось с покрывалом. Я чувствовала, как бьется мое сердце. Это был канун моего шестнадцатого дня рождения. Время шло, будущее менялось, и я ничего не могла с этим сделать.

Я сбросила одеяла и встала. Медленно, ежась от утренней прохлады, я сняла пижаму и белье. Смотреться в ростовое зеркало я не стала, поскольку отражение перевирало отметины, и перевела взгляд вниз, на новое будущее, проявившееся на моем теле.

В глаза мне бросился новый вираж предсказаний. Растерявшись, я зажмурилась. Свет утреннего солнца настойчиво пробивался сквозь веки. Я ощущала все – энергию света, раскаленный центр Земли. Приоткрыв правый глаз, я поняла, что лучи проникают сквозь сдвинутые пластинки жалюзи – колебание жара, и соли, и болезненного сияния.

Вот, значит, что такое высокая чувствительность. Я ощущала, как кровь бежит по моим венам, разраставшимся во все стороны, словно ветви деревьев. Я даже слышала ее – как и гулкое биение сердца, хруст листьев за окном, ветер, кружившийся над травой. Такой слух пригодился бы для выживания диким зверям, первобытным охотникам. А затем в нос ударили запахи: яичницы, которую жарили на кухне этажом ниже, старого отбеливателя, хранившегося в ванной, брызг зубной пасты, засохших на зеркальном шкафчике. Я согнулась, тяжело глотая воздух. Его движение я тоже чувствовала – как он входит и выходит из моих легких с каждым отчаянным вздохом. Казалось, будто кто-то вывернул меня наизнанку.

Я вспомнила про дыхательные упражнения, которым меня учили для облегчения высокой чувствительности. Медленно вдохнуть, медленно выдохнуть. Спокойно, еще спокойнее. Это сработало – чувства заметно притупились в сравнении с первым их приливом.

С новообретенной уверенностью я начала исследовать себя: неторопливо, тщательно, дюйм за дюймом. Сперва левая кисть и запястье, затем левое предплечье и плечо. Непонятная комбинация на левом локте пропала, и на ее месте было пусто. Так странно было видеть там чистую кожу.

Добравшись до живота, я замерла, дивясь созвездию, предрекавшему рождение детей. Его разомкнутая форма указывала, что в ближайшие декады у меня могут появиться дети, но этой информацией предсказание ограничивалось. Скопление было недостаточно подробным, чтобы уточнить количество детей или их пол подобно тому, как мамины отметины сообщали о нас с Майлсом, но меня такая неопределенность не тревожила. Дети меня в тот момент не интересовали.

Правое бедро – место для карьерных предсказаний. Я долго изучала те отметины. Детская комбинация, указывавшая, что я буду работать с Майлсом, исчезла – как и та, что говорила о моей сольной карьере. Новое скопление по-прежнему намекало на профессию, подразумевавшую искусную, скрупулезную работу, но это могло указывать на массу разных вариантов: от стоматолога или садовода до рукодельницы. Или психолога, решила я, поскольку не существовало ничего более замысловатого, чем работа разума.

Чтобы разглядеть поясницу, мне пришлось воспользоваться зеркалом, в результате чего на меня вылилась мешанина предсказаний о делах сердечных: однажды я все-таки выйду замуж, вероятно, после двух неудачных романов. И наконец, я осмотрела туловище. На ребрах справа так ничего и не появилось, но при виде предсказания на левом боку у меня перехватило дыхание. Диагональная дуга, четкое созвездие отметин.

В голове поднялся шум, который вскоре угас до слабого звона в ушах. Мне хотелось кричать. Разрыдаться. «Картография будущего» давала совершенно точное толкование подобному расположению отметин: две родинки, расположенные по диагонали, означали «брат», скопление в форме звезды – «смерть», а дуга из трех последовательно уменьшающихся в размере родинок – «три года».

Судя по отметинам на моих ребрах, Майлсу оставалось жить три года.

Я блуждала по комнате, как под водой. На секунду передо мной возникло лицо брата – мельком, как видение. Но я отказалась поддаваться панике. Я решила, что оденусь, спрячу те отметины и с того момента буду их скрывать – от Майлса, от родителей. Возможно, даже от себя.

Вещи, висевшие в шкафу, казались чужими. Я провела рукой по ряду рубашек и ощутила, как отличались друг от друга разные виды тканей. Каждая мелочь притягивала внимание. Я вытащила из шкафа водолазку. Сняла с полки пару серых вельветовых брюк: их ребристая материя окружила мои ноги защитным слоем, как кора – сердцевину дерева. В качестве финального штриха я накинула на шею шарф. Мягкий и растянутый, кроваво-красный.

Придет время, когда я привыкну к виду превращенок в юбках выше колена, в кофтах с короткими рукавами, даже в блузах, открывающих живот. Немыслимая картина в те дни, когда я проживала свое превращение – тогда из соображений безопасности нам наказывали прятать свои тела. Хотела бы я рассказать тем девушкам, каково приходилось мне – полагаться на объемные слои хлопка и шерсти, которыми я яростно замуровывала свою кожу. Это были натуральные ткани, с хорошей воздухопроницаемостью, правда, тяжелевшие при намокании, но защищенной я себя чувствовала, лишь когда наслаивала их одну на другую. Став превращенкой, я одевалась таким образом, даже не представляя, с какой легкостью девушки однажды будут встречать эту пору, и что главной опасностью при демонстрации обнаженной кожи станут лишь ожоги от беспощадных солнечных лучей.

Мама зашла ко мне, чтобы проверить, собралась ли я в школу. Она была босиком, все еще в ночной рубашке.

– Селеста. – Поначалу ее голос прозвучал резко, но затем она пригляделась и все поняла. Эмоции на ее лице быстро сменяли одна другую – расстройство, страх, любовь, – и я увидела ее с разных сторон, все грани ее личности. Она была не просто мамой, стоявшей в дверях моей комнаты, но полноценной женщиной с прошлым и будущим. Я вспомнила, что всего через несколько лет она потеряет Майлса, и мне стало так горько, что я поднялась и обняла ее.

Когда мы отстранились друг от друга, мама коснулась моей щеки. Кажется, она была готова расплакаться.

– Понятия не имею, почему так волнуюсь. Я ведь знала, что это скоро случится. – Она выдавила из себя улыбку и опустилась на стул. Ее ночная рубашка в крошечных синих птичках сбилась складками у бедер.

Я забралась в постель и подтянула колени к себе.

– Мне положено тебя осмотреть, – сказала она, но ни одна из нас не шевельнулась.

– А что если, – произнесла я, – я откажусь тебе показываться?

Она мягко усмехнулась:

– Думаю, чем дольше мне придется ждать, тем дольше ты останешься моей малышкой.

– В смысле, что будет, если я вообще откажусь показываться кому-либо? – Я сделала паузу. – Вообще всем.

В этот раз она не рассмеялась.

– Так нельзя.

– Почему бы и нет? Это же мои отметины.

– Твои, но не только. – Ее голос звучал утомленно. – Так странно, меня даже не волнует, что твои отметины сообщают обо мне. Какое-то неестественное отсутствие любопытства. Может, я просто слишком долго прожила под давлением будущего, которое не могла контролировать. Уж точно не будучи женщиной. – Она замолчала, как будто испугалась своих слов, и я воспользовалась моментом.

– Ты можешь избавить себя от этого знания. Просто не смотри, и все.

– Но ведь есть же еще Майлс и папа. И государственный осмотр. Где-то через неделю к тебе все равно пришлют государственного инспектора.

Я выпрямилась.

– Я уверена, что Майлс и папа в конце концов смирятся с моим решением. И я могу подать формальное заявление об отказе от осмотра в школе.

– Так ты только испортишь себе будущее. Без справки об осмотре университета тебе не видать.

Она была права. Решив скрывать себя всю жизнь, я ничего не добьюсь. И все же я отказывалась сдаваться.

– Я наверняка смогу ограничиться домашними осмотрами.

Она покачала головой:

– Я, может, и обойдусь без этого знания, но папа с Майлсом – нет. Мужчины не такие, сама знаешь. Они жаждут знать. Такова их природа.

Я едва не плакала. Мое тело изменилось за одну ночь, все чувства были обострены, и у меня не было никакой власти над грядущим.

– Я не хочу делиться своим будущим.

Она пристально на меня взглянула:

– Селеста, ты что-то скрываешь?

– Мне просто нужно личное пространство. Постоянно быть у всех на виду утомительно.

Мама поймала мой взгляд. Она не только мне поверила, но и явно была со мной согласна – я с легкостью могла прочесть это в тревожной скобке, в которую сложился ее рот, в мелких морщинках, разветвившихся у ее глаз. Вздохнув, она пересела на краешек моей кровати и положила ладонь мне на загривок.

– Я постараюсь убедить папу и твоего брата. – Она заговорила тише. С того самого момента мы стали все хранить в секрете. – Но в конце концов нам придется уступить им. Мы попытаемся, но нам придется.

Она притянула меня к себе и поцеловала в висок.

– Надо нам сделать тебе укол противозачаточного, – добавила она. – Просто на всякий случай.

– Поверить не могу, что уже пора.

– Я тоже. Но нам здорово повезло, что у нас есть доступ к противозачаточным, и следует этим воспользоваться. – Я знала, что она права – неограниченный доступ к контрацептивам был роскошью, которой женщины из сельской местности не обладали.

Я думала, что мама скажет еще что-нибудь – ободрит меня или выразит надежду на светлое будущее. Что угодно. Но лицо у нее было непроницаемым. Как будто она была на похоронах или приходила в себя после какого-то значительного потрясения. Предчувствие трагедии отбрасывало тень на ее лицо.

В тот первый день превращения я не пошла в школу. Майлс, как обычно, проспал, и мама изо всех сил его торопила. Сквозь закрытую дверь своей спальни я слышала, как они разговаривают, как Майлс шуршит одеялом, как неуклюже выбирается из постели и натягивает одежду. Двигался он тяжело, словно часть его все еще не проснулась. Я пыталась представить, от чего он может умереть. В аварии. От лейкемии. Из-за недиагностированного порока сердца. Из-за аневризмы. Неожиданно упадет с большой высоты. Погибнет от несчастного случая.

Мысли о любом из этих вариантов навевали ужас, поэтому я гадала, какова будет реакция Майлса, когда ему откроется правда. Узнать, что жизнь твоя оборвется еще до того, как тебе исполнится двадцать один год, – это слишком. Я знала, как устроена судьба, что ее нельзя изменить или избежать и что свобода воли была тонким слоем размазана по громадине нашего предназначения. У меня не было иного выбора, кроме как дожидаться, пока будущее Майлса раскроется само. Но если я смогу утаить от него это предсказание, то хотя бы ему не придется нести это бремя.

Спускаясь по лестнице, Майлс торопился и потому не заметил, что я все еще у себя в комнате, что за ночь я изменилась. Он, вероятно, решил, что я уже ушла. Услышав, как за ним закрылась дверь, я выдохнула и поуютнее угнездилась в кровати.

Но я забыла про отца. То была его первая рабочая неделя после отстранения, но он еще не успел уйти в офис. Проходя по коридору мимо моей комнаты, он замер. Я почуяла, что он стоит за дверью, дышит – а потом он постучал.

– Да? – Я старалась сохранять спокойствие в голосе.

Папа приоткрыл дверь. Он уже был готов к выходу: в строгой рубашке и полосатом галстуке, влажноватые волосы зачесаны назад. Я уловила запах его лосьона после бритья.

– Селеста? – спросил он с ноткой удивления в голосе.

– Привет, пап. Мне нехорошо.

А потом я расплакалась.

Он подошел к кровати и, присев на нее, потянулся, чтобы погладить меня по голове. Почти коснувшись моих волос, он резко отдернул руку, словно от меня било током.

В дверях возникла мама, и он обернулся к ней.

– Ну что там сказано? – спросил он.

Она не ответила.

– Полетт? – Он вопросительно на нее смотрел. – Ладно. Не хочешь говорить – не надо. Я все равно сам должен взглянуть.

– Не сейчас. – Мама вошла в комнату, взяла его под руку и мягко потянула к выходу. – Дай Селесте время прийти в себя.

Отец оглянулся на меня. Рывком, взбудораженно. Я напомнила себе, что у него не было сестер. Для него это тоже было в новинку. Семейная легенда гласила, что, когда они познакомились с мамой в университете, она сразу поняла, что это ее будущий муж. Она сказала ему, что он ее суженый. Но отец отнесся к этому заявлению со скепсисом. Он считал, что ее отметины можно истолковать разными способами, и боялся совершить ошибку. Но мама была уверена на все сто. Она решительно добивалась его расположения, пока отец не сдался. «Я полюбил ее с самого начала, – всегда говорил он, рассказывая эту историю. – Просто не доверял предсказаниям».

– Пожалуйста, пап, – сказала я ему. – Я хочу побыть одна.

Он колебался. Глаза его метнулись к часам, потом снова ко мне. Он не рискнет опоздать.

– Поговорим об этом позже. – Он завис в дверях еще на мгновение, глядя на меня так, словно я была задачей ему по силам. Но наконец сдался и ушел.

Проводив его, мама принесла мне подсушенный бейгл и апельсиновый сок. Еда на некоторое время меня отвлекла. Я смаковала каждую крошку, оценивая вязкость теста, хруст гладкой румяной корочки, вкус дрожжей и соли. Некоторые девочки не могли есть в первый день превращения, но я прикончила целый бейгл – каждый его ингредиент стал частью меня. Затем я отхлебнула апельсинового сока. Первый глоток был похож на пощечину – таким насыщенным и бодрящим оказался вкус этой жидкости. Слишком сладкий, слишком яркий – я будто проглотила солнце. Я подождала, пока его сладость растворится у меня на языке, прежде чем сделать второй, более осторожный глоток. Сосредоточившись, я смогла усмирить органы чувств, чтобы он не был таким же ошеломляющим.

После еды я попыталась почитать. Мне хотелось отвлечься, притвориться, что я не видела тех отметин на левом боку. Но всякий раз, когда я переворачивала страницу, перед глазами у меня вставало то предсказание, а разум рисовал связи между буквами в словах и созвездиями на моем теле. Подобная форма апофении[1] служила причиной тому, почему многим превращенкам было сложно в школе: обостренное восприятие из-за повышенной чувствительности приводило к ложным выводам, из-за него многие вещи казались нам более значимыми, чем были на самом деле. Возможно, это касалось и предсказания у меня на ребрах – я слишком много о нем думала, провела слишком много параллелей.

Внизу хлопнула входная дверь. Я скорее почувствовала это, чем услышала – физический удар, эхом отдавшийся во всем моем теле. Он все еще звенел внутри меня, когда я услышала голос Майлса. Я подхватила вещи и торопливо стала натягивать их, гадая, как он узнал. Я едва успела одеться, когда он взбежал по лестнице и повернул ручку двери.

– Селеста, это я.

Я молчала.

– Селеста! – Он был в неистовстве, не владел собой. Я тоже собой не владела. Я сжала ручку двери, но не сдвинулась с места. Мне было страшно, что, столкнувшись с Майлсом лицом к лицу, я увижу его в ином свете. И после этого он больше не будет моим прежним братом.

– Пожалуйста, покажись мне, – сказал он. – Я должен посмотреть.

– Майлс, прекрати. Дай ей время. – То был голос матери, нежный и тихий. Я услышала, как она уводит его от моей двери.

Недавно брат признался, что боится, что скоро случится нечто ужасное. Я не могла заставить себя сказать ему, что он был прав.

* * *

Мама отправила заявление о моем превращении через официальные каналы: позвонила в местное Министерство будущего, где ей сообщили, что на обследование очередь и инспектор сможет подъехать к нам домой на официальный осмотр не раньше чем через десять дней. Я испытала облегчение, узнав, что у меня появилась фора, однако сплетни в школе разбегались с такой скоростью, какая государственным инстанциям и не снилась, поэтому новость о моем превращении разошлась моментально. После уроков Кассандра и Мари позвонили проведать, как у меня дела, слегка ошарашенные моим решением поговорить по телефону, а не встретиться лично. Оно далось мне нелегко. Я хотела показать подругам свои новые отметины, хотела до дрожи, но предсказание на ребрах слева не давало мне покоя.

Весь день я провела в своей комнате, глядя в окно. Читать, заниматься, думать совсем не получалось. В конце концов солнце ушло за горизонт, и мама постучалась ко мне и позвала ужинать. Я спросила, можно ли мне поесть у себя.

– Ты не можешь прятаться всю жизнь, – сказала она. – Спускайся.

Я заставила себя вылезти из-за письменного стола и накинула кардиган поверх всего, что уже было на мне надето. Распустила хвост и уложила волосы так, чтобы они спускались к плечам и скрывали мою шею, всю до последнего дюйма. Сделав глубокий вдох, я пошла вниз.

Мама приглушила в кухне свет и поставила свечу в центре стола. В тусклом освещении было легче воспринимать этот новый, насыщенный красками мир. И все же глаза мои метнулись прямиком к свечке. Пламя мерцало, в его каплеобразной форме жили целые миры и их отражения. Я смотрела на него, пока глазам не стало больно, и только тогда, заморгав, я отвела взгляд.

Перед глазами поплыли пятна – полоски света и чернильные кляксы, – и сквозь них проявился брат. Он сидел за столом рядом с отцом. Я заняла свое привычное место напротив него.

– Прекрати пялиться, – велела я ему.

– Ты на себя не похожа. – Он не сводил с меня глаз. – Ты изменилась.

– А кто-то сказал бы, что Селеста теперь проявилась во всей полноте себя, – добавил отец. – Моя дочка, и такая взрослая – верится с трудом.

Шестнадцать мне должно было исполниться только на следующий день, но это не имело значения. В сравнении с обретением взрослых отметин возраст был не столь значителен. Я стала женщиной.

Мама принесла кувшин с водой и поставила его на стол рядом с папиным самодельным хлебом. Под «самодельным» подразумевалось, что он забросил все ингредиенты в автоматическую хлебопечку и включил ее. Он не замешивал тесто заранее, как было рекомендовано в рецепте, поэтому буханки выходили разномастные. Если кто-то из нас жаловался на вкус, он смеялся и говорил, что ему явно не было суждено стать великим кулинаром. Но в тот вечер никто не произнес ни слова. Мы ели в тягостной тишине.

Вареный горошек лопался у меня на зубах, как «Старберст», масло жирной пленкой окутывало язык. У воды был химический привкус – горьковатая примесь с водоочистной установки. На привыкание ко всему этому потребовалось бы время, но едва я привыкну, как мое превращение закончится, и чувства вновь притупятся. И какой тогда в этом смысл?

После ужина мама собрала наши грязные тарелки. От звяканья, с которым они соприкасались, у меня в голове гудело, как будто ее кто-то сверлил.

– Майлс, может, принесешь подарок для сестры? – сказала мама. – Девушка заслуживает подарка в честь дня, когда она вступает в превращение. – Ее голос прозвучал неестественно и официально, словно она вслух читала старую книгу по этикету.

Майлс взглянул на нее с раздражением, но выдвинул стул из-за стола и вышел из комнаты. Когда он вернулся, в руках у него был сверток в простой бурой бумаге, которую он украсил, нарисовав сценку из сказки. Двое детей, мальчик и девочка, стояли у входа в разукрашенную избушку, а над ними свои кроны смыкал темный лес. «Интересно, – подумала я, – это была пряничная избушка, потерялись ли они или попали в беду? Их вот-вот съедят?»

Я разорвала обертку и обнаружила под ней книгу по астрологии с Орионом на обложке. История Ориона – как он преследовал сестер Плеяд по небосклону – была мне знакома. Я провела пальцем по созвездию – по яркой Бетельгейзе, по ослепительной Ригель – и представила себе другие миры на немыслимо далеком конце космоса.

Что-то утешительное было в той книге, ностальгия, которую Майлс явно ценил не меньше меня, несмотря на его брезгливое отношение к лжепредсказаниям. В детстве мы с ним вместе читали гороскопы и смеялись над их глупостью. Гороскопы, пророческие сны, движение звезд – какими только странными фантазиями не увлекались люди, пытаясь разгадать будущее! И, между прочим, не только мужчины. Женщины тоже были подвержены домыслам, хотя мне это казалось логичным. Есть ли более эффективный способ сбежать от предначертанной тебе реальности, чем придумать для себя иной выход? В те времена мы с Майлсом еще думали, что будущее было всего лишь очередной игрой, тем, что мы могли создавать и менять одной лишь силой мысли.

Развернув подарок, я решила, что, по справедливости, надо бы одарить и Майлса. Я гордилась выбранным подарком: это был набор акварельных карандашей, который я купила на те накопленные за долгие месяцы крохи, которые родители могли выдавать нам на карманные расходы. Но когда Майлс его раскрыл, он притих. Лишь позже я осознала, что символизировал мой подарок. Те карандаши составили бы идеальную компанию его новой чистой тетради для толкования моих отметин.

– Спасибо, Селеста, – все же произнес он. Брат взглянул на меня, и я попыталась представить, что он видит. Уж точно не сестру, способную одновременно предрекать и скрывать его грядущий конец.

Картография будущего: справочник по толкованию девочек и женщин

Судьба и реальность

Будущее – не тяжелый и недвижимый объект наподобие валуна, но скорее, русло реки, проложенное под весом движущейся воды.

Предсказания на женщине не всегда несут однозначный смысл, и это часто приносит огорчения, но авторы призывают читателей сохранять терпение перед лицом неопределенности. Верно и то, что некоторые отметины содержат вопросов не меньше, чем ответов. Чуткая толковательница принимает во внимание подобные вопросы и делает финальное заключение с их учетом. Она проводит свою работу тщательно, бережно и не спеша. И, самое важное, она с уважением относится к доверенным ей тайнам.

Коллектив авторов советует читателям придерживаться столь же мудрого подхода – помнить, что судьба пойдет своим чередом, независимо от наших требований, и что знание о солидной доле уготованного нам не означает, что нам известно все.

8

Той ночью я заперла дверь в комнату и с головой завернулась в одеяло. Перед глазами у меня стоял наш подвал, затянутый паутиной, и слово «ЛОЖЬ», нацарапанное на земле. Из нас двоих Майлсу всегда лучше удавалось хранить секреты, но пора было и мне освоить этот навык. Я должна была стать осторожной и предусмотрительной и не допустить ни малейшего промаха. Ни одного.

Спала я урывками, ненадолго проваливаясь в неглубокое забытье. Когда в конце концов наступило утро, я дождалась, пока Майлс уйдет в школу, и только потом пошла в душ, где выкрутила горячую воду на тот максимум, который могла вытерпеть. После душа я завернулась в полотенце и вышла в коридор. Мама разрешила мне остаться дома еще на денек, но сама ушла в магазин, и дома было тихо и пусто.

Проходя мимо комнаты Майлса, я заметила, что на кровати у него лежат подарки на день рождения. На вершине стопки лежали акварельные карандаши, которые я ему подарила. Из открытой упаковки выпало несколько штук. Красный, лиловый, зеленый, коричневый. Мой взгляд остановился на последнем. Он был карамельного оттенка – такого же, как мои отметины. Я схватила его и пошла к себе в комнату.

Полотенце свалилось на пол. Стоя перед зеркалом, я прижала карандаш к щеке. Когда я его отняла, на коже осталась идеально круглая точка. Если бы я взглянула на нее мельком, то не смогла бы отличить ее от настоящей отметины.

Я надавила на поддельную родинку указательным пальцем. Когда я убрала палец, фальшивая отметина все еще была на месте. Я слегка потерла ее, но она никуда не делась. Только повозив по ней салфеткой, смоченной в стакане воды, я смогла наконец от нее избавиться.

С кощунственным предвкушением я осмотрела родинки у себя на левом боку. Если добавить одну точку к скоплению в форме звезды, то его значение совершенно изменится. Я поднесла карандаш к коже.

– Селеста? – позвал отец. – Можно войти? – Он стоял прямо за моей закрытой дверью. Я вздрогнула и подхватила полотенце с пола. Вот ведь безрассудство – надо было лежать одетой в кровати до тех пор, пока он не уйдет на работу.

– Не сейчас, – ответила я, старательно заворачиваясь в полотенце. – Я только что из душа и не успела одеться.

Неловкая пауза.

– Ничего страшного, – наконец произнес он. – Я как раз поэтому и пришел. Я зайду. Хорошо?

Я в ужасе смотрела, как поворачивается дверная ручка. У родителей были ключи от наших комнат – на экстренный случай, – но они никогда ими прежде не пользовались. Я закинула цветной карандаш в щелку между комодом и стеной и обхватила себя руками, когда отец вошел в комнату.

Он выглядел так, словно одевался в спешке: рубашка была не заправлена, волосы всклокочены, на подбородке все еще лежала тень щетины. Он с щелчком закрыл за собой дверь.

– Для нас обоих это не самая приятная ситуация, – начал он.

– Позже. Мы можем сделать это позже. – Голос у меня звенел. Коленки тряслись.

– Мама сказала, что ты хочешь скрывать свои отметины. – Он печально на меня посмотрел. – Я понимаю, что это непросто, но мне нужна твоя помощь, Селеста. Всей семье нужна. Твое будущее принадлежит и нам – ты и сама это понимаешь.

Глаза у меня наполнились слезами. Я смогла только мотнуть головой.

– Пап. – Мне было противно от того, как визгливо прозвучал мой голос. – У меня день рождения. Ты же можешь до завтра потерпеть?

Он сделал еще шаг в мою сторону, затем сунул руку в карман и достал фотоаппарат.

– Нам еще вчера следовало с этим покончить.

– Ты меня фотографировать собрался?

На лице у него был написан стыд.

– Это чтобы Майлс тебя не донимал. Не бойся, я сфотографирую твои отметины крупным планом. Пожалуйста, Селеста. Мне тоже страшно, но давай пройдем через это вместе.

С измученным лицом он подошел поближе. Я слышала мерный стук – сначала подумала, что так бьется мое сердце, но оказалось, что это вода так ритмично капает с моих мокрых волос. Вокруг меня бурлили неизбежность и будущее. Выхода не было. Так что я сдалась.

Я отвела взгляд, уставившись в сторону, и отпустила полотенце.

Майлс бы понял. И мама поняла бы. Кто угодно, кроме отца, понял бы, что одна из тех родинок была ненастоящей.

– Любопытно, – сказал отец. Он поднял фотоаппарат и навел фокус на мои ребра. Я окоченело стояла, скрестив руки на груди и стараясь не дышать. Он так и не заметил, что что-то не так. Когда он переместил камеру с левого бока на другое скопление, я наконец-то смогла выдохнуть. Но ему нужно было проверить каждую комбинацию, и чтобы сделать это со всем тщанием, ему приходилось ко мне прикасаться. К спине, к икрам, к пульсирующей вене на шее. Мы старались не встречаться глазами. Я так и не произнесла ни слова.

После этого я завернулась в одеяло и легла на кровать, уставившись в потолок. Я не могла отделаться от мыслей о том, как дрожали руки отца, как он приближал фотоаппарат к моим отметинам и как щелкал затвором. Как будто я была не человеком, а картой.

Я устало соскользнула с кровати и оделась. Все закончилось, я сумела это пережить.

Когда отец ушел на работу, я вытащила карандаш из-за комода и отнесла его обратно в комнату Майлса. Мамы все еще не было. Некоторое время я блуждала по дому, словно разыскивая какую-то потерянную вещь. В конце концов меня притянуло к окну, и на глаза мне попался почтовый ящик. Сходить за почтой – простая, понятная задача, которая вполне мне по силам.

Входная дверь открылась с тихим скрипом. Я выглянула наружу. Воздух был свеж и чист, и солнце сияло во всю мощь. Я ступила за порог и, прислушиваясь, замерла. Не то чтобы я ждала, что кто-то нападет на меня прямо здесь, возле моего собственного дома и среди бела дня, но возможным казалось всякое. Мир гудел неопределенностью, риском.

Но я все-таки была дома, в хорошо знакомом районе, и день стоял чудесный. Через дорогу высился красный клен, его листья трепетали на ветру. На лужайке рос клевер, и после того как я по нему прошла, он тут же поднялся обратно. Задрав голову, я увидела всю толщу неба, всю глубину его синевы.

Я выудила из почтового ящика журнал, счета за воду и электричество и конверт нежно-кремового цвета с красным квадратным оттиском – официальным гербом Министерства будущего. Я вскрыла конверт. Внутри было официальное письмо длиной в два предложения, отказ – запрос Майлса о дополнении для «Картографии будущего» отклонили.

Я опустила письмо и огляделась. Невидимое стало для меня зримым: ветер, холодеющий воздух, кислая вонь, тянувшаяся из водостока. Высокая чувствительность открывала мне не только прекрасное, но и отвратительное. Я стояла с письмом брата в руках, и меня поглощало уродство, словно нечто зловещее расположилось прямо перед моим домом и было столь же осязаемо, как красный квадратик, оставивший тусклый отпечаток у меня на ладони.

Мама вернулась домой с букетом оранжевых и алых маков. Эти цветы она выбрала, потому что у них не было запаха; она все еще помнила день собственного превращения, когда отец подарил ей маргаритки, испускавшие столь сильный аромат, что ее немедленно вывернуло. Я поблагодарила ее за цветы и сидела, наблюдая, как она перебирает почту, которую я оставила в прихожей – всю, за исключением письма для Майлса, которое я положила к нему на письменный стол.

Я любовалась насыщенным оттенком маков, и в этот момент в дверь позвонили. Я уже знала, что это Мари и Кассандра. Уроки как раз должны были закончиться, и с улицы до меня донеслись отзвуки их смешков, шорох их одежды и волос. Для этого и нужна была высокая чувствительность – чтобы избежать элемента неожиданности.

Когда я открыла дверь, подруги уставились на меня, глаза их сияли.

– Ты такая красивая, – сказала Мари. Она даже не попыталась скрыть восхищение в голосе и обняла меня так крепко, словно мы не виделись сто лет.

Я повернулась к Кассандре. Когда мы заключили друг друга в объятия, я ощутила, как едва ли не в унисон бьются наши сердца. Возможно, так оно и было. В те времена подруги были для меня центром вселенной, светилом, вокруг которого вращались все прочие. Рядом с ними я всегда раскрывалась полностью. Вплоть до нынешнего момента. Чтобы сохранить в тайне судьбу Майлса, мне придется скрывать ее от всех, включая Мари и Кассандру. Лгать подругам мне не нравилось: это было всего лишь умалчивание, но я все равно считала его обманом – хоть в данном случае и необходимым.

Я увела подруг к себе в комнату, где Кассандра тут же взобралась на кровать.

– Так, ну давай, – сказала она, – показывай.

Я отступила на шаг.

– Я решила, что не буду их никому показывать.

Подруги переглянулись.

– Ну ты же маме-то показала, – сказала Мари.

– Нет.

– А Майлсу?

Я покачала головой.

– Но уж папе-то. – Кассандра прищурилась. – Показала же?

Я отвернулась:

– Да. Сегодня утром.

В комнате надолго повисло молчание. Кассандра собирала катышки с пледа и старательно не встречалась со мной глазами. Я вспомнила тот момент на ее вечеринке в честь взросления, когда отец увел ее в комнату. Когда Кассандра вернулась на праздник, она отказалась это обсуждать, сказав лишь, что через это проходит каждая и разговаривать об этом слишком стыдно.

– Ну хоть намекни нам, что там про твое замужество говорится, – сказала Кассандра. – Приличный муж-то будет?

Я задумалась. За исключением предсказания о Майлсе, будущее мое выглядело совершенно обычным.

– Ничего конкретного, – сказала я. – Только что однажды я выйду замуж. Понятия не имею, за кого или когда. Про детей тоже непонятно. Возможно, у меня будет своя семья, но никаких подробностей о ней нет. – Все это было правдой, и с каждым словом я чувствовала себя все унылее.

– Про болезни не сказано? – спросила Мари. Смерть ее отца предсказали еще ее детские отметины. С самого раннего детства она носила на своем теле помету его судьбы. Потом он умер, а отметины так на ней и остались – напоминание о горе, которое могло стереть только превращение.

– Я ничего не нашла. – Если не считать Майлса, который умрет к двадцати одному.

– Тогда давай порадуемся, – заявила Кассандра. – За твою долгую и счастливую жизнь.

Видимо, что-то в моем лице меня выдало, потому что Мари схватила меня за руку. Она выглядела настолько встревоженной, что я расплакалась. Не одному лишь Майлсу грозила опасность – мы с девочками смотрели друг на друга через бездну, которая ширилась с каждой секундой.

– Кажется, я понимаю, что ты чувствуешь. – Кассандра погладила меня по плечу. – Высокая чувствительность поначалу сбивает с толку. Но не переживай, скоро привыкнешь.

Мари ничего не сказала, но все так же внимательно наблюдала за мной. Как будто опасалась, что я развалюсь на части прямо у нее на глазах.

Чуть позже подруги напомнили мне о моем дне рождения. Мари с Кассандрой подарили мне открытку, подписанную ими обеими, и обрамленное изображение одной из ассоциативных картинок, которые раньше использовались психологами. Это была черная капля с красной кляксой посередине.

– Мама заказала ее для нас, – сказала Кассандра. – Нашла в каталоге с антиквариатом.

Я поднесла рамку поближе к лицу и всмотрелась в алеющий центр рисунка. Смысл ассоциативного теста состоял в том, чтобы зритель проецировал свои идеи и личные реалии на изображение, но эта картинка показалась мне вполне конкретной. Это был огонь, пламя – других вариантов тут быть не могло. Я разглядывала его, пока в глазах не помутнело, а рамка в руках не налилась тяжестью. Это подарок, напомнила я себе. Предмет искусства.

Таково было мое будущее, пылающее, яркое, заключенное в хрупкое стекло.

После того как Мари и Кассандра ушли, мама отвела меня к врачу на укол противозачаточного. Она держала меня за руку, пока медсестра вводила мне в плечо иглу. Сначала в месте укола жгло, как будто по венам мне пустили яд, но через несколько секунд я снова почувствовала себя нормально. Все закончилось быстро.

– Ну вот, – сказала мама. Она встала и собрала вещи. – Дело сделано.

Вернувшись домой, я обнаружила Майлса одиноко сидящим в своей комнате. Он изучал фотографии с моими отметинами и перерисовывал их в свой новый альбом. Коричневым карандашом он ставил точки, означавшие родинки, а сиреневым соединял их в созвездия. Я наблюдала за ним и думала о звездах, галактиках, о совокупности всей зримой вселенной. О тайнах, которые крылись за ее пределами.

Когда Майлс заметил, что я стою в дверях, он поднял письмо из Министерства будущего и помахал им передо мной.

– Ты была права. – Он бросил конверт обратно. – Отказали. Но это не страшно. Я что-нибудь еще придумаю.

– Например?

Он проигнорировал мой вопрос и пристально уставился на фотографии.

– Должен сказать, меня удивило, насколько обыденно выглядят эти отметины. – Он поднял фотографию со скоплением родинок на моем левом боку. – А вот эта вызвала у меня интерес. Как думаешь, что это значит?

Я изобразила, что рассматриваю предсказание.

– Кажется, указывает на серьезную перемену, которая случится в твоей жизни, прежде чем тебе исполнится двадцать один год. Если гадать, какая именно, то я ставлю на переезд.

– Да. – Он нахмурился, разглядывая фотографию. – Но что-то тут не вяжется.

– Может, ты в магистратуру поступишь.

Он прищурился:

– Нет, не то.

– Может, будешь учиться за рубежом или станешь военным, женишься и купишь дом, – сказала я, выпалив все варианты развития событий, которые могли бы подразумевать видоизмененные мной отметины.

– Возможно, – задумчиво произнес он. – Или, может, это связано с твоим детским предсказанием – тем, в котором говорилось, что однажды мы будем работать вместе. – Он поднял взгляд. – Помнишь такое? Оно пропало. А среди новых отметин ничего похожего на него я не вижу.

Я постаралась сохранить невозмутимость.

– В том предсказании был нелогичный элемент. А нынешнее мое предсказание насчет карьеры можно трактовать столькими способами, что все предыдущие покажутся неверными.

– Наверное. Но все равно что-то тут не так.

Я приняла равнодушный вид, но истина жила у меня внутри. В моих детских отметинах, говоривших о карьере, не было ошибки – предсказания не могли противоречить друг другу, даже после вступления во взрослую жизнь, – но теперь, когда стало ясно, что брату осталось жить всего три года, у нас уже почти не было времени, чтобы успеть поработать вместе. Таким образом, конкретно это предсказание не проглядывало в моих взрослых отметинах. Похоже, что та отметина, казавшаяся нелогичной в мои детские годы, была самой главной: в конце концов мне предстоит работать одной.

– Если позволишь мне осмотреть это скопление вживую, возможно, я смогу разобраться, что оно значит. – Он с надеждой взглянул на меня. – Ты же всегда показывала мне свои отметины. Кроме того, у меня ведь тоже день рождения.

– Прости, Майлс. Но мой ответ – нет.

Смирившись, он перевел взгляд на свой альбом.

– Все равно не вижу логики, – пробормотал он. То ли мне, то ли себе самому. – Здесь кое-чего не хватает. Того, что я ожидал увидеть.

– О чем ты? – Он не ответил, и я шагнула в его комнату. – Майлс. Что ты ожидал увидеть?

Взгляд его вспорхнул на меня, затем вернулся к копиям моих отметин.

– Я ведь говорил уже тебе о своем предчувствии, что случится нечто ужасное.

Я похолодела. Я провела правой ладонью по левому локтю, где раньше располагалась та невнятная комбинация отметин. Никто не понимал, что они означают, но, возможно, у Майлса были догадки. Может быть, он видел в тех детских отметинах нечто, недоступное окружающим – указание на его собственную участь.

– Ты накручиваешь. – Я старалась говорить беззаботно, но в горле свербело, каждое слово было словно камень. Врать Майлсу в лицо было непривычно.

– Возможно. – Он снова поднял глаза, и наши взгляды встретились. Мы опять оказались в том подвале, на земляном полу. Мы играли в самую важную партию «Знаешь ли ты» в нашей жизни. Я приказала себе собраться, сохранить секрет любой ценой.

– Проблема в том, – наконец произнес Майлс, – что будущее – это будущее. Его не остановить. Так что даже если бы мы и знали, что случится какая-то беда, то все равно не смогли бы ее предотвратить.

Сердце, легкие – все мое тело будто сковало, кровь панически стучала в висках. Он ведь не знал. Не мог знать. Он был озадачен, когда разглядывал изображение с видоизмененными отметинами у меня на ребрах – и понятия не имел о том, что его ждало.

– Вот именно, – ответила я, и в этот раз мне удалось сохранить спокойный тон. – Будущее предрешено.

Майлс снова повернулся к своим зарисовкам. Чем дольше он их изучал, тем дальше отступала его тревога. Я видела, как это происходит, как в его телодвижения возвращается уверенность в себе. Я чувствовала и облегчение, и вину, и гордость, поскольку все, что я сказала ему, было ложью. И лгать получалось все лучше.

Картография будущего: справочник по толкованию девочек и женщин

Высокая чувствительность

Благодаря этому чуду природы девушкам, вступившим в превращение, дарованы сила и преимущества, необходимые им для безопасного существования. Более того, превращенка в приливе высокой чувствительности задействует выгодный потенциал собственного пола. Она пользуется одной из чудеснейших привилегий – древнейшей формой самозащиты.

Вопрос, как некоторые превращенки в этом состоянии способны бунтовать, испытывать страх или подвергать себя опасности, остается открытым, и ответ на него не исследуется авторами данной книги. Время слишком быстротечно, а состояние высокой чувствительности слишком мимолетно, чтобы отвлекаться на подобные вопросы. Мы рекомендуем вступившим в превращение с благодарностью воспринимать данный феномен и относиться к нему как к одной из форм благодати, дарованных природой исключительно женщинам. Владеть таким даром – бесценно. До чего же прекрасно быть женщиной в этом мире!

9

Быть превращенкой означало быть у всех на виду, лишенной укрытия, оголенной. В школе я больше не могла сойти за никому не известную девчонку. Я пугала людей – при виде меня они вздрагивали, будто услышав раскат грома. Учитель истории вытягивал шею всякий раз, когда я заходила в его класс, а парни на улице как по команде сворачивали шеи, когда я шла вдоль ограждения.

Тем утром, захлопнув шкафчик, я обнаружила себя окруженной парнями. Они возникли словно из ниоткуда и вились вокруг меня, образуя барьер, сквозь который было невозможно пробиться. Грязные синие джинсы, рубашки навыпуск, лохматые головы, кеды, исполосованные травой. Такую неопрятность – телесную, беззастенчивую – могли позволить себе только мальчишки.

– Можно мне пройти? – поинтересовалась я.

Парни подались на несколько сантиметров в мою сторону, и я прижала учебник геометрии к груди, словно щит. Я защищалась и в то же время сдерживала себя. Тем утром я увидела одноклассников в новом свете. Они манили, тянули к себе – их тела, заряженные желанием. Непривычные мысли наводнили мою голову: о поцелуях и прикосновениях, об их плоских юношеских торсах, прижимающихся ко мне.

Парни придвинулись еще ближе. Я вжалась спиной в шкафчики. Желание пронзило мое тело – как толчок, от которого я пошла трещинами, словно ледник, раскалывающийся на айсберги. Я желала власти, я желала контроля, я желала свободы. Я была само желание.

Один из парней потянулся ко мне, кончик его пальца был в паре дюймов от моего плеча. «Продолжай, – думала я, одновременно внушая ему: – Остановись».

Спасла меня моя классная руководительница, женщина, от кардиганов которой несло нафталином. Она подбежала к парням и расшугала их, и они разлетелись как птички. Когда я встретилась с ней глазами, она улыбнулась.

– Мальчишки, – только и сказала она, словно этим все объяснялось.

Я перемещалась из класса в класс как будто в тумане. Мне удавалось все лучше контролировать органы чувств, усмирять шквал ощущений, заполнявших меня каждую секунду. Некоторые девушки теряли голову от высокой чувствительности и, лишившись ее, впадали в депрессию. Другие пытались на ней заработать – устраивались в рестораны экспертами-дегустаторами или разрабатывали новые цветовые палитры для дизайнеров. Но высокой чувствительности доверяли не все. Были те, кто считал ее фальшивкой, разновидностью истерии.

Кассандра была из тех, кому обостренные чувства были в радость. Мы встретились в школьном туалете и стояли перед единственным зеркалом, впившись тазовыми костями в край раковины. Кассандра пристально изучала свои поры. Она сказала, что будто бы видит свое тело насквозь. Я распахнула рот и разглядывала свои зубы, небо, мягкие ткани под языком. Я усмехнулась. До чего же причудливые штуки скрывались в наших телах.

Я сняла свитер и почувствовала облегчение, хоть ненадолго избавившись от жаркого материала. Я осталась в майке без рукавов, и Кассандра дотронулась до моего плеча. Она провела пальцем вверх и вниз, отчего волосы на моей руке поднялись дыбом.

– У тебя такая мягкая кожа, – сказала она. – Она и до превращения такой же была?

– Понятия не имею. – Я потянулась к ее волосам, блестящим и шелковистым. Они были тяжелыми, я будто ощущала вес протеинов в каждой пряди.

Многое из того, что поговаривали о девушках, вступивших в превращение, было мифами. Если бы в тот момент кто-то вломился в туалет, про нас с Кассандрой пустили бы слух – как мы бездумно приникли друг к другу, из одного лишь вожделения. Но для нас дело было не в сексуальности. Удивление, таинство, восторг – вот что происходило с нами, когда кто-то касался самой сути нашего существа. Такое было возможно только между превращенками.

Прозвенел звонок, возвестивший о начале следующего урока. Я снова натянула свитер, и мы пошли к шкафчику Кассандры. Учителя прощали нам опоздания. Они делали поблажки превращенкам, понимая, что находиться в школе в нашем состоянии было непросто.

Пока Кассандра искала учебник, я стояла, прислонившись к секции шкафчиков. Она стояла на цыпочках, копаясь на верхней полке, когда позади нее возник Джона.

Джона, как и Майлс, учился в выпускном классе. Он играл в команде по бейсболу и на ударных в школьном оркестре – необычное сочетание – и иногда являлся на занятия, не удосужившись побриться. Он бесшумно прокрался по коридору к Кассандре, бросая на меня заговорщицкие взгляды, будто знал, что я его не выдам. Он подобрался так близко, что дыхание его, вероятно, долетало до ее шеи. Она явно ощущала его присутствие, слышала его, чувствовала его запах и даже движение воздуха от его тела, но притворялась, что ничего не замечает. Это была игра.

Когда Кассандра наконец развернулась к Джоне лицом, он не сдвинулся с места. Ни на дюйм. Просто рассмеялся и потянулся к ее волосам. Лишь несколько минут назад я сама трогала ее волосы, что казалось нормальным и безобидным. Но здесь творилось нечто иное.

Кассандра улыбнулась ему. Джона слегка потянул ее за прядь, чтобы она придвинулась к нему. Не стой я рядом, он, возможно, поцеловал бы ее. Наблюдая за Джоной и Кассандрой, я вспомнила о правилах надлежащего поведения для превращенок, перечисленных в «Картографии будущего». Впервые мне захотелось, чтобы их было больше – великое множество правил, – лишь бы уберечь подругу. Мне не нравилось, как она смотрит на этого старшеклассника, как с каждой секундой склоняется к нему все ближе.

И тут Джона заметил мое присутствие.

– Селеста, ого! – сказал он. – Тебе идет быть превращенкой.

Кассандра громко захлопнула шкафчик.

– Всем идет быть превращенкой.

Я осмотрелась – коридор совершенно опустел. Тишина казалась зловещей.

– Мне нужно поговорить с тобой, Кэсси, – сказала я. – С глазу на глаз.

– Точно? – Она все еще пялилась на Джону.

– Да. Прямо сейчас.

– Иди, – сказал Джона Кассандре. – Увидимся позже. – Он стиснул ее плечо, и я почувствовала в воздухе нечто вроде разряда статического электричества. Пару шагов он сделал задом наперед, не сводя с нас глаз, а затем развернулся и исчез за углом.

– Тебе не стоит так приближаться к парням, Кэсси, – сказала я после того, как он ушел. – Это рискованно. Даже если ты доверяешь Джоне, у других парней может сложиться неверное впечатление. Или у мужчин.

– Мы же в школе. В общественных местах безопасно. – Она положила руку мне на плечо. – Не будь параноиком.

– Я просто хочу сказать, что тебе лучше дождаться конца превращения, прежде чем крутить шашни с Джоной.

– Я не могу ждать. – Она повысила голос. – Рядом постоянно возникают новые превращенки. Я должна успеть привлечь его внимание.

– Хотя бы пообещай, что никуда не пойдешь с ним без свидетелей.

На лице Кассандры было заметно раздражение.

– Да расслабься ты. Никто никого не обижает. – Она присела, чтобы застегнуть рюкзак, и рывком стянула металлические зубья молнии. – Никто не скажет тебе этого в лицо, так что скажу я, – добавила она. – Ты становишься занудой.

– Кэсси. Прекрати.

– Я серьезно, Селеста. Если ты не уймешься, никто не захочет с тобой общаться. Ты слишком все усложняешь.

Она подхватила рюкзак за лямки и развернулась, чтобы уйти. Я ошеломленно молчала, но она так и не извинилась. Даже ни разу не оглянулась.

* * *

В то время перспектива лишиться подруги приводила меня в шок. Дружба много для меня значила, Кассандра много для меня значила, и при мысли о вероятном расколе в наших отношениях в тот момент, когда я больше всего в ней нуждалась, я испытывала боль.

В тот день я решила, что уже потеряла ее. Когда уроки закончились, Кассандра куда-то запропастилась, Мари была в своем кружке домоводства, а Майлс сразу после занятий ушел в центр к Джулии. Я шагала домой в компании девчонок, которых толком не знала: Элисса, Джанет и Эли. Они взяли меня под свою защиту и шли вокруг, отделяя меня своими телами от прохожих. Позже я узнала, что об этом договорился Майлс, настояв, чтобы домой меня сопроводила компания девушек, несмотря на то что на улице было еще светло и до наступления сумерек оставалось несколько часов.

Пару раз я оглянулась, проверяя, не видно ли Кассандры. Но ее не было. Я надеялась, что она нашла себе провожатого до дома, кого-то помимо Джоны.

– Смотрите, – прошептала Элисса. Она была рыжая, и россыпь веснушек заполняла предсказаниями ее щеки. – Тот мужчина через дорогу – он не сводит с Селесты глаз.

Мы повернулись – это был молодой человек, по-спортивному одетый в шорты и беговые кроссовки, и он на меня таращился. Когда он понял, что мы его заметили, тут же отвернулся и, спотыкаясь, пошел прочь.

Девчонки ухватились друг за дружку и рассмеялись.

– Хорошо, что у тебя есть мы, – сказала Джанет. – Он мог бы куда-нибудь тебя затащить, чтобы позабавиться с тобой, как со своей подружкой.

Они все смеялись, а мне было тошно. Робкий взгляд того мужчины, его очевидный стыд – мешать его в одну массу с монстрами было неправильно.

– Ничего смешного, – сказала я. – Вспомните про Дейрдре.

Тогда они поутихли. Некоторое время мы шли молча, шагая мимо велосипедистов и местных жителей, которые собирали листья и красили ставни. Я ощущала запах краски, слышала поскрипывание пластиковых деталей велосипедных спиц, практически чувствовала, как пожелтевший лист хрустит под натиском граблей. Все эти будничные мелочи вселяли в меня ощущение нормальной жизни, пусть даже из-за моего превращения я воспринимала их тоньше, острее и ярче.

Когда показался мой дом, я срезала путь к нему через лужайку.

– Спасибо! – крикнула я оглянувшись. Девочки помахали мне и пошли дальше. Пару секунд я наблюдала за ними с крыльца. До чего же ладно и правильно они смотрелись втроем – трио подруг, передвигавшихся стайкой. Я с нетерпением ждала, когда в мою жизнь вернется спокойствие и мы с Кассандрой и Мари сможем вернуться к нашим привычным ритуалам.

Я поискала в карманах ключ. Теперь, когда я вступила в превращение, мы постоянно запирали входную дверь – даже днем, даже когда все были дома. На этом настаивал отец. Я следовала его правилам, даже когда его не было рядом и некому было следить за их выполнением – когда он осматривал мои отметины, мы оба испытали такое унижение, что начали избегать друг друга. Я начала задаваться вопросом, почему этот ритуал между дочерью и отцом сохранился спустя столько лет. В конце концов, женщинам лучше давалось толкование отметин, и матери могли осматривать дочерей спокойнее, с меньшей степенью стеснения.

Но если бы мои отметины осмотрела мама, она бы узнала, какое предсказание таилось у меня на ребрах. В некотором смысле мне повезло, что это был отец. Традиция, какой бы унизительной она ни была, сыграла мне на руку.

Войдя в дом, я сбросила рюкзак и поднялась по лестнице. И в коридоре наверху обнаружила маму – она тащила кучу пакетов из магазинов. Она занесла свою ношу в спальню, и я вошла вслед за ней.

– Я думала, что мы ограничили расходы, – сказала я.

Она водрузила пакеты на кровать и смахнула потные пряди с виска.

– Я выхожу на работу. На сей раз это постоянная позиция, а не временный контракт.

Я раскрыла один из пакетов. Там аккуратной стопкой лежали костюмные брюки, юбки и строгие рубашки. Мамино предсказание насчет работы было неполным: оно указывало на карьерный путь человека, который помогает другим, но подробностей почти не давало. Она стала учительницей, затем работала над образовательными программами. Когда пришла пора растить нас с Майлсом, она уволилась и лишь иногда выполняла разовые задания для своего прежнего работодателя – консорциума независимых школ, но долгосрочные проекты больше не брала и на полную ставку не возвращалась. Но вещи передо мной говорили о переменах.

– Ни один из старых костюмов больше на мне не сидит, представляешь? Еще одно доказательство, что жизнь полна сюрпризов. – Она игриво ущипнула меня за руку. – Даже наша жизнь.

– Когда ты приступаешь? – Мой рот словно пересох и покрылся коркой.

– На следующей неделе. Я пыталась договориться о том, чтобы выйти попозже, но сотрудник нужен им прямо сейчас. – Она начала доставать покупки и выкладывать их на кровать. – Мне не терпится вернуться к делам.

Еще до моего рождения она выиграла премию «Учитель года», и региональный журнал напечатал о ней статью. Выпуск с ней лежал на одном из журнальных столиков в гостиной. Однажды отец предложил вставить вырезку со статьей в рамку, но мама отказалась. Она верила в скромность и самопожертвование. Сразу после выпуска из университета она устроилась на работу в программу «Учитель для народа», где молодых учителей отправляли в школы в бедных районах. Она до сих пор вспоминала об этом опыте – чаще всего в те моменты, когда хотела сделать акцент на том, как избалованы мы с Майлсом.

Она взяла меня за руки. Кожа ее была прохладной, сухой, родной.

– Тебя что-то тревожит?

Все мои мысли были заняты отметинами на левом боку и тем, как они предрекали будущее, без знания о котором и вовсе можно было обойтись. Некоторые предсказания были слишком жестокими, слишком горькими, чтобы носить их на своем теле у всех на виду. И все же мне досталось именно такое – с отметинами, которые снимали завесу тайны с участи моего брата.

– Матери очень редко узнают о том, – медленно произнесла я, – что их дети умрут в раннем возрасте. Почему так?

На ее лице отразился страх.

– Почему ты спрашиваешь?

Я осторожно высвободилась из ее рук.

– Я вспомнила о Донни Рейнольде.

Она смягчилась.

– Это было ужасно. – Донни и Майлс дружили. Пару лет назад Донни, не оглядевшись по сторонам, выехал на перекресток на велосипеде, и его сбила машина. У Донни были братья, но ни одной сестры – некому было хранить на себе отметины, предупреждавшие о его смерти.

– Его мама не знала о том, что так случится. Почему ее отметины хотя бы не намекнули на это? Каждой второй девочке достаются дурные вести. Мари всю свою жизнь знала, что ее папа заболеет и умрет.

– Не знаю, милая. Для матери потерять ребенка – одна из худших бед, какие только можно вообразить. Возможно, нам не следует знать то, чего мы не сможем вынести.

– Но почему? Отметины столько рассказывают нам о будущем. Они говорят, заболеем ли мы и умрем ли молодыми. Они обычно говорят, будут ли у нас дети и счастливой ли будет наша семья. – Я подумала о двух светлых точках на животе у мамы, двух расположенных рядом звездочках, которые означали двоих детей и близкие отношения между ними. – Но о некоторых вещах отметины никогда не рассказывают. О самоубийствах, несчастных случаях, похищениях. Иногда я думаю, что скорее предпочла бы жить вообще без предсказаний вместо того, чтобы мириться с неполной картиной будущего.

– О, Селеста. Я знаю, как мучительно бывает знать лишь малую толику всего. Особенно тяжело сразу после превращения, когда твое будущее переписано набело. – Она замолчала и посмотрела на меня. – Я лишь хочу сказать, что чувствовать себя сейчас подавленно – это нормально.

– Я не подавлена. – Я встала и отошла от нее. – Сегодня в школе я видела младшего брата Донни, вот и все. Я сразу вспомнила о них и о том, как грустно было на похоронах. Помнишь?

– Помню. Ты проявила смелость, согласившись пойти с нами, чтобы поддержать Майлса. – Она сделала паузу, ее выражение лица сменилось на участливое. – Должна признаться, мне полегчало. Я знаю, что у нас есть результаты осмотра, который провел твой папа, но я думала, что ты пытаешься сообщить мне, что увидела нечто страшное в своем будущем. Заболевание, аварию, короткую или мучительную жизнь.

Я заставила себя улыбнуться:

– Нет, конечно.

Было ясно – мама ни за что не должна узнать, какая участь ждет Майлса. Правды она не вынесет.

За то недолгое время, что я была превращенкой, мне удалось придумать несколько способов справляться с высокой чувствительностью. Например, задернуть все шторы в комнате и лежать в темноте, слушая передачу «Хит-парад» на портативном радио. Я обожала «Хит-парад», потому что каждый день там передавали плюс-минус одно и то же. Лежа в темноте на покрывале, я слушала песни и вглядывалась в тусклое свечение пластиковых звезд на потолке. В любой песне речь шла об одной из трех вещей: о безответной любви, об утраченной любви или о предсказанной любви, встреча с которой еще не случилась.

Как раз в тот момент, когда закончилась баллада, в которой мужчина пел о поисках своей суженой, мама постучалась ко мне и сказала, что звонит Кассандра. Я спустилась к телефону, жмурясь от яркого света. Перед глазами у меня все еще стояла Кассандра, каких-то несколько часов назад оскорбившая меня возле шкафчиков.

– Приезжай к Мари, встретимся возле ее дома, – сказала Кассандра. Вот так просто, как будто в школе между нами ничего не случилось.

Я выглянула в окно. На улице темнело, верхушки деревьев на заднем дворе уже превратились в сплетения черных силуэтов. Придется уговаривать маму отвезти меня.

– Я думала, Мари сегодня занята, – сказала я.

– Занята. Это прикрытие. У Ребекки Дельбанко сегодня вечеринка, и мы туда идем.

Ребекка училась в выпускном классе. Они с Майлсом каждое лето ездили вместе в лагерь. В последние несколько лет она устраивала вечеринки в честь новоявленных превращенок. Других девушек тоже туда приглашали, включая и тех, кто еще не дорос до превращения, но меня никогда раньше не звали.

– Я даже не знаю, – медленно проговорила я. Мне хотелось сказать Кассандре, что тусоваться посреди ночи – это ужасная идея, но я себя остановила. Слово «зануда» все еще пульсировало в голове.

– Мы держим все в тайне из-за того, что случилось с Дейрдре, чтобы родители зря не нервничали. – Кассандра умолкла, затем заговорила мягче. – Прошу тебя, Селеста. Мне без тебя никак. Кроме того, эти вечеринки – традиция.

Нам полагалось чтить традиции, особенно когда речь заходила о наших отметинах. Осмотры, профессиональные толкователи, розовый шерри на праздниках в честь взросления, нечто общее у девушек и женщин – все это было священно. Я вспомнила тот момент в школьном туалете – как без ума мы были от своей новой сущности и друг от друга. Она была моей лучшей подругой, и сейчас, под бременем участи Майлса, я нуждалась в ней больше, чем когда-либо. То, что она сказала мне возле шкафчиков, было лишь выплеском эмоций, решила я, симптомом бурного периода в ее жизни.

– Ладно, – ответила я ей. – Я приеду.

Я повесила трубку и нарядилась в рубашку с длинными рукавами и тонкий черный шарф с серебристыми нитями. Едва заметно накрасила губы и вгляделась в свое отражение в зеркале. Я чувствовала себя скрытой, но заметной. Защищенной, но доступной. Да и нет, свет и тьма, удовольствие и боль – все это крылось внутри вселенной, коей было мое собственное тело.

Картография будущего: справочник по толкованию девочек и женщин

История и традиции

В те давние дни, когда обнаружилось, что тело женщины несет предсказания о будущем, искусство толкования походило на плавание в темных морях. Пророчества возникали, как звезды в ночи: отдельные точки, способные рассказать больше, если рассматривать их как единое целое. И так оказалось, что женщины несут благословение. И так плоть обрела будущее.

Современные традиции отражают наше восхождение из темного прошлого. Праздники в честь взросления для девушек, вступивших в превращение, отдают дань великому дару предречения будущего, которым наделяются их юные тела. Ритуал осмотра дочерей отцами символизирует дар жизни и, соответственно, будущего, которым отцы наделяют дочерей, не будучи помечены сами. Дочери, в свою очередь, несут ответственность за сообщение близким того, что их ждет.

Но традиции, которые существуют среди женщин, – пожалуй, важнейшие из всех. Матери и дочери, сестры, подруги – когда женщины собираются вместе, они говорят на языке будущего, который известен только им. Посему нам следует изъявлять благодарность. Именно женщины несут на себе истину и тяготы пророчеств. Именно женщины делят свой дар со всем миром.

И именно женщинам путем следования традициям и ритуалам мы выражаем благодарность за то, что они позволяют нам распространять священное слово будущего, истину и знание.

10

В ту ночь Мари вместе с родителями гостила у своей тети на другом конце города. Как-то раз я ездила туда вместе с Мари – в захламленный дом с бирюзовым ковролином и крытой верандой с окнами, залепленными скотчем. Тетя жила одна; женщина, чьи отметины указывали, что она никогда не выйдет замуж и не построит успешную карьеру. Она курила сигареты одну за другой, сидя на крыльце и втыкая окурки в антикварную пепельницу в форме рыбки. В отличие от мамы Мари, ее тетя была не из кротких, и когда я была там в гостях, на ней была майка, из-под которой выглядывали растянутые лямки застиранного бюстгальтера. Я так и видела, как Мари сидит в доме у тети, ковыряет зачерствевший кофейный кекс и поглядывает на часы в ожидании момента, когда можно будет уйти.

Мама, похоже, пребывала в хорошем настроении, пока везла меня к дому Мари. Я чувствовала себя виноватой из-за того, что предала ее доверие, волновалась, что обман мой будет раскрыт, и страшилась того, что может произойти этой ночью, если мой блеф удастся. Но когда мы доехали, я увидела, что свет у Мари горит во всех окнах и дом производит впечатление уютного и безопасного места. Хоть какое-то облегчение.

– Кэсси прелестно выглядит, – сказала она. – Стильно, но скромно. Как и следует выглядеть превращенке.

На миг меня накрыло чувство вины. Мама доверяла мне и никогда бы не заподозрила, что я способна на подобный сговор с Кассандрой. Она многого не знала о своих детях. И снова мой разум заполнили картинки того, что могло случиться с Майлсом. Передозировка. Легочная инфекция. Случайное падение на лед и расколотый череп.

– Повеселись сегодня и будь осторожна, – добавила мама, но слова ее прозвучали дежурно. Она была уверена, что дома у Мари меня ждет совершенно спокойный вечер. Ей было невдомек, что кое-что изменилось, что теперь я способна ее обмануть.

Я выскользнула из машины, прежде чем она успела передумать. Кассандра поспешила ко мне и, махнув на прощание моей матери, утянула меня за дом. Мама, несомненно, сочла, что мы решили войти через заднюю дверь. Вместо этого мы спрятались в темноте, прижавшись к алюминиевому забору. В соседнем доме шла вечеринка. Огни гирлянд мягко светились вдоль забора, и до нас доносилось тихое курлыканье джаза. На фоне этих звуков я услышала, как мамина машина тронулась с места и поехала прочь по улице.

– Что мы делаем? – спросила я у Кассандры. Мы стояли на мокрой траве, и влага просачивалась сквозь туфли. Когда я выдыхала, от меня отделялись бледные облачка пара.

– За нами скоро заедут. Надо убедиться, что твоя мама уехала.

Свет чьих-то фар мигнул во дворе у Мари. Мы выглянули из-за угла дома – на подъездной дорожке ждал голубой седан.

– Это он, – сказала Касссандра.

– Он?

Не ответив, она взяла меня под локоть и повела к машине. Кассандра плюхнулась на сиденье рядом с водителем, но я, разглядев его, оцепенела. Это был Джона. Он склонился вперед, левой рукой придерживая руль. Пальцы его почти сжались в кулак, затем снова расслабились.

– Говорил я тебе, что ей это не понравится, – сказал он.

Кассандра повернулась ко мне. Окно с пассажирской стороны было открыто, и я могла до нее дотянуться.

– Садись, – сказала она.

Я стояла не шелохнувшись.

– Если не сядешь к нам, то куда ты пойдешь? – спросила она. – Тебе придется топать обратно домой в темноте.

У соседей горел свет, играл джаз, звенели бокалы. Я не знала этих людей, но могла попроситься к ним, понадеяться на их сочувствие.

– Селеста. – Кассандра наполовину высунулась из окна. – На вечеринке безопасно, клянусь тебе. Неужто ты думаешь, что я дам тебя в обиду?

Кассандра была моей лучшей подругой. Моей глупой, уязвимой лучшей подругой, сидевшей в машине с парнем. Как зачарованная, я шагнула к задней дверце, словно наблюдая со стороны, как моя рука хватается за ее ручку. Она была такой гладкой, эта ручка. Она ослепительно сверкнула серебром – казалось, что в глаза вонзились иглы. От нее отражались все причины, по которым девушки решались на то, чего раньше не могли даже вообразить.

Дверца открылась со скрипом. Я юркнула на сиденье и захлопнула ее, укрывшись от ночной темноты. Не успела я расположиться, как Джона дал задний ход, переключил передачу и надавил на газ, отчего мы дернулись вперед, а затем назад. Интересно, давно ли он получил права? Юношам разрешалось водить с шестнадцати, но девушкам приходилось ждать, пока им не исполнится восемнадцать – предполагалось, что нам следует пережить безрассудный период превращения, прежде чем садиться за руль транспортного средства.

– Твоя проблема в том, что ты ко всему относишься слишком серьезно. – Кассандра подалась вперед, чтобы стянуть с себя кардиган. Под ним обнаружилось платье на бретелях с глубоким вырезом. Джона свернул шею на Кэсси, и машина вильнула в ту же сторону.

– Превращения случаются с девушками с незапамятных времен, – продолжила Кассандра. Она свернула кардиган в шар и затолкала его к себе под ноги. – Если бы дела были настолько плохи, как тебе это представляется, женщины уже превратились бы в вымирающий вид.

– Я волнуюсь, Кэсси. – Мой голос звучал тонко. – Мне страшно.

Кассандра обернулась и взглянула на меня с жалостью.

– Бедненькая Селеста. – Она вытянулась над коробкой передач между передними сиденьями и коснулась моей щеки. Мне показалось, будто между нами проскочила искра. – Ты что, мне не доверяешь?

Я отвернулась к окну. Мы мчались в сторону вечеринки, а ночь проносилась мимо вспышками фонарей, прерываемыми долгой пустой чернотой.

Дорога до дома Ребекки напоминала беспокойный сон, и все вокруг словно всплывало из тумана: боковая дверь с треснутым стеклом, лестница, ведущая в подвал, коричневый ковровый настил под ногами, голоса, доносившиеся снизу. Пока мы спускались в подвал, Кассандра шагала, вцепившись в мою руку своей потной и горячей, словно от лихорадки, ладонью.

Спустившись, мы оказались в дешево обставленной комнате. Стены были обшиты панелями, которые отозвались гулким звуком, когда я по ним постучала. В подвале собралось человек двадцать – девчонки и ребята возрастом от двенадцати до шестнадцати лет. Большинство было из моей параллели, но в здешней обстановке они казались незнакомцами. Когда мы появились в комнате, многие уставились на нас с Кассандрой. До государственного осмотра оставалось еще несколько дней, но ощущение собственной наготы, когда я вошла в тот подвал и почувствовала на себе все те взгляды, было сравнимо с тем, когда стоишь голой перед какой-то госслужащей.

Я оглядела комнату. В дальнем углу я заметила человека, который был знаком мне лучше и в то же время хуже, чем кто-либо в этом месте, – Майлса, моего брата, моего псевдоблизнеца. На нем была та же рубашка, в которой он ходил на вечеринку Кассандры, но в этот раз она была надета навыпуск, из-за чего он выглядел развязно. Он напряженно смотрел на меня в упор. Я представляла, какие мысли кружили у него в голове, как зол он был, что я рискнула и заявилась на эту вечеринку, но лишь безмолвно скользнула по нему глазами. Иногда я смотрела на брата, и его образ, казалось, подрагивал, воображение подсовывало мне пустоту вместо его лица. Словно подсознание уже готовило меня к будущему без него.

Развернувшись, я увидела Ребекку Дельбанко на вершине лестницы, треугольник ее легкого платья колыхался в тесном проходе. Следом за ней к нам спускались еще три девушки: Джанин Котто из моей параллели, которая тоже недавно вступила в превращение, и две превращенки на год старше нас. Дойдя до меня, Джанин застыла как вкопанная. Глаза у нее были как темные блюдца и слезились, отчего она часто моргала. Видимо, она еще не привыкла к высокой чувствительности. Я взяла ее за руку и притянула ближе к себе.

На фуршетном столе Ребекка загрузила поднос розовым шерри, разлитым по традиционным бокалам-тюльпанам. Она направилась с напитками в нашу сторону и первый вручила Кассандре.

– Не надо, – прошептала я, но Кассандра только повела плечом, словно отмахнувшись от меня. Она приняла бокал. Джанин тоже его взяла, как и все остальные превращенки. Когда Ребекка протянула бокал с бледно-розовой жидкостью и мне, я не шелохнулась. Она ждала. И руку не опускала.

– Это же просто розовый шерри, – сказала Джанин.

Кассандра подняла свой напиток.

– Ты же пила его у меня на вечеринке.

– Вот именно. – Ребекка улыбнулась с облегчением. – Эта вечеринка ничем не отличается от той. – Она сунула бокал мне под нос.

Я сделала шаг назад:

– Я, пожалуй, воздержусь.

– Возьми, – отчеканила Ребекка. – Можешь не пить, но хотя бы держи его в руках. Так ты будешь привлекать меньше внимания.

Я поколебалась и все же приняла у нее розовый шерри. Ребекка выдохнула, словно наконец-то добилась желанной цели.

– Ну вот, – сказала она. – Теперь можем начинать.

Я теребила свой тонкий шарф, пока Ребекка рассказывала, почему мы оказались здесь, в подвале среди парней в самый опасный момент нашей жизни.

– Развеивать напряжение полезно, – объясняла она. – Вот почему праздники в честь взросления когда-то вошли в моду. Возможно, десятки лет назад официальных вечеринок было достаточно, но времена изменились. Нам нужны свои правила.

– Свои традиции, – сказала Джанин.

– Именно.

Я поставила шерри на карниз возле подвального окна. Меня потряхивало.

– Расслабься, – тихо сказала Кассандра. – Не превращайся в Мари.

Я снова взяла бокал. Когда я посмотрела на Майлса, он отвел взгляд, как будто ему было стыдно встречаться со мной глазами. Я наблюдала за ним, сосредоточившись на линии над воротником его рубашки, где заканчивались волосы и начиналась кожа. «Он совсем беззащитен», – вдруг подумала я.

Ребекка все еще говорила, но я уже ее не слушала. Мне казалось, что я слишком далека от остальных, далека даже от других превращенок. Возможно, как и для меня, для них все было внове, и они ощущали себя столь же неопытными, возбужденными и уязвимыми, но они не носили на себе предсказание смерти брата. Я была одинока.

– Ну все, – сказала Ребекка. – Давайте начинать.

Она вытряхнула последнюю каплю розового шерри из бутылки, а затем положила ее набок посередине комнаты.

– Похоже на игру в бутылочку, – растерянно сказала я.

– Не совсем, – произнесла Кассандра.

– Хорошо. – Я испытала облегчение. – Без поцелуев?

Она не ответила. Парни сгрудились вокруг бутылки, и один потянулся и раскрутил ее.

Девушки вокруг нас расхохотались. Я взглянула на парня, запустившего игру – симпатичный темнокожий старшеклассник стоял над бутылкой с самодовольным видом. Меня затошнило, когда я поняла, что происходит.

Он смотрел на нас с Кассандрой в упор.

Картография будущего: справочник по толкованию девочек и женщин

Секс и превращенка

Девушка в период превращения находится на пике привлекательности, но в то же время весьма уязвима. Ее тело насыщено возможностями будущего, ее эмоции хаотичны, и она чрезвычайно обольстительна, хотя и слишком юна, чтобы выдержать бремя сексуальности, более привычное для девушек старшего возраста и женщин. По этим причинам превращенка должна воздерживаться от половых сношений.

Нести на себе будущее означает нести на себе священный долг, и посему девушкам, вступившим в превращение, надлежит оберегать свои тела от сексуальных и физических угроз. Те, что ведут себя подобающим образом, вряд ли столкнутся со сложностями в уклонении от сексуальных контактов в этот период. Осторожность, благоразумие и сдержанность – вот три важнейших качества для девушек, переживающих данный период.

Главным образом мы взываем к превращенкам с просьбой признать, что тяготы соблюдения чистоты лежат на их собственных плечах – это первейшая серьезная ответственность, которая встретится им на взрослом жизненном пути и действительно незначительная цена за привилегию хранить карту будущего на своей коже.

11

На миг все мое существо заняла та бутылка – ее горлышко, все еще влажное от розового шерри, смотревшее в нашу сторону, – бесконечность темной пустоты. И тогда я кое-что вспомнила.

Когда я была еще маленькой, мы с мамой, гуляя в парке, наткнулись на парочку сплетенных в объятиях подростков. Было темно, и их наполовину скрывали раскидистые ветви плакучей ивы. Я слышала их дыхание, тяжелое и частое. А еще приглушенные звуки возни, шорох одежды, трущейся об одежду, и прежде чем мама успела уволочь меня оттуда, тонкий женский стон. Это было мое первое впечатление о том, чем люди могут заниматься наедине – чем-то неистовым и первобытным.

Той ночью, когда парень пялился на нас с Кассандрой в подвале у Ребекки, я ощутила ту же смесь страха и восторга, как и тогда в парке. Меня отвращало и влекло. Я хотела отвернуться, и я хотела шагнуть навстречу.

Как только я поняла, что бутылка указывает не на меня, а на Кассандру, все эти ощущения разом схлынули из моего тела, опустошив меня и лишив воздуха.

– Везуха, – сказал один из парней. – Превращенка с первой же попытки.

Кассандра провела рукой по волосам.

– Две минуты?

– Две минуты, – подтвердила Ребекка.

Я смотрела, как Кассандра идет сквозь толпу, разделившуюся надвое, чтобы ее пропустить. Джона нахмурился, когда она прошла мимо него, но Кассандра проигнорировала его и направилась прямиком в шкаф, встроенный в нишу под лестницей. Парень вошел туда следом за ней, а затем закрыл за собой дверцу, и они остались внутри вдвоем. Ребекка включила музыку погромче и завела таймер.

Я повернулась к Джанин.

– Что именно там происходит?

– Смотря что Кассандра захочет. Но ты не переживай, Льюис – приличный парень. – Она осмотрелась. – Надеюсь, мне выпадет твой брат. Он похож на того, кто просто постоит рядом со мной и дождется, когда выйдет время.

Я взглянула на Майлса. Он держался особняком и стоял, скрестив руки на груди.

– Девушек больше, чем парней, – сказала я. – Может, мы вообще никому не попадемся.

Рот у Джанин нервно дернулся.

– Мы же превращенки. Игра продолжается, пока все мы кому-то не выпадем.

Я умолкла. «Хорошо, что Мари здесь нет, – думала я. – Она бы ни за что не вошла в шкаф с парнем». Даже без пояснений я понимала, что девушки не смогут войти в шкаф вместе, как не смогут и юноши. Молодежь воспринимала однополые отношения с большей терпимостью, чем взрослые, но и у нас был свой предел.

Наконец прозвенел таймер. Когда Кассандра появилась из шкафа, щеки ее были румяными, а волосы – растрепанными, но она не выглядела расстроенной. Льюис вышел вторым, скромно потупив глаза. Они разделились: Льюис пошел к своим друзьям, а Кассандра направилась к столу с напитками и налила себе еще бокал розового шерри из новой бутылки. На лице ее были написаны возбуждение и восторг. Я видела, как бился пульс у нее на шее, пока она пила.

Игра продолжилась, бутылка лениво вращалась, указывая то на одну девушку, то на другую. Мой брат не стал участвовать в игре, а другие парни не стали это комментировать – им слишком хотелось успеть крутануть бутылку самим.

Следующий парень вклинился в круг и запустил бутылку. Он был из параллели выпускников, высокий и бледный. Я его не знала. Бутылка вертелась и вертелась, кружась в пьяном угаре. Остановившись, она указала на меня.

Инстинктивно я сначала посмотрела не на парня, ее раскрутившего, а на Майлса – хотела уловить его реакцию. Я знала, что он будет расстроен, может, даже разозлится, но также я знала и то, что права у него на это нет. Он скрыл от меня, что идет на эту вечеринку – еще один секрет от меня, – и это было нечестно. Будучи парнем, он мог приходить сюда хоть каждую ночь и тусоваться с кем угодно, тогда как мне полагалось сидеть дома взаперти. Но если уж я захочу пойти в шкаф с парнем, как это сделали все девушки до меня, то решение только за мной.

Парень, которому я выпала, ждал, и румянец медленно заливал его шею и щеки – то ли от стыда, то ли от предвкушения, то ли от всего сразу. Я робко шагнула в сторону шкафа, он же держался позади, позволяя мне прокладывать путь.

Волны энергии исходили от остальных девушек, когда я шла мимо них. Они сами сюда пришли. Может, не все, может, Джанин или мне такое и в голову бы не взбрело, но были и те, кто пришел сюда намеренно. Они хотели снять напряжение, хотели прыгнуть с утеса, нырнуть поглубже и уйти под воду с головой. По ту сторону дверцы шкафа их ждала толпа подруг, и, разумеется, за две минуты ничего бы не случилось. У отца ушло больше времени на то, чтобы меня осмотреть – чуть ли не сутки в сравнении с тем, что творилось здесь.

Дверца шкафа становилась все ближе. Я оглянулась на парня, который шагал вслед за мной. У него были светлые волосы, и, когда он подошел ближе, я заметила тонкий шелковистый пушок у него над бровями – паутинку волосков, благодаря которым он казался нежным и добрым.

Не помню, как открыла дверь или как шагнула внутрь, но каким-то образом оба этих действия я совершила. Парень вошел следом, и я сосредоточилась на зеленом оттенке его рубашки – цвете утренней свежести, свежескошенного газона. Дверца закрылась, и мы оказались заключены внутри вдвоем. Моя спина касалась задней стенки шкафа, нас разделял лишь вздох.

– Я не уверена, что хочу здесь быть, – прошептала я. Музыка по ту сторону дверцы стала громче.

– Мы можем выйти. – Он сделал паузу. – Если ты боишься.

– Не боюсь. – Неожиданно я поняла, что это правда. Это стало правдой, как только он предложил альтернативу.

– Хорошо, – сказал он. – Потому что я не буду делать того, чего ты не захочешь.

Я всмотрелась в его лицо.

– Похоже, ты тут уже бывал.

– Да, но все было иначе. Ты моя первая превращенка.

– Я не твоя.

– Я знаю. Извини, я знаю.

Глубокая тишина, шорох его дыхания. Мои глаза привыкли к полутьме, и крупицы света пробрались внутрь – не только из щели под дверцей, но со всех сторон, будто весь шкаф усеивали микроскопические дырочки, чтобы сюда попадал свет – как в механическом звездном проекторе в планетарии. С моей высокой чувствительностью этого было достаточно, чтобы разобрать очертания этого юноши. Я видела, как поднимается и опадает его грудь. Время уходило, и он это знал. Вероятно, каждая из этих секунд была для него мучением.

Возможно, в этом шкафу было безопасно. Он не пытался ко мне прикоснуться, и наше время таяло с каждой секундой. Я шагнула к нему. Теперь я отчетливо видела и чувствовала: он дрожал. Все его тело трепетало из-за меня, из-за мыслей обо мне или любой другой вступившей в превращение молодой женщины, когда-либо ему встречавшейся.

Я подалась вперед, пока мое тело не коснулось его. Я ощутила, как он вздрогнул, словно его ударило током. Я замерла, не в силах двигаться дальше, но все же не желая отступать. Его рука мягко обвила мою талию. Еще миг – и мы прижались друг к другу, и невозможно было понять, кто был первым – я просто знала, что в одну секунду мы стояли порознь, а в следующую уже целовались. Он целовался нежно, а его руки, большие и теплые, касались моих плеч, боков, спины. Я чувствовала, как дрожат его губы, чувствовала биение у него в груди.

Было приятно прижиматься к парню – или, по крайней мере, к этому парню. Возможно, все те истории, которые я слышала, пока росла – те, что предостерегали меня от мужчин и парней, словно они принадлежали к иному биологическому виду, – были ложью. Девушкам полагалось дождаться, пока закончится период превращения, и из соображений безопасности не вступать до тех пор в отношения, но до чего же ошеломительными были все эти ощущения именно сейчас, в момент высокой чувствительности, когда мир был ярче, и лучше, и полон удовольствий.

Когда две минуты истекли, мы заставили себя оторваться друг от друга и, спотыкаясь, вышли на свет. Бутылка уже крутилась. Мои глаза еще привыкали к свету, когда рядом со мной возникла Кассандра.

– Вот видишь? – сказала она. Она улыбалась, а я рассматривала ее губы – как они блестят, какие они яркие и пухлые. Я была как натянутая струна, вся дребезжала энергией.

– Было неплохо, – признала я.

Она искоса взглянула на меня.

– Его зовут Оуэн.

– Спасибо. И правда, я даже не узнала его имя.

Она рассмеялась.

– Я подозревала, что вам там не до разговорчиков было. – Она замолчала, посерьезнев. – Тебе ведь не запрещено радоваться жизни, Селеста. Круто, правда?

Тут я возразить не могла. И кивнула.

Позади нас продолжалась вечеринка, но напряжение, казалось, растаяло. Оуэн влился обратно в толпу. Все происходило где-то вдалеке.

– Я пойду возьму еще шерри, – сказала Кассандра. – Может, все-таки выпьешь?

Я покачала головой. Когда она отошла, я поймала себя на том, что снова ищу взглядом Майлса. Увидев его, я как будто снова провалилась обратно в реальность: мои отметины, последние три года его жизни. Интересно, будут ли эти вспышки осознания его судьбы все время всплывать у меня в мозгу. Буду ли я постоянно вспоминать о его будущем так, словно оно уже стало прошлым.

Мимо Майлса прошмыгнула Кассандра, ее глаза горели. Она притащила нечто вроде колоды игральных карт.

– Посмотри-ка. – Она продемонстрировала мне колоду как трофей. – Я такие вживую раньше не видела.

Я присмотрелась. В руках у нее были не игральные карты, а колода Таро – с эротическими картинками.

Тут рядом возник Майлс и выхватил колоду у Кассандры.

– Тебе такое иметь не положено. – Но сам при этом распечатал колоду и вытряхнул карты себе в ладонь. Это были не стандартные Таро с иллюстрациями в виде деревьев, рек, гор и животных, а эротические карты, на которых были изображены обнаженные девичьи тела. Великая и ужасная красота.

Я смотрела, как Майлс одну за другой выкладывает карты на стол. На каждой была нарисована голая девушка, а ее родинки были размечены на карте крошечными сквозными отверстиями. Когда он поднес одну карту к лампе, свет рассыпался по его лицу мелкими сияющими точками. Тела на тех картах были нарисованными, но это были настоящие тела. Тела девушек вроде Дейрдре – тела превращенок со всей страны, похищенных и запечатленных против их воли. Семьдесят восемь девушек превратили в стопку глянцевых карт и пронзили иглами света.

– Убери, – сказала я. – Это омерзительно.

Не то чтобы я действительно имела это в виду – карты выглядели роскошно, как произведения искусства. Нарисованные от руки, затейливо обрамленные витыми гирляндами из листьев. Детализированные, изящные. Всю жизнь, сколько я себя помню, меня тянуло к узорам, фракталам, мотивам природы – к ракушкам, снежинкам, ветвям папоротников, молниям. Поклонение геометрии было для меня чем-то вроде религии. Было бы куда проще, если бы на Таро изображались только узоры, не имеющие отношения к девичьим телам. Но именно эти тела и были причиной существования эротических Таро. Кожа девушек отливала глянцевитым блеском, а отметины были проколоты с дотошной точностью. Обнаженное будущее.

Мы, девушки и женщины, жили под разметкой нашего личного будущего, но это будущее никогда не принадлежало одним лишь нам. Родственники, супруги, работодатели и прочие беспрестанно хотели знать, что предсказывает наша кожа, и все, что мы могли с этим сделать, – это решить, показывать ли отметины вообще, и если да, то когда. Само собой, устраиваясь в университет или на работу, мы обязаны были подписать разрешение на доступ к результатам осмотра, но решение, устраиваться ли на эту работу вообще, было за нами, как и решение, кому и когда давать доступ к информации о наших отметинах. Эти карты были воплощением анархии, давних времен, когда женщины не имели права решать, кому и когда на них смотреть. Эти карты низводили девушек до вещей, которые можно было собрать в коллекцию, попользоваться ими, а потом спрятать в ящик.

Майлс все еще раскладывал колоду, когда Ребекка заложила крутой вираж по направлению к нам.

– Дай сюда. – Ее голос прозвучал натянуто и резко. Она протянула руку за колодой, и пальцы ее дрожали.

– Это очень красивые карты, – произнес Майлс, – и те, кто рисует для них иллюстрации, зарабатывают большие деньги. Но это незаконно, и тебе об этом известно.

– Я просто хотела узнать, как они выглядят. Я не собираюсь их хранить. – Лицо Ребекки пылало. – А теперь верни их мне.

Майлс отдал колоду Ребекке, но одну карту оставил себе, прижав ее к груди той стороной, на которой была изображена девушка. С обратной стороны карты нам были видны ее отметины. Мы видели ее насквозь.

– Я уже сказала, что, как только смогу, верну их туда, откуда взяла. – Рука Ребекки все еще была вытянута в ожидании последней карты. Вид у Ребекки был отчаянный, и ситуацию не улучшало то, что всем нам было известно – вернуть карты она не сможет. Скорее всего, она купила их из-под полы у кого-то из уличных торговцев за пределами района толкователей.

Майлс развернул карту так, чтобы все мы ее увидели. У девушки были короткие темные волосы, зеленые глаза и кожа, сплошь усыпанная густыми скоплениями отметин. Брат вцепился в карту с такой силой, что рука у него тряслась.

– Это Элизабет, – сказал он.

– Ты с ней знаком? – удивленно спросила я.

– Мы с ней рисовали пастелью в одной группе, когда я только начал ходить на художественные курсы, – сказал он. – Она жила на дальнем конце города, и ей приходилось добираться на учебу на двух автобусах. Она даже на одну из дискотек к нам в школу приходила. Но потом она пропала.

Ребекка выдернула карту у Майлса.

– Когда я покупала колоду, я не знала, что в ней есть девушка из нашего города, – сказала она. – Я же не монстр – мне просто нравятся рисунки на картах. Вот и все.

Суматоха в углу подвала отвлекла наше внимание от Ребекки. Джона крутился возле Джанин, пытаясь ухватить ее за талию. Всякий раз, когда она отступала от него, он подступал все ближе. Тем временем другой парень начал гоняться еще за одной превращенкой по всему подвалу. Они оба смеялись, но девушка была красной, задыхалась, а в глазах ее мелькал страх.

– Хватит! – крикнула Ребекка. – Мы устраиваем эти вечеринки, чтобы доказать, что можем доверять друг другу. Но мы, видимо, не можем? – Она собрала Таро в стопку. – Доверять нельзя никому. Ни одному из нас.

Я рефлекторно покосилась на Майлса, но он никак не отреагировал. Когда я повернулась к Кассандре, у нее был встревоженный вид. Это потрясло меня больше всего – что поведение тех парней напугало даже мою дерзкую и отважную подругу.

Ребекка вытерла глаза.

– Все, – сказала она. – Вечеринка закончена. С меня хватит.

Все замолчали.

– Я сказала – вечеринка закончена, – повторила Ребекка, в этот раз громче. Она подняла с пола пустую бутылку от розового шерри. – Родители все равно скоро вернутся. Вам всем пора.

Все неохотно двинулись в сторону лестницы. Мы с Кассандрой держались рядом, так близко, что локти наши соприкасались.

– Я пока не хочу домой, – прошептала я.

– Я так и знала. – Она улыбнулась. – Знала, что ты еще не растеряла задор.

Мы влились в месиво тел, поднимавшихся по лестнице и вытекавших из боковой двери. Оказавшись на улице, все замерли, будто не зная, что делать с этой неожиданной свободой. Возможно, мы думали, что Ребекка выйдет с нами и укажет, что делать. Возможно, именно в этом и заключался план – своего рода инициация.

Но вышло иначе. Ребекка захлопнула за нами дверь, а потом заперла ее изнутри.

Картография будущего: справочник по толкованию девочек и женщин

Частная жизнь и стыд

И девушки, и женщины поддерживают неприкосновенность своей частной жизни, демонстрируя отметины лишь избранным персонам. К сожалению, некоторые превращенки воздерживаются от демонстрации отметин из-за неуместной застенчивости в отношении своих развивающихся тел. Таким девушкам мы предлагаем следующее утешение: стыд и превращенка – это два понятия, неотделимые друг от друга с незапамятных времен. Девушкам не следует стремиться к избавлению от стыда, но, напротив, осознать, что это плата за возможность быть помеченной самим будущим.

В некоторых случаях катализатором стыда становятся действия злоумышленников. В частности, мы хотим отметить моду на кражу отметин – нарушение неприкосновенности частной жизни, которое Министерство будущего всячески осуждает. Производство и продажа книг, карт Таро, комиксов и других печатных материалов, содержащих изображения женских отметин, противозаконны. Тем не менее девушки, пострадавшие от подобного вмешательства, должны признать свое пособничество в данном преступлении путем несоблюдения условий личной безопасности. Несмотря на то что после подобных неблагоприятных ситуаций девушки могут испытывать стыд длительное время, их должен утешить тот факт, что запрещенные материалы быстро устаревают и выходят из обращения. Довольно скоро от них не остается и следа.

В подобных случаях время играет девушкам на руку.

12

Мы передвигались в ночи, как звериная стая. Юноши, девушки, превращенки – все вперемешку. Парни, приехавшие к Ребекке на машинах, предложили подвезти столько людей, сколько к ним влезет, но мы с девчонками на это не купились. После той сцены в подвале Кассандра отказалась ехать даже с Джоной. Она планировала, что он отвезет нас обратно к дому Мари, откуда рано или поздно нас заберет моя мама, но теперь все пошло прахом. Теперь мы оказались на воле посреди ночи.

– Не отходи от меня ни на секунду, – сказал Майлс. Как и большинство, он пришел пешком, и ему ничего не оставалось, кроме как присоединиться к толпе. Мы группой двигались от дома Ребекки к самому безопасному месту, какое могли себе представить: на народные гулянья в районе толкователей, до которого было меньше мили и где было больше всего шансов найти такси с водителями-женщинами. Мы были неуязвимы, покуда шли вместе и вокруг бурлило празднество. В эту ночь толкователи доставали красивейшие версии «Картографии будущего», оттирали хрустальные шары от отпечатков пальцев и завлекали посетителей сыром бри и шардоне. Событие было людное, энергичное, живое – безопасное для превращенок.

Всю жизнь в меня вбивали мысль, что во время превращения ни в коем случае нельзя устраивать вылазки из дома в темное время суток, и тем не менее как раз этим я и занималась. Я трепетала от восторга. Всего несколько часов назад подобная перспектива пробуждала во мне ужас. Теперь же радостное возбуждение пронизывало все мое тело, словно электричество провод. Возможно, меня изменило время, проведенное в шкафу с Оуэном: те две минуты уединения и желания. Возможно, Кассандра с самого начала во всем была права: быть превращенкой означало быть могущественной, красивой и притягательной. Страх был всего лишь ширмой, скрывавшей дарованные нам радости жизни.

Когда мы достигли гуляющих толп, большая группа, вышедшая с вечеринки у Ребекки, распалась. Джанин и еще две превращенки пошли искать такси, а мы с Майлсом и Кассандрой зашагали дальше.

– Идем прямиком к Джулии, – сказал Майлс. – Мне плевать на праздник. Никуда не сворачиваем.

Ночь кипела и совсем не казалась пугающей. Пройдя под аркой «Будущее – это судьба», мы увидели, что улицы наводнили сотни туристов. Мы обходили стороной уличных зазывал, верещащих детей и приезжих отцов, которые сворачивали головы в нашу сторону. Все это напоминало летний фестиваль – знакомое и спокойное событие, разве что приправленное искушающей темнотой. Цвета, звуки, смех, брызги шампанского – впитывать все это сквозь оптику высокой чувствительности было просто невероятно.

Джулия стояла на тротуаре возле своего дома. Заметив нас, она удивилась и вопросительно взглянула на Майлса.

– Вот так сюрприз, – сказала она, когда мы подошли.

– Планы на вечер изменились в последнюю минуту, – пояснил Майлс. – Народные гулянья оказались для нас самым безопасным вариантом.

– А почему вы не дома, не устраиваете сеансы предсказаний? – спросила Кассандра.

Джулия одернула свитер.

– Я не участвую в народных празднествах. Довольно вульгарное мероприятие, разве нет? Я просто вышла подышать воздухом и увлеклась, разглядывая людей.

Кассандра глазела на семейство, сгрудившееся у витрины.

– Похоже, предсказания на народных гуляньях – это неплохой способ подзаработать.

Джулия сухо улыбнулась:

– А. Оппортунистка. – Ее взгляд перешел с Кассандры на меня. В тусклом свете фонарей ее глаза отливали сталью. Смотрели на меня в упор.

– Подвезите нас домой, – сказал Майлс.

На лице у Джулии отразилось искреннее волнение.

– Моя машина еще в ремонте. Мне придется позвонить кому-то из ваших родителей и попросить, чтобы вас забрали.

– Нет, – быстро возразила Кассандра. – Мы найдем такси с женщиной за рулем.

Джулия нахмурилась:

– Никаких такси. Давайте я лучше попрошу свою подругу вас отвезти. Ту, которой можно доверять. Подождите в доме, пока я ей звоню.

Я оглянулась на толпы людей позади – меня влекло движение и ощущение чуда, витавшее в воздухе. Во мне все еще жил заряд, полученный с Оуэном, новообретенная сила и чувство контроля, и мне хотелось, чтобы все это осталось со мной подольше.

– Может, мы еще немного погуляем, – сказала я.

Джулия уже была на крыльце. Она обернулась ко мне с тревожным видом.

– Тебе нужно соблюдать осторожность, пусть даже вокруг много людей.

– Ну пожалуйста. – Я боялась, что если войду в дом Джулии, то потеряю себя – что в конце концов соглашусь на толкование, что она узнает все мои секреты. – Мы не сойдем с этой улицы и вернемся через полчаса.

– Мы ничем не рискуем, – сказала Кассандра. – Тут же дети везде, семьи, куча женщин.

– Все так, – добавил Майлс. Я посмотрела на него с удивлением. – И я постоянно буду с ними рядом. Обещаю.

Джулия бросила на Майлса долгий пронзительный взгляд.

– Ладно. Тридцать минут, а потом прямиком сюда и в машину, которая отвезет вас домой. Но тебе лучше одеться, Кэсси. На, держи мою кофту. – Она стала стягивать с себя мешковатый серый свитер на молнии, но Кассандра покачала головой.

– Нет, спасибо, – сказала она, и я вспомнила, что ее свернутый в комок кардиган все еще валяется у Джоны в машине. – Она не подходит к моему платью.

Джулия уже успела снять свитер с одного плеча. Немного помедлив, она натянула его обратно. И сделала это с таким спокойствием, будто с самого начала знала, что Кассандра откажется от ее предложения. Я представила, что Джулия – великая толковательница, способная читать отметины в таких подробностях, каких не существует на теле ни у одной женщины на свете; видеть целую вселенную отметин, многообразие вселенных, каждую секунду каждого дня, расписанных на карте, доступной только ей. Это была совершенно невозможная фантазия, но в присутствии Джулии мое ощущение реальности сносило напрочь.

– Не сходите с этой улицы, – сказала Джулия. – Держитесь людных мест и не разделяйтесь.

Этой простой фразы – не разделяйтесь – было достаточно, чтобы напомнить мне о судьбе брата. Я поглядывала на Майлса, пока мы возвращались в людскую гущу, – он казался здоровым и уверенным в себе, человеком на пороге долгой взрослой жизни. Было мучительно сознавать, что мне одной во всем мире известна правда. Хуже того – это было одиночество, чистое, раздирающее одиночество, происходившее не только из необходимости хранить тайну о брате, но также и из понимания, что я никак не могу его спасти.

Нас троих привлекла витрина на противоположной стороне улицы. Неоновая вывеска гласила: «Толкования у Хлои», и в окне сувенирный хрустальный шар сиял неоново-синим светом.

– Обожаю такое, – оживилась Кассандра. – Давайте зайдем.

Майлс покачал головой:

– У этих мошенников нет ни капли уважения к искусству толкования.

– Да при чем здесь это, – возразила ему Кассандра. – Это же весело. Это просто развлечение, и это вполне законно.

Это было правдой. В «Картографии будущего» даже существовала короткая глава на эту тему под названием «Шарлатаны», которая предупреждала о лжетолкователях, однако признавала, что не все они были злоумышленниками. Их деятельность приравнивалась к домыслам, за какие некоторые клиенты только рады были платить. В «Шарлатанах» говорилось, что вуали, костюмы, хрустальные шары, ароматические свечи и прочая мишура – это приметы заведений, в которых предоставляют услуги толкования исключительно развлекательного характера. Дурацкий светящийся шар в окне у Хлои явно свидетельствовал, что здесь занимаются ненастоящими толкованиями.

Кассандра открыла дверь, и колокольчики над ней зазвенели. Внутри нас встретили струйки дыма от благовоний, тлевших на каминной полочке. Убранство комнаты соответствовало запахам – канделябры, вуали, кристаллы, позвякивавшие над камином. Самой хозяйки, Хлои, не было видно, но в ожидании ее услуг уже скопились клиенты: три женщины, мужчина, который при виде нас встал с места и отошел в дальний угол комнаты, и двое мальчиков, слишком юных, чтобы по-мужски отреагировать на наше появление. Но, как и всех детей, их притянуло к нам. Мягкими ладошками, раскрытыми, как морские звезды, они трогали наши ноги, бедра, животы – все, до чего могли дотянуться. Матери с утомленным видом приглядывали за ними с расстояния, и одна из них, встретившись со мной глазами, тут же отвела взгляд, словно ей было стыдно за нас обеих.

Майлс с хмурым видом разглядывал длинную гирлянду с кристаллами. Для него было важно наличие границы, разделяющей настоящих толковательниц наподобие Джулии и шарлатанок вроде Хлои. Полупрозрачные платки, накинутые на абажуры ламп, благовония, руны в рамочках на каминной полке – все это оскорбляло его собственные устремления. Будучи юношей, он не мог стать даже фиктивным предсказателем типа Хлои.

Я давно примирилась с тем, что район предсказателей – это место контрастов: свет и тьма, щедрость и алчность, красота и ужас. Так что меня совсем не удивило, когда из подсобной комнаты появилась юная девушка лет двенадцати, источавшая одновременно невинность и расчет. Она была одета в платье цвета лаванды, перевязанное на талии широкой лентой, в руках держала планшет и пристально изучала посетителей.

Одинокий мужчина взмахнул рукой, чтобы привлечь ее внимание.

– Скоро там моя жена? – спросил он.

Девочка сверилась с планшетом.

– Скоро. Тетя Хлоя просто основательно подходит к делу. В толкованиях важна основательность, согласитесь?

Услышав это, Майлс рассмеялся.

– А пока, – продолжала девочка, – я буду рада угостить вас чаем. Один момент. – Она взглянула на нас с Кассандрой и прищурилась. – А как насчет вас? – спросила она. – Зайдете на сеанс к мисс Хлое?

Я покачала головой, но Кассандра не помедлила с ответом.

– Да, – сказала она. – Умираю, как хочу на сеанс.

Девочка вытащила ручку из-под зажима на планшете и занесла ее над страницей.

– Что предпочитаете – Таро, хрустальный шар, гадание по ладони? Узнать о любви, о здоровье, о финансовом благополучии?

– Разве непонятно? Я превращенка. Я хочу, чтобы мне истолковали отметины.

Девочка чуть кивнула.

– Хороший выбор. Предсказания для превращенок у нас в приоритете. Хлоя скоро вас примет. Если вам что-нибудь понадобится, пожалуйста, обращайтесь ко мне. Меня зовут Энджел – я племянница Хлои. – Она развернулась и ушла.

Как только Энджел исчезла в подсобке, я притянула Кассандру к себе. У меня было дурное предчувствие, что-то маячило на задворках разума, как ночной кошар, который никак с себя не стряхнешь.

– Может, это так себе идея, – сказала я.

Кассандра аккуратно меня отпихнула.

– Селеста, здесь же полно народу. Куча свидетелей. Ничего плохого не случится.

– Она права. Для вас безопаснее здесь, чем на улице, – сказал Майлс. Он сделал паузу. – Может, тебе тоже на сеанс зайти, Селеста? Это будет не по-настоящему, не как у Джулии. Может, даже забавно.

– Я не хочу сегодня на толкование, Майлс.

– Ладно, извини. Я просто предложил.

Энджел вернулась с подносом, на котором были чайник, несколько толстых керамических кружек и горка имбирного печенья. Она поставила поднос на кофейный столик и предложила чай мужчине, ожидавшему жену. Следующую кружку она протянула мне.

– Держите, – сказала она, и в этот раз ее улыбка выглядела искренней. Я взяла чай и вдохнула его аромат. Пахло нежно и сладко. На ум пришли мысли о лугах, солнце и детстве.

Кассандра с Майлсом отказались от чая, но Майлс взял печеньку и слопал ее за три укуса. Энджел снова вышла из комнаты, и я пригубила чай. Вкус был невероятный, с ароматом жимолости и свежести после дождя, и тепло разлилось по всему моему телу.

Расслабившись, я добрела до диванчика и присела. Подушки на нем были старыми и потертыми. Провалившись в них, я потягивала чай. Я ощущала все, от землистого аромата почвы, в которой рос чай, до солнечных лучей, высушивших его листья. Когда я моргнула, перед глазами заплясали искры. Кассандра была права – пора было отпустить все волнения и насладиться этим временем. Быть превращенкой и впрямь оказалось изумительно.

Я закрыла глаза. Спустя миг диван шевельнулся и немного просел подо мной. Уловив новый запах – острый и мыльный, с нотой одеколона, – я распахнула глаза.

Это был мужчина из дальнего угла. Он осторожно подул на свой чай.

– Смотри, куда смотрела, – сказал он. Слова его прозвучали так тихо, что я едва их разобрала. – Пять сотен нормально?

– За что? – Голос у меня дрогнул.

– За час, – сказал он. – Снимем номер в отеле. Придется немного похлопотать, чтобы как-то отвлечь жену, но я справлюсь.

Я сглотнула.

– За кого вы меня принимаете?

– Я прекрасно знаю, кто ты такая. – Медленно, осторожно, так, что я даже не поняла, что происходит, он провел левой рукой по моему бедру. Я была в длинных брюках, но все равно ощутила его прикосновение словно электрический разряд. – Ты созрела, – сказал он. – Я знаю, как это бывает у вас, девчонок. Когда речь заходит о том самом, вы хотите этого не меньше, чем мы.

– Пять сотен? – повторила я. Я думала о девушках, сбившихся с пути, девушках, у которых не было дома или родителей, девушках, которых могло привлечь подобное предложение. Если все происходило быстро, им даже не нужно было заявлять в полицию или идти в больницу. При должной осторожности они могли сохранить репутацию незапятнанной.

– О’кей, – сказал он. – Шесть сотен. – Прикосновение его руки обжигало мне ногу. – Но больше не дам. Иначе невыгодно выходит. Некоторые и за три сотни соглашаются, знаешь ли.

Я метнула взгляд через всю комнату на Кассандру с Майлсом. Они оживленно о чем-то болтали. Я заметила, как Кассандра придвинулась к моему брату, как она выгибалась и улыбалась, как ее кожа сияла в тусклом свете затененной платком лампы. Я видела, как левая ладонь брата то и дело сжимается в кулак, неосознанно сопротивляясь ее чарам.

Искры у меня в глазах взорвались цветом, радужные полосы затмили мне зрение. Я отчаянно заморгала, но цвета никуда не девались. В ушах тоже зашумело – где-то далеко звенели колокола, ревел океан, дверь хлопала на ветру.

– Если тебя такое не интересует, лучше уходи. Здесь не место превращенкам. – Теплая рука мужчины сдвинулась еще выше по моему бедру. – Но знаешь, что я думаю? Что тебе нужны деньги и что мы с тобой можем помочь друг другу.

Я хотела позвать на помощь, или сбить его руку, или хотя бы выдавить из себя «нет», но тело казалось слишком тяжелым и медленным даже для таких простейших действий. Я могла только дышать и из-за этого чувствовала себя так, будто опять стала превращенкой: обновленной, уязвимой, неуправляемой.

В этот момент из дальней комнаты появилась женщина. За тот краткий миг, пока она выходила из дверей, рука мужчина волшебным образом исчезла с моей ноги, и он быстро от меня отодвинулся, словно боялся обжечься.

– Мне провели чудесное толкование, – сказала женщина. Она подошла к дивану, обращаясь к мужчине рядом со мной. У нее были яркие, иссиня-черные волосы, стянутые в тугой пучок, как у балерины. Кожа ее выглядела гладкой и юной, шею обвивали украшения, которые сверкали, когда она двигалась. Она выглядела сногсшибательно. Хлоя поведала ей столько чудесного, объясняла она мужу. Она наконец-то ощутила, в каком направлении ей следует двигаться.

Когда взгляд женщины наткнулся на меня, улыбка исчезла с ее лица.

– Рад, что все прошло хорошо, – быстро произнес мужчина. Он встал. Я чуяла его пот, его страх. Я видела, как краснеет его шея. – Пойдем, – добавил он и потянул жену к выходу. Она одарила меня долгим убийственным взглядом, после чего громыхнула входной дверью.

Я все держала свою кружку, руки у меня тряслись. Майлс пересек комнату и забрал у меня кружку.

– Расслабься, – сказал он.

Я не знала, как рассказать ему, что случилось, какое предложение сделал мне тот мужчина и как я не сумела ему возразить. Чувство вины уже пробиралось внутрь меня – осознание, что мне не удалось себя обезопасить. Так что ничего я Майлсу не сказала. Вообще ничего.

Энджел возникла в дверях и посмотрела на Кассандру.

– Хлоя готова принять вас, мисс.

Кассандра улыбнулась и пригладила волосы. Возможно, она еще была слегка пьяна после розового шерри. Возможно, она была не в себе. Мне хотелось дотянуться до нее, притронуться к ее коже – утешить себя реальностью ее тела, словно это как-то могло ее уберечь.

Но я не шелохнулась, и Кассандра вслед за Энджел исчезла во тьме.

Картография будущего: справочник по толкованию девочек и женщин

Страдание и надежда

И здесь нам следует признать, что иногда будущее оказывается слишком необъятной, слишком отягощенной горем или чувством вины ношей, которой женщине не вынести в одиночку.

Суровая правда заключается в том, что на протяжении всей истории девушки и женщины совершали попытки изменить свои отметины, нанося себе татуировки, шрамы, ожоги и другие травмы. Есть те, кто одевается кротко и показывает себя лишь ограниченному кругу лиц, как есть и те, кто вообще отказывается принимать собственное тело, словно неведение может помешать будущему случиться. Но, дорогой читатель, будущее неизбежно. Будущее – сила, неумолимое развертывание времени и истины, которые наступают вне зависимости от прихотей смертных. Мы уверяем девушек и женщин, читающих эту главу, что подобная участь ожидает каждую женщину, когда-либо жившую в этом мире, – и вас ожидает та же.

Будущее строится не только на тьме, но и на свете. Перенеситесь на несколько веков назад, и вы обнаружите там новорожденных девочек, усеянных крохотными предсказаниями, юных девушек, вступающих во впечатляющую фазу цветения, и пожилых женщин, чья истончившаяся кожа все так же несет на себе вес пророчеств. Да, такое сестринство роднит страдание, но также и сила, и стойкость, и – когда все остальное уже утеряно – надежда. Именно надежда – частичка каждой живущей на этой земле женщины, и эта надежда есть то, что поддерживает женщину в моменты худших невзгод в ее жизни.

Никакое будущее, дорогой читатель, не способно сломить женщину.

13

Когда Кассандра ушла, Майлс принялся изучать мою кружку. Он вертел и вертел ее в руках, перекатывал в ладонях, вдыхал запах чая. Одна чаинка прилипла к внутренней стенке кружки, он выловил ее пальцем и поднес поближе к глазам.

– Кэсси пила чай? – спросил он.

Я покачала головой, чувствуя себя сонной и маленькой.

– Только тот мужчина.

– Селеста. Послушай. – Голос его звучал жестко. – Я думаю, тебя опоили.

Я рассмеялась.

– Не смешно.

Я продолжала смеяться, пока звук смеха не раскололся и не утих.

Майлс внимательно за мной наблюдал.

– Ты странно себя ведешь.

– Мне нужно найти Кэсси. – Я неуверенно поднялась на ноги.

Майлс уже был рядом и помог мне опереться на него.

– Нам пора. – Он произнес это очень тихо, но я его услышала. Мне казалось, что я слышу вообще все – все, что происходит в мире. Нужно было просто настроиться.

– Мы не можем ее здесь оставить, – сказала я и свернула в сторону коридора, где исчезла Кассандра. Майлс пошел со мной, придерживая меня под локоть. Инстинктивно я знала, куда идти: к двери в конце коридора, чуть приоткрытой, из-под которой сочился свет. Когда я коснулась двери рукой и чуть надавила, она распахнулась настежь.

Мы с Майлсом оказались в богато обставленном кабинете с книжными полками во всю стену и антикварной мебелью. Хлоя, женщина среднего возраста, увешанная дешевой бижутерией, сидела за столом, на котором были разложены карты Таро. Кассандра, полностью одетая, стояла перед ней, недовольно сложив на груди руки. При виде подруги к моему горлу подступил комок – такой живой и сильной она выглядела. Какая-то часть меня, видимо, почуяла грядущее расставание – будущий раскол между нами уже ширился, как трещина на озере, скованном льдом.

– Вы меня не слышите. Мои отметины указывают на то, что я поступлю в медицинский, – говорила Кассандра Хлое. – Джулия так сказала, а она разбирается в толкованиях получше вашего.

Хлоя хлопала глазами. Она была так густо накрашена, что я, даже стоя в дверях, видела комочки туши на ее ресницах. Лицо у нее было морщинистое и несвежее, помятое.

– Бред какой-то, – продолжала Кассандра. Она стукнула ладонью по столу Хлои. – Вы вообще слушаете? Вы ошибаетесь, и я хочу свои деньги назад. – Ее голос надломился, и она повернулась к нам с Майлсом. – Скажите ей кто-нибудь, что говорила Джулия – что я поступлю в медицинский и стану врачом. Мне суждено. Ну правда же. Скажите ей.

Майлс воздел руки:

– Кэсси, успокойся, пожалуйста.

– Кому-нибудь погадать? – спросила Хлоя. Она с удрученным видом разглядывала стол, за которым сидела. Одно за другим она сняла громоздкие кольца с пальцев, и они лежали на бархатной скатерти, поблескивая на свету. – Я гадаю на Таро, хрустальном шаре, по ладони. Любовь, счастье, финансовое благополучие. – Ее последние слова слились воедино, как смазанные чернила.

– Пустая трата времени. – Кассандра направилась к двери. – Я возвращаюсь к Джулии. Она хотя бы знает, о чем говорит.

– Мы следом за тобой, – крикнул Майлс ей вслед, но я не могла сдвинуться с места. Я глазела на Хлою.

– Да что с вами не так? – спросила я. Тон у меня был недобрый.

Хлоя не смотрела на меня. Она скисла, поникла. Она гладила свой стол так, будто ласкала воображаемого питомца. Пальцы у нее дрожали. Я замечала все до последней детали, высокая чувствительность предупреждала меня об угрозе. Хлоя была виновна. Она была преступницей. Она оказывала услуги вовсе не девушкам.

– Когда я была маленькой, – начала она, – отметины говорили, что я смогу стать кем-то востребованным. Например, адвокатом.

– Нам нужно проведать Кэсси, – тихо произнес Майлс.

Я отмахнулась от него. Я не обернулась, даже когда в комнату вошла Энджел и попросила нас покинуть заведение. Я сосредоточилась на Хлое. Возле нее стояла та пустая кружка. Вокруг беспорядочно валялись ее кольца. Я могла прихватить одно и унести его с собой. Я была уверена, что смогу.

– И кем же вы стали в итоге? – спросила я у нее. Я ощущала сонливость, но была настороже. Что бы ни добавили в мой чай, оно лишило меня устойчивости, зато чудесным образом добавило уверенности в себе. Я была как гимнастка на бревне. Как канатоходец на веревке. Смотрела прямо в лицо огромной опасности.

– Это неприемлемо, – сказала Энджел позади меня. – Хлоя, сделай что-нибудь.

Хлоя подняла взгляд.

– Вы видите, кто я. – Она пренебрежительно махнула рукой. – Я свой шанс упустила. Вот кем я стала.

– Вам пора, уходите, – сказала Энджел нам с Майлсом. – Сейчас же. – Она подошла к Хлое и встала рядом с ней, словно та нуждалась в защите. Хлоя заморгала. С отсутствующей улыбкой она нежно, неожиданно по-доброму погладила Энджел по голове.

– Пойдем, – сказал Майлс у меня за спиной. Он схватил меня за запястье и потащил в сторону приемной. Тогда-то я и вспомнила про Кассандру.

– Ее здесь нет. – Я проигнорировала кучку ожидающих приема клиентов, которые взирали на меня с озабоченными лицами.

– Она пошла к Джулии, – сказал Майлс. – Шевелись.

Мы вышли на улицу, вслед нам прогремели колокольчики. На улице было светло и полно туристов. Кассандра без малейшего риска перешла бы дорогу и добралась до дома Джулии. Наверняка она уже была там. Уже в безопасности.

– Селеста, погоди, – Майлс потянул меня в сторону. – Надо кое-что проверить, прежде чем мы пойдем к Джулии.

Прозвучало странно, но в голове у меня был туман, и я так устала, что усомниться в его словах у меня не хватило сил. Он взял меня за руку, и я не сопротивлялась. Он же мой брат, почти близнец.

Майлс резко свернул влево и завел меня в переулок. Я врезалась в жесткую кирпичную стену и не сразу поняла, что это он меня к ней подтолкнул.

– Мы от кого-то прячемся? – Я еле ворочала языком. Видимо, он знает что-то, чего не знаю я. Может, Хлоя отправила за нами мужчин. Может, мне грозила опасность.

– Ш-ш-ш. – Майлс схватил край моей рубашки и потянул его вверх. Я сконфуженно отшатнулась, но он крепко меня держал. Он придавил меня к стене всем своим телом, буквально пригвоздил к ней.

– Стой спокойно, – сказал он. – И не двигайся. Это всего минутку займет.

Я стукнула его по руке, но он уже почти задрал мою рубашку. Его интересовал мой левый бок.

– Ну, пожалуйста, – говорил он, пока я ему сопротивлялась. – Те фотографии не передают все в точности. Я должен сам взглянуть на твои отметины.

Я дрожала, и негодовала, и была напугана, но не чувствовала в себе сил его остановить. Я снова попыталась отбиться от него, но все происходило замедленно, будто во сне, где бороться не получалось.

– Ты не представляешь, каково это – обладать даром, в который никто не верит, – говорил он. – Я вижу то, чего не видит никто. Будь я женщиной, я совершил бы революцию, но поскольку я парень, никто и никогда ко мне не прислушается.

Он провел пальцами по отметинам на моем животе. Света со стороны улицы вполне хватало, чтобы ему были видны предсказания. Он изучал меня лихорадочно, быстро и нервно, и я сомневалась, что ему удастся что-нибудь разобрать. Казалось, что он заявлял о своих притязаниях, напоминая, что будущее принадлежит не мне одной.

– Однажды ты поймешь, что я делаю это ради тебя, – сказал он. – Чтобы тебя уберечь. Прости, Селеста. Я другого способа не знаю.

Его ладонь двинулась в сторону моего левого бока, к тем самым судьбоносным отметинам у меня на ребрах. Я отчаянно извернулась. Майлс держал меня крепко, но я все еще была сильна.

Пока мы боролись друг с другом, мимо переулка промелькнули чьи-то силуэты, а затем они вернулись и направились к нам. Я увидела, что это двое мужчин. Они держались за руки.

– Что здесь происходит? – спросил один из них.

Майлс все еще вжимал меня в стену. Его горячая правая ладонь лежала прямо на тех отметинах, что предрекали его участь. Я задержала дыхание. Он еще не успел туда заглянуть, моей кожи коснулась только его рука. Он еще не знал.

– Отпусти ее, – сказал мужчина. Он подступил ближе.

Майлс отпустил меня и сделал шаг назад. Дрожа, я оправила рубашку. Когда я снова подняла взгляд на брата, лицо его выражало то, чего я прежде за ним не замечала: чистый, неприкрытый страх.

– С чего ты взял, что можно так обращаться с девушками? – произнес другой мужчина.

Я не могла понять, почему Майлс так напуган. Те мужчины выглядели абсолютно нормальными, безобидными, и любому было понятно, что они не представляют опасности для девушек. Мне было куда страшнее рядом с Хлоей, чем рядом с ними.

– Вы в порядке, мисс? – спросил первый. У него были русые волосы и небольшая бородка, отчего он производил впечатление интеллигентного и обходительного человека. Я кивнула.

– Хорошо, – сказал другой. Он был выше ростом, более смуглым, и, когда он улыбнулся, я решила, что это самый красивый мужчина из всех, кого я видела. Он протянул мне руку. – Давайте мы вас проводим. Здесь не место превращенкам.

Не задумавшись ни на секунду, я шагнула вперед и взяла его за руку. Русый подошел ко мне с другой стороны и положил руку мне на спину.

– Не трогайте ее, – сказал Майлс.

Я обернулась к брату.

– Не приближайся ко мне. – Я замолчала, мне не хватало воздуха. – Меня от тебя тошнит.

– Все будет хорошо, – шепнул бородатый. Нежно, почти незаметно он начал поглаживать меня по спине. – Вы заслуживаете заботливого отношения.

– Я сказал, не трогайте ее, – повторил Майлс. Он торопливо шагал за нами, пытаясь отогнать от меня мужчин. Они оттолкнули его, даже не сбившись с шага. С какой бы стороны Майлс ни заходил, я от него отворачивалась.

– Мы за вами присмотрим, – уверил меня второй мужчина. Голос у него был приятный и обольстительный. Я вспомнила про Оуэна, и внутри мягко заныло. Я сжала ладонь того мужчины, и он сжал мою в ответ.

– Селеста, – сказал Майлс. – Селеста, послушай меня. Я думаю, что эти люди работают на Хлою. Тебе с ними нельзя. Ты должна бороться.

Я слышала его слова, но они звучали откуда-то издалека, словно брата уносила лодка, уплывающая в море.

– Селеста, – снова сказал он. Затем он перестал повторять мое имя и закричал. «На помощь!» – заорал он, и я изумилась, какой у него сильный голос. Я ухватилась за эти его слова, пока они тоже не начали от меня ускользать, пока бородатый рядом со мной не исчез куда-то. Издалека до меня донеслись звуки драки, после чего крики прекратились. Мужчина вернулся и снова взял меня под руку.

– Пойдем, – сказал он напарнику.

С каждым шагом мои ноги тяжелели. Мужчины крепко меня схватили, удерживая в вертикальном положении. В какой-то момент я оглянулась в поисках брата, но увидела лишь длинный пустой переулок.

Мы шли довольно долго и наконец остановились. Мужчина в коричневой куртке отпустил меня и присел, чтобы отпереть двери штормового убежища. Где-то в мыслях у меня зазвенел сигнал тревоги, приказывая бежать. Я дернула плечом и попыталась уйти, но бородатый обхватил меня обеими руками. Он крепко держал меня и сопел мне в шею, но в его действиях не было желания, одна лишь усталость. Когда двери убежища со скрипом открылись, он мягко подтолкнул меня вперед.

– Мне страшно, – сказала я.

Русый погладил меня по плечу.

– Ты уже на месте, – сказал он, – и все закончится хорошо.

Он шагнул в темноту и ждал, когда я последую за ним. Второй мужчина стоял позади меня, его тело обширной стеной заслоняло мне путь к отходу.

Я спотыкалась и медлила, но в итоге не стала ни драться, ни кричать, ни плакать. Меня поймали, моя песенка была спета. Так что я шагнула вниз, в душную черноту. Было так темно, что я чувствовала себя бестелесным объектом, парящим в космосе.

Я сделала нерешительный шаг в темноту, затем еще один. Снова и снова я продвигалась вперед, пока темнота не поглотила меня полностью. Пока я окончательно не пропала.

III. Пробуждение

Стратегия реинтеграции

Программа «7 шагов на пути к восстановлению и реабилитации»

Шаг 1. Примите свое новое будущее. От имени Министерства будущего и коллектива данного федерального медицинского учреждения приветствуем вас в программе реинтеграции, созданной для преодоления последствий пережитой вами травмы. В последующие дни коллектив больницы поможет вам начать восстановление и возьмет на себя заботы обо всех ваших физических и психологических нуждах.

Первый шаг: осознайте новую реальность вашей жизни. Пожалуйста, помните, что осознание этой реальности не означает, что вы ее принимаете. На данном начальном уровне ваша главная задача проста: выжить.

14

Я очнулась от боли, лежа на боку на каком-то узком и неудобном матрасе. В бедро впивалась пружина. Кое-как продрав глаза, я обнаружила, что смотрю в стену цвета мокрого асфальта. Вдоль плинтуса и вокруг дверного проема бежала кроваво-красная кайма.

– Селеста?

Я перекатилась на спину и направила мутный взгляд в ту сторону, откуда доносился голос матери. Она взяла меня за руку.

– Я ждала, когда ты проснешься, – сказала она.

Я отвернулась от нее и поморгала, пытаясь сфокусироваться на потолке. Он тоже был выкрашен в серый цвет, но на пару тонов светлее, чем стены. Я удивилась, кому могло прийти такое в голову. Намеренно сделать это место таким мрачным.

– Я странно себя чувствую, – сказала я ей. В голове шумело, перед глазами все плыло, где-то из глубины глотки поднималась тошнота. Я схватила пластиковое ведро, стоявшее рядом с кроватью, но сил удержать его у меня не хватало. Мама забрала ведро из моих трясущихся рук и подставила его ровно в тот момент, когда меня стошнило. Вкус во рту был незнакомый. Что и когда я ела в последний раз? Ни малейшей идеи.

Я не помнила вообще ничего.

Мама убрала у меня с виска потную прядь волос. Я перевела взгляд вниз. Простыни были серыми. Наволочки были серыми. Одеяло – кроваво-красным. На мне была больничная сорочка с завязками на спине.

– Где я? – Мой голос прозвучал низко.

– Ты в больнице, – сказала мама. – Ты в безопасности.

– Я хочу домой.

– Скоро поедешь. Через пару дней.

Она протянула мне пластиковый стаканчик с водой, из которого торчала трубочка. Я глотнула. Вода оказалась такой холодной, что во рту защипало. Меня затошнило.

– Мне надо в туалет.

На мамином лице отразилась тревога.

– Можешь чуть-чуть потерпеть? Они вот-вот придут.

– Кто?

– Полицейские.

Я не дала себе впитать эту информацию. Меня отвлекали острая головная боль, дурнота, ткань больничной сорочки, которую я не узнавала, – я даже не помнила, как ее надела. Мне хотелось очутиться в пижаме в собственной кровати.

– Мне правда надо.

Смирившись, мама помогла мне переместиться к краю матраса. Бедра болели. Ныла каждая мышца. В горле саднило, словно я его сорвала.

Совместными усилиями мы втиснули мои ноги в пару шлепанцев.

– Туалет в конце коридора, – сказала мама, бережно помогая мне встать. – Можешь на меня опереться.

Выкрашенный в сизый цвет коридор был залит ярким флуоресцентным светом. От него отходила дюжина палат, а в конце стоял сестринский пост. Туалет был через две палаты от моей.

– Я здесь подожду, – добавила она. – Если только ты не хочешь, чтобы я зашла с тобой.

Я покачала головой и проковыляла к туалету, захлопнув дверь прямо перед взволнованным лицом матери.

Запершись изнутри, я прошаркала к унитазу. Мочиться было больно. Я кое-как поднялась и смыла за собой, затем вымыла руки с розовым мылом, вспенив его от всей души. Наконец, я взглянула в зеркало.

Лицо было одутловатым. Я пощупала шею под челюстью так же, как мама щупала мои лимфоузлы, когда те распухли из-за ангины. Я наклонилась ближе. Зрачки были расширены, а глаза казались пустыми из-за странного блеска, словно кто-то оттер их дочиста. Как же мне хотелось оказаться в собственной спальне и смотреть на себя в ростовое зеркало, которое мы с отцом установили рядом с гардеробом. Здешнее зеркало висело под углом – его верхний край пьяно кренился вперед, чтобы смотрящий в него мог увидеть себя целиком.

Я медленно развязала лямки больничной сорочки и позволила ей соскользнуть с плеч.

Мое тело было покрыто кровоподтеками.

Мои плечи, бока, бедра были вымощены калейдоскопом синяков: от черных и землисто-бурых до зеленовато-желтых. Синяки размером с желудь покрывали верхнюю часть тела, сливы, виноградины и смородины усеивали торс сверху донизу. Едва заметный браслет синяков вокруг правого запястья хранил отпечаток чьих-то пальцев.

Некоторые кровоподтеки частично затмевали отметины. Именно это случилось с предсказанием на левом боку – с тем, о Майлсе, – комбинация заплыла, изменилась, стала временно нечитаема.

Я долго рассматривала в зеркале свое травмированное тело. Рассматривала до тех пор, пока меня внезапно не озарило осознанием новой реальности: я уже не была превращенкой. Не было во мне больше того свечения изнутри, того ослепительного магнетизма. Я отсутствовала так долго, что превращение успело завершиться, и теперь я была самой обычной молодой женщиной. Ни особенной притягательности, ни обостренных чувств, ни бросающейся в глаза красоты.

Я подобрала сорочку и снова ее надела. Завязывая лямки на спине, я заметила на полке брошюру, лежавшую рядом с запасным рулоном туалетной бумаги и бутылочкой засохшего лосьона для рук. «Стратегия реинтеграции». Под заголовком была фотография подавленной девушки-подростка.

Мама постучала в дверь.

– Ты в порядке?

Дрожащими пальцами я соединила еще две завязки в узел. Я не могла быть в том состоянии, которое описывала брошюра – это казалось невозможным. Вот только вспомнить, как я здесь оказалась, мне не удавалось.

Я была на вечеринке вместе с Кассандрой – это я знала точно. Я помнила, как на полу вертелась бутылка, парней, шкаф. Розовый шерри, запах хвои, витрину у гадалки. Девочку в лавандовом платье, подающую мне чай. Мужчину на диване, его горячую руку у себя на бедре. Брата, толкающего меня в переулок. Двоих мужчин, крепко меня схвативших.

А после этого – абсолютно ничего.

Мама снова постучала. Открыв дверь, я свежими глазами увидела серое пространство позади нее: я была в больничном отделении реинтеграции, куда отправляли похищенных превращенок, когда они возвращались. Я больше не могла притворяться, что это происходит не со мной.

– Пойдем, – сказала мама, беря меня под руку. – У нас мало времени.

Я шла словно в тумане.

– Я могу отказаться от осмотра. Я скажу, что не нуждаюсь в нем.

Мы дошли до моей серой комнатушки. Я кое-как залезла в кровать.

– Ты вся в синяках, Селеста. – В лице мамы читалось напряжение. – Это травмы. Они заживут, но тебе нужно лечение. Тебя уже осматривали, когда ты поступила в больницу.

– Пока я спала?

Она с сожалением развела руками:

– Это сделали до моего приезда. Нам позвонили и сообщили, что ты нашлась, и мы сразу же сюда приехали, но тебя к тому моменту уже осмотрели. Мы в любом случае не смогли бы предотвратить осмотр. Тебя не было больше двух недель.

Я отвернулась, и серость ворвалась в мое поле зрения как пощечина. Именно в тот момент я начала расклеиваться, начала представлять собственное тело как нечто отдельное от меня. Сначала его истязали, потом осматривали, а у меня не было воспоминаний ни о том, ни о другом. Что уж говорить об агонии из-за утраты высокой чувствительности, которую я едва успела познать. Надо было ценить ее в тот недолгий период, когда я ее испытывала. Надо было многое ценить. Например, безопасность, присутствие семьи рядом, светлое будущее.

Мать держала меня за руку. Она просила меня не плакать. Я убеждала себя, что не плачу, потому что не чувствовала слез на щеках. Не испытывала ни боли, ни вообще каких-либо ощущений. Даже синяки испарились из моего воображения. Я была пустой. Я была ничем.

Приехала пара полицейских: двое мужчин, которые не удосужились ни присесть, ни снять фуражки. Я села в кровати и сложила руки на груди поверх хлипкой ткани больничной сорочки. Я понятия не имела, где мои вещи.

– Можете описать, как развивались события в ту ночь, когда вы пропали? – спросил один полицейский. То ли он забыл побриться сегодня утром, то ли у него быстро отрастала щетина. Он достал из кармана маленький блокнот и карандаш. Это был даже не полноценный карандаш со стиралкой, а один из тех задуманных одноразовыми мини-карандашей.

– Не знаю, – ответила я. Они пристально смотрели на меня, но у меня не было сил говорить. Мама подошла и села на кровать рядом со мной. Она стиснула мне плечо.

– Мы говорили с вашим братом, – продолжал полицейский. – Он рассказал нам, что ночью вы были в центре, что вас опоили.

– Хотя в заведении у той гадалки следов запрещенных веществ мы не обнаружили, – вставил другой. У него был большой живот, стянутый ремнем.

Меня словно жаром обдало.

– Я точно была не в себе. Иначе я бы не бросила Майлса. Я себя не контролировала.

– Что ж. Вы были превращенкой, – сказал первый полицейский. Он сделал пометку в блокноте.

Я повернулась к матери. Губы ее были поджаты.

– А где Майлс и папа? – спросила я у нее.

– Они ушли чуть раньше, до того, как ты очнулась. – Она на меня не смотрела.

– Мисс, давайте доведем беседу до конца. Можете описать тех мужчин, что вас увели?

Те мужчины, похитители, были ко мне добры. Или, по крайней мере, мне так казалось.

– У одного, кажется, были рыжие волосы, – сказала я. – Или, может, светлые. Другой был смуглый.

– Возраст? Рост?

Я напрягла память.

– Кажется, им было в районе тридцати, но я не уверена. И один точно был выше другого. – Я сделала паузу. – По-моему, тот, что был с бородой.

Полицейские переглянулись.

– Они могли работать на Хлою, – добавила я. – На гадалку. Она подозрительно себя вела.

– Да, ваш брат тоже об этом упомянул, – сказал полицейский. – Мы ее допросили, но поводов для ареста не нашлось. Судя по показаниям вашего брата, вы добровольно ушли с теми мужчинами.

– Вовсе не добровольно, – сказала я, но затем вспомнила, как отталкиваю Майлса. Как беру за руку одного из тех мужчин. Как некоторое время чувствую себя в безопасности рядом с ними. Но это же не значит, что я пошла с ними добровольно. Или значит?

– Я плохо соображала, но уходить с ними не хотела. – Я ощущала на себе взгляд матери, но старалась не встречаться с ней глазами. Мне было стыдно – в первую очередь за то, что меня похитили, а еще за то, что я не сопротивлялась.

– Можете еще хоть что-нибудь рассказать о похитителях? – спросил второй полицейский. – У них были татуировки, шрамы, какие-то особые приметы?

Насколько же проще мужчине указать на конкретную женщину, подумала я. Офицер, у нее на плече было треугольное скопление – то, что указывает на разбитое сердце. Офицер, у нее на щеке было большое родимое пятно, которое я запомнил, потому что, господь всемогущий, это же позор. Но мужчин, чьи тела не описывались в личных делах, которые можно было бы затребовать в суде, идентифицировать было куда сложнее.

– Нет, – ответила я. – Ничего не вспоминается.

– Хорошо. А о том времени, когда вы отсутствовали, вспоминается вам что-нибудь?

Я прикусила щеку. Прикусила до острой боли, будто та могла как-то помочь мне воскресить воспоминания, но это не сработало. Большинство похищенных девушек ничего не помнили. Их бесконечно накачивали наркотиками вплоть до того момента, пока не выпускали на свободу.

– Нет. Ничего. Помню тех мужчин и помню, как проснулась здесь. И все.

Он захлопнул блокнот:

– Хорошо. Дайте нам знать, если еще что-нибудь вспомните. А пока сосредоточьтесь на выздоровлении. Худшее уже позади.

Оба они развернулись к выходу.

– Погодите, – сказала я. – А дальше-то что?

Мама сильнее сжала мое плечо.

Второй полицейский замер на пороге палаты:

– Мы закончим оформление документов. Затем мы свяжемся с врачами, чтобы все данные внесли в ваше личное дело. И мы, конечно, выпустим ориентировки на тех мужчин. Но похитители обычно не сидят на месте. Без существенных зацепок мы вряд ли их найдем – похитителей или того, кто вас удерживал.

На миг мне показалось, что серые стены вокруг меня сейчас схлопнутся, что я проваливаюсь в какую-то кошмарную бездну.

– Знаете, я вообще-то себя абсолютно нормально чувствую, – сказала я. – Так что вам, наверное, и добавлять ничего в мое дело не придется.

– Селеста, – мягко сказала мама. – Тебя не было несколько недель. Тебе провели полный медицинский осмотр. Уже поздновато для этого.

– Я не стану выдвигать обвинения, даже если вы его найдете, – настаивала я. – Мне не нужна возня с бюрократией. Может, спустим дело на тормозах.

Полицейский с щетиной чуть приподнял свою фуражку, и я заметила его потные волосы.

– Мы не можем так поступить, мисс. Не в том случае, когда совершено уголовное преступление. Но, как я уже сказал, вам следует сосредоточиться на восстановлении.

Я дождалась, пока он выйдет, и свернулась калачиком на боку.

Мама погладила меня по спине.

– Селеста. Все наладится. Ты вернулась, и ты поправишься. Это самое главное.

– Но только не в том случае, если все это окажется в моем личном деле. Я не смогу поступить в университет. Мои подруги окончат школу без меня. Я буду одинока и не сумею стать психологом. Моя жизнь разрушена.

– Не разрушена. Просто сменила курс.

Я не хотела ничего слышать. Я попросила ее выключить свет и дать мне поспать, и она повиновалась. Сон был моим последним убежищем.

Но оставшись наедине с собой, я задумалась, куда же подевалась память о последних неделях. Этот отрезок времени пропал, испарился, и я могла лишь предполагать, какие немыслимые вещи со мной происходили. Время от времени тело пронзала боль, накатывала горячая волна тошноты. И я постоянно представляла себе Кассандру, втайне думала, что это ей следовало здесь быть, а не мне, ей – лежать сломленной на больничной кровати.

Я закрыла лицо ладонями и заплакала – из-за чувства вины, и стыда, и унизительного неверия, – и плакала, пока не устала. В конце концов я, видимо, задремала, потому что сначала была одна, но, проснувшись, увидела рядом со своей кроватью незнакомую женщину. На ней был темно-синий костюм с маленьким красным значком на лацкане. Я вяло глазела на нее, уверенная, что все еще сплю.

– Селеста Мортон? – спросила она. У нее в руках была папка. Мое официальное личное дело, стопка бумаг – настолько тонкая, что их словно бы и не было. Она открыла диаграмму с моими детскими отметинами и ткнула в загадочную комбинацию на левом локте.

– Их больше нет, – сказала я, вытягивая руку. Я все еще думала, что это сон. – Вы же государственный инспектор, да?

Она коротко кивнула.

– Вы когда-нибудь хотели сменить работу и стать гуманитарным волонтером? – Я умолкла, полусонно глядя на женщину. – Думаю, что когда-нибудь я себя в этом попробую. На государственную должность меня не возьмут, но я могу пойти в волонтеры. Если туда все еще принимают женщин вроде меня.

– Это инклюзивная профессия, – подтвердила инспектор. Она все посматривала в папку, сличая меня с диаграммой моих детских отметин.

– Если я стану волонтером, то буду хорошо зарабатывать плюс смогу путешествовать. – Я продолжала разглядывать ту женщину. Красный значок блестел на ее лацкане как медаль. – И я смогу помогать людям, – добавила я, поразмыслив. – Волонтеры помогают девушкам. Так нам, по крайней мере, говорят. Но я не знаю, делают ли это инспекторы. – Я прищурилась. – Вы здесь, чтобы мне помочь?

Инспектор потянулась к моей левой руке и схватила ее своей прохладной ладонью.

– Я здесь, чтобы кое в чем удостовериться, – сказала она. Достав из кармана тонкий фонарик, она посветила мне на руку, а затем легонько провела пальцами по моему локтю. Контакт длился всего секунду, а потом она отпустила мою руку и сделала пометку в бумагах.

– Спасибо, мисс Мортон, – сказала она. – На этом все.

Она отошла от кровати. Через секунду ее уже не было в комнате.

Я сморгнула, сомневаясь, действительно ли она здесь побывала или мне это приснилось. Она бесследно исчезла, не оставив за собой даже тени аромата. Я легла на бок, спиной к двери, постоянно чуточку приоткрытой, и широко распахнутыми глазами уставилась в темноту. Ночь сдавила меня со всех сторон.

В те первые часы в больнице визит инспектора растворился в прочих впечатлениях, оставшись лишь смутным воспоминанием. Спустя несколько лет я даже не смогу восстановить в памяти ее лицо. Я изучу схемы человеческого мозга, уделяя особое внимание его частям, ответственным за эмоции и травмы, чтобы лучше понять, почему у меня тогда исчезла память. Я прочту про амигдалу – миндалевидное тело, про гиппокамп – «извилину морского конька». «Гиппокамп» – как конек, как морское чудо, но меня задевало именно слово «чудо» – родственное слову «чудовище». В той больнице меня поглотило нечто чудовищное. Я была изранена в битве, которой не помнила.

В первую ночь там я лежала одна в темноте, пока Майлс не проскользнул в мою палату. Я услышала, как открывается дверь, как он садится на стул рядом с моей кроватью.

– Селеста, – выдохнул он. – Эй.

Он подождал. Я не ответила, и он похлопал меня по плечу.

– Мама просидела в комнате для родственников несколько часов, – сказал он. – Она думает, что ты спишь.

Я повернулась.

– Ты ее видел?

Он на секунду замолк.

– Я же тебе только что сказал. Мама ждет в коридоре. Она боялась разбудить тебя.

– Не ее. Инспектора. – Я села.

– О чем ты вообще?

– Ко мне приходила инспектор. Она осмотрела мою руку. У нее было мое дело.

Майлс включил лампу над кроватью, и пару секунд мы моргали, глядя друг на друга. У него под левым глазом залегла тень. Нет, не тень – остатки фингала. И ему достался синяк.

– Кажется, я запуталась, – наконец произнесла я. – Может, мне это приснилось. – Я была слишком слаба, чтобы осознать истинное значение визита той женщины или понять, как все было устроено в нашем мире – как будущее сгущалось и наши уязвимые, смертные тела не могли над ним возобладать. Сон был лучшим убежищем, какое я была способна себе представить.

– Это я виноват, – сказал Майлс.

Первым моим инстинктом было утешить его. Но затем я сглотнула, и в горле стало больно, и я вспомнила последнее, что осталось со мной с той ночи – как он толкнул меня в переулок, чтобы посмотреть на мои отметины. Как он повел себя совсем не по-братски.

– Хлоя, возможно, тоже в этом замешана, – продолжил он. – Видимо, она сообщает похитителям, когда к ней заходят превращенки. Я слышал, что такое бывает, но никогда до конца в это не верил. – Майлс сделал паузу. – Но я все равно не увидел в ней угрозы. И я думал, что тот момент в переулке – мой единственный шанс взглянуть на твои отметины.

– Ты подверг меня опасности.

Он промокнул глаза:

– Я повел себя как эгоист и дурак, и мне очень жаль.

– Сожаления не вернут мне прежнюю жизнь. – Я отвернулась от него в другую сторону. У меня перед глазами разворачивалась наша история, все то время, что мы провели вместе: игра в подвале, летние вечера за прыгболом, земляника. И в конце концов он меня предал.

Но ведь и я его предала. Майлсу оставалось жить всего несколько лет, а я ему об этом так и не сказала. Я не могла этого сделать даже после своего падения. Возможно, из нас двоих я оказалась большей лгуньей – что было и к лучшему, и к худшему.

Майлс придвинул стул ближе к кровати. Я слышала, как ножки стула скребут по полу – рваный звук приближающейся угрозы. Я испугалась, что он сейчас до меня дотронется – я не выносила прикосновений, дергалась, даже когда медсестра проверяла мой пульс, – но он не стал ко мне прикасаться.

– Я очень устала, – сказала я ему. – Уходи.

– Я тебя не оставлю. Больше никогда не оставлю.

Я закрыла глаза. Я не хотела засыпать, но все же уснула. Слишком измучена я была, чтобы держаться и дальше. Когда я, вздрогнув, проснулась час спустя, Майлс все еще сидел рядом. Медсестра ворвалась в палату, чтобы измерить мне температуру, затем еще одна принесла мне обезболивающее. Брат все сидел и сидел рядом, наблюдая за мной. Словно мог так снова собрать меня воедино.

Стратегия реинтеграции

Программа «7 шагов на пути к восстановлению и реабилитации»

Шаг 2. Отстранение и отзеркаливание.

В течение программы реабилитации вам предстоит контактировать с другими пациентками за едой, во время терапии и специально отведенных для общения часов. Помните, что завести дружеские отношения может быть непросто. Некоторые девушки отстраняются, вступая в конфликты или избегая других. Другие находят утешение в компании таких же жертв и держатся вместе – такой процесс называется «отзеркаливанием». Любая из этих стратегий – часть нормального восстановления, и многие девушки в разные периоды времени проходят через обе.

В последующие дни, недели или даже годы вы можете ощутить, что снова возвращаетесь к этому шагу. Ваш прогресс в построении отношений подтвердит фундаментальную аксиому восстановления: это процесс, у которого есть начало, но нет конца.

15

Минул мой второй день в отделении реинтеграции, но отец ко мне так и не заглянул. Майлс и мама сидели со мной, пока я ела завтрак (размякший тост, пластиковый стаканчик апельсинового сока, желеобразная овсянка с комочками изюма), но после этого медсестры их выпроводили, чтобы я смогла приступить к дневной программе. Так они и сказали – «программа», и родственников туда не пускали.

Когда мама с Майлсом ушли, я испытала облегчение. Мне было стыдно показываться им в том состоянии: с руками, усеянными синяками, в тонкой больничной сорочке, которую я постоянно прижимала к себе, чтобы ничего не обнажилось. Волосы у меня были грязные, но медсестра сказала, что придется потерпеть до вечера и попросить кого-то помочь мне помыть их в раковине. Утешением стала только серая хлопчатая пижама. Наконец-то я смогла нормально одеться. Брюки были коротковаты, и ярко-красные строчки внизу походили на шрамы от операций, но я была рада полноценным вещам.

Одевшись, я, как смогла, расчесала волосы пластиковым гребнем и отправилась вслед за медсестрой по коридору к залу для встреч. Я уже знала, что меня там ожидает: такие же девушки, как я. Девушки, которые спали или лежали без сна в своих серых комнатушках, которые вжимались лицами в свои серые подушки и мечтали о безопасности, о родном доме. Одна только эта мысль пробудила во мне тоску по Мари и Кассандре.

Медсестра взяла меня под локоть. Она вела себя мягко, но я не смотрела ей в глаза. Я нуждалась в медсестре, которая точно знала, через что я прошла, но такой было не найти, потому что падших девушек не брали в медсестры.

– Пойдем, милая, – сказала она и повела в комнату. – Пора начинать.

Протиснувшись внутрь, я опустила взгляд и уставилась на свои ноги в тех серых шлепанцах. Щиколотки были голые, я вся озябла и ощутила присутствие других девушек еще до того, как подняла глаза.

Их было трое, все примерно моего возраста. Две отсутствовали достаточно долго и, как и я, уже вышли из периода превращения. Но последнюю девушку удивительным образом отпустили всего через несколько дней. Она все еще была яркой и сияла, все еще превращенка, все еще желанная. Медсестра в очередной раз попросила меня занять место, и я поняла, что не смогу сидеть возле той девушки. Рядом с ней я чувствовала себя потухшей. Все равно что сидеть рядом с искаженным отражением себя прежней.

Все равно что увидеть свое тело восставшим из мертвых.

Я привыкла различать тех девушек так, как поначалу различают любых незнакомых людей: по внешности, по физическим признакам. Одна была высокой, с бледной кожей и темными волосами, пронизанными рыжеватыми прядями, которые смотрелись вполне естественно, словно выгорели на солнце. Узкое лицо, кустистые брови – за исключением волос в ней не было ничего особенно привлекательного, зато была привычка грызть ногти. У другой, пухлой и смуглой, отметины были такие светлые, что я смогла разглядеть их, лишь прищурившись. Последняя была превращенкой – черные волосы, темная кожа, стройная фигура и умный взгляд. Ее отметины поблескивали под искусственным освещением.

Я не узнавала ни одну из них. В этой больнице было единственное на семьдесят миль вокруг отделение реинтеграции, а значит, подобные мне пациентки могли быть откуда угодно – из отдаленного поселка, из соседнего городка поменьше или даже из глухой деревни. Но смотреть им в лицо для меня все равно было невыносимо. Я отворачивалась от них, как от собственного отражения, когда мельком замечала его в зеркале туалета: пустые глаза, разбитые губы, выражение тревоги и ярости на лице. Во время пребывания в больнице я даже порадовалась, что уже была лишена высокой чувствительности. Испытывать ощущения помимо тех, что и так накрывали меня в этом месте, было бы проклятием.

– Не стесняйтесь утешать друг друга, – сказала нам медсестра в тот первый день занятий. – Все вы пережили одну и ту же травму.

Мы ее проигнорировали. Мы старались не смотреть друг на друга. Я хотела быть рядом с Кассандрой и Мари, а не здесь. Я фантазировала о возвращении домой, о том, как наша троица снова будет вместе, словно ничто не покоробило нашу дружбу.

– Девочки, – продолжала медсестра. – Все наладится.

По правилам медсестры не обращались к нам по имени. Они говорили «девочки», «милые», «лапушки», «голубушки». Услышав имена этих девушек, я тут же их забывала. Мы пользовались вымышленными именами, именами, которые мы придумали и прошептали друг другу за первым совместным ужином. Девушка с темно-рыжими волосами назвалась Авророй, девушка с бледными отметинами – Ярой, а превращенка – Сияной, хотя то, что она выбрала имя, подчёркивавшее ее текущее состояние, казалось нечестным. Я назвала свое имя последней – мне было стыдно от того, как быстро оно пришло мне на ум и насколько мне не подходило: Виолетта. Нежное и женственное имя, которое напоминало о прикосновении к бархату. Все то, чем я не была или больше не могла стать.

Три раза в день мы собирались в зале для встреч. Мы вместе ели в кафетерии в дальнем конце отделения. В отдельной комнате мы играли в тихие игры или в шашки. Во время терапии мы почти не общались. Только выжидали.

В отделении реинтеграции нам полагалось провести четыре дня – столько же, сколько проводят в больнице роженицы. Девушка, которую мы знали как Аврору, нашептала нам, что наше отделение расположено вплотную к родильному. Она быстро выпалила это и впала в безмолвие, словно выдала нам подарок, но не хотела смотреть, как мы его открываем. Удостовериться в ее словах мы не могли, поскольку нам запрещалось выходить за пределы нашего единственного коридора, но я все же видела логику в таком расположении. Я представляла, как младенцы появляются на свет – половина из них девочки, которые рождались с крошечными комбинациями предсказаний, – и в то же самое время всего в паре сотен футов у группы девушек-подростков заканчивалась жизнь, которую они когда-то знали.

На второй день программы, когда мы обсуждали дальнейшее образование, медсестра подтвердила, что наши новые судьбы весьма реальны.

– Большинство вернувшихся девушек не продолжают обучение в своих старых школах, – сообщила она нам. – Слишком много стресса. Возможно, вам будет проще пойти другим путем.

– Но я хочу окончить школу, – сказала я и тут же поняла, как капризно это прозвучало. Моя мечта стать психологом превратилась в несбыточную, но все равно продолжала витать передо мной неуловимым миражом.

– Вы можете вернуться в школу, – уверила меня медсестра, но произнесла это так, будто подобное решение подразумевало неизбежное разочарование. – Просто будьте готовы к всеобщему порицанию.

Остальные девушки молчали. Насколько я знала, никто из них не собирался возвращаться в свои школы. Но они ведь жили в городах поменьше, рассуждала я. Несмотря на то что мой родной город не был мегаполисом – существовали города покрупнее и поинтереснее, – он все же был более прогрессивным, чем та сельская местность, где обитали эти девушки.

– Для вернувшихся девушек существуют иные возможности, – продолжила медсестра. – Например, заочное обучение. Получение диплома займет больше времени, но он, несомненно, вам пригодится. Как вариант вы можете обучиться какому-нибудь ремеслу.

– Я так и планирую, – сказала Аврора. – Можно выучиться на маникюршу, или на домработницу, или даже получить кулинарное образование. – Она произнесла «кулинарное образование» с таким трепетом, будто оно означало работу шеф-поваром в модном ресторане, хотя всем нам было известно, что на самом деле подразумевалось под этой фразой: маета в парких кухнях между чанами с вонючим супом и бесконечными горами тарелок.

Медсестра повернулась к Яре, и та заявила, что получит диплом на корреспондентском обучении. Наконец, медсестра посмотрела на Сияну.

– Что насчет тебя, милая? – спросила она ее. – Что будешь делать, когда вернешься домой?

– Я хочу поступить в университет, – без колебаний ответила Сияна.

– Ох, лапушка. – Медсестра выпрямилась. – Ты же знаешь, что этому не бывать.

Лицо Сияны исказилось. Я мысленно пожелала ей найти в себе силы не разрыдаться.

После занятия я догнала Сияну в коридоре и взяла ее за руку. Наверное, решила, что смогу ее как-то утешить. Она отшатнулась.

– Оставь меня в покое, – огрызнулась она. И исчезла в своей палате, полностью захлопнув дверь, что запрещалось правилами. Я ждала, когда медсестра подбежит и снова приоткроет дверь, но в тот момент, похоже, никто ничего не заметил. Сияна завоевала для себя немного уединения.

Я долго стояла в коридоре, глядя на закрытую дверь. Возможно, выживать Сияна умела получше других.

Медсестры объяснили, что время шло не так, как мы думали. Они уверяли, что, даже если нам казалось, что мы отсутствовали целую вечность, даже если казалось, что этот инцидент будет висеть над нами мрачной тенью всю оставшуюся жизнь, это было не так. В конце концов этот опыт превратится для нас в одну лишь мелкую вспышку на всем протяжении наших жизней. Будет вспоминаться, как дурной сон, говорили они.

О наших личных делах, о приеме в университеты и о наших будущих карьерах они не говорили ничего. Возможно, считали, что мы вскоре начнем обо всем этом забывать, если они не будут заводить об этом речь.

Вторую ночь я лежала на больничном матрасе, тощем настолько, что его пружины проступали под тканью, как ребра под кожей. Брошюра «Стратегия реинтеграции» лежала на прикроватном столике, из благих намерений оставленная там медсестрой. За исключением моментов на групповой терапии, когда нас просили зачитывать отрывки из нее вслух, я к ней не прикасалась. Для меня это было невыносимо – особенно в тот момент сразу после возвращения, когда я была сломлена и раздавлена. Много лет спустя я найду эту брошюру в коробке со старыми вещами и поднесу ее к свету с чувством изумления. И поверь не смогу, что сохранила ее. Что она сопровождала меня все эти годы.

Медсестры заверили нас, что если мы сосредоточимся на других вещах, на маленьких радостях и счастье, доступном даже девушкам вроде нас, то начнем забывать о том, что с нами стало. Мне хотелось забыть, и все же, лежа ночью в той кровати, мне хотелось помнить – потому что при мысли об утрате того отрезка времени навсегда я ощущала себя призрачной, мертвой.

В чем я нуждалась, так это в письменном протоколе похищения, в документе, который рассказал бы, как именно я здесь оказалась. Возможно, подробного описания того, что случилось со мной, не существовало вовсе, но было ведь и мое личное дело. Мне всего лишь нужно было отыскать его и прочесть.

Я села и свесила ноги с кровати. Надела шлепанцы. В коридоре за дверью было светло, но тихо, и когда я выглянула наружу, оказалось, что на сестринском посту никого нет. Меня это не удивило. Отделение реинтеграции было не самым приоритетным участком. Когда с лечением первичных травм у девушек было покончено, медсестры просто тянули время вместе с нами. Они вели нас по программе, проводили терапевтические беседы. После осмотра при поступлении врачи к нам больше не заглядывали. Возможно, в ту ночь сестер отделения реинтеграции вызвали в какое-то другое отделение, где в них нуждались сильнее. Где травмы были исключительно телесными и более понятными.

Я прокралась в своих шлепанцах в конец коридора. Плавные движения напомнили мне о фигурных коньках, на которых я попыталась прокатиться как-то раз пару лет назад. Тогда я упала и сильно ушибла колени, отчего желания кататься у меня больше не возникало. Лед был твердым, но в то же время это была просто вода. И она нас выдерживала.

Добравшись до сестринского поста, я спряталась под стол и нашла в нем ящик с надписью «Личные дела». Я открыла его и покопалась в картонных папках, а имена других девушек – их настоящие имена – волнами накатывали на меня. Я их не знала. Они были ненастоящими. Я остановилась, только когда наткнулась на папку с собственным именем – оно было написано на обложке толстым черным маркером, а чуть ниже стояла печать «КОНФИДЕНЦИАЛЬНО». Когда я распахнула папку, страницы повалились мне на колени и разлетелись по полу. Я собрала их и стала читать.

Первым шел полицейский отчет. Жертва не способна подробно описать нападавшего. Жертва не помнит произошедшего. Судя по данным, жертва проследовала за двумя похитителями добровольно; личности и место нахождения похитителей не установлены. Жертва утверждает, что ее опоили (требует подтверждения). В самом низу страницы красными чернилами было написано: Дело приостановлено за отсутствием существенных улик. Рекомендация: закрыть дело по истечении шестидесяти дней.

Я отложила полицейский отчет в сторону и перешла к медицинскому заключению. Ничто из этого мне не рассказывали. Равно как и моим родным. Подобные дела попадали под неприкосновенность частной жизни, то есть без моего согласия ни больница, ни полиция не могли передать данные обо мне никому, включая моих родителей. Медсестры объяснили все это еще на первом сеансе терапии. Но когда в будущем я буду устраиваться на работу или наберусь наглости и вопреки всему решусь подать заявление в университет, мне придется подписать разрешение на доступ к моему личному делу. То же потребуется и в мэрии, когда мы с моим будущим мужем подадим заявление о регистрации брака – мне все еще было суждено однажды выйти замуж, несмотря на то что пока одна даже мысль о том, чтобы оказаться вблизи от мужчины, казалась мне невыносимой. Всякий раз, когда мне нужно будет совершить очередной шаг во взрослую жизнь, эта папка будет открываться, и вместе с ней мои тайны.

Но пока что никто, кроме врачей, полицейских и медсестер, в нее не заглядывал. Никто не видел описаний моих травм (множественные кровоподтеки на руках и ногах, незначительные внутренние повреждения свидетельствуют о принуждении к сексуальным контактам), которые я медленно прочла – с изумлением, словно речь шла о ком-то другом. Я изучила список медикаментов, которые мне давали, перечень занятий, которые я посещала в отделении реинтеграции, и рекомендацию к выписке по истечении минимального четырехдневного периода (предпосылок и рекомендаций для дополнительной терапии нет).

Долистав содержимое папки до последней страницы, я обнаружила рисунок с собственными отметинами. С моими взрослыми отметинами, в том числе с родинками на левом боку. Несмотря на то что официальный осмотр мне так и не провели, с моего тела сняли показания, когда я поступила в больницу. Во время первичного осмотра врачи использовали специальную лампу, чтобы разглядеть отметины под синяками, и, должно быть, вызвали инспектора для фиксации предсказаний. Ничто не осталось тайной для тех, кто здесь работал – даже участь моего брата.

Ладони вспотели. Я затолкала страницы обратно в папку и, прижав ее к груди, словно щит, помчалась обратно в свою палату. Моей первой мыслью было запереться в туалете и спустить те страницы в унитаз одну за другой, но я побоялась, что шум может привлечь внимание. Возможно, лучше было провести ночь, тщательно измельчая каждый листок, а потом выкинуть их обрывки в окно, как снежинки. Меня даже посетила мысль съесть те записи. Я бы поглотила свое разрушенное будущее кусочек за кусочком, и оно стало бы частью меня – еще буквальнее, чем раньше.

Я села на кровать с папкой в руках. Я все еще обдумывала варианты, когда медсестра распахнула дверь в палату. Она дышала с усилием, словно в поисках меня пробежала солидную дистанцию.

– Хорошо, что я первая тебя заметила. – Она замолчала и перевела дух. – Если бы охрана наблюдала за камерами, как им вообще-то положено, ты бы сейчас не со мной беседовала. Тобой занялась бы полиция.

Я забыла о видеонаблюдении. Как же глупо я, должно быть, выглядела на камерах, прячась в своей пижаме за сестринским постом.

Медсестра протянула руку.

– Все, – сказала она. – Давай сюда.

Миссия была провалена, но я не могла заставить себя отдать ей папку.

– Может, вы притворитесь, что не видели меня, – сказала я. Выражение на лице медсестры – сочувствие, печаль – подмывало меня продолжать: – Если вы мне поможете, то измените всю мою жизнь.

Медсестра вздохнула. Она подошла к кровати и села рядом со мной. Я и мускулом не повела. Я не убрала папку от нее подальше. Я подумала, что она может согласиться мне помочь.

– Ты ведь понимаешь, что это не единственный экземпляр? – сказала она. – Даже если бы я и захотела что-то в нем исправить или избавиться от него, в этом не было бы никакого смысла. Это навсегда. Мне жаль.

Я знала, что она права, но все равно не хотела расставаться с папкой. Я в отчаянии сжала ее, сминая бурый картон в новую форму.

Сестра положила ладонь мне на руку.

– Все у тебя будет хорошо, – сказала она. – Серьезно. Я вижу здесь кучу девушек, и поначалу всем плохо. Но потом они взрослеют. Выходят замуж и иногда даже находят работу. Не лучшую работу, но хоть какую-то. Живут своей жизнью. Рожают детей. Находят способы обрести счастье.

Она говорила, а я ослабляла хватку. Когда медсестра наконец потянулась за папкой, я отдала ее без возражений. Она погладила меня по голове, помогла улечься и пообещала, что никому не расскажет о том, что я учудила.

Я свернулась калачиком. Матрас был ужасно неудобный; больница экономила на постелях для здешних пациенток в пользу тех, кто был по-настоящему болен. Тогда я верила, что так и должно быть. Что я не была больна. Что, когда мои синяки пройдут, я более или менее буду в порядке.

Что, когда положенный срок пребывания в больнице истечет, я смогу вернуться домой, и все будет по-прежнему. Что я сама стану прежней.

Стратегия реинтеграции

Программа «7 шагов на пути к восстановлению и реабилитации»

Шаг 3. Встреча с семьей.

Прежде чем покинуть отделение реинтеграции, вы сможете побыть с родными наедине. Будьте готовы к тому, что встреча окажется напряженной, возможно, даже неприятной, поскольку вашим родным трудно смириться с новой реальностью, в которой им теперь приходится жить. Во время встречи проявите терпение и ведите себя уважительно. В сложившейся ситуации вы и жертва и провокатор и, будучи ими, обязаны смиренно принимать претензии родных.

16

К последнему утру в больнице все мои синяки побледнели до тускло-желтых. Они выцветали от центра к краям, и их темные контуры вызывали у меня чувство, будто я испачкалась, будто моя кожа была покрыта пятнами, которые я не могла отмыть. Все они по-прежнему болели, когда я на них надавливала – именно этим я и занималась во время заключительного совместного завтрака с другими девушками. Мы сидели в той комнате, где проходили программу, и безрадостно наблюдали, как санитарка разносит нам вафли на бумажных тарелках. Вафли были едва теплыми и клеклыми, но кроме них принесли еще кофе и блюдо с мясистым красным виноградом. Я успела закинуть пару ягод в рот, но запоздало обнаружила, что в них полно косточек, и рой крошечных кинжалов вонзился мне в щеки.

После того как завтраку пришел благословенный конец, мы разошлись по своим палатам. В этот самый момент поступила новенькая, так что мы остановились в коридоре, глядя, как ее провозят мимо. Она лежала на каталке лицом вверх, и, несмотря на то что глаза ее были открыты, у меня сложилось впечатление, что она была в отключке. Ее родители с каменными лицами шли следом.

Сияна рядом со мной взволнованно наблюдала за этой сценой.

– Ты в порядке? – спросила я.

– Что-то с ней не так, – ответила она, не сводя глаз с каталки, которую санитары в этот момент завозили в пустую палату.

– Конечно не так. Ее же похитили.

Сияна покачала головой:

– Мне кажется, она пыталась покончить с собой.

Я отступила назад, словно та девушка была заразной.

– В детстве я видела девушку, которая пыталась покончить с жизнью, когда вернулась, – сказала Сияна. – Она умудрилась разжиться упаковкой таблеток, пока была в больнице. Местные, видимо, совсем за ней не следили, раз такое случилось. Хотя это и не новость, что им тут наплевать.

В ее глазах что-то сверкнуло, нечто вроде алчности, словно мысли о смерти вызывали у нее восторг. Я не знала о ней ровным счетом ничего – ни о жизни, которой она жила до похищения, ни о том, к чему ей предстояло вернуться. Я даже не знала ее настоящего имени.

– Той девчонке повезло, как по мне, – добавила она, кивнув в сторону коридора, где новенькая пропала из нашего поля зрения. – Она в отключке и не видит всего этого.

Не дожидаясь моего ответа, Сияна злобно ухмыльнулась и удалилась в свою палату. Ошеломленная, я простояла там несколько секунд, пока шок не превратился в острое желание власти – способности предотвратить хоть какую-то из тех невзгод, что кренились в мою сторону.

Я отправилась на сестринский пост. Ноги дрожали, и мне пришлось облокотиться на стойку, чтобы они не подкосились. Я объяснила медсестре, что опасаюсь за Сияну, которая, кажется, подумывает себе навредить. Слушая меня, медсестра прищурилась, а затем подозвала на пост еще двух сестер. Склонившись друг к другу, они зашептались. Позже я узнала, что они договорились ни на секунду не спускать с Сияны глаз, пока та не покинет больницу. Но меня подробности не волновали – стало понятно, что они намерены ее уберечь, а остальное было неважно.

Я наблюдала за работой сестер и убеждала себя, что порядок восстановлен. Даже осмелилась вообразить, что мои действия хоть чуть-чуть, но изменили предначертанное. Я вспомнила метафору Джулии с деревом и представила, как углубляются его корни, растут ветви, раскрываются листья. Убедившись, что Сияна получит помощь, я, возможно, направила ее по лучшему пути. Эта мысль пьянила сама по себе. Голова пошла кругом, словно мне только что удалось исполнить фокус.

Возможно, у меня получится еще разок.

В течение следующих нескольких часов нам полагалось собрать вещи и дождаться, когда наши родные приедут на заключительный сеанс терапии. У себя в палате на койке я обнаружила один из потрепанных жизнью домашних чемоданов. В нем лежал комплект одежды: джинсы, розовая футболка с треугольным вырезом, матерчатые кеды, носки, лифчик и трусы. Мама принесла для меня передачу с чемоданом накануне вечером.

Я оделась. В последний раз расчесала волосы пластиковым гребнем, потом выбросила его. Немного поколебавшись, я собрала в охапку свою пижаму и отправила ее в мусорное ведро следом за расческой. Возможно, эту пижаму планировали постирать и позже выдать другой девушке, но я надеялась, что это не так. Каждая попавшая в это место заслуживала чего-то нового и нетронутого другими.

Бесконечное ожидание завершилось, когда медсестра наконец-то постучала в дверь и заглянула ко мне. Я, одетая и собранная, сидела на краю кровати, дожидаясь, когда всему этому уже придет конец.

– Пора, – сказала сестра. Она даже слегка улыбнулась.

Я встала и зашагала за ней по коридору к одному из малых залов для встреч. Когда мы дошли до него, она положила руку на дверь и замерла.

– Готова? – спросила она.

И толкнула дверь, прежде чем я успела ответить.

Я вобрала в себя все. Зарево флуоресцентных ламп на потолке, под светом которых кожа у всех горела. Пластиковые кресла, расставленные полукругом. Мои родные в этих креслах – чужие, унылые.

Майлс был одет в рубашку, которую я не узнавала, что сбивало с толку; я задумалась, ходил ли он за покупками, пока меня не было. Он сидел, закинув одну ногу на другую, и я пыталась разгадать его выражение: отстраненное, равнодушное, возможно, сердитое. Фингал почти прошел, но, зная, где он был, я все еще видела его бледный след.

Рядом с Майлсом неподвижно расположились родители. Отец сидел на самом краешке кресла. Мама была в рабочем костюме, с пучком, собранным у основания шеи. Выглядела она безупречно, подтянутой и аккуратной. Я осознала, что ей, должно быть, пришлось отпрашиваться с работы, чтобы успевать в больницу в часы посещений.

Медсестра встала позади меня и положила руки мне на плечи.

– Сэр? – обратилась она к отцу. Он единственный на меня не смотрел. – Сэр, вам следует поприветствовать дочь.

Отец поднял голову, но так ничего и не произнес. Волосы у него были подстриженными и влажными, и я чувствовала запах его одеколона. Я чуть откинулась назад к рукам медсестры, чтобы ощутить ее поддержку.

– Скажите что-нибудь, – уговаривала медсестра. Я не понимала, к кому из нас она обращается – к отцу или ко мне, но в любом случае выносить этого больше не могла. Я повернулась к отцу и наклонилась к нему.

– Пап, – сказала я. – Поговори со мной.

Он обхватил руками лицо, словно ощущать мой прямой взгляд на себе ему было неприятно.

– Какой позор, – наконец произнес он. – Майлс рассказал нам, Селеста. О тех мужчинах в переулке и о том, что ты сама с ними ушла.

– Они увели меня, пап. Я не хотела с ними идти. – Произнося эти слова, я не была в них уверена до конца. Разве не я оттолкнула Майлса? Я помнила, что сказали полицейские – что я ушла с ними добровольно. Возможно, так считал весь мир.

– Мы знаем, что ты была с подругами на вечеринке, что все пили розовый шерри. – Отец взмахнул рукой, призывая видение той ночи. – Так что, вероятно, ты потусовалась, немного выпила, и тебе встретились двое симпатичных мужчин, которые проявили к тебе внимание. Или, может, они проявили больше внимания к Кассандре, и ты решила что-то себе доказать. Любой расцветающей девушке хочется чувствовать себя особенной.

– Все было не так. – Я взглянула на медсестру в надежде, что она вступится за меня, но та лишь натянуто улыбнулась.

– Нам с мамой не следовало тебе доверять, – продолжил он. – Девочки постоянно сбегают, едва обзаведясь взрослыми отметинами. Теряют над собой контроль. Мне стоило помнить об этом и получше тебя беречь. Но я позволил себе отвлечься на работу.

– А как же Майлс? – спросила я. – Это он завел меня в переулок. Если бы он проводил меня обратно к Джулии, ничего этого не случилось бы.

Майлс выглядел сраженным, но отец только нахмурился.

– Ты сама отвечала за себя, – сказал он. – Ты свободная личность, как и все вокруг. Той ночью ты сама сделала выбор.

Ни при каком раскладе я не могла оказаться правой – теперь это было ясно. В больнице я впервые своими глазами увидела, как все устроено – не только в моей семье, но и в большем масштабе. Мир был враждебен по отношению к девушкам и женщинам.

– Селеста, папа любит тебя, – сказать мать. Она накрыла его руку своей, словно это он нуждался в утешении. – Он был так расстроен, когда ты пропала.

– Она права. – Папин голос надломился. – Как же мне жаль, что я так тебя подвел. Я был слишком занят своими проблемами. Если бы меня не понизили, маме не пришлось бы вернуться на работу, и мы могли бы уделять тебе больше внимания. Но и тебе стоило вести себя осторожнее, Селеста.

Он взял меня за руку и притянул к себе. Я позволила ему себя обнять. Я позволила ему пустить слезу у меня на плече и стиснуть себя так, словно я была хрупкой и бесценной. Но я себя таковой не чувствовала. Я была скалой.

– Отцам всегда труднее всех, – сказала медсестра. – После похищения они испытывают великий гнев и великий стыд. – Она нарисовала на доске схематичную семью – отец был крупнее всех и стоял в середине. – Иногда может показаться, что их ярость направлена на дочерей, но это не так. Их реакция всегда, абсолютно всегда исходит из любви. Пожалуйста, помни об этом, Селеста. Позволь отцу прожить то, что он чувствует, и прояви выдержку. Со временем все наладится, уверяю тебя.

Отец отстранился и вытер глаза. Встреча продолжалась – затянутое, спотыкливое мероприятие. Бо́льшую часть я пропустила через себя как прибой, который тут же уходит в прошлое. Наконец в углу возле двери прозвенел таймер. Мы все повернулись в ту сторону. Маленький медный хронометр лежал на столике позади медсестры. Я даже не заметила его, когда вошла сюда.

Медсестра обернулась и выключила его.

– Вы свободны, если больше ничего не хотите обсудить.

Никто не произнес ни слова. Похоже, существовала веская причина тому, что эти встречи длились тридцать минут. Сотрудницы отделения реинтеграции наблюдали сотни семей в год и, видимо, давно отказались от идеи разрешать чьи-то проблемы на своей территории.

Мы встали и гуськом пошли к выходу: отец был первым, за ним Майлс, потом мама, которая держала меня за руку, но дала мне немного отстать. Мы прошли по коридору мимо медсестры в сторону регистратуры. По пути я искала глазами других девушек, но те испарились. Может, их встречи с семьями прошли не так ужасно, и они уже ехали домой, к своей привычной жизни. А может, и нет.

Сестра в регистратуре вручила мне какие-то документы и ручку.

– Ты почти свободна, – с воодушевлением сказала она. Форма, которую она дала мне на подпись, была оскорбительно простой. На ней значились дата, время и заявление, что я покидаю заведение по собственной воле.

– То есть я и раньше могла бы отсюда уйти, если бы захотела? – Мне было стыдно, что я ни разу об этом не подумала. Взрослые упекли меня в эту больницу, заявили, что я травмирована и должна здесь остаться. Мне даже не приходило в голову, что можно было отказаться.

– Как сказать, – произнесла медсестра. Похоже, ее шокировал мой вопрос так же, как меня – осознание, что я могла его задать. – У нас прежде не случалось, чтобы девушка выписывалась раньше, чем истекут ее четыре дня. Эта программа финансируется государством, знаешь ли. Мы здесь помогаем девушкам восстанавливаться.

Я прекратила задавать вопросы. Я подписала форму.

Домой я ехала на заднем сиденье рядом с Майлсом, прижавшись лицом к окну. Я смотрела, как мимо пролетает мир: менявшие цвет деревья, стоявшие на своих местах дома. Больница находилась на другом конце города, так что поездка была долгой.

Где-то на полпути к дому, когда мы ехали сквозь не знакомый мне район, я вдруг увидела плакат, висевший на телефонном столбе. Одна из скрепок отлетела, и он отчаянно дергался на ветру, но я все равно смогла рассмотреть напечатанный на нем фотоснимок.

Там было мое лицо – фотография, которую я не узнала. Ни намека на улыбку. А над моей головой – одно лишь слово, набранное большими, хлесткими буквами: ПРОПАЛА.

Стратегия реинтеграции

Программа «7 шагов на пути к восстановлению и реабилитации»

Шаг 4. Возвращение домой.

После успешного завершения программы реабилитации вы получите справку о полном восстановлении и будете выписаны. Большинству пациенток не терпится вернуться в уют родного дома, но следует помнить, что этот период может оказаться эмоционально изматывающим. Более того, многие девушки только после возвращения в привычную обстановку начинают в полной мере осознавать необратимые изменения, произошедшие в их жизни. Подобное осознание не всегда оказывается приятным, и, как результат, некоторые пациентки принимают решение начать жизнь заново в другом месте.

Как бы ни сложились обстоятельства в вашем случае, утешьте себя мыслью, что испытывать тревогу перед выпиской – абсолютно нормально. Во многих смыслах ваши испытания только начинаются. Вынести эти испытания с достоинством – единственный способ приблизиться к лучшему будущему, которое ждет вас впереди.

17

Дома я приняла душ, дважды вымыла голову. Мыльная вода стекала по телу, и я наконец-то чувствовала себя чистой. После купания мне стало гораздо лучше. Я больше не испытывала боли, и пар скрывал оставшиеся синяки. Я даже начала привыкать к отсутствию высокой чувствительности.

Маму я обнаружила внизу, попивающей в кухне кофе. Я скользнула за стол и попросила чашечку для себя. Кофе был горячий, крепкий, горький. Я потягивала его, и он прожигал дорожку у меня на языке.

– Чем хочешь сегодня заняться? – спросила мама.

Задумавшись, я застыла. Привычная рутина испарилась из моей памяти, я даже с трудом вспомнила, какой сегодня день.

– Наверное, дома останусь. – Мысль о том, чтобы покинуть знакомое пространство и выйти в большой мир, оглушала. – Но я спокойно побуду одна, если тебе надо на работу. Тебя, наверное, там заждались.

Она вылила остаток кофе в раковину.

– Мне никуда не надо.

– Правда, мам. Иди на работу.

Она принялась мыть чашку.

– Мам?

Она оглянулась и мимолетно, напряженно улыбнулась.

– Я больше не хожу на работу.

– Поверить не могу, что ты уволилась, потому что я пропала. Ты же знала, что я вернусь.

– Было не совсем так. – Она вытерла руки о кухонное полотенце, затем сложила и повесила его на крючок возле раковины. Когда она в конце концов посмотрела на меня, лицо ее было непроницаемо. – Мой босс сказал, что понимает, что время для нас выдалось непростое и что мне нужно сосредоточиться на семье.

– Но ты же сказала ему, что хочешь остаться, да?

– К тому моменту члены правления все уже решили.

Я наконец поняла, что она имеет в виду.

– Может, мне с ними поговорить, – сказала я, – чтобы они увидели, что все уже в порядке.

– Слишком поздно, Селеста. – Мама пересекла кухню и положила ладонь мне на плечо. – Кроме того, не так уж мне и нужна эта работа. Все у нас будет хорошо.

Она лгала, и мы обе это знали. Она согласилась на ту должность не просто так. Дело было не только в деньгах – она радовалась тому, что возвращается на работу. Я вспомнила всю ту одежду, которую она купила, как она загорелась перспективой снова чем-то заниматься.

– Прости.

Она похлопала меня по плечу.

– Тебе не за что извиняться.

Это тоже походило на ложь. Но я заставила себя ответить матери улыбкой, а потом ушла обратно к себе в комнату и снова забралась в постель.

Я прислушивалась к тишине в доме. Отец отправился на работу сразу после того, как мы вернулись из больницы, а Майлс, видимо, ушел в школу. Я лежала и перебирала в голове череду ужасных картинок. Мой брат падает с моста. Его тело раздавливает поезд. Бледный и неподвижный, он лежит, пока врач «Скорой помощи» пытается его откачать.

Я накрыла глаза рукой и сильно на них надавила. Мрачные мысли никак не помогли бы ни спасти брата, ни помочь сохранить предсказание о нем в тайне. И все же я хранила ее, будто это предательство – величайшая ложь в моей жизни – могло стереть предначертанное судьбой.

Кассандра объявилась у меня на пороге в тот же день, после того как в школе закончились занятия. Она пришла в легком красном платье со стаканчиком кофейного коктейля, украшенного взбитыми сливками. Сначала я решила, что этот напиток для меня. Я уже хотела было протянуть к нему руку, как вдруг Кассандра обхватила губами трубочку и сделала глоток.

– Выглядишь нормально, – сказала она. – Но кажешься старше, поскольку ты больше не превращенка.

– Как и ты, – отметила я. Кассандра действительно заметно повзрослела, оставив позади период превращения. Ее блестящие волосы были стянуты в замысловатую косу, глаза – подведены, губы – накрашены алой помадой. Мне показалось, что я пропустила несколько лет ее жизни, за которые она выросла и невообразимо изменилась.

Войдя в дом, она бросила тяжелый рюкзак на пол.

– Что там у тебя? – поинтересовалась я. Невероятно, но я все еще думала, что Кассандра принесла что-то для меня, словно с помощью подарка она могла извиниться за свой вклад в мое похищение. Но Кассандра, похоже, ни в коей мере не считала себя виноватой. Даже то, что именно она зазвала меня на вечеринку той ночью или что ушла из салона Хлои, не дождавшись меня, похоже, совсем ее не тяготило.

– Учебники, – ответила она. – Мама записала меня на курсы подготовки для поступающих в медицинский.

– Тебя, наверное, тошнит от них.

Она покачала головой?

– Я планирую жить в соответствии с тем, что говорят мои отметины, и стать врачом. Подумываю о кардиологии или онкологии.

Я ощутила укол. То, что перед Кассандрой лежал карьерный путь мечты, а передо мной – ничего, казалось жестокой шуткой. Стоило мне попытаться представить себя психологом, как мысли сразу же омрачались.

Потом пришла Мари. Едва я открыла дверь, как она заключила меня в объятия.

– Я так рада, что ты вернулась, – сказала она. – Я скучала по тебе и очень переживала. Я думала о тебе каждую минуту. – Я поблагодарила Мари, но не могла избавиться от мысли, что она выглядела поразительно юной – ее превращение все еще не пришло. Она все еще была девочкой, тогда как мы с Кассандрой уже стали женщинами.

Я провела подруг в гостиную. До похищения мы уходили в мою комнату, но сейчас мне не хотелось приглашать их наверх. Я переживала, что, забравшись в кровать, произведу на них то же впечатление, какое Дейрдре произвела на меня, когда вернулась.

– У меня все отлично, – сказала я, хотя никто ни о чем не спросил. – Я ничего не помню, но это и к лучшему. В больнице было странно – мне хотелось, чтобы вы пришли, хоть я и знала, что это запрещено, – но провести там несколько дней перед возвращением домой было неплохо. Теперь я готова вернуться в школу и к нормальной жизни.

Я поняла, что тараторю, и замолкла.

– Ты уверена, что возвращение в школу – это хорошая идея? – мягко спросила Кассандра.

– Если честно, мне и в голову не приходило не возвращаться.

Мои подруги переглянулись.

– Просто большинство вернувшихся девушек не продолжает обучение в своих прежних школах, – сказала Мари. – Дейрдре не стала. Это слишком тяжко. Мы скучали по тебе, и нам хотелось бы, чтобы ты ходила в одну школу с нами. Но мы волнуемся за тебя.

– Не надо. У меня все прекрасно.

Кассандра покачала головой.

– Селеста, взгляни на себя. Ты вся в синяках.

Я бросила взгляд на свои руки, где все еще виднелись посветлевшие ушибы.

– До того ты говорила, что я выгляжу нормально.

– Я из вежливости так сказала.

Несколько секунд мы провели в тишине. Мне было неуютно, словно меня осуждали.

– Вы и понятия не имеете, через что я прошла. – Мой тон был близок к истерике. – Даже представить себе не можете.

Мари посмотрела на меня с добротой.

– Так расскажи нам.

Я была на грани слез.

– Я не знаю как.

– Это нестрашно, – сказала Кассандра. – Ты сбилась с пути. Вот почему девушки не возвращаются в свои школы. Всем от этого не по себе. Никто не хочет общаться с той, которая вернулась. Это слишком странно.

– То есть ты не хочешь со мной общаться?

– Я этого не сказала.

– Но имела это в виду.

Кассандра отвела взгляд:

– Мне тебя жаль.

– Мы переживаем из-за того, что случилось, – поправила ее Мари. – Ты этого не заслужила.

– Никто такого не заслуживает. – Я смотрела на Кассандру в упор, прямо в ее прекрасное лицо. Я видела перед собой не подругу, а причину своего краха. – Повезло тебе, что ты не на моем месте. Это ведь ты флиртовала с парнями и тусовалась по ночам.

Говоря это, я ощутила злость. Приятно было снова испытывать сильное чувство. Отдаленное, но растущее во мне чувство неловкости я не принимала во внимание. Часть меня сознавала, что я несправедливо обвиняю Кассандру, но я задвинула эту мысль подальше и продолжила:

– Более того, – заговорила я снова, – отчасти именно ты виновата в том, что меня похитили. Если бы ты не бросила меня и не сбежала к Джулии, я бы не пыталась тебя догнать и не оказалась бы в переулке. Настоящая подруга дождалась бы, но ты думала только о себе.

– Понятия не имею, о чем ты, Селеста. Это не я решила идти к Джулии. Это Майлс велел мне туда идти.

– Ты врешь. Его даже не было рядом. Когда ты разозлилась на Хлою и сбежала, он остался со мной. – Я покачала головой. – Поверить не могу, что помимо всего прочего ты еще и врунья.

– Я не обязана это слушать. – Кассандра встала. – В отличие от некоторых у меня есть будущее. Я стану врачом.

Она направилась к двери с таким самообладанием, что я почти ее испугалась. Я осталась в гостиной, беспомощно слушая, как она подбирает рюкзак, открывает дверь и хлопает ею снаружи.

– Зря ты так, – тихо произнесла Мари. – Необязательно было устраивать такую некрасивую сцену. Она бы не пришла сюда, если бы ей было на тебя наплевать. И это не Кэсси на тебя напала, Селеста. А мужчина.

– Не понимаю, с какой стати ты ведешь себя так, словно знаешь все на свете. – Я говорила, глядя на свои ладони. – Ты же просто ребенок. У тебя даже превращения не было.

– Селеста, – сказала она. – Не надо.

– У тебя вообще всегда туго было со здравым смыслом. – Меня несло. Я ненавидела себя, не узнавала, но остановиться уже не могла. – Мы с Кэсси всегда тебя оберегали. Убожество.

Мари долго молчала, вникая в мои слова.

– Удивительно, – наконец произнесла она. – Я не думала, что это так тебя изменит.

Я не смотрела на нее.

– Иначе быть и не могло.

– Как скажешь, Селеста. – Она встала. – Я тебя оставлю. Ты явно этого добиваешься.

Мари направилась к входной двери, и я последовала за ней, словно подгоняемая последним нелепым порывом гостеприимства. Я думала, что у выхода что-нибудь случится. Думала, что, может, спонтанно попрошу прощения, или она скажет, что те сомнения насчет возвращения в школу беспочвенны, или мы договоримся оставить этот эпизод в прошлом и никогда больше о нем не вспоминать.

Но случилось так, что Мари нажала на ручку двери и потянула ее. Случилось так, что она спустилась по ступенькам крыльца, пошла прочь от меня по дорожке и ни разу не обернулась. Я смотрела, как она уходит, следила, как она приближается к концу тропинки, поворачивает на улицу и шагает мимо притормозившей у обочины машины.

Водитель той машины – женщина, блондинка, лицо скрыто в тени – сидела, нагнувшись к рулю, и смотрела в мою сторону сквозь приоткрытое окно. Я подалась вперед и присмотрелась. Я поняла, кто это, еще до того, как целиком увидела ее лицо. В конце концов, мы с ней теперь были одной масти.

Дейрдре выключила двигатель. Она выбралась из машины и повернулась ко мне. У меня было одно лишь желание: чтобы она исчезла и унесла с собой все напоминания о том, во что я превратилась.

* * *

Волосы Дейрдре, все еще короткие, были уложены как у старушки. Она пошла в мою сторону, и, встретившись с ней глазами, я увидела, как они бесцветны, пусты. Я не могла отвести взгляд. Она была как затухшее пламя, снова вспыхнувшее где-то в закромах моей памяти. Еще много лет я буду просыпаться среди ночи в холодном поту, разбуженная сном, из которого не смогу упомнить ровным счетом ничего, кроме промелька золотистых волос и жирного слоя помады. Но тогда мне это было неведомо. Напротив, встреча с ней наполнила меня решимостью. Мне захотелось как-то облегчить ее жизнь, пусть даже самую малость.

– Рада тебя видеть, – сказала Дейрдре. По крайней мере, голос ее не изменился.

– Как ты умудрилась сюда доехать? – спросила я, с изумлением разглядывая машину, которую она припарковала у обочины. – Тебе же еще нет восемнадцати.

Дейрдре оглянулась, словно удивившись собственной машине и тому, что это она была за рулем. – Тетя иногда разрешает ее брать. – Она пожала плечами. – Но нам-то уже все равно, правда? Наши личные дела сильнее уже не запятнаешь.

– Я об этом не подумала.

Она шагнула ближе.

– Ни за что бы не подумала, что тебя похитят. Ты казалась такой порядочной. – Она сделала паузу. – Или осторожной. Ты всегда была такой осторожной.

– Видимо, ты во мне ошибалась.

Она слегка оживилась:

– Я вообще во всем ошибалась.

Я изучала Дейрдре. Она выглядела сломленной. Сердитой, хмурой. Поглощенной своим горем. Я надеялась, что не произвожу такого впечатления.

– Как у тебя дела? – спросила я у нее.

– Я переехала к тете с дядей в пригород на юге. Там тихо. Скукота.

– Твоего похитителя нашли?

– Нет, конечно. Опомнись, Селеста. Не говори только, что надеешься найти того, кто это с тобой сделал.

– Не особенно.

Без предупреждения Дейрдре схватила меня за левую руку. Она задрала мне рукав и уставилась на внутреннюю сторону локтя.

– Видишь? – Она поднесла свою руку к моей для сравнения. – Ни у тебя, ни у меня там ни точечки. Будто мы сестры.

Я отдернула руку и потерла место, которого она только что касалась. Я не верила в совпадения.

– К тебе ведь тоже приходили? – спросила она. Я не ответила, и она наклонилась ко мне. – Из Министерства будущего. Ко мне приходила инспектор-толкователь. У нее была моя детская диаграмма, и она хотела осмотреть мою руку в том самом месте.

Я мысленно вернулась в те смутные воспоминания о первой ночи в отделении реинтеграции. Когда я убедила себя в том, что визит инспектора мне приснился.

– Она спрашивала про Майлса, – добавила Дейрдре. – Хотела знать, когда я в последний раз его видела и что он тогда сказал. – Она прищурилась. – Похоже, у него проблемы.

Ее слова напомнили мне о том, что события будущего могут казаться несвязанными, но самом деле все они – часть целого, как клетки в теле или ряд костей домино, выстроенных для падения. Одно влияло на другое и на последующее. Мой брат, который отправил письмо в Министерство будущего. Мой брат, которому суждено было умереть.

Дейрдре огляделась по сторонам:

– Иногда мне кажется, что за мной следят.

– Кто за тобой следит, Дейрдре?

Она обливалась потом.

– Что? – Глаза ее бегали. – Не знаю.

Я положила руки на плечи Дейрдре и почувствовала, как она дрожит.

– Все в порядке, – сказала я. – Никто за тобой не следит.

– Правда?

– Да. Пойдем, я провожу тебя до машины. Тебе лучше вернуться домой и отдохнуть.

Дейрдре повисла на мне и пообещала, что сумеет добраться до дома, а я убеждала себя, что ничем на нее не похожа. Я решительна, умна, упряма. Я такая же, как и раньше. Я выберусь из этого и не расклеюсь, как Дейрдре.

Возле машины Дейрдре остановилась и что-то вынула из кармана.

– Я тебе кое-что принесла, – сказала она.

У нее в ладони лежал пакетик с пилюлей кровоцвета. Маленькая красная точка, блестящая и манящая, как свежая ягодка, только что сорванная с куста. Она встряхнула пакетиком, словно дразня меня.

– Прими его, – сказала она. – Воспоминания вернутся, но в сглаженном виде. На самом деле никто не хочет о таком вспоминать, но тебе придется это сделать. Чтобы оставить все в прошлом.

Мгновение я колебалась, но затем взяла пакетик и спрятала его под манжету.

– Вернуться сюда было нелегко, – добавила Дейрдре, садясь за руль. – Столько воспоминаний о жизни, которой я жила до превращения, когда у меня все еще было будущее. – Пристегиваясь, она умолкла. Она и двигалась как старушка, словно все причиняло ей боль.

Дейрдре вставила ключ в зажигание и взглянула мне в глаза. Впервые выражение ее лица стало осмысленным.

– Мой единственный совет тебе, Селеста, – сказала она. – Уезжай. Останешься здесь – потонешь.

Когда Дейрдре уехала, я поднялась к себе в комнату с кровоцветом в руке и закрыла дверь. Общение с подругами меня сильно потрясло, и я была рада тому, что могу отвлечься на кровоцвет. Я поднесла пилюлю к свету и покрутила ее, дивясь ее природному происхождению.

В теплое время года кровоцвет разрастался повсюду. Это было высокое, всклокоченное растение, все в колючках и шипах. Только в последние дни своей короткой жизни он раскрывал алые соцветия, которые скрывались в изгибах стебля. Цветок распускался, отдавал свой сильнодействующий нектар, а затем складывал лепестки и умирал. Немалые усилия требовались, чтобы продраться сквозь колючки, собрать нектар в правильный момент, заварить и процедить его, высушить в порошок и спрессовать в пилюлю. Каждый кровоцвет был порождением солнечного света, жары и целеустремленности. Каждая его пилюля в какой-то момент требовала жертвы в виде крови.

Я вытряхнула пилюлю из пакетика. Я знала, на что способен кровоцвет, что он может помочь мне вспомнить все. И если я вспомню, то смогу как-то помочь полиции. Но мне было страшно. Вспомнить означало пережить ужас, увидеть то, чего я уже не смогу позабыть. Кроме того, кровоцвет был опасен. Вызывал зависимость, непредсказуемые реакции. Я не хотела утратить себя.

И все же стояла с пилюлей в руке. Воздух в комнате казался тяжелым, органы чувств сопротивлялись решению, которое я уже приняла. Я смогу. Я сильная.

Я положила пилюлю на язык. Рот сразу же заполнил аромат хвои и заснеженных лесов. Я так удивилась, что резко проглотила пилюлю.

Тело подернулось светом, эйфорией. Я была сама энергия, живая и звенящая.

И вдруг послевкусие во рту изменилось. Вместо снега и еловых игл я ощущала жжение. Угольки на дне мангала. Пепел из костра. Резкая вонь опаленных волос. Я давилась и кашляла, но было слишком поздно. Кровоцвет растворился, и пламя от него расползалось по моим венам.

И я начала вспоминать.

Стратегия реинтеграции

Программа «7 шагов на пути к восстановлению и реабилитации»

Шаг 5. Сопротивление воспоминаниям.

После окончания программы реинтеграции у вас может возникнуть вопрос, что же происходило с вами в тот травматичный период. Многие пациентки испытывают соблазн воскресить воспоминания о тех событиях, но подобная стратегия может иметь нежелательные эффекты. Воспоминания не принесут ничего, кроме боли. Пациенткам рекомендуется отпустить былое и сосредоточить силы на восстановлении и выстраивании своего будущего. Пусть тьма останется в прошлом.

18

Те пропавшие из памяти недели проносились мимо меня обрывками, ошметками воспоминаний, столь же противными и горькими, как пилюля, которую я проглотила.

Сначала я увидела затемненное подземное укрытие, в которое меня завели, затем промелькнули те двое мужчин, которые меня туда сопроводили. Они быстро исчезли, оставив меня одну в похожем на пещеру пространстве. Я передвигалась медленно, словно плыла. Вскоре я увидела дверь, из-под которой пробивался свет. Я двинулась в ту сторону и беззвучно ее распахнула.

За дверью обнаружилась комната с поистертым ковролином и древесными панелями на стенах. Никакой мебели, кроме узкой кровати, задвинутой в дальний угол. На той кровати лежала совсем юная девушка. Худая и бледная, с глазами, смотревшими в никуда, но вся она при этом светилась.

Я шагнула вперед. Мне вспомнился день, когда Кассандра вступила в превращение, как мне хотелось тогда к ней прикоснуться. Я подходила все ближе и ближе, пока не оказалась возле кровати. Девушка села. Волосы ее были взъерошены, лицо выглядело отрешенным. Она смотрела сквозь меня. Я наконец-то была достаточно близко, чтобы дотронуться до нее, но, едва коснувшись ее кожи, я отскочила, словно ошпарившись. Кончики пальцев гудели чувством узнавания.

Девушкой на кровати была я сама.

Я моргнула и снова увидела себя на той же кровати. На мне не было ничего, кроме тонкой майки, я лежала на боку, поджав ноги. Я приподнялась на локтях и уставилась на свое изменившееся тело. Я была красавицей, диким созданием, запертым под землей.

Комнату залил тусклый свет – кто-то вошел. Мужчина захлопнул за собой дверь и остановился у изножья моей кровати. Вот он, тот самый момент. Откуда-то из глубины сознания внутренний голос взывал ко мне, требовал взглянуть на него, рассмотреть его лицо, запомнить его, но мне не хватало на это смелости. Я смотрела на его живот, не решаясь поднять глаза.

Он лег рядом со мной. Меня окатило волной привычного утомления, будто все это было уже не впервые, настолько обыденно, что я едва ли придавала значение происходящему. Когда он опустился на меня, я отвернулась в сторону. Я чувствовала себя старухой в собственном теле.

Свет мигал. Время растянулось, чтобы вместить этот момент, словно он был нескончаемым ужасом, в реальность которого я отказывалась верить. Я прилагала все усилия, чтобы стереть из памяти то, что происходило, то, что каждую секунду меняло меня.

Это продолжалось, а потом закончилось. Звук, который он испустил в конце, был стоном мучительной агонии, и я лежала под ним, пока он пытался перевести дух. К тому моменту, когда он все-таки поднялся, я уже была так далека от себя, что едва заметила, как вздохнул матрас, когда он встал.

– Сочувствую насчет брата, – натягивая одежду, сказал он. И кивнул в сторону отметин на моих ребрах.

Я ненавидела его, он вызывал у меня отвращение, мне хотелось сжечь его заживо. Я задержала взгляд на его лице, запоминая каждую морщинку, каждый шрамик на его коже.

– Что ты так уставилась? – огрызнулся он. Руки у него дрожали – молнию заело. – Меня не привлекают девчонки, только женщины – которые уже превращенки. Вот что важно. К своим ученицам я такого не испытываю.

Значит, он учитель. Я сделала пометку у себя в голове.

– Ты не представляешь, как это трудно, – продолжал он. – Будто ты в тюрьме. Как только вы, девчонки, превращаетесь, держать себя в руках рядом с вами просто невозможно.

Я перевернулась на бок и посмотрела на него. Лицо у него было заурядное, предсказуемое, непримечательное. Обычный мужчина.

– Бедняжка, – сказала я бархатным голосом. – Надо же, какие мучения.

Он наклонился и, обхватив меня за шею, притянул к себе.

– Я бы прекратил, если мог, – выдохнул он мне в шею. – Но я не могу. Я всего лишь человек.

– Это вряд ли, – сказала я.

Позже, когда он вернулся в комнату и толкнул меня на кровать, я отвела глаза и притворилась, что нахожусь не здесь. Притворяться я умела.

Когда я снова подняла глаза, увидела на стене огромный начерченный план. Но то был не план здания, а план моего тела: более формальный и детализированный, чем те, которые Майлс рисовал в детстве. Там были все мои предсказания, включая и те, что на левом боку.

Меня затрясло. Даже галлюцинируя, я понимала, что мои отметины больше мне не принадлежат. Я прижала кулаки к глазам и внезапно осознала, что молюсь. Наша семья не была религиозной, и мы не посещали церковь. Еще удивительнее было то, что я молилась не Господу, а тому, чего, по моим опасениям, не существовало в природе: той легендарной чистой девочке. Она возникла передо мной, сверкнув волосами, заполнив комнату ярким сиянием.

Я потянулась к ней, но опоздала. Та девочка, если она вообще когда-нибудь существовала, уже исчезла.

Я резко очнулась. Голова кружилась, глаза сочились слезами. Я попыталась встать и ничком повалилась на пол. Кое-как преодолев дурноту, я сумела выбраться из комнаты и доползти в ванную, где меня стошнило в унитаз.

Меня вырвало раз, другой, третий, потом тошнило всухую. Я все еще чувствовала, как его кожа касается моей. Меня выворачивало, я задыхалась, как будто, опустошив себя, могла избавиться от прошлого. Ведь то, что я видела в полудреме, было правдой. Я не сомневалась, что кровоцвет не вызвал у меня галлюцинации или ложные воспоминания – те образы вышли из моей памяти, ни больше ни меньше.

Сидя на полу в ванной, я задрала голову и посмотрела в окно. Прошло несколько часов, и на улице успело стемнеть – я видела звезды, поскольку не смогла даже включить в ванной свет. В моем воображении звезды сливались в комбинации отметин, а небо превращалось в их развернутую карту. Мои отметины были украдены. Теперь они могли всплыть где угодно: на листовках в секс-шопах, в эротических комиксах, на Таро. Мужчины покупали такие штуки, чтобы утолять свою жажду подглядывания за настоящими девушками с настоящими отметинами. Чтобы завладеть телом девушки, требовалось не так уж много денег.

Меня стошнило в последний раз. Когда позыв прошел, я поднялась. Тело казалось дряхлым и поломанным. Я прополоскала рот и выпила стакан воды. Все-таки нашарила рукой на стене выключатель. Когда в ванной резко зажегся свет, я потеряла из виду звезды. Они остались только у меня в памяти, разложенные по созвездиям и не способные сойти со своих мест.

– Селеста? – Майлс постучался в ванную. – Ты в порядке?

Я открыла дверь и посмотрела на него мутным взглядом. У него в руках была «Картография будущего», но, увидев мое лицо, он опустил книгу.

– Пойдем, – сказал он. – Тебе нужно выспаться.

Он отвел меня в мою комнату; я свернулась в кровати комочком, а он отошел подальше.

– На некоторых людей кровоцвет действует сильнее, чем на других, – сказал он. – Не переживай, скоро выветрится. Где ты его вообще достала?

– Дейрдре сегодня заезжала. – Я облизнула губы. – Она странно себя вела. Она думает, что за ней следят и что ты имеешь к этому какое-то отношение.

На лице брата промелькнуло выражение, которое я толком не уловила. Тревога? Досада? Оно исчезло, прежде чем я его распознала.

– У Дейрдре проблемы, – сказал он.

– Она сказала, что инспектор приходила к ней, чтобы взглянуть на ее руку, – продолжала я. Я накинула одеяло на ноги, чтобы согреться. – Что показалось мне странным, потому что инспектор приходила и ко мне в больницу. Помнишь, я пыталась тебе рассказать? У нее была папка с моими детскими отметинами, и она осмотрела мой локоть. Я тогда была почти уверена, что это сон.

Пару секунд мы с Майлсом смотрели друг на друга в упор. Я была рада, что синяк у него под глазом побледнел настолько, что почти не был заметен.

– Странно, – наконец произнес он. – Ну, может, так положено в случае с вернувшимися девушками.

– Может.

Я взглянула на «Картографию будущего», которую он держал под мышкой.

– Я так понимаю, что ты все еще ходишь к Джулии на занятия по толкованию.

– Не просто на занятия. Джулия сделала меня своим помощником. Я тебе не рассказывал, но она уже давно не берет с меня денег за учебу, потому что считает, что у меня есть шанс построить карьеру в этой области. – Он бросил на меня быстрый неуверенный взгляд, словно думал, что я над ним посмеюсь. – Я знаю, что это маловероятно, но верю, что смогу добиться своего. Если буду настойчив.

Я зарылась в одеяла поглубже.

– Хотела бы я так же верить, что однажды стану психологом. – Я и не пыталась скрыть горечь в голосе.

– Эй, – сказал Майлс. – Твое будущее никуда не делось. Серьезно. Помни об этом. – Он дотронулся до моей руки, но в этот раз я даже не вздрогнула. Его прикосновение было тактичным, профессиональным. Я вполне могла представить его в роли толкователя, помогающего девушкам и женщинам отыскать свой путь.

Но случиться этому было не суждено. Едва ли он успеет повзрослеть – не говоря уже о том, чтобы построить карьеру. Он не успеет ничего добиться – и до сих пор об этом не знает. Умалчивая о его судьбе, я оказывала ему добрую услугу. Скрывая ту комбинацию на ребрах, я защищала родителей и брата от нескольких лет агонии. Уж лучше отгоревать однажды, пережив один шок, чем растягивать медленное, невыносимое крещендо.

– Поспи, – сказал он. – Сон для тебя сейчас лучшее лекарство.

Он укрыл мне плечи пледом и, выключив свет, оставил меня в темноте.

Наутро я проснулась и долго лежала в кровати, наблюдая за тем, как солнечный свет, пробивавшийся из-за штор, становился все ярче и ярче. Поднявшись наконец с постели, я пошла в душ и долго терла кожу. Я рассматривала себя и пыталась свыкнуться с мыслью, что это то же самое тело, которое лежало в той обитой деревом комнате под каким-то чужаком. Все это казалось жуткой, невероятной историей, которую я выдумала, чем-то абсолютно неправдоподобным.

Синяки становились все бледнее. Вскоре им предстояло исчезнуть совсем.

Я надела темное платье до пят и накинула сверху черный кардиган. Я высушила волосы и расчесала их. Я не стала краситься. Я застегнула верхнюю пуговку кофты, в последний раз взглянула на себя в зеркало и пошла вниз.

Мама сидела в кухне с наполовину очищенным бананом в руке. Пока я обувалась в туфли в прихожей, она внимательно за мной наблюдала.

– Пойду пройдусь, – сказала я.

Она встревожилась:

– Одна?

– Мам. Волноваться уже не о чем.

Она печально на меня посмотрела.

– Наверное, ты права. – Она подошла к мусорному ведру и выбросила банан, который так и не доела. Звук, с которым он приземлился, эхом отдался в ведре, в кухне, в моей голове.

– Я скоро вернусь, обещаю.

Я ушла. На улице мне казалось, что родные и друзья следуют за мной, словно призраки. Родители, несомненно, осудили бы меня за то, что я собиралась сделать, но Мари, возможно, поддержала бы меня, не оттолкни я ее накануне. Как отреагировала бы Кассандра, я не знала; я начала сомневаться, знала ли я ее вообще.

Я шла, пока впереди не замаячило отделение полиции – здание светлого кирпича с бурой крышей, ржавой на вид. Внутри я отметилась в журнале, вписав неровным почерком «Новая информация о похищении» в графу о причине визита. Затем дождалась, пока меня вызовет офицер. Он провел меня по лабиринту офисных перегородок, а остальные полицейские – сплошь мужчины, за исключением одной женщины, – с любопытством на меня поглядывали. Словно я была ребенком, затерявшимся среди них.

Меня усадили за стол в дальнем конце комнаты и снова оставили ждать. Стол был завален всевозможными документами: финансовыми отчетами, заявлениями о приеме в школу, декларациями о доходах, заявками на соискание вакансий – как федеральных, так и негосударственных. Я покопалась в последней стопке и отыскала анкету для приема на работу гуманитарным волонтером.

Анкета была простая – один лист с двух сторон. Подать ее могла любая женщина, которой исполнилось восемнадцать – даже та, что пережила похищение. Всемирный гуманитарный альянс всегда нуждался в женщинах, готовых отказаться от личной жизни ради высшей цели, и ни для кого не было секретом, что падшие женщины испытывали естественное желание помогать девушкам из неблагополучных слоев общества.

– Разве не здорово, – как-то раз сказала миссис Эллис на уроке анатомии и гигиены, – разве не чудесно, что женщины в нашей стране не подвергаются принудительному полицейскому осмотру и даже могут работать во всемирной организации? Мы и правда многого достигли.

Внизу анкеты мелким шрифтом была указана сумма ежегодной зарплаты. Я вылупила глаза на цифру, которая показалась мне астрономической, а затем сложила лист с заявлением пополам и положила его к себе в сумку. Я проделала это украдкой, тихонько. В то время любое мое действие было подернуто чувством стыда.

Наконец подошел следователь и поздоровался со мной. Точнее всего его можно было описать словом «мягкий»: живот-подушка, пухлые ладони, лицо-блин. Глаза у него были не злые. Он опустился на стул рядом со мной.

– Что желаете поведать нам, мисс Мортон? – спросил он.

Я откашлялась. Этот момент должен был компенсировать все те собеседования в университетах, которых я лишилась. Это был мой шанс проявить себя взрослой, продемонстрировать свою ценность.

– Я хочу сообщить кое-что о моем деле. В прошлом месяце меня похитили, а на этой неделе меня выписали из больницы. – Я сделала паузу, выжидая. У следователя не было папки с моим делом. Он вообще пришел с пустыми руками.

– Продолжайте, – сказал он.

– Ну, я решила сообщить вам, что у меня появилась новая зацепка в деле.

– Неужели?

– Да. Я кое-что вспомнила. Меня держали в подвале, обитом деревянными панелями. Тот, кто меня удерживал, работал учителем. Я вспомнила его лицо.

Следователь сочувственно улыбнулся:

– Впечатляет, мисс Мортон. И каким же образом вам удалось вернуть эти воспоминания?

– Это неважно. Важно, что я вспомнила.

Он все еще улыбался:

– Давайте угадаю. Кровоцвет?

– Художник из меня так себе, – сказала я, – но если вы отведете меня к портретисту, я смогу его описать.

Он пристально на меня посмотрел.

– Или можем провести опознание, – предложила я. – Он учит моих ровесниц, может, девочек помладше. Если вы отыщете учителей мужского пола и пригласите их сюда, я его узнаю. Я точно вспомню его лицо. Я уверена.

– Мисс Мортон. – Голос его звучал мягко. – Воспоминания, возвращенные искусственным образом при помощи запрещенных веществ, суд не сочтет достоверными показаниями. Мы не можем арестовать кого бы то ни было на их основании.

– Но я же говорю вам, я помню. Я могу хоть сейчас представить его лицо.

– Это не доказательство. Я понимаю, что вы сейчас чувствуете. Беспомощность. Злость. Вас многого лишили, и смириться с этим нелегко. Разумеется, это несправедливо. – Он кивал с важным видом, словно признание несправедливости моего положения было огромным одолжением с его стороны. – Но вам не стоит из-за этого ввергать себя в еще больший эмоциональный раздрай. Боюсь, что появление в личном деле записи об использовании кровоцвета только навлечет на вас позор.

– Навлечет позор? – Ладони у меня онемели. «Интересно, – подумала я, – не инсульт ли это, не умру ли я прямо здесь, в полицейском участке?

– Позвольте вам кое-что объяснить, – сказал он. – Нам самим тяжело вести подобные дела. Видеть девушек с разрушенной жизнью и не иметь возможности им помочь. – Он покачал головой. – Но мы не можем принимать во внимание недостоверные улики. Представьте, что будет, если мы начнем закрывать мужчин направо и налево на основании ложных обвинений?

– Это не ложь. Это правда. – Я заплакала. – Хотя бы присмотритесь к Хлое, к той гадалке с салоном в центре. Она сотрудничает с похитителями, она дает им наводки. Если вы включите ее в расследование, то, возможно, найдете этого мужчину.

– Мисс Мортон, я удивлен тому, что вы вините во всем этом женщину. Разве это Хлоя сломала вам жизнь? Обвиняя ее, вы делу не поможете. – Он все качал головой. – Мой вам совет: отправляйтесь домой и хорошенько выспитесь. Дайте шанс телу и душе исцелиться. Вы многое пережили.

Он встал. Потолочный свет отразился от его значка и ослепил меня. Я знала, что мне тоже следует встать и проследовать за ним к выходу, но не могла себя заставить. Я лишь глубже вжалась в стул.

– Вы сами усложняете себе жизнь, – тихо сказал он. – Пойдемте уже. Я вас провожу.

Я не стала сопротивляться. Я не стала сопротивляться, когда он взял меня за локоть и снова повел по лабиринту перегородок, и по пути не взглянула ни на одного полицейского. В комнате повисла мертвая тишина.

Снаружи жгло полуденное солнце; та осень выдалась непривычно теплой. Я стянула с себя черный кардиган и споро зашагала домой. Всякий раз, когда мимо шел кто-нибудь из соседей или прохожий, я чуть выше задирала нос. К тому времени когда я добралась до дома, шею пронзала острая боль.

Я дождалась возвращения Майлса. Когда он пришел, я ворвалась в его комнату. Я даже не постучала, просто вбежала к нему, и он вздрогнул от моего внезапного вторжения. Я выдернула альбом для рисунков из стопки книг и бумаг на его столе.

– Держи, – сказала я и сунула альбом и простой карандаш ему в руки. – Мне нужна твоя помощь.

Я села на краю его разобранной постели и принялась описывать лицо мужчины, которое материализовалось передо мной под воздействием кровоцвета. Майлс слушал, сжимая карандаш в руке, но так ни разу и не шелохнулся.

– Чего ты ждешь? – спросила я. Лишь тогда я присмотрелась и заметила, что глаза у него красные и смотрят рассеянно. Похоже, он и сам сидел на кровоцвете, видимо, пристрастился к наркотику в поисках забвения. Я отбросила эту мысль. – Майлс, пожалуйста. Рисуй.

И он нарисовал. Мой брат нарисовал то самое лицо, которое я описала. На это ушло много времени, и нам обоим было непросто, но вместе мы довели дело до конца. Майлс отнесся к задаче с таким усердием, что, похоже, так и не осознал возможных последствий того, о чем я его попросила. Он рисовал, словно забывшись от всего, целеустремленно и бесстрашно.

Когда мы закончили, я забрала у него рисунок. Я так крепко вцепилась в тот лист, что он едва не рассыпался в пыль у меня в руках.

– Селеста, – сказал Майлс. – Что мы наделали?

Я подняла рисунок.

– Все ведут себя так, будто я единственная виновница собственного похищения, будто я ответственна за то, что меня похитили. Никого не интересует мужчина, который со мной это сделал. Но вот же он. Он существует, и я только что это доказала.

Брат побелел.

– Ты же понимаешь, что полиция это не примет, правда?

Я покачала головой, разочарованная, что брат не понял, к чему я веду. Но потом я еще раз взглянула на рисунок, и мне стало тошно, словно я совершила какое-то кощунство. Я вернула в реальный мир то, что должно было остаться сокрытым в сумраке моей памяти.

Майлс потянулся к рисунку, но застыл, так его и не коснувшись, словно тот мог его обжечь. Мне хотелось, чтобы брат не останавливался, чтобы разорвал рисунок на кусочки и все их проглотил. Чтобы он превратил в прах лицо этого мужчины и то, что тот со мной сделал.

Но я знала, что брат так не поступит. То, что я держала в руках, было моей ношей, и только моей.

– Обещай, что избавишься от него, – сказал Майлс.

Я оставила брата и ушла к себе в комнату. Тот рисунок принадлежал мне. Я его породила, я его и уничтожу.

Стратегия реинтеграции

Программа «7 шагов на пути к восстановлению и реабилитации»

Шаг 6. Торг и отрицание.

На данном этапе восстановления ваши физические травмы уже зажили, а моральное и эмоциональное состояние крепнет с каждым днем. Полностью восстановив силы и лицом к лицу повстречавшись с реальностью, вы можете предаться фантазии, что способны вернуться к прежней жизни так, словно ничего не изменилось. Вам может показаться, что, говоря правильные вещи и совершая правильные поступки, вы сумеете вернуться в школу, воскресить прежнюю дружбу или восстановить статус любимой дочери в семье. Не становитесь жертвой подобного мышления.

Как и в случае с другими шагами, на протяжении восстановления вы, вероятно, еще не раз вернетесь к стадии торга и отрицания, но вам не следует поддаваться этим чувствам. Повторяйте про себя: «Ничто не осталось прежним, все изменилось, и мне не под силу отвратить неотвратимое».

Это ваш первый шаг к принятию.

19

В понедельник утром мама отвезла меня в школу и вместе со мной зашла к директору, где нас усадили перед стопкой бумаг. Вернувшись после похищения, я должна была заново подать заявление о поступлении в школу, как будто вообще никогда здесь не училась.

Пока я писала, мистер Рэдшоу стоял лицом к окну. Время от времени я поглядывала на его спину, прямую, напряженную и недружелюбную. Мне казалось, что от него исходит неприятие. Я решила, что он не рад тому, что я здесь.

Я заполнила последний лист и передала его маме на подпись. Ее ручка зависла над пустой строкой.

– Ты точно этого хочешь? – спросила она.

Я не колебалась:

– Я хочу получить аттестат.

Она расписалась. Чернильные линии выглядели неровно, но все же подпись была на месте.

– Спасибо, мам. – Я выжидающе на нее взглянула. – Ты можешь идти.

Она потеребила ремешок сумки.

– Что-то я не уверена.

– Я справлюсь. Просто уйди, пожалуйста. У меня уроки.

Она поднялась, и мистер Рэдшоу подошел и пожал ей руку. Я приготовилась стать очевидицей сговора взрослых, перешептывания обо мне, но этого не случилось. Мама просто попросила мистера Рэдшоу присмотреть за мной и ушла.

– Я могу идти в класс? – спросила я.

Мистер Рэдшоу опустился в свое кресло. Он поставил локти на стол и подался вперед, продемонстрировав мне свою лысеющую макушку. Я инстинктивно откинулась на стуле назад.

– Возвращение требует смелости, – сказал он. – Многие девушки не возвращаются.

– Как я уже сказала, я хочу получить аттестат.

Он кивнул, но вид у него был отстраненный.

– Дайте знать, если у вас возникнут какие-то проблемы. Заходите в мой кабинет в любое время. Хорошо?

Я кивнула. Я уже была готова вырваться из этой комнаты, раствориться в людных коридорах среди сплетничающих учеников. Я так торопилась сбежать от мистера Рэдшоу, что даже не задумалась над тем, как он описал школу. На местности, сказал он. На дикой местности, суровой и безжалостной.

Именно в нее я и попала. Когда я стояла перед открытым шкафчиком в коридоре, несшийся мимо парень так резко захлопнул мою дверцу, что я чуть не лишилась пальцев. Он промелькнул темноволосым пятном, яростной молнией.

– Шлюха, – бросил он. Зависнув рядом на мгновение, полный праведного пыла, он врезал кулаком по ряду шкафчиков и помчался дальше по коридору.

У меня просто челюсть отвалилась. Девушка, стоявшая рядом – Триш, так ее звали, альт в школьном хоре, – наблюдала за этой сценой с осуждающим видом.

– Нет, ну ты представляешь? – сказала я.

– Представляю, конечно, – сказала Триш. Она подошла ближе. Тон у нее был хамский, и, несмотря на то что древние отделы мозга посылали мне сигналы тревоги, я не могла сдвинуться с места.

– Меня от тебя тошнит, – добавила она. А затем плюнула мне в лицо.

Проведя целых двадцать минут в туалете (пять из них я мыла и перемывала лицо, еще пятнадцать – плакала, спрятавшись в дальней кабинке), я утерла слезы и вышла в коридор. Как бы мне ни хотелось сбежать домой, я должна была продержаться до конца дня. Жалкий плевок – ничто в сравнении с тем, что я пережила.

Я пошла на историю, хотя урок уже был на середине. Никто, включая учителя, не посмотрел на меня, когда я вошла в класс и села на галерке. Я даже не стала открывать учебник или что-то записывать. Когда прозвенел звонок, я поплелась в кабинет естественных наук. Этого урока я страшилась весь день: его посещали и Кассандра с Мари. Я боялась встретиться с ними, боялась, что навсегда разрушила нашу дружбу.

Я вошла в класс и сразу же юркнула за парту, как трусиха. Я потупила взгляд и продолжала смотреть в пол, даже когда вокруг меня поднялись шепотки.

– Поверить не могу, что она вернулась, – сказал кто-то.

– Мерзость какая, – ответил кто-то еще. – Представляешь, что с ней там делали?

Другой ученик – парень – рассмеялся.

Я достала ручку и с силой воткнула ее в парту. Ничего не рисовала, просто сидела и давила ею в одну и ту же точку. Как будто могла проткнуть стол насквозь, если бы приложила достаточно сил.

– Селеста?

Я подняла взгляд. Мари стояла передо мной со сложенными ладонями, словно собиралась помолиться – или взмолиться. Рядом с ней была Кассандра.

– Привет, девчонки, – прошептала я. – В общем, простите. За то, что я дома тогда сказала.

– Забудь, – быстро произнесла Мари. – Мы знаем, что тебе нелегко.

– И мы считаем, что вернуться в школу – это очень смело с твоей стороны, – добавила Кассандра.

Я улыбнулась, борясь со слезами, которые подступили к глазам от такой неожиданной доброты.

– Я хочу получить аттестат.

Мари положила руку мне на плечо.

– Правда, Селеста. Хорошо, что ты здесь.

Я хотела сказать еще что-нибудь, может, сболтнуть, как я рада, что они меня не возненавидели, но тут прозвенел звонок, возвестивший начало урока. Мои подруги вернулись на свои места, и впервые за тот день я сумела вслушаться в лекцию. После нее Мари и Кассандра дождались меня, и мы, как и раньше, болтались вместе по коридорам в ожидании следующих уроков.

Все оставшееся утро я перемещалась из класса в класс. Большинство учителей обращались со мной так, словно я и не исчезала, что устраивало меня куда больше, чем когда кто-нибудь отмечал мое возвращение. К обеду я почувствовала себя увереннее. Я достала принесенный из дома перекус и пошла к столу, за которым уже ели Мари и Кассандра.

– Ой, ты с нами сядешь? – спросила Кассандра, когда я опустилась на стул рядом с ней.

Я огляделась. За этот стол могли усесться четверо, нас же было трое.

– Просто с нами иногда обедают Джона и Энн, – сказала Мари. Ее лицо залила краска.

– Вы не хотите сидеть со мной за одним столом?

– Дело не в этом, – сказала Кассандра, но и она избегала моего взгляда. – Пододвинем еще стул, когда они придут.

– Для пятерых этот стол маловат. – Я сунула сэндвич обратно в сумку. – Я пойду.

– Селеста, останься, – настаивала Мари. – К тому же так будет недолго. – Она взглянула на Кассандру. – Кэсси скоро нас покинет.

Я замерла.

– В каком смысле?

– Я поступила в «Лорел Хэйвен», – сказала Кассандра. – Со следующей четверти буду учиться там.

– В той снобской частной школе на другом конце города? Тебе же форму придется носить.

– Пора взяться за ум, если я хочу поступить в медицинский. Мне нужна школа, которая будет впечатляюще смотреться в личном деле, а не та, у которой сомнительная репутация.

– Сомнительная репутация, – медленно повторила я.

– Все сложно, – продолжала Кассандра. – Подумай об этом с позиции приемной комиссии университета. За короткий срок похитили двух девушек из одной и той же школы – выглядит так себе. Прости, но так и есть. – Она наклонилась ко мне и накрыла мою ладонь своей. – Ничего личного, Селеста.

Я отдернула руку:

– Простите, что причиняю вам столько неудобств.

Стул взвизгнул, когда я отодвинула его от стола. Я торопливо зашагала к выходу из кафетерия. Я уже почти достигла его, как вдруг какой-то незнакомый парень схватил меня за запястье.

– Расслабься, – сказал он, когда я попыталась вывернуться. – Я просто хочу взглянуть на тебя поближе.

– Пусти. – Я вырывалась изо всех сил, но хватка его была крепкой.

– Я же все равно у тебя не первый, – добавил он. И рванул меня к себе, схватив меня за бока, как в танце. Одна рука поползла вверх, остановившись под моей левой грудью. Он крепко прижал ладонь, вроде бы не щупая и не лапая, но отчетливо демонстрируя мне, что вполне на это способен. Жест собственника, возможно, даже угроза.

Он быстро убрал руку, но я все еще ощущала ее присутствие на своем теле. Ошеломленная, я стояла перед ним еще секунду. Не могла сделать вдох. В процессе борьбы я уронила свой обед, и он, растоптанный, валялся у меня под ногами. Весь столик рядом с ним – трое парней, одна девушка – покатился со смеху.

– Зачем ты вообще до нее дотронулся? – сказала девушка. – Небось подцепил что-нибудь.

Я развернулась и выбежала из кафетерия. В голове не было ни одной мысли – я просто спасалась бегством, а потому изрядно удивилась, обнаружив себя перед кабинетом директора. Я ворвалась туда, задыхаясь, и нашла мистера Рэдшоу попивающим кофе. Он осторожно отставил его, когда я возникла в дверях, словно ждал этого момента.

– Я так не могу, – выпалила я. Оставшись у входа, я вцепилась в дверную ручку так, словно она была моей последней соломинкой.

– Конечно, не можете, – сказал он. – Эти ребята превратят вашу жизнь в ад. Но то, что вы решились попробовать, впечатляет. Как я уже говорил, немногие девушки на это решаются.

– Я хотела окончить школу. Я хотела стать психологом. – Из глаз потекли слезы. – Это несправедливо.

– Увы, это так. Но есть и другие способы получить аттестат. Вы девушка умная и что-нибудь придумаете. – Он взялся за телефон. – Присядьте и отдышитесь. Я позвоню вашей маме и попрошу ее приехать за вами.

Я отпустила дверную ручку и подошла к его столу.

– Лучше не надо. Она с самого начала была против моего возвращения в школу.

– Значит, она будет рада, что вы уходите.

– Пожалуйста, не звоните ей. Это слишком унизительно. Я дойду до дома пешком.

Мистер Рэдшоу поколебался.

– Я не могу отпустить вас в таком состоянии одну. Но, пожалуй, могу попросить секретаршу вас отвезти.

Я покачала головой:

– Попросите кое-кого другого.

Я дала ему номер Джулии.

Она приехала через полчаса – все это время я тихонько сидела у мистера Рэдшоу, пока тот занимался делами. Он дал мне книжку, какую-то сказку про девочек, которые на самом деле были птичками, или, может, это птички были девочками – я не особенно вчитывалась. Когда Джулия наконец приехала, мистер Рэдшоу кивнул мне.

– Успехов вам, – сказал он и протянул руку мне на прощанье. – Книгу можете оставить себе.

В книге я не нуждалась. Ее обложка, обтянутая синей тканью, была истрепана, и от нее попахивало плесенью. Но я все равно послушалась его и взяла книгу, зная, что ни разу ее больше не открою.

– Лучше бы ты маме позвонила, – сказала Джулия по дороге на улицу. Она крепко обняла меня, когда мы встретились возле кабинета мистера Рэдшоу – заключила в уютное, обволакивающее объятие. Я все еще его чувствовала. – В такие моменты нуждаешься в маме.

– Я нуждаюсь в передышке от родных.

Мы подошли к незнакомой машине – слегка побитому жизнью седану медного цвета. Позже я узнаю, что она купила его после того, как меня похитили, – ее терзали мысли о том, что если бы в ту роковую ночь ее машина была на ходу, то она смогла бы отвезти меня домой.

Джулия помедлила, прежде чем сесть за руль.

– Раз уж ты не собиралась звонить матери, я рада, что ты выбрала меня. Ты и я – мы теперь должны доверять друг другу. Понимаешь?

Как обычно, я не поняла, что Джулия имеет в виду. Но все равно согласно кивнула.

– Мы очень за тебя волновались, – продолжала она. – Все мы, но в особенности твой брат. – Она сделала паузу, ее взгляд сместился на мои оголенные руки. На мне была приталенная черная рубашка с рукавами до локтя.

– Можно посмотреть? – спросила она. Я снова кивнула, и она взяла меня за руки.

Следы некоторых синяков все еще были видны, но Джулия смотрела сквозь них, изучая мои отметины – мои взрослые отметины, которые после превращения я не показывала никому. Какой же глупой теперь казалась мне та попытка спрятать себя. И она ведь почти сработала – пока не случился тот момент с Майлсом в переулке, после которого меня похитили и одарили этими синяками. Именно так я и считала – что те синяки были мне подарены, что были чудовищным даром.

Джулия рассматривала мои руки с таким вниманием, какого не проявляли ни мама, ни Майлс. С тех пор как я попала я больницу, они отводили взгляды от моего тела, словно, даже мельком увидев мою кожу, испытывали стыд.

– Все в порядке, – наконец сказала Джулия. – Как же я рада, что ты вернулась, Селеста. Залезай. Побудешь до конца дня у меня, но давай поторопимся. Я опаздываю.

– Куда?

Она не ответила.

Во время поездки я подумывала излить душу Джулии. Я могла рассказать о том плевке или о схватившем меня парне, но мой разум уже возводил цементную стену перед воспоминаниями об этих моментах, навсегда замуровывая их в дальнем уголке.

– Не знаю, как быть, – сказала я. – Я хочу получить аттестат, но не могу туда вернуться. Переходить на заочное обучение тоже не хочу. – Я отвернулась к окну, сглатывая слезы. – Это невозможно.

– Есть и другие варианты. – Джулия говорила тихо. – В Школе-на-горе прекрасная программа – лучше, чем где бы то ни было.

– Моей семье это место не по карману.

Джулия из вежливости промолчала.

– Но ты все равно не теряй надежды, – в конце концов сказала она.

Я не ответила. Надежда тоже была роскошью, которую я не могла себе позволить.

Когда мы подъехали к дому, на крыльце стоял Майлс.

– Мы тут заждались, – сказал он Джулии. – Вы же знаете, я не могу без вас начать. В кабинете уже ждет девушка.

Я нахмурилась:

– А почему ты не в школе?

– Я ее бросил.

– Тебе нельзя бросать школу. Ты же в выпускном классе. – Я сделала паузу, пребывая в состоянии шока. – А мама с папой в курсе?

– Пока нет. Но они примут мой выбор, когда узнают, что я зарабатываю деньги.

Я повернулась к Джулии.

– Неужели вы его поддерживаете? А как же его будущее? – Слова слетели у меня с губ, прежде чем я вспомнила, что через пару лет этот аргумент будет неактуален.

– Это и есть мое будущее, – сказал Майлс. – Я стану толкователем. – Он открыл входную дверь и жестом пригласил нас в приемную.

Там нас дожидалось полдюжины девушек – ни одна из них еще не вступила в превращение. Четыре девушки теснились на диванчике, еще две сидели в креслах. Атмосфера была как в приемной у стоматолога: никому из них не хотелось быть здесь, и еще меньше – быть вызванной на осмотр.

– Майлс, побудь с Селестой, – сказала Джулия. – Я дам знать, если ты мне понадобишься.

Когда она ушла, брат проводил меня на второй этаж.

– Ты не можешь так поступить, – упрекнула я его. – Министерство будущего ни за что такого не допустит. – В то время я мало знала о том, как устроено Министерство будущего и как оно может вмешиваться в нашу жизнь, но понимала достаточно, чтобы видеть в нем угрозу.

– Они об этом не знают. Кроме того, я же скорее ассистент Джулии. Пока что она сама проводит осмотры и вызывает меня только тогда, когда нуждается в подтверждении.

– В подтверждении чего?

Он не ответил. Он привел меня в гостевую комнату и велел мне сесть на кровать. Сам он сел за письменный стол, открыл его верхний ящик и вынул оттуда пакетик с пилюлями кровоцвета.

– Хочешь? – спросил он.

Я отшатнулась.

– Ни за что. Странно, что Джулия разрешает приносить в свой дом кровоцвет.

– Это моя заначка. Джулия позволяет мне иногда здесь ночевать и никогда не копается в моих вещах. Она уважает личное пространство. – Он бросил на меня красноречивый взгляд, словно ему уже надоело напоминать мне, чтобы я держала язык за зубами. Все это время он с отстраненным видом теребил пакетик. Казалось, еще секунда – и он достанет пилюлю и закинет ее себе в рот.

– Майлс, тебе нельзя их принимать. Не сейчас. – В моем голосе звенела тревога. Смертельные передозировки кровоцветом были редким, практически неслыханным делом, но я все равно волновалась. Жизнь брата могла оборваться от чего угодно.

Он вздохнул и убрал пакетик обратно в ящик.

– Я никогда не принимаю кровоцвет на работе, а сегодня я могу понадобиться Джулии. Так что можешь расслабиться.

Я уселась на кровати со скрещенными ногами и попыталась осмыслить весь творившийся вокруг абсурд.

– Мне все равно не верится, что ты бросил школу.

– Не всем суждено быть отличниками вроде тебя.

– Можно подумать, от этого есть сейчас какой-то толк. – Я задумалась. – По дороге сюда Джулия упомянула Школу-на-горе. Я тут подумала, а что, если у них есть стипендии? Ну, знаешь, для девушек из уязвимых категорий, у которых нет иных вариантов.

– Звучит как описание любой девушки, которой нужна эта школа, Селеста. Но шанс есть только у тех, кто при деньгах.

Я надулась:

– Ты просто представь, каково мне наблюдать за тем, как ты отказываешься от образования, когда сама я лишена всего – и возможности поступить в университет, и шанса стать психологом.

– Мне пришлось бросить школу. – Он не смотрел на меня. – Это единственный способ загладить мою вину перед тобой.

– О чем ты вообще? – спросила я, но он молчал. – Майлс, что ты такое говоришь?

– Ничего, – ответил он. – Забудь. Спустись и посиди немного с Джулией. Девушки не будут против. Вдруг ты даже как-нибудь им поможешь.

Я собиралась с ним поспорить, но, увидев его лицо, искаженное чувством вины, согласилась пойти к Джулии. Нам с ним в любом случае нужно было отдохнуть друг от друга.

Когда я спустилась вниз, девушки в приемной синхронно вскинули лица, но при виде меня снова опустили взгляды и безмолвно уставились на свои руки. Исходившие от них волнение и неуверенность пробудили во мне желание их обнадежить. Пробудили желание поделиться опытом.

– Я тоже была на осмотре у Джулии перед превращением, – рассказала я им. – Мне было страшно. Но вы не переживайте. У Джулии большой опыт.

– Да, – сказала одна из девушек. – Но Майлс-то талантливее.

Я собиралась спросить, с чего она это взяла, но в тот момент в приемную вышла Джулия. Она была бледна.

– Мне нужен Майлс. Сейчас же. – Ее слова были обращены ко мне, но у меня было ощущение, что она меня даже не видит. – Селеста, скорее. Скажи, где он.

Я удивленно захлопала глазами.

– Наверху. В комнате для гостей.

Не говоря ни слова, Джулия развернулась и напряженно зашагала вверх по лестнице. Девушки заметно разволновались.

– Дурной знак, – прошептала одна другой.

– Что происходит? – спросила я, но девушки снова потупили взгляды.

Из коридора донесся слабый всхлип. Походило на плач. Я пошла на звук и, открыв дверь в кабинет Джулии, обнаружила там девушку, которая стояла у стола Джулии и сглатывала слезы. У нее были широко расставленные глаза и россыпь янтарных родинок на переносице. Как и другим присутствовавшим здесь девушкам, на вид ей было лет четырнадцать-пятнадцать, и она все еще не вступила в превращение. Рослая, она была одета в голубую больничную сорочку.

– Привет, – мягко сказала я, заходя в кабинет. – Меня зовут Селеста. Я сестра Майлса. Чем тебя так расстроила Джулия, что она тебе сказала?

Девушка взглянула на меня, слезы струились по ее щекам.

– Пока ничего, но я видела ее лицо. – Она умолкла и с усилием втянула воздух. – Джулия не пошла бы за Майлсом, если бы не увидела что-то плохое.

Я была в замешательстве.

– Что именно?

Она приподняла левую руку и задрала рукав.

– Вот, – сказала она, указывая на отметины возле локтя. – Видимо, что-то здесь.

Я осторожно прикоснулась к ее руке и провела пальцами по отметинам. Но увидела лишь невнятное указание на болезнь, что-то вроде затяжной простуды.

– Не понимаю.

В дверях возникла Джулия, следом за ней вошел Майлс.

– Посмотри, – сказала она ему, указывая на руку девушки. – Пожалуйста, скажи, что я ошиблась.

Майлс прижал пальцы к локтю девушки. Спустя секунду его лицо сложилось в скорбную гримасу.

– Да, – просто сказал он. Девушка вцепилась в свою больничную сорочку и зарыдала громче.

Джулия сделала глубокий вдох.

– Постарайся успокоиться, – сказала она. – Подумай о девушках, которые сидят за дверью. Ты же не хочешь их напугать, правда?

Девушка покачала головой, а слезы все катились по ее лицу.

– Что происходит? – спросила я.

Глаза брата метались по комнате, стараясь не встречаться с моими.

– Дело в ее отметинах. Ее похитят, когда она вступит в превращение.

– Отметины не сообщают таких подробностей. Быть такого не может.

– Может, – только и ответил он. – Я научился это видеть. Я могу определить, грозит ли девушке похищение.

В ушах у меня зашумело – словно рядом гремел водопад, или поезд, или еще что-то неудержимое.

– У меня ты такого не увидел, – сказала я.

Когда Майлс наконец повернулся ко мне, вид у него был оцепенелый, ресницы были влажными от слез. Его глаза сами по себе превратились в миры, в порталы к горю и лжи, к тайнам, которые мы хранили, к будущему, которое мы разрушили.

– В том-то и проблема, – сказал он, – что я тебе так об этом и не сказал. Я скрывал это, чтобы тебя защитить.

– Майлс, прекрати. Быть такого не может.

– Может. Я знал, что тебе суждено было быть похищенной. – Зрачки у него были огромные, казалось, что они вот-вот поглотят и его, и меня вместе с ним. – Я не говорил тебе, но знал об этом давным-давно.

Стратегия реинтеграции

Программа «7 шагов на пути к восстановлению и реабилитации»

Шаг 7. Принятие.

Финальная стадия самая сложная. Многим пациенткам не удается полностью принять случившееся с ними, но попытаться сделать это необходимо. Признание того, что вы бессильны перед лицом вашего нового будущего, необязательно должно приносить муки; напротив – оно может стать вашим освобождением. Сделайте себе подарок – позвольте прошлому уйти в прошлое. Позвольте травме стать частью вашей новой реальности.

Вберите ее, примите ее и освободитесь от ее оков.

20

Майлс называл свою способность даром. Он говорил, что, закрыв глаза, видит предсказание в виде вспышек цвета. Три сполоха, все три красные. В таком случае он повторял попытку, дабы убедиться, что девушку ждет похищение.

В моем случае все было так же.

Мы оставили Джулию наедине с обреченной девушкой и закрылись в гостевой комнате. Мы сели на кровать рядом друг с другом, и матрас прогнулся под нашим общим весом – нас сблизила тяжесть.

– Не могу в это поверить. Не могу и не буду. – Я подалась вперед, облокотившись на бедра. Меня просто трясло от злости.

– Впервые я заметил нечто странное в твоих отметинах, когда мы еще были детьми, но тогда я не понял, что это значит, – сказал Майлс. – Позже я увидел похожее скопление на руке у Дейрдре, и когда она пропала, я начал подозревать, что это было настоящее предсказание.

– Если бы ты тогда сказал хоть что-то, – упрекнула я его, – то, я бы, возможно, спаслась.

– Я надеялся, что ошибаюсь. Я никак не мог подтвердить свою догадку, и никаких убедительных доказательств в пользу этой теории у меня не было.

Сердце гремело внутри, меня подмывало сбежать. Но бежать было некуда – негде было скрыться от того, что только что поведал мой брат.

– Когда пропала Дейрдре, я рассказал об этом Джулии, – все говорил он. – Она не поверила, тем более что у этой комбинации нет стандартного вида. Эта комбинация варьируется, бывает противоречивой, и ее истолкование частично основывается на осязании. Она решила, что это совпадение. – Он пристыженно отвел взгляд. – Я вел себя как дурак. Столько ошибок наделал.

Я глубоко вздохнула, пытаясь воскресить в памяти детство в свете всей этой информации. Я вспомнила, как Майлс оттягивает мне рукав, чтобы посмотреть на отметины, его руки, блуждающие по моему левому локтю, – и с каким откровенным нетерпением он предвкушал мое превращение.

– Я убеждал себя, что даже если я и прав, то никак не смогу помешать пророчеству свершиться. Что суждено – тому не миновать. И точка, – продолжал он. – Но это никак не извиняет того, как я повел себя той ночью. Я хотел подловить тебя без свидетелей, чтобы рассмотреть твои отметины. Думал, что в них может найтись подсказка, что они расскажут, как именно тебя похитят. Знаешь, я ведь все это спланировал. Заранее велел Кэсси идти к Джулии, чтобы побыть с тобой наедине. Но я повел себя безрассудно, и мне очень жаль. – Его вздох превратился во всхлип. – Очень жаль, – повторил он. – Я никогда себя не прощу, клянусь. Поэтому я и бросил школу – чтобы как-нибудь помочь другим девушкам. Я уже не исправлю того, что случилось с тобой, но сделаю хоть что-то.

Я встала с кровати и схватила «Картографию будущего». Быстро пролистала книгу, шлепая страницами.

– Если здесь такого нет, – сказала я с отчаянием в голосе, – значит, такого не бывает.

– Я пытаюсь это изменить. Я связался с Министерством будущего. Я отослал им копию твоих детских отметин плюс копию отметин Дейрдре и, как сумел, объяснил, как их толковать. – На лице его была написана боль. – Я решил, что им это пригодится.

– Нет, ты решил повыделываться. Ты решил, что таким образом сможешь пробить себе путь в профессию. – Я бросила книгу на комод, и она приземлилась с гулким хлопком.

Он поморщился, но продолжал говорить:

– Только представь, какие перемены произойдут, если однажды такое предсказание официально внесут в «Картографию будущего». Как улучшатся жизни девушек. Да хоть одной-единственной девушки. Джулия говорит, что судьба нам неподвластна, но еще она говорит, что наши действия имеют крошечные, почти неощутимые последствия. Подумай о том, что это может значить. Возможно, девушек будут похищать реже или больше не будут осуждать их за преступления мужчин. Многое могло бы измениться, Селеста.

Все вставало на свои места. Общение брата с Министерством будущего, его откровение насчет этого предсказания – все эти мелкие подвижки могли подтолкнуть его будущее в новом направлении. Судьба была хрупким, причудливым, изменчивым феноменом, и, возможно, своими действиями Майлс только приближал конец своей жизни.

– Не делай этого. – Я стояла перед братом, собираясь с силами, чтобы взмолиться к нему, несмотря на то что я презирала его и знала, что судьба его свершится, как бы я ни старалась его спасти. – Не пытайся убедить их добавить эти комбинации в официальные документы. Прошу тебя.

– Я должен, Селеста. Джулия со мной согласна. Она считает, что девушки должны иметь власть над своим будущим.

Я рассмеялась – звук вырвался из меня словно стон боли.

– Иметь власть над своим будущим?

– Да.

Я принялась расхаживать по комнате. Остановившись напротив зеркала, я оказалась лицом к лицу со своим отражением. Вид у меня был дикий и свирепый. Звериный.

Майлс встретился со мной глазами в зеркале. Лицо у него было мокрым от слез.

– Может, я как раз поэтому и придумал «Знаешь ли ты», – сказал он. – Я думал, что это тебе пригодится – умение врать. Я знал, что тебе придется нелегко. Если бы ты научилась скрывать разное, не выдавать все свои мысли – все могло бы быть иначе.

– Возможно, ты перестарался, – сказала я. Быстрым движением я задрала рубашку и стянула ее с себя. Под ней на мне был только простой черный лифчик без всяких кружев.

Майлс отступил.

– Что ты делаешь?

Хотела бы я сказать, что мной двигало чувство вины или сострадания, желание вывести Майлса из тьмы незнания. Но, по правде говоря, меня переполняла злоба. Всепоглощающий ужас после похищения так никуда и не делся, и я жаждала наказать виновных. Я жаждала мести.

Майлс отвернулся:

– Надень рубашку.

Я шагнула к нему.

– Я больше не могу это скрывать. – Я боролась с желанием скрестить на груди руки. Я ждала – мерзнущая, дрожащая и обнаженная. Измученная.

Наконец Майлс посмотрел на меня. Как я и ожидала, он сразу потянулся к моему левому боку, к отметинам, которых не сумел разобрать на отцовской фотографии. Диагональ, дуга, россыпь звезд.

Он дотронулся до меня. Провел по отметинам пальцем – осторожно, но с его прикосновением в моей памяти сразу же всплыли все прежние разы, когда он рассматривал мои отметины. Как серьезен и настойчив он был. А сейчас его рука дрожала.

– Скажи что-нибудь, – попросила я.

Он закрыл глаза. На одно смутное мгновение мне показалось, что я исчезла из комнаты. Один, в полной тишине, он пытался осознать вытекающее из его рук будущее.

Время замедлилось, остановилось, замерло. Меня затопили воспоминания. Как-то летом, несколько лет назад, неподалеку от дома мы с Майлсом наткнулись на кучку мальчишек, мучивших богомола. Они привязали к нему леску, оторвали одну ногу и крутили его в воздухе. Они смеялись. Я хотела было уйти, но Майлс вмешался в их группку и начал спорить с теми мальчишками, тихо что-то им внушая, пока те не повесили носы и не разошлись кто куда. Богомол лежал у наших ног – измученный, искалеченный, но все еще живой. Майлс долго смотрел на страдающее насекомое, а затем поднял ногу и сильно топнул по хрупкому зеленому тельцу.

Я не могла избавиться от этого воспоминания. Тогда я увидела сразу две стороны брата: его милосердие и его безжалостность. Даже лучшие его побуждения приводили к беде.

Майлс поднял с пола мою рубашку, подал ее мне и стоял отвернувшись, пока я ее надевала. Его лицо ожесточилось, тело напряглось, будто подготовившись к удару.

– Я скажу Джулии, – произнес он. – Она должна знать, что у нас мало времени.

– Майлс.

– Теперь понятно, о чем говорят отметины у нее на щиколотке, – добавил он. – Я столько сил потратил, пытаясь разгадать, что они значат, но, оказывается, это я стану тем, кого она потеряет. – Он посмотрел на меня – взгляд его был колючим и бесстрашным. – Джулии расскажем, но больше никому. Я серьезно. Не рассказывай никому, Селеста. Ни подружкам. Ни – в особенности – маме с папой.

– Вообще-то, я хранила этот секрет с самого начала. Но он и так скоро выплывет наружу. Это слишком серьезно, Майлс. Это же вся твоя жизнь.

– Вот именно. Моя, и я не хочу, чтобы они узнали. Умолчав об этом, мы окажем им добрую услугу.

– Ты жалеешь, что сам об этом узнал?

Он не ответил. Он подошел к зеркалу и всмотрелся в свое лицо, как будто пытался отыскать в нем ответ на вопрос о том, что его ожидало.

– Хранить такой секрет нелегко, – добавила я. – Это самый мучительный секрет в моей жизни.

Когда Майлс снова взглянул на меня, я замолкла. Разумеется, ему не составит труда скрывать свое будущее – мое-то он от меня скрыл. Он не только был превосходным лжецом – он и меня обучил своему мастерству. Мы оба говорили на языке обмана.

– Знать об этом может только Джулия, – снова сказал он. – Хотя бы до тех пор, пока я не буду готов.

Я промолчала, не желая давать ему обещаний. Как бы я ни злилась, часть меня понимала, что по-своему он пытался меня уберечь. Умалчивание было его даром мне – тем же самым, которым я пыталась, но не сумела его наградить.

Звук приближающихся шагов привлек наше внимание к двери, из-за которой показалась Джулия. Я все прочла в ее глазах. Она хотела знать, как я себя чувствовала, сумела ли я простить ее и Майлса за то, что они утаили мою судьбу. Мне был противен ее вид.

– Мне жаль, – сказала я Джулии, а затем протиснулась мимо нее и ушла.

Исполненная решимости обо всем рассказать родителям, я шагала домой. Теперь, когда Майлс был в курсе, я не представляла, каково это – оставить их в неведении. Я была уверена, что жить дальше мы сможем только в том случае, если будем на одной волне. И это означало, что они должны узнать.

Время было послеобеденное – рановато для отцовского возвращения, однако его машина стояла на нашей подъездной дорожке. Я вошла в дом, и из кухни до меня донеслись голоса родителей. Мне даже в голову не пришло, что это может значить. В тот момент я думала лишь о своем – что я скрыла от них правду о Майлсе, как они отреагируют, когда узнают о его судьбе.

Я зарулила в кухню. Родители сидели за столом, но никакой еды или напитков перед ними не было.

– Рановато ты сегодня, – сказала мама.

На меня навалились события школьного дня – небольшая катастрофа, которую затмили прочие ужасы этого дня.

– Как и папа, – сказала я.

Отец поерзал на стуле.

– Сегодня меня уволили.

У меня закружилась голова.

– Это, конечно, из-за меня.

Отец на меня не смотрел.

– Сокращения начались уже давно, и, похоже, наш отдел был переполнен. Так мне и сказали. Переполнен.

– Могли бы кого-то другого уволить. Ты же там вечность проработал. – Ноги у меня подкосились. Я грузно осела на стул рядом с родителями. – Теперь у нас нет денег, и виновата в этом я. – Я расплакалась.

– Перестань, – сказала мама. – Наша семья не пропадет.

Им было неведомо, что плачу я не только из-за потерянной работы, но и из-за того, что должно было случиться с Майлсом – того, о чем я даже не могла им рассказать.

– Ты не виновата, Селеста, – добавил отец. – Каждый из нас сыграл в этом свою роль. Все, что нам остается, – это жить дальше.

Я покачала головой. Я все еще плакала.

– Я пыталась жить дальше, и это оказалось ужасно. И в школе тоже. Ни за что туда не вернусь. Я ее бросила.

Родители восприняли эту новость с мрачным видом, но без удивления.

– Что-нибудь придумаем, – уверила меня мама. – Ты можешь поступить на заочное обучение, а я найду работу.

– Тебя никуда не возьмут, мам.

В кои-то веки никто со мной не спорил. А потом я о кое-чем вспомнила. Я вскочила и помчалась наверх, выудила лист из сумки и вернулась с ним вниз. Я развернула его и аккуратно разложила перед мамой. Она приподняла анкету двумя пальцами и с недоверчивым видом изучала ее.

– Знаю, это может показаться радикальным, но волонтеры зарабатывают кучу денег, – сказала я. – И из тебя выйдет отличный волонтер, особенно с твоим педагогическим опытом. Представь, какое это благодарное занятие – помогать девушкам. Идеальный вариант для тебя.

Мама позволила себе слегка улыбнуться.

– Возможно. Но это серьезная работа. Я часто буду в разъездах.

– Зато мы будем жить в достатке. – Я сделала паузу. – Так ты и мне поможешь. Твоей зарплаты хватит, чтобы платить за обучение в Школе-на-горе.

Меня переполнял адреналин, такой вариант казался мне настолько выигрышным и смелым, что я уверила себя, что еще не все потеряно. Я чувствовала себя дерзкой и решительной, готовой бороться за собственное будущее. Впервые я не просто сомневалась, но открыто отрицала все то, что мне рассказывали о сути будущего. Возможно, будущее было не высечено в камне раз и навсегда, а создано из чего-то более податливого. С достаточным количеством времени или усилий отметины могли выцветать, менять свои значения или оказываться чем-то иным.

Мой брат раньше меня узнал о трагедии, которая меня ожидала. Я злилась на него, но в то же время пыталась увидеть будущее таким, каким видел его он: многослойным, состоящим из взаимосвязанных элементов, призматическим. Может быть, способным изменяться. Отметины больше не казались мне мелкими божками, управляющими моей судьбой и моим будущим. Они были частью моего тела, но не более того – одной из множества составляющих моей огромной, прекрасной жизни.

– Все образуется, – продолжала я. – У тебя будет работа по душе, а я смогу получить образование.

– Что за вздорная идея, – сказал отец, но мама промолчала. Может быть, в своем воображении она уже видела, как вступает в эту новую жизнь – пускается в самостоятельные странствия, а затем возвращается домой, где ее ждут семья и благополучие. Все мы спасались какими-то фантазиями.

– Я уже думала об этом, – наконец призналась она. Мама взглянула на отца. – Вариантов у нас мало. Мы и так уже в долгах. Если никто из нас не будет работать, станет только хуже.

– Но ты не можешь нас бросить. Это же совсем разрушит нашу семью.

– Это просто работа. Я никого не бросаю. – Мама с каждым словом звучала все увереннее. – И работа эта не навсегда.

– Это единственный вариант, – подтвердила я и от вида родителей, сидевших за столом с понурым, беспомощным видом, ощутила себя более одинокой, чем когда-либо. Мне было шестнадцать лет, и я подсказывала им решения. Я была права – отцу было так стыдно, что, находясь рядом со мной, он испытывал мучения. Я была права – мама мечтала реализовать свои амбиции. Я во всем была права.

Я ушла, чтобы родители смогли принять решение, которое мне виделось неизбежным. Поднявшись наверх, я зашла к брату. Каких-то два шага, и во мне снова проснулся гнев: он знал, что со мной случится, и все равно затащил меня в тот темный переулок. Раз за разом я проигрывала ту сцену в уме, и финал всегда был одним и тем же: Майлсу не удавалось меня спасти, и обоим нам было суждено утаить друг от друга истину. Все началось тогда, когда он захотел перерисовать мои отметины, перенести их на бумагу, словно они принадлежали ему, а не мне.

Я схватила в охапку кучу учебных рисунков Майлса и принялась рвать их на мелкие кусочки. Я усердно трудилась, рвала их так быстро и грубо, что несколько раз порезалась бумагой. Мне было наплевать. Я хотела пометить его комнату своей кровью. Такой вот мелочью оставить ему напоминание о том, что со мной произошло. Дать ему представление о том, что однажды произойдет с ним.

Позже, сидя у себя в комнате, я вспомнила о бесчувственной девушке, которую провезли мимо меня в больнице, и о слухах, что она пыталась покончить с собой. Теперь я лучше понимала ту девушку. Я сама ощущала, как по венам ползет мрачный соблазн, призывающий как-нибудь изменить эту жизнь, и чем была кончина, если не переменой? Возможно, я не осмелилась бы повторить попытку той девушки, но и мне не помешала бы передышка. Мне не помешало бы оказаться подальше от семьи, от моих прошлых ошибок.

И вот так, вернувшись домой от Джулии несколько часов спустя, Майлс застал меня переворачивающей комнату вверх дном. Я рылась в своем имуществе, охапками закидывая вещи и памятные мелочи в чемодан. С меня лил пот, меня переполняли восторг и боль, словно сбежать я планировала той же ночью, а не через несколько недель, которые потребовались на то, чтобы организовать мой отъезд. Хватая предметы, которым вскоре предстояло красоваться у меня комнате в общежитии где-то в горах, я чувствовала вкус желчи и крови и пульсирующую внутри энергию. В таком состоянии меня и обнаружил брат. Мой брат – мой изнуренный, обиженный, обреченный брат – обнаружил меня за сбором вещей.

Ему снова пришлось смотреть, как я от него ускользаю.

IV. Преобразование

Школа-на-горе: легенда об основании

В глубине лесной чащобы родилась девочка – вылупилась из валуна, как из яйца. Но вместо желтка был свет. Вместо скорлупы – камень. Маленький камушек проскользнул к девочке в сердце. Мерцающий свет просочился ей под кожу. Она потянулась и вывалилась в лес – одинокое создание без матери и отца, без братьев и сестер, без прошлого и без будущего.

И вот, очутившись в тенистом лесу, она моргнула.

21

Я лежала на кровати в обнимку с моими подругами Алишей и Беттиной в комнате у последней. Было поздно, но никого это не волновало. На горе у нас не было ни комендантского или тихого часа, ни дресс-кода – вообще никаких удушающих правил, с которыми мы успели свыкнуться в своих родных городах. Мы, три девушки семнадцати, восемнадцати и девятнадцати лет, которые уехали подальше от реального мира ради возможности быть собой. Нам хотелось, чтобы так было всегда.

Стояло первое июня, но ночной воздух в горах был разреженным и прохладным. Я сидела, завернувшись в плед, который мама прислала прошлой осенью на мой семнадцатый день рождения. Это была вещь ручной работы, связанная из ярких ниток, а сделали ее девушки, выполняя одно из заданий во время прохождения терапии. Работая в гуманитарной сфере, мама общалась с девушками, которые бесконечно сталкивались с куда более шокирующими реалиями, чем те, что выпали любой из нас до приезда на гору. Я поплотнее закуталась в плед и налила себе еще одну чашку чая, в первую очередь для того, чтобы погреть об нее руки.

– Легко критиковать ритуал осмотра, живя здесь, где нам хватает кругозора для осознания, насколько это порочная практика, – говорила Алиша. – Но для всех остальных это просто норма жизни.

Мы продолжали разговор, который завели еще днем на уроке «Традиции и обычаи». На занятии обсуждался ритуал осмотра дочери отцом – унизительный обряд, который всем нам пришлось пережить дома, прежде чем мы научились вслух обличать его недостатки. Одна из наших одноклассниц была решительно настроена прочесть публичную лекцию об этом ритуале, вернувшись домой после окончания школы, но мои подруги считали ее план бессмысленным.

– Что бы она ни сказала, ей не удастся изменить отношение отцов к ритуалу ни у себя в городе, ни где-либо еще, – сказала Беттина. – Для них это почетная традиция. Они считают ее своим естественным правом.

– Даже матери ее поддерживают, – добавила Алиша. – Люди вообще сентиментальны в отношении традиций.

Я аккуратно поставила чашку на прикроватный столик Беттины.

– У вас какой-то пораженческий подход. Помните, что говорят наши профессора – судьба измениться не может, но могут люди. Если мы вернемся домой и продолжим молчать, этот ритуал так никуда и не денется. Все эти традиции продолжают соблюдать столько лет именно потому, что никто не пытается им воспротивиться.

– Верно, – сказала Беттина, – но я не представляю, как мы можем изменить нечто настолько фундаментальное. Не то чтобы к вернувшимся девушкам кто-то особенно прислушивался. К тому же нам не следует привлекать внимание к этому месту.

Она была права. После возвращения в обычный мир нам предстояло скрывать то, что мы узнали на горе; наши профессора неустанно об этом напоминали. Вот поэтому я и не рассказывала подругам, что пишу Джулии и Майлсу обо всем, что здесь изучаю, или что я надеялась извлечь пользу из этих знаний в будущем. В любом случае, спешить мне было некуда. Я и так уже провела на горе немало времени – пятьсот семьдесят дней, если быть точной, – но до выпуска мне оставался еще один год.

Мы все еще спорили о преимуществах и рисках попыток покончить с ритуалом отцовского осмотра, когда в дверях возникла наша подруга Лина. Она что-то прятала за спиной.

– Селеста. – Вид у нее был нервный. – Хочу тебе кое-что показать.

Лине было всего четырнадцать – превращение наступило у нее раньше, чем у большинства, и в Школу-на-горе она приехала всего пару месяцев назад, – но ума и отваги ей было не занимать. Она сама отбилась от похитителя – вжимала пальцы ему в глаза, пока тот ее не отпустил. Несмотря на то что она вполне могла избежать огласки о своем похищении, Лина отправилась прямиком в полицию. Особой пользы это не принесло, поскольку нападавшего в конце концов отпустили из-за несоблюдения формальностей, но сам факт того, что его арестовали, уже был победой.

Лина ждала. Атмосфера в комнате резко сгустилась, и от этой внезапной перемены мне стало не по себе.

– Что там такое, говори уже, – сказала я. – Ты же знаешь, что я терпеть не могу секреты.

Лина шагнула в комнату. Из-за спины она вынула простую зеленую коробочку. Я поняла, что это, еще до того, как она ее мне протянула.

Колода Таро – свежий эротический тираж.

Я сглотнула, пытаясь сдержать слезы. Я провела в Школе-на-горе почти два года, но плакала исключительно редко. Здесь я была счастлива. Из моей комнаты открывался вид на горные пики и излучину далекой реки, блестевшей в свете закатного солнца. Здесь я могла кататься на лошадях, собирать ягоды с куста, веселиться с подругами. Здесь было хорошо. Хорошо было даже в тот момент, когда в руках у меня оказалась та колода.

Я открыла коробочку. На верхней карте была изображена голая темнокожая девушка с маленькой грудью, усеянная перламутровыми точками отметин. В картах из колоды, которую я видела у Ребекки несколько лет назад, на местах отметин были крошечные дырочки. А эта колода представляла собой классическую версию, в которой предсказания были нанесены на рисунок крошечными крапинками.

Так или иначе, пришел мой черед. Большинство девушек уже через это прошли. Беттина – еще у себя в городе: пока она приходила в себя в отделении реинтеграции, в местных секс-шопах появились листовки с ее изображением. Кошмар. Алишу изобразили в комиксе, что было еще хуже. В комиксах тебя наделяли движениями, сюжетными линиями, партнерами. Тобой распоряжались.

На ощупь карты были холодными. Я не решалась на них взглянуть. В довершение к тому, что на карте изобразили мое голое тело и все мои предсказания, там присутствовала еще одна ключевая деталь: комбинация отметин, предрекавшая Майлсу смерть. Я до сих пор не рассказала подругам об участи, ожидавшей моего брата. Правду знала только профессор Рид.

И тогда я подумала, что совершила грубую ошибку. Гора не была реальным миром. Она была местом стабильности и доверия, и мне стоило открыть подругам истину. Но вместо этого я поддалась старой привычке к скрытности и уединению.

– Простите. – Я спрятала лицо в ладонях.

Подруги не потребовали от меня объяснений. Они приникли ко мне и окружили меня объятиями прямо на кровати. Я уронила колоду на покрывало и представила, как возвращаюсь в прошлое, в те времена, когда пророческие отметины все еще жили у меня на левом локте. В те времена, когда Майлс уже хранил от меня секрет, а я даже не подозревала о том, что его ждет.

Когда я впервые оказалась на горе, профессор Рид вручила мне брошюру под названием «Школа-на-горе: легенда об основании». По прибытии сюда каждая девушка получала тонкий экземпляр этой истории в плотной обложке, и традиция обязывала ее провести первую ночь здесь с этой книгой под подушкой. В свое первое утро на горе я проснулась с ощущением, что как-то изменилась. Словно за ночь впитала в себя эту историю.

В те дни я была другим человеком. Я испытывала страх, сторонилась общения и еще не знала, каким количеством способов в этом мире ущемляют права девушек и женщин. Мне понадобился месяц, чтобы привыкнуть к местному ритму жизни, чтобы начать понимать других девушек и странный язык их общения. Они критиковали ритуалы, на которых мы выросли, задавались вопросами, почему все происходит именно таким образом, и предлагали иные выходы. Мне, тогда еще наивной, казалось, что они вот-вот изменят весь мир.

На исходе второго месяца на горе, заведя подруг, познакомившись с профессором Рид и начитавшись местных учебников, я ощутила готовность к встрече с тем, чего я избегала дома: с наукой толкования. Начала я с того, что попросила у Алиши разрешения осмотреть ее отметины.

– Да пожалуйста, – сказала она и тут же, прямо посреди комнаты, скинула с себя одежду.

Это был дивный дар – такой уровень доверия. Я подошла и провела пальцами по ее коже. Я не стала убеждать себя в отсутствии таланта, не развернулась и не сдалась, встретив сложную комбинацию, а просто продолжала работу. Ждала гудения в кончиках пальцев. Закрывала глаза и снова их открывала. Позволила силе будущего, которую источала кожа моей подруги, пролиться мне в ладони.

– У тебя получается? – спросила Алиша. Я кивнула, прижав пальцы к ее отметинам в безмолвном ответе: «Да, спасибо тебе, да».

После того раза я написала письмо Майлсу и Джулии. Я не стала объяснять, что именно во мне изменилось, что теперь я была не девушкой, которую они когда-то знали, а молодой женщиной с новой целью – они бы и так все поняли. Я просто предложила им свою помощь и в ответ попросила помощи у них. С того момента мы стали партнерами – вопреки расстоянию в сотни миль, вопреки времени и пространству, предательствам и обидам. Вопреки прошлому и во имя будущего.

Я вернулась в свою комнату и бросила колоду Таро на тумбочку рядом с брошюрой «Школа-на-горе». Довольно долго я сидела, уставившись на эти два предмета. Сказка о волшебстве и история о кошмаре. И та, и другая – чьи-то фантазии. Наконец я потянулась к тумбочке – и взяла Таро. Взвесила колоду в ладони и сказала себе, что выдержу – чего бы я там ни увидела. Обязана выдержать. Держаться – только это я и умела.

Я веером раскладывала карты на покрывале, окидывая быстрым взглядом каждую девушку. Мне не хотелось их рассматривать, не хотелось участвовать в их эксплуатации. В Школе-на-горе нам прочитали отдельную лекцию на эту тему, из которой мы узнали, что покупка, владение, распространение и даже случайный просмотр похищенных отметин вносят свою лепту в печальное положение тех девушек. Что у нас есть право не быть заодно с окружающей нас системой.

Я быстро перебирала карты, не фокусируясь на картинках, пока вдруг не ощутила зуд в кончиках пальцев, отчаянный сигнал тревоги от тела, опознавшего мою карту раньше, чем я сама ее увидела. Я набралась духу, а затем взглянула на нее.

Рисунок был изумительный. Темно-синий фон с каймой из золотых звезд. Я смотрела вперед, но стояла вполоборота. Левая рука частично прикрывала правую грудь, а другая грациозной дугой изгибалась за спиной. Волосы – мои обычные, непримечательные каштановые волосы – были изображены в идеализированном виде: длинные, густые и волнистые локоны ниспадали роскошным каскадом. И да, там было и мое тело – моя нагота.

«Звезда», – гласила подпись в нижней части карты. Одно лишь словечко. В остальном Таро-я была лишь кожей, конечностями и будущим.

Я поднесла карту к глазам. До чего странно было видеть собственные отметины, подсвеченные золотой краской! Крохотные и изящные капельки золота, словно оставленные тонкой иглой. Пришлось прищуриться, чтобы разобрать отметины на моем левом боку. Эту комбинацию можно было опознать даже без лупы. Если родители увидят эту карту – родители, которых я бросила ради переезда в горы, притворившись, что трагедия не маячит над нами, – они все поймут.

Таро имели обыкновение расходиться по свету и оказываться в руках не только у безнравственных мужчин. За ними охотились коллекционеры, почитатели искусств, толкователи, утверждавшие, что эротические карты обладают особой силой, и обычные люди, которые покупали их в качестве подарка, прикола или даже романтического жеста. Некоторые женщины покупали эротические колоды, чтобы почтить изображенных на них девушек, их красоту и их трагедию. До чего нелогичные, бессмысленные побуждения.

Родители никогда не обсуждали со мной Таро, что, впрочем, не означало, что они не ждали их появления. Возможно, мама где-нибудь на гуманитарной миссии уже услышала о том, что вышел новый тираж. Я так и видела, как она с колотящимся сердцем перебирает колоду в поисках собственной дочери. Представлять за тем же занятием отца – как он снова задерживает взгляд на моем обнаженном теле – было сущим кошмаром, но отделаться от этой мысли я не могла. К тому моменту я уже понимала, что нельзя исключать даже малейшие возможности, какими бы обескураживающими они ни были.

Я укрылась вязаным пледом, словно он мог как-то меня защитить. По официальной версии мамина гуманитарная работа заключалась в поездках за рубеж и встречах с девушками из уязвимых групп населения, о которых не заботилось их собственное правительство. Но в Школе-на-горе я узнала, что гуманитарные волонтеры также работают и в нашей стране. Видимо, подверженные риску девушки были повсюду – женщин притесняли по всему миру. В редких случаях волонтеров направляли к девушкам, которые отчаялись настолько, что были готовы себя изуродовать. Такие девушки наносили татуировки поверх отметин или красили кожу в попытке избежать того, что было им предречено. Говорили, что одна девушка из соседней страны облила руки серной кислотой, чтобы исказить свои отметины. Другая себя подожгла.

Мама проводила переговоры с местными лидерами, побуждая их пересмотреть законы. Она также проводила для девушек терапию в форме рукоделия: вязание, плетение из бисера, ткачество и крашение ткани – все способы выплеснуть энергию в творчество, которые развивали самостоятельность. В тот единственный раз, когда мама смогла навестить меня на горе, она привезла для меня восхитительное шелковое платье цвета морской волны. Сшила его девушка, которая восстанавливалась после химических ожогов, появившихся у нее в результате попытки вытравить отметины с кожи.

– Какой ужас! – сказала я тогда маме. Я хотела вернуть ей то платье, убежденная, что создавшей его девушке не помешает немного красоты в жизни. Но мама отказалась принять его обратно.

– Сотворив подобные вещи, те девушки больше не хотят к ним прикасаться. Они напоминают им о пережитом горе. – Она приподняла платье и погладила шелковистую ткань. – К тому же на тебе оно будет смотреться роскошно. Ты заслуживаешь чего-то красивого.

В тот раз я пыталась выведать у мамы побольше информации о ее гуманитарной работе. Мне хотелось узнать, что ее труд помогает изменить мир. Но она была немногословна и сказала лишь, что ее работа подразумевает соблюдение полной конфиденциальности. Я же, в свою очередь, так и не рассказала ей о Майлсе. Так же мы и ходили вокруг да около, опасаясь сболтнуть лишнего.

Я собрала карты с покрывала. Вскоре у меня больше не останется причин и дальше скрывать судьбу брата. Когда родители обнаружат карту с моим изображением, я буду раскрыта, и правда выскользнет из моих рук, как лоскуты ткани, сшитые воедино девушками, которые пострадали, но выжили.

Дорогая Селеста!

В своем последнем письме ты просишь меня проявить осторожность. Не знаю, что тебе на это ответить. Ты говоришь, что хочешь знать правду, но ведь мы с тобой никогда не были друг с другом до конца честны, разве нет?

Могу заверить тебя, что мы с Джулией трудимся не покладая рук, и те учебные материалы, которые ты нам присылаешь, очень кстати. Но то, чего мы хотим добиться, совсем не просто. Тебе неведомо, какую работу мы проделываем день за днем, какими бесполезными иногда кажутся попытки повлиять на будущее и сколь ничтожны наши личные проблемы перед лицом всего того, чего нам еще предстоит достичь. Так что нет, я не скажу, что осторожен. Я просто делаю все, что могу, пока могу.

Как обычно, надеюсь, что ты поглощаешь все сведения, какие тебе удается найти. Надеюсь, что ты счастлива и теперь видишь для себя новое будущее. Пожалуйста, не трать время на волнения обо мне. Чему быть, того не миновать. Разве мы не знали об этом с самого начала?

Майлс

22

Утро выдалось зябким, и я, натянув шерстяной свитер, отправилась на занятия. Я прошла мимо столовой, административного здания, фотолаборатории и актового зала. Сквозь заросли деревьев я мельком увидела искусственный пруд, где мы катались на коньках зимой и плавали летом. Если бы я дошла до края кампуса, то наткнулась бы на конюшню, где мы раз в неделю занимались верховой ездой, а после нее – на кладбище, где на надгробных плитах были выгравированы созвездия отметин.

Из всех чудес, с которыми я столкнулась на горе – обретения подруг, чувства безопасности, интересной учебы, любви, – больше всего потрясало само местоположение школы. Кампус построили десятки лет назад на вершине одной из Белых гор, на участке, некогда отведенном под обсерваторию. Атмосфера здесь была разреженной, а ночи чернее черного – никто из нас такого раньше не видел. Как же тяжело, наверное, было затаскивать сюда все эти кирпичи и камни! Профессора и другие сотрудники периодически совершали вылазки в город у подножия горы, но мы с девочками довольствовались жизнью наверху. В уединении горы было безопасно, наши легкие расправлялись на такой высоте. Это место было задумано для созерцания звезд.

Учебная часть располагалась рядом с яслями кампуса – там, на скамейке у входа, я и обнаружила свою подругу Джен. Она кормила новорожденную дочку, Софи, завернутую в толстое одеяльце.

– Тебе не холодно? – спросила я у Джен.

– Захотела глотнуть свежего воздуха. Один из малышей заблевал всю игровую. – Она хихикнула. – Я решила закутать Софи и устроить ей завтрак, пока кто-нибудь другой вытирает всю грязь. Согрешила?

Я улыбнулась и подсела к Джен.

– Нет. Я поступила бы так же.

– Ты не опоздаешь?

– Я на минуточку. Рядом с Софи всегда настроение поднимается.

Джен кивнула:

– Да, я слышала про Таро. Сочувствую, Селеста. Это ужасно.

Я отмахнулась, словно Таро были чем-то незначительным, словно у меня не украли самую интимную часть жизни и не выложили ее на потребу публике.

– Я справлюсь. К тому же всем нам приходится через это пройти.

– Надеюсь, не всем. – Джен кивнула на дочь в шерстяном чепчике, которая блаженно посасывала ее грудь, зажмурив глазки.

– Я не имела в виду Софи, – быстро поправилась я. – И вообще здешних детей. – Я помолчала. – Надеюсь, их ждет более светлое будущее.

– Все в порядке. Я поняла, о чем ты. – Она переложила Софи на другую сторону. – Но думать о том, что происходит в реальном мире и какая судьба уготована моей дочке или любой другой девочке, страшновато.

Я кивнула. Кроме Джен у меня здесь было еще несколько подруг с детьми. Расхожая во многих регионах теория гласила, что давать превращенкам противозачаточные – все равно что поощрять беспорядочные половые связи. Я сполна осознала, насколько отсталыми и бесчеловечными были подобные рассуждения, только когда приехала в Школу и обнаружила здесь полные ясли младенцев и малышей, родившихся у совсем юных девушек после похищения.

– Я хочу, чтобы Софи была свободна, – сказала Джен. – Чтобы стала той, кем захочет. Понимаешь?

Я понимала. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы у этих девочек была возможность управлять своей жизнью вне зависимости от того, что написано на их коже. Хотелось, чтобы они были раскрепощенными и бесстрашными и лучились потенциалом и возможностями. Но для девушек и женщин мир был устроен совсем не так. Нам внушали чувство вины за чужие проступки, на нас возлагали ответственность за преступления, совершенные против нас самих.

Нас с рождения считали испорченными.

Я просидела с Джен дольше, чем собиралась, и наконец расставшись с ней, прошагала мимо учебной части и направилась в сторону кладбища. Меня влекло к миру мертвых, к тихому месту, где жизнь останавливала свой бег.

На горе нас обучали очень многим вещам, но иногда это образование казалось бесполезным. Чтобы избежать нежелательного внимания со стороны Министерства будущего, мы должны были вести себя осмотрительно. Мы не могли выдвигать публичные обвинения в кризисе похищений или недостаточной поддержке законом девушек в сравнении с их похитителями. Вместо этого нам приходилось работать исподволь, плавно подводя общество к переменам. Профессора рекомендовали нам относиться к этой работе как к выращиванию полевых цветов. Их семена были крошечными и безобидными на вид, незримыми после посадки в почву, и к тому моменту, когда всходили их первые ростки, посеявшего их уже давно не было в живых. На то, чтобы достичь зрелости, им требовалось много времени, но при правильном сочетании света, влажности и терпения однажды они распускались и заполняли все окружающее пространство цветом.

Образ был красивый, но я не хотела совершать плавные, микроскопические изменения. Я хотела улучшить жизни девушек и женщин. Я хотела невозможного: свергнуть владычество судьбы. Я хотела, чтобы мои предсказания исчезли, стерлись, чтобы я могла двигаться к будущему на ощупь. Чтобы я могла избавиться от знания о том, что было уготовано брату.

Дойдя до кладбища, я остановилась, рассматривая надгробия могил покойных профессоров и сотрудников школы – безмолвную территорию мира ушедших. Возможно, я видела все в неправильном свете. В конечном итоге то, что написано на моем теле, не будет иметь никакого значения. Однажды я покину мир живых, а мои кости положат в землю. Равно как и Майлса. Равно как и всех остальных.

В старой части кладбища надгробия были сделаны не из гранита, а из мрамора. На некоторых гравировки потускнели или выцвели до неразличимых, но выбитые в камне комбинации отметин по-прежнему были видны. Я подошла к могильной плите с трещиной и провела рукой по ее холодной поверхности. Элоиза Бетани Дженкинс, родилась весной и умерла всего в сорок один год. Ее памятная комбинация – две крупные отметины в форме звезд, уравновешенные сверху тремя точками поменьше – говорила о верности.

Когда женщина умирала, ее родные по традиции выбирали символичную комбинацию отметин, которую наносили на надгробие. Я прикоснулась к созвездию Элоизы, провела рукой по камню, иссеченному на память. Верность навсегда останется с ней. Мы, женщины, знали, что памятные отметины все так же будут частью нас, даже когда мы умрем – как будто они были важнее, чем наша кожа, наши дышащие тела, вся наша жизнь.

Я долго пробыла на кладбище, размышляя о прошествии времени, судьбе и неудачах. Той давней ночью в переулке Майлс хотел разобраться в моей судьбе, чтобы меня спасти. Он повел себя грубо и неправильно и потерпел неудачу – но все то же самое можно было сказать и о том, как я отреагировала на предсказание о его смерти. Мы были двумя родными сторонами одной медали, всегда вместе и всегда порознь. Брат и сестра. Орел или решка.

К тому времени когда я вернулась в учебную часть, урок зарубежной печати почти закончился, но я об этом не переживала. Профессор Рид уже явно знала о Таро и с пониманием отнеслась бы к тому, что мне понадобилось побыть одной. Я проскользнула на свое место как раз в тот момент, когда она подводила итог обсуждения зарубежного издания «Картографии будущего», в котором присутствовало дополнение о гендерной репрезентации.

Вряд ли когда-нибудь Министерство будущего соизволило бы дать определение термину «гендерная репрезентация» и уж тем более выделить для него отдельную статью. Однако это издание было выпущено в отдаленной северной стране – стране настолько либеральной, что люди, рожденные в женских телах, но идентифицирующие себя как мужчины, могли отправить запрос на удаление из своего личного дела информации об отметинах. Так же и те, что родились мужчинами, были вольны сделать татуировки в виде скоплений отметин, чтобы выразить свою женскую идентичность. А все те, что определял себя небинарными личностями, имели право самостоятельно решать, до какой степени предсказания определяют их жизнь – и определяют ли ее вообще. Такой подход был настолько прогрессивным, настолько отличным от того, что я знала, что я с трудом представляла, что из этого следовало.

В Школе-на-горе я прошла множество учебных курсов – от уголовного права до статистики, геометрии и теории толкования, но этот предмет давался мне сложнее других. Взрослея, многие из нас слышали только о самых диких законах других стран; более прогрессивные зарубежные законы чаще всего оставались для нас тайной. Этот курс отчетливо продемонстрировал нам, что нравы далеко не во всех странах мира похожи на наши и что идеи, которые считались пугающими или неоднозначными в нашей культуре, в других местах могли процветать.

– С однополыми отношениями еще проще, – продолжала профессор Рид. – В этом издании не уточняется, к какому полу относятся предсказания о любовном партнере. Это еще одно серьезное отличие от нашего догматического текста.

Я бросила взгляд в сторону Кармен и Жаклин, которые начали встречаться в прошлом году. Всякий раз, видя их вместе, счастливых и безразличных к тому, как внешний мир отнесется к их отношениям, я вспоминала о Мари. Мне хотелось, чтобы однажды и моя подруга познала такую же свободу и любовь.

Мари не писала мне уже несколько месяцев, а от Кассандры весточек не было еще дольше. На горе так всегда случается, говорили нам. Иногда казалось, что друзья из дома поостыли к тебе, но это не значило, что ваша дружба закончена. Профессора уверяли нас, что, когда мы возвратимся обратно, со временем и при некоторых усилиях эти отношения могут найти продолжение.

Мне не хотелось думать о возвращении домой, даже если оно подразумевало встречу с Кассандрой и Мари или жизнь в кругу семьи. Даже если бы я нашла способ забыть, что Майлс все ближе к тому, чтобы покинуть нас навсегда.

– Селеста. – Профессор Рид стояла у моей парты. – Ты в порядке?

Я подняла взгляд. Другие девушки уже вытекали из класса – что, урок уже закончен? – а профессор терпеливо ждала моего ответа. На ней была шелковая блуза цвета лаванды, которая подчеркивала отметины медового цвета у нее на шее и ключицах, поблескивавшие на фоне ее темной кожи.

– В порядке. – Я натянула улыбку. Она уже определенно знала о Таро, о том, что мои украденные отметины появились в продаже, и волновалась за меня.

Профессор Рид в ответ не улыбнулась. Наоборот, с серьезным видом она положила мне на стол листок.

– Пожалуйста, зайди ко мне в кабинет, – сказала она. – Нам надо поговорить.

Я уставилась на нее. Поддерживая зрительный контакт, я могла игнорировать тот листок – официальное письмо с красной квадратной печатью Министерства будущего в углу. Письмо вроде тех, что профессор Рид получала благодаря своим связям и показывала мне лишь тогда, когда речь в них шла о Майлсе.

Письмо, которое, похоже, могло в очередной раз перевернуть мою жизнь с ног на голову.

Школа-на-горе: легенда об основании

Девочка выбралась из леса. Посреди луга она споткнулась и упала на колени. И среди луговых трав обнаружила ее – сестру, крошечную как бутончик, свернувшуюся клубочком в цветке маргаритки.

Она подобрала сестру и пошла дальше. Она нашла еще одну сестру в грязной канаве у тропинки, а затем двойню, которую выплеснули из оловянной лейки. К тому моменту когда девочка добралась до песчаных дюн возле моря, сестер у нее набралось больше, чем она могла унести.

Девочка и ее сестры устроили себе дом на вершине горы. Днем они играли в мерцающей земле, позволяя ветру подбрасывать и ловить себя, словно листья. По ночам они красили глаза звездной пылью и играли в светлячков. Они ели резинистые щупальца грибов и варили вино из ягод, а по ночам вместе спали на пестрой постели из лишайников и мха.

Однажды утром девочка проснулась от того, что в палец ей вонзился малиновый шип. Она выдернула его и приложила ранку ко рту. Ощутив вкус крови, она снова увидела себя в лесах. Как тело ее теряется в тени деревьев. Как ей приходится считаться с местом, в котором она выросла.

23

Профессор Рид водрузила локти на стол и сдвинула очки на лоб. Я села напротив нее, лицом к большому арочному окну с видом на цветник и кормушки для колибри.

– Понимаю, момент не лучший, – сказала профессор Рид. – Сначала Таро, теперь вот это. Приношу свои извинения.

Я держала письмо в руках, но боялась его прочесть. Если игнорировать предсказанное брату, то, может быть, с ним ничего не случится. Только такое отрицание и позволяло мне радоваться жизни на горе, только так я могла дистанцировать себя от Майлса, в то время как его жизнь приближалась к концу.

Профессор Рид кивнула на письмо.

– Боюсь, они собираются принять меры.

Я все-таки заставила себя заглянуть в письмо, прочесть все до последней сухие деловые фразы, из которых оно состояло. Это была переснятая копия приказа о прекращении противоправной деятельности, адресованного Майлсу Министерством будущего. В письме требовали, чтобы он немедленно прекратил оказывать услуги толкования за отсутствием соответствующей лицензии.

– Это пока черновик, – продолжала она. – Я не знаю, когда они его окончательно доработают и отправят.

Будучи руководителем учебной части, профессор Рид единственная в Школе-на-горе знала все мои секреты. У нее хранилась полная копия моего официального личного дела, включая диаграммы с моими детскими и взрослыми отметинами. Она знала о предсказании на моем левом боку. Она знала, что Майлс умеет определять, грозит ли девушке похищение. Она знала обо всем, но тем не менее ни с кем не делилась этим знанием. На горе уважали неприкосновенность частной жизни, как ценили и доверие – а я доверяла профессору Рид не меньше, чем собственной матери.

– Отдельное письмо направят и Джулии, но мой источник не смог достать его копию, – добавила она. – Подозреваю, что ей пригрозят прикрыть лавочку, если она не прекратит привлекать к работе нелицензированного толкователя. Лицензию твоему брату, естественно, не дадут.

Профессор Рид достала папку с делом брата. В ней, как я уже знала, хранились копии писем, отправленных им в Министерство будущего в прошлом году. В этих письмах он разъяснял свою систему распознавания риска для девушки-подростка быть похищенной. Он просил о внесении обновлений в «Картографию будущего», а также о выдаче ему особого разрешения на проведение профессиональных толкований. Все его просьбы были отклонены.

– Другие мои контакты сообщают, что о работе твоего брата узнает все больше людей как минимум в нашем регионе, – продолжала профессор Рид. – Чем больше девушек он осматривает, тем дальше расходится молва. К ним с Джулией приходит все больше и больше клиенток.

Об этом я и так знала. Мы с Майлсом постоянно обменивались письмами – я старалась делиться с ним всем, что узнавала на горе, и расширяла его представления о том, каково жилось тем, кто пережил похищение. На горе мы даже слегка перегибали палку, величая «иной жизнью» те годы нашего измененного будущего, которые простирались перед нами, покрытые мраком неизвестности.

Брату еще предстояло отточить свое мастерство, возвести свои способности в ранг искусства. Он провел множество толкований, но этого не хватало – ему самому не хватало свободы. Будучи мужчиной, он наткнулся на рамки – и в степени доверия со стороны девушек, и в том, что не был способен пережить и понять то, что им приходилось сносить.

Я снова взглянула на приказ.

– Я не понимаю, почему Министерство будущего отказывается признавать достижения Майлса. Такое ощущение, что они заинтересованы в том, чтобы девушки страдали.

– Перемены простыми не бывают, Селеста. Как показывает история, Министерство будущего всегда медлило с признанием новых открытий. Но дело еще и в контроле. Проще проконтролировать то, в чем уже разбираешься. Когда речь заходит об отметинах, любая новая информация – это угроза всему сущему: судьбе, всему нашему мироустройству. Как бы там ни было, у твоего брата явно завышенные ожидания относительно скорости внедрения новшеств. Будущее меняется плавно – настолько плавно, что иногда и не поймешь, меняется ли оно вообще.

– Как ледники. – На уроках геологии мы изучали ледниковый период. Меня поразило, что ледники, хоть и двигались невыносимо медленно, были настолько тяжелыми и мощными, что могли изменить облик всей планеты. Это напомнило мне метафору Джулии о дереве, о том, как мельчайшие движения и изменения влияют на общую форму. Философия Джулии догнала меня даже на горе.

– Проблема заключается в том, что слухи о работе твоего брата продолжают расползаться. Министерство будущего без колебаний ее запретит, но помешать этому отсюда, с горы, мы практически не можем. Нам нельзя привлекать внимание к тому, что мы здесь преподаем. Это слишком рискованно.

Я вернула ей письмо. Профессор Рид не разрешала мне хранить подобные улики у себя. Она показывала мне их лишь потому, что, по ее собственному утверждению, девушки не должны принимать на веру то, в чем не убедились своими глазами. Нас учили наблюдать, задавать вопросы, самостоятельно делать выводы.

– Думаете, ему грозит опасность? – спросила я.

– Министерство будущего завязло в бюрократии и по природе своей противостоит прогрессу, но нет, я не думаю, что там замышляют что-то плохое.

Ее слова не развеяли мои тревоги. Меня занимали лишь мысли о будущем брата – точнее, его отсутствии – и о том, что его работа за рамками закона явно имела к этому отношение.

– Открытие, которое совершил твой брат, беспрецедентно, – снова заговорила профессор Рид. – Со временем возможность предсказывать похищения может изменить все. Если похищение будет считаться еще одним знаком судьбы, чем-то неизбежным, то девушек больше не будут в нем винить. Возможно, это поможет начать избавление от стигмы.

– В таком случае мужчины смогут использовать тот же довод – заявят, что им судьбой было предписано похитить девушку, – сказала я. – Привлечь их к ответственности все равно не получится.

– Верно, но на них и сейчас ответственности не возлагают. И никогда не возлагали. Позволь тебе кое-что показать. – Она вышла из-за стола и направилась к стеллажу из красного дерева, стоявшему в углу. Она достала с нижней полки тяжелый фотоальбом. На выцветшей обложке стоял золотистый оттиск печати школы. Когда она открыла альбом, корешок его звучно хрустнул.

– Это наша история. – Она показала на первую фотографию, черно-белую, с пожелтевшими уголками. На фоне сосновой рощи позировала дюжина девушек-подростков печального вида, а по краям от них стояло несколько женщин.

– Это первые девушки, приехавшие на гору. – Профессор Рид переворачивала страницы со старинными фотографиями одну за другой. – Мы храним фотографии каждого года. Держи. Сама посмотри.

Я сама перевернула страницу. Девушки в те времена носили длинные платья, их волосы были собраны в простые пучки или косы. Ни одна не улыбалась. Я стала листать быстрее. С каждым годом девушек становилось все больше, а их платья и волосы становились все короче. Одинаковых фотографий не было, но сюжет повторялся раз за разом: группа угрюмых девушек и несколько женщин, присматривающих за ними.

– Их так много, – тихо произнесла я. И каждая из них была похищена мужчиной, который почти или вообще не понес за это наказания.

Профессор Рид кивнула.

– Мысль о том, как много девушек здесь побывало и скольким еще поездка сюда оказалась не по карману, выбивает из колеи. Больше всего на свете меня огорчает то, что мы до сих пор не нашли способа сделать обучение здесь доступным для всех. Но наша деятельность и так висит на волоске, в миллиметре от того, что о нас прознают и закроют навсегда.

Я смотрела фотографии и думала о Дейрдре, чья жизнь могла бы сложиться совсем иначе, будь у нее возможность платить за обучение на горе. Но вместо этого, как я узнала из последнего письма от Майлса, Дейрдре снова переехала, в этот раз в город подальше, и устроилась там на фабрику швеей.

– В конечном итоге, – все говорила профессор Рид, – наше наследие – это поддержка, которую женщины оказывают девушкам. Но горой она не ограничивается. Это традиция, которая существует везде – по всей стране, во всем мире. И ты теперь тоже ее часть.

Я не сводила глаз с альбома. Девушки и женщины с фотографий неотрывно смотрели на меня, хмурые, словно призраки.

– Вы хотите сказать, что мне пора домой.

Профессор Рид взяла мои ладони в свои.

– Я этого не говорила, Селеста.

– Вам и не нужно было. Я знаю, что так будет правильно – не только потому, что Майлсу осталось всего ничего, но и потому, что я должна помогать им с Джулией.

Профессор Рид стиснула мне руки, и я отвернулась, пытаясь сморгнуть слезы. Я увидела, как за окном к кормушке подлетает колибри – ее крылышки бились так часто, что очертания их расплывались. В любой другой день я залюбовалась бы ею – как она ест, ее переливчатой грудкой и тонюсеньким клювом. Но смысла праздно наслаждаться такой красотой я больше не видела.

– У меня был совсем другой план, – снова заговорила я. – Я думала, что стану психологом. Думала, что у меня нет способностей к толкованию. Но здесь, на горе, все повернулось иначе. У Майлса есть дар, но и я его не лишена. – Я аккуратно отняла руки, чтобы промокнуть глаза. – Мне страшно, но мне пора.

– У тебя все получится, Селеста, – сказала профессор. – Правда получится. И не переживай насчет окончания учебы. Ты хорошо себя здесь проявила. Я позволю тебе завершить учебный год раньше, и ты уедешь отсюда с аттестатом.

Я взглянула на профессора Рид. На горе она научила меня столь многому, открыла мне мир, полный рассудительности, духовности и доброты. В глубине души я знала, что не смогу находиться в ее компании всегда, что однажды мне придется с ней распрощаться.

Просто не ожидала, что это случится так скоро.

* * *

Позже тем вечером, когда новость о том, что я уеду раньше, разошлась по школе, ко мне постучались подруги. Они вывели меня из общежития на ночной воздух, где меня окружило еще больше подруг. Каждая надела мне на шею венок из полевых цветов.

– Ты свободна, – произносила каждая, словно эти слова имели волшебную силу. Меня окутывал аромат цветов. Луна над нами сияла так ярко, что затмила звезды вокруг себя.

Когда я только приехала на гору, я чувствовала себя иной. Пусть здесь и были девушки вроде меня – девушки, чьи матери, тети или старшие сестры стали волонтерами, чтобы оплачивать обучение в этой школе, – большинство тех, с кем я училась на горе, происходили совсем из другого мира. Они выросли в окружении нянь, экономок и гувернанток. Они играли на фортепьяно и скрипке, участвовали в состязаниях по верховой езде и теннисных соревнованиях. У меня не было с ними ничего общего – пока меня не похитили так же, как и их.

Когда-то я считала, что похищают в основном девушек из неблагополучных слоев общества, но знакомство на горе с теми, кто происходил из мира денег и роскоши, меня переубедило. Позор уравнивал нас, по крайней мере на эти несколько лет. После выпуска мы могли при желании вернуться на гору в качестве учительниц, но большинство девушек разлетались по миру, поддерживаемые деньгами родителей. Опыт, приобретенный на горе, был лишь единичным эпизодом, периодом, который вспоминался нам с теплотой, но повторять который не хотелось.

Подруги привели меня к огромному валуну, который высился в тени позади общежития. Мы называли его путеводной звездой. Беттина и Алиша усадили меня на него, а все остальные его окружили. Они высоко воздели руки, в которых держали охапки веток, травы и листьев. Они раскрыли ладони, и все это осыпалось, словно конфетти.

– В этот день, на этой горе и в этом лесу случилось важное, – сказала Алиша. Она потерла ладонями, стряхивая с них последние травинки и пылинки. – Ты родилась.

Я подняла лицо к небу. Я думала о тех, кто действительно родился на горе, о малышках в яслях. Они вырастут, храня в сердце это место. А еще я думала о девушках, которым суждено было быть похищенными, и они об этом не знали. Думала о том, что могу использовать свои новые знания, чтобы найти способ им помочь.

– Я уже скучаю по этому месту, – сказала я, но другие девушки меня не услышали. Они водили хоровод вокруг меня, кружились, шептались, смеялись. Свободные и единые, как никогда.

Всемирный гуманитарный альянс для женщин Отделение дипломатической миссии

Приказ

Кому: Полетт Мортон, посол 186С

От кого: офицер Янг

Приоритетность: срочно

Статус: конфиденциально

Тема: новое назначение

Резюме: требуется содействие в стране, где местные законы предписывают задержание и карантин для девочек, наделенных предсказанием о заражении инфекционным заболеванием.

Задачи:

• провести разъяснительную работу среди населения и оказать психологическую помощь пострадавшим девочкам;

• организовать просветительские встречи с местным руководством;

• наладить и поддерживать дипломатические отношения с представителями местных органов власти;

• провести сбор данных, чтобы установить порядок обращения со взрослыми женщинами, отмеченными аналогичными предсказаниями о заражении инфекционными заболеваниями.

За данными о маршруте и исчерпывающими сведениями о задании немедленно обратитесь по засекреченной линии связи к вашему непосредственному руководителю.

24

Поездка домой длилась четыре дня и три ночи, и в гористой местности поезд ехал по серпантину. Мы жались к бокам холмов, совершали головокружительно крутые повороты и пересекали мосты, которые высились над хрустальной поверхностью рек. Мы проехали сквозь шесть туннелей – непроницаемо темные отрезки пространства, в которых время исчезало. Те дни в поезде прошли для меня то в воспоминаниях, до в полудреме. В ожидании – при каждом резком толчке и подскоке поезда – эффектного крушения.

Когда поезд наконец остановился на вокзале в моем родном городе, я увидела, что на платформе меня ждет отец. Он был один.

– А где Майлс? – спросила я, когда мы крепко обнялись.

– У Джулии. Он ждет тебя там. – Отец закинул мой чемодан в багажник. – Сначала заедем домой и выгрузим вещи. Я тебя обедом накормлю.

Палисадник возле нашего дома превратился в огород. Здесь были кейл и салат-латук плюс несколько разномастных клумб, в которых, как я позже узнала, росли лук, чеснок, фасоль и тыква. Теплицы для помидоров высились в дальнем углу участка. Прижав рюкзак к груди, я молча разглядывала эти посадки.

– Это все твоя работа? – спросила я.

– Чья ж еще? – сказал он и вызволил мой чемодан из машины. – Уж не брата твоего. Его и дома-то толком нет, а когда появляется – даже не ест. Уж не знаю, чем он жив.

Отец зашел внутрь, и я последовала за ним. По дороге домой я волновалась о том, каково нам будет рядом друг с другом. Представляла, как он наливает себе пиво и безмолвно восседает в гостиной. Но он отправился прямиком на кухню, где разрезал пополам пузатую тыковку и смазал противень маслом. Я пошла в свою прежнюю комнату с намерением распаковать вещи, но через пару секунд прилегла и закрыла глаза. Казалось бы, очутившись в родной кровати, я должна была испытать приятные чувства, но в голову лезли только мысли о комнате в общежитии.

Через некоторое время я поняла, что не усну, и спустилась вниз. В кухне пахло чесноком и сливочным маслом. Стол был сервирован на двоих. Я села и позволила отцу за мной поухаживать: на обед были салат, тыква, чесночный хлеб плюс минералка в винном бокале.

– Очень вкусно. – Я отправила в рот еще кусочек тыквы, фаршированной диким рисом, грибами и специями. – Помню, ты когда-то говорил, что тебе не суждено было стать хорошим кулинаром. Похоже, ты ошибался.

Он усмехнулся:

– Похоже на то.

Наша беседа сменилась молчанием. Я поглядывала на отца, пока он ел. Он выглядел стройнее и почему-то даже моложе, хотя с тех пор как я видела его в последний раз, прошло два года. Все деньги уходили на оплату моей учебы, и на билеты для желающих навестить меня их уже не хватало.

Через некоторое время он прочистил горло.

– Судя по твоим письмам, в школе тебе нравилось.

– Да.

– Досрочное окончание года – это редкость, – сказал он. – Я подумал, может, что-то случилось.

Я избегала его взгляда.

– Профессор Рид решила, что мне пора.

Отец отложил вилку и уставился на стол, словно набираясь решимости. Затем отодвинул свой стул и исчез в кухне. Он вернулся с телефонной трубкой в руке, шнур тянулся позади него.

– Держи, – сказал он. – Это твоя мать.

Я вцепилась в свою вилку так крепко, что заболела рука.

– Пап, ну пожалуйста.

Он сунул трубку мне под нос.

– Говори.

Я взяла ее и прижала к уху. Сам аппарат остался так далеко, что провод сильно натянулся; я чувствовала, как он пружинит в напряжении.

– Селеста. – Мамин голос прозвучал откуда-то издалека. – Я так рада, что ты добралась домой. Но папа за тебя переживает.

– Я в порядке. Честное слово.

Связь барахлила, потрескивая, как бенгальские огни.

– Я невероятно горжусь тем, что ты так быстро окончила школу. Ты всегда была примерной ученицей. – Из трубки донеслось шуршание бумаг. – Я ужасно по тебе соскучилась, но здесь без меня никак. Если все в порядке, то я, пожалуй, закончу свое текущее задание, а потом уже вернусь домой.

– Это надолго?

– Месяц-два, не больше.

Профессор Рид была права – время было на исходе. Таро могут попасться на глаза маме или отцу в ближайшие недели. И Майлс – родители заслуживали побыть с Майлсом, пока не стало слишком поздно.

Я набрала воздуха в грудь.

– Прости, что приходится так поступать, но я прошу тебя вернуться домой. Прямо сейчас.

Мама умолкла.

– Что-то не так, – наконец произнесла она. – Так я и знала.

– Объясню, когда увидимся. Просто вернись домой. – Я едва не плакала, и голос мой этого не скрывал. Отец сидел напротив и наблюдал за мной, не говоря ни слова.

– Мне придется срочно уволиться, чтобы прервать нынешнее задание.

– Ну так сделай это. – Я заморгала, чтобы сдержать слезы.

– Хорошо, Селеста. – В ее голосе звучала решимость. – Подам заявление сегодня же.

Если маму и огорчала потеря работы, ее тон этого не выдал. Может быть, она думала, что сможет вернуться к своей должности. Она явно не подозревала, что время, отведенное нам с Майлсом, сокращалось с каждым днем. Через несколько месяцев ему должно было исполниться двадцать лет, и в какой-то момент в течение следующего года его жизни суждено было оборваться. Знать только это было сродни агонии. Нечестно. Но так уж была устроена судьба.

* * *

Чуть позже я засунула колоду Таро поглубже в задний карман штанов и пошла к Джулии. По пути туда все вокруг выглядело знакомым, но при этом словно уменьшилось в размерах, стало менее значительным. Жизнь в Школе-на-горе изменила мое восприятие.

Дойдя до района толкователей, я остановилась неподалеку от дома Джулии. Витрина заведения Хлои, располагавшегося через дорогу, была заколочена досками, а вывеска над входом сорвана. Я смотрела на это, пока не услышала за спиной знакомый голос. Я обернулась и увидела ее – Джулию с копной непослушных волос, все так же одетую в свою униформу: джинсы и приталенную строгую рубашку. Ее вид пробудил во мне тоску по матери. Это чувство так меня ошарашило, что я расплакалась прямо там, посреди улицы.

– О, Селеста. – Джулия сбежала с крыльца и обняла меня.

– Простите, – выдавила я. Хотя не очень понимала, за что именно прошу прощения – за то, что держала все в тайне, что уехала, что не вернулась раньше.

– Тебе не за что извиняться. – Она пригладила мне волосы. – Ты вернулась. Пойдем внутрь.

Она повела меня в дом. Внутри все выглядело так же, как я и помнила, за исключением горстки девушек и нескольких матерей, ожидавших в приемной. Я отвернулась от них. Колода Таро оттягивала мой задний карман.

– Список наших клиенток растет. Девушки из дальних мест узнают о том, что умеет твой брат, и находят способы сюда приехать, будь то с поддержкой родителей или без нее, – сказала Джулия. – Но, поскольку такого предсказания нет в «Картографии будущего», оно остается неофициальным, полулегальным. Думаю, что некоторые из них воспринимают визит сюда как забаву. Одна из наших задач – убедить их, что все серьезно.

Даже без пояснения Джулии я понимала, что мое присутствие здесь могло им в этом помочь. Я была живым доказательством того, что детские отметины предсказывают похищение.

– Нам троим предстоит много работы, – сказала я.

– Четверым. – Джулия натянуто улыбнулась. – Нам помогает еще кое-кто.

Она нажала на кнопку интеркома у входа и что-то сказала. Спустя мгновение из коридора вышла девушка лет пятнадцати. Первым делом я заметила, что она превращенка. Я не видела превращенок уже очень давно, в последний раз еще перед отъездом на гору, и при ее появлении я испытала чувство, будто в лицо мне плеснули холодной водой. Но она оказалась не просто какой-то незнакомкой.

Это была Энджел, племянница Хлои.

Во рту у меня пересохло. Я потеряла дар речи.

– Ты, наверное, помнишь Энджел, – сказала Джулия. – Хлоя в больнице, поэтому Энджел пока живет со мной.

Энджел приблизилась, сверля меня взглядом. Она протянула мне руку, но я не шевельнулась. Через некоторое время она уронила ладонь.

– У Хлои цирроз печени, – сказала она безразличным тоном. – Лучше ей уже не станет, но Джулия говорит, что я могу здесь остаться.

Я ощущала на себе взгляд Джулии.

– Это ужасно. Сочувствую, Энджел. – Мое сострадание было наигранным, и я могла думать лишь о том, что Хлоя содействовала похищениям девушек вроде меня. Пришлось напомнить себе, что Энджел была уже не помощницей Хлои, а превращенкой – молодой женщиной, проживавшей, пожалуй, самый опасный период своей жизни.

– Нет в жизни справедливости, ага, – сказала Энджел. Ее голос прозвучал безжизненно. – Тебе это известно, как никому.

– Энджел нам очень помогает, – вставила Джулия. – Она записывает девушек на прием и присутствует на осмотрах рядом с Майлсом, чтобы клиенткам было спокойнее. Мы без нее не справились бы.

Я ощутила укол зависти, промельк мысли, что это я должна была работать с братом, а не Энджел. Но я сбежала от этого чувства без оглядки.

– Где Майлс? – спросила я. – Я думала, что он встретит меня на вокзале.

– Он весь день принимает клиенток, но скоро освободится. Ему не терпится тебя увидеть.

– Это правда, – сказала Энджел с горчинкой в голосе. – Он всю неделю только об этом и твердит.

Я взглянула на Энджел и впервые по-настоящему ее рассмотрела. Превращенка, она впечатляла красотой, но было в ней что-то помимо этой сиятельной трансформации. Девушка-подросток, проницательная и уверенная в себе. Она не так уж отличалась от моих подруг на горе. Она не так уж отличалась от меня.

– Не могу не спросить, – начала я. – Майлс осматривал тебя перед превращением?

– Да, и у меня, конечно, нет отметины о похищении. – В ее голосе прозвучало раздражение. – Как и у большинства девушек, знаешь ли. Не все мы такие невезучие, как ты.

Я замолчала. Энджел не верила в везение, равно как и я. Мы верили в судьбу.

– Подожди здесь, Майлс скоро выйдет, – добавила Энджел. Она отошла в угол к журналу записи и стала что-то помечать на полях. Некоторое время я колебалась, а потом присела в приемной рядом с девушками, которые все еще дожидались осмотра. Они с любопытством поглядывали в мою сторону, но разговоров не заводили.

Время шло. Внезапно воздух в комнате позади меня шелохнулся. Мелкая помеха, дуновение новой энергии.

– Селеста.

Я так давно его не слышала. Звучал он все так же, столь же знакомо, как мой собственный голос. Я встала и медленно развернулась. Майлс стоял в дверях смотровой в белом лаборантском халате. Он заметно осунулся – сильно похудел с тех пор как я видела его в последний раз. Кожа у него была бледной, влажноватые глаза окружала алая кайма. Я едва его узнала.

Он сделал шаг ко мне, но замер на полпути. Как и я. Слишком много времени утекло, и мы больше не знали, как вести себя друг с другом. Наша разлука, то, как мы повзрослели, чувство вины, секреты и сожаления – все это я читала на его лице, как он читал на моем. Мы все еще были близнецами и чужаками, заложниками разных сторон одной монеты.

И монета эта крутилась в воздухе, стремительно летя к земле.

И мы оба ждали, когда она упадет.

Дорогой Майлс!

Пишу тебе это письмо в поздний час в свою последнюю ночь на горе. Девушки здесь уже устроили мне традиционное выпускное прощание – впрочем, не думаю, что ты понимаешь, о чем идет речь, но сил на объяснения у меня уже нет. Я вообще не знаю, зачем пишу это письмо. Даже если я отправлю его утром, домой я все равно доберусь раньше, чем оно успеет дойти. Видимо, мне придется привезти его с собой, хотя я сомневаюсь, что когда-нибудь тебе его отдам.

Интересно, что бы ты подумал, узнав, что я превратила письма тебе в личный дневник? Возможно, так я готовлюсь к будущему, к моменту, когда тебя уже не будет рядом – когда у меня останутся лишь воображаемые разговоры, которые я веду с тобой в своей голове.

Я тут подумала – как же странно, что нам вообще известно будущее. Только представь – что, если бы мы не знали, когда умрут наши близкие! Не знали бы, какие из дней рождения или праздников, или годовщин станут для кого-то последними. Не знали бы, когда ждать первых признаков рака, первых намеков на инфаркт. Если бы мы просто жили. Ни о чем не знать было бы по-своему жутко, но иногда я думаю, что так было бы лучше. Как считаешь?

Есть вещи, которые мне хотелось бы с тобой обсудить. Например, друзей. Например, братьев и сестер. Как же нас нагрузило одно лишь знание о бедах, которые принесет нам будущее. Но прямо сейчас я пишу тебе, сидя в одиночестве в своей комнатке на горе, пытаясь оттянуть момент отъезда. Мне не хочется спускаться в плотную атмосферу, которая ожидает меня внизу, но там меня ждешь и ты, Майлс. И пора мне к тебе вернуться.

Селеста

25

Майлс наконец потянулся ко мне для объятий, но в последнюю секунду помедлил. Он вел себя нерешительно, словно боялся, что опять меня потеряет, если совершит резкое движение. Возможно, он был прав, потому что его вид напугал меня. Я столько раз представляла себе его смерть, что увидеть его перед собой, живого и во плоти, было шоком.

Я запихнула эти чувства поглубже и обняла брата. Даже через одежду я ощутила жесткость его ребер, остов позвоночника.

– Рад, что ты вернулась, – сказал он так, словно я уезжала на каникулы. Он взглянул на девушек в приемной. – Пойдем в кабинет, поговорим там.

Мы втроем с Джулией направились в кабинет в конце коридора и, войдя туда, захлопнули дверь. Я не была здесь с тех пор, как привела сюда на осмотр Кассандру. Эта комната напомнила мне о том, как я была юна, напугана и сомневалась в себе.

Я села, а Майлс принялся расхаживать перед столом Джулии.

– Ты уже знаешь, что Джулия научилась распознавать отметины о похищении, – сказал он. – Значит, и тебе это по силам. Как раз об этом говорили твои детские отметины, предсказав, что мы будем работать вместе. Что ж, время пришло. Я без тебя не справлюсь. – Он заговорил быстрее, его речь ускорялась с каждым словом. – Это ты пережила похищение. Это ты знаешь, каково это – носить на себе такое будущее. Вот почему помогать этим девушкам должна именно ты.

– Майлс, успокойся и послушай меня. – Я набрала воздух. – На горе я узнала, что Министерство будущего собирается принять меры, официально запретить тебе заниматься толкованием без лицензии. – Я повернулась к Джулии. – И, Джулия, если он не прекратит, то вашу лицензию тоже могут отозвать.

Майлса это не смутило.

– Лицензия для них – просто предлог, их бесит, что я занимаюсь толкованием, будучи мужчиной, и что я настаиваю на внесении дополнения в «Картографию будущего». Но когда ты научишься распознавать предсказания о похищении, ты займешь мое место, и у них уже не будет легального повода для того, чтобы нас закрыть.

– У меня тоже нет лицензии. И судя по моему личному делу, она мне и не светит.

– Моей помощницей ты можешь работать и без лицензии, – сказала Джулия. – К тому времени, когда ты будешь готова к ее получению, у тебя уже будет достаточно опыта, чтобы сдать экзамен. Если ты получишь высокий балл, который оправдает мой выбор в твою пользу, то будет уже неважно, что там сказано у тебя в личном деле.

Пока Джулия говорила, мой взгляд привлекла таблица, висевшая на дальней стене кабинета. Я поднялась со стула и подошла туда, будто влекомая энергией превращенок. В каком-то смысле так оно и было – таблица была списком клиенток, которых Майлс с Джулией успели осмотреть с начала года. В ней были сотни строк, каждая с датой приема, анонимным номером клиентки и итогом осмотра – есть у нее отметины, предсказывающие похищение, или нет. У большинства результат был отрицательный.

– Что это такое?

– Это помогает нам отслеживать результаты. – Джулия подошла к таблице и провела пальцем по колонке с итогами. – Мы пока не обладаем достаточным количеством данных, чтобы заявлять об этом с уверенностью, но у нас есть гипотеза, что количество девушек с отметинами о похищении постепенно уменьшается. Сейчас мы можем лишь собирать данные и наблюдать.

– И надеяться, что мы правы, – добавил Майлс.

– Я не понимаю. – Я снова окинула таблицу взглядом. – У девушек, которые приходили сюда на осмотр, все те же детские отметины, какие были у них с рождения. Они же не могут меняться.

– Нет, – сказала Джулия. – Но если ситуации суждено измениться – если открытие твоего брата должно привести к серьезным переменам, – то число девушек с предсказанием о похищении должно идти на убыль по мере того, как мы продолжаем нашу работу.

Я опять почувствовала себя ребенком, с трудом понимая, что к чему.

– То есть мы практически не влияем на исход, поскольку Майлсу суждено было совершить это открытие, а нам – ему помогать, и в результате со временем будет появляться все меньше девушек с отметинами о похищении.

– Да, – сказал Майлс. – Примерно как в том исследовании, что ты присылала нам в прошлом году, – про ученых, которые изучали происходящие в судьбе изменения, на протяжении многих лет анализируя частные случаи поведения в соответствии с предсказаниями. Мы не обладаем роскошью в виде возможности десятки лет наблюдать за результатами, но для начала и так неплохо.

Я дотронулась пальцем до одного из положительных результатов в таблице. Девушку отличал от других лишь номер – «клиент 145», отчего ее результат походил на сухие клинические данные, но я понимала, что за ним кроется. Она была девушкой, помеченной похищением, крахом всей ее жизни. Сколько бы мы ни собирали данные об исходах, нам не дано было ответить на вопрос, почему происходят такие ужасные вещи. Мы с подругами часто обсуждали эту тему на горе – почему на незыблемом маршруте судьбы оказывалась трагедия и почему нашего желания было недостаточно, чтобы ее избежать. Почему мы могли действовать лишь в рамках того, что было нам уготовано.

– С твоей помощью, – сказал Майлс, – мы сможем осматривать больше девушек и завоюем доверие тех, кто пока еще не верит в то, что мы делаем. – Он кивнул на таблицу. – Скоро ты сама будешь ее заполнять.

– Ты забываешь, что я не такая, как ты. У меня нет таланта к толкованию.

– У тебя получится, Селеста. Нужно просто научиться.

Джулия направилась к выходу.

– Можем начать прямо сейчас, – сказала она. – Я приведу Викторию.

Она вышла из кабинета. Когда она вернулась, вслед за ней вошла темнокожая девушка с янтарными отметинами, которая вот-вот должна была вступить в превращение. Девушка примостилась на углу кушетки для осмотра и застенчиво скрестила щиколотки.

– Это Виктория, – представила мне ее Джулия. – Месяц назад Майлс обнаружил у нее отметины о похищении. Она согласилась помочь нам и разрешила на ней практиковаться. Виктория, это Селеста, сестра Майлса.

Мы с Викторией настороженно кивнули друг другу.

– Можно мы покажем Селесте твои отметины? – спросил Майлс, и Виктория в ответ закатала левый рукав.

Я все еще пыталась уложить в голове тот факт, что стояла перед девушкой, которой было предсказано похищение. Мне стало нехорошо от волнения за нее.

– Вперед, – сказал Майлс.

Я осторожно взяла Викторию за локоть и сосредоточилась на расположенной на нем неоднозначной россыпи отметин. Много лет меня приучали к мысли, что женщины были сутью будущего, его истоком и исходом одновременно. Но в тот момент будущее от меня ускользнуло. Я ничего не увидела.

– Не вижу. – Я нахмурилась. Отметины на руке у Виктории не совпадали с теми, что с детства присутствовали у меня в том месте. Я не понимала, как распознать такое предсказание без внятного образца.

– Важно не то, что там есть. – Майлс навис надо мной. Я ощутила его дыхание у себя на плече. – Ищи то, чего не хватает.

Объясни он хоть пятнадцатью разными способами, я бы все равно не поняла, как найти то, чего там нет. Даже если образец такого предсказания внесут в «Картографию будущего», описать его будет непросто. Оно совсем не походило на другие отметины, распознать которые по большей части можно было, просто взглянув на них. Возможно, одно лишь это стало достаточной причиной для отказа со стороны Министерства будущего.

Я снова провела пальцами по левому локтю Виктории. Она с интересом наблюдала за мной, словно болела за мой успех. Через несколько секунд я что-то ощутила – серию покалываний, как код из азбуки Морзе. Ощущение быстро угасло. Мне явно показалось.

– Вот, – кивнув, сказал Майлс. – Похоже, ты поняла.

– Я ничего не чувствую. – Я отпустила руку Виктории.

– Попробуй еще раз, – сказала Джулия.

– Я не могу. – Я попятилась в сторону двери. – Все это неправильно – мне не суждено быть толковательницей.

Майлс и Джулия переглянулись.

– Всему свое время, – мягко сказала Джулия. – Пойди домой и отдохни. Вернемся к этому завтра.

Я не могла поднять на них глаз. Выходя из кабинета, я разглядывала ковер, но в коридоре меня дожидалась Энджел. Она преградила мне дорогу.

– Ты не можешь нас бросить. – Она схватила меня за руку с тем же свирепым видом, с каким вступилась когда-то за Хлою. – Селеста, послушай. Хлоя завещает свои деньги Джулии. Часть достанется мне, часть пойдет на поддержку работы Джулии. И Джулия сможет платить тебе, как настоящей толковательнице.

Я отдернулась:

– Я тебе не верю. Хлоя – монстр.

– Нет, она просто слабачка. Говорит, что занималась тем, чем занималась, потому что так было уготовано судьбой. – Энджел ослабила хватку и, подступив ближе ко мне, заговорила тише: – Тех девушек все равно похитили бы. Теперь, благодаря Майлсу, мы об этом знаем.

– Но мы ведь и судьбу хотим изменить, – сказала я. – Ты же видела таблицу. То, чем вы занимаетесь с Майлсом и Джулией, может изменить все. Мы не такие, как Хлоя – мы не принимаем мир таким, какой он есть.

– Но Хлоя-то тоже теперь помогает, – возразила Энджел. – Она завещает деньги Джулии и тебе, кстати, тоже. Ты должна быть ей благодарна.

– Вот уж благодарной я Хлое не буду никогда. – Голос у меня дрожал. Я хотела возненавидеть Энджел, задеть ее, заставить ее почувствовать все то, что разрушила Хлоя, – но не могла. Она была обычной девушкой и заслуживала мира, отличного от того, что создавали люди вроде Хлои.

Я вытащила из заднего кармана колоду Таро. Я хотела показать Энджел, насколько все было серьезно, весь масштаб беды, которую Хлоя на нас обрушила. Но руки у меня тряслись так сильно, что карты разлетелись во все стороны. Они рассыпались по полу – десятки угнетенных девушек распахнули свои прелести под ногами у Энджел.

На звуки перепалки из кабинета вышли Джулия с Майлсом. Они наблюдали, как я ползаю по полу в коридоре, собирая карты. Я едва не плакала.

– Мама едет домой, Майлс, – сказала я. Таро были скользкими, липкими, словно вымазанными в какой-то мерзости. – Мы должны рассказать им с папой о том, что с тобой случится.

Я наконец-то нашла свою карту и подняла ее дрожащими пальцами.

– Видишь, – сказала я. – Об этом предсказании теперь знаем не только мы.

Майлс наклонился и взял у меня карту. Вероятно, он ждал этого момента много лет, еще с тех пор как зарисовывал мои отметины к себе в тетрадь. Уже тогда он знал то, чего не знала я, – что меня похитят и что мои отметины перестанут принадлежать лишь мне одной. Случилось именно то, чего он и ожидал.

– Так или иначе это предсказание сбудется, – сказала я. – Скрывая его, мы ничего не предотвратим. Тебе это известно лучше, чем кому-либо.

Брат взглянул на меня. Я, скрючившись, сидела на полу с охапкой карт в руках.

– Ладно, – сказал он. – Расскажем им вместе, когда мама будет дома. Но пока что нас ждет работа. И тебя в том числе.

Он вернул мне карту. Вернул мне саму себя.

Школа-на-горе: легенда об основании

Девочка пометила щеки полосками рыжей горной глины; на бедрах и ключицах расставила точки из переливчатой пыли от растолченных ракушек. Замаскировавшись таким образом, она начала свой долгий путь вниз. Голоса ее сестер растаяли у нее за спиной, как туман.

Вниз, к подножию горы, через каменистый ручей, сквозь луга и долины. Когда она наконец вошла в тенистую прохладу леса, ее тело запело при встрече с прежним домом. Сколько красоты, сколько боли! Она дала имена каждому дереву, каждому листу, каждому клочку мха. Каждой ягодке, и грибу, и ядовитой травинке. Камешек бился у нее в сердце, бился так сильно, что она больше не могла его не замечать. Девочка села на валун, похожий на тот, что исторг ее на свет, и вынула из сердца тот камушек. Он с легкостью выскользнул, юркий, как ящерка. Она выронила его на землю, и земля содрогнулась и взревела.

26

На горе я прочла фантастический роман о мире, в котором не существовало отметин – предсказывать будущее там не умели. Не ведая блага судьбы или предсказаний, персонажи жили в неопределенности, в ожидании, когда все откроется им само.

Я проглотила ту книгу за один вечер. Как же дико, как удивительно не знать, что тебе уготовано. Я сразу же заказала междугородний звонок в гуманитарный диспетчерский центр, чтобы обсудить это с мамой. Она почувствовала мое потрясение. Она повторяла: «Это всего лишь книга, Селеста. Это не по-настоящему». Но я была взбудоражена. В той книге девушки и парни росли без отметин. Они были равны.

В то время мама работала в другой стране с группой девушек, которым отказывали в образовании, поскольку их отметины указывали, что они станут домохозяйками. Какой смысл в образовании для них, аргументировали учителя, если им некуда будет его применить? Будучи волонтером, мама отстаивала права тех девушек. Она привозила им книги, карандаши, тетради. Она заучивала с ними слова. Она учила их писать и таким образом открывала для них целую вселенную литературы.

После того как мы распрощались, я еще долго размышляла о том, что делала моя мать, как понемногу она меняла будущее. Те девочки вырастут и станут домохозяйками, как и предсказывали их отметины, но умение читать также повлияет на их жизнь. Возможно, они смогут прочесть тот самый роман, который я только что дочитала, и задуматься о том, что существуют иные миры, иные способы проживать жизнь.

Я пыталась представить свой собственный новый мир. Пыталась представить его тогда, после разговора с матерью, и еще раз – в тот первый вечер дома, когда вышла от Джулии и шагала домой одна. Я вообразила мир, где девушки могли гулять по ночам, даже будучи превращенками, и где они могли строить будущее, которому не мешали постыдные записи в личных делах. Это была вздорная мечта, абсурдная – но я все равно позволила себе в ней забыться.

Дома отец дожидался меня в гостиной. Весь свет был погашен, за исключением лампы возле дальнего конца дивана. Его окутывала темнота.

– Ты готова поговорить? – спросил он.

Я замерла у входа в гостиную:

– Пока нет. Без мамы – нет.

В тот самый момент поезд мчал маму в нашу сторону. С каждым часом она была все ближе к дому; я практически кожей ощущала ее приближение.

– Ладно. – Вид у него был обиженный или даже раздраженный. – Все равно ты всегда была больше ее дочкой, чем моей.

Его слова жалили. Мне хотелось встряхнуть его, заставить его понять, что я на самом деле хотела сказать, какие бессмысленные слова крутились у меня в голове: «Прости, прости, прости». Но я не собиралась извиняться перед отцом – ни тогда, ни когда-либо в будущем. Я сожалела о том, что утаила участь Майлса, но со всем остальным – чувством вины и унижением, которые я вынесла из похищения, – было покончено. Я твердо вознамерилась избавиться от этой ноши, сбросить ее с себя, пусть даже на это ушла бы вся оставшаяся жизнь. Метаморфоза, возможность начать с чистого листа, измениться – вот чего я желала.

Но, возможно, и этого было мне мало. Полная расплата – вот чего я желала по-настоящему, о чем едва осмеливалась фантазировать. Переместить позор и ответственность с пострадавших девушек на тех, кто был виновен – на мужчин и на всех, кто мириадами способов их оправдывал. Вот каким мне хотелось видеть мир – иным, справедливым, милосердным. Даже думать об этом было больно.

Отец остался в гостиной, а я ушла наверх. У себя в комнате я присела возле кровати и вытащила из-под нее коробку, заклеенную толстым серебристым скотчем. Скотч был укреплен нитками, жесткими, как сухожилия, которые собирают весь организм воедино. Чтобы содрать его, мне пришлось приложить все свои силы.

На дне коробки лежал один лишь лист бумаги. Это был рисунок углем, сделанный моим братом – изображение мужчины, который меня похитил. Я не видела его с тех пор, как запечатала его в коробку накануне побега на гору.

Я подняла лист на вытянутой руке. В тот момент, когда я уговорила Майлса дать жизнь этому рисунку, часть меня надеялась, что он поможет правосудию, что участливый полицейский воспользуется им для поимки моего похитителя. Отучившись на горе, я поняла, что не имело значения, сколь участливый офицер попался бы мне или насколько несправедливо то, что преступники разгуливали на свободе, пока жизни девушек разваливались на куски. Вся система, вся структура нашего общества была выстроена вокруг защиты мужчин, а не девушек.

Этот мужчина, убеждала я себя, глядя на рисунок, был никем. Он был одним из многих, но в то же время всеми ими, каждым похитителем, решившим потешиться с превращенкой. И я презирала их всех. Я хотела порвать этот лист на мелкие кусочки. Я хотела разодрать лицо того мужчины и превратить его в кучку ошметков, рвать и рвать его, пока я не почувствую вкус дыма, пепла, ярости.

Но сделать этого я не смогла. Дрожащими руками я положила рисунок обратно в коробку и снова ее заклеила. Даже если никто мне не верил, это была моя единственная улика. Обладание ею придавало мне надежду, что однажды все будет иначе. Потребуются время и исследования, но, возможно, та таблица в кабинете у Джулии однажды покажет девушкам другое будущее. Возможно, при самом невероятном раскладе, она даже откроет новое будущее и мне.

* * *

Всю ночь мне снилась мама. Утром я спустилась вниз и обнаружила отца за приготовлением завтрака: он сделал оладьи, пожарил яичницу, разрезал тосты по диагонали.

– Спасибо. – Я выпустила струйку сиропа на оладьи. – Как здорово.

Он кивнул. Его болтунья была залита острым соусом, который мне не нравился. У блюда был окровавленный вид.

– Майлс ушел с утра пораньше, – сообщил отец. – Он сказал, что ему нужна твоя помощь.

– Да. Мы над кое-чем работаем.

Я ожидала от него уточняющих вопросов, но он лишь раскрыл перед собой газету, отгородившись ею от меня. Мне стало обидно, что ему неинтересно, что ему все равно.

Или, может быть, он знал о нас больше, чем я думала, знал, что у нас с Майлсом была такая крепкая связь, что любые попытки вклиниться между нами были бессмысленны.

Я помыла за собой посуду и пошла к Джулии. По дороге я вслушивалась в звуки района – машина ехала где-то вдали, сосед сгребал листья с газона – и пыталась увидеть все вокруг глазами юной себя. Вот они, каменные львы с разверстыми пастями. Вот магазинчик, где мы с Майлсом покупали леденцы и жвачку. А вот, если свернуть влево, а не вправо, улица, на которой жила Мари. Я остановилась на той развилке, задумавшись о Мари, о Кассандре, обо всем, что когда-то было у нас общего, и о том, как мы отдалились друг от друга. О том, что я так и не сказала им правду.

Поколебавшись, я свернула влево, вместо того чтобы пойти вправо, и зашагала к дому Мари. Они с матерью жили в приземистом одноэтажном домике на углу. Их двор зарос сорняками, кривая каменная дорожка, вихляя, как пьяная, вывела меня ко входу в дом. У дверного молотка в виде Пегаса было сколото крыло. Я громко постучала три раза.

Дверь открыла мама Мари. На ней были длинная плотная юбка, водолазка со свободными рукавами, свисавшими вокруг ее кистей, как колокола, и тонкие перчатки. Голова была повязана красивым сине-белым платком. Ни одной отметины видно не было.

– Селеста? – Она отшатнулась, но быстро опомнилась и шагнула вперед, чтобы меня обнять. – Вот это сюрприз. Подожди здесь. Я только что чайник поставила.

Вскоре она вернулась с фарфоровым чайником и парой чашек из того же сервиза и поставила их на шаткий столик в углу крыльца. Я опустилась в кресло, гадая, что в дом меня, возможно, не приглашают из-за похищения. Вряд ли это было так, но я вообще не особенно понимала кротких женщин.

– Боюсь, Мари сейчас нет дома, – сказала ее мать. – Она уехала на выходные вместе со своей подружкой. Ты вернулась домой на время?

Я оставила без комментариев слова «со своей подружкой». Интересно, она имела в виду то же, о чем подумала я?

– Я только вчера вернулась с горы. Окончила школу досрочно.

Мама Мари поздравила меня. Она разлила чай – белый чай, с антиоксидантами, уточнила она – и рассказала, что Мари собиралась переехать этой осенью. Она получила стипендию в университете, расположенном в большом городе в сутках на поезде отсюда. А Кассандра, добавила она, все лето училась на специальных курсах для поступающих в медицинский университет.

– Кэсси всех нас удивила, – сказала мама Мари. – С тем самых пор, как она перешла в ту частную школу, кроме учебы, ее больше ничто не интересует. Они с Мари почти не видятся. – Она нахмурилась, поставив чашку. – Но ты всегда была дорога Мари. Она скучает по тебе. Заодно познакомишься с ее подружкой, когда они вернутся. С Луизой. Они вместе уже несколько месяцев. Мари никогда не была так счастлива.

– Я рада. – Я старалась не смотреть на перчатки, скрывавшие ее ладони, и пыталась уложить в голове, что она была кроткой, но в то же время принимала тот факт, что ее дочь встречается с девушкой.

– Досрочное окончание Школы-на-горе – это впечатляющее достижение, – продолжала она. – Какие у тебя планы?

– Мы с братом работаем у толковательницы и помогаем девушкам. – Я хотела было обойтись какой-нибудь отговоркой, но правда сама вырвалась наружу. Но я не сожалела об этой неосмотрительности. Я поняла, что хочу ей рассказать. – Особенно тем девушкам, которые уже были или могут быть похищены, – добавила я. – Мы хотим добиться лучшего будущего. И для них, и для других девушек и женщин – для скольких получится.

За столом повисло молчание. Я не решалась встретиться с ней глазами.

– До меня доходили слухи, – тихо произнесла мама Мари. – Люди замечают, что в нашем районе толкователей появляется все больше девушек из других городов. Я только не думала, что вы с братом как-то к этому причастны. – Она сделала паузу, изучая меня. – Но я хочу, чтобы ты знала – я полностью вас поддерживаю.

Я не знала, что сказать. Я даже не знала, что она подразумевала под поддержкой.

– Когда Мари вернется, – продолжала ее мать, – я отправлю ее к тебе. Может, и она сумеет чем-то помочь. – Она замолчала, глядя на пустую улицу.

А я задавалась вопросом: а что, если это и вправду было так просто – украдкой поведать другим женщинам о нашем плане и посмотреть, как они отреагируют? Дать им возможность проявить силу и решимость, которых мир в них даже не замечает.

– Я бы тоже хотела помогать, но не думаю, что мне это по силам. – Она вытянула перед собой ладони в перчатках и разглядывала их, словно завороженная тем, во что превратилась. – Но по силам тебе, и Мари, и Луизе.

– Надеюсь. – Я взяла в руки свою чашку, которая быстро теряла тепло. Я видела, как оно улетает ввысь тонкими струйками пара. Все было столь хрупким, столь склонным к распаду.

Мама Мари подлила мне горячего чая. Я подняла взгляд и всмотрелась в нее, в каждый дюйм ее существа. А она, в свою очередь, разглядывала меня, изучая мои неприкрытые волосы, шею и ключицы. Мы просидели так, казалось, вечность – возможно, достаточно долго для того, чтобы мир вокруг нас изменился.

Едва я добралась до Джулии, Энджел тут же затолкала меня в кабинет, где меня дожидались Майлс с Джулией и какая-то девушка, на вид лет тринадцати. Я должна была осмотреть отметины на ее левом локте и определить, уготовано ли ей быть похищенной.

Сначала я ничего не чувствовала. Я закрыла глаза и надавила чуть сильнее, но ощутила лишь тень, эхо, шорох. Когда я усилила нажатие, девушка отдернула руку.

Майлс вернул ее обратно.

– Попробуй еще раз. В этот раз помягче.

Я снова прикоснулась к ее руке и сфокусировала все свое внимание на отметинах этой девушки, на ее будущем – и снова не почувствовала ничего.

– Я ничего не чувствую. – Я беспомощно взглянула на них. – Я вижу отметины, но никаких ощущений, связанных с тем предсказанием, не испытываю.

– Потому что их и не должно быть, – сказал Майлс. – Молодец, Селеста.

Я посмотрела на свои ладони. Они слегка дрожали.

– Можно идти? – спросила девушка.

– Можно, – ответил ей Майлс.

Когда девушка ушла, Джулия подошла к таблице на стене. В колонке с итогами осмотра она аккуратным почерком вывела «отрицательно». Я пробежалась глазами по списку – отрицательные результаты шли один за другим, девушка за девушкой, обретшие уверенность в своей свободе.

Я вспомнила о том фантастическом романе. Я подумала о том, что возможно. Я снова подняла перед собой руки и увидела, какие они сильные, способные к свершениям. Инструменты будущего, которые продолжат дело брата уже под моим управлением.

Закрыв глаза, я представила огромный, тяжелый ледник, чуть-чуть сдвинувшийся с места.

Дополнение Х: маркеры похищения в детских отметинах

Категория – Похищение

Расположение – Левый локоть, внешняя сторона

Варианты комбинации: данная комбинация может принимать различные формы. В некоторых случаях отметины нисходят слева направо, уменьшаясь при этом в размерах (рис. А, Б). Однако встречаются и другие варианты – например, спиральная форма (В). Учтите, что данными примерами возможные варианты не исчерпываются.

Толкование: данная комбинация отметин отличается от всех остальных, поэтому в первую очередь полагайтесь на осязание. Для точности восприятия проведите подушечками пальцев по отметинам в направлении часовой стрелки, сначала легко, затем слегка усилив давление. Будьте деликатны. При необходимости закройте глаза. Дождитесь ощущения – солнечной вспышки, вибрации, трепетания в животе. Проявите терпение и настойчивость. Если ощущений не возникает, вероятно, осматриваемая не обладает данным предсказанием. Чтобы удостовериться в толковании, повторите осмотр комбинации. Осматривая девушку, думайте о ней не как о субъекте, но как о человеке, который испытывает волнение, как о той, у кого есть будущее, независимо от предсказаний и пророчеств.

27

В тот день я проработала несколько часов кряду. А в это время мамин поезд вез ее домой. Она должна была приехать ночью, но я не разрешала себе думать о том, что произойдет, когда этот момент наступит. Вместо этого я осматривала одну девушку за другой и начала приходить к выводу, что у меня получается все лучше, что, возможно, это и есть мое будущее. А еще поверила в кое-что посерьезнее – что маршрут судьбы можно было немного перестроить, если только взглянуть на него под другим углом. Намеченный путь можно стереть и проложить новый на пару градусов левее, а препятствие сместить в сторону. Нам, девушкам, внушали, что судьба предопределена и перемены невозможны, но это была ложь. Работая, я чувствовала правду под кончиками пальцев.

Остаток дня прошел как в тумане. В конце концов мы с Майлсом вместе пошли домой. Мы поужинали с отцом – он приготовил еду из того, что вырастил в саду. А затем мы ждали. Мы планировали встретить поезд на вокзале, но он, видимо, пришел раньше времени. Мама приехала домой на такси, его фары мигнули в окне, когда машина свернула на нашу подъездную дорожку.

Я стояла возле окна и смотрела, как из такси появляется мама. Пока она шла к дому, ее каблуки глухо стучали по брусчатке. Майлс с отцом ринулись к двери, чтобы поприветствовать ее, но я осталась у окна.

– Наконец-то я дома, – сказала мама, переступив порог. Она бросила сумку на пол и обняла Майлса. Я наблюдала за ними – это был последний момент перед тем, как я разобью ее мир вдребезги.

Когда мама отпустила Майлса, я наконец подошла к ней, движимая мощным сочетанием инстинктов, памяти и любви. Она заключила меня в объятия, и мы надолго приникли друг к другу. Я чувствовала, как бьется ее сердце, и вспоминала объятия с Кассандрой во время превращения – два женских тела, объединившиеся друг с другом и с могущественными, загадочными силами природы.

– Я должна кое-что вам показать, – сказала я маме, когда мы все-таки отступили друг от друга. – Это непросто.

Они с отцом смотрели на меня с тревогой, готовностью и любовью. Они были насторожены, словно знали, что их ждет. Я набралась духу, а затем задрала рубашку и продемонстрировала им предсказание на ребрах. Комбинацию, предрекавшую их сыну смерть.

Я держала рубашку и ждала затаив дыхание. Установилась долгая тишина. Я закрыла глаза и продолжала ждать. Мама сделала шаг ко мне и провела пальцами по моим отметинам. Провела очень осторожно, будто боялась, что они могут вспыхнуть огнем. Отец ко мне прикасаться не стал. Он не произнес ни слова.

После того как, казалось, минула вечность, я опустила рубашку и обхватила руками ребра. Я стиснула себя, словно пыталась удержать все это будущее внутри.

Как и в случае с похищением – как бывает с любыми подобными травмами, – о последовавшем разговоре у меня почти не осталось внятных воспоминаний. Еще минуту назад родители думали, что наша семья снова стала единым целым, и вот я опять разбила ее, раскрыв им участь Майлса. Семья не была чем-то статичным и монолитным, как мне представлялось раньше. Напротив, она была подвижной, уязвимой, ломкой сущностью. Расширявшейся, чтобы вместить предвкушение потери, и сжимавшейся под весом горя.

– Сейчас мы здесь, – все повторяла мама. Мы сели на диван, все вчетвером, плотно прижавшись друг к другу. – Будущее еще не пришло, – продолжала она. – Сейчас настоящее, текущий момент, и мы в нем вместе.

Она была права, но время все равно не прекращало ход, а будущее – свое наступление. Это было неизбежно, но я по-прежнему винила себя за то, что было уготовано брату и всей нашей семье.

Я извинялась снова и снова, пока отец не попросил меня прекратить.

– Это не в твоей власти, – сказал он мне. – То, что написано на твоем теле, то, что уготовано судьбой, ты предотвратить не можешь. Тебе нечего стыдиться.

– Но я же разлучила маму и Майлса. – Я чувствовала себя выжатой, опустошенной. В горле свербело, в глазах стояли слезы. – Я отправила ее работать волонтером, чтобы попасть в Школу-на-горе.

Мама повернулась ко мне. Уже тогда она смотрела на меня иначе – словно я была ее единственным оставшимся ребенком.

– Это и правда шок, – признала она. – Хотела бы я знать об этом еще тогда. Но я не жалею о том, что стала волонтером. Моя работа пошла на пользу не только тебе, Селеста. Я помогала девушкам. Я обрела цель.

– Вот именно, – добавил Майлс. – Вот почему мы работаем с Джулией – мы хотим помогать девушкам. Мы хотим изменить будущее. Такова наша цель.

Цель не спасла бы моего брата. Но, как сказала мама, в тот момент мы были вместе. Четыре тела, прижавшиеся друг к другу на диване. Бьющиеся сердца, вздымающиеся легкие. Однажды Майлса не станет, и семья моя уменьшится – до тех пор, пока я не найду мужа – потому что однажды я все-таки выйду замуж, как и предсказывали мои отметины.

Но в тот момент мы все еще были цельной семьей. Мать и отец, брат и сестра. Как и было всегда. И как не будет больше никогда.

На следующий день мы с Майлсом решили взять краткую передышку от работы и остались дома. Отец провел у плиты несколько часов, готовя для нас. Он приготовил суп и рагу, испек хлеб и черничный пирог. Он признался, что готовка для него – единственный способ отвлечься от новости о Майлсе – новости, с которой он, по его словам, не смирится никогда.

– Смиришься, – возразил ему Майлс. – Сейчас в это трудно поверить, но однажды мое отсутствие превратится просто в рядовой факт. Однажды ты забудешь, что когда-то ни о чем не знал.

Таков был мой старший брат, который так спокойно и по-философски относился к собственной смерти, в то время как я всю прошлую ночь провела в кошмарах. Мне снилось, как Майлса сбивает машина, как его подключают к аппаратам жизнеобеспечения в больнице, как он проваливается в огромную трещину, которая разверзлась в земле прямо у него под ногами. Я знала, что моя тревога будет только усиливаться с приближением нашего общего дня рождения, до которого оставалась всего пара месяцев. Майлсу было предречено погибнуть где-то на двадцать первом году – может, всего через пару дней после того, как ему исполнится двадцать, а может, много месяцев спустя. Нам это было неведомо.

Мама распаковала чемоданы и отнесла их в подвал. Она так и не рассказала о том задании, которое не выполнила, потому что написала заявление об уходе, разве что уверила меня, что ее место занял другой волонтер и что она не бросила без поддержки девушек и женщин, которым помогала. Оказавшись в тот день в гостиной рядом с ее сумкой, я заглянула внутрь. Не знаю, что я ожидала в ней найти. Может быть, дневник, или записки от девушек, которым она оказала помощь. В сумке не было ничего, кроме кошелька и нового ежедневника, терпеливо дожидавшегося, когда его заполнят.

Бо́льшую часть дня мы держались вместе. Мы обедали и ужинали на кухне и общались в гостиной. Мы беседовали и долго сидели в тишине. Ближе к вечеру мама ушла наверх вздремнуть. Отец отправился на кухню драить грязные кастрюли. А Майлс – Майлс удалился в свою комнату, а потом вышел оттуда с красными глазами и дурацкой улыбочкой. Мне хотелось сказать ему, что кровоцвет отнимал у нас часть его, вызывал ощущение, что его уже нет. Мне хотелось сказать ему, что я боялась лишиться не только его самого, но и всей нашей жизни, всей семьи. Но брат пребывал в недостаточно трезвом рассудке, чтобы меня услышать.

Я ушла к себе. Над моей кроватью висела обрамленная ассоциативная картинка, которую подруги подарили мне на шестнадцатилетие. Черно-красные языки огня. Я всматривалась в нее, пока изображение перед глазами не поплыло и не начало казаться чем-то иным. Не пламенем, а чем-то движущимся, вроде ветра. Чем-то вроде грядущих перемен.

Сев за письменный стол, я достала тетрадь и ручку. Я вспомнила свои ощущения, которые испытывала, изучая отметины Виктории, то трепетное, едва уловимое чувство, возникшее, когда я обнаружила ее предсказание о похищении. Вот только описать его было сложно – какое именно смешение чутья и магии помогло истолковать ту комбинацию.

Несколько часов я просидела за столом, делая записи. Я зачеркивала, исправляла и переписывала заново. Я сверялась с разделом дополнений в конце «Картографии будущего». Я вспоминала запросы, которые Майлс посылал в Министерство будущего, как он безуспешно пытался описать процесс распознавания отметин о похищении. Я также составила список всех предметов, пройденных мной на горе, всех уроков, которые научили меня чему-то важному. Я задумалась, какие еще курсы принесли бы пользу – например, курс для парней, который помог бы им понять, как уважительно обращаться с девушками. Курс подготовки для девушек, которым суждено было пережить похищение, и курс поддержки для вернувшихся после него. И в отличие от обучения в Школе-на-горе эти курсы должны быть доступны девушкам из всех социальных слоев.

Наконец я отложила ручку. Я набросала приблизительный список курсов, которые хотела бы разработать. Часть из них я могла бы преподавать сама, но для некоторых, вроде гендерной теории, потребуется помощь извне. Мне придется обратиться к профессору Рид и попросить ее свести меня со своими знакомыми. Возможно, они смогут прислать какие-то материалы, или мы даже сможем пригласить преподавателя из той северной страны, где в «Картографию будущего» внесли те исправления на тему гендерного самовыражения.

Помимо списка курсов я разработала еще один документ – дополнение для «Картографии будущего», которое описывало, как распознать комбинацию о похищении у носительниц детских отметин. Всего лишь черновик, первая попытка, требовавшая правок от Майлса, но какое-никакое начало. Я озаглавила его «Дополнение X», хоть и знала, что шансов на внесение его в «Картографию будущего» было очень мало.

– Селеста?

Я обернулась и увидела в дверях маму. Она вошла ко мне, и я протянула ей свои записи. Я устала от тайн и скрытности, устала держать все при себе. Я хотела, чтобы она знала все.

Она стояла возле моего стола и читала с отсутствующим выражением лица.

Наконец она подняла взгляд.

– Министерство будущего никогда не опубликует это дополнение.

– Я знаю. Майлс уже обращался к ним с просьбой внести эту информацию в книгу и потерпел неудачу. Но я тут подумала, что, может, нам необязательно идти через официальные каналы. Мы можем напечатать стопку таких дополнений и вкладывать их в экземпляры «Картографии будущего». В книжных магазинах, библиотеках, школах. Подпольным способом знакомить людей с правдой.

Мама покачала головой:

– Слишком рискованно. Будешь носиться по городу и раскладывать везде запрещенное дополнение – тебя точно поймают с поличным. И наказание за несанкционированное изменение официального документа включает в себя тюремное заключение, Селеста.

Я хотела было запротестовать, возразить ей, что нам стоило хотя бы попробовать, но она заговорила снова.

– Если мы собираемся претворить это в жизнь, нам надо подойти к делу с умом, – сказала она. – К счастью, послы умеют работать, не привлекая к себе внимания. – Она умолкла и посмотрела мне в глаза. – Понимаешь меня?

Я уставилась на нее. На мою маму, которой суждено было выйти замуж и завести детей. На мою маму, которой суждено было сделать гораздо больше.

Мы заглянули к Майлсу, и он все еще был у себя: отсыпался после кровоцвета.

– Когда он проснется, я с ним поговорю, – сказала мама. – Я не позволю ему тратить оставшееся время подобным образом. – Она закрыла дверь в его комнату. – Но мы можем начать и без него. Пойдем к Джулии. Вы и вдвоем сможете ввести меня в курс дела.

Мы с мамой приехали в район толкователей. С тех пор как они с Джулией виделись в последний раз, прошло немало времени – это было на том дне открытых дверей у Джулии, когда Майлс все еще познавал свой дар, – но, встретившись снова, они моментально нашли общий язык. Мама долго изучала таблицу на стене в кабинете у Джулии. Она увлеченно, едва ли не одержимо разглядывала ее. Она повторяла результаты исходов, словно заклинание: отрицательно, отрицательно, отрицательно, отрицательно, положительно, отрицательно, отрицательно, отрицательно.

– По вашим наблюдениям, положительных становится меньше? – спросила она.

– Мы на это надеемся, – сказала Джулия. – Со временем будет понятно.

У мамы были планы. У нее были связи. Она рассказывала о том, как вести работу втайне, не привлекая внимания Министерства будущего. Если распространять дополнение в нашем округе, на небольшой и вполне конкретной территории, возникнут подозрения. Но если гуманитарные волонтеры приедут сюда, научатся распознавать предсказание о похищении и увезут с собой копии дополнения, отследить эту инициативу будет куда труднее.

Мы были в разгаре обсуждения, когда к нам заглянула Энджел.

– Там кто-то пришел, – сказала она. – Кто-то из Министерства будущего.

На секунду мне показалось, что ко мне вернулась высокая чувствительность. Я ощутила, как кровь мчится у меня по венам, как часто она ускоряет и замедляет свой бег.

– Мужчина или женщина? – спросила Джулия.

– Женщина, – ответила Энджел. – Судя по униформе, инспектор.

Джулия кивнула:

– Пригласи ее внутрь. Мы через минутку выйдем.

Когда Энджел ушла, мама повернулась ко мне и дотронулась до моей щеки.

– Не волнуйся, – сказала она. – Это хороший знак, раз они прислали всего лишь инспектора. Значит, что они пока не торопятся принимать меры, и это дает нам фору.

– Нам лучше выйти к ней втроем, – сказала Джулия. – Пусть думает, что нам нечего скрывать.

Мы вместе вышли в приемную, где нас ожидала та женщина. Она была одета в темно-синий костюм с красным квадратиком на лацкане и в руках держала планшет со стопкой документов. Джулия пожала ей руку и представила нас друг другу.

– Что привело вас к нам? – спросила Джулия.

Инспектор подняла свой планшет.

– Мне поручено провести проверку этого заведения. Нам сообщили, что молодой человек оказывает здесь услуги толкования, не имея на то лицензии.

– Толкования провожу я, и с моей лицензией все в порядке. – Джулия кивнула в мою сторону. – Селеста помогает мне, это правда, но она работает под моим надзором.

– Проблема не в этом. Тревожит меня то, что к нам поступил ряд заявлений о толкователе мужского пола. – Она заглянула в свои бумаги. – Здесь сказано, что он приходится вам сыном, миссис Мортон, – сказала она маме. Она сделала паузу и бросила взгляд на меня. – А тебе, Селеста, братом.

Джулия обвела рукой приемную.

– На этой неделе я не принимаю. Если вы зайдете в другой день, то, уверяю, обнаружите, что я работаю здесь с Селестой, а не с Майлсом.

Инспектор опустила планшет.

– Проблема в том, что в следующий раз может зайти кто-то другой, а не я. Тот, кто, возможно, копнет чуть глубже.

Долгое время никто не произносил ни слова. Я рассматривала инспектора, то, как она несла на себе бремя того красного значка на лацкане. Она была женщиной. Она была такой же, как Джулия, как мама. Как я.

– Ему сломают жизнь? – тихо спросила я.

Инспектор изобразила удивление:

– Не понимаю, о чем ты.

– Понимаете.

Женщина принялась листать страницы на своем планшете. Как у госслужащей на задании, у нее с собой были документы с результатами моего осмотра и официальным заключением о моих отметинах – то есть все Министерство будущего знало о том, что ожидало меня и, соответственно, Майлса. Дойдя до медицинской выписки из отделения реинтеграции, она прекратила листать и развернула планшет ко мне, и я увидела карту собственного тела. Я смотрела на свои взрослые отметины, в том числе и на комбинацию, предрекавшую моему брату смерть. Мой секрет уже не был секретом.

– У Министерства будущего нет нужды идти на крайние меры. – Она указала на отметины на моем левом боку и взглянула на меня с сочувствием. – Об этом позаботится сама судьба.

Я сглотнула:

– То есть вы не знаете, как или когда он умрет?

Мама положила ладонь мне на плечо.

– Несмотря на то что Министерство будущего намерено помешать работе вашего брата, превращать его в великомученика никто не собирается, – сказала инспектор. – Легальный способ прекратить его деятельность и так найдется. Но на это уйдет время – и еще больше его потребуется, когда я доложу, что за время своего визита сюда не заметила ничего подозрительного.

Инспектор вернулась к первой странице на своем планшете, проставила несколько галочек, сделала пару пометок и расписалась в самом низу.

– Вот и все. – Она сунула ручку в карман. – Проверка завершена.

Я настороженно взглянула на нее.

– Что вы написали?

– Что я совершила визит в заведение, где работает толковательница. Что молодого человека в данном заведении я не обнаружила, только толковательницу с действующей лицензией и ее помощницу. Что для тревоги и подозрений поводов нет.

Она склонилась ко мне. Так близко, что я разглядела морщинки, которые уже начали закладываться вокруг ее глаз.

– Если вы будете действовать, не вызывая лишних подозрений, то до следующего визита проверяющего пройдет еще много месяцев. Если в последующий визит что-то будет не так, то все закончится очень быстро. Майлса поставят перед выбором: он сдастся для ареста или это заведение закроют. У Джулии отзовут лицензию.

– Он не даст им закрыть это место, – сказала я. – Я знаю, что не даст.

– Тогда его арестуют.

– На сколько?

– Сложно сказать. Вероятно, надолго. Советую вам использовать оставшееся время в свою пользу. И действовать с осторожностью.

– Спасибо, – сказала Джулия. – Мы благодарны вам за понимание и содействие.

Прежде чем уйти, инспектор пожала мне руку. Ее кожа была теплой, а на тыльной стороне правой ладони отметин не оказалось. Отсутствие отметин в этом месте считалось благоприятным признаком. Глядя, как она спускается с крыльца дома Джулии, я осмелилась представить, что однажды наступит время, когда женщины смогут жить так, словно у них и нет отметин, и избавятся от того самого будущего, которое когда-то мешало им проявлять себя.

Список предлагаемых курсов

Поддержка и тактика. Еженедельные встречи, в течение которых юные девушки, наделенные предсказанием о похищении, получают конфиденциальную поддержку, а также знакомятся с важной информацией и подготовительными стратегиями.

Просвещение родителей. Курс, который снабжает родителей информацией и методиками для воспитания здоровых, уравновешенных, независимых девочек без апеллирования к стыду, устрашений или замалчивания. Отдельное внимание уделяется защите, эмпатии и умению слушать.

Тактичное поведение. Курс, предназначенный для мальчиков и юношей, который научит их сознавать сложности и препятствия, с которыми сталкиваются юные девушки, превращенки и молодые женщины.

Гендерная теория. Курс, в котором рассматриваются традиционные и развивающиеся гендерные роли и нормы, а также нюансы внутреннего законодательства и зарубежные обычаи, связанные с гендером и гендерной идентичностью.

Гендерное самовыражение. Курс гендерной теории от приглашенных лекторов, на котором гендерно-неконформные персоны смогут получить ответы на волнующие их вопросы в обстановки принятия и понимания.

Возвращение и адаптация. Индивидуальные стратегии работы со стрессом для девушек, переживших похищение.

Картина мира. Обзорный курс, дающий представление об имеющих отношение к отметинам законах и обычаях других стран и ответственности, возлагаемой на девушек и женщин в нашей стране.

Душа и тело. Курс, который состоит из творческих упражнений, побуждающих девушек и женщин не ограничивать свои представления о мире тем, что им предсказано, и принимать во внимание другие возможности и реалии.

Завершение обучения. Высококлассная, официально одобренная образовательная программа для вернувшихся после похищения девушек, которые с помощью ее смогут получить школьный аттестат.

28

К концу того лета уже я была той, кто стоял по ту сторону стеклянных дверей в классе Джулии. Я была той, кто раздавал учебники, писал на доске, читал лекции в рамках нашей новоиспеченной образовательной программы. Вначале я учила только девушек, но вскоре среди моих учеников появились и родители, и даже несколько юношей. В пределах того класса ученикам было дозволено усомниться в обществе, которое их создало, пересмотреть табу и задаться вопросом «кто же я?».

Тем же вопросом на протяжении тех долгих летних месяцев задавалась и я, в особенности на занятиях курса «Поддержка и тактика». Каждую неделю полдюжины девушек (у некоторых дорога сюда занимала час) посещали этот курс для того, чтобы поддерживать подобных себе, наделенных такими же отметинами, предрекавшими похищение. Я бесконечно анализировала свою роль в помощи этим девушкам, пыталась придумывать новые способы утешать, просвещать и подготавливать их. Иногда я могла лишь закатать рукав и продемонстрировать свой взрослый левый локоть, где уже кожа была лишена отметин. Показать, что вся моя боль утихла, зарубцевалась и прошла.

– Я знаю, как тяжело, когда у вас отнимают все, чего вы ждете от будущего, – говорила я ученицам. – Я всю жизнь мечтала стать психологом. Или, вернее сказать, была убеждена, что хочу стать психологом. – Я делала паузу. – Теперь у меня иной путь. Я могу быть здесь, с вами. Я могу делиться с вами тем, что узнала.

Девушки прислушивались. Они задавали вопросы, они плакали, они злились и кричали о том, как жестока судьба. Некоторые не верили или верили не до конца, что в отметинах на их левом локте вообще заключен какой-то смысл. Они входили в мой класс в сомнениях и отрицании. Те, кто сообщил о предсказании родным, – а это делали не все, – натыкались на скептическое отношение к себе. Любые комбинации, не описанные в «Картографии будущего», были гибельными, сомнительными, даже обманчивыми. Когда-то нас учили в это верить.

– Однажды это предсказание примут официально, – обещала я. – А до тех пор нам остается только верить.

В реальности же я полагалась не столько на веру, сколько на связи, на секретные операции, на мамино умение без шумихи вызывать к нам представителей гуманитарных миссий. Каждого волонтера от гуманитарных организаций мы с Майлсом снабжали копиями нашего нового дополнения. Волонтер увозила эти копии с собой и раскладывала их в тех местах, где их появление отследить было невозможно – например, в книжных магазинах в тех городках, которые она проезжала во время командировок. Даже если каждое дополнение находило хотя бы одну читательницу, все было не зря.

Все это время я жила в состоянии почти перманентного страха. Я видела девушек, отмеченных клеймом похищения, и, страшно переживая за них, ждала, когда их детские отметины сменятся взрослыми. Но тот же страх я испытывала и представляя, что будет, когда в это предсказание поверят многие. Я волновалась о том, как изменится отношение к девушкам, когда в обществе примут тот факт, что некоторым из них суждено быть похищенными. Возможно, от них начнут отгораживаться еще раньше, еще в детстве, еще до того как они обретут взрослые отметины и станут женщинами. Возможно, жизнь для таких девушек станет куда хуже, прежде чем наступит какой-то просвет.

Но я не знала этого наверняка. Я могла лишь продолжать делать свое дело. Поэтому день за днем я приходила в тот класс и стояла за парой стеклянных дверей, впускавших внутрь весь свет и всю тьму того, что творилось по другую сторону от них.

* * *

У мамы на животе была отметина, означавшая дочь. В детстве я часто разглядывала эту отметину, дивясь, как все мое существо заключалось в этой крохотной точке, похожей на миниатюрную вселенную в ожидании Большого взрыва. Рядом с этой отметиной была еще одна, указывавшая на старшего ребенка, на сына. Так мы с братом родились задолго до того, как появились на свет, связанные друг с другом еще на коже матери.

– Майлс, – сказала я. Мы остались вдвоем в приемной у Джулии, и с момента, когда ушла последняя девушка, минуло уже немало времени. Как же трудно теперь было находиться с ним наедине, как же легко мне теперь было представить, что скоро его не станет, а я буду сама по себе. – Майлс, что ты видел в моих отметинах, когда мы были маленькими?

Брат сидел на диване, углубившись в «Картографию будущего». Наверное, представлял, как будет в ней смотреться наше дополнение, если его когда-нибудь опубликуют. Ему было неведомо, что в конце концов оно займет свое место в официальном издании, но до этого момента оставалось еще много лет, гораздо больше, чем до его кончины.

– Видел то же, что и все, – сказал он. – Будущее.

– Нет. Я имею в виду отметины у меня на левом локте. – Я замолкла, погрузившись в воспоминания. Подвал с земляным полом. Наши смежные комнаты, разделенные общей стеной. Как он изучал мою кожу, излучая благоговение, трепет. – Сколько я себя помню, тебя всегда завораживало это скопление. Когда ты понял, что оно означает?

– Я точно не знал до тех пор, пока тебя не похитили. Мне казалось, что такого не может быть.

Я не поверила. Я встала и подошла к нему, нависла над ним, ощущая всю власть своего тела. Мне было почти восемнадцать лет. Я была женщиной. У меня было будущее – доказательством тому служила моя собственная кожа.

– Ты давно об этом подозревал. – Мне хотелось улыбнуться ему, но получилось скорее насупиться; я не владела лицом. Я чувствовала, как все внутри меня вздымается, рвется наружу. – С тобой всегда что-то было не так, Майлс, с самого нашего детства. Ты опережал свой возраст, свой пол, самого себя.

– Нет. – Майлс захлопнул «Картографию будущего» и взглянул на меня. – Это не со мной что-то было не так. А с тобой.

– Я отказываюсь… – начала было я, но замолчала. Невозможно было ответить его смерти отказом, невозможно было отрицать предсказания на моем теле, невозможно было отказываться видеть наше прошлое и наше будущее. Я об этом знала. Майлс знал об этом уже много лет.

До чего невероятным было наше будущее, до чего же вместительным. Вот я собираю землянику у нас в саду, а вот я разрешаю брату осмотреть мои детские отметины. Вот я завороженно разглядываю свое тело, едва вступившее в превращение, а вот поезд мчит меня в горы. Вот я держу плакат с надписью «ПРОПАЛА», а вот меня заводят в темный подвал. Вот я девочка, и вот я превращенка. Вот я сестра, а вот больше нет.

– Селеста. – Он помахал рукой у меня перед носом. – Где ты витаешь?

Я моргнула. Майлс все еще сидел на диване, все еще на меня смотрел. Все еще живой.

– Пожалуйста, не делай так больше, – сказал он.

– Что не делать?

– Не бросай меня. Ты как будто исчезла, хотя стояла прямо здесь. – Он взвесил «Картографию будущего» в руках, словно оценивая тяжесть всего грядущего, каждую до последней возможность в этом мире.

В дверь позвонили. Мы оба глянули в сторону выхода.

– Наверное, еще одна девушка на осмотр, – сказала я. – Иди наверх, на всякий случай.

Мы не знали, когда из Министерства будущего пришлют еще кого-нибудь. Мы должны были защищать себя и наше дело. Поэтому брат никогда не открывал дверь. Ему приходилось скрываться, а значит, оставлять меня одну снова и снова.

Он с нежеланием поднялся и зашагал вверх по лестнице. Когда он исчез, я подошла к двери и, открыв ее, увидела девушку, такую юную и напуганную, что вид ее напомнил мне о том, какой была я сама.

В тот вечер мне пришлось ответить той девушке отказом. Прием клиентов в поздний час мог вызвать подозрения; наши соседи могли заметить, что девушки приходят и уходят уже после того, как рабочий день закончился, особенно в темноте, когда превращенкам не стоит находиться на улице.

К счастью, та девушка была из местных и спокойно могла прийти в другой день. Иногда поздно вечером на пороге у нас появлялись девушки, которые провели в пути много дней. Принимать их у себя было для нас слишком рискованно, поэтому мы собрали список людей, сочувствующих нашему делу, – тех, кто мог бы помочь в таких ситуациях. И первым номером в нем стояла мама Мари. Она уже приняла трех девушек, обеспечила им безопасное место проживания на то время, пока они посещали наши курсы. Она также сдержала слово и прислала к нам Мари, как только та вернулась домой.

В первый раз Мари пришла одна. Когда я вышла в приемную и увидела ее, я просто остолбенела и не могла отвести от нее глаз. Она изменилась. Она повзрослела и была уже не той девочкой, какой я ее помнила, а молодой женщиной, чье будущее было мне неизвестно. Я не знала, о чем говорить, поэтому попросила разрешения прикоснуться к созвездию отметин у нее на шее.

– Если хочешь – пожалуйста, – сказала Мари.

Я подошла к ней, провела кончиками пальцев по ее шее. Комбинация предрекала, что ее носительница на всю жизнь останется уравновешенной, честной и доброй.

– Я и без этих отметин знаю, какая ты, – сказала я ей. – Это было бы ясно, даже если бы мы не дружили. Даже если бы мы были чужими друг другу.

– Но мы дружим. – Она мягко отстранилась. – И никогда не были чужими, Селеста.

Со временем Мари стала все чаще приходить с Луизой, стройной девушкой, получившей стипендию на учебу на историческом факультете. Они с Мари познакомились в прошлом году, когда приезжали в университет на экскурсию. Луиза показала себя надежным человеком, и ее присутствие успокаивало даже самых тревожных девушек, поэтому она присоединилась к нашей работе. Мы были ученицами Майлса, маленьким женским кружком его доверенных лиц. Нам приходилось учиться по вечерам, после рабочего дня, а иногда даже нарушать наше собственное правило и просить кого-то из девушек остаться подольше, чтобы мы могли на них практиковаться.

Одной влажной августовской ночью мы все собрались в смотровой. Перед нами были две девушки: одна с моего курса «Поддержка и тактика», другая ходила на «Душу и тело». У одной были отметины, предрекавшие похищение, у другой – нет.

Майлс посмотрел на них с разочарованным видом.

– Маловата выборка для сравнения.

– Мы же не знаем, следят ли за нами, – ответила ему Джулия. – Мы достаточно рискуем, задерживая здесь в поздний час даже двух девушек.

У брата в руках была копия нового дополнения, которую он свернул в тугую трубочку.

– Главная цель – научить остальных видеть это скопление. С такой скоростью на это уйдет вечность, а время и так на исходе. Мой день рождения через шесть недель. – Произнося это, он повернулся ко мне. Наш общий день рождения только подтверждал, что наше время шло в унисон, наши тела жили в едином ритме.

– Лучше так, чем никак, – сказала Джулия.

– Тогда нам нужно найти больше учениц и обучать больше людей, – заключил он. – Столько, сколько сможем.

В то время лучшими ученицами Майлса были мы с Джулией. Наша мать, Мари и Луиза также делали успехи. А Энджел тем временем занималась другой стороной бизнеса Джулии. Через несколько дней после того как Энджел вступила в превращение, умерла Хлоя – одна, в больнице, посреди ночи. После смерти Хлои интерес Энджел к толкованию поугас, и она стала больше тяготеть к закулисной работе. Она записывала девушек на прием, вела наше расписание и следила за документацией на тот случай, если к нам снова придет проверка. Джулия велела Майлсу не давить на нее – не давить ни на кого из нас, потому что у каждой здесь была своя роль.

– Мы только время теряем на эти споры. – Я повела рукой в сторону кушетки для осмотра, на которой дожидались две девушки. – Давайте уже приступим.

Я начала с осмотра той, которой было суждено пережить похищение. Как обычно, я ощутила потребность закрыть глаза во время обследования, словно мне нужно было отключить один из органов чувств, чтобы в полную силу заработали другие. Я испытывала изумление от того, что там был Майлс, живой, рядом со мной, что мы работали вместе – так, как и предсказывали мои детские отметины. Это казалось столь же невероятным, как и то, что наше партнерство, едва начавшись, уже подходило к концу.

– У тебя хорошо получается, – сказал Майлс, скользнув взглядом в мою сторону. – Я знаю, что это нелегко.

Предсказание о похищении было сложной комбинацией – замысловатой и варьирующейся. Осматривая девушек накануне превращения, я ждала, когда ко мне придет – или не придет – то покалывающее ощущение. Ждала, когда волоски на руках встанут дыбом, когда перехватит дыхание, но на самом деле надеялась, что этого не случится – так мне не хотелось, чтобы кому-то еще выпала эта участь.

Чего я ждала еще больше, так это чтобы в таблице в кабинете Джулии продолжали появляться такие же результаты, как за последние несколько недель: отрицательно, отрицательно, отрицательно, снова и снова. За минувшие месяцы мы обнаружили только трех девушек, которым суждено было быть похищенными, тогда как отрицательных результатов становилось все больше и больше. Раз в пару недель мы удлиняли таблицу новыми листами, приклеивая их друг к другу, пока данные не начали сползать со стены на пол.

Тем временем лето сменилось сентябрем. Кассандра преподнесла мне сюрприз, прислав письмо с рассказом о ее первой неделе в университете. «Я наслышана, что ты занимаешься важным делом», – писала она ближе к концу, издали намекая на причину моего возвращения домой. Я подхватила ее инициативу и сразу же написала ответное письмо, и вскоре у нас завязалась переписка, в которой я объяснила ей, какие цели преследуем мы с Майлсом.

«Я не удивлена, – написала она в следующем письме. – Ты была создана для великих свершений, Селеста».

Снова обрести Кассандру было приятно, особенно с учетом того, что я вот-вот должна была лишиться Мари и Луизы, которые готовились к отъезду в университет. На их прощальной вечеринке мама Мари подарила каждой из нас по браслету ручной работы – чтобы поддерживать нашу связь, сказала она. Мой браслет был сплетен из тонких мягких полосок рыжей и коричневой кожи. Я носила его на запястье в память не только о дружбе, но и о том, что мама Мари оказалась совсем не тем человеком, каким я ее считала. Она была умелой домохозяйкой и могла сплести браслет, сшить платье или приготовить обед из пяти блюд, но она также была и тихой бунтаркой. Она отправила дочь в университет вместе с ее девушкой. Она старалась помогать нам с Майлсом и Джулией. Я даже не представляла себе, сколько всего в ней скрывалось.

Мои подруги разъехались на учебу, а я осталась – с Джулией и Майлсом. Я проводила осмотры. Я читала лекции за стеклянными дверьми. Дни сменяли друг друга, солнце вставало и садилось, октябрь подкрадывался все ближе. Октябрь, месяц листопада, горящих веток, разложения. Месяц, который нес в себе последний день рождения моего брата.

Курс. Душа и тело

Задание: заполнить анкету и написать краткое эссе о себе

Преподаватель: Селеста Мортон

Подпишите на диаграмме соответствующие группы предсказаний, перечисленные в «Картографии будущего». Выберите минимум три (3) зоны и опишите собственные комбинации, расположенные в этих местах – укажите все возможные толкования. Не ограничивайтесь тем, что говорится в «Картографии будущего». Для каждого неблагоприятного предсказания найдите положительные стороны. Для каждого благоприятного рассмотрите возможные осложнения. Проявите творческий подход. Учитывайте не только прямые значения того, что отмечено на коже, но и возможные альтернативные варианты толкований. Представьте ситуацию, в которой от вашего тела не зависит ваше будущее. Креативность и изобретательный подход поощряются дополнительными баллами.

1. _____________________________

2. _____________________________

3. _____________________________

29

Третьего октября я поднялась с кровати, двигаясь автоматически, словно телом моим управляла невидимая сила. Я взяла сверток, который дожидался своего часа на комоде, и пошла к брату. Майлс уже проснулся и сидел у себя за столом, в руках у него тоже был сверток. Он ждал меня.

– С днем рождения, – произнес он, искренне улыбаясь.

– И тебя. – Я села на кровать, и мы обменялись подарками.

Майлс первым разорвал оберточную бумагу. Еще на горе в переплетном классе я сделала для него ежедневник. Каждый элемент его был создан вручную, от бумаги, которую я вымесила в горшке, до обложки, которую я украсила семенами полевых цветов. Я долго думала, что ему подарить – ни один подарок не казался подходящим для чьего-то последнего дня рождения, – но преподнести ему то, из чего могло вырасти что-то новое, показалось мне верным решением.

– Тебе необязательно его заполнять, – сказала я. – Можешь просто оторвать обложку и посадить ее во дворе.

Майлс провел ладонью по обложке, испещренной бугорками семян.

– Очень красиво.

Отнюдь. Бумага ручной работы была грубой и неровной, писать на ней было трудно, и у него, возможно, не осталось времени даже на то, чтобы сделать хоть пару записей.

– А теперь ты открой свой, – сказал он. Его подарок был широким плоским прямоугольником, походившим на книгу. Я вспомнила, как он подарил мне книгу по астрологии на шестнадцатый день рождения. Она до сих пор лежала где-то у меня в комнате.

Я осторожно развернула бумагу. Мне не хотелось раздирать ее, уничтожать то, что сделал для меня брат. Раскрыв обертку, я увидела перед собой тетрадь на спирали с потертой голубой обложкой. И тут же узнала ее, словно старого друга – это был дневник, в котором Майлс описывал мои детские отметины, пока мы росли.

Я изумленно перелистывала страницы. Было чувство, что я смотрю на свои детские фотографии или читаю собственную биографию. Детские отметины когда-то казались незабываемыми, неизгладимыми из моей памяти, но теперь они выглядели чем-то чужим и странным.

Я переворачивала страницы, пока не дошла до описания моих детских отметин на левом локте. Майлс снова и снова перерисовывал их, соединяя отметины разными способами, будто пытаясь таким образом увидеть в них иные возможные значения. Наглядное доказательство его увлечения и неуверенности в себе.

– Загляни в конец, – сказал он.

Между последней страницей и обложкой обнаружились отдельные листы, смятые и разорванные, но кое-как склеенные обратно из кусочков. Сначала я не понимала, на что смотрю, но позже осознала, что передо мной были те его чертежи, которые я изорвала в клочья перед отъездом на гору два года назад. Брат восстановил истерзанные рисунки: заново сложил их в верном порядке и стянул их раны прозрачным скотчем.

– Я решил, что все это тебе пригодится, особенно когда меня не будет. – Он сделал паузу. – Все это и так было твоим.

Я прижала его тетрадь к груди. В тот последний день рождения, что мы праздновали вместе, нашим подарком друг другу стала бумага. Бумага – как полупрозрачные страницы «Картографии будущего». Бумага – как рисунок с лицом моего похитителя, запечатанный у меня под кроватью. Бумага – как то письмо, что я написала Майлсу, но так и не отправила. Бумага – как карта Таро, обнажающая мое тело и мою судьбу.

Хрупкая, легко сгорающая бумага.

* * *

На заднем дворе мама накрыла стол с угощениями в честь моего дня рождения. Она расстелила кружевную скатерть, поставила на середину букет из лилий и разложила посуду и приборы для пятерых гостей – под каждой тарелкой лежала именная карточка: Селеста, Мари, Луиза, Энджел, Кассандра.

Скрестив руки, я стояла на газоне босиком и наблюдала за ней.

– Я бы предпочла провести этот день с тобой, папой и Майлсом. – Я едва не сказала, что это был последний день, который мы гарантированно могли провести все вместе, семьей. Но напоминать об этом не стоило.

– Это ведь и твой день рождения. – Мама чуть сдвинула вазу с лилиями, чтобы та оказалась в самом центре. – Тебе нужно общаться с ровесницами.

Я действительно скучала по компании себе подобных. Подруги с горы присылали мне письма в бледно-сиреневых конвертах, но это было не то. С самого своего возвращения я почти все время проводила за работой с Майлсом и Джулией. Даже встречаясь с Мари, мы обсуждали работу. Мама решила, что сейчас, когда Кассандра, Мари и Луиза приехали домой на осенние каникулы, был лучший момент для того, чтобы устроить праздничный девичник.

– Они вот-вот придут. – Мама еще раз оглядела лилии, а потом перевела взгляд на меня. – Чудесно выглядишь, Селеста. Это платье как будто на тебя шили.

На мне было то синее платье, которое она привезла мне от девушек из неблагополучной среды. Это платье было придумано и создано во время занятий арт-терапией, платье синего цвета, глубокого и сложного, как водная глубь.

То платье было единственным, чем я украсила себя в тот день. Длинные волосы я оставила распущенными, а о макияже даже не думала – вряд ли у меня сохранилось хоть что-то из косметики, и мне все равно было лень ее искать. Я решила не заморачиваться выбором подходящей пары туфель и осталась босиком. К тому же, если не обращать внимания на прохладу, касаться ступнями травы было приятно. Приятно было ощущать под ногами твердую землю.

Подруги начали прибывать. Первыми пришли Мари и Луиза – они принесли пышный букет цветов. Следующей появилась Энджел в строгом комбинезоне, в котором она казалась старше своих пятнадцати лет. Она подарила мне изящный серебряный медальон – место для фотографии пустовало, дожидаясь, когда его заполнят. Я сразу представила там портрет брата – миниатюрный, хранящийся у меня возле сердца.

Последнее место за столом все еще пустовало. Я нервно расхаживала взад и вперед, не способная расслабиться, пока она наконец не явилась. Она вошла в мой двор в своем приталенном черном платье, ее маленькие каблучки мягко впились в траву. Ее вид, утонченный, уверенный, взрослый, ошеломил меня. Мне пришлось напомнить себе, что она была молодой женщиной, собиравшейся стать врачом. Ее ожидала прекрасная жизнь.

Я думала, что Кассандра подарит мне цветы или украшение, но вместо этого она преподнесла мне венок из плюща.

– Плющ символизирует память, – сказала она. – И еще бессмертие, как считают некоторые. Можно? – Она аккуратно водрузила венок мне на голову и поправила под ним волосы. Я словно окаменела, не зная, как на это реагировать, и испытала благодарность, когда на помощь мне пришли Мари и Луиза.

– Селеста, у тебя волосы так отросли, – сказала Мари, бережно раскладывая их у меня по плечам. – Тебе идет.

Я сто лет не задумывалась о своей прическе и уж точно не помнила, когда стриглась в последний раз. Волосы были частью меня, но они не требовали моего внимания – просто тихо росли себе и все. Но в тот момент я провела пальцами по своим отросшим прядям и удивилась тому, какими длинными, какими сильными они были. Что они будут расти, даже когда Майлса не станет.

Мы заняли свои места, и мама принялась раскладывать нам по тарелкам блюда, которые дома готовил отец. Гораздо позже я поняла, какой подарок преподнесли мне родители. Они показали мне, что жизнь идет своим чередом, что я нуждаюсь в подругах и ощущении нормальности и как приятно, отвлекшись от горя, насладиться прекрасным и теплым осенним днем в окружении дорогих мне людей.

Мама вынесла бутылку сухого белого вина, чтобы подруги смогли поднять бокалы в честь моего дня рождения. Я украдкой бросала взгляды на Кассандру, пока она не встретилась со мной глазами. Она знала о Майлсе. Она знала о моей работе у Джулии. Она знала, и все же оставалась от меня так далека.

– Мари, – произнесла Кассандра, по-прежнему не сводя с меня глаз. – Ты рассказывала Луизе историю про рекламный плакат в центре? Про тот, с кремом для тела. Помнишь?

– Такой плакат не забудешь, – усмехнувшись, сказала Мари. Они с Кассандрой быстро поведали Луизе, о чем шла речь: о плакате, на котором была изображена женщина без отметин, о том, как весь город взорвался негодованием и плакат сняли всего через пару дней после его появления. Луиза слушала, распахнув от изумления глаза. Она была родом из более космополитного города, где, по ее словам, такой плакат не вызвал бы скандала.

– Кого-нибудь наверняка смутила бы нагота, – пояснила она, – но не настолько, чтобы так быстро от него избавиться.

– Это был просто нарисованный силуэт, не детализированный, без откровенных подробностей, – сказала Мари. – Теперь я с трудом понимаю, из-за чего поднялся сыр-бор, почему тогда все так разозлились.

А я понимала. На горе у меня было время поразмыслить об этом, а силуэт той женщины стал частью моей повседневной жизни.

– Дело было не в наготе. – Я смотрела, как солнце отражается в моем бокале. – А в том, что на ней не было предсказаний. Задумайтесь. Зайдите в любой музей – на каждом женском портрете присутствуют отметины. Они есть даже у статуй – выбитые в мраморе. Но показать женщину, у которой их нет, – это все равно что создать прецедент.

Все уставились на меня. Я обратила внимание, что ни Мари, ни Кассандра не упомянули о том, что за созданием того плаката стоял мой отец. Мы могли бы спросить у него, что именно и зачем он сделал, но я полагала, что понимаю это лучше, чем он сам. Последствия его работы были столь неявными, что вряд ли он сам тогда их осознавал.

– Это была угроза, – продолжала я. – Женщина без отметин, женщина, не ограниченная предопределенным будущим – своим или чьим-то еще. Никто не понимал, что с этим делать.

Луиза подалась вперед, глядя на меня в упор.

– Довольно похоже на то, чем занимаетесь вы с Майлсом у Джулии, – сказала она.

На мгновение мы с подругами замолчали, осмысляя тот факт, что наша работа была угрозой, что она прокладывала путь к большим переменам. Мы огляделись по сторонам, словно выискивая то, на что можно было обрушить всю свою силу и ярость. В пределах моего двора или, возможно, нашего района, или даже целого города. На небе, на земле, на всем белом свете.

Школа-на-горе: легенда об основании

Девочка вернулась на гору отощавшей и потрясенной. Сестры окружили ее, обмыли ее, накормили супом из горьких ягод и листьев. Девочка чувствовала пустоту в своем сердце, рану, которая пульсировала так, словно камушек все еще лежал на своем месте, но ничего не рассказала сестрам. Эта боль принадлежала только ей.

Всю оставшуюся жизнь девочке казалось, что она разделилась надвое. Она оплакивала свой камушек в сердце, его появление и его отсутствие. Иногда ей снился лес, его сладостный запах гниения. Но на горе она принадлежала сама себе. Они с сестрами учили друг друга, кормили друг друга и разводили ревущие костры, чтобы согревать друг друга.

Шли годы. Девочка повзрослела и все же осталась девочкой – юность ее сестер придает ее коже свет жизни. В лучшие дни на нее ветром налетают видения о лесе, и она вспоминает, откуда взялась, как появилась на свет из валуна.

В такие дни она со всех ног бежит к вершине горы. С той высоты она видит все: огромное переменчивое небо, облака, набегающие друг на друга, горящую кромку заката. На той высоте она понимает, где ее место. Она – весь мир, и моря, и небеса. Она раскрывается, как камень, родивший ее, и свет, что льется из нее – это дар, который она отдает своим сестрам сейчас и всегда, – сияющие потоки горя и счастья.

30

Над камином у нас висели большие металлические часы в виде звезды с расходящимися лучами. С самого детства они были для меня символом постоянства, но в ту ночь, когда я сидела с Майлсом и родителями в гостиной, мне не удавалось отвести от них глаз, перестать следить за минутными и часовыми стрелками, пока те подбирались все ближе к отметке XII. Когда наступит полночь, мы лишимся знания, столько еще Майлсу отмерено с нами пробыть.

– Сегодня ничто не изменится, – сказал Майлс. – Вы же это понимаете, правда?

Мы с родителями кивнули. Мы понимали, что молния не ударит в наш дом ровно в полночь. Не включатся сирены. Звезды не погаснут, а утром снова взойдет солнце. С миром ничего не случится – в этом он был прав.

– Завтра, – продолжал Майлс, – мы, как обычно, пойдем на работу. – Он посмотрел на меня, ожидая подтверждения.

– Конечно, – ответила я. – Я готова.

Я действительно в тот момент представляла, какая длинная очередь выстроится из девушек, дожидающихся осмотра. Мы многое могли рассказать этим девушкам об их жизни, но далеко не все. Пока что. До того момента, когда дополнение все-таки опубликуют, оставалось еще много лет, и еще больше до того, когда стигма вокруг похищений начнет сходить на нет. И еще дальше мы были от тех времен, когда вернувшуюся девушку впервые примут в университет, а осмотры дочерей отцами перестанут считаться нормой. А до тех пор я могла лишь держаться за метафору Джулии о дереве, за идею, которая так крепко укоренилась в моей голове, что, закрывая глаза, я слышала шуршание листьев.

– Уже почти полночь, – сказала мама. Мы невольно сосредоточили все свое внимание на часах. Как же мы зависели от времени.

– Это ничего не значит, – повторил Майлс, но голос его надломился с последним словом.

Отец приобнял моего брата. Мама взяла меня за руку. Часы пробили полночь, и все осталось прежним. И все безвозвратно изменилось.

Следующим утром было жарко и влажно, и я проснулась в поту. Помню ощущение соли на коже, волос, прилипших к задней стороне шеи. Я помню практически каждую секунду того утра и последовавших за ним странных часов: как брат тихонько постучал в мою дверь, как осторожно приоткрыл ее, как позвал меня прогуляться вместе с ним.

Он вел меня за окраину города, срезая углы через переулки и дворы, удаляясь все дальше и дальше от дома. Бо́льшую часть времени мы шли в тишине. Я чувствовала исходящую от него энергию – злость, может быть, отвращение или горе.

Он свернул вправо, уводя нас в парк.

– Куда мы идем? – спросила я. Ноги у него были длиннее, чем у меня, и мне приходилось семенить, чтобы за ним поспевать.

– Хочу тебе кое-что показать.

Мы сошли с тропинки в парке и, миновав спортивную площадку, зашагали вдоль кромки леса. Дойдя до конца поля, мы вышли на луг, заросший высокой травой.

– В детстве мы с друзьями часто сюда приходили, – сказал он. – Мы строили замки из глины и травы. Пару раз даже ночью сюда приходили, чтобы попускать ракеты из бутылок.

Я впервые об этом слышала. Еще одна из тайн моего брата.

– Когда я вырос, – продолжал Майлс, – я стал приводить сюда девушек.

Я потупила взгляд, испытывая неловкость.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Чтобы ты меня лучше узнала. Чтобы мы друг друга лучше узнали.

Майлс пошел вперед сквозь заросли, и я пошла за ним, ступая точно в следы, оставленные им в траве. Он нагнулся, что-то достал из-под ног и поднял это повыше.

Земляника – крошечная, бугорчатая земляничина, выдернутая из своего уютного зеленого дома. В том году ягоды вызревали до поздней осени, их сезон длился куда дольше обычного – никогда такого не видела.

– Помнишь про них? – спросил он. – Они во дворе у нас росли.

– И мы пытались их продавать.

– Дельцы-неудачники. Мы были безнадежны. – Майлс поднес земляничину к глазам, пристально ее разглядывая. А потом закинул к себе в рот и прожевал.

Мы стояли молча, словно ждали, что что-то изменится. А потом Майлс нагнулся и сорвал еще одну ягодку и еще одну. Никогда не забуду тот образ брата – с полными охапками земляники, с торжествующим выражением на лице. Как будто он верил, что те ягоды продлят ему жизнь.

– Сначала ты боялась их есть, – снова заговорил он. – Помнишь? Ты думала, что все дикорастущее – это яд.

Я тоже принялась собирать ягоды. Мы полностью зачистили заросли, перепачкав все руки. Мы оттянули края рубашек и складывали в них ягоды. Холодный ветер задул нам навстречу, стал биться в меня такими сильными и резкими порывами, как будто хотел сдернуть с меня одежду.

Майлс достал из кармана пластиковый пакетик. Внутри болтались пилюли кровоцвета.

– Хочешь? – предложил он мне.

– Нет. И тебе не стоит.

– У нас у всех свои способы справляться с жизнью. – Он смотрел в даль поля с задумчивым видом. – Знаешь, я завел тебя в тот переулок, потому что я был слаб. Я хотел ответов и хотел спасти тебя, но еще мне было страшно не знать будущего. Я чувствовал себя беспомощным перед лицом грядущего.

– Я понимаю, Майлс.

Он снова тряхнул пакетиком, но я покачала головой.

– Может, кровоцвет и будет тому причиной, – сказала я.

Он скривился.

– Причиной чему?

– Ты знаешь чему. Тебе бы лучше себя поберечь.

У него на лице появился задор.

– Мы оба знаем, чем все это закончится. Не мешай мне заниматься тем, что поможет мне спокойно встретить конец. – Он поднес пилюлю к губам и замер, встретившись со мной взглядом. – Давай со мной?

Я отшатнулась.

– Кровоцвет вернул мне воспоминания.

– В этот раз будет иначе. Особенно если принять всего половинку. – Он придавил пилюлю зубами и раскусил ее пополам. Вынул одну половинку и протянул ее мне.

– С половинкой будет легче, – добавил он.

– Почему для тебя это так важно?

Он сморгнул, словно ответ был очевиден.

– Потому что так мы будем вместе. У нас ведь не так уж много времени осталось, а?

С некоторым сомнением я взяла половинку кровоцвета. Я взяла наркотик, побывавший во рту у брата, и положила его в собственный рот. Сглотнула.

Мы лежали рядом в траве. Довольно долго мы наблюдали, как плывут по небу облака. Я думала о том, что мир может открыться с новой стороны, если посмотреть на него с другого угла. Сначала я видела одни лишь сорняки и полевые цвета, но теперь я смотрела в само голубое лицо планеты. В этом мире было столько всего.

Майлс потянулся и взял меня за руку. Кровоцвет действовал. Мы парили, плыли сквозь траву вместе. Сперва мы показались мне детьми, собирающими и поедающими землянику, но затем я увидела нас нынешних словно откуда-то сверху: брата и сестру, которые лежат в траве и держатся за руки. В тот момент я почувствовала, что где-то произошла ошибка. Мы должны были быть близнецами, делить одну судьбу на двоих, провести на этой земле одинаковое количество времени.

– Майлс, – сказала я. Мой голос казался чужой, бестелесной вибрацией в глотке. – Тебе страшно?

Тишина. Я ощутила, как трава впивается мне в спину, как солнце греет лицо. Брат так долго хранил безмолвие, что я начала думать, что он заснул. Наконец он заговорил:

– Вы с Джулией много лет проработаете вместе. Вы поможете бесчисленному количеству девушек. – Он на время умолк. – Вы принесете перемены.

– Мы уже их несем. Мы многое меняем прямо сейчас, вместе с тобой.

– У тебя впереди еще много лет. Десятилетия. Меня скоро не станет, но ты еще молода, Селеста. Тебя еще ждет взрослая жизнь. Вы с Джулией станете экспертами в своей области. Ты добьешься такого, чего я даже представить себе не могу.

Я сжала его ладонь. Невозможно было представить, что его не станет – ни тела, ни голоса, ни души. Куда он исчезнет, гадала я, и что будет со всеми нами?

– Вы с Джулией расширите свою учебную программу, – продолжал он. – Помогут и наши родители, и мама Мари, и многие другие люди, которых ты пока не знаешь. То дополнение внесут в «Картографию будущего». Все меньше и меньше девушек будут похищать. Постепенно девушки и женщины станут обретать контроль над своими жизнями и телами. Это будет происходить медленно, но неотвратимо. И ты будешь во главе перемен.

– Ты не знаешь этого, – сказала я. – Просто гадаешь.

Но я знала, что Майлс был прав. Знала точно, как будто он был на прямой связи с грядущим, с картой отметин, более полной и сложной, чем любая другая карта в этом мире. Будущее, которое он описывал, раскрылось передо мной как книга, которую мама читала нам перед сном: вот она я, более взрослая, работаю бок о бок с Джулией. Вот она я, раздаю учебники в классе и читаю лекцию. Вот она я, делаю те же предсказания, какие когда-то делал мой брат. Я была учительницей, толковательницей, той, кто заслужил уважение и доверие девушек по всей стране. Я переехала, вышла замуж, обучала девушек, наблюдала, как предсказания о похищении начинают встречаться все реже, пока их не становится так мало, что они почти исчезают.

В том зыбком мираже из будущего рядом со мной был Майлс. А потом его не стало. Всю свою взрослую жизнь я несла в себе не только его жизнь, но и смерть. Скользкий участок мерзлой зимней земли, падение, гематому. Его конец – вопреки всему.

Вздрогнув, я очнулась. Солнце уже сдвинулось в сторону. Майлс лежал на боку и остекленелым взглядом наблюдал за мной.

– Что это было только что? – спросила я у него.

Вид у него был умиротворенный.

– Думаю, ты и сама знаешь.

Я не знала. Или знала, но отказывалась в это верить. Всем было известно, что единственный способ предсказать будущее женщины – это прочитать ее отметины. Таро, хрустальные шары, гадание по ладони – все это была чушь. Кровоцвет был наркотиком прошлого. Он воскрешал у девушек память. Он не давал возможности увидеть будущее, это было невозможно, просто невозможно.

Как бы там ни было, я четко увидела будущее. Передо мной разворачивалось видение – девушка за девушкой в очереди перед домом Джулии, каждая еще красивее и реальнее предыдущей. Майлса там не было – только вспышки воспоминаний, пульсация энергии в моих руках во время работы. Вкус земляники. Отметины, рассказывающие о жизни, и отметины, провозглашающие смерть.

Я нерешительно подняла руку. Трава подо мной покалывала тело. Я была в этом мире и вне его. Всюду рождались девочки, их крики насыщали воздух протестом. Видение было четким. Я постарела, остепенилась, стала мастерицей своего дела. Девушки выстраивались в очереди, чтобы попасть ко мне. В их юных телах я видела одно и то же и так часто, что вскоре и вовсе перестала на них смотреть. Просто прикасалась пальцами к их отметинам и с радостью мысленно внушала им: «Ты свободна. Ты вольна делать все, что захочешь. И сейчас и в будущем ты принадлежишь только себе».

Благодарности

В первую очередь благодарю и всегда буду благодарна моим литературным спасительницам: Худе Аль-Мараши, Дженнифер Мари Донахью, Лиз Брезиль и Джеки Делано Каммингс. Дженнифер и Худа поддерживали меня с самых первых страниц этого романа и остаются, как говорит Худа, моими родственными душами в мире литературы. Лиз и Джеки наполнили мои годы в магистратуре энергией феминизма, которая явно проникла на страницы этой книги, и их дружба продолжает подпитывать и мое творчество, и меня саму. Каждая из этих гениальных женщин уделила мне время и внимание, подарила свой критический взгляд, чтобы я могла писать лучше, и за это я всегда буду им благодарна.

Огромное спасибо множеству других писателей, помогавших мне на этом пути. Чарли Оберндорф прочел различные ранние итерации некоторых частей этого романа, а Кэти Юинг, Мэри Гримм, Линда Монтгомери, Мара Пернхеген, Триша Спрингстабб, Сэм Томас, Сьюзен Гримм, Билл Джонсон, Эми Кесегич, Мэри Норрис, Джефф Ганди, Донна Джаррелл, Сьюзен Карпентер, Шерри Станфа-Стэнли, Джон Франк, Лоуренс Коутс, покойный Уэнделл Майо и мои одногруппники в магистратуре Государственного университета Боулинг Грин помогали советами, идеями и писательской поддержкой на протяжении нескольких лет. Спасибо также Бобу Муни и Кэти Вагнер, подбадривавшим меня в самом начале, когда я больше всего в этом нуждалась, и Колледжу Вашингтон за подарок в лице Софи Керр Прайз.

Вечная благодарность и уважение отправляются к Эрин Харрис, моему выдающемуся литературному агенту. С самого начала я поняла, что она будет гонять меня, как никакой другой агент, и благодаря этому она добилась от меня наилучшего возможного результата. Эрин, ты была права: оно того стоило.

Не могу представить себе редактора профессиональнее, чем Стефани Келли, которая с энтузиазмом болела за этот роман с тех пор, как его прочла. Ее острый редакторский глаз помог мне увидеть этот выдуманный мир во всех деталях и вдохновил меня наполнить страницы романа новой энергией. Изо всех сил благодарю Лекси Кассолу, Натали Черч, Кэролайн Пэйн, Сару Тегеби, Элис Далримпл, Криса Лина, Кэйтлин Кэлл, Эрин Бирн, Тиффани Этрейхер и всю команду издательства Dutton, а также Алексис Сибрук и Мэри Бет Констант за заботу об этой книге.

«Корпорация Яддо», «Арт Оми: Писатели», летние мастер-классы «Тин-Хаус» и бывшие «Писатели Хартленда» обеспечили этот роман бесценной поддержкой. Спасибо Рамоне Осубел за ее лекцию по писательскому мастерству на писательской конференции «Брэд-Лоф», в 2012 году раздувшую искру идеи этого романа в пламя. Я также благодарна добрым людям из Кливлендской публичной библиотеки за то, что дали мне работу с гибким графиком, позволившую мне заниматься писательством – отдельное спасибо Тиму Даймонду.

Моя покойная мать, Джун Лоис Уолтер, всегда верила, что из меня выйдет писательница, и я навечно благодарна ей за поддержку и влияние. Спасибо Крэйгу Уолтеру и Скотту Уолтеру за братский опыт; Эмили Гарвер и Дженни Бенсон – за то, что с самого начала относились ко мне как к родной; Келли Мур – за то, что всегда хвалила меня за старания сделать писательство приоритетом в жизни; Меган Дойл, Эдриэнн Мюрри, Бетани Шрум и Эрин Снелл – за долгую дружбу; Мэтту Винкаму – за все, что он делает для местных писателей, и другим писателям, преподавателям, студентам, организаторам, библиотекарям и книготорговцам – за то, что делают литературную сцену в Кливленде такой, какая она есть, и за то, что приняли меня в нее.

И наконец, Питеру Гарверу: спасибо за то, что бросаешь мне вызовы, поддерживаешь меня и всегда побуждаешь заниматься тем, что для меня важнее всего.

Об авторе

Лора Мэйлин Уолтер – писательница и редактор из Кливленда. Ее работы публиковались в Poets & Writers, Kenyon Review, The Sun, Ninth Letter, The Masters Review и других изданиях. Она училась в литературной школе «Тин-Хаус», получила Грант библиотек Огайо имени Уолтера Рэмзи и является писателем-резидентом в «Яддо», Институте Чаутоквы и программе «Арт Оми: писатели». «Созвездия тел» – ее дебютный роман.

Примечания

1

Апофения – переживание, из-за которого человек начинает видеть образы в случайных предметах.

Content

Лора Мэйлин Уолтер
Созвездия тел

I. Возможность

1

2

3

4

5

6

II. Превращение

7

8

9

10

11

12

13

III. Пробуждение

14

15

16

17

18

19

20

IV. Преобразование

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Благодарности

Об авторе

Примечания