Дайна Джеффрис

Дочь торговца шелком

Dinah Jefferies

THE SILK MERCHANT’S DAUGHTER

Original English language edition first published by Penguin Books Ltd, London

Copyright © Dinah Jefferies 2016

The author has asserted her moral rights

All rights reserved

© Ю. Д. Белолапотко, перевод, 2021

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2021

Издательство Иностранка®

Хронология истории Вьетнама

1787

Начало французской экспансии во Вьетнаме. Благодаря Версальскому договору создан альянс между королем Франции Луи XVI и вьетнамским князем Нгуен Фук Анем.

1840–1890

Французская колонизации Индокитая (Вьетнам, Камбоджа и Лаос). Франция разделяет Вьетнам на три территории: Тонкин, Аннам и Кохинхина.

1927–1930

На севере возникают два коммунистических объединения, которые оказывают сопротивление Франции и находятся в опале.

1940

Во время Второй мировой войны Япония вторгается во Вьетнам и оккупирует его территории, продлив еще на некоторое время власть французского колониального правительства.

1941–1944

Хо Ши Мином, который выступил лидером антияпонского сопротивления, создается Вьетминь – Лига Независимости Вьетнама.

1945

Японцы на короткое время забирают у французов бразды правления. После капитуляции Франции Вьетминь под руководством Хо Ши Мина становится во главе страны (также на короткое время). Войска Великобритании и США помогают Франции восстановить колониальное правление.

1946

Сопротивление Вьетминя. Порт Хайфон подвергся обстрелу французскими отрядами. Начало Первой Индокитайской войны (известной также как Французская война).

1946–1954

Во время Индокитайской войны Китай и СССР поддерживают Хо Ши Мина, в то время как США выступают на стороне Франции, желая пресечь распространение коммунизма.

1954

С помощью народного фронта войска Вьетминя окружили удаленный военный аванпост французов в городке Дьенбьенфу. Двенадцать тысяч французских военнослужащих оказались в ловушке. Капитуляция Франции. Подписан Женевский мирный договор, разделивший Вьетнам на Север и Юг. Через два года назначены национальные выборы.

1955–1956

С поддержкой США Нго Динь Зьем объявляет себя президентом Южного Вьетнама, отказавшись проводить всенародные выборы.

1957–1959

Из Северного Вьетнама на юг везут оружие и солдат. Начало коммунистической экспансии на юг.

1960

Сформирован Вьетконг, или Национальный фронт освобождения, чтобы дать отпор США на юге.

1964

Патрульный катер Северного Вьетнама атакует эсминец США[1].

1965

Во Вьетнам прибыли войска США. Начало войны с США. За тот период США сбросили большее количество бомб, чем за всю Вторую мировую войну.

1973

Вывод войск США из Вьетнама после того, как Никсон и Киссинджер подписали мирный договор в Париже, но на юге продолжаются боевые действия.

1975

Коммунисты захватили Сайгон. Эвакуация последних граждан США. Вьетнам объединился под правлением коммунистов, а Сайгон переименован в Хошимин.

Пролог

Она под водой. Ее движения беспорядочны, неуклюжи, медлительны. Длинные волосы вихрем закручиваются над головой. Околдованная золотистым светом, проникающим сквозь толщу воды, она отталкивается ногами и всем телом делает рывок наверх, следуя за пузырьками воздуха от дыхания, которые устремляются к поверхности. Плоский диск солнца раскалывается, разбрасывая повсюду сверкающие осколки. Она запрокидывает голову, хватает ртом воздух. Видит лицо сестры. Проходят секунды. Ошарашенная размытостью этого мира, она поднимает руку, чтобы махнуть. Хочется закричать. Но вода снова накрывает ее с головой. Она барахтается в реке среди оглушительного рева, который эхом разносится по сторонам. Нужно звать на помощь, но она не в силах издать ни звука. Отчаянно хочет глотнуть воздуха, но она знает, что ничего не получится. Пытается плыть и полностью лишается сил. Сияние солнца над головой меркнет. Она тонет. Все ниже и ниже погружается в темную холодную реку, и чем меньше света остается, тем стремительней движение вниз. Она пытается развернуться, поплыть вверх, словно взбираясь по водяной лестнице, но поток слишком мощный, и ноги проваливаются в пустоту. Перед мысленным взором проносятся воспоминания о доме. Тело наливается тяжестью, река лишает ее всякого желания бороться. Ей кажется, будто она парит. Но нет, она не парит, она тонет.

Часть первая

Нити шелка

Май – начало июля 1952 года

Глава 1

Ханой, Вьетнам

Николь вдохнула головокружительный аромат: дикая гортензия, свежая зеленая листва и сладковатые цветки кустарника, что ковром стелется по тенистой стороне сада. Выглянув из окна своей спальни, девушка увидела внизу отца – он проверял, чтобы все во дворе было идеально. Мужчиной он был красивым, с аккуратно подстриженными темными волосами, посеребренными сединой, что придавало ему больше солидности. Николь раздражало, что ее восемнадцатый день рождения стал лишь предлогом похвастаться садом, однако она не могла отрицать, что отец все великолепно организовал. Возле французских окон, на фоне медово-желтых стен виллы вился дымок от благовоний, в прудах отражались яркие гирлянды из бумажных фонариков, которые свисали с двух огромных деревьев плюмерии.

Николь бросила последний взгляд в зеркало и задумалась. Стоит ли приколоть цветок фуксии над ухом, среди черных волос? Сегодня он бы отлично подошел к платью с воротником-стойкой, которое она подготовила к этому дню. Наряд облегал стройную девичью фигуру, как вторая кожа, а юбки трепетали с каждым движением. По радио запела Эдит Пиаф – «Hymne à l’amour»[2]. Николь снова выглянула из окна и, увидев свою сестру Сильвию, которая теперь шла рядом с отцом, передумала насчет цветка. Те двое, как обычно, о чем-то шептались, склонив друг к другу головы. На секунду Николь вдруг стало одиноко, но она быстро прогнала ревность. Пора уже привыкнуть, что сестра с самого утреннего пробуждения выглядит прекрасно. Волнистые каштановые волосы, высокие скулы, словно высеченные из мрамора, идеальный нос. Высоким ростом и стройным телосложением Сильвия пошла в отца, Николь же унаследовала вьетнамскую внешность их давно почившей матери и стеснялась желтоватого цвета кожи. Стряхнув сомнения, девушка расправила плечи и вышла из спальни. Нет, она не позволит испортить свой день рождения.

Николь прошла через просторную комнату с высоким потолком, которая вела в сад. Натертые до блеска медные лопасти двух вентиляторов рассекали воздух, наполняя помещение прохладой. Эта гостиная, как и прочий дом, обладала элегантностью, кругом стояли изящные антикварные вещицы. Девушка остановилась в дверном проеме, приметив в углу сада парочку своих прежних школьных подруг, Хелену и Франсин; девушки то и дело теребили волосы. Когда Николь подошла, те расцеловали ее. Они немного поболтали о парнях и прошедших экзаменах, а сад тем временем наполнялся новыми гостями. Наконец Николь нашла предлог покинуть их компанию. Прибыли французские гости; они курили сигары и потягивали напитки, расхаживая среди одетых в шелка богачей-вьетнамцев. К Сильвии подошел высокий широкоплечий мужчина в светлом льняном костюме, и Николь на миг замерла при виде его. Потом пригладила волосы, расправила плечи и двинулась вперед.

Сильвия улыбнулась незнакомцу, коснувшись его руки:

– Позволь представить, это моя сестра Николь.

Мужчина протянул руку:

– Я – Марк Дженсон. Наслышан о вас.

Николь пожала незнакомцу ладонь и посмотрела ему в лицо, однако взгляд ярких голубых глаз смутил ее, и она поспешила отвернуться.

– Марк приехал из Нью-Йорка. Мы познакомились, когда я там жила, – сказала Сильвия. – Он путешествует по всему миру.

– Значит, сегодня ваш день рождения? – с улыбкой спросил Марк у Николь.

Та сглотнула, стараясь выдавить из себя хоть слово, но, к счастью, в разговор вмешалась Сильвия.

– Мне нужно кое с кем перемолвиться словечком. – Она махнула рукой невысокой женщине на противоположной стороне сада, потом повернулась к Марку и, хихикнув, тронула его за руку. – Я ненадолго. Николь за тобой присмотрит.

Марк вежливо улыбнулся. На секунду у Николь сбилось дыхание, словно весь воздух куда-то исчез. Она переступила с ноги на ногу, потом, стараясь не моргать так часто, взглянула на мужчину. У него были глаза цвета сапфиров, яркость которых подчеркивал глубокий загар.

– Итак… – наконец сказала она.

Незнакомец молчал, разглядывая ее.

Николь смущенно коснулась ладонью подбородка. Может, у нее что-то на лице?

– Я не ожидал, что вы окажетесь такой красавицей, – сказал он.

– Ах… – смутилась она. – Уверена, это не так.

Но что же он тогда ожидал и почему вообще об этом думал?

– Сильвия рассказывала о вас, когда мы были в Штатах.

Клубок мыслей постепенно распутывался. Конечно же, о ней говорила Сильвия. Что еще можно делать вдали от дома, если не рассказывать о семье?

– Тогда вы, должно быть, знаете, что я черная овечка, – улыбнулась Николь.

Марк откинул прядь волос, упавшую ему на лицо.

– Сразу вспоминаются огонь и шатер.

– Боже, нет! – Оценив тонкую шутку, Николь прикрыла рот ладонью. – Неужели она это рассказала?

Марк рассмеялся.

– Мне было тринадцать, все произошло случайно. Однако нечестно, что вам столько обо мне всего рассказали, а я про вас ничего не знаю.

Николь словно пробила молния. Марк протянул руку к ней, будто тоже это ощутил, но оказалось, он просто направлял ее:

– Давайте возьмем шампанского, а потом вы все мне здесь покажете. Я поведаю вам все, что вы пожелаете узнать.

Пока они прогуливались по саду, напряжение, которое Николь ощутила при знакомстве, чуть ослабло. Правда, при своем росте в метр шестьдесят рядом с Марком она казалась крохотной и сокрушалась об отсутствии каблуков.

К ним подошел официант в белом костюме. Марк взял с подноса два бокала шампанского и передал оба Николь.

– Не против, если я закурю?

– Непохоже, что вы из Нью-Йорка. – Она покачала головой.

Марк достал пачку сигарет «Честерфилд», закурил и протянул руку к бокалу. Их пальцы соприкоснулись, и по коже Николь пробежал ток.

– Так и есть. У моего отца небольшая молочная ферма в штате Мэн. Я вырос там.

– Что вынудило вас уехать?

Марк не шелохнулся.

– Жажда приключений, наверное. После смерти мамы отец старался сохранить семью, но все изменилось.

Сам тон его голоса стал другим, и Николь уловила за его словами грусть.

– Моя мама тоже умерла.

– Сильвия говорила об этом, – кивнул Марк.

На мгновение воцарилась тишина.

Марк снова вздохнул и улыбнулся, будто что-то вспомнил.

– Я занимался обычными для сельской жизни делами – рыболовством, охотой, – но питал страсть к мотоциклам. Гонкам по бездорожью. Чем опаснее трек, тем привлекательнее для меня.

– Вам не случалось покалечиться?

Марк засмеялся:

– Множество раз! Но ничего серьезного. Перелом лодыжки и пара трещин в ребрах.

Николь стояла так близко к Марку, что чувствовала согревающий, пряный аромат его кожи. Присутствие этого мужчины отчего-то наполняло ее радостью. Взволнованная, Николь отвернулась и посмотрела на звездное небо, прислушалась к стрекотанию цикад и шелесту ветвей, занятых ночными птицами. Марк отступил на шаг, и Николь окинула его оценивающим взглядом – с таким ростом он напоминал непринужденных американцев из фильмов, чья походка излучала уверенность и беззаботность.

– Говорят, что май – последний месяц весны в Ханое, но сегодня такой теплый вечер, что кажется, будто уже лето. Не хотите зайти внутрь? – спросила Николь.

– В такую-то ночь?

От эйфории у Николь закружилась голова. Девушка засмеялась. На коротко стриженные, чуть волнистые русые волосы Марка падал золотой свет. Кто-то зажег факелы, и блики от пламени теперь скользили по его лицу и волосам.

– Где вы остановились?

– В отеле «Метрополь», на бульваре Анри-Ривьер.

Но тут пришла Сильвия и увела Марка прочь.

Николь мгновенно ощутила его отсутствие, и, несмотря на оживление кругом, для нее сад вдруг опустел. Она вспомнила одну из любимых поговорок их кухарки Лизы: «Có công mài sá tcó ngày nên kim» – «Если достаточно долго полировать кусок железа, можно сделать иглу». Лиза была француженкой, но довольно хорошо говорила по-вьетнамски, чтобы, к примеру, ходить на рынок или с гордостью цитировать вьетнамские пословицы. Николь подумала, что и ей самой не помешает полировка. Зазвучала живая музыка, приглашая всех танцевать всю ночь напролет.

Глава 2

Утром Николь спустилась к лабиринту комнат на первом этаже, проследовала по длинному коридору, ведущему от лестницы, и толкнула дверь на кухню. Окинула взглядом стены, отделанные белой плиткой, похожей на кирпичики, и натертые медные кастрюли, развешанные на металлической стойке в центре. Новые жалюзи зеленого цвета создавали ощущение прохлады. Четыре огромные свежевыкрашенные арки делили помещение на части.

В кресле возле дверей оранжереи уютно устроилась кухарка, любуясь своими драгоценными овощными грядками. Николь знала Лизу столько же, сколько и себя. Выглядела кухарка в свои сорок с хвостиком так, как и многие другие женщины ее рода деятельности, – с полноватой фигурой, непослушными седыми волосами, собранными на макушке в пучок, с красными от мытья посуды руками. Поставив ноги на низкую табуретку, она рылась в кармане фартука в поисках первой за день сигареты. Заботили Лизу лишь кролики, ящерицы и птицы, а еще чтобы в июле доставили в целости и сохранности лонган[3], который она консервировала.

– Налей себе кофе.

Николь кивнула, налила в огромную кружку горячего кофе и села в кресло напротив кухарки.

– Как раз то, что мне сейчас нужно.

– Похмелье?

– Наверное.

– Прошлым вечером я видела тебя в компании одного интересного мужчины.

– Какого именно?

Николь пыталась скрыть улыбку, но знала, что от Лизы ничего не утаишь.

– Значит, он тебе симпатичен?

– Я чувствовала себя восхитительно, – засмеялась Николь. – Возможно, все это глупости, но я словно встретила человека, способного перевернуть всю мою жизнь.

– Он красавчик, – ответила с улыбкой Лиза. – Рада за тебя, chérie[4]. Вы танцевали?

– С ним я не танцевала. Он пришел ненадолго.

Николь не могла выразить словами то, что произошло в ее душе. Вся прежняя неловкость улетучилась. Мимолетная встреча с Марком сильно на нее повлияла. Казалось, это начало чего-то совершенно нового.

– Чем он занимается?

– Я не спросила. – Николь улыбнулась и поднялась на ноги. – Он американец.

– Друг Сильвии?

Из комнаты экономки в дальнем конце коридора донесся шум, и Николь состроила рожицу.

– Беттин здесь?

Лиза кивнула. Они с Беттин работали вместе много лет, но еще стоило поискать двух таких разных людей. Если Лиза отличалась полноватой фигурой, то Беттин была худой и прямой как палка. Уютная спальня и смежная с кухней небольшая гостиная всегда становились предметом спора двух женщин. Экономка занимала комнаты в другой части дома. Судомойня и прачечная считались владениями горничной Полин, а в отдельную комнату для готовки иногда приходила помощница, если это требовалось Лизе.

Николь открыла дверь в оранжерею и, вдохнув густой майский воздух, смешанный с ароматом влажной земли, прислушалась к стуку cyclopousse[5], подъехавшего к задней части дома. Девушка закуталась в шелковый халат, взглянула на раннюю желтую хурму, лежавшую на траве – на том самом месте, где, как утверждала Сильвия, раньше было захоронение, – и посмотрела на Иветту, дочь пекаря. Та споро выбралась из велорикши, и на ветру затрепетали ленточки, вплетенные в ее темно-русые косички.

До носа Николь долетел аромат свежих булочек бриошь.

Она поманила девочку за собой на кухню и, выдвинув два стула, села за потертый сосновый стол. Лиза приготовила тарелочки для двух pains au chocolat[6] для Николь и мягкого белого хлеба, намазанного маслом и медом, – для Иветты.

Иветте исполнилось всего десять, но именно она обычно привозила по субботам их любимые кондитерские изделия: тарты с кремом-англез, свежие буханки хлеба, который моментально съедали с джемом, бриошь для завтрака, круассаны и булочки с шоколадом. Мать девочки была вьетнамкой и погибла во время войны от рук японцев. Ив, как мог, заботился о дочери, стараясь быть для нее и отцом, и матерью. Николь обожала Иветту.

Поджав под себя ноги, Николь взглянула на щенка девочки. Трофей уже обнюхивал все кругом, потом молнией вскочил на стул.

– Плохой песик.

Иветта погрозила кулаком, но слишком поздно – щенок успел стянуть круассан и скрылся под столом, чтобы там проглотить свою добычу.

Николь засмеялась:

– Он такой милый.

– Жаль, что я еще маленькая и не смогла прийти на вашу вечеринку. Были танцы?

– Ближе к ночи, но вечер выдался таким прекрасным, что никто не хотел заходить в дом.

Лиза взглянула на часы. Иветте не полагалось завтракать в доме, но они втроем уже привыкли к этим утренним посиделкам.

– Наверное, тебе пора, – сказала Лиза и посмотрела наверх.

Николь хотела возразить, но Иветта спрыгнула со стула. Возле ее ног залаял Трофей.

– Тише, или разбудишь весь дом. – Иветта подняла щенка, и тот моментально облизнул ей лицо.

Девочка выпорхнула из дома через оранжерею, где висел пряный имбирный аромат, а растения Лизы напоминали тростниковые заросли.

Как только Иветта ушла, Николь поцеловала кухарку в щеку.

– Не могу поверить, что тебе восемнадцать, моя милая девочка. – Кухарка засопела носом. – А ведь кажется, только вчера…

– Не раскисай, – улыбнулась Николь. – У меня впереди важные дела.

– Например?

– Начну с планирования своей жизни.

– А тот американский паренек, на которого ты положила глаз, имеет отношение к твоим планам?

– Не знаю, когда мы вновь увидимся.

Николь замерла на месте, потрясенная тем, что понятия не имеет, сколько Марк пробудет в Ханое. Но она надеялась, что Париж Востока, как окрестили этот влажный город французы, его очарует.

* * *

Ужинать сели втроем. Меньшая из двух столовых на вилле Дюваль выходила окнами на небольшой павильон под соломенной крышей, где возле прудика с лилиями стояли огромные плетеные кресла и стеклянный журнальный столик. В углу находился красивый лакированный экран с резьбой, отделявший письменный стол с диваном, где любила уединяться Сильвия. То немногое время до ужина Николь потратила не на уборку, а на чтение книги. Сейчас же она пригладила ладонью волосы и уставилась в потолок. Нарисованное там лазурное небо с пушистыми белыми облачками и херувимчиками, которые летали вокруг люстры-вентилятора, никогда ей не нравились.

В саду заверещали павлины.

– Проклятые птицы! – проворчал отец. – Ужасные скрипучие создания.

– Зато очень красивые, – возразила Николь. – Ты так не думаешь?

– Зачем держать их в саду? Они меня нервируют.

– Отец прав, – сказала Сильвия. – Эти птицы раздражают.

Все молча вернулись к еде. Над головой лениво вращался вентилятор, но стояла ужасная жара. Окна обрамляли тяжелые шелковые гардины, собранные золотыми шнурами с кисточками, а на неком подобии ветерка еле заметно трепетали легкие муслиновые шторки. От новых вскриков павлина настроение отца лишь ухудшилось.

Доев десерт, он взглянул на Сильвию и Николь.

– Я рад, что вы обе здесь, – наконец проговорил отец.

Сестры переглянулись. В доме уже некоторое время висела тяжелая атмосфера: постоянно приходили с поручениями худощавые чопорные мужчины в армейской белой форме, трезвонил телефон, а папа казался напряженным до предела. В их доме прибыло американцев, и Николь пришла к выводу, что это агенты из Центрального разведывательного управления. На ее расспросы сестра отвечала уклончиво. Похоже, они обе не знали, что за этим стоит.

Отец переменил позу.

– Николь, тебе исполнилось восемнадцать, и я хочу поделиться с вами своими планами. Я хотел поговорить об этом, когда вам обеим будет двадцать один, но из-за моих дел с правительством все изменилось.

– В каком смысле? – спросила Сильвия.

– Я больше не смогу заниматься бизнесом.

– А что это за дела такие, папа? – поинтересовалась Николь.

– Точную должность мне пока не говорят, но, учитывая мои контакты с вьетнамцами, меня сочли подходящим для такой работы человеком. Это великая честь – трудиться во благо Франции.

– Но ты ведь будешь здесь, в Ханое?

– В основном. – Отец помолчал. – Вы удивитесь, но ради блага компании я считаю нужным поставить во главе только одну из вас. Я решил передать все дела Сильвии как старшей дочери, причем безотлагательно.

Николь взглянула на сестру, но та потупила взгляд и принялась теребить салфетку.

– К концу года я перепишу все на Сильвию, а для тебя, Николь, я оставил небольшой магазин шелка.

– Не понимаю. Почему нельзя руководить делами вместе? Я всегда считала, что однажды мы с Сильвией возглавим бизнес.

Отец покачал головой:

– Сильвия старше и мудрее. У нее больше опыта, особенно в работе с американскими клиентами, поэтому логичнее, что она возьмет на себя управление. Будешь учиться так же прилежно, и тебе откроются новые возможности. Вот увидишь.

Николь нахмурилась:

– Значит, Сильвия будет во главе Дома на рю-Поль-Берт?

Отец кивнул. Николь заволновалась, представив внушительного вида здание «Мезон Дюваль», с чудесным куполом, полированной тиковой лестницей и элегантными верхними этажами с балконами. Этот магазин, столь полюбившийся Николь, находился на рю-Поль-Берт, которую часто называли Елисейскими Полями.

– Есть еще какие-то новости? – спросила она.

Отец уставился в одну точку над ее головой и стал загибать пальцы.

– Импорт и экспорт, а еще торговый эмпориум во французском квартале.

Николь знала, что львиная доля поставляемого ими шелка шла из Хюэ́, где заключались экспортные сделки. На эту часть бизнеса она возлагала большие надежды.

– Но я надеялась однажды стать начальником отдела закупок. Думала, ты именно поэтому брал меня с собой в шелковые деревни, пока Сильвия была в Америке.

Отец достал из кармана сигару и постучал ею по столу.

– Прости, если разочаровал тебя, chérie, но все будет именно так. Пока ты можешь закончить образование или принять мое предложение насчет старого магазина шелка. В противном случае мне придется найти тебе хорошего вьетнамского мужа.

Конечно, отец шутил, но Николь не смогла сдержать слез огорчения.

– Мне казалось, старый магазин заброшен.

Вновь до них донесся визг. Отец надул щеки и стиснул край стола так, что побелели костяшки пальцев. Николь чувствовала идущий от папы запах – воска для кожи, бренди и сигар.

– Проклятые птицы! – сердито воскликнул он.

Николь чувствовала себя опустошенной. С поездкой в Европу дела обстояли именно так. Сильвия отправилась в путешествие, а она нет. Правда, незадолго до этого Николь случайно подожгла шатер, когда отмечали восемнадцатый день рождения Сильвии.

– Вы обе оставайтесь тут и доедайте ужин, – сказал отец, поднимаясь на ноги. – Лиза с минуты на минуту принесет кофе. Я выпью свою чашку в кабинете.

Николь еле сдержала горячие слезы.

– Что до бизнеса, помни, что Сильвия старше тебя на пять лет и она чрезвычайно надежный человек. – Взявшись за дверную ручку, отец обернулся. – Ты бросила учебу прямо перед экзаменами и исчезла на несколько дней, что мне еще оставалось? Вся полиция искала тебя. А все это время ты со своей глупой подружкой пытались сесть на автобус до Сайгона. Тебе следовало понимать, как сильно мы будем волноваться. Могло произойти что угодно.

Николь понурилась. Ей это когда-нибудь простят?

– Знаю. Мне правда очень жаль. Я не подумала.

– Что ж, теперь тебе придется думать, и я очень надеюсь, что ты извлекла урок из своих ошибок.

– Конечно, папа, честное слово!

– Тогда докажи это и сделай магазин успешным. А после мы посмотрим, чем ты еще можешь заняться.

Глава 3

На следующий день температура воздуха достигла двадцати двух – двадцати трех градусов. Увидев, как по стене пробежала лупоглазая ящерица и скрылась за папоротником, Николь поняла, что снаружи будет невыносимо влажно. К счастью, прохладный кафельный пол, огромные папоротники в кадках и свет, проникающий сквозь высокий стеклянный купол потолка, создавали в зале атмосферу тенистого сада. Она опустила взгляд и взяла с перламутрового подноса ключи. Поправила подол своего облегающего платья и обула туфли на высоком каблуке в тон. Николь хотелось поскорее сбежать из дома, чтобы обдумать решение отца, вот она и решила прогуляться в центре.

На выходе девушка обернулась. Лиза распахивала темно-зеленые ставни. Трехэтажный особняк со свежей штукатуркой цвета охры сиял чистотой, а свесы крыши затеняли широкую веранду, идущую по периметру дома. За французским фасадом скрывался индокитайский стиль – лакированные красные панели по обе стороны дверей первого этажа, украшенные золотыми листьями.

Николь направилась в центр города, но через несколько поворотов услышала в отдалении вскрик. Она замешкалась, но после второго отчаянного вопля, который раздавался из переулка в стороне от главной улицы, отступила от своего маршрута. Николь заглянула в переулок, но ничего странного не увидела. Должно быть, просто дети, подумала она и отправилась дальше. Однако визг усилился, в нем звучала тревога. Недолго думая, Николь метнулась в переулок, к полуразрушенной заасфальтированной площадке, окруженной домами с разбитыми окнами. После Второй мировой войны и последующих боевых действий с Вьетминем некоторые улицы нуждались в восстановлении. Николь сбросила туфли и, насколько позволяло узкое платье, перебралась через завал у изгиба узкого переулка, наполовину скрытого деревьями.

Наконец она увидела с полдюжины взбудораженных французских парнишек. Подойдя ближе, Николь с ужасом поняла, что они теснили к стене маленькую девочку. Загнанная в ловушку жертва выглядела младше своих обидчиков. Мальчишкам на вид было лет по тринадцать. Николь бросилась вперед.

– Métisse, métisse! – выкрикнул один мальчишка.

Другие присоединились, с ухмылками глядя на девочку. Их лица скривились от презрения.

– Грязная метиска!

– Возвращайся туда, где тебе самое место.

Николь напряглась. Узнав в этой зареванной девочке, одетой в ярко-синее платье, Иветту, девушка тут же устремилась вперед. Заметив ее, парнишки в большинстве своем отступили. Только двое самых старших не двинулись с места. Голубая ленточка выбилась из растрепанных волос Иветты, и мальчишка тут же дернул за нее.

– Отпустите ее! – приказала Николь, стараясь взять ситуацию под контроль.

Звуки города стихли: сигналы автомобилей, скрип велорикши, голоса людей. Отчетливее всего Николь слышала биение своего сердца.

– Да она и сама метиска, – сказал самый высокий среди хулиганов. – Не слушайте ее.

Николь уловила запах алкоголя и заметила на земле бутылки от вина и сигаретные окурки, разбросанные среди листьев и кусков бетона.

– Но ее отец… – вклинился мальчишка поменьше.

Николь подлетела к высокому, схватила его за воротник и замахнулась туфлями:

– Мой отец доложит о вас в полицию!

Мальчишка ловко уклонился от удара, но каблук все же прошелся ему по виску. Задира замер, потом всхлипнул, прикоснувшись к голове пальцами и обнаружив на них кровь.

– Если еще хоть раз тронете ее… – сощурилась Николь.

Мальчишка продемонстрировал ей средний палец, но отступил.

– Давайте бегите, как трусы! Да вы и есть трусы. Как же, очень смело! Напасть на маленькую девочку!

Вдруг к Николь повернулся другой мальчик, один из тихонь, которого она сперва не заметила. Тощий, опрятно одетый. Его лицо показалось Николь знакомым, а в следующую секунду в его руке сверкнуло лезвие ножа. Она повернулась к девочке.

– Беги, Иветта! – крикнула Николь, махнув рукой. – Туда! Беги домой! Со всех ног!

Иветта замешкалась.

– Немедленно! Беги!

Девочка развернулась на каблуках, а Николь расправила плечи и расставила ноги шире.

Мальчишка ухмыльнулся и вдруг бросился на нее, взмахнув ножом в воздухе. Николь пригнулась, поймала его за запястье и заломила руку за спину.

– Эй! Больно же! – вскрикнул парнишка.

– Бросай нож!

После некоторой возни ему удалось вырваться; царапнув Николь ножом по щеке, он толчком сбил ее наземь. Девушка потрясенно коснулась лица и даже не заметила, как рядом появился еще кто-то. Подняв голову, Николь обнаружила, что некий мужчина держит подростка за горло. С растущим удивлением она узнала в своем спасителе Марка Дженсона.

– Бросай нож, мелкий ублюдок! – крикнул он.

Мальчишка что-то булькнул, задыхаясь. Его глаза округлились от ужаса.

Николь испуганно следила за происходящим. На секунду ей показалось, что американец задушит парнишку. Она открыла рот, желая предостеречь Марка, пока все не стало совсем худо, но он отпустил мальца и оттолкнул от себя. Подросток попятился, но не упал.

Мужчина и парнишка неотрывно смотрели друг на друга. Подул ветерок, принеся с собой прохладу. Помрачнело, словно солнце скрылось за тучами, однако небо оставалось поразительно голубым. Мальчишка все еще размахивал перед собой ножом. По лицу Николь струился пот. Ей на мгновение показалось, что мальчишка вот-вот кинется на Марка. Но момент был упущен. Паренек передумал, отступил на шаг и бросил нож.

Марк шагнул вперед и занес кулак:

– А теперь проваливайте отсюда.

Подросток понесся прочь.

В переулке повисла тишина, на фоне которой раздавались звуки города.

Марк повернулся к Николь и обхватил за талию.

– Как же вы так… – Он поднял ее на руки, прожигая горячими ладонями тонкий хлопок платья.

– Все было под контролем, – сказала Николь, но оба понимали, насколько ее потрясло произошедшее.

Она старалась не думать сейчас о том, что ее обозвали «métisse», грубым словом для обозначения детей смешанной крови, и поглубже запрятала чувство стыда. Раньше, до восстания Вьетминя, все было иначе. Сейчас же отпрыски смешанных рас с вьетнамскими чертами ловили на себе подозрительные взгляды французов и слышали пересуды. Сильвию это не коснулось, ведь ей досталась внешность типичной француженки, однако Николь дразнили не впервые, а сейчас это вернуло всю ее неуверенность.

Поднялся ветер. Марк смахнул кровь у нее со щеки, потом вытер руку о платок.

– Спасибо, – сказала Николь.

А ведь она так долго прихорашивалась, вот только шиньон никогда не сидел как нужно, сбиваясь набок. Николь пригладила платье и помедлила, вспомнив, кем был тот мальчишка: Даниэль Жиро. Его отец работал начальником полиции и водил дружбу с ее отцом. Ничего хорошего ждать не приходилось…

– Идем, – сказал Марк. – Думаю, нам не помешает выпить.

Он помог ей переступить через выбоины на дороге и повел к бульвару Анри-Ривьер, проходя в тени тамариндов. Ближе к отелю Марк замедлил шаг:

– Вы в порядке?

– Слегка переволновалась.

Николь остановилась и внимательно посмотрела на Марка. На нем была клетчатая рубашка мягких оттенков и льняные брюки, а лицо выбрито так же гладко, как у любого американца. В повседневной одежде Марк выглядел не хуже, чем в парадном костюме, а может, даже лучше, промелькнуло в голове Николь. Она глянула на противоположную сторону улицы – на резиденцию верховного комиссара Франции, надеясь, что отца сейчас там нет. Наконец они прошли внутрь, минуя огромные стеклянные двери отеля «Метрополь».

Марк провел рукой по волосам, убирая их с лица, потом указал на чайные столики:

– Чай или что покрепче?

Николь улыбнулась и кивнула на французские окна в глубине отеля.

Марк посмотрел на просторную галерею, окруженную садами.

– Давайте чай и в теньке, – сказала Николь.

На веранде репетировал музыкальный ансамбль, который исполнял старомодную танцевальную музыку с вкраплениями песен Нэта Кинга Коула.

Когда они вышли на веранду, Марк выдвинул для Николь стул, и она уловила горьковато-сладкую нотку аниса и лимона от его теплого дыхания.

Они устроились за столиком рядом с троицей французских офицеров; один засмеялся, поднял сигару и махнул рукой в направлении Николь. Она вдохнула заструившийся к ней дым и улыбнулась.

– И как вам в Ханое? – спросила она у Марка. – Нравится?

– Прекрасное место для торговли шелком.

– Значит, этим вы занимаетесь?

– Точно. Моя главная задача – найти шелк.

– У нас чудесный шелк, но я бы хотела съездить в Китай и в Индию. Вы там бывали?

Пока они пили чай, Николь из-под густой челки разглядывала Марка. Черты его лица не были такими уж идеальными. При первом взгляде он казался красавцем, и только в профиль становились заметнее его заостренный подбородок и прямой нос. Когда Марк улыбался, вокруг глаз собирались мелкие морщинки.

Он словно о чем-то задумался, осматривая веранду. Николь подмечала в людях такие детали. Отчаянно желая походить на француженку, как ее сестра, она обращала внимание и на наклон головы, и на непринужденную манеру держаться, хотя у нее самой это плохо получалось. Настоящие французы излучали абсолютную уверенность в себе.

Взгляд Марка остановился на Николь. Под его глазами пролегли тени, накинув ему несколько лет. Перед ней не мальчик, а мужчина, вдруг подумала она, и первый, кто ей так понравился.

– Расскажите о себе, – попросил Марк.

– Раньше мы жили возле реки в Хюэ́ и приезжали в Ханой только на Рождество. Пять лет назад мы переехали сюда. Вам очень повезло. У меня две мечты – повидать мир и закупать шелк. – Она покачала головой и засмеялась. – Я не хочу оставаться в Ханое навсегда.

В этот момент к ним подошел мужчина с сигаретой во рту. Он что-то сказал на незнакомом Николь языке, однако Марк понял его. Достал зажигалку, щелкнул ею и прикурил сигарету, прежде чем ответить. Последовал поток речи, похожей на русскую. Марк вел разговор, сохраняя спокойствие, а его собеседник что-то яро доказывал – по крайней мере, говорил он на повышенных тонах. Спустя пару минут мужчина пожал плечами и ушел. Что бы они ни обсуждали, Марк выиграл этот спор.

– Значит, – проговорила Николь, когда мужчина отошел на достаточное расстояние, – вы говорите по-русски? И о чем же шла речь?

– Ничего важного, – ответил Марк и помедлил. – Моя мать была русской. Ее отец преподавал в университете, а когда они с женой погибли во время революции, мать бежала от большевиков в Америку.

– Но ваш отец американец?

– Да. Она вышла за него замуж почти сразу после переезда, и вскоре на свет появился я.

Тоска в голосе Марка удержала Николь от дальнейших расспросов.

– И надолго вы здесь? – спросила она, наматывая на палец локон.

– Сколько потребуется.

К столику подошел официант. Он принес белый заварной чайник с ароматным жасминовым чаем и такие же чашки и блюдца на серебряном подносе. Николь взглянула на руки Марка – вовсе не холеные ладони офисного работника, а крепкие, как у человека, привыкшего к физическому труду.

За столиком повисла тишина. Когда они допили чай, Марк вздохнул, посмотрел на часы и перевел взгляд на Николь. Вокруг его глаз снова собрались морщинки.

– Я был рад увидеться вновь, Николь Дюваль. Вы как глоток свежего воздуха.

Она откинулась в кресле, не в силах посмотреть ему в глаза. Марк будто видел ее насквозь, но она не могла открыться ему. Разве такой мужчина может заинтересоваться кем-то вроде нее? Николь наконец осмелилась поднять голову. В этот момент Марк поправил галстук и провел ладонью по волосам.

– Уже уходите? – спросила она.

– Простите. – Он кивнул. – У меня деловая встреча, я уже опаздываю. Был рад повидаться. Если с вами все хорошо, я вызову такси.

– Знаете, я уже совсем забыла про тех мальчишек, – рассмеялась Николь.

– Если хотите, мы можем встретиться вновь и выпить, к примеру, кофе?

– Не возражаю.

– Утренний кофе через три дня? В девять тридцать? Давайте встретимся у фонтана возле отеля.

Глава 4

Николь зачарованно смотрела на буйство красок, царившее на рынке вьетнамского квартала. Так легко было заплутать на старинных улицах, переплетенных переулками и пропитанных ароматами имбиря и угля. Визгливо выкрикивали торговки, предлагая товары. На тележках с соломой и парусиной лежали носки, шали и рулоны хлопковых тканей. На низких табуретах, скрестив ноги, сидели мужчины и перекатывали по тротуару игральные кости. Пели канарейки в бамбуковых клетках, свисавших с крыш узких магазинчиков. В лучах солнца кружили пылинки, заставляя воздух мерцать.

Однако у Николь было тяжело на сердце. После того как в конце Второй мировой войны японцы вывели войска из страны, а Хо Ши Мин провозгласил Вьетнам независимым государством, на краткий срок к власти пришло вьетнамское правительство. Но французы вновь перехватили бразды правления и с поддержкой Великобритании и Америки возродили Индокитайскую империю. Магазин шелка все это время стоял закрытым, и Николь решила туда наведаться. Любая девушка в ее возрасте с восторгом восприняла бы идею заиметь свой магазин, однако Николь надеялась, и небезосновательно, что ее ждало куда большее. Ей было обидно и больно, что отец предпочел сестру в качестве наследницы.

Всю свою сознательную жизнь Николь заучивала историю французов в Индокитае с момента основания колоний в XIX веке. Они вторглись в страну с mission civilisatrice – цивилизаторской миссией, строя дороги, школы, больницы. Но, унаследовав от матери вьетнамскую внешность, Николь не чувствовала себя такой уж француженкой, как, впрочем, и вьетнамкой. До войны это не имело значения, но теперь все изменилось. В стране процветали предрассудки. Николь окинула взглядом молоденьких вьетнамок в конических шляпах, которые так и прыгали вверх-вниз, пока девчонки продавали жареный лук и похлебку. В их ничем не примечательных, но милых личиках она видела себя. Сзади донесся визг. Николь обернулась и увидела сбежавшего из самодельного загона поросенка. Животное перебежало на другую сторону улицы, минуя цыплят в клетках и петляя между ног торговцев и покупателей. Птицы заверещали и захлопали крыльями, а за поросенком с не менее громким визгом гналась женщина. Николь с улыбкой смотрела на эту миниатюрную трагедию. Может, не так уж и плохо иметь здесь магазин. Среди постоянной суеты скучать не придется.

Чем больше она углублялась в старый квартал, тем теснее смыкались крыши узких домов, прижавшихся друг к дружке, как покосившиеся костяшки домино. Николь нравились все тридцать шесть старинных улиц, на каждой из которых продавали что-то свое: шляпы на Хань Нон, медные тарелки и подносы на Хань Донь, шелк на Хань Гай, где жили красильщицы шелка, – улице, известной французам как рю-де-ла-Сойе.

Она купила сладкую булочку с кокосом в лавке на Хань Зыонг и неторопливо ела ее, пока шла до самого старого из трех семейных магазинов в Ханое. Николь присела на ступеньки. В этот майский полдень, если не считать сильной влажности, стояла ясная солнечная погода, по улицам скользили солнечные лучи. Смех, звуки радио с какофонией музыки, людская суета, звонки велосипедов и крики живности – все перемешалось, приправленное ароматами лотоса. У Николь улучшилось настроение.

Из соседнего магазина вышла молоденькая девушка, которая вместе с матерью продавала шелковые нити. Миниатюрная, приятной наружности, с толстой косой ниже пояса.

– Здравствуйте, – сказала девушка. – Это ваш магазин?

Николь встала и слегка поклонилась:

– Теперь мой.

– А скоро он откроется? Плохо, что он так долго пустует.

Николь взглянула на рулоны выцветшей ткани, до сих пор не убранные с витрины второго этажа. Штор на окнах не было, и рулоны стояли открытыми на обозрение прохожим.

– Возможно.

– Меня зовут У Лан, – сказала девушка. – Хотите кофе?

Николь замешкалась, но девушка просто светилась от счастья, ожидая ее ответа.

– С удовольствием. Я лишь зайду на минутку внутрь и приду.

Николь завороженно смотрела, как за витриной кружатся шелковые птички, и представляла, что полки ломятся от рулонов блестящей новой ткани, а на верхнем этаже развеваются чистенькие занавески. Ее дружелюбно встретила соседская девушка, и хотя магазин выглядел обшарпанным, все оказалось лучше, чем Николь ожидала. То, что она здесь увидела, ей понравилось.

Зайдя внутрь, Николь включила свет, затем подняла жалюзи на окнах рядом с парадной дверью. Те со щелчком убежали вверх, разгоняя по сторонам пыль. Николь зажала нос и заторопилась по коридору первого этажа, похожего на туннель, к черному ходу. Там она распахнула двери во внутренний дворик и сорвала несколько желтых цветков вьюнка, который затянул стены и даже добрался до окон второго этажа. Здесь, в этом небольшом пространстве, под открытым небом обитала дюжина котов. Ленивые создания спали на каменной плитке, впитывая солнце и тепло, но иногда боролись с грызунами. Похоже, раньше здесь находилась летняя кухня, на что указывала запылившаяся глиняная печь, разбитые горшки на скамье и колодец в центре дворика. Николь окинула взглядом небольшую ванную комнату по левую сторону и внутреннюю кухню, куда заходили и со двора. В темноте прятались служебные помещения. Заметив дверь в кладовке, Николь отодвинула щеколду и увидела, что та ведет в узкий переулок. Она посмотрела на соседний дом с наружной лестницей – на балконе У Лан выращивала оранжевые и красные hoa cuc – хризантемы. Николь сделала мысленную пометку тоже купить растений.

Глава 5

Всю ночь Николь ворочалась, а потом проснулась слишком рано. Ее преследовал один и тот же сон. Но не кошмар, от которого бросало в холодный пот. Ей снился безветренный день, над рекой бескрайним полотном стелился лиловый туман. Николь погружалась в воду цвета лаванды. Ярко сверкало солнце, заполняя желтым светом горизонт. Не стоило сопротивляться. Раздражал лишь омерзительный запах рыбы и мелькнувшее в сновидении лицо Сильвии. Это встревожило Николь, и после пробуждения она не могла отделаться от неприятного чувства. Говорят, во сне нельзя умереть, но стоит этому произойти, и ты не проснешься – смерть, даже во сне, останется загадкой.

Они уехали из Хюэ в Ханой ярким солнечным днем. Небо было ясным, со стороны Китая дул ветерок, принося прохладу. Николь взглянула на утренние ледяные воды Ароматной реки, делившей Хюэ надвое, и поняла, как сильно будет тосковать по их дому, что стоял в окружении деревьев на южном берегу.

В Ханое она не могла любоваться рекой, но на легком ветру здесь покачивались листья бенгальского фикуса и цветущие ветви плюмерии. Дождь прошел, солнце залило лучами садовую лужайку, рядом с дверью дремали павлины. Николь сбежала по лестнице вниз и увидела Лизу, которая по привычке зажигала в пять утра котел. Сегодня тот оживал с неохотой, в комнате стоял дым. Лиза откинула с глаз волосы, оставляя на лице следы сажи, и присела на колени.

– Черт бы побрал этого ворчуна!

– Ты про отца? – засмеялась Николь.

– Конечно нет! – Лиза выпрямилась и потерла спину. – Я про это проклятое чудище!

– Выбирай слова, – сказала Николь, открывая дверцу и выпуская дым.

– А ты что так рано вскочила, мой цветочек?

– Не могла уснуть.

Лиза переключилась на котел, и вскоре по комнате пошло тепло.

Кухарка встала, уперев руки в бедра.

– С этим покончено, поставлю кофе, – с легким раздражением проговорила она. – Итак, какие новости?

Николь пожала плечами. Ей хотелось плакать всякий раз, как она думала о несправедливом решении отца.

– Мне отдали старый магазин шелка, вот и все.

Лиза что-то буркнула себе под нос, потом широкими, размашистыми движениями протерла стол.

– Что ж, думаю, всем надо с чего-то начинать. Садись.

Николь выдвинула стул.

– Только не Сильвии. Ей все преподнесли на блюдечке. Она знает о шелке куда меньше меня. Почему папа так несправедлив?

Лиза надула щеки и завела за уши выбившиеся пряди волос.

– Есть некоторые вещи… Не знаю, но после смерти вашей мамы…

– Он винит меня, да? – перебила ее Николь.

– Больше нет.

– Но раньше винил?

Лиза замешкалась, будто была не готова раскрыть секреты.

– Дорогая моя, все случилось так давно. Не лучше ли смотреть в будущее? Докажи ему, что ты можешь добиться успеха.

– Я была в старом магазине.

Лиза резко выдохнула.

– Что такое?

– Поговаривают, что в старом квартале взорвалась бомба. Надеюсь, там безопасно.

– Вьетминь так близко подошел к Ханою?

– Может, и нет. Знаешь, это всего лишь слухи.

На секунду повисла тишина.

– Размять тебе плечи?

Когда Николь кивнула, Лиза встала у нее за спиной и принялась массировать напряженные мышцы.

– Только от тебя зависит, сможешь ли ты вдохнуть жизнь в тот магазин.

– Похоже, что так. Мне там понравилось.

Руки Лизы замерли, и Николь повернулась посмотреть на кухарку. Что-то мелькнуло на ее лице, а глаза увлажнились.

– Я всегда очень любила тебя, малышка. – Лиза снова замолчала. – Знаю, что иногда было непросто.

Слезы подступили к горлу Николь. Лиза вздохнула:

– Мне кажется, порой отец не может справиться с чувством вины и вымещает все на тебе.

– А с чего ему испытывать вину?

Лиза покачала головой:

– Николь, не суди сестру строго. Она тоже много страдала. Пусть тебя не обманет ее внешнее спокойствие… Я сделала все, что в моих силах.

– Случившееся в Хюэ не твоя вина.

– Нужно искать во всем положительные стороны, милая. Иди сюда.

Лиза распахнула объятия, и Николь подошла к ней. От прикосновения теплых рук она не сдержала слез. Кухарка похлопала ее по спине, а когда Николь отстранилась, та улыбнулась:

– Так-то лучше. Еще никому не вредило выплакаться от души. Все не так плохо.

– Правда?

– Ты ведь знаешь, что все может обернуться к лучшему.

* * *

Спальня Сильвии была выкрашена в самый бледный оттенок желтого, на полу лежали белые коврики, светлые парчовые шторы закрывали окна. Вечером Николь постучалась в комнату сестры, зашла внутрь и села на атласные простыни.

Легкий ветерок принес со стороны сада едкий запах дыма и аромат скошенной травы, и Николь чихнула. Комнату заливал свет закатного солнца, а тишину прерывал лишь шелест ветвей, трущихся о стену дома. Одетая в белую шелковую пижаму, Сильвия пригладила длинные каштановые волосы, свою гордость. Отращивала она их не один год, и теперь они доходили до талии и прекрасно выглядели. Устроившись у окна, сестра взялась за записи в своем блокноте, а Николь обвела взглядом комнату – аккуратные ряды книг на стеллаже, украшенную расписными стеклами полку над кроватью, желтые и белые розы на тумбочке. Девушка развернула ириску и бросила ее в рот. Все в спальне Сильвии находилось на своих местах. Те, кто дорожил жизнью, предпочитали здесь ничего не трогать.

– Вчера я пила чай с Марком Дженсоном, – сказала Николь. – В отеле. Там были офицеры и живая музыка.

– Я пытаюсь сосредоточиться.

– Мне нравится Марк. У него потрясающие глаза, правда? Такие яркие!

Сильвия склонила голову набок и помедлила.

– А он не староват для тебя? – наконец спросила она.

Николь уставилась в потолок. Был ли Марк слишком взрослым? Она снова взглянула на Сильвию.

– Что ты там пишешь?

– Николь, тебе что, скучно? – Сильвия захлопнула блокнот в кожаном переплете и посмотрела на свои ногти.

Николь завидовала идеальному маникюру сестры, каждый ноготок идеально повторял форму другого. У нее самой ногти слоились, а ведь скоро летний бал, и не помешает привести руки в порядок.

– Что ты наденешь на бал? – спросила Николь.

– Это секрет.

Она решила дождаться, когда сестра уйдет, и обыскать комнату.

– Знаю, о чем ты думаешь. Платья здесь нет!

– С каких пор ты читаешь мысли? – рассмеялась Николь.

Сильвия покачала головой и устремила на сестру сверкающие, как зеркала, ореховые глаза.

– У тебя все на лбу написано. Прочесть несложно.

Сильвия была полной противоположностью Николь. Как же сестры различались! Мысли и чувства Сильвии всегда оставались загадкой.

– Тебе никогда не хотелось выбежать на улицу и танцевать голышом под звездами? – вдруг спросила Николь.

Сильвия засмеялась:

– А тебе хотелось?

Николь молча уставилась на сестру. Почему она всегда такая спокойная? Казалось, Сильвию ни капли не заботит несправедливость отца, а вот Николь лишь об этом и думала.

– Скажи, почему папа отдал тебе весь бизнес?

Сильвия встряхнула флакон с розовым лаком и стала наносить на ногти.

– Ты ведь знаешь почему. Сейчас он занят лишь своим постом в правительстве.

– Каким же именно?

Сильвия резко подняла голову, и на пол упала капелька лака для ногтей. Сестра тут же взяла салфетку и все вытерла. Потом заметила обертку от ириски, подобрала и бросила в мусорную корзину.

– Итак? – повторила Николь.

– Chérie, я знаю не больше твоего. – Сильвия все так же красила ногти. – Мне интересно другое – примешь ли ты предложение насчет магазина шелка или нет? Если да, нужно заняться вопросами безопасности.

– Безопасности?

– Всего лишь мера предосторожности.

Николь взглянула в бесстрастное лицо сестры, подмечая идеальную симметрию. Все завидовали безупречной коже Сильвии, ее скулам, словно высеченным из мрамора. У этой девушки были все достоинства, какие только можно вообразить. Сильвия в свою очередь изучала Николь. Но вот опустила голову и вернулась к покраске ногтей.

* * *

На следующий день тяжелые черные облака затянули небо, а время словно замедлилось. Николь не могла дождаться назначенной встречи с Марком. Она бесцельно бродила по дому и саду, не в силах усидеть на месте. Хотела поговорить о магазине с отцом, но он выглядел совершенно отстраненным. Николь не выдержала и пошла к нему в кабинет, ожидая, что он будет один. Однако своим появлением она прервала визит высокопоставленного вьетнамского чиновника, который рассказывал про подпольную сеть в Хайфоне.

– Что тебе нужно? – резко сказал отец. – Это личный разговор.

– Я ничего не слышала, – смутилась Николь. – Просто хотела сказать, что принимаю предложение насчет магазина.

– Хорошо. Поговори об этом с Сильвией.

На выходе из комнаты она услышала слова «французская кукла». То же самое несколько раз писали красным на стене, которая огораживала дом их соседки госпожи Хой. Мог кукловодом быть ее отец?

Николь удивилась, когда он захлопнул за собой дверь кабинета и последовал за ней в холл.

– Мне позвонили с жалобой на тебя, – тихо произнес он, – что не слишком меня радует.

– И что за жалоба? – спросила Николь, перебирая в уме все, из-за чего мог рассердиться отец.

– Это касается Даниэля Жиро. Ты правда позавчера угрожала ему ножом? Откуда у тебя вообще нож?

Щеки Николь вспыхнули. Этот негодяй не удержался и наябедничал.

– Все было совсем не так, – ответила Николь, заводя волосы за уши. – Именно он вынул нож. И порезал мне щеку! Вот, посмотри! Я тут ни при чем!

– Он совсем мальчишка, к тому же тихоня.

– Просто прикидывается таким…

– Я не позволю, чтобы моя дочь вела себя как разбойница, – резко прервал ее отец. – Ты должна написать письмо и извиниться.

– Те мальчишки угрожали Иветте. Парнишка такой же расист, как и его отец.

– Но ты поступишь так, как я тебе сказал. Может, его отец и расист, но он комиссар полиции и пустил бы дело дальше, не будь он моим знакомым.

Отец махнул рукой на двор:

– Если затеваешь игры с ножом, лучше перережь глотки этим проклятым птицам.

Он крутанулся на каблуках и зашагал в кабинет.

Николь прислушалась к звукам из открытого окна. Чуть позже она услышала, как отец проводил посетителя и вернулся в сад. Его шаги стали громче, затем стихли. Николь увязалась следом и увидела отца на скамейке, лицом к цветущему пруду. В воздухе витал сладковатый аромат. Отец обхватил голову руками, словно предаваясь размышлениям, но в следующую секунду посмотрел наверх, сорвал с куста розу, понюхал, затем бросил цветок на дорожку и растоптал.

Их с отцом взгляды сильно расходились, как и темперамент, но Николь понимала, что он искренне переживает из-за волнений в стране. Отец не решался назвать это войной, хотя все уже знали, что бои ведутся на подступах к Ханою.

В воздухе маячила мошкара, скользили по саду тени, шуршала на легком ветерке листва. Николь смотрела, как раскачиваются широкие ветви смоковницы, как кружат над поляной у пруда птицы. Над водой повис легкий туман. Девушка собрала букет диких маргариток и поболтала по-вьетнамски с садовником, пока тот поливал кусты гортензии.

Отец заметил Николь и подозвал к себе. Подвинулся, освобождая место на скамье.

– Прости, что нагрубил. Я рад, что ты приняла предложение насчет магазина.

– И ты прости мою неблагодарность. – Николь помедлила. – Папа, можно кое о чем спросить?

– Конечно.

– Правда, что Вьетминь близко подошел к Ханою?

– Почему ты это спрашиваешь? – Отец пристально посмотрел на нее.

– Ходят разные слухи. Лиза слышала о взрыве в старом квартале. А ты был слишком занят.

– Глупости. Если Вьетминь и найдет поддержку у жителей деревень, им никогда не одолеть французскую армию. – Отец достал из кармана пиджака газету. – Видишь, о бомбе тут ничего не пишут.

Николь прочла заголовки. Говорилось, что атаки отменили, но она прочла заметку о французском чиновнике, на которого было совершено покушение представителем Вьетминя. Злоумышленник скрывался в бамбуковой роще.

– А что с покушением? – полюбопытствовала она.

– Неудавшаяся попытка. Что до боев, они ведутся далеко, в горах и на рисовых полях. От этого страдают крестьяне.

– Ты ненавидишь вьетнамцев?

– Конечно нет, – потрясенно ответил отец. – Твоя мать была вьетнамкой. Но именно мы, французы, сделали страну такой, какая она сейчас. И только мы можем ею руководить. Мне пора. У нас вечерняя встреча с Марком Дженсоном.

– Он очень приятный молодой человек, да?

– Николь, тебе не следует с ним сближаться, – нахмурился отец.

– Почему? Он же просто торговец шелком.

Отец не ответил.

– Завтра займусь магазином, если не возражаешь, – проговорила Николь. – Наведу там порядок.

Отец похлопал ее по руке и ушел.

Сгущались сумерки, перетекая в ночь. Николь подняла взгляд на деревья, внимая пению ночных птиц на фоне грохота кастрюль, с которыми расправлялась на кухне Лиза. Девушка закуталась в легкую шерстяную шаль, ощущая себя на стыке двух миров: в одном, человеческом, правила суета, за которой порой было не угнаться, а во втором начиналось царство природы. Там жили по другим законам. Когда оранжевое небо разлило по воде золото, в душе Николь вспыхнуло незнакомое чувство. Трепет и радостное предвкушение встречи с Марком. Она не поняла, зачем отец предостерегал ее, и решила не забивать себе голову. Вновь поднялся ветер, теребя листву, зашуршали ветви смоковницы, заскрипел могучий ствол. Николь со всех сторон окутала темнота, и она представила, что сидит здесь не одна, а с Марком.

Глава 6

Для первого дня в магазине шелка Сильвия помогла сестре повязать на длинные волосы черный платок – кхандонг. Они обе решили, что лучше Николь появляться там во вьетнамской одежде, и сегодня она надела сине-зеленый, как хвост павлина, аодай[7] поверх черных шелковых штанов.

Николь поклонилась и засмеялась, увидев свое отражение. Радовалась она не только открытию магазина, но и скорой встрече с Марком.

– Теперь я совсем не похожа на француженку, – сказала она.

Интересно, что подумает Марк, увидев ее в таком наряде.

– Только для магазина. Дома можешь оставаться француженкой. Хотя какая из тебя француженка…

– Сильвия, мы одинаковые!

– И то правда.

* * *

Чуть позднее Николь присела у фонтана напротив отеля «Метрополь». В городе начиналось обычное утро, легкий ветерок приносил влажные ароматы листвы от окружавших озеро деревьев. Скоро воздух разогреется, а палящие лучи солнца выбелят улицы. Николь явилась на место встречи рано и теперь наблюдала за птицами, клевавшими гравий, и за сверканием воды в фонтане.

Ей нравилось, как скользили солнечные зайчики по зеленой глади озера Хоанкьем. По утрам, до того как улицы наполнялись суетой, это было самым ее любимым местом в Ханое. Николь ждала, думая об отце. С кем и над чем он работал, всегда оставалось загадкой, но после замечания о Марке она задумалась, как именно они встретились. Раз Марк – обычный закупщик шелка, то вел бы дела с Сильвией, разве не так? Отец давно налаживал торговлю с американцами и, скорее всего, завязал это знакомство, когда на несколько недель отправился к Сильвии в Нью-Йорк. В детстве Николь иногда подслушивала телефонные разговоры и знала, что он поддерживал американцев, когда те помогали Вьетнаму в борьбе против японцев.

Пока она предавалась мыслям, в поле видимости появился Марк. Он стоял возле отеля к ней спиной, сунув руки в карманы, и с кем-то разговаривал. Николь застыла в ожидании, а когда он повернулся и зашагал к ней, ее сердце вздрогнуло.

– Я еле узнал тебя в этой одежде, – сказал Марк.

Она улыбнулась, увидев, что ему приятна их встреча. Загар на лице и руках Марка потемнел, его улыбка казалась невероятно белоснежной, а волосы чуть выгорели на солнце.

– Кофе? – предложил он, ведя Николь за со-бой.

Солнце серебрило тротуары. Николь вслушивалась в ритм шагов Марка, стараясь не отставать. Они шли так близко друг к другу, что она буквально ощущала идущую от Марка энергию.

– Теперь я возглавляю наш старый семейный магазинчик шелка. Сегодня мой первый рабочий день, – сказала Николь и, смутившись, добавила: – Надеюсь, у меня все получится.

Марк остановился и широко улыбнулся ей, затем приобнял, словно подбадривая:

– Ты ведь хочешь объездить весь мир, да?

Она кивнула.

– Николь, ты сама выбираешь свой путь. По крайней мере отчасти.

Пристальный взгляд Марка взволновал ее. Как устоять перед мужчиной со столь глубокими синими глазами и неотразимой улыбкой? Тело Николь само откликалось на его энергию. Николь вдруг занервничала, задумавшись, а какой он видит ее – невысокую, с большими темными глазами.

Марк положил руку ей на плечи:

– Идем.

Пока он делал заказ, Николь ждала его в очереди у кафе. Заведение казалось даже более жизнерадостным и красивым, чем обычно, хотя рядом с Марком все становилось чудесным. Они устроились за столиком у окна, и Николь мысленно посмеялась над своей мечтательностью. Заметив, что Марк изучает ее лицо, она отвернулась.

– Скажи мне, когда замолчать, но мне кажется, тебя что-то волнует.

– Не думала, что это так заметно, – вздохнула Николь.

– И что это?

Она замешкалась и мельком взглянула на Марка, но тут ее чувства хлынули наружу.

– Ничего особенного. Просто размышляю над тем, что мне достался старый магазин шелка, а к Сильвии перешел весь бизнес.

Николь замолчала, прислушиваясь к звону кофейных чашек и отголоскам чужих разговоров, затем посмотрела на улицу. Ей нравился Марк, но насколько можно довериться почти незнакомому человеку?

– Значит, не быть мне торговцем шелком, – после небольшой паузы сказала она.

– Не торопись, – улыбнулся Марк. – А где находится этот магазин?

– В старом квартале. Я сделаю все, что в моих силах. У меня вьетнамская внешность. Я люблю шелк. Как он пахнет. Какой он на ощупь. С ним я умею обходиться. – Она улыбнулась. – Или же он со мной?

– Значит, у тебя целый план насчет этого магазина?

Николь рассмеялась:

– Для начала я собираюсь наведаться туда с дезинфицирующим средством и шваброй. Магазин нуждается в генеральной уборке. Я наведу там такую красоту, что клиенты не устоят. Они будут приходить и покупать шелк.

– А хотела бы ты заняться чем-то еще? – Марк коснулся ее руки.

– Раньше я любила петь и участвовала в школьных постановках, – улыбнулась Николь.

– Сейчас я о другом. Как насчет того, чтобы поплавать? Или покататься по озеру?

– Я не слишком дружу с лодками. – Николь поморщилась.

– Грести буду я. Тебе просто нужно расслабиться и оставаться красивой.

– Непростая задачка, – засмеялась Николь.

– Неужели ты не понимаешь?

– Чего именно?

Марк подался вперед и коснулся ее щеки:

– Ты даже сама не знаешь, насколько ты красивая.

По шее Николь пробежала горячая волна, и девушка стыдливо опустила глаза. Смеялся ли Марк над ней? Не хотелось думать, что она для него не более чем способ отвлечься. Игрушка, с которой можно пошутить, не принимая всерьез.

Вновь пошел дождик, хотя сквозь ветви деревьев все еще пробивались солнечные лучи. В такие дни тьма и свет словно вступали в борьбу.

– Как думаешь, у меня что-нибудь выйдет с магазином? Я совершала всякие глупые поступки. Ставила отца в неловкое положение. Он считает, что мне нельзя доверять. Сильвия не устраивала пожаров, не сбегала без предупреждения на автобусе в Сайгон. В школе меня то и дело оставляли после уроков, потому что я много болтала и вечно проливала чернила.

– В молодости мы все совершаем глупости.

– Ты говоришь как древний старик. Сколько тебе лет?

– Тридцать два.

Прогремел гром, и Николь подняла голову.

– Поверь мне, – сказал Марк. – Все получится. Просто докажи отцу, что ты можешь сделать магазин успешным.

Он закурил «Честерфилд», и они еще немного поболтали. Вскоре Марк отодвинул стул.

Николь забеспокоилась, что их встреча вот-вот закончится.

– А какие у вас дела с папой? – выпалила она. – Не похоже на обычную торговлю шелком. Ты работаешь на французов?

Лицо Марка не изменилось, но небольшая пауза в его ответе встревожила Николь.

– К чему об этом говорить?

– Теперь бизнесом руководит Сильвия, значит ты должен работать с ней, а не с отцом.

– Так и будет, с поддержкой твоего отца. Хотя никто из нас не хотел бы распространения коммунизма в Юго-Восточной Азии, правда?

Марк протянул ей руку, но Николь слегка отпрянула. Пристальный взгляд этого человека оживлял все ее чувства, и даже собственный голос казался чужим.

– Я заеду за тобой завтра в шесть. Полюбуемся, как садится над озером солнце. Будет здорово.

Николь хотелось задать Марку миллион вопросов, но он встал и широким шагом вышел из кафе. Она поспешила за ним, однако он вдруг остановился на крыльце. Когда Николь нечаянно врезалась в него, Марк запечатлел на ее губах легчайший поцелуй, отчего по всему ее телу пробежала дрожь. Николь откинула с лица волосы. Голова шла кругом, и хотелось куда большего. Должно быть, Марк это понял, однако отстранился.

* * *

Покончив с покупками, Николь вышла на улицу и вобрала в легкие воздух, в котором смешалось зловоние сточных канав, перебиваемое более сильным запахом – свежей выпечки. В этом месте хорошее и плохое сливались воедино. К счастью, небо прояснилось, дети побежали по поручениям матерей, некоторые играли в канавах, хотя один бог ведал, что они могли подцепить в болотистой коричневатой воде или среди облака москитов.

С ключом в руке Николь стояла у входа в магазин. На тротуаре сидел калека, протягивая картонную коробку от жареных овощей и бобов в имбирном соусе. Повернувшись, она дала ему несколько монет и перебросилась парой фраз.

По радио играла вьетнамская музыка. Подняв голову, Николь посмотрела на верхний этаж магазинчика шелка напротив, не столь просторный, как у них. Там продавали дешевую ткань для штор. Вдова прежнего управляющего магазином шелка Дюваль хмуро глянула на нее из-за шторы, и Николь мельком увидела ее зубы. Женщина все еще наносила на них черную эмаль, как делали приверженцы старых обычаев. Они считали, что белые зубы годятся лишь для собак. Николь приветственно махнула рукой, но занавеска задернулась, скрыв женщину из виду.

Позади раздался голос; Николь круто развернулась, но это был лишь продавец жареных овощных рулетиков. В воздухе повис запах угля от жаровни. Глянув на противоположную сторону улицы, Николь увидела молодого человека, который неотрывно следил за ней. У него было характерное для вьетнамцев широкое лицо, густые брови и темные глаза с узким разрезом. Она кивнула ему и вставила ключ в замочную скважину, но не успела Николь зайти внутрь, как парень подошел ближе.

– Теперь ты тут за главную? – спросил он, демонстрируя щербинку в передних зубах.

– Я.

Его черные волосы топорщились во все стороны. Он стоял босиком, одетый в темный аобаба, традиционный мешковатый костюм сельских тружеников.

– Тебе так больше идет. – Он прикоснулся к рукаву Николь.

Она фыркнула и глянула на свою одежду.

– Ты следил за мной?

Парень склонил голову набок и скрутил сигарку.

– Возможно.

Николь отвернулась и почувствовала, что он отошел. Парень держался надменно, и ей вдруг в голову пришла мысль, что, возможно, к его появлению причастна Сильвия, говорившая о безопасности. Николь обернулась, но он уже скрылся в толчее уличных торговцев, которые предлагали сладкие рисовые пудинги.

Оказавшись внутри магазина, Николь окинула взглядом запылившиеся нижние комнаты, подмечая покрытые пятнами бревна, старинные резные узоры и полы с темным кафелем. Большинство комнат, разделенных декоративными деревянными решетками, не создавали уединенности. Николь еще не обсуждала этого с семьей, но она хотела не только управлять магазином, но и жить здесь. Она беспокоилась, что ее отъезд потрясет родных, но наконец она получит долгожданную свободу. Здесь она станет самой собой, Сильвия не будет дышать ей в спину, а отец говорить, что делать и как думать.

Наверху неприятно пахло плесенью, но, осмотрев шелк, хранившийся в оцинкованных деревянных сундуках, Николь с облегчением обнаружила, что ткань не пострадала. Сундуки были заперты, и только у нее имелись ключи.

Николь открыла ящик старого комода. Предыдущие жильцы оставили здесь всякий хлам, и она сгребла его в мешок. В нижнем ящике обнаружился старый кошель, покрытый пылью. Николь хотела его выбросить, но решила сначала встряхнуть. Во все стороны полетела пыль, Николь закашлялась, но тут заметила, что это была шелковая вещица ручной работы с вышивкой. Вьетнамский антиквариат, потускневший от времени и слегка потрепанный, но изысканно украшенный изображением мифического существа. Николь провела по кошелю пальцами, зная, что на ее ладони лежит прошлое. Она перевернула вещь, чуть ли не слыша голос его владельца. Прижала к груди, ощущая себя частью чего-то особенного. Целой истории шелка и истории вьетнамского народа – как и ее собственной, вплетенной в этот маленький кошель.

Ее отец был французом, кухарка – француженкой, сестра пусть и смешанных кровей, но обладала французской наружностью. Николь понимала, как мало внимания уделяет вьетнамской стороне своей жизни. Родители ее матери отказались от дочери, когда та вышла замуж за француза. Николь никогда с ними не виделась и даже понятия не имела, где они живут. Французы так долго господствовали во Вьетнаме, что Николь всегда стеснялась своей внешности, считая, что подвела семью. Она в совершенстве владела вьетнамским и сожалела лишь, что не может пообщаться с матерью. Что до общества, членов семьи Дюваль считали бы исключительно французами, если бы не внешность Николь.

Она вычистила верхний ящик, завернула кошель в шелковый лоскут и аккуратно вернула вещицу на место. Несколько часов кряду Николь подметала, протирала пыль и мыла полы. Наконец она отряхнулась от грязи. Ей удалось избавить помещение от запаха котов, но не от едкой растительной гнили. Николь пообещала себе принести в следующий раз листья ши, которые устранили бы в магазине неприятный запах. Пот лился с нее ручьем, но результат стоил усилий. Переходя из комнаты в комнату, Николь убирала чехлы с мебели темного дерева с перламутровой инкрустацией, потом сняла покрывало с бархатной кушетки.

В прохладной темной комнатке в глубине дома, с окнами во внутренний двор, Николь обнаружила алтарь с благовониями и гнилыми зелеными плодами манго. Девушка навела порядок и там. Открыла окно, позволяя воздуху циркулировать, потом на несколько мгновений замерла. Хотя Николь не верила в Бога, но в этом месте ощутила умиротворенность, словно пришедшую от многих поколений.

День клонился к вечеру. Стоило жаре достичь пика, и ты уже мечтал о прохладе сумерек. Николь предавалась фантазиям о ванне с пеной, желая смыть с себя запах котов, когда вдруг завопил петух. Николь вскинула голову и увидела парня, которого встретила ранее, – теперь он пялился на нее из окна. Он ослабил шарф на шее, обнажая краешек фиолетового пятна, похожего на родимое.

– Почему ты здесь? – возмутилась Николь, выйдя во двор.

– Тот вьюнок приносил пользу. Чтобы скрыть от глаз лишнее.

Парень постучал по носу.

– Понятия не имею, о чем ты.

Он достал коробок спичек и, сделав глубокий вдох, прикурил сигарету.

– Как тебя зовут?

– Можешь называть меня Чан.

– Ладно, Чан, если так тебя зовут. Лучше уйти, пока я не вызвала полицию.

– Вскоре я тебе понадоблюсь. – Парень широко улыбнулся, снова сверкнув щербинкой между зубов. – Вьетминь уже здесь, в Ханое.

– Что об этом может знать пастух бизонов!

Парень откинул с глаз челку, поклонился и перешел на другую сторону улицы.

Николь хотелось поскорее вернуться домой и принять ванну, но она нырнула обратно в магазин и еще немного последила за улицей сквозь щелки жалюзи. Мимо проехала вереница военных машин – редкое явление в старом квартале. Казалось, что в город прибывает все больше французских солдат. На противоположной стороне улицы бабуля тащила упирающегося ребенка к кадке с водой, которую поставила на узкой улочке. Она погрузила ребенка в воду и стала натирать ему спину. Николь улыбнулась.

Здесь, в старом квартале, жизнь царила прямо на улицах. Николь это нравилось. Все казалось искренним. В поле зрения появился разносчик чая, балансируя бамбуковым шестом на плечах, по длине которого позвякивали крошечные жестяные чашечки, трубки и заварные чайнички, создавая целую мелодию. Вьетнамский паренек Чан остановился поговорить с ним. Николь улучила момент и, выскользнув из магазина, наспех заперла дверь и убежала.

Завернув за угол, Николь миновала старую вьетнамку, которая вещала на все четыре стороны.

– Да французам плевать! – выкрикивала она.

Николь замедлила шаг.

– Моя соседка говорит, что был взрыв, – сказала женщина помоложе. – Неподалеку отсюда. Она узнала от торговца пирожками. Вы слышали это?

– Нет, но мой племянник говорит, что об этом судачат по всей округе.

Вторая женщина понизила голос. Николь не разобрала ее слов, но поняла, что обе верили, будто Вьетминь подошел ближе к Ханою, чем все думали. Как и сказал ей тот вьетнамский парень.

Все снова говорили о взрыве. Отец заверял, что никакого взрыва не было, даже показал газету с опровержением. Николь охватила тревога. Многие до сих пор сохраняли верность французам, но она уже не знала, кому верить. Подслушав разговор женщин, она занервничала. Похоже, ситуация куда серьезнее, чем считают ее родные.

Глава 7

Марк и Николь проезжали озерные заводи, когда она указала на ковер из благоухающих цветов розового и белого лотоса на поверхности воды. Девушка выбралась из коляски велорикши, позабыв о своих тревогах насчет старого квартала. Такое счастье наполнило ее сердце, что и страх перед крохотной лодкой померк. Слепой попрошайка на берегу не обратил на них никакого внимания, а через несколько минут они нашли человека, заправлявшего здесь прокатом лодок. Он курил и пил кофе возле кромки воды, стоя на деревянной пристани. Мужчина демонстративно посмотрел на часы, когда Марк обратился к нему, и согласился дать лодку напрокат, только когда ему пообещали еще несколько долларов.

Солнце стояло высоко над горизонтом, а поскольку Николь забыла шляпу, Марк одолжил ей свою соломенную. Сам он был в накрахмаленной белой рубашке, на фоне которой его кожа сияла, Николь же облачилась в спортивное платье ярко-синего, словно оперение зимородка, цвета.

– Возможно, не слишком хорошая затея явиться сюда на каблуках. – Она нервно хихикнула, когда лодочник передал ей подушку. Николь устроилась поудобнее. – Следовало обуть балетки.

Марк засмеялся:

– Все хорошо.

Забравшись в лодку, он закатал рукава и взялся за весла. Лодка отошла от причала. Солнце золотило светлые волоски на руках Марка. Он провел детство на свежем воздухе и вырос атлетичным мужчиной. Вспомнив, как быстро он среагировал на опасность, когда схватил за горло Даниэля Жиро, Николь поняла, что простым офисным работником ему не бывать. К тому же лучше не переходить дорогу такому человеку. Правда, какая ей разница? Об этом следовало подумать раньше, пока она не увлеклась им так сильно. Николь украдкой улыбнулась. Разве у нее был выбор?

Когда они добрались до середины озера, Марк перестал грести и улыбнулся Николь:

– Ты счастлива?

Она кивнула и взглянула на озерную гладь, покрытую розово-золотистыми искрами.

– Обычно так поздно сюда не пускают.

– Мне хотелось побыть здесь с тобой вдвоем, пусть лишь несколько минут. В детстве я любил доплывать на закате до середины озера.

– Как романтично!

– В двенадцать лет я об этом не думал, – улыбнулся Марк.

– Тогда зачем?

– Знаю, что не всегда выражаю свои чувства так, как хотел бы, но я словно переносился в другой мир. После смерти матери я замкнулся в себе и только на озере становился ближе к ней.

Озеро мерцало, как и сам воздух. Небо окрашивалось в бледно-желтый цвет, перетекавший в соблазнительно ярко-розовый. Марк правильно говорил – сейчас повседневный мир Ханоя исчез, звуки казались далекими и приглушенными. Николь слышала лишь тихий плеск воды и пение вечерних птиц, которые пикировали на воду. Темные силуэты деревьев окружали озеро, и не будь рядом Марка, ею овладела бы тоска. Николь впитывала взглядом каждую деталь, и этот светящийся мир полностью погрузил ее в состояние неземного спокойствия. Поймав гармонию с озером, деревьями, птицами, а главное, с Марком, она позволила себе расслабиться.

Несмотря на упоминание о матери, Марк полностью владел собой, и не только – он управлял этой лодкой, озером, да и самим вечером. Его улыбающееся лицо в лучах закатного солнца идеально вписалось в романтическую картину. Николь вдруг заволновалась.

– Я не хочу уплывать отсюда, – сказала она. – Но может, нам стоит вернуться, пока совсем не стемнело.

– Не беспокойся. Еще есть время. Не подержишь весла? Я взял с собой фотоаппарат и хочу сделать снимок.

Он передал ей весла и достал из небольшой сумки фотоаппарат. Потом поднялся, сохраняя равновесие, но Николь не на шутку заволновалась. Страх воды так и не покинул ее с тех пор, как они с Сильвией отправились одни на Ароматную реку.

– Тебе не нужно грести. Просто хочу запечатлеть момент, будто ты гребешь. Можешь чуть наклониться вперед?

– Думаешь, я не умею грести? – засмеялась она. – Еще как умею.

Она сделала резкий жест, будто собиралась взмахнуть веслом. Лодка качнулась. Марк потерял равновесие, резко сел, и, растерявшись, она подалась к нему и выпустила из руки весло. От нелепости ситуации Николь стало стыдно.

– А вот это что-то новенькое, – засмеялся Марк.

– Прости!

С одним веслом они могли лишь крутиться на месте. Марк попытался позвать лодочника, но безуспешно. Он снова встал, намереваясь опуститься на колени и перегнуться через борт, чтобы поймать потерянное весло, которое застряло в цветках лотоса. Держа в руке фотоаппарат, он двигался слишком быстро. Лодка качнулась, Марк потерял равновесие и, в мгновение ока перемахнув через борт, плюхнулся в воду. На миг она окаменела, но тут же закричала. Довольно быстро стало ясно, что с ним все в порядке. Когда Марк забрался обратно в лодку и тряхнул головой, Николь рассмеялась.

– Эй! Ты же брызгаешь на меня!

Его белая рубашка промокла, став практически прозрачной, и Николь видела каждый мускул предплечий и груди. Девушка сглотнула. Еще никогда она не испытывала такого желания, от которого колотилось сердце и прерывалось дыхание. Несколько секунд они смотрели друг на друга, не в силах заговорить. Николь отвела взгляд, смущенная интимностью момента.

Она заметила, что фотоаппарат лежит на дне лодки, а не плавает в озере, и подняла его. Улыбнувшись, Николь сделала снимок Марка, с которого все еще стекала вода. Они немного подождали, но солнце уже село за горизонт, а лодочник не появлялся. С Марком Николь чувствовала себя в безопасности, но задрожала, вспомнив холод и темноту реки, в которую упала в детстве.

– И?.. – произнесла она. – Что теперь?

Марк пожал плечами.

– Вода ледяная!

– Так тебе и надо, нечего хвастаться.

Николь уловила на озере огонек, затем услышала, как весла рассекают воду. Они с Марком обернулись. К ним приближался попрошайка, которого она посчитала слепым, с запасным веслом.

* * *

Обе сестры пользовались ванной комнатой на втором этаже. Она была выкрашена в белый цвет и отделана сияющей аквамариновой плиткой. Одна сторона всегда пребывала в идеальном порядке, другая была завалена заколками, шпильками, лентами для волос и баночками крема для лица. На стене висело огромное зеркало ар-деко, черно-белый кафель покрывал пол, а из окна виднелись листья тропических растений.

Сильвия настояла на том, чтобы поставить тут два отдельных бамбуковых шкафчика, чтобы вещи девушек не перемешались, правда, Николь обычно и не заботило содержимое ящиков сестры. На этот раз, набирая ванну, она провела ладонью по полкам Сильвии: на нижней полке нашла универсальный жирный крем, очищающее масло, лосьон для кожи – все от «Эсте Лаудер», а наверху многочисленные бутылочки шампуней и мыло. Среди красивых флаконов с духами стояли любимые духи Сильвии «Кёр Жойе» от Нины Риччи. Будучи не такой высокой, как сестра, Николь встала на цыпочки, чтобы дотянуться до них. Она аккуратно сняла флакон и, открутив крышку, нанесла пару капель за ушами. Возвращая духи на место, Николь нащупала кое-что еще. Она достала небольшую коробочку, в которой лежали два пузырька с таблетками с надписями «Бензедрин» и «Декседрин», оба выписаны на имя Сильвии. Но почему она принимает лекарства? Насколько Николь знала, эти средства являлись амфетаминами. Она вдруг заволновалась. Может, сестре нездоровится?

Николь вернула таблетки на место, затем погрузилась в чудесную горячую ванну, чтобы понежиться и помечтать о Марке. Ее душу наводнили незнакомые чувства. Она была счастлива и взбудоражена. Больше всего радовало, что, пригласив ее на озеро, он поделился с ней чем-то сокровенным. Она влюблялась и сама не могла поверить, что это происходит.

Николь вытерла волосы полотенцем, потом задумалась о Марке, ковыряя ногтем краску на дверном косяке. В дверь постучали, и вошла Сильвия.

– Что такое? – спросила Николь.

Сестра прошла к темному квадрату окна.

– Я закрою ставни? Не люблю черных окон. Они наводят на мысли о смерти.

Николь пожала плечами, но знала, о чем говорит сестра. Так же и с отражением луны на поверхности воды – когда вся жизнь кажется опрокинутой. Порой Николь даже не выглядывала ночью во двор, потому что боялась привидений в глубине сада, которые могли прятаться за деревьями, а в шуршании листвы на ветру ей чудились голоса умерших.

– Боишься, что за тобой придут призраки?

– Призраков не существует.

– Это ты рассказала мне про тела, которые здесь захоронили японцы.

– Тела и призраки – разные вещи.

Николь засмеялась, расчесывая влажные волосы.

– У тебя никакой фантазии.

– Известно, что японцы в конце войны расстреливали французов. Некоторые могут быть захоронены именно здесь.

Закрыв ставни, Сильвия повернулась спиной к окну. Она словно о чем-то размышляла, обводя комнату взглядом. Передала Николь белый махровый халат и улыбнулась:

– Пойдем в твою спальню.

Николь уже разобрала завалы книг на полу, но с трюмо беспорядочно свисали стеклянные бусы, а на тумбочке осталась открытой красная губная помада. Пудреница лежала там, где и упала, – в рукомойнике. Рядом с кроватью валялась мятая одежда.

Сильвия подняла пудреницу, и в лицо ей вылетело облачко, заставив чихнуть.

Николь заулыбалась.

Сильвия стерла с лица пудру.

– Очень смешно… Но я хотела поговорить с тобой о магазине. Стоит подумать о твоем будущем.

Николь скорчила рожицу:

– Как, например, о браке с приличным вьетнамцем?

– Папа не это имел в виду.

Николь внимательно посмотрела на сестру, желая рассказать ей о поездке на озеро с Марком, но что-то заставило ее передумать.

– Ты всегда знаешь, как обходиться с папой, ведь правда?

Сильвия слегка покраснела и улыбнулась.

– Насчет магазина. Если у тебя все получится, ты сможешь неплохо заработать. Ведь ты настроена серьезно, да?

– Конечно. Я уже начала наводить там порядок.

– А не хочешь ли ты закончить свою учебу?

Николь покачала головой:

– Не понимаю, каким образом, если я буду управлять магазином.

– Верно. Лучше сосредоточиться на магазине. Папа все поймет.

– Я с нетерпением жду открытия. Сильвия, но почему ты принимаешь лекарства? Я случайно наткнулась на них в ванной.

– Ты рылась в моем шкафчике? – нахмурилась сестра.

– Для чего они? Ты больна?

Сильвия замешкалась.

– Просто головные боли и усталость.

Николь кивнула. После прогулки с Марком понемногу улеглась ярость из-за раздела семейного дела, и она посочувствовала сестре.

– Неудивительно. Ты берешь на себя такую ответственность.

Легкий бриз из открытого окна распахнул муслиновые занавески, по комнате пробежал ветерок.

– Что с домом в Хюэ? – спросила Николь. – Выставлен на продажу?

– Папа нанял человека, чтобы следить за продажей. Он будет жить в доме.

– Что ж, я очень хочу сделать магазин прибыльным.

– Рада этому.

– А ты знаешь что-нибудь про покушение в бамбуковой роще? – вдруг спросила Николь.

Сильвия кивнула:

– И вероятно, покушения будут еще. Правда, решись Вьетминь выступить всерьез, уже были бы жертвы.

* * *

Той ночью Николь опять не могла уснуть. Она открыла ставни и смело посмотрела в темноту, ожидая увидеть призраков. Стояла полная луна, но в саду царила умиротворенность, каждый листик и каждая травинка светились серебром. Воздух был пропитан густыми лесными ароматами, сладкими, как сироп. Николь вспомнила слова парня у магазина. «Вскоре я тебе понадоблюсь». Что за ерунду он говорил? Никто не верил, что они проиграют Вьетминю – французская армия численностью значительно превосходила повстанцев, все это твердили. Но в голове не затихал голос – а что, если все ошибались? Николь слышала, как отец обсуждал подпольную сеть в порту Хайфона. Дорога от Хюэ до Ханоя – пятьсот семьдесят километров, а Хайфон находился менее чем в ста километрах от них. Что, если Вьетминь уже в Ханое и их больше, чем все думают? «Ând`ên oán tra» – «Око за око, зуб за зуб». Что, если знакомый им мир вскоре изменится до неузнаваемости? Николь тряхнула головой. Как бы она ни жаловалась на отца и Сильвию, терять их ей вовсе не хотелось. И если случится самое страшное, кто позаботится о магазинчике шелка и молоденькой девушке смешанных кровей, со смелыми мечтами об успехе и любви?

Глава 8

Скворчала еда на плите, аппетитный пар наполнял воздух. Лиза громко подпевала старой французской песне по радио. Николь смотрела в кухонное окно. После прогулки на озере прошло несколько дней, но от Марка вестей не было. Наступал жаркий влажный сезон, солнце скрылось за облаками. Однако от вида буханки хлеба с золотистой корочкой все казалось светлее. Николь ковыряла кожицу вокруг ногтей и наблюдала за Лизой. Кухарка смолкла, чуть раскачиваясь и нарезая ароматный красный перец.

– Ты закрыла глаза? – спросила Николь.

– Думаешь, я могу резать с закрытыми глазами?

– Что ж, иногда в супе плавает что-то странное.

– Дерзкая девчонка! – Лиза кинула в нее полотенцем для посуды.

Николь пригнулась, потом снова вернулась к ногтям.

– Что у нас сегодня на обед?

– Кролик. Я сама его поймала. А почему ты еще не открыла магазин?

Николь пожала плечами:

– Сейчас во дворе красят, а на кухне генеральная уборка. Слишком стойкий запах может отпугнуть клиентов.

В дверь черного хода постучали. Лиза открыла, и Николь увидела мальчишку, который что-то передал кухарке. Та захлопнула дверь.

– Это для тебя. И кто же отправляет эти записки, бабочка моя?

Лиза передала ей конверт и села, скручивая сигарку.

Николь увидела на конверте свое имя и тут же встала, чтобы выйти из кухни.

– Тайное послание, да? – усмехнулась Лиза.

– Верно! – засмеялась Николь.

Выйдя в холл, она разорвала конверт и сперва глянула на подпись. Марк. Николь с радостью прочла о его предложении встретиться в «Ле Варьете» в четыре часа дня. «Это того стоит», – написал он. Она восторженно вскрикнула и побежала наверх, думая только о том, что надеть.

* * *

Без десяти четыре Николь расхаживала по тротуару возле «Ле Варьете», старейшего и не слишком дорогостоящего театра Ханоя. Чтобы не опоздать и не промокнуть, она села на трамвай, вместо того чтобы идти пешком, но дождь уже закончился, и небо прояснилось. Театр стоял на перекрестке, и от внушительных парадных дверей Николь открывалось каждое направление, откуда мог появиться Марк.

Внутри она не бывала, хотя папа иногда брал их с Сильвией во французский музыкальный клуб «Сосьете филармоник». К разочарованию отца, Николь не слишком прониклась той музыкой. После этого он взял ее на выступление гастролирующего французского театра, который ставил Мольера в Муниципальном театре, известном среди вьетнамцев как Западный. Это было красивое здание с арками и куполами, но этот визит не повторился, только разжег в ней любопытство. Больше всего Николь обожала ходить одна в прекрасный «Синема палас» с арочным входом, который стоял на вьетнамской улочке Чанг Тьен. Из последних фильмов ей понравились «Красные башмачки» и «Три мушкетера».

Папа любил слушать, как играет французский военный оркестр на площади рядом с озером. К счастью, сегодня его там не оказалось, и Николь, ожидая Марка, разглядывала цветочниц из деревни. Они ежедневно привозили товар, который грузили в огромные сумки, навьюченные на тощего ослика. Девушки по обычаю сидели вдоль дороги вокруг озера, окруженные пташками. Цветочный аромат одурманивал, и когда Николь сделала несколько шагов назад, то врезалась в парнишку на велосипеде, груженном десятками корзин для приготовления пельменей на пару. Он предложил ей купить товар, но она посмеялась и сказала, что она француженка, на что он назвал ее métisse и сплюнул на землю. Николь огорчилась, но решила не портить себе день.

Вскоре Марк окликнул ее. Николь обернулась. Как же уверенно он держится, подумала она. Марк шел пружинистым шагом, свободно размахивая руками.

– Ты вовремя, как я погляжу. – Он широко ей улыбнулся.

– Я пришла рано.

– Выглядишь чудесно. – Он прикоснулся к ее волосам, убрав пару прядей от лица. – Мне нравится, когда у тебя распущены волосы.

Николь радостно улыбнулась. Перепробовав несколько вариантов, она решила надеть красное облегающее платье чуть ниже колен с широкополой плоской соломенной шляпой кремового цвета, которую теперь держала в руке. Она казалась себе изящной и знала, что в этом наряде выглядит взрослее.

Марк протянул руку, и Николь вновь испытала неземное счастье от такой близости.

– Идем?

Внутри театра глаза ее не сразу привыкли к темноте. Наконец она взглянула на старомодный музыкальный зал с красными бархатными сиденьями и масляными лампами на стенах, хотя, присмотревшись, поняла, что на самом деле они электрические. Тяжелый запах краски, пота и парфюма наполнил ее новым предвкушением.

Кровь побежала по венам быстрее, когда они прошли по центральному ряду. Мужчина, сидевший впереди, обернулся и позвал их:

– Идите скорее сюда. Вы принесли ноты?

Из-за кулис донесся стук. Уборщицы подметали и натирали полы, а в большом зале стоял шум. Николь замешкалась.

– Вы это мне?

– Нет, проститутке курата! Конечно же вам. Надеюсь, ваш голос работает лучше, чем голова.

Марк с иронией посмотрел на нее и наконец вмешался:

– Джерри, это Николь. Девушка, о которой я вам говорил. Боюсь, я держал ее в неведении, но она рассказывала мне, что умеет петь. Она уже опоздала на прослушивание?

– Прослушивание! – ахнула Николь, с недоверием глядя на него.

– Марк, твоим друзьям я всегда рад. Идем, дорогая, скажи, какую песню ты знаешь.

– Давай же, – проговорил Марк, не спуская с нее ярко-голубых глаз. – Будет хуже, если ты замрешь на месте.

– Или умру! – сказала она и выдернула руку.

А что, если она провалится? И над ней станут смеяться?

– Николь, это твой шанс, – прошептал Марк. – Не стоит его упускать. На сцену Ханоя вновь хотят вернуть музыкальный театр.

Звуки внешнего мира то появлялись, то исчезали. У Николь вспотели ладони. Она попыталась успокоиться, передала Марку шляпу и преодолела три ступеньки, поднимаясь на сцену. Как только она запела «I’ll Be With You in Apple Blossom Time»[8] без аккомпанемента, шум театра смолк вместе с отдаленным гулом города. Яркие прожекторы, кресла, работники – все слилось в размытое пятно. Голос Николь поднимался все выше и выше, пока она сама не превратилась в пушинку, сбросив с себя груз младшей сестры, окруженной излишней опекой, и открыв новую грань личности. Она испытала невероятный подъем духа, купаясь в силе своего таланта, словно оказалась на своем месте. Николь замолчала, но внутри бурлили мощнейшие эмоции, грозившие вырваться наружу.

Джерри зааплодировал, Марк подхватил, как, впрочем, и плотники, которые болтали до этого за кулисами. Николь поклонилась.

– Пока в этом нет нужды, – улыбнулся Джерри.

– Так у нее будет роль? – спросил Марк.

– Уверен, что смогу что-нибудь подыскать.

Марк передал Джерри записку:

– Это телефонный номер Николь.

Затем он прошел к сцене и со сверкающими глазами протянул к ней руки. Переполненная чувством благодарности, Николь прыгнула в его объятия, и Марк закружил ее на месте. Наконец он поставил девушку на пол, не спеша выпускать из объятий. Она слегка прильнула к нему. Теплые ладони поднялись чуть выше по ее спине. Марк разомкнул руки и отступил на шаг, однако между ними явно промелькнула искра. Николь знала, что обратного пути уже не будет. Он еще не поцеловал ее, но она не сомневалась, что ждать осталось недолго.

– Спасибо, – сказала она. – Огромное тебе спасибо.

Марк улыбнулся:

– Послушай, меня не будет несколько недель, но если ты не получишь вестей от Джерри через день или два, то вернись и напомни ему о себе.

Николь с улыбкой кивнула, не желая показывать разочарование. Ей придется прожить эти дни без него.

– Тебе осталось лишь придумать, как рассказать обо всем отцу.

– Нет! – ответила Николь. – Я ничего ему не скажу.

* * *

Неделю спустя, когда до июльского летнего бала в отеле «Метрополь» оставалось всего ничего, Николь проскользнула в комнату Сильвии, надеясь найти хотя бы намек на то, как будет выглядеть платье сестры. Девушка поискала в огромном дубовом шкафу, где Сильвия развесила наряды по цветам. Николь провела ладонью по красивым шелкам серых и бежевых оттенков, признавая свое поражение. Сильвия говорила правду: платья здесь не было. Вещи сестры отличались элегантностью, и раз уж выдался такой шанс, Николь примерила пару блузок с вышивкой. Как бы она ни вертелась перед зеркалом, но одежда на ней висела – Николь всегда отличалась от сестры миниатюрным телосложением. Девушка разделась, заглянула в ящик с нижним бельем Сильвии и нашла ее дневник. Пролистнула его, и оттуда выпал снимок платья. Вот же оно! Крой совсем не тот, который любила сестра, с декором, более дерзкий, но, когда дело касалось моды, Сильвия всегда шла впереди. Николь решила слегка изменить и свой наряд.

* * *

Позже, возвращаясь от портного, она увидела на тротуаре подгоняемые ветром листовки. Их оставляли под дверьми магазинов. Грубые карандашные рисунки, надписи на вьетнамском – Николь быстро поняла, что это пропаганда Вьетминя. С бумаги на нее смотрели радостные крестьяне, которые несли солдатам оружие и еду, а также перетаскивали на спинах или в носилках раненых. Николь сунула листовку в карман, чтобы позже показать отцу.

Старый квартал располагался треугольником, и Николь всегда возвращалась домой по знакомому маршруту, однако сейчас ей пришлось пойти другой дорогой. Закатное солнце золотило черепицу на крышах домов, и те пылали огнем. Улицы преобразились. Впереди зажглись уличные фонари, на козырьки натянули брезентовые навесы на случай дождя, горели вечерние жаровни. Николь остановилась на мгновение, вдыхая соблазнительный аромат жареного цыпленка. Торговец в широкой рубахе и мешковатых штанах передал ей две порции, завернутые в листья. Прямиком со сковороды вок, сдобренное специями, блюдо было бесподобным на вкус.

Николь съела курицу, вытерла с подбородка жир и пошла дальше легкой походкой. Она сгорала от нетерпения примерить платье, которое будет переделано по образцу платья Сильвии.

На том снимке она увидела раскошную вещь из жемчужно-серого шифона, на сатиновом чехле, подол и горловину украшали шелковые розы, на драпировке красовался цветочный узор. В попытке повторить наряд Сильвии портной добавил на плечо полосу шифона, расшитого цветами. Платье цвета лайма имело ту же длину и глубокий вырез. По нижнему краю портной обещал пустить розы. Платье выгодно подчеркивало фигуру, и Николь рассчитывала произвести впечатление на Марка.

В приподнятом настроении она шла по незнакомой улице, пока не увидела то, что заставило ее остановиться. Замерла она не оттого, что увидела смуглокожую женщину в вульгарном платье, которое обтягивало круглые ягодицы идеальной формы и обнажало ногу, мелькавшую в разрезе сбоку, – слишком вызывающе даже на вкус Николь. Поразил ее человек, шедший рядом и обнимавший женщину за талию. Это был отец. Николь стала невольной свидетельницей того, как он зарылся лицом в декольте незнакомки, потом притянул ее к себе и поцеловал в губы. Николь ахнула и отвернулась. Какой кошмар! Она бросилась бежать, цокая каблуками. Конечно, после смерти жены отец проводил время с другими женщинами, подумала Николь, но неужели с проституткой?

Глава 9

Девушки восхищенно смотрели на полки с разложенным товаром. Солнечные лучи скользили по доскам пола, и У Лан предложила приготовить яичный кофе со сгущенным молоком. Добавить в кофе яйцо поначалу показалось Николь сомнительной идеей, но на деле она не пробовала ничего вкуснее. Густой, со сливочным вкусом и без малейшего неприятного привкуса, напиток напоминал карамельный крем с добавлением кофеина. Николь просто в него влюбилась.

В ожидании кофе она думала об отце. В сражении на севере Ханоя ранили много французов. Отца вызвали по делам, и это к лучшему. Они не виделись с того неприятного момента, когда она застала его с темнокожей женщиной. Сцена их поцелуя так и вспыхивала перед внутренним взором Николь.

Покраска наконец закончилась, и Николь распахнула двери магазина, решив переключиться с мыслей об отце на покупателей.

У Лан варила кофе на небольшой кухоньке в дальней части магазина. Через темные комнаты Николь прошла до залитого солнцем двора, когда ее настиг сладковатый аромат горячего молока.

Через несколько минут вышла У Лан, неся две кружки:

– А вот и кофе.

Николь передала ей бумажный пакет с крошечными пирожными, которые купила у отца Иветты.

Девушки присели на невысокую перегородку возле колодца, наслаждаясь теплом и спокойствием. Воздух пропитался мятными нотками, крыши домов окутывала золотистая дымка. Начало дня, когда многие обитателя старого квартала еще предавались сновидениям, казалось волшебным временем.

У Лан напевала вьетнамскую песню, трогательней которой Николь не слышала. Ее соседка обладала необыкновенным голосом.

– Что это? – завороженно спросила Николь, когда девушка замолчала.

– Народная вьетнамская песня. Их много. Тебе понравилось?

– Очень отличается от французского звучания. Научишь меня?

– Конечно.

– А может, сейчас, если у тебя есть время? Открывать магазин еще рано.

Они поднялись в комнату над торговым залом и встали как можно дальше от окна. Николь не сразу взяла высокие пронзительные ноты, опасаясь, что над ней будут смеяться. Она и не догадывалась, что возле стены дома собрались местные жители, и поняла это, только когда с улицы раздались аплодисменты.

* * *

На следующий день в магазин позвонил Джерри: она получила роль в шоу «Ле Варьете». Эйфория накрыла Николь с головой, но в следующий миг она поняла, что придется рассказать все отцу и Сильвии. Ведь ей придется ходить на репетиции, она не сможет постоянно таить от них эти вылазки.

На лазурном небе таяли воздушные облака, на горизонте потемнело, собирались грозовые тучи. Николь бросила взгляд на противоположную сторону улицы, где продавали аппетитную кукурузу в карамели. Она рано закрыла магазин и направилась к У Лан узнать, пойдет ли та с ней. Мужчина, жаривший кукурузу, хотел зажечь сигарету, прикрыв ладонями пламя, но поднялся ветер. Мимо прошла сгорбленная старуха с морщинистой и белой, как бумага, кожей. Она улыбнулась мужчине, демонстрируя беззубые десны. Из магазина выбежала стайка хихикающих девчонок. При виде этих стройных, изящных созданий трудно было представить себе, что некогда старушка выглядела так же.

У прилавка У Лан не оказалось, и Николь прошла сквозь распашные двери резного дерева в другую комнату, окликая девушку. Единственный цветок лотоса в крошечной вазочке украшал стол по центру. На тумбочках стояли каменные статуэтки и керамика, под потолком медленно вращались четыре медные лопасти огромного вентилятора. Прозрачные шелковые занавески легонько покачивались на ветерке.

Услышав странный звук, Николь вышла во двор. Фасад дома оплел вьюнок с оранжевыми цветами. Стоило ей подойти ближе и притронуться к листьям, как хлынул дождь. Николь взглянула на тучи, затмившие солнце, и шагнула под навес. Замерла, зачарованно глядя на стену воды.

Сквозь шум дождя она услышала другой звук, похожий на мяуканье, но издаваемый человеком. Пройдя дальше, в комнате, смежной с кухней, она увидела мать У Лан, Ким Ли – крохотную вьетнамку в традиционном наряде аодай и с забранными в пучок волосами. Женщина обмякла на стуле, бледная как привидение. Она выглядела как мертвая. Николь нащупала пульс, потом отпустила руку с тонкой, как бумага, кожей и проступающими венами: жива, слава богу, но пульс был слабым и неровным. Что же делать? Она знала, что у Ким Ли проблемы с сахаром в крови. Когда уровень поднимался, наступало опасное для жизни состояние, а когда падал, можно было потерять сознание. Николь тщетно пыталась привести женщину в чувство, после чего направилась на кухню, где нашла на столешнице банку меда рядом с маленькой бронзовой статуэткой Будды. Раньше она не задумывалась о том, что У Лан буддистка, хотя повсюду во Вьетнаме стояли храмы.

Николь уже видела, как У Лан кормила мать сладким из ложечки, и теперь решила по капельке напоить старушку медом. Сперва ничего не происходило. Мед медленно стекал по подбородку. Но вот Ким Ли сглотнула, а через несколько секунд пришла в сознание.

– У Лан? – проговорила она.

– У Лан скоро придет. Нужно, чтобы вы встали. Держитесь за меня.

Николь помогла женщине подняться со стула, но та споткнулась и позвала дочь. Не зная, следует ли уложить старушку в постель, Николь сперва попробовала провести ее по коридору, а в итоге почти протащила на себе до кушетки. Щеки Ким Ли порозовели, и Николь решила, что ей стоит отдохнуть. Пока она ждала У Лан, то все время беседовала с ее матерью, чтобы та снова не отключилась. Попозже дала еще меда. Но сколько нужно, Николь понятия не имела.

Ким Ли выглядела усталой и более хрупкой, чем всегда. Через полчаса она уснула. Николь встала перед выбором – позвать травника с соседней улицы или позвонить семейному доктору Дюваль. В доме У Лан не было телефона, так что в любом случае пришлось бы уйти. Охваченная тревогой, Николь поднялась и прошла к двери, высматривая У Лан.

Между магазинчиками и воротами храмов с облупившейся краской группками стояли мужчины в конических бамбуковых шляпах, поедая вареный арахис и спасаясь от дождя, а женщины все так же продавали на тротуарах чай и суп с капустой и лапшой. Николь заметила У Лан чуть дальше по улице – девушка пряталась от непогоды в дверном проеме. Она разговаривала с молодым вьетнамцем. Кажется, его звали Чан.

Он коснулся руки У Лан и указал на Николь, которая делала призывные жесты. Оба бросились под ливень и устремились к ней, огибая торговцев. Когда они нырнули в магазин, Николь объяснила, что произошло и как она пыталась помочь.

У Лан кинулась к матери, проверила пульс и коснулась лба.

– С ней все в порядке.

– Слава богу, – облегченно вздохнула Николь. – Я уже не знала, что мне дальше делать.

– Я даже не могу выразить, как тебе благодарна.

– А ей не нужно к врачу?

– Отведу завтра в больницу. Сейчас ей нужно отдохнуть.

Николь с удивлением посмотрела на парня, который придвинул стул и погладил женщину по голове.

– Чан мой кузен, – объяснила У Лан.

– Рада, что твоей матери лучше. Дай знать, если я чем-то могу помочь.

– Оставайся с нами на обед. Покажу тебе верхние комнаты.

– Я бы не хотела вам мешать, – с улыбкой сказала Николь, но знала, что это честь – быть приглашенной в самое сердце вьетнамского дома.

Пока Чан сидел с Ким Ли, У Лан провела Николь наверх и показала семейный алтарь предков. Потом они прошли сквозь несколько соединенных между собой комнат, разделенных ширмами с ажурной резьбой, и остановились на верху лестницы, похожей на ту, что была в ее доме. Дождь утих, и воздух наполнился цветочными ароматами. Николь сделала глубокий вдох, желая сохранить в памяти этот волшебный момент.

– Надеюсь, тебе нравятся бан хео[9], – сказала У Лан.

– Ни разу не пробовала.

– Это что-то вроде хрустящих блинчиков. Мы подаем их сrau sống.

– А это что значит?

– С цветками банана и листьями гуавы.

– Наверное, очень вкусно.

* * *

Николь решила, что по возвращении домой отдаст отцу найденную листовку и расскажет о спектакле. Он задерживался, чему она даже радовалась. Разве можно вести себя по-прежнему после того, как она видела его с той женщиной? Как смотреть ему в глаза? Лиза вышла в сад с бокалом вина и сигаретой, и Николь присоединилась к ней.

– Сегодня я ела бан хео, – сказала она.

– Правда?

Николь кивнула.

– Тебе понравилось?

– Да.

Лиза скорчила гримасу:

– Не переношу вьетнамскую еду.

Газоны стояли в обрамлении диких цветов, вокруг ароматных кустов роились насекомые. Раскачивались ветви деревьев, а желтое солнце золотило листья, подчеркивая тени.

– Разве здесь не чудесно? Лиза, а ты помнишь, как я падала с качелей, которые висели на смоковнице в Хюэ?

Лиза улыбнулась, глядя на чернокрылую птаху, которая пролетела у них над головой и приземлилась на верхнюю ветку дерева.

– А помнишь тот раз, когда я порвала праздничное платье?

– Да, а еще нам пришлось вызывать врача, когда ты сломала ногу.

– Ты просидела со мной всю ночь.

– Каким же ты была сорванцом, – сказала Лиза. – Постоянно получала синяки или царапины.

– Лиза, а что, если Вьетминь одержит верх и нам придется уехать?

– Разве ты не слышала отца? Вьетминь никогда не одолеет французскую армию.

– Полагаю, ты права. – Николь помедлила, вдруг затосковав. – Я так мало знаю о матери.

– Лучше спроси о ней у отца. Она была хорошей женщиной, мне она очень нравилась.

– Он не станет говорить о ней.

– Ты очень на нее похожа.

– Правда? – улыбнулась Николь.

– Во многом. Она была полна жизни, совсем как ты. Сильвия на нее не похожа.

– Вьетнамцы говорят, что если ты не знаешь предков, то ты ничем не лучше вора.

– Какие у них бывают нелепые присказки, – засмеялась Лиза.

Глава 10

Шпилька выскочила из ее пальцев и стукнулась о пол. Николь наклонилась за ней и сломала ноготь о доски пола. Стояло начало июля, со свойственной ему жарой и влажностью, с ежедневными дождями и духотой, а улицы пестрели от красных цветов. Николь рассказала отцу про выступление, и после уговоров он нехотя дал разрешение. Но когда она передала ему найденную листовку Вьетминя, он просто разорвал бумагу надвое.

Они с Марком не виделись почти четыре недели, и Николь места себе не находила, предвкушая встречу. Хотя сейчас ей следовало успокоиться. Она решила подровнять ноготь позже, а сперва привести в порядок прическу. Николь села на край стула, чуть вспотев от волнения. Только не хватало красного лица, сломанного ногтя и растрепанных волос. Ну почему они такие густые и прямые. Если бы хоть немного вились, как у Сильвии… Николь попыталась вновь их заколоть, но сдалась и бросила шпильки на пол. Потом принялась с остервенением расчесывать их, пока те не начали блестеть, нанесла на щеки румяна, а на губы бледно-розовую помаду.

Николь прошла к зеркалу, взглянула на себя в полный рост и нахмурилась. Она всегда сомневалась насчет нарядов. Не слишком ли вызывающи эти красные розы, пришитые к зеленовато-желтому платью? И розовая помада! Николь немедленно стерла ее с губ.

В дверь постучали.

– Ты готова? – сказала Сильвия, входя в комнату. – Машина уже здесь.

Николь уставилась на сестру, едва сдержав крик.

Сильвия облачилась в простое жемчужно-серое платье из шифона, без цветочной драпировки. Выглядела она как воплощенный идеал.

– Ну что? – Она потерла ладони. – Готова?

– Но…

– Что такое? – сказала Сильвия, изображая невинность.

– Твое платье. Я думала…

Сильвия засмеялась.

Николь почувствовала, как отяжелели веки. Только не плакать! В сравнении со сдержанной элегантностью сестры она выглядела глупой и расфуфыренной.

– Зачем ты пытаешься разрушить мою жизнь?

Сильвия убрала с глаз выбившуюся прядь:

– Не устраивай мелодрам. Это просто шутка. Ты нормально выглядишь.

Николь раскинулась в кресле, царапая сломанным ногтем ладонь. Сестра подобрала слова, которые ранили сильнее всего. Кто бы хотел выглядеть «нормально»?

– Так ты идешь?

– Нет.

– Пойдем. Будут фотографировать, и я хочу, чтобы ты была на снимке.

– Чтобы рядом с тобой я выглядела ужасно?

Сильвия запрокинула голову и рассмеялась:

– Ты ведешь себя нелепо. Я же сказала: это просто шутка.

Николь подняла голову. Сильвия все еще смеялась. Николь подумала, что та может часами наблюдать за тем, как она выставляет себя дурочкой.

– Ты ведь всегда винила меня, да?

– В чем? – спросила Сильвия.

– Сама знаешь.

– Николь, я была ребенком. Пятилетней девочкой, которая потеряла маму.

– Уходи, – сказала Николь, не повышая голоса.

– Ты не так уж плохо выглядишь. Хочешь, я помогу с прической?

Николь не ответила.

Сильвия развернулась на каблуках и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Настроение Николь упало ниже некуда. И дело не только в зависти. Триумф Сильвии оживил давно похороненное чувство неуверенности в себе. Николь выглянула в окно спальни – на бархатном небе появлялись серебристые точки. Ночь обещала быть великолепной.

Николь вспомнила тот день, когда они с Марком уплыли на лодке. На ее лице тут же появилась улыбка, и вернулось желание спасти этот вечер. Она сама виновата, что пыталась скопировать Сильвию, но это ее не сломит. Николь взяла маникюрные ножнички, решив переделать платье. Она очень старалась, но с шелком работать сложно, и по невнимательности она порезала ткань. Николь оторвала розу и бросила в стену. Она злилась на Сильвию, а на себя еще больше – за то, что так близко принимала все к сердцу. Николь расстраивалась не только из-за испорченного платья: оно лишь подчеркнуло разлад в их отношениях с сестрой.

В дверь постучали.

– Уходи! – крикнула Николь и откинулась в кресле, думая, что это опять Сильвия.

– Ты не пойдешь, chérie?

Николь повернулась и увидела в проеме Лизу. Когда кухарка подошла и обняла ее, Николь сглотнула слезы.

– Вытри слезы. И пойдем со мной.

– Я не могу идти в этом, – дрожащим голосом сказала Николь.

– Не можешь. Мы найдем тебе кое-что получше. Пора тебе понять, что не обязательно строить из себя француженку, чтобы быть красивой.

Николь улыбнулась, но такой уверенной себя не чувствовала.

* * *

Час спустя Николь остановилась на пороге бального зала, глядя на сверкающие люстры и зеркальные панели. Десятки дорогих ароматов смешивались с нотками белых роз, которые вместе с плющом оплетали колонны. Опрятные официанты разносили шампанское, оркестр у противоположной стены заиграл танго. Сначала Николь не могла пошевелиться, ощущая себя не более чем мраморной статуей в саду. Звуки музыки оживили ее. Она расправила плечи и неторопливо вошла в зал.

Николь явилась в самый разгар бала. Разглядывая женщин в сверкающих платьях, украшенных пайетками, жемчугом и стразами, она словно попала под чары этой роскоши, которая прогнала все тревоги прошлого. Кругом все искрилось от света и красок, среди аромата роз, во всей своей красе блистало французское колониальное общество. Николь ощутила, что эта ночь перевернет всю ее жизнь.

Чуть ранее, вытащив Николь из спальни, Лиза достала из своего шкафа невероятной красоты платье.

– Оно принадлежало твоей матери, – сказала кухарка и помедлила. – Шанель.

– Ты уверена? – Николь присвистнула.

Лиза кивнула:

– Думаю, оно тебе подойдет.

– Зачем ты сохранила его?

– Ваш отец привез его из Парижа еще до твоего рождения. Твоя мать надевала его лишь один раз. После ее смерти он не захотел оставлять никаких напоминаний, но разрешил выбрать что-нибудь из ее вещей на память. Я взяла это платье. Он продал все золотые украшения, иначе я бы выбрала колье. Недавно я заказала перешить платье. Думала подарить его тебе на Рождество.

Платье идеально село по фигуре, и Николь поразилась тому, насколько шикарно выглядит. Из алого шелкового поплина и красного шифона, оно было без рукавов, по тугому корсету спереди шла шнуровка, а юбка ложилась красивыми складками, расходясь от талии. Не веря своему счастью, Николь кружилась на месте и разглядывала наряд. Его простой крой и изящество были неподвластны веяниям времени.

– Посмотри, как оно подчеркивает твой цвет кожи, – сказала Лиза. – Видишь, какая ты красивая? Еще нужна красная помада и черный карандаш для глаз. Я заколю тебе волосы на китайский манер. Давай-ка возьмем красную розу от того ужасного платья.

Туфли на высоком каблуке довершили образ. Николь облачилась в классическое французское платье, но выглядела как восточная красавица.

Оркестр доиграл композицию. Зазвенели бокалы с шампанским, среди гула голосов слышался смех, кто-то восхищенно вскрикнул.

Николь посмотрела на французские окна, которые заменяли стену со стороны двора. Шторы были отодвинуты, открывая озаренный фонариками сад. Их сияние отражалось в центральных прудиках, создавая атмосферу волшебства. Она увидела одетого в черный смокинг Марка, который разговаривал с другим мужчиной. Его плечи казались еще шире, а волосы короче, правда, на глаза все равно упал завиток. Николь захотелось подбежать к нему и убрать этот завиток с его лица. Марк запрокинул голову и засмеялся в ответ на слова собеседника. Николь замешкалась. Неужели она вообразила себе, что нравится ему? В этот момент Марк заметил ее и перестал смеяться. Они молча смотрели друг на друга, после чего он похлопал мужчину по спине и направился к ней.

Пришел ее черед блистать, подумала Николь. Она ждала Марка с замиранием сердца.

– Дай-ка взглянуть на тебя. – Подходя ближе, он протянул к ней обе руки. – Ты ослепительна.

– Правда?

Николь взяла его за руки и растаяла от радости, увидев в его сияющих глазах восхищение и симпатию. Нет, она ничего не выдумала.

– Я волновался, что ты не придешь.

– Возникли проблемы с платьем, – еле вымолвила Николь.

Он поцеловал ее в обе щеки, и она прикрыла глаза, наслаждаясь каждым мгновением.

– Потанцуем? – предложил Марк. – Сейчас оркестр снова заиграет.

Когда мужчина взял ее под руку, Николь заметила в противоположной стороне зала Сильвию. Сестра смеялась в компании светловолосого офицера в белой с золотом форме. Николь заметила удивление на лице Сильвии и даже не попыталась скрыть триумф.

– Что ж, утенок превратился в лебедя, – сказала Сильвия, подходя к ним с широкой улыбкой на лице. – Не так ли, Марк?

– Она всегда была лебедем, – услышала его ответ Николь, хотя вряд ли он донесся до Сильвии.

В этот момент подошел фотограф из местной газеты и сделал снимок их троих. Сильвия позировала, демонстрируя безупречную улыбку, потом отвела Николь в сторонку.

– Ты выглядишь чудесно, – прошептала сестра. – Прости за то, что случилось. Я не собиралась огорчать тебя. Правда, прости меня.

– Это уже не важно, – искренне ответила Николь. – Сама себя глупо повела.

Она вложила руку в теплую ладонь Марка. Он уверенно приобнял ее и направил в центр зала.

Стоило им сдвинуться с места, как у Николь закружилась голова, и она прильнула к Марку. В такой близости от его сильного тела она наконец расслабилась, даже не догадываясь, насколько напряжена. Они закружились в венском вальсе, практически не замечая никого вокруг. Лица слились в единое пятно, исчезла даже Сильвия, и в зале остались только они двое. Ноги сами нашли нужный ритм, и Николь перестала думать о шагах. Все же уроки танцев она брала не зря. Она с восторгом отдалась чувствам, не веря своему счастью. Спустя три танца музыка стихла. Марк пристально посмотрел на Николь, отводя челку с ее лица.

– У тебя растрепалась прическа.

Он провел пальцем по шее Николь и улыбнулся. Марк вызвался поправить ей прическу, словно бы ненароком касаясь ее. Николь заулыбалась, тая от этих прикосновений.

– Хочешь пить? – Он развернул ее к себе.

У Николь и впрямь пересохло в горле. В комнате стоял дым, от танцев кружилась голова, а может, все дело в близости Марка. Он попросил подождать его и пошел за шампанским, а Николь тем временем прокручивала в голове каждое проведенное с ним мгновение. Мимо прошла ее французская знакомая с матерью. Николь улыбнулась, но женщины проигнорировали ее. Сейчас девушку это совсем не волновало. Сегодня она демонстрировала верх благопристойности французских манер.

Марк куда-то запропастился, и Николь решила его найти. Она осмотрелась по сторонам, взяла у проходившего мимо официанта бокал шампанского и, сделав большой глоток, вышла в гостиную.

Сигаретный дым смешивался с головокружительным запахом бренди, который распивали, сидя в креслах, двое пожилых мужчин. Николь поискала Марка в других комнатах и барах, потом вернулась в бальный зал, где немного рассеялась толпа. Протолкнувшись через плотные группы гостей, она наконец заметила его – он открывал боковую дверь в противоположном конце зала. Николь пошла следом, но ее отвлекла Франсин, старая приятельница по школе. Она взяла Николь за руку и принялась болтать обо всякой чепухе. Девушка то и дело поглядывала на дверь, но Марк не появлялся, и лишь через несколько минут ей удалось отделаться от Франсин.

Наконец Николь добралась до двери и вышла в промозглый коридор. Она проследовала по дуге, ожидая выйти по этому тайному проходу к игровым комнатам. Но коридор изогнулся, и она оказалась перед единственной дверью. Крутая каменная лестница вела вниз. Николь замешкалась, и хотя ситуация казалась ей странной, она решила спуститься, ведь в этом направлении пошел Марк.

Металлический поручень немного спасал ситуацию, а когда Николь ступила на бетонный пол, то поняла, что находится под землей, в винном погребе. Она прошла еще немного по коридору, но, услышав приглушенные голоса, остановилась. Разговоры стихли. Николь миновала несколько альковов, два из которых вели к сводчатым помещениям, где хранились бочки и стеллажи с вином. Здесь она почти не слышала звуков оркестра, и в этом пространстве, напоминавшем пещеру, раздавалось лишь эхо ее шагов.

Николь стало любопытно, что находится в конце туннеля, и она дошла до ряда стеллажей, которые кто-то отодвинул. Нахмурившись, девушка потянула их на себя и увидела странную металлическую дверь с глазком по центру. Раздался скрип стульев по полу и приглушенный вскрик. Ладони Николь слегка увлажнились. Может, затея и не слишком хорошая. Свет и смех остались наверху. Стоило ей дождаться Марка там. Снова вскрик. Николь задрожала от холода, царившего в этом коридоре. Почему она вообще решила сюда спуститься?

Девушка шагнула назад. В затылке стрельнуло, и она вытерла липкие ладони о платье. Николь хотелось вернуться наверх, но что-то ее остановило, и она вопреки собственной воле прильнула к глазку. Время замедлилось, стоило ей увидеть молодого вьетнамца, привязанного к стулу. Щербинки между зубов она не разглядела, но узнала в человеке двоюродного брата У Лан, Чана. Горло сдавило, и Николь с трудом удержалась на ногах. Она сжала руку в кулак и прикрыла им рот.

Николь не слышала, что говорил парень, но ему явно угрожали – он в отчаянии мотал головой, а в глазах застыл страх. Ее замутило, но она не могла оторваться. Из тени вышел человек. Ноги чуть не подвели Николь, когда она узнала собственного отца. Он расхаживал по комнате, то пропадая из поля зрения, то появляясь. Николь уловила гнилостный запах – может, от мышей или крыс, – а следом услышала приглушенный стон. Запаниковав, она обернулась, подняла голову, посмотрела на узкие водопроводные трубы под потолком, затем вновь перевела взгляд на отца. Нечто чуждое появилось в его манере. В правой руке он держал пистолет. От потрясения Николь зажмурилась, стараясь отгородиться от ужасной картины.

«Нет, это неправда!» – уговаривала себя Николь.

Напряженная до предела, она заставила себя открыть глаза. Когда отец прицелился, Николь словно пронзило молнией. Мир замер. Отец нажал на спусковой крючок, и она мысленно услышала вскрик. Все закончилось за считаные секунды. Николь задрожала, увидев, как расширились глаза парня. Он всплеснул руками и обмяк, уронив голову на грудь. Взметнулась густая челка, будто сломанное крыло птицы. Из уголка рта потекла кровь, следом раздалось бульканье. Но как она могла это услышать? Неужели сознание дорисовывало картину? По центру груди парня растекалось багровое пятно. А ведь он двоюродный брат У Лан. Родственник ее новой подруги. Николь вспомнила, с какой заботой он гладил Ким Ли по волосам. Родственники любили его, но ее отец отнял у парня жизнь.

Николь пыталась различить среди шума в комнате отцовские слова, но он исчез из поля зрения. В памяти вспыхнуло слово «кукловод». Как отец оказался причастен к этому? От потрясения Николь испытала целый спектр эмоций. Мозг приказывал бежать, но она не могла сдвинуться с места. Ведь это ее отец. Он убил человека. Николь услышала скрип за дверью и, выйдя из ступора, отошла в тень ближайшего винного погреба. Там она обхватила себя руками и согнулась пополам.

Дверь открылась, выпустив запах крови. Первым вышел отец в сопровождении двух мужчин: один был одет в форму официанта, но больше походил на полицейского, а второй, блондин, чуть ранее беседовал с Сильвией. Они обменялись парой слов, потом скрылись из виду. Николь не заметила крови на одежде отца. Когда он успел переодеться? Она раскачивалась из стороны в сторону, желая оказаться в объятиях Лизы. Услышав шаги, Николь подняла голову. Появился еще один человек: отец Даниэля Жиро. Коренастый мужчина неприятной наружности с бледными водянистыми глазами, редеющими седыми волосами, густыми бровями и огромными, надутыми в недовольстве губами. Николь знала, что он ненавидит вьетнамцев.

Но кто же избавится от тела? Она хотела выйти из тени – боясь, что увидит мертвеца, она желала поскорее сбежать. Что бы ни случилось, ей здесь не место. Никто не должен узнать, что она стала свидетелем убийства. Но когда из комнаты вышла Сильвия, Николь ахнула. Сестра была белее призрака. Казалось, она вот-вот расплачется. С ней рядом шел Марк, не менее потрясенный.

– О боже, – прошептала Сильвия. – Меня сейчас стошнит.

Никто из них не заметил притаившуюся в тени Николь, которая прекрасно видела, как трясет сестру.

– Зачем мы понадобились ему там? – спросила Сильвия.

– Полагаю, чтобы ты понимала, во что ввязываешься. – Марк подхватил ладони Сильвии, растирая их. – Какие же у тебя холодные руки. Я думал, что будет допрос. Не более. О таком я и понятия не имел. Надеюсь, теперь ясно, что мы на верном пути.

– Но это кошмар! Ужас!

– Теперь ты понимаешь, почему американцы так относятся к методам французов?

Сильвия прислонилась к стене и, выдернув ладони из его рук, закрыла лицо.

– Нам необходимо финансировать альтернативную партию Вьетнама, чтобы противостоять Вьетминю.

Сильвия опустила руки:

– Ничего не сообщая Франции?

– Верно.

– Но что с моим отцом? Он все знает. Разве это не пошатнет его положение в правительстве?

Сестра расплакалась. Кошмарно увидеть все через глазок, но находиться в комнате – в сто раз хуже. Марк положил руку на плечо Сильвии, а второй приподнял ее голову за подбородок, смахивая слезы. Он развернулся спиной к Николь и шагнул вперед, загораживая Сильвию. Николь не видела их лиц, но Марк чуть склонился над ее сестрой, будто целуя. Затем обнял.

– Пойдем отсюда, – сказал он.

Сильвия кивнула, и они пошли прочь. Марк вел девушку под руку. Они двинулись по коридору к лестнице, а воздух наполнялся густым и сладковатым запахом крови. Привычный мир Николь рушился на глазах.

Глава 11

Солнце уже поднялось над горизонтом, озаряя все кругом яркими лучами. Николь сидела возле окна и смотрела в одну точку до тех пор, пока не заболели глаза. Прошлым вечером она ускользнула с бала, слишком потрясенная увиденным. Всю ночь пыталась забыть то, что произошло. Свернулась в клубок, задыхаясь от потрясения. Из груди рвались наружу сдавленные всхлипы. Перед глазами Николь стояла кровь. Девушка сжала руки в кулаки и заслонила ими глаза. Мир закружился. Красный. Ярко-красный…

Она опустила руки, затем выбралась из постели, и, чтобы унять душевную боль, ударила кулаком по стене.

На улице стояла жара и духота, однако Николь жутко хотелось сбежать из дома.

Она умылась, набросила на себя первую попавшуюся одежду и побежала на кухню. Лиза стояла спиной к двери и помешивала что-то на плите, но, заслышав шаги Николь, обернулась. Девушка преступала с ноги на ногу, безвольно опустив руки. Не стоило спускаться на кухню, Лиза сразу заметит, что у нее глаза на мокром месте.

– Бог ты мой, дитя, – сказала кухарка. – Что с тобой стряслось? Кофе на плите, наливай.

Взяв чашку, Николь подошла к плите, но, когда попыталась налить кофе, затряслась рука. Кофе пролился. Услышав шипение, Лиза подошла к ней.

– Что же такое! Присядь, я принесу тебе кофе.

– Я ухожу. – Николь покачала головой. – Забегу в кафе.

– Нет, ты останешься здесь. Ты же белее мела! Твой отец не простит мне, если я отпущу тебя в таком состоянии.

Николь тоскливо посмотрела на Лизу. Больше всего на свете хотелось оказаться в теплых объятиях кухарки и рассказать все, что случилось, но девушка смолчала. Это слишком ужасно. Николь опустила взгляд, зная, что ей придется держать рот на замке: она никому не расскажет, что увидела в подвале.

Лиза намолола зерен и заварила кофе заново, наполняя комнату ароматом. Когда все было готово, кухарка принесла две кружки и села рядом с Николь.

– А теперь рассказывай, почему у тебя такой вид? Слишком много шампанского? Все дело в этом?

Николь глотнула горячего кофе, не заботясь о том, что он обжигает ей горло, потом вытерла рот ладонью.

– Совсем не понимаю нынешних девушек. Вам нужно нормально питаться. Может, сделать самые вкусные на свете яйца пашот?

– Мне сейчас кусок в горло не полезет.

– Круассан?

Николь поднялась на ноги.

– Прости, мне пора…

Она замолчала, часто-часто заморгав. Еще немного, и расплачется.

– Мне пора идти, – сказала Николь, проскользнув мимо Лизы.

Девушка развернулась на каблуках и побежала прочь.

На улице ее шаг ускорился, она перешла на бег, и сердце забилось чаще. Голову сдавило, но она не остановилась. Пока Николь бежала, в голове не было мыслей о крови.

Дождь зарядил не на шутку, разгоняя собравшихся на рю-Поль-Берт. Николь опустила голову и пробежала мимо. Возле «Мезон Дюваль» на углу она увидела отца – он стоял на тротуаре под навесом. Отец помахал ей, но Николь сильнее склонила голову. Она не могла даже смотреть на него: отец шокировал ее во второй раз. Николь видела, как он целовал в переулке ту темнокожую женщину с полуобнаженной грудью. Но случившееся вчера было хуже. Намного хуже.

Проходя мимо клуба по гребле «Серкль наутик», построенного у кромки воды, Николь остановилась, пытаясь перевести дух. Дождь прекратился, и на улице выступала бродячая труппа. Музыканты и актеры часто встречались на дорогах Ханоя и в его окрестностях. Ходили слухи, что занимались они не только искусством. Кто-то считал их осведомителями Вьетминя, однако Николь с удовольствием смотрела спектакли. Сегодня выдался подходящий момент, ничто не отвлекало. Перед мысленном взором то и дело прокручивалось все произошедшее. Потребовались считаные секунды, чтобы убить человека. Она вспомнила страх в глазах парня, когда он молил о пощаде, а еще ужасное осознание неизбежного. Всегда ли так перед лицом смерти? Беспомощность и неотвратимость?

Оказавшись во вьетнамском квартале, Николь запетляла по улочкам, обходя чайные лавки. Она замедлила шаг. Волосы ее промокли от пота и дождя. Николь ненароком врезалась в торговца сандалиями, который переходил с места на место, и опрокинула его корзину с товаром, вызвав поток гневной брани.

Наконец она остановилась, чтобы пропустить велорикшу.

Сильная боль сдавила голову Николь – в июле всегда стояла невыносимая жара. Но зачем туда пришла Сильвия? Почему отец хладнокровно застрелил того паренька? Николь старалась не думать о том, какой обманутой почувствовала себя, увидев, как Марк целует ее сестру. Он мог заполучить Сильвию, так с чего Николь решила, что между ними возникла симпатия? Разве не очевидно, что он выберет более умную и красивую из двух девушек?

Николь свернула на другую улицу и там увидела Иветту, выбегавшую из булочной с огромной корзиной глазированных булочек. Черная косичка качнулась из стороны в сторону, когда девочка помахала Николь, радуясь нежданной встрече. Вопреки дурному настроению Николь улыбнулась этому солнечному ребенку. Отец Иветты не мог на нее нарадоваться. Ив был хорошим человеком. Николь помахала в ответ и зашагала к своему магазину.

* * *

В тот день дождь лил не переставая. Покупатели не шли, но домой Николь вернулась лишь к вечеру.

Когда в комнату вошла Сильвия, чтобы позвать ее на ужин, Николь не сразу отозвалась. Сестра нарядилась в серый шелковый костюм, белую шляпку с короткой черной вуалью, закрывавшей половину лица. Похоже, Сильвия тоже целый день работала. Николь не сомневалась, что они и словом не обмолвятся об убийстве. Умер человек, но словно бы ничего не произошло. Однако Сильвия тоже выглядела потрясенной там, в подвале. Николь следовало побольше разузнать о случившемся: почему отцу пришлось выстрелить и во что ввязалась Сильвия? Вот бы поговорить с сестрой по душам.

Николь затосковала по прежним дням, но немедленно взяла себя в руки.

– Я…

– Что?

Николь замолчала, и сестры уставились друг на друга.

– Я видела тебя.

Весь ужас той ночи тут же вернулся, но что-то заставило Николь держать рот на замке и не упомянуть убийство.

– Что?

Николь лихорадочно соображала. Не говорить об оружии! Не упоминать о крови!

– Почему ты позволила Марку поцеловать тебя? – вдруг спросила она.

Сильвия выглядела потрясенной.

– Я была в том коридоре. И видела вас с Марком.

Сильвия посмотрела себе под ноги, прежде чем перевести взгляд на сестру. Сохраняя жутковатое спокойствие, она натянуто улыбнулась Николь:

– Надеюсь, ты видела лишь это.

Николь не ответила.

Сильвия пристально смотрела на нее.

– Я видела лишь вас. Он был моим другом, Сильвия. Разве у тебя мало всего?

– Николь, мы знакомы с Марком не один день. Что тут еще сказать.

– Правда?

Сильвия указала на дверь:

– Я лишь зашла сказать, что ужин подан. Попросить, чтобы еду принесли сюда? А что до нас с Марком, пора бы тебе уже повзрослеть. Ты поэтому убежала с бала, никому ничего не сказав? Прости, если увиденное тебя огорчило.

– Ты знаешь, что огорчило, Сильвия, не строй из себя невинную овечку.

Сестра повернулась, чтобы уйти, а внутри Николь клокотала ярость. Девушка не выдержала, схватила книгу в мягкой обложке и кинула в Сильвию. Та пригнулась, и книга упала на пол.

Николь застыла, глядя на распахнутые страницы, которые трепетали от ветерка, дувшего из окна. На мгновение воцарилась тишина. Сильвия взглянула в зеркало, смахнула со лба завиток и сложила губы бантиком, нанося помаду.

– Мне кажется, это ты отговорила отца дать мне долю в бизнесе.

– Не начинай, – сказала Сильвия, даже не глядя на Николь. – Я тут ни при чем. Он сам решил, что во главе должна быть одна из нас.

– И это не по причине твоей безупречности?

– Отец поступил так из деловых соображений. А теперь вытри слезы. И кстати, мне понадобится восемь метров кремового с золотом шелка. Никакой спешки, но никогда не знаешь, когда он может пригодиться.

Сильвия ушла, а Николь плюхнулась на кровать, уткнулась носом в подушку и до крови впилась зубами в большой палец. Она всегда стремилась стать послушной французской дочерью. Разве мало того, что ее отстранили от семейного бизнеса? Теперь обида только усилилась. Сильвия и Марк стали свидетелями убийства. Кем это делало их самих? А ее? Как мог отец пристрелить человека, словно животное? На душе у Николь стало пусто. Кому она могла доверять, кроме Лизы?

Часть вторая

Отражение луны

Конец июля – октябрь 1952 года

Глава 12

В последующие дни Николь избегала и сестру, и отца и виделась с ними лишь мельком. Она понятия не имела, как те оказались в винном погребе. Хотелось расспросить их обо всем и добиться правдивого ответа об убийстве, но инстинкт самосохранения заставлял молчать. Постепенно Николь научилась прятать воспоминания поглубже. Пребывая в унынии, она размышляла о том, чему не место в хранилищах памяти. Можно ли избавиться от преследующих образов? Или они будут лежать на дне, пока не начнут смердеть? А что, если она не сможет себя контролировать? Николь прикрыла рот ладонью, словно боялась, что правда ускользнет от нее, но в сновидениях память то и дело взывала к ней.

Родных удивляло ее поведение. Как-то утром Сильвия даже заглянула к ней в спальню. Сестра собиралась на работу и хмуро посмотрела на Николь.

– Я бы хотела с тобой поговорить, – сказала Сильвия, прислоняясь к двери.

Николь уловила в ее голосе новые нотки – может, это угрызения совести? Девушка отвернулась к окну, не в силах посмотреть сестре в глаза. И что Сильвия забыла у нее в комнате?! Николь наблюдала, как вверх по стволу дерева бежит ящерица. Ничего другого ей не оставалось, ведь она казалась себе загнанной в угол.

– Я хотела пролить свет на тот разговор, который ты подслушала.

Николь резко повернулась к сестре.

– Лучше, чтобы ты услышала все от меня.

Девушка уставилась на Сильвию. Та замешкалась, словно взвешивала слова.

– Послушай, американцы спонсируют оппозиционную вьетнамскую партию, антикоммунистическую, чтобы одолеть Вьетминь. На кону жизнь людей, поэтому все нужно хранить в тайне. Могу ли я довериться тебе?

– Почему американцы просто не могут поддержать французов?

– Мне кажется, они считают, что мы уже отошли на второй план.

– А ты так не думаешь?

– Конечно нет. – Сильвия выпрямила спину. – Но оппозиция Вьетминю только сделает нас сильнее.

– Папа тоже в этом участвует?

– Я об этом и хотела сказать. Он участвует. Но правительство не должно пока знать о новой партии и ее армии. Это подорвет его положение, если не хуже.

Николь сощурилась:

– Значит, Марк не торговец шелком? Ты, Марк, папа. Все замешаны в этом деле?

– Во благо Франции. Ты же знаешь, что больше всего заботит папу.

Николь покачала головой.

* * *

Решив с головой окунуться в работу, Николь направилась прямиком в магазин. К концу дня ее глаза горели, а мышцы ломило от усталости, ведь она переносила с места на место тяжелые рулоны шелка. Правда, чувствовала себя уже лучше. На следующий день Николь перекрасила магазин в роскошный бирюзовый оттенок, нежный, словно скорлупа утиного яйца.

За последующие дни она набрала цветков лотоса для витрины и привела в порядок верхнее помещение, приспособив его для жизни, отполировала мебель пчелиным воском, надраила кафельный пол ароматным лимонным мылом. Часами она сшивала лоскуты шелка вместе, чтобы сделать сияющие занавески, подушки и покрывало в тон. Николь научилась создавать абажуры с кисточками и придумала, как сделать из шелка красивых птичек с перышками, которых она повесила в прихожей. После этого она взялась шить шали и шарфы на продажу.

Магазин наводнили молодые вьетнамки, желавшие приобрести такие аксессуары, и магазин шелка превратился в центр ее жизни. Там она чувствовала себя в безопасности и собиралась сделать карьеру.

Однажды вечером она случайно встретила на улице У Лан. Мысли Николь тут же заметались. Что же сказать подруге? Как смолчать о смерти ее двоюродного брата?

– Привет, – сказала У Лан. – Прости, в последнее время я тебя не навещала, была занята мамой.

Николь переступила с ноги на ногу, стараясь унять волнение.

– Ничего страшного. Я… я тоже была занята.

– Хочешь, можем спеть? Мама сейчас спит, и у меня есть немного свободного времени.

– Даже не знаю, – замешкалась Николь. – Я очень устала.

– Давай. Это тебя немного растормошит. Мне всегда помогает в конце дня.

Николь уступила, и они вдвоем поднялись наверх.

– Комната очень красивая. – У Лан окинула взглядом помещение, отмечая, как оно изменилось. – У тебя талант.

Они запели, но У Лан выглядела ужасно подавленной, и сердце Николь сдавило от угрызений совести. Обе девушки пребывали в удрученном состоянии и вскоре сделали передышку. Николь открыла бутылку имбирного пива и передала У Лан.

– Присядем на диван, – сказала она как можно более расслабленно.

У Лан притихла. Она молча смотрела на бутылку в руках. Боже, подумала Николь, сейчас она скажет мне, что ее кузен Чан мертв. Во рту появился неприятный привкус. Неужели у лжи действительно есть вкус? Николь пыталась придумать, с чего начать разговор.

– Как твоя мать?

– Хуже.

Значит, вот в чем дело. Николь испытала облегчение, пусть это было не слишком благородно.

– Ее осматривал врач?

– Он ничем особо не помог.

Николь протянула подруге руку:

– Если я могу хоть что-то сделать…

Она подумала о своей роли в мюзикле «Ле Варьете» и порадовалась, что репетиции занимают все мысли по вечерам, хотя в поздние часы сильнее проявляется ощущение того, что она métisse. Предыдущим вечером Николь надела платье спортивного кроя ярко-розового цвета, со свободной юбкой чуть ниже середины икр, перехваченное черным кожаным поясом. В нем она чувствовала себя шикарно, но наряд словно подчеркивал растущий внутри Николь конфликт. Днем она посвящала свое время вьетнамской стороне жизни, все больше отдаляясь от французских корней. Это пугало Николь. Что останется у нее без семьи? Ей хотелось обсудить все с У Лан, но придется умолчать об убийстве, из-за которого все и началось.

– Ты стала лучше петь, – похвалила ее У Лан.

Подруга говорила правду. Много практикуясь, Николь обрела контроль над голосом, и это придало ей сил. Джерри с широкой улыбкой сообщил ей, что она произведет на публику неизгладимое впечатление.

– Давай попробуем еще? – сказала Николь.

У Лан встала и искренне улыбнулась ей.

Все не так уж и плохо, размышляла Николь. Если думать о хорошем, то, может, и померкнут те ужасные картины, свидетелем которых она стала в ночь убийства. Николь погрузилась в размышления. Что до Марка, придется смириться с тем, что она узнала о нем.

* * *

День тек неторопливо, и Николь решила перебрать товар в магазине, разложив ткани по цветам, от прохладных синих и зеленых тонов и до оранжевых, красных и пурпурных. Цвета много значили для нее. Синий и сиреневый – дни, проведенные в Хюэ. Красный – символ ее гнева, а желтый – тепло летнего сада. Ей нравилось находиться среди шелка, закутываться в ткань и воображать себя наложницей императора. В те времена, должно быть, жилось куда проще. Николь водила ладонями по шелку, и прикосновения к нему успокаивали ее.

Она подумывала посетить деревню, где люди ткали шелк целыми семьями. По большей части дом Дюваль доставлял товар из пригорода Хюэ, но не помешало бы найти местного поставщика. Николь знала все о шелке, как, к примеру, зависит качество от толщины нити, какую роль играло плетение – столь плотное, что и не заметить, или грубое и дешевое для повседневных тканей.

Размышления Николь прервал чей-то голос:

– Значит, ты все еще здесь?

Николь резко обернулась, кровь отхлынула от ее лица, и она уставилась на знакомую щербинку между зубами. Перед ней стоял тот молодой вьетнамец, кузен У Лан, Чан, которого убили в подвале отеля.

– Не может быть… Я думала, что ты…

– Мертв? Ты думала, я мертв?

– Я… В смысле, я… – Николь еле успевала сглатывать слюну, потрясение накрыло ее волной.

– Значит, ты в курсе про убийство?

– Я ничего не знаю. – Она потерла затылок.

Она не собиралась отвечать ему с вызовом, о чем пожалела сразу же, стоило парню подойти на пару шагов ближе. Николь обогнула стол, прячась за ним и соображая, что сказать. Чан подошел к ней вплотную и положил руки девушке на плечи. Он был немного выше ее ростом и смотрел прямо в глаза. Николь не оставалось ничего другого, как ответить на этот взгляд, хотя он проникал в самую душу. Сможет ли она совладать с собой и ничего не выдать?

– Правда? – фыркнул парень.

– Да, – смело ответила Николь, хотя перед мысленным взором все еще стоял тот убитый парень.

Она старалась не отводить взгляда, но глаза защипало, и Николь часто заморгала.

– У тебя что-то с глазами. – Чан прищурился.

Она услышала шуршание колес за дверьми магазина и визг тормозов. Открылась дверца и снова захлопнулась. Инстинкты подсказывали Николь, что нужно бежать.

– Ну так что?

Чан все так же пристально смотрел на нее. Когда он сильнее надавил ей на плечи, Николь показалось, что он читает ее мысли. Ее мозг заработал еще быстрее.

– Просто я тебя давно не видела. Кто-то из соседей сказал, что ты вернулся в деревню.

– Это правда?

У Николь вспотели ладони. Она кивнула, понимая, насколько неубедительна ее отговорка.

– Кто же из соседей? – Чан саркастично улыбнулся ей.

– Не помню. Может, даже твоя кузина У Лан.

Парень схватил Николь за левую руку и заломил ее девушке за спину. Потом слишком тесно прижался к ней, дрожа от напряжения и злости. От него пахло перченым луком и уксусом.

Николь стиснула зубы, стараясь не расплакаться.

– Прошу, не делай мне больно. Я ничего не знаю.

– И все же ты слишком потрясена тем, что увидела меня.

Чан отпустил ее. Николь прокашлялась, не в силах расслабиться. Она пыталась прочесть что-то по его глазам, тщательно подбирая слова. Неверная фраза могла дорого ей обойтись.

– Почему ты здесь? – наконец спросила Николь.

Он на секунду опустил голову, потом вновь посмотрел на нее пламенным взглядом и хлопнул левой ладонью по столу.

– Мы подумали, что мой брат вернулся в шелковую деревню, где мы с ним родились, но его там никто не видел. Его мотоцикл все еще стоит здесь с полным бензобаком. Он держал его в сарае за магазином У Лан, но мы не понимали, почему он оставил его.

– У тебя есть брат?

– Его тело нашли в реке. Я должен был рассказать У Лан. Животные растерзали его труп, но очевидно, что он умер от выстрела в грудь. Внешне мы с ним очень похожи. Нас называли близнецами, хоть он и выше ростом. Говоришь, что ничего об этом не знаешь?

Николь уставилась в пол, потом снова посмотрела на Чана:

– Я…

– Французы его застрелили.

– Я сочувствую твоей утрате, но с чего ты решил, что это французы?

– А кто же? – Чан нахмурился. – Мой брат стоял на учете в полиции из-за националистской агитации, с чего бы стрелять в него?

– Значит, он совершил преступление? Он был в Мезон Сентраль?

– В смысле в Хоа Ло? – Чан наморщил лоб.

– Так вы называете тюрьму?

– Адская Дыра, – кивнул он.

– Я знаю, как это переводится.

– Насколько нам известно, брат там не был.

Николь сделала глубокий вдох и увидела за яростной маской Чана страдание.

– Мне правда очень жаль, но не понимаю, почему ты решил, будто я что-то знаю.

– Все из-за твоей реакции при виде меня.

– Я же объяснила. Просто сильно удивилась. – Николь замолчала. – И что ты будешь теперь делать?

– Найду тех, кто его убил.

– Конечно. – Николь опустила взгляд на прилавок.

Чан покачал головой:

– Он был хорошим парнем. Мы считаем, что так могли отомстить за убийство французского чиновника, хотя он к этому и непричастен.

Николь хотелось сменить тему разговора.

– Почему Вьетминь снова бросает нам вызов? Я думала, что борьба уже закончилась.

– Это война. Ничего не закончится, пока мы не одержим победу. Вся ваша экономика держится на экспорте нашего сырья, нашего!

– Но что насчет mission civilisatrice?[10] Французы хотят лишь улучшить благосостояние страны.

Парень сплюнул на пол.

– Во славу Франции!

Николь знала, что его слова несправедливы. Французы старались дать людям образование, укрепить и другие сферы жизни страны.

– Знаешь, что было, когда пришли японцы? – спросил Чан.

– Немного.

– Они мирились с вами, французами, пока мы голодали.

Последние слова Чан чуть ли не прошипел, и Николь вновь занервничала. Она покачала головой, подумывая отступить к двери. Ходили истории о том, что японцы забрали запасы риса и начался ужасный голод. По слухам, на улицах Ханоя лежали горы трупов, оставленных гнить, но Николь не знала, правда ли это.

Девушка закусила губу.

– Ты называешь меня француженкой. Но я наполовину вьетнамка. В любом случае, когда войну проиграли, японцы расстреляли французов.

Она глянула в сторону двери. Чан скрутил сигаретку и достал спичечный коробок. Надо просто заболтать его, решила Николь.

– Мы вернули себе страну, но тут вы, французы, опять явились со своими союзниками. Старый квартал претерпел ужасные разрушения, как и район Сите Университе.

Чан замолчал и уставился в пол. Среди воцарившейся тишины Николь придумывала план действий. Без сомнений, парень верил во все, что говорил, но ее отец не застрелил бы брата Чана без причины.

– Скажи, – прикурив, спросил парень, – что твоя семья делает сейчас в Ханое?

Николь пожала плечами и принялась сматывать шелк, оставшийся на прилавке.

– У твоего отца важный пост. – Чан сделал глубокую затяжку. – Думаю, ты мне поможешь.

Николь насторожилась, не зная, к чему он клонит.

– Вскоре город будет в осаде. И ты могла бы посодействовать.

– Зачем мне это?

– Ведь ты сама сказала. Ты наполовину вьетнамка, разве не так?

Николь посмотрела Чану в глаза, столь же черные, как и у нее самой.

– Хочешь узнать больше? Я могу тебе многое показать. Завтра, после закрытия магазина, идем со мной. Буду ждать тебя на углу.

Николь неторопливо кивнула, делая вид, что размышляет.

– Откуда ты знаешь, что я не расскажу все отцу?

Чан прищурился и улыбнулся:

– Что-то подсказывает мне, что не расскажешь, маленькая метиска.

* * *

Тем вечером Николь поздно ушла из магазина, надеясь избежать встречи с соседкой. Чан жив, но убит его брат. Конечно, он тоже приходился кузеном У Лан.

Вернувшись домой, Николь надеялась незаметно проскользнуть в спальню, чтобы побыть наедине с собой, но в холле ее встретил отец.

– Ах вот и ты, chérie, – сказал он коротко, но дружелюбно и протянул руку.

Николь послушно прошла за ним в главную гостиную, где увидела Сильвию. Сестра улыбалась Марку, который стоял позади изогнутого дивана ар-деко. Сильвия протянула ему руку. Он не принял ладонь, но Николь хватило одного этого жеста.

– Насколько ты знаешь, Марк ведет дела с Сильвией, – сказал отец. – Нам поступил большой заказ на шелк.

Сердце подпрыгнуло в груди, когда Николь услышала ложь из уст отца. Девушка села как можно дальше от всех, на стул с жесткой спинкой возле камина. Комнату заполнили любимые желтые розы Сильвии, и от этого приторно-сладкого аромата Николь затошнило. Она взглянула на Марка, и он одарил ее все той же широкой улыбкой, которая прежде вызывала в ней восторг. Николь отвернулась, не ответив ему тем же, однако сердце ее разрывалось на части. Душа наполнилась чувством необычайной беспомощности. Николь не могла даже взглянуть на Марка. Вместо этого она уставилась на каминную полку, где стояла коллекция сине-белого вьетнамского фарфора пятнадцатого века.

Эта комната, как и многие другие, была оформлена в индокитайском стиле. На полу лежала глянцевая плитка с цветочными мотивами, прикрытая по центру небольшим антикварным вьетнамским ковриком. Горели лампы, создавая в гостиной уютную атмосферу, хотя Николь никакого уюта не ощущала. Она смотрела на темнеющее небо за двумя огромными окнами. Сезон дождей еще не закончился, и на улице снова шел ливень. Она слышала стук капель, что срывались с карнизов и собирались в лужи на веранде. Ей безумно хотелось выбежать на улицу и постоять под дождем, чтобы вода смыла ее боль.

– Я хотел собрать всех вас, – сказал отец, – потому что по городу ходят разные слухи. Что бы вы ни слышали, нет никаких свидетельств того, что Вьетминь приближается к Ханою. Угрозы нет. Хочу заверить вас.

– Значит, живем как прежде, – улыбнулась Сильвия.

– Вот именно.

Николь заметила, как яростно закивал Марк. Он поймал на себе ее взгляд и снова попробовал улыбнуться, но она опять отвернулась. Правда оставалась правдой: все трое были в том подвале отеля, все участвовали в убийстве брата Чана.

На короткое мгновение Николь захотелось вернуться в прошлое. Несмотря на размолвки, она любила сестру, но вновь и вновь вспоминала ее в объятиях Марка, что вызывало на душе пустоту. Сильвии досталось красивое личико, семейный бизнес, а теперь, по всей видимости, и мужчина.

– Я слышала, что город будет в осаде, – сказала Николь, нарушая тишину и пытаясь унять внутренний ураган.

– Николь, где тебе такое сказали? – спросил отец.

Она пожала плечами.

– Ерунда! – возразила Сильвия. – Разве ты не слышала слова папы?

– Я не с тобой разговаривала, – огрызнулась Николь.

– Ради всего святого, не будь ребенком.

Стараясь не обращать внимания на то, как сильно задели ее слова сестры, Николь повернулась к отцу:

– Во время войны люди сильно голодали?

– Французы не так уж сильно.

– Я говорю о вьетнамцах.

Отец выпятил вперед подбородок.

– Голод был зверский.

– Говорят, что трупы горами лежали на улицах.

– Да.

– Не думаешь ли ты, что у них есть причина точить на нас зуб?

– Мировая война давно закончилась, chérie. Нужно смотреть в будущее и дальше стоить крепкий французский Индокитай.

Николь изогнула брови, но ничего больше не сказала. Она посмотрела на отцовские ладони – руки убийцы, не зная, как можно и дальше любить его. Странно, но все же она его любила. Однако доверие и любовь разные вещи, напомнила себе Николь. А что насчет Марка? Зачем он проявлял к ней такую заботу и симпатию, когда все это время желал Сильвию? Николь ни о чем его не просила, он ничего не обещал, но все же она не сомневалась, что между ними промелькнула искра. Чувствовала это, как и он. Их отношения могли пойти по миллиону дорог, но теперь не осталось ни одной.

Она снова старалась найти в уме оправдание случившемуся: Марк не знал, что произойдет, он не хотел становиться свидетелем убийства, его вынудили. Воскрешая в памяти момент, когда Марк целует Сильвию, она неизменно видела всколыхнувшуюся челку, упавшую на грудь голову, слышала отвратительное бульканье. Марк, сестра, голова убитого юноши были связаны воедино на веки вечные.

Разве может Николь теперь думать о нем? Ей снова стало до боли обидно, щеки вспыхнули, но нет, она не заплачет перед ними. Николь встала и бросилась прочь из комнаты. Случайно она задела стеклянную вазу с желтыми розами, и та с грохотом разбилась, но Николь не сбавила шагу. В холле набрала в легкие побольше воздуха и обхватила себя руками. За спиной раздались повышенные голоса, и следом за ней появился Марк.

– Николь, что такое? Почему ты огорчена?

Она не могла вымолвить ни слова, как и взглянуть на Марка. Николь упрямо отвернулась. Он коснулся ее руки, но девушка смахнула его ладонь.

– Не трогай меня, – произнесла она, стараясь не выдать дрожи в голосе.

– Я в чем-то провинился?

Николь повернулась к нему лицом:

– Это ты мне скажи.

– Похоже на то. Не расскажешь, в чем дело? Это как-то связано с твоей матерью? С тем, что у нее скоро день рождения?

– С мамой?

– Сильвия рассказала о ее смерти более подробно. Мне очень жаль. – Марк замолчал, подбирая слова. Его взгляд наполнился грустью. Спрятав руки в карманы, он покачал головой. – Конечно, ты знаешь, что моя мать тоже умерла. Это сильно отразилось на всей моей жизни. Я тебя понимаю.

– Ничего ты не понимаешь.

Под сердитым взглядом Николь Марк замялся.

– Но твоя мама не умерла, когда ты появился на свет. Этого мне никогда не позволяли забыть.

– Николь…

Марк снова протянул к ней руку, но она отступила на шаг и побежала вниз по лестнице.

Глава 13

Николь не могла выкинуть из памяти ночь бала. То и дело вспыхивали воспоминания, заставляя проснуться среди ночи: взмах челки, бульканье – ни на что не похожий звук, – обмякшее тело. Она видела это снова и снова. В августе стояла такая жара, что сон не шел. Но как оставить все позади, если не провалиться в сон? Николь замахала руками, стараясь прогнать кошмары. «Нет, только не опять!» – хотелось кричать ей. Должно быть, она все же уснула, а проснулась от собственного крика. С обеспокоенным видом в комнату заглянула Сильвия. Сестра поджала бледные губы.

Николь вздрогнула, когда Сильвия присела к ней на кровать.

– Ты в порядке? – Сестра положила руку на плечи Николь. – Сейчас середина ночи. Ты будто призрака увидела.

– Да ты и сама неважно выглядишь.

Николь перевела взгляд на руки сестры с красивыми, как у музыканта, длинными пальцами и аккуратными ноготками. Николь спрятала свои ладони под покрывало, однако скрыть страха не могла. А хуже всего, в душу закрались сомнения. Они проникали все глубже, тяготили, навсегда лишая покоя.

Кому же ей довериться? Николь посмотрела на сестру, изучая ее лицо.

– Как ты так живешь?

Сильвия сочувственно улыбнулась:

– Не так просто, как тебе кажется.

– О чем ты?

– Не только тебе снятся кошмары. У меня свои тревоги.

Николь заметила, что у сестры дрожат руки.

– Расскажи о них, – попросила она, желая поговорить по душам, как водится между сестрами.

Сильвия некоторое время не двигалась.

– Нечего тут говорить, – не задумываясь, ответила она. – Я просто приболела.

Ужасные образы вновь наводнили мысли, и Николь застонала. Не поэтому ли приболела Сильвия? Может, она вспоминала то же самое?

– Хочешь теплого молока и немного бренди?

Николь была тронута заботой, но ей следовало кое-что выяснить.

– Так ты встречаешься с Марком?

– Сама знаешь, что да.

* * *

На следующее утро, когда первые солнечные лучи пронзили темноту, Николь тихонько вылезла из постели и осторожно поставила обе ноги на коврик, чтобы не попасть на сломанную паркетную доску. Она распахнула окно, затем облокотилась о перила, шедшие вдоль тыльной части дома. Пребывая в подавленном состоянии, она все равно любовалась порхающими пташками, серебристой гладью прудов. Николь вздохнула полной грудью. Улицы прогревались на солнце, день обещал быть влажным, но не дождливым. Николь надела свободные хлопчатобумажные брюки и топ в тон, после чего спустилась на кухню.

Лиза уже давно встала. Она всегда поднималась первой.

– Доброе утро, – сказала она. – Что хочешь на ужин?

– Так рано?

– Мне нужно на рынок. Будешь кофе?

Николь взяла кружку горячего, как кипяток, кофе, согревая руки.

– Возможно, ужинать я не приду.

Когда Лиза открыла дверь черного хода, комнату наполнили птичьи трели. Николь высунулась на улицу. Светило солнце, и сад, утопая в зелени, пребывал в постоянном движении. На легком ветерке шуршали листья, скрипели ветви деревьев, омытые ливнем цветы радовали глаз яркими оттенками. Но невозможно думать только о проблемах, решила Николь. Сад, наполнившись новой жизнью, приветствовал ее. Сильвия встречается с Марком. Просто нужно с этим смириться.

Лиза выдвинула стул, убирая с лица седеющие волосы.

– Надеюсь, у тебя на сегодня есть планы. Ты такая бледная.

– Просто приснился плохой сон.

– Не о том, как ты тонула в реке?

– Нет.

– Дорогая моя девочка, что-то случилось? – нахмурилась Лиза. – Ты в последнее время сама не своя.

Николь покачала головой. Она не могла ничего рассказать Лизе. Не имела права. Да и не пора ли оставить позади ужас той ночи? Николь попробовала переключиться на что-то более приятное.

– Вот что я тебе скажу, – произнесла Николь, садясь за стол. – Я бы хотела на десерт яблочный тарт. Оставишь мне кусочек, если я не успею к ужину?

Лиза улыбнулась и протянула руку:

– В кладовой оставлю кусок специально для тебя. Со взбитыми сливками?

Николь пожала теплую руку Лизы:

– Да, если можно.

Комната погрузилась в тишину.

Николь повела носом.

– Это что, горелый сыр?

Лиза подпрыгнула на месте:

– Боже ты мой! Камамбер для завтрака…

Николь заулыбалась. Запахи всегда помогали вспомнить любимые моменты – как они с Лизой запекали камамбер на кухне в Хюэ.

– Сказала бы мне. Я бы помогла с готовкой.

– Или сожгла бы, – проворчала Лиза, обмахивая плиту.

– Похоже, с этим ты и сама справилась, – изогнула брови Николь.

Еще ребенком Николь нравилось смотреть, как Лиза надрезает жирный круглый сыр, посыпает розмарином и отправляет в духовку. Потом режет хлеб на небольшие кусочки. Николь терпеливо ждала, предвкушая тот момент, когда ей разрешат сорвать две веточки розмарина и нанизать на них кусочки хлеба. Она смачивала их в оливковом масле и посыпала солью, потом Лиза клала их в духовку вместе с камамбером. Потом они садились за кухонный стол у открытого окна, только Лиза и Николь, втягивая в легкие воздух с Ароматной реки и поедая сыр. Что за потрясающий вкус, особенно когда погружаешь кубики хлеба в горячий камамбер! Божественно! Запеченный камамбер, розмарин и солоноватый воздух с реки: этот аромат стал для Николь самым любимым.

Она дотянулась до руки Лизы:

– Я люблю тебя.

– Ой, перестань, милая.

* * *

Николь устала бороться с грызунами, наводнившими магазин. Несмотря на огромный вентилятор под потолком, который рассекал воздух, там все равно сохранялась влажность. В такие дни Николь казалась себе беспомощной, не зная, что и делать. Она зажигала палочку благовоний, желая освежить воздух.

За витриной магазина торговка поманила ее, показывая пирог. Николь не смогла устоять перед сладким и вышла наружу.

Поедая пирог, она думала о Чане. Николь решила, что ни при каких обстоятельствах не станет с ним встречаться, и в то же время ее снедало любопытство. Что же он хотел показать? Николь знала, что затея не слишком хорошая. Лучше обо всем забыть. Если она пойдет с Чаном, то вернутся воспоминания. Нет, она никуда не пойдет. Иначе совершит большую ошибку. Все. Она так решила.

Тогда почему после закрытия магазина Николь надела шелковый жакет и направилась в противоположную от дома сторону?

Чан немного опоздал, но когда все-таки объявился, то протянул ей руку:

– Я знал, что ты придешь.

– Тогда ты знал больше моего. – Николь пожала ему руку.

– Должно быть, сработало мое очарование, – засмеялся Чан.

Он вел себя дружелюбно, однако Николь не теряла бдительности, пока они петляли по многолюдным улицам. Обходили женщин, которые собирали товар в корзины, отказывались от поджаристых пончиков и крошечных чашечек апельсинового чая. Николь просто было любопытно. Не более.

Когда они добрались до переулков, практически пустынных, за исключением несколько темных силуэтов, Николь вновь забеспокоилась. Вряд ли Чан собирался причинить ей вред, но темнота могла скрыть любые злодеяния. Николь остановилась, испуганная нарастающей темнотой.

– Я передумала, – как можно хладнокровнее сказала она.

– Уже слишком поздно. – Чан взял ее за локоть.

Позади кто-то шел, и Николь обернулась, но это оказался старик-вьетнамец, который семенил неровной походкой, а потом куда-то свернул.

– Почему здесь никого нет?

Чан ничего не ответил.

– Я спросила…

– Да, я слышал, – перебил парень.

Николь осмотрелась по сторонам.

– Просто иди со мной рядом.

– Я хочу домой.

– Еще не время.

– Я хочу уйти сейчас же! – Николь попыталась вырваться.

– Я не обижу тебя. – Чан остановился и взглянул на Николь.

У нее одеревенела шея, когда Николь осознала, как опасен для нее, девушки из французской семьи, мужчина с подобными политическим взглядами. В некоторых районах старого квартала, очагах беспорядков во Вьетнаме, скрывались мятежники. С чего она взяла, что ему можно доверять?

– Я не обижу тебя, – повторил Чан, и на этот раз ее чуть успокоили теплые нотки в его голосе. – Не бойся. Ты вернешься домой в целости и сохранности. Всему свое время.

Они прошли островок света из окна второго этажа. Николь взглянула на парня. Внутри боролись противоречивые чувства – любопытство и волнение, но вот Чан широко улыбнулся, и Николь, увидев искренность в его глазах, успокоилась.

– Николь, ты можешь быть во мне уверена.

– Как тебя на самом деле зовут?

– Ты уже знаешь, что имя моей семьи Чан. Пока этого достаточно.

Николь все больше проникалась интригующей ночной прогулкой в незнакомой части города. Когда они свернули на узкую улочку, раздались голоса. В каждом окне светились красные и желтые фонарики. Николь чихнула от приторного аромата, который пронизывал воздух.

– Опиум, – сказал Чан.

Николь нахмурилась.

– Как видишь, под лоском французского высшего света Ханоя прячется второе дно.

– Я слышала об этом.

– Французы поддерживают государственную монополию торговли опиумом.

Они прошли мимо вьетнамцев, которые стояли на улице, посматривая на откровенно одетых вьетнамских девушек: те облепили французских офицеров в белой форме. Николь отошла в тень, чтобы французы не узнали ее, но довольно быстро компания покинула улицу и зашла в здание.

– Они идут танцевать?

– Не совсем. – Чан скорчил мину.

– Ты же не ведешь меня танцевать, правда?

– Я не танцую.

– Не верю. – Николь посмотрела на его серьезное лицо. – Ты хоть как-то веселишься?

Чан ничего не сказал, но ей показалось, что он слегка улыбнулся.

Улица выводила на другую, с еще более подозрительными барами и одурманивающими ароматами опиума.

– Идем, – сказал парень, остановившись на пороге одного заведения.

Николь замешкалась, вспомнив все кошмарные истории отца о похищенных девушках. Она считала их вымыслом, способом контролировать ее, но теперь не была так уверена.

Когда они ступили внутрь, Чан повел Николь по узкой лестнице и коридору вглубь здания. Там он толкнул тяжелую дверь. Николь ахнула, вдохнув головокружительный аромат. Комнату заполняла синеватая дымка, фоном играла тихая музыка.

– Это fumerie, – сказал Чан.

Сперва Николь ничего не видела в полутемном помещении, но стоило глазам привыкнуть, и она заметила озерца рассеянного света, исходящие от масляных ламп наверху. Клиенты, в основном вьетнамцы, лежали на решетчатых деревянных кушетках, покрытых циновками, с кожаным валиком под головой. Их тусклый оцепенелый взгляд говорил о многом. Молодая босоногая вьетнамка сидела возле одного из этих людей. Все атрибуты лежали рядом: длинные черные опиумные трубки, бамбуковый горшочек, игла с серебряным наконечником. Девушка подняла иглу и покрутила ею, поднося смолу к огню масляной лампы.

Чан кивнул другой женщине, которая, очевидно, здесь всем заправляла, и она указала на арочный проем. Понимая, в каком уязвимом положении находится, Николь вцепилась в руку своего спутника.

– Мы можем уйти?

– Это только часть того, что я хотел показать.

Николь пошла за парнем, нервничая все больше.

За пределами арки протянулся широкий коридор, покрытый рубиново-красным ковролином. Тяжелые парчовые занавески отгораживали просторные кабинки по обе стороны. В воздухе висел синтетический запах, словно бы пропитавший и стены. Николь зажала нос ладонью и осмотрелась по сторонам. Одна из занавесок была чуть приоткрыта. Николь отвела взгляд, боясь увидеть лишнее. Здесь не просто отсутствовал яркий свет, но, казалось, сама тьма и ужас поселились в этом месте.

– Прошу, – прошептала Николь, попятившись. – Хватит.

– Не трусь.

Она покачала головой.

– Это ненадолго.

Они прошли дальше. Ароматы здесь изменились. В воздухе висел запах алкоголя. Николь сделала еще шаг и заглянула в кабинку, шторка которой оставалась отдернутой. На покрытом бархатом диване спали мужчина и женщина, а на полке в изголовье сидел большой серый кот. И это все? Однако из кабинок дальше по коридору раздавались другие звуки, и Николь понимала, что увидела лишь верхушку айсберга. Она посмотрела еще на комнатку, шагнула вперед, приоткрыла занавеску и тут же отпустила ее. По коже пробежали мурашки.

Николь и Чан прошли дальше, потом поднялись вверх по лестнице в маленькую комнатку. Он тихо прикрыл дверь и улыбнулся. Пространство освещала лишь приземистая лампа с бахромой, а воздух был пропитан приторным запахом благовоний и масел.

Поднеся палец к губам, Чан жестом предложил Николь подойти к бархатной занавеске, служившей перегородкой. За ней раздавались смех и голоса мужчин, говоривших по-французски. Чан снова махнул ей. Половицы скрипнули, когда Николь подошла ближе. Она замерла от страха. Ничего не произошло, и она шагнула вперед.

– Некоторые любят подсматривать, – прошептал Чан и указал на прореху в занавеске.

Николь посмотрела в отверстие и увидела небольшую комнатку, отделанную темным деревом. На кровати, застеленной шелком, лежала обнаженная молодая вьетнамка. Увидев ее мертвенно-бледное лицо, Николь хотела закричать, чтобы та бежала отсюда прочь, но понимала, что той некуда податься. Трое офицеров по очереди развлекались с другой девушкой, передавая по кругу бутылку бренди. Один из мужчин шлепнул девушку по ягодицам, потом нагнул ее, заставляя обхватить ртом гениталии другого мужчины. Николь поморщилась от отвращения, но нечаянно приоткрыла занавеску и задрожала, когда мужчина поднял голову. Увидел ли он ее? Его глаза были прикрыты, лицо исказилось, а рот с толстыми губами распахнулся. Перед ней находился один из важнейших представителей города, которому следовало следить за порядком, – отец Даниэля Жиро.

Николь отвернулась от омерзительного зрелища.

– Увидела достаточно? – шепнул ей Чан.

Она на секунду зажмурилась, потом отмахнулась от него:

– Давай уйдем отсюда.

Чан повел ее назад по коридору, сквозь прокуренную опиумом комнату и снова на улицу, где Николь наконец глотнула свежего воздуха.

– Это лишь один из борделей. К проституции причастны тысячи людей. Самые мерзкие заведения – на улице Метеорологикаль.

Николь потрясенно посмотрела на Чана. Хуже, чем это? Что могло быть хуже? А ведь день так хорошо начался, она хотела оставить все случившееся в прошлом, снова затеплилась надежда. Но теперь чувства Николь пришли в смятение. Постыдное лицемерие французов, их отношение к девушкам злило ее.

– Есть еще сотни игорных домов, – сказал Чан, поддерживая ее. – С тобой все в порядке?

Николь кивнула и попыталась успокоиться.

– Азартные игры кажутся не такими ужасными, – наконец проговорила она.

– Но вьетнамцы заядлые игроки. Из-за долгов часто случаются самоубийства. Мы хотим это изменить.

– Я думала, вы просто желаете прогнать французов.

– Это лишь начало. Необходимо заново воспитать вьетнамский народ. – Чан замолчал. – Пойдем уже отсюда.

Они двинулись прочь, но запах опиума словно прилип к одежде. Николь казалась себе до ужаса грязной.

– Зачем ты мне это показал?

– Чтобы ты поняла – мы вовсе не плохие, а скорее боремся за всеобщее благо.

– Но вы против французов.

– Как может быть иначе? Мы хотим возвысить наш народ, а не обречь на нищету. Хотим дать людям надежду на будущее. Хотим контролировать то, что принадлежит нам. Разве ты не понимаешь?

Отрезвленная увиденным, Николь кивнула.

Когда они оставили темные улицы позади, девушка вспомнила о реке в Хюэ. Она часто смотрела на лодки и бедняков, готовивших рис в глиняных горшках. Были ли они счастливы, ведя такую простую жизнь? Что, если реальность совсем другая? Что, если все это время они борются за выживание и испытывают страдания?

– Я нужен тебе, чтобы привести мысли в порядок, – оживился Чан. – Как я уже сказал, французы поддерживают опиумную торговлю, пока все идет от правительства.

– Не может быть!

– Боюсь, все именно так. Французы теперь руководят выращиванием, производством и самой торговлей. Теперь опиум нелегально ввозят еще и из Китая. Они не собираются уступать спекулянтам с черного рынка.

– Поэтому убили твоего брата?

Чан пожал плечами.

Николь заторопилась в свой уютный дом, размышляя о том, что видела. Неужели Чан угадал ее сомнения и решил, что она созрела для вербовки? Возможно, он решил, что ее отношения с семьей улучшились. Что ж, он ошибался. Да, внешне Николь напоминала вьетнамку, но ее мать мертва, а отец всегда создавал вокруг их семьи ореол французской добропорядочности. О вьетнамских корнях никто и не вспоминал.

Глава 14

Шел сезон ливней и сильных ветров, а Николь с нетерпением ждала сентября и октября, когда в Ханой вернется сухая погода с ясными, прохладными днями. Как раз в самом начале сентября, в ее любимое время года, назначили премьеру спектакля. В перерывах между репетициями Николь сидела в гримерной, пытаясь разобраться с сумятицей в мыслях. У нее болела душа за тех девушек, и она злилась на себя, что пошла туда с Чаном. Увы, она ничего не могла сделать, чтобы помочь им.

Николь пришла к выводу, что брата Чана могли застрелить из-за контрабанды опиума. Убийство это не оправдывало. Если за поставки опиума отвечало правительство, ему не следовало нарушать закон, хотя Николь не могла отделаться от мысли, что торговля опиумом – это зло. Легальное или нет.

Николь решила отложить эти размышления на потом, пока они полностью не поглотили ее. И она больше не поддастся на уговоры Чана. Стоит ли распахивать глаза еще шире? Она и так уже далеко зашла.

Стук в дверь гримерной напугал ее, но тут Джерри позвал ее по имени. Николь спела свою партию не слишком хорошо и теперь ожидала разноса.

– Ты в порядке? – спросил Джерри.

– Немного устала. Прости, я сегодня не в форме.

– У всех бывают трудные дни. Не беспокойся. Дело в том, что заболела Симона. До премьеры меньше месяца, и мне нужна замена.

Николь недоуменно посмотрела на Джерри.

– Итак? – спросил он. – Как думаешь, ты справишься?

Поняв, что ее позвали на главную роль, она очень обрадовалась.

– Сможешь по-быстрому выучить песни?

Николь вспыхнула легким румянцем.

– Я их и так знаю, – весело отозвалась она.

– Тогда решено.

– Когда начинать? – с улыбкой спросила Николь.

– Прямо сейчас. Со второго акта.

Она замешкалась.

– А как же слова?

Он изогнул брови:

– Мне казалось, ты знаешь песни.

– Отдельные куплеты и фразы.

– Отлично, но тебе нужно выучить все слова наизусть.

Николь кивнула и направилась к сцене.

Мюзикл был написан на французском сценаристом вьетнамо-французского происхождения и повествовал о французе, который влюбился во вьетнамскую девушку. Хотя отец Николь женился на вьетнамке, такие межэтнические браки не поощрялись. Поэтому мюзикл до сих пор ждал своего часа. Но Джерри считал, что его стоит вернуть к жизни.

Николь жалела лишь, что не может поделиться замечательной новостью с Марком. Он ничего не знал об их напряженных отношениях с Сильвией: о спорах и соперничестве. Наверное, даже не догадывался, что стал трофеем, который достался Сильвии. Николь все больше верила в непричастность Марка к убийству. Паника улеглась, и она увидела все в более ясном свете. К Николь вернулся сон. Марк не был соучастником, он стал лишь невольным свидетелем. И на этом все. А Сильвия? Слишком много Николь думала о сестре.

* * *

Прекрасным воскресным днем Николь шла мимо Голливудского танцевального зала, но долетавшая оттуда музыка заставила девушку остановиться. Чтобы вернуться к нормальной жизни, она взяла себе за правило в сухую погоду гулять, иногда встречалась с друзьями, порой бродила в одиночестве. Вот и сегодня она прохаживалась по улице, выпрямив спину и расправив напряженные плечи. Николь взглянула на распахнутые стеклянные двери. За ними стоял сизый дым. Люди заходили внутрь или покидали здание.

Сегодня она нарядилась в свое любимое черное платье из хлопка с пышной юбкой и круглой горловиной. Николь подумывала зайти в зал, чтобы затеряться среди этого тумана. А может, еще сделать новую стрижку под мальчика, которая входила в моду? Что угодно, лишь бы почувствовать себя другим человеком. Николь не могла пока на это решиться и заколола свои густые темные волосы на затылке.

Неизвестно, в какой именно момент в поле ее зрения появился Марк. Время течет иначе, когда ты так сосредоточен на своих мыслях. Николь встревоженно подняла голову и посмотрела на стайку птиц, дугой пролетевшую по небу. Надо притвориться, будто он ее вовсе не интересует, подумала она, а еще не помешает убедить в этом себя.

Марк окликнул ее по имени.

– Здравствуй, Марк. – Она обернулась, стараясь говорить непринужденным тоном.

– Что ты здесь делаешь?

– Проходила мимо.

Николь улыбнулась и сжала за спиной руку в кулак, впиваясь ногтями в кожу.

Марк прислонился к стене.

– Ты очень хорошо выглядишь.

– Да?

На нем был темно-синий костюм, на фоне которого глаза казались еще ярче, но что-то в облике Марка изменилось. Он выглядел более ранимым, что глубоко тронуло ее. Усталый взгляд, темные круги под глазами. Николь захотелось обнять и утешить его.

– Я скучал по тебе, – улыбнулся Марк.

Николь изогнула брови:

– Я тут ни при чем. Разве Сильвия до сих пор не сказала тебе, почему мы не виделись?

– Что именно?

Николь замешкалась. Она вдруг подумала, не стоит ли просто все ему рассказать, в том числе как она видела их поцелуй с Сильвией. Несмотря на вопросительный взгляд Марка, гордость не позволила ей вернуться к тому вечеру.

– Уже не важно… Мне дали главную роль в шоу. Симона заболела.

– Я знал, что у тебя талант. – Марк тепло улыбнулся.

– Ты придешь? В смысле, на премьеру.

Николь выпалила эти слова, не подумав, и теперь смущенно смотрела в ярко-синие глаза Марка. Щеки у нее так и пылали. Они оба молчали, замерев друг перед другом. Что-то мелькнуло во взгляде Марка. Словно он пытался вложить в него все чувства, что-то сказать. К горлу подступил ком. Как же она хотела притронуться к нему!

– Хочешь чего-нибудь выпить? – наконец спросил Марк.

Николь не ответила, и тишина стала еще более неловкой.

– Итак?

Он протянул руку, но Николь оставила ее без внимания.

Марк все так же пытливо смотрел на нее, ожидая ответа. Она выдавила улыбку, и он принял это за согласие.

Они шли так близко друг к другу, что иногда сталкивались. Засунув руки в карманы брюк, Марк пинком отправил пустую пачку сигарет в канаву. Николь вдруг захотелось прильнуть к нему, но между ними возникла пропасть.

– Разве не чудесно сейчас в Ханое? – спросил Марк. – Я думал, что жара никогда не закончится.

– Не обольщайся. Это далеко не конец.

Они дошли до бара с уличной террасой.

– Здесь подойдет?

Николь кивнула, и Марк выдвинул для нее стул.

– Мне белое вино, – сказала она.

Марк зашел в бар и появился через несколько минут с бокалом вина и пивом для себя, потом закурил сигарету и выдохнул дым.

– Я бы очень хотел увидеть выступление. Может, позвать и твоего отца с Сильвией?

– Зачем? – Николь покосилась на Марка.

– Разве ты не хочешь, чтобы они узнали о твоем таланте?

Николь пожала плечами. Ей хотелось общаться с Марком, как раньше, но увиденное навсегда изменило их отношения. Что бы он ни сказал, прошлого не исправишь. Между ними повисла неловкость. Увидев его напряженность, Николь задумалась, была ли его прежняя раскованность искренней. Она перестала понимать Марка, да и сама вела себя неестественно, словно играла роль.

– Николь, что случилось? Между нами?

Неужели он все-таки спросил это? Марк пристально смотрел на нее. Николь заметила пульсирующую жилку на его виске, ясный и открытый взгляд.

– Ты встречаешься с Сильвией, – сдавленно произнесла она.

– Время от времени, – нахмурился Марк. – Возможно, она не рассказывала, что мы встречались, когда она жила в Штатах?

– А может, ты мне этого не рассказывал.

– Всего пару раз, ничего серьезного. Потом, когда она заболела, я ей помогал.

– Заболела? Сильвия? Она ничего не говорила.

– Это было давно. Теперь нас с твоей сестрой связывает лишь торговля шелком.

– Не только.

Николь понизила голос, собираясь сказать об увиденном поцелуе, но передумала. Между ними словно выросла стена. Нет, не стоит ничего говорить и выставлять себя наивной дурочкой.

Марк нахмурился и, взяв ее ладонь, провел пальцем по линиям. Выглядел он ужасно несчастным. Николь отчаянно хотелось обхватить его лицо руками и прогнать грусть поцелуями. От прикосновения Марка по телу пробежала дрожь, но Николь убрала руку.

– Я знаю о твоей работе по финансированию третьей армии.

– Сестра тебе рассказала?

Николь кивнула и одним глотком допила вино.

– Значит, ты работаешь в секретной службе?

Марк ничего не ответил, но между его бровей пролегли две глубокие морщинки. От прошедшей мимо женщины донесся восхитительный аромат роз. Запах напомнил Николь о бале, и в душе не осталось ничего, кроме боли. Она словно приросла к стулу, а в следующее мгновение поняла, что больше не может терпеть эту пытку – находиться в такой близости от Марка. Николь через силу поднялась на ноги.

– Что ж, мне пора. Была рада повидаться, Марк, – сказала Николь и ушла совершенно расстроенная.

Зайдя за угол, она прислонилась к стене и постаралась отдышаться. Закрыла глаза, ругая тебя за излишнюю эмоциональность. Но почему он намекнул, что не встречается с Сильвией? Агент из Бюро, наверное, хорошо обучен и может кого угодно обвести вокруг пальца. Николь не знала, чему верить. Она вспомнила их с сестрой детство, и слезы сами навернулись на глаза. Они с Сильвией были в саду. Сестра показывала подруге новые фотографии в семейном альбоме, а Николь качалась на качелях и распевала песенки.

Стояла тишина, прерываемая гудением насекомых над цветками кустарника и зрелыми персиками. На противоположном берегу Ароматной реки вьетнамские дети запускали воздушных змеев, над дымкой парили их бумажные драконы и разрисованные рыбки. Стоял январь, сухой и мягкий, а в доме Дюваль пекли торт. Лиза суетилась на кухне, и девочки были предоставлены самим себе. В небе пронеслась огромная ворона, потом приземлилась рядом с качелями и задела крыльями колено Николь. Девочка отмахнулась от вороны, и та с криком «кар-кар-кар» улетела на самую высокую ветвь смоковницы. Вместе со второй лоснящейся на солнце птицей они взирали на всех свысока, словно стражники. День был близок к идеальному.

– Ты сама выглядишь чудесно, но ты видела Николь? – сказала подруга Сильвии, с громким смехом указав на страницу в альбоме. – Это просто ужас.

Сильвия тоже засмеялась и повернулась к Николь:

– Николь, на фотографии ты не слишком получилась.

Та спрыгнула с качелей и подошла посмотреть. Сильвия выбрала наихудшее фото. Платье казалось поношенным, волосы грязными, а на лице застыла кошмарная улыбка, похожая на оскал. Сильвия же выглядела безупречно.

– Почему ты взяла для альбома этот снимок? Разве не нашлось получше?

Сильвия пожала плечами:

– Мне казалось, тебе все равно. Обычно ты не обращаешь внимания на свою внешность.

Николь так разозлилась, что не знала, как с этим справиться. По правде говоря, ей всегда казалось, что она не соответствует чьим-то ожиданиям. Она постоянно думала о том, как выглядит, какой видят ее другие. И вот она пробралась в комнату Сильвии и забрала любимую куклу сестры. Потом отрезала той волосы и утопила ее в Ароматной реке.

Глава 15

На следующий день у Николь раскалывалась голова – предыдущим вечером она выпила слишком много бренди из отцовского погреба. Алкоголь помогал забыться, но сделал ее более плаксивой. Николь открыла магазин, подмела пол, отполировала мебель и уже собиралась заняться окнами, когда увидела Ива с дочерью, которые шли мимо по тротуару. Иветта улыбнулась, и они направились к ней. Под ногами у них пробежала курица.

– Я искал вас, – сказал Ив, – но магазин был закрыт.

– Вам нужна моя помощь?

– Я хотел попросить вас присмотреть за Иветтой. Мне нужно в больницу, всего на пару часов.

– Надеюсь, ничего серьезного?

– Медосмотр. Но сейчас, наверное, уже поздно. Возьму ее с собой.

Желая провести время с ребенком, чья жизнерадостность заражала и других, Николь покачала головой:

– Бросьте. Пускай остается. В свободную минутку я научу ее отрезать шелк.

– Вы не против?

– Вовсе нет.

– Если сможете взять еще и Трофея, вот ключ от кафе.

Николь протянула девочке руку. Помахав на прощание Иву, они забрали Трофея, провели его вглубь магазина, потом принялись намывать витрины. День стоял чудесный, в воздухе витали нотки лайма. Над головой раскинулось ясное голубое небо, дул легкий освежающий ветерок. Вода попадала не только на стекла, но и на платье девочки. После работы они сели на ступеньках и посушили одежду, наблюдая за окружающим миром.

Воздух наполнился густыми ароматами еды. Их внимание привлекла группа танцовщиц, выступавших возле покрашенных ворот храма. Рядом с ними сидел на тротуаре мужчина в золотом наряде и с барабаном. Когда он заиграл, танцовщицы легонько качнулись, раскручиваясь все сильнее и сильнее. Запели женщины. Безмятежность и чувственность танцовщиц зачаровывала. Иветта, плененная зрелищем, сжала руку Николь.

– Наверное, ты не помнишь свою маму, – шепнула ей на ухо Николь.

– Нет.

Мать Иветты была вьетнамской танцовщицей безумной красоты, но во время войны она привлекла внимание японского коменданта, что ее и погубило. Его манил непростой характер похожей на сирену танцовщицы, которая вместе с тем воплощала полную невинность. Он приказал ей танцевать только для него. И не только танцевать.

Они досмотрели выступление до конца.

– А теперь пойдем и отрежем шелк? – сказала Николь. – У меня самые большие ножницы во всем мире. Какой цвет нам хочется?

– Кремовый, пожалуйста.

Не успели они начать урок, как явилась толпа клиентов. Среди них – любимые покупатели Николь, пожилая женщина с глубокими морщинами и парой оставшихся зубов, которая покупала шелк для внучек. Несмотря на тяжкую жизнь, выпавшую на ее долю, глаза старушки всегда светились и она постоянно улыбалась Николь.

Когда в магазине вновь наступила тишина, Николь раскатала рулон ткани. Иветта наблюдала за ней, стоя на табурете. Это был первоклассный шелк. Вплетенные в него золотые нити сияли, когда на полотно падали лучи солнца. Разложив шелк на тонкой бумаге, Николь накрыла его сверху еще одним листом.

– А зачем это? – спросила Иветта.

– Если резать шелк между листов бумаги, он ведет себя как бумага. Так гораздо проще. Сперва мы отрежем метр ткани, который ты заберешь домой, а потом мне нужно еще восемь метров для Сильвии. Она давно просила об этом, но я все время забывала.

– Это много.

– Правда?

Иветта замешкалась, но потом радостно посмотрела на Николь:

– Когда я вырасту, могу я работать здесь, с тобой?

Николь была тронута и пожала худенькое плечико девочки. Иногда Иветта казалась ей сестрой больше, чем Сильвия.

– Значит, ты не хочешь работать у отца в булочной?

– А можно и там и там? – хихикнула Иветта. – Не говори ему, но шелк мне нравится больше.

Склонившись над тканью, они взялись за дело. Николь объясняла, как шелк помогает сохранить тепло в холодную погоду и не спариться в жаркую.

– А еще шелк очень прочный, – сказала Николь. – Тоньше человеческого волоса, но прочный, как проволока.

– Мне очень нравится, как он блестит, – отозвалась девочка.

Николь была очарована любопытством Иветты. Их прервал звонок в дверь.

– Здравствуйте, – сказал Чан. – Две маленькие métisses усердно трудятся.

Николь подняла голову и ощетинилась:

– Не стоит меня так называть.

– Простите, юная мадемуазель-француженка! – засмеялся он.

Чан поклонился, широко взмахнув правой рукой, и Николь не сдержала улыбки. Выглядел он иначе. На самом деле он каждый раз казался другим. Сегодня Чан больше походил на студента.

Парень протянул руку, помогая Иветте спуститься с табурета.

– Как насчет мороженого?

Глаза Иветты засияли, и она посмотрела на Николь.

Та кивнула, и Чан направился к выходу из магазина вместе с девочкой.

– Нет, оставь ребенка и принеси мороженое сюда.

– Значит, ты мне все-таки не доверяешь? – Он хмуро посмотрел на нее.

– А должна?

Чан пожал плечами и выпустил ручку Иветты из своей ладони. Когда он вышел из магазина, Николь вновь заметила у него фиолетовое родимое пятно. Без платка на шее его было видно почти целиком. Николь сомневалась, что он вернется с мороженым, но он вернулся. Они втроем сели на ступеньках, а потом к ним присоединилась У Лан. Николь поедала сорбет с манго и маракуйей, а другие наслаждались шоколадным и кофейным мороженым. После они все вместе спели несколько вьетнамских песенок. Чан тоже подхватил, и даже Иветта что-то мурлыкала в ритм. Он так дружелюбно вел себя с девочкой, что, несмотря на его экстремистские взгляды, Николь прониклась к нему симпатией.

Через некоторое время У Лан вернулась к себе, а Иветта вышла во двор, чтобы погулять с Трофеем.

Чан повернулся к Николь:

– Ты подумала?

– Насчет чего?

– Чтобы помогать нам.

– Думаешь, можешь подкупить меня мороженым?

– Нет, малышка, – засмеялся Чан, – но ты ведь понимаешь, что живешь среди ложной безопасности? Силы сопротивления растут, на нашей стороне крестьяне.

– Я думала, это вы крестьяне!

– Так и есть, но мне повезло. Дядя оплатил мое обучение, чтобы я пользовался своими мозгами.

– А твоего брата убили из-за того, что он виновен в смерти того французского чиновника? Или из-за контрабанды?

– Нет никаких доказательств того, что он убил человека, а контрабандистом он точно не был. Как я уже сказал, мы считаем его смерть актом возмездия. Для шоу, если тебе так больше нравится.

– Откуда о нем узнали?

– На обеих сторонах есть шпионы. Нам тоже приходится собирать данные о военных операциях французов, как и о вмешательстве Америки.

Николь поморщилась:

– Ты, должно быть, сошел с ума, если решил, что я стану вам помогать.

– У тебя есть друг-американец.

– Скорее был. Он всего лишь торговец шелком и ничего не знает.

– Ты в это веришь?

Николь отвела взгляд.

– Как я уже сказала, он мне больше не друг. Да я бы и не стала шпионить для вас.

– Bá t cá hai tay. Нельзя бегать с зайцами и охотиться с собаками. Придет день, когда ты будешь вынуждена выбирать, кто ты на самом деле – француженка или вьетнамка.

Николь сощурилась, разглядывая его лицо.

– Ты слишком самоуверен, во мне течет разная кровь.

– Скоро ты все поймешь. Ты видела, в каких условиях живут рабочие? Антисанитария, нищета… Разве тебя это не злит?

Чан больше ничего не сказал, но было несложно представить, о чем он думает.

– Когда-нибудь твои глаза распахнутся еще шире, – пообещал он.

После его ухода Николь поднялась на второй этаж и достала маленький кошелек с вышивкой, который нашла здесь в первый рабочий день. Она прижала его к груди, ожидая возвращения Иветты. Прикосновение к кошельку всегда успокаивало Николь, в каком бы подавленном состоянии она ни находилась. Чан своими словами растревожил ее. Перед глазами возник образ парня – зачесанные назад черные волосы, пробивающиеся усы. Было в нем нечто необузданное и стихийное. Он казался Николь даже симпатичным, с полными губами, горящими темными глазами и пламенными юношескими идеалами. Но по-настоящему ее воодушевляла та страсть, с которой он отдавался делу, пусть оно и не сулило успеха.

Глава 16

Когда Сильвия явилась за шелком, Николь складывала отрезы ткани в небольшие квадраты. Дверь была распахнута, чтобы впустить в магазин немного свежего воздуха.

– У меня выдался перерыв между встречами, так что я ненадолго, – сказала Сильвия, как всегда элегантная в белом платье простого кроя, в шляпке с перьями, туфлях из серой кожи крокодила и перчатках до запястья. Она стянула одну и провела пальцем по столешнице.

– У тебя здесь порядок.

– Чтобы отрезать шелк, нужна чистота.

– Конечно.

Рядом с сестрой Николь выглядела серой мышкой. Особенно в своей старой вьетнамской рабочей одежде.

– Что-то еще? – спросила Николь, не отрываясь от дела.

Сильвия нервничала, но держалась со свойственным ей спокойствием.

– Мне нужно взглянуть на цифры, чтобы увидеть всю картину целиком, но вижу, что в магазине все неплохо. Ты очень постаралась.

Николь замерла с тканью в руках и посмотрела на сестру:

– Спасибо.

– Похоже, тебе это важно.

– Магазин для меня все.

– Я не думала, что ты так серьезно отнесешься к делу.

Они заговорили о главном семейном магазине на рю-Поль-Берт и о том, как сократились доходы. Сильвия сказала, что строила большие планы, которые собиралась воплотить в жизнь, как только закончатся трудности. В том, что черная полоса пройдет, она не сомневалась.

– Послушай, мне бы хотелось начать все с чистого листа, – сказала Сильвия.

– С какого момента?

– Полагаю, с самого детства.

Николь вздохнула. Если бы все было так просто.

– Помнишь, как ты рассказывала всем, что меня удочерили?

– Боже мой, я была такой врединой, да?

– Только иногда. – Николь заулыбалась.

– Но не только я отличилась. Ты подложила мне в кровать дохлую мышь.

– А вы с подругами исключили меня из своего круга.

– Прости, – сказала Сильвия и помедлила. – Можем мы хотя бы попытаться?

– В чем?

– Понравиться друг другу.

Николь обдумала слова сестры. По правде говоря, в детстве были случаи, когда Сильвия вступалась за нее. А еще помогала с математикой и проявляла заботу, когда Николь просыпалась по ночам, дрожа от кошмара и вновь переживая, что тонет в Ароматной реке. Сестры не всегда ладили, а многие события прошлого уже забылись.

– Завтра я пойду в деревню фонариков, – проговорила Сильвия. – Там будет фестиваль. Хочешь со мной?

Николь ничего не ответила, а просто наклонилась и достала перевязанный веревкой белый сверток.

– Вот твои восемь метров. Чудесный шелк, прекрасный кремовый оттенок. Лучшая ткань, которая у нас есть. Для чего он тебе?

– На всякий случай.

Николь не подняла взгляда. Что на самом деле происходит? Неужели сестра надеялась, что Марк сделает ей предложение?

Она вдруг разозлилась, сердце бешено заколотилось. Николь подняла голову только тогда, когда совладала с собой. Однако для нее это был удар. От ревности ей было физически плохо. Если Марк правда так близок с Сильвией, как ей намекает сестра, тогда для Николь все кончено.

– И как дела у Марка? – с притворной легкостью спросила она.

На самом деле ей отчаянно хотелось узнать больше.

Сильвия то и дело постукивала по часам:

– Как всегда занят, ты же его знаешь. Как и я. Вообще-то, он почти все время проводит в Сайгоне. Так хочешь пойти на фестиваль? Можем встретиться возле озера Хоанкьем в четыре.

* * *

Фестиваль фонариков проходил вечером, но Сильвия предложила встретиться раньше, чтобы посмотреть, как их делают. Николь согласилась пойти, только чтобы расспросить сестру о Марке, а для моральной поддержки решила позвать с собой У Лан.

– Мастера фонариков изначально приехали сюда из Хойана, – сказала У Лан, когда они вышли из машины и направились в центр деревни, где уже висели готовые к вечеру фонарики.

Некоторые напоминали головы дракона, другие рыб, третьи представляли собой простые коробки, украшенные длинными лентами.

– Рамы делают из старого бамбука, – сказала У Лан. – Его замачивают на несколько дней в соленой воде.

– Зачем? – спросила Сильвия; к ней снова вернулось самообладание.

– Это защищает от червей и мотыльков.

– Какой красивый шелк. – Николь коснулась пальцем красного фонарика, который выставили совсем недавно.

Формой он напоминал мифическое существо, а ткань словно полыхала огнем.

– Весь шелк поставляется из деревни моей семьи, – сказала У Лан.

Николь кивнула.

– Сильвия, давай купим один для нашего сада. Можем устроить вечеринку при полной луне.

– Не уверена, что папа согласится, но смотреться будет чудесно. Эти намного больше наших бумажных фонариков. – Сильвия заулыбалась. – Мне кажется, нужно купить несколько. И ты сможешь повесить один в магазине.

Девушки зашли в лавку, где владелец как раз мастерил фонарик. От жаровни в углу шел сильный запах благовоний, и Сильвия закашлялась. Они снова вышли на улицу, где тоже чувствовался аромат, но не так явно.

– Боже мой, сколько там намешано трав?

– Не меньше пятнадцати, – сказала У Лан.

– Для меня слишком много. Кстати, У Лан, как поживает твоя мать? Слышала, что она приболела.

Николь очень удивилась. Она не могла припомнить, чтобы говорила об этом Сильвии.

– Немного лучше, спасибо за беспокойство.

Дневной свет уступил место сумеркам, ноябрьский воздух сделался прохладнее, зажглись фонарики, и как только наступила ночь, десятки огоньков пронзили темноту, сделав небо еще чернее на их фоне. Через деревню пролегала главная улица, хорошо утоптанная и совсем не грязная.

Девушки прошли вперед, а когда добрались до перекрестка, то увидели помост в окружении гирлянд из фонариков, растянутых между деревьями. Вокруг бегали дети, окликая друг друга и пригибаясь каждый раз, когда родители пытались поймать их за шкирку. Несколько собак тоже присоединились к веселью, и царила атмосфера всеобщей радости.

На сцену вышли музыканты, и все звуки потонули в стуке барабанов, а Николь подчинилась ритму музыки. Однако она очень нервничала и удивлялась, что этого никто не замечает. Трое мужчин вышли танцевать с огромным драконом из красного и золотого шелка. Мужчины держали его высоко над головой на длинных палках, с помощью которых управляли им. Чудовищная голова, вылупленные глаза и бумажное пламя из раздутых ноздрей создали завораживающее зрелище.

Старые вьетнамцы до сих пор верили, что в каждом предмете обитает дух, включая реки, озера и деревья. Фестиваль был своего рода ритуалом, чтобы почтить добрых духов, потому ежегодно его проводили со всей пышностью, поддерживая тем самым власть света. Существовало поверье, что если люди будут поступать правильно, то и духи станут к ним благосклонными.

Николь знала, что дракон символизирует силу и богатство. Она повернулась к Сильвии, но сестры не оказалось рядом. У Лан стояла на месте, очарованная представлением, а Николь направилась прочь от сцены, пробираясь сквозь толпу.

– Вот ты где, – сказала она, увидев Сильвию.

– Я купила тебе две головы дракона. Смотри! – Сильвия подняла их. – Если поставить внутрь свечу, будет красиво, правда? Мне пришлось поторговаться.

– Они восхитительны! – Николь провела пальцами по шелку.

– Держи, один понесешь ты. – Сильвия передала Николь фонарик, потом взяла ее за руку. – Здорово провести вместе время, да? Мы не так часто это делаем. Давай где-нибудь перекусим?

– Нужно дождаться У Лан.

– Конечно, я и не думала ее бросать.

– Почему бы тебе не подождать У Лан, а я пока сбегаю к машине и отнесу фонарики. Если пойдем с ними ужинать, то только испортим.

Вручив ей фонарик, Сильвия коснулась руки Николь:

– Знаю, надо было сказать это раньше, но я хочу извиниться за то, что произошло на балу.

– Ты о Марке?

– О платье.

– А…

– И о Марке тоже. Я даже представить себе не могла, что ты надеялась на что-то большее, чем дружба.

– Не было ничего, кроме дружбы. – Николь покачала головой.

Она лукавила, но не хотела показывать Сильвии, как ей больно.

– Теперь я понимаю, что ты надеялась на другое. Жаль, что я не могу подобрать правильные слова и все уладить.

Николь посмотрела сестре в глаза. В свете фонаря, висевшего над головой, они казались влажными и искренними. Николь не стала задавать вопросы, все больше и больше расстраиваясь.

Глава 17

Вскоре после фестиваля выдался еще один замечательный день, поднявший Николь настроение. Легкий ветерок скрашивал жару, влажность стояла умеренная. Как и многие жители Ханоя, Николь обожала сентябрь. Дни все еще были солнечными и сухими, несмотря на прохладу, в аллеях алым и желтым пламенели деревья. Синева небес наполнилась глубиной, сверкали зеленые озера. Под ногами стелился ковер белых маргариток, среди которых желтели подсолнухи, но больше всего Николь любила аромат молочных цветов[11] среди вечерней прохлады. В их саду тоже на деревьях распускались крошечные белые цветки, как и на улицах города. Ходили слухи, что после окончания войны с Вьетминем посадят еще больше этих растений. Их цветение наполнило воздух горьковато-сладким дурманом, а когда дул ветер, их нежные белые лепестки напоминали падающий снег.

С радостью на душе Николь направилась в магазин, вспоминая жизнь в Хюэ и тот день, когда отец взял ее в дальнюю деревушку, где отливали бронзу. Он искал подарок на день рождения Сильвии. Николь попыталась вспомнить, что же он купил. А на следующий день они наведались в деревню шелка, чтобы посмотреть, как делают шелк.

Там Николь впервые увидела три стадии производства шелка и сразу влюбилась в это дело. Сперва выращивают тутовые деревья. Дальше разводят личинки шелкопрядов и добывают из коконов нити. Насекомые поедают листья тутового дерева, а когда личинки превращаются в куколок, их опускают в кипящую воду, пока не успел появиться взрослый мотылек. Николь было жаль бедных маленьких куколок, которых разводили для добычи шелка. Кокон разматывали в одну непрерывную нить. После этого насекомых готовили и ели. На третьей, самой интересной, стадии нити превращаются в ткань.

Николь проходила мимо прилавков, разглядывая товар. В этот рыночный день все бродили по городу, делая покупки и сплетничая. Николь пребывала в прекрасном расположении духа. Кругом торговались, смеялись, спорили. День становился жарче, и она решила купить крепкого чая у мальчика с крошечными чашечками, которые свисали с бамбукового шеста. Николь обдумывала свои планы на день. Подняла голову и увидела Иветту, стоявшую между двух машин. Может, снова пригласить девочку в магазин? Иветта помахала рукой, и Николь тоже подняла руку в приветствии.

И в этот миг раздался оглушительный взрыв. Обломки взлетели на двадцать метров и осыпались на улицу. Вместо того чтобы помахать Иветте, Николь зажала руками уши. Ее отбросило в переулок. По улице пронеслась волна ужаса: плакали дети, искавшие матерей; все кричали и визжали; мужчины звали кого-то по именам, а женщины стояли как вкопанные, не веря в происходящее. Николь едва видела случившееся, скорее слышала, но как только воздух наполнился дымом, стало ясно, что машины все еще горят. Ей с трудом удалось выбраться из переулка. По улице прокатился еще один взрыв. В воздух выстрелил огромный огненный шар, затем последовал рев. От ослепительно-белого света Николь зажмурилась.

Она судорожно вдохнула и закашлялась от пепла, но вспомнила про Иветту. Превозмогая жжение в глазах, Николь разлепила веки и уставилась на горящие машины – точно на этом месте она видела девочку. Отчаянно желая добраться до Иветты, Николь побежала по осколкам стекла и искореженному металлу. Завыли собаки. Среди толчеи и паники она едва заметила какого-то человека, лежавшего на земле. Он протянул руку, прося о помощи. Николь миновала раненых, но, увидев маленькую девочку, остановилась. Дым чуть рассеялся, открывая страшную картину, а воздух был невыносимо горячим и едким. Все тело пронзило ужасом, и Николь сдавленно всхлипнула. «Прошу, нет, только не Иветта. Не ребенок, который никого и никогда не обидел».

По улице ручьем текла вода, собираясь в лужицу там, где дорога провалилась. Возле этой ямы лежала маленькая девочка, левая нога была завалена кирпичом и осыпавшейся известью, а рядом скулил щенок, Трофей. Николь огляделась по сторонам в поисках помощи. Обезумев от ужаса, она принялась откапывать ногу Иветты, ломая ногти, царапая руки. Когда Николь удалось высвободить ногу девочки, по асфальту растеклась кровь, сверкая на зеркальной поверхности воды.

Среди всеобщего шума Николь расслышала французскую мелодию, которая долетала из пекарни. Девушка рухнула на тротуар и положила голову Иветты себе на колени, не в силах посмотреть в темные глаза. Так Николь сидела и гладила лицо девочки, бормоча ее имя и раскачивая безвольное тельце на руках. Слезы застыли внутри, не желая выплескиваться наружу. Николь вытерла со щек ребенка грязь и теплую кровь, пытаясь вспомнить мотив ее любимой песни, которую они всегда пели по воскресеньям на кухне. Должно быть, Иветта погибла сразу же. У Николь перехватило горло, она подняла голову и увидела идущего к ней Ива. Лицо его вытянулось, скулы заострились. Он сейчас и сам выглядел как мертвец.

Николь посмотрела на платье, пропитавшееся кровью, и заметила осколок стекла в ладони. Между пальцев струилась ее собственная кровь. Ив подошел и поднял Иветту на руки. Все стихло. Он не проронил ни слова, как и Николь. Она всхлипнула и, стиснув зубы, вытащила стекло из ладони, потом оторвала лоскут от юбки, чтобы перевязать руку. Подняла щенка и поплелась следом за Ивом в пекарню.

Он сел за стол, все еще держа дочь на руках, и заплакал.

Николь опустилась напротив в состоянии молчаливого потрясения.

Она вспомнила черно-белые фотографии в газетах, в основном о победах французов за далекими холмами и долинами в северной части страны. Здесь все было иначе. Николь увидела кровь, столь алую, какую и представить себе не могла, повсюду кровь… Изувеченная плоть – и смерть, такая реальная. Время словно остановилось, заперев Николь в мире, где жизнь ребенка могли отобрать за считаные секунды. В душе девушки расползался холод. Постепенно возвращались звуки улицы, она услышала гневные голоса и поняла, что ее вселенная навсегда перевернулась. Завыли сирены полицейских машин. Вот что запомнит Николь: вой сирен, плач, тошнотворный запах крови и жженого сахара.

* * *

Полицейские допросили ее на месте взрыва, задав несколько простых вопросов. Что она видела? Предвещало ли что-то трагедию? Все в таком роде. К удивлению Николь, рано утром отец вызвал ее к себе в кабинет, сказав, что полиция вновь хочет поговорить с ней. Она побрела за ним, одетая лишь в шелковое домашнее платье, а на душе скребли кошки. Всю ночь Николь в объятиях Лизы оплакивала Иветту и искренне скорбела, ведь она любила девочку как сестру.

Когда отец закрыл дверь, Николь попыталась стереть из головы страшные картины, но могла думать лишь о том, что нет оправданий убийству детей. В следующее мгновение она разглядела, кто ждал ее в задымленном кабинете: комиссар Поль Жиро словно занял собой всю комнату. Он стоял спиной к стене, расставив широко ноги и сцепив руки в замок. У Николь все внутри сжалось. Жиро устремил на нее водянистые глаза, а она перевела удивленный взгляд на отца.

– У месье Жиро к тебе несколько вопросов, Николь, – дружелюбно произнес отец. – Вот и все.

От горя и усталости она стала уязвимой. Николь шагнула вперед и стиснула спинку стула.

– Папа, я совсем не спала, – дрожащим голосом проговорила она. – Разве это не может подождать?

Когда Жиро подошел к ней, отец опустил голову. Комиссар пригладил волосы, готовый вот-вот наброситься на нее. Николь видела черные волоски, торчащие из его носа, ощущала запах табака. Она задрожала от отвращения, вспомнив, где недавно застала его.

– Всего минуту, – сказал Жиро, по-прежнему приглаживая волосы. – Дружеская беседа, не более. Мы заметили, что вы проводите время в компании одного молодого вьетнамца.

Он говорил тихим голосом, не громче шепота. Николь это раздражало. Приходилось прислушиваться, что давало Жиро власть над ней. Она гневно посмотрела на него и вдруг поняла, что он видел ее в борделе. Живот свело еще сильнее.

– Законом это не запрещено?

– Николь! – одернул ее отец.

– Знайте, что можете мне довериться, – проговорил Жиро, протягивая руку. – Вы доверяете мне, а я вам. Надеюсь, вы понимаете?

Николь покачала головой:

– Я не проводила времени в его компании, как вы выразились.

Он театрально вздохнул, показывая, насколько он терпелив, потом снова заговорил:

– Вас видели, когда вы ели мороженое на ступеньках вашего магазина.

– Это преступление?

– Я не для того воспитывал тебя, чтобы ты вела себя как простая девчонка, – сказал отец, однако без злости.

– Он студент, – проговорила Николь. – Я его почти не знаю.

– Как его зовут? – спросил Жиро. – Точнее, как он вам представился?

– Не знаю.

– Прекрати, Николь, – сказал отец. – Мы пытаемся вычислить убийц Иветты. Я знаю, что тебе не все равно.

– Конечно!

Она до боли стиснула зубы, но на самом деле ей хотелось сесть и завыть. Николь закрыла глаза. Жаль, она не могла заставить Жиро исчезнуть, тогда бы этот допрос закончился…

– Итак. Есть ли у него имя?

Николь замешкалась. Она знала, что выбора нет. Девушка открыла глаза.

– Он назвался Чаном.

– Их всех зовут Чан или Нгуен. Это все, что ты знаешь? Подумай, Николь, нужна любая зацепка. Что угодно.

Повисла тишина.

– Месье Жиро не винит тебя, Николь, – улыбнулся отец. – Мы знаем, что ты к этому непричастна.

Николь больше не могла сдерживать слез. Они полились по щекам, и Николь поспешила смахнуть их, злясь на себя за то, что плачет перед этим ужасным человеком.

Он выдвинул для нее стул и улыбнулся:

– Почему бы вам не присесть, дорогуша? Вам станет лучше.

Ей не хотелось сидеть, но она сделала так, как ей велели. Комиссар повернулся к ее отцу:

– Эдуард, не мог бы ты принести стакан воды или, может, лимонада?

Достаточно было позвонить в колокольчик, и им все принесли бы, но отец молча вышел. Как только он удалился, улыбка Жиро померкла и он, пригладив рукой брови, заговорил громче:

– Мы следили за юнцом Чаном.

– Вы явились сюда, чтобы допрашивать меня насчет Чана?

Жиро покачал головой:

– Иветта – наше общее горе. Но ваш парнишка и его сообщники – главные подозреваемые. Как-то вечером вас видели вместе. Думаю, мы оба знаем, каким именно. Как вы можете это объяснить?

– Что? Какое это имеет значение? Он не мой парень, он просто сту…

– Время рассказать всю правду, – прервал ее Жиро. – Мы можем оказать друг другу услугу.

Повисла тишина.

– Итак? Расскажите мне о вас.

– Нет никаких нас.

– Что вы делали в его компании? Может, вы считаете, что я не на вашей стороне. Но мы хотим одного и того же, верно?

Николь нервно сглотнула. Чан вряд ли имел отношение к такой жестокости. Он был очень добр с Иветтой. Но в то же время он обмолвился, что скоро город будет осажден. Было ли это предупреждением? Не зная, как быть, Николь вспомнила его слова – он хотел, чтобы она взглянула на мир шире.

– Он сказал мне, что его брата застрелили французы.

– Ага, это уже что-то.

Николь покачала головой:

– Он вел себя довольно мило.

– Любой может быть милым, когда того захочет. Даже я. – Жиро засмеялся. – Но вы вступаете в мир, который вам непонятен. Я помогу вам, но и вы помогите мне. Так все устроено. Когда он в следующий раз придет в магазин, позвоните по этому номеру. У вас же есть там телефон?

– Линия не работала, но теперь все в порядке.

– Значит, мы договорились? Даже не нужно ничего говорить, просто дождитесь трех гудков, опустите трубку и повторите еще раз.

Николь легонько кивнула, уставившись в пол. Она ни за что не расскажет, что У Лан двоюродная сестра Чана.

– Хорошая девочка. – Жиро сжал ее плечо. – Рад, что мы друг друга поняли.

Вернулся ее отец со стаканом лимонада.

– Николь согласилась, – сказал комиссар, отойдя в сторону и прикурив сигарету.

– Жиро, ты уверен? – спросил отец, передавая ей стакан. Он похлопал Николь по плечу. – Не хочу, чтобы ты ставил мою дочь под угрозу. Лучше ей вообще не возвращаться в магазин.

– Не беспокойся. Пусть пройдет несколько дней, и американцы из ЦРУ направят в район агентов под прикрытием. Мы все будем присматривать за Николь.

Она сердито глянула на отца:

– Кто рассказал месье Жиро, что я разговаривала с Чаном?

– Николь, не кипятись.

– Боюсь, мы не вправе раскрывать наши источники, – добавил Жиро. – Спасибо за сотрудничество.

– Только обеспечьте ее безопасность. Я сильно люблю своих девочек.

Николь заметила, что глаза отца увлажнились.

Глава 18

Николь не видела Чана несколько дней, но ей и не хотелось. Она много размышляла над его словами. И чем чаще пыталась припомнить, что он говорил, тем больше понимала, что он мог быть причастен к смерти Иветты. Эта мысль ужасала. Дело не только в гибели девочки, ведь жизни лишились и другие невинные – как и та старушка с покрытыми черной эмалью зубами. Многие пострадали, свидетели трагедии стояли на улицах и рассказывали о случившемся всем, кто желал слушать. Находились и любители сплетен, особенно морщинистые старушки с забранными в пучок волосами.

Местные жители не могли закрыть глаза на взрыв, настроения в городе поменялись. Николь знала, что во всем обвинят французов. Напряжение росло, и теперь она носила в основном вьетнамскую одежду, чтобы не привлекать к себе внимания.

Николь не желала разговаривать с Чаном, но это было неминуемо. Не увидев его в магазине, она решила прогуляться к озеру и подумать. У кромки воды она с удивлением увидела застывшую худощавую фигуру. Николь вдруг испугалась и до боли впилась ногтями в ладони.

Однако Чан казался беззащитным. Виноват ли он в смерти Иветты? Когда парень повернулся, Николь вспомнила все, что говорили о нем отец и месье Жиро.

– Как ты мог? – вдруг зашипела она.

Все обвинения утонули в тишине. Окружающий мир запульсировал – зелень деревьев, серебристая гладь озера, одинокая фигура. Все слилось воедино, и у Николь закружилась голова. Она не могла сделать ни шагу. Девушка еще немного подождала. Настал решающий момент – сказать все или убежать.

Через несколько секунд Чан тяжело вздохнул:

– Я знал, что ты так подумаешь.

– Мне сказали, что ты в этом виноват.

– Кто?

Ничего не видя, она уставилась себе под ноги, потом снова взглянула на Чана:

– Жиро и мой отец. Они обвинили тебя.

– И ты им поверила? Ты правда так считаешь?

– Я возразила, – сощурившись, ответила Николь. – И ничего им не сказала.

– И?..

– Чан, что ты сделал?

– Тебе нужно об этом спрашивать?

Его взгляд ожесточился. Парень приблизился к ней на несколько шагов.

Николь выставила перед собой руку:

– Не подходи ближе.

– Прежде чем судить кого-то, подумай. Зачем нам убивать своих же людей?

Она покачала головой:

– Чтобы дискредитировать французов.

Чан пнул ногой сухую листву:

– Ты не думала, что все может быть наоборот?

Последовала короткая пауза.

– Клянусь тебе своей матерью, это были не мы. Я бы не причинил вреда ребенку, ни волоска бы не тронул с его головы.

Николь задрожала, представив себе Иветту, – как подпрыгивали ее косички на бегу.

– Я больше не могу… – Николь обхватила себя руками и согнулась пополам. – Она никому не причинила вреда.

– Николь, я тоже не могу.

Она подняла голову, глядя на летящих над озером птиц и размышляя о словах Чана. На него она не смотрела, но знала, что он застыл на месте.

– Как мне поверить тебе, – сказала она, поворачиваясь к нему спиной, – если все кругом твердят, что виноват Вьетминь? Как?

Чан подступил к ней на шаг:

– Я даю тебе слово.

Николь внимательно посмотрела на парня, пытаясь найти хоть какое-то подтверждение лжи. Чан ответил ей решительным и дерзким взглядом. Мышцы на его лице дернулись, словно он слишком долго сдерживал свои чувства и только теперь мог немного расслабиться. Его глаза увлажнились, и он показался Николь столь уязвимым, что у нее сжалось сердце. Она бы ни за что не поверила ему, не убей отец того человека. Если он мог так хладнокровно совершить подобное, на что еще способны французы?

– Тогда кто?

– Возможно, американцы. Мы знаем, что поблизости рыскали агенты ЦРУ. Возможно, они сотрудничают с ключевыми представителями Франции, которые собирают во Вьетнаме третью армию.

– Чтобы бороться с Вьетминем?

– Да, пытаясь подорвать нашу репутацию.

Николь не могла с ним спорить. Она подошла к Чану и посмотрела ему в глаза, стараясь ничем не выдать своей осведомленности о третьей армии.

– Они хотят, чтобы я донесла на тебя. Сообщила им, когда мы снова увидимся.

В глазах Чана сверкнули слезы. Тронутая такой искренностью, Николь протянула ему руку. Он был так юн, но жизнь уже успела потрепать его. Николь не хотелось, чтобы он тратил время на безнадежное дело.

– Чан, почему бы не забыть все это? Вернуться к учебе. Вьетминю не одолеть французов.

Он взял ее за руку и легонько сжал.

Николь растерялась, не зная, как ответить на это. За непоколебимыми принципами и рвением Чана скрывался наивный мальчишка. Говорил ли он ей правду? Николь прикоснулась к другой его руке и ощутила тепло. Закрыла глаза, прислушиваясь к шуршанию ветра на поверхности воды. Чан кашлянул, и она резко распахнула глаза. Парень улыбнулся, и Николь почудилось, будто она знает его всю жизнь. Как брата из Вьетнама. Ей вдруг остро захотелось защитить Чана – желание столь же непроизвольное, как и любовь к отцу, несмотря на все содеянное им.

– Обещаешь, что не станешь мне врать? – сказала Николь, хотя знала, что не расскажет ему об увиденном в подвале.

Он прикоснулся к своей груди, потом положил ладонь поверх ее сердца. Взял Николь за руку и повел в укромную чащу, раздвигая ветви кустарников. Они протиснулись на небольшую поляну, полностью покрытую листвой.

– Я и не знала, что здесь есть такое место, – сказала Николь, попытавшись сесть, но ей пришлось пригнуться под низкими ветвями.

– Лучше прилечь, – отозвался Чан. – Места здесь не так много.

Он протянул к Николь руки, помогая опуститься рядом на траву. Девушка положила голову ему на плечо. Вдалеке порой скрипели колеса велосипеда или проезжала машина, но они прислушивались к пению птиц и шуршанию листвы. Николь приподнялась на локте, разглядывая, как скользят лучи по медовой коже Чана.

– Ты не такая уж и загадка для меня, – сказала она. – Сперва я подумала, что в тебе одна ненависть.

– Никакой загадки и никакой ненависти, – улыбнулся Чан. – Я хочу для народа то, что принадлежит ему по праву.

– Ведь неправильно, когда над тобой господствует другая страна, да?

– Именно.

– А что, если вы проиграете? Последствия будут ужасными.

– Они и без того кошмарные. Вспомни моего брата.

Николь покачала головой, стараясь избавиться от навязчивого воспоминания – взметнувшаяся челка, бульканье, обмякшее тело. Глаза того парня перед тем, как ее отец выстрелил.

Повисла долгая пауза. Наконец Николь заговорила:

– Раньше я часто любовалась Ароматной рекой в лунном свете. Во время войны мне не разрешалось открывать окна, но я не могла поступить иначе. Хотелось вырваться на свободу, иначе я бы погибла.

– Значит, ты понимаешь меня.

Николь кивнула:

– Меня это пугает, но похоже, что так.

– Тогда помоги нам.

– Как?

– Обещай, что ни с кем не станешь обсуждать наш разговор. Это опасно.

Николь вобрала в легкие воздух, наполненный ароматом земли и озера. Ее вдруг воодушевила порывистость Чана, но неужели он так слеп и не видит правды? Французы не могут проиграть, подумала Николь, но ей нравилось быть сопричастной делу вьетнамского народа. Она знала, что подобными мыслями предает семью, и глубоко внутри понимала, что подвергает себя опасности из-за общения с Чаном.

– Мы делаем туннели, – проговорил он. – Сквозь магазины старого квартала.

– Подземные?

– Магазины первого этажа соединены стенами, там есть проходы, достаточно широкие для одного человека. Это наша тайная сеть.

– Но ведь туннели можно заметить!

– Они замаскированы.

– Вы хотите продырявить мои стены? – нахмурилась Николь.

– Да.

– Но что будет с шелком? Его украдут?

– Нет, если люди поймут, что ты на нашей стороне. Я возьму тебя под защиту. Обещаю.

– А что с моей семьей?

– Николь, они французы и наши враги.

Она села и прижалась лбом к коленям, закрыв лицо руками. Николь не хотелось слушать жестокие слова Чана и думать так об отце и Сильвии, ведь она все равно их любила.

– Прости. Другого выхода нет.

Николь молча размышляла о его просьбе.

– Если хочешь уберечь семью, уговори их уехать во Францию, – сказал Чан, угадав ход ее мыслей. – Это все, что ты можешь. Французы правят последние деньки.

Чан все еще лежал на траве, положив руки под голову. Николь повернулась и посмотрела на него.

– Если я присоединюсь к вам, то лишусь семьи.

Он склонил голову набок.

– Ты кажешься таким уверенным.

– Так и есть. К нам присоединились тысячи крестьян. Они поставляют для нас еду, оружие и ухаживают за ранеными. Армия Вьетминя приближается. Ты видела, сколько на улицах французских танков? Они готовятся к финальному сражению, в котором не смогут одержать победу.

– Ты клянешься, что не имеешь никакого отношения к смерти Иветты?

– Поверь мне. – Он коснулся подбородка Николь и притянул ее к себе. – Я не обману твоего доверия. Как я и сказал, американцы стараются собрать третью армию, чтобы выступить против Вьетминя.

– Американцы ненавидят колонистов.

– Коммунистов и подавно.

– Один вопрос, – проговорила Николь. – Во Вьетмине правда коммунисты?

– Николь, мы националисты. Нас поддерживают коммунистические страны, Китай и Россия, и Америке это не по нраву. Запад повернулся к нам спиной.

Николь обдумала это и решила, что неправильно делить страну. Есть лучшие способы управлять ею, нежели насилием и войной.

– Почему мы и дальше не можем жить вместе?

– Ты знаешь почему. Мы несвободны. У нас своя культура, которая сильно отличается от французской.

– Мой отец любит Вьетнам. Даже женился на вьетнамке, моей матери.

– И все же он стремится сохранить французское господство. – Чан замолчал. – Николь, жаль, что я не могу подобрать правильные слова, но скоро мне нужно ехать на север. Буду отсутствовать несколько недель, но я вернусь.

– А если я не стану вам помогать?

– Тогда мы больше не увидимся. Но помни, что истинная семья не всегда та, в которой ты родился. Теперь мои товарищи и есть моя семья.

Николь внимательно посмотрела на парня. Настроен он был решительно, но его убеждения могли привести к печальному исходу. Ей вдруг захотелось провести пальцем по линии его скул. Чан приблизился, словно ощутил ее желание.

– Но подумай. Если ты примешь сторону французов, то оставаться в магазине шелка небезопасно. Тебе могут навредить, если заподозрят, что ты знаешь о туннелях. Эти люди в курсе, что вы с У Лан дружите. Они станут подозревать, что она все тебе рассказала. Ты поставишь под угрозу и ее жизнь.

– Ты меня шантажируешь?

– Нет, такова реальность. Мы обязаны вернуть себе страну. Чего бы это ни стоило.

– Со мной все будет в порядке, если ты никому не расскажешь, что я знаю про туннели, – сощурившись, сказала Николь.

– А что ты сделаешь взамен?

– Не расскажу ничего полиции.

Глава 19

С приходом осени улицы Ханоя покрылись ковром из листьев красной бругмансии. Настало время премьеры. Николь каждый день вспоминала об Иветте, поражаясь тому, что жизнь течет своим чередом. Она сидела в гримерной, нанося макияж, и думала о Чане. Их встреча казалась ей судьбоносной, из тех, что меняют всю жизнь. Стоит ступить на эту тропу, и назад дороги не будет. Совсем как в ту ночь, когда отец застрелил брата Чана. Тогда разрушилась ее стабильная французская жизнь. Одно оставалось ясным: какую бы сторону она ни приняла, второй придется лишиться. Повернувшись спиной к родным, она их потеряет, а вместе с ними и Лизу. Но вьетнамская кровь взывала к Николь. Ее тронули надежды Чана на светлое будущее. Он рассуждал о переменах со всей страстью, но в то же время говорил разумно. Пришел черед пересмотреть собственные убеждения. А что, если он прав и именно французы повинны в смерти Иветты? Николь покачала головой, подозревая, что никогда не узнает правды.

Чан хотел прийти на представление, но Николь удалось отговорить его, ведь там могли быть Марк и ее отец.

Несколько последних штрихов в макияже, и образ распутной женщин будет завершен. Николь повела носом, вдыхая запах грима. Стоило ей впервые взять в руки золотистые тюбики «Лейхнер гриз стикс», и ее сердце затрепетало. Николь облачилась в костюм и пошла за кулисы ждать своего выхода. Ее персонаж появлялся в середине первого акта, поэтому у нее была возможность взглянуть на зрительный зал, чуть приоткрыв занавес. Николь играла женщину легкого поведения, которая в то же время обладала золотым сердцем. Девушке нравилась свобода, которую она испытывала, перевоплощаясь в другого человека, пусть даже на пару часов, – это куда приятнее, чем быть собой. Сперва Николь никого не заметила, но, когда глаза чуть привыкли к темноте, она увидела в третьем ряду отца. Слева сидела Сильвия, рядом с ней – светловолосый офицер, а по другую сторону – Марк. Сестра чуть склонилась к нему, и у Николь защипало в глазах, но она быстро взяла себя в руки. Это ее единственный шанс. Ничто не помешает ей проявить свой талант. Николь всерьез обдумывала предложение Чана, но все же хотела произвести впечатление на Марка и на отца.

Заиграли первые аккорды ее песни. Николь вышла в свет софитов и запела. Она полностью отдалась музыке, и окружающий мир замер. Слыша, как ее голос улетает вверх и заполняет зал, она испытывала необычайную радость. На всем белом свете осталась лишь музыка. Николь стало легко и радостно. В конце долгих аплодисментов она бросила взгляд на отца и увидела гордость на его лице. Потом с потрясением она заметила Чана – парень стоял под одиночным бра у задней стены зала. Сердце Николь подпрыгнуло в груди. Чану было небезопасно находиться здесь.

После антракта Марк ушел, остались лишь отец и Сильвия. В темноте Николь не могла рассмотреть, здесь ли еще Чан. Она надеялась, что он скрылся. Представление продолжилось, прерываемое некоторыми неполадками с освещением, но премьера имела оглушительный успех.

Как только шоу закончилось, Николь смыла грим, переоделась и направилась в небольшой кафетерий, где собирались исполнители, их родственники и друзья. Широко улыбаясь, к ней подошла Сильвия в сопровождении светловолосого офицера. Сестра хлопала в ладоши:

– Chérie, ты была неподражаема. Я так тобой горжусь.

– Спасибо.

– Я всегда знала о твоей склонности к музыке, но сегодня ты пела как ангел. Невероятно. Кстати, хочу представить тебе Андрэ.

Николь изогнула брови.

– Это просто друг, – шепнула ей Сильвия и подмигнула.

К ним присоединился отец.

– Чудесно! – Он расцеловал Николь в обе щеки и потрепал по голове.

– А Марк? – Николь окинула взглядом зал. – Куда он делся?

Улыбка Сильвии дрогнула. Она потерла шею, дотронулась до серьги.

– У него возникли кое-какие дела.

Николь не смогла скрыть разочарование.

– Разве это не могло подождать?

– Похоже, что нет, – взволнованно сказала Сильвия. – Не бери в голову. Мы так рады, что ты нашла свой путь, правда, папа?

Отец кивнул и взял Николь под руку.

– Ты моя звездочка, но боюсь, что нам с Андрэ придется вас ненадолго покинуть. Мне нужно кое с кем переговорить.

Сильвия повернулась к Николь:

– Кстати, я тобой очень довольна. С бухгалтерскими книгами, которые ты прислала, все в порядке.

Николь кивнула, глядя на удаляющегося отца.

Он был немногословен, но все же пришел на премьеру. Николь вспомнила, как ее выбрали солисткой на рождественский фестиваль в школе, а Сильвия заболела. Отец остался дома, и Николь не могла отделаться от ощущения, что Сильвия намеренно притворилась больной.

Отец остановился и похлопал по спине какого-то мужчину. Жиро. Комиссар полиции обернулся и заговорщически улыбнулся Николь.

– Что он здесь делает? – спросила она у Сильвии.

– Понятия не имею. Возможно, пришел на представление. Ты была божественна. Я так тобой горжусь. Об остальном не думай.

– Спасибо.

– И надеюсь, что наше недоразумение из-за Марка разрешилось. – Сильвия внимательно посмотрела на Николь. – Так ведь? Я не хотела обидеть тебя, а теперь… он здесь редко бывает, но стоит сказать, что я очень счастлива.

Николь напряглась и скрыла эмоции за притворной улыбкой. Ее сердце трещало по швам, но показывать это она не стала.

– Ты поедешь назад вместе с нами на машине? – спросила Сильвия.

Только когда сестра отвернулась, Николь поддалась эмоциям. Даже если Марк и Сильвия вместе, он ей все равно нравился. Николь понятия не имела, связаны ли дела Марка с Чаном, как и не знала, живы ли оба парня.

Глава 20

Николь переехала в квартирку над магазином, надеясь, что вдали от семьи обретет спокойствие. Она не могла выбросить из головы Марка, проведенные без него дни растягивались в недели. Николь еще не решила, стоит ли ей последовать совету Чана, но парень вызывал у нее симпатию, и в то же время она беспокоилась за него. Скорбь по Иветте не угасла, и Николь старалась отвлечь себя работой в магазине.

В окно проникли ароматы мясного супа и лапши с креветками. Николь казалось, что с каждым днем она все больше походит на вьетнамку. Она очень изменилась. Сломалась французская клетка, в которой она жила до сих пор.

Теперь Николь заказывала еще более пестрые шелка, а когда количество клиентов уменьшилось, принялась читать все, что попадется под руку. По вечерам она пела в спектакле, но с окончанием сезона поняла, что другого такого не будет. В Ханое росло напряжение, горожане сидели по домам. Мало кто высказывал страхи, но Николь знала, что некоторые планируют уехать в Париж или Сайгон. Она старалась не думать об опасности, проводя вечера за рукоделием – делала абажуры из шелка, детские подвесные игрушки, бабочек и птичек. Прикосновение мягкой ткани к рукам успокаивало.

Она постоянно обдумывала слова Чана. Он придерживался идеалистических взглядов и верил в дело Вьетминя, а Николь все больше склонялась к пониманию его правоты. Никто не знал, чего ждать на самом деле. Возможно, французы удержат господство в Индокитае, а может, и нет. Но без боя они не уйдут. Николь прокручивала в голове вечер премьеры и внезапное исчезновение Марка. Каждую секунду она переживала за обоих парней.

В последующие недели ее одолевало чувство одиночества. Она жила вдали от семьи и слишком много времени тратила на размышления. Закрыв магазин, часами бродила по городу и предавалась мыслям. Какой же ей сделать выбор? На этот самый главный вопрос ответа у нее не было.

Чем больше Николь узнавала город, тем больше понимала, что французов и вьетнамцев намеренно держали в разных секторах. Старинные здания и храмы давно разрушили, чтобы создать новый город. Теперь во французских кварталах пролегали широкие проспекты с огромными виллами и грандиозными правительственными зданиями, в то время как во вьетнамских районах остались узкие дома, замаскированные фасадами во французском стиле.

Как-то раз Николь шла, уворачиваясь от велосипедов, по старому кварталу, и ей показалось, что она увидела Чана. Николь с волнением последовала за ним, заплутала в переулках и обнаружила, что стоит у входа на рынок, о котором совсем забыла. В животе заурчало, и она заглянула в распахнутые ворота, надеясь перекусить, съесть пончик или выпить кофе со сгущенным молоком. Внутри было тусклое освещение, а острый запах перца чили, разложенного на входе, создавал ощущение, что она попала на рынок специй. Николь пошла дальше, но среди гирлянд сушеных фиг вдруг ощутила резкий рыбный запах.

Она ненавидела запах рыбы. В горле у Николь вырос ком. Решив, что выход находится в противоположной стороне, она миновала очередь из женщин, которые рассматривали огромных живых рыбин в ведрах. Николь ускорила шаг, но худшее ожидало впереди. Она прошла мимо палатки, где над тушками, разложенными на льду, роились мухи. По коже пошли мурашки.

Большую часть рынка занимали овощи и фрукты, на некоторых прилавках свалили в кучу свиные ноги, лягушек и змей. Дойдя до другой стороны, Николь обнаружила на двери выхода навесной замок и двинулась обратно. Наконец она нашла путь до своего магазина, но к тому времени вся вспотела, а волосы и одежда пропитались запахом рыбы. Николь разделась и побежала в небольшую ванную комнату, где тщательно помылась.

Рыба напомнила ей о реке в Хюэ. У нее сохранились и приятные воспоминания, особенно связанные с Лизой. Но, кроме этого отвратительного запаха, терзало кое-что другое, более глубинное. Она мысленно услышала голос Сильвии и нахмурилась, стараясь что-то припомнить.

«Давай же, – сказала сестра. – Сначала ты, потом я».

Николь вспомнила, как Сильвия смеялась, вспомнила воду. Река казалась безграничной, бездонной.

Очнулась Николь в больнице, услышав голос Лизы и механический стук тележки по полу, столь надоедливый, что хотелось кричать.

Девушка вздрогнула, возвращаясь в настоящий момент, но руки все еще дрожали. Тот день она плохо запомнила, а вот последующие недели сохранились в памяти более отчетливо. Солнце блестело так ярко, что резало глаза, кругом щебетали птицы, будто ничего особенного не произошло. Только спустя несколько недель Николь снова смогла подходить к воде, но возненавидела запах рыбы.

Она вдруг задумалась о том, как сильно все изменилось. Когда она перестала всем доверять? Ведь это сложилось не за один день. Может, она видела лишь то, что хотела видеть? Верила в то, что ее успокаивало? Правду можно искажать, переделывать под себя, и Николь казалось, что с ней как раз это и произошло.

Что, если судьба давала ей знаки? Предвестники того, что случится? Мальчишки, которые задирали Иветту, да и сам переезд в Ханой… Вводил ли отец ее в заблуждение, когда говорил, что для Вьетминя все кончено? Привез ли он сюда семью, зная об опасностях, с которыми они могут столкнуться? Когда брата Чана застрелили в отеле, Николь места себе не находила – но этого уже не исправить. С гибелью Иветты мир треснул по швам, и пропасть становилась шире. Николь казалось, что она падает туда и может сгинуть навсегда.

Каждый день она смотрела в зеркало и видела, как изменилось ее лицо.

– Кто ты? – спрашивала Николь. – Я тебя не знаю.

Ее глаза потухли. Она больше не хотела быть похожей на сестру, а домой возвращалась лишь для того, чтобы повидаться с Лизой.

* * *

Как-то утром они пили кофе в небольшой столовой особняка, откуда открывался вид на павильон и прудик с лилиями, возле которого находились стулья и столик. Николь сидела с Лизой и отцом, а Сильвия куда-то запропастилась. Только вчера по радио передали, что на севере выросло количество жертв среди французов.

– Вам нужно уехать из Ханоя, – сказала Лиза. – Вы ведь видите, что происходит.

Отец ничего не ответил. Услышав гул самолетов, Николь посмотрела на белые пушистые облака на потолке и херувимов, которые летали над центральной люстрой. Какими нелепыми они казались в столь сложные времена. Девушка внимательно посмотрела на отца. Лиза была права. Он должен вернуться во Францию. Отец постоянно хмурился, выглядел неважно, сильнейшее напряжение сквозило в его бледном, изнуренном лице. Кто бы ни выиграл в этой войне, вряд ли все уляжется так быстро, а годы шли.

– И ты тоже, Николь, – сказала Лиза. – Ты стала другой. Я тебя не узнаю. Я поеду с тобой, если нужно, потом отправлюсь к моей сестре Алис в Лангедок.

Николь же хотела остаться. Она покачала головой.

– Где Сильвия? – спросила Николь.

Отец и Лиза обменялись встревоженными взглядами.

– Никому не придется уезжать, – сказал отец. – Мы одержим победу, как и всегда. Верьте хоть немного.

– А что насчет вчерашних жертв? – спросила Николь.

– Их количество, как всегда, преувеличено.

– Мне кажется, я слышала выстрелы.

– Всего лишь ветер, – сказал отец.

– А Сильвия?

– Твоя сестра решила взять небольшой отпуск.

– Отпуск? Зачем?

Он скривил рот и почесал подбородок.

– У нее легкое недомогание.

– Она заболела?

– Просто немного подавлена, вот и все.

– Я знаю, что Сильвия принимает лекарства, но она не объяснила от чего.

– Она перестала их принимать. Ей они не подошли.

– Но в чем проблема?

– Твоя сестра более хрупкая, чем думаешь ты и думал я. Давай закроем эту тему. Обещаю, вьетнамцам не одержать победу в этой войне.

Если раньше Николь безоговорочно верила отцу, теперь все изменилось. Ее вера пошатнулась. Как, впрочем, и Лизы.

– Папа, ты тоже неважно выглядишь. Разве ты не видишь, что Индокитай навсегда изменился?

Он стоял спиной к ней у французских окон и ничего не говорил.

– Ты ведь знаешь, что многие уже уехали, – проговорила Николь. – Слишком тяжело оставаться тут. Разве не понимаешь?

Отец наконец повернулся и посмотрел на нее с печальным видом:

– Нет, Николь, я не понимаю и не хочу понимать. Я всегда любил Ханой и не собираюсь его покидать.

Что бы он ни говорил, оба знали, что ситуация в городе ухудшилась.

Лиза села за стол в подавленном настроении. Николь опустилась рядом с кухаркой на колени, стараясь утешить, заверяя, что все будет хорошо. Отец несколько секунд смотрел на них безо всякого выражения. Когда Лиза немного пришла в себя, Николь поднялась. Желая отвлечься, они ушли на кухню.

Здесь Николь всегда чувствовала себя самой счастливой. Она взглянула на столь знакомую плитку на стене в виде кирпичиков и медные кастрюли, висевшие на металлической штанге. Пока она ждала возвращения Чана, ей казалось, что она утрачивает связь с корнями, как французскими, так и вьетнамскими. Ей просто хотелось обрести уверенность в сегодняшнем дне, а общение с Лизой всегда помогало успокоиться, пусть и ненадолго.

Николь села за стол рядом с Лизой, но кухарка казалась неестественно угрюмой. Будто в их дом пришла беда. На кухне было непривычно жарко и душно. Жалюзи открыли лишь наполовину, а хуже всего, исчезли вкусные ароматы еды.

– Что происходит? – спросила Николь. – Где Беттин? И почему закрыты окна и дверь?

– Я забыла их открыть. А Беттин ушла. – Лиза пожала плечами. – Я не слишком скучаю, но работы накопилось. А замену найти практически невозможно.

– У меня тоже все вверх дном.

– Но решение ты знаешь.

– Открыть окна и впустить внутрь благоухающий воздух? Приготовить запеченный камамбер?

– Или вишневый клафути[12]. Что скажешь?

Лиза порылась в шкафчиках в поисках ингредиентов для пирога, а Николь открыла окна и дверь черного хода. На кухне сразу стало прохладнее.

– Так что происходит? – Она кивнула в сторону лестницы. – Там.

– В последнее время твоя сестра очень расстроена. На прошлой неделе она ездила в Хюэ вместе с Марком.

Лиза состроила гримасу.

– Тебе он не нравится?

– Нравится. Дело не в этом. Когда она вернулась… что ж, скажем так, в раю не все так спокойно. Не хочу сказать, что мне ее не жаль, но…

– Думаешь, Марк ее не любит? – Николь заметила, как у нее подпрыгнуло сердце. – И поэтому она уехала?

– Очевидно, что она расстроилась. – Лиза замолчала. – Да что я вообще знаю?

– Лиза, ты знаешь больше, чем кто-либо другой. Как и всегда.

Глава 21

Напряжение в городе росло. Изредка слышались выстрелы, изменилась сама атмосфера. Стоило сто раз подумать, куда пойти и с кем встретиться. По пыльным улицам носились курицы, коты нежились на солнышке, но Ханой превратился в город теней. Большую часть времени Николь сидела на деревянной скамейке верхнего этажа магазина, стараясь чем-нибудь занять себя. В остальное время она всматривалась в даль, вслушиваясь в голоса солдат или стук армейских ботинок. Чан так и не позвонил, хотя она на это надеялась. Должно быть, он считал, что все телефоны прослушиваются французами. Он мог поговорить с ней лишь при личной встрече, но сейчас находился далеко на севере, и Николь понятия не имела, что происходит.

Никто не пришел к ней насчет туннелей, а Чан объявился только несколько недель спустя. Как-то днем Николь уже собиралась закрыть магазин – опустила жалюзи, держа в руках ключи, и тут увидела его. Николь сразу же заметила, как он исхудал. Чан снял шейный платок и вытер им лицо. Выглядел он изможденным. На его коже отчетливо проступало родимое пятно, череп был гладко выбрит, а когда Чан обнял ее, она ощутила его выступающие ребра. Пелена слез застлала ей глаза, а радость оказалась столь сильной, что Николь позабыла о всякой слежке.

– Нам лучше зайти. – Чан потянул ее внутрь.

– Конечно.

Опомнившись, Николь закрыла дверь.

Чан достал что-то из кармана. К удивлению Николь, он протянул ей плитку шоколада.

– Шоколад! Чан, где ты был? Я не знала, жив ты или мертв!

– Я был в Баккане. Это один из центров сопротивления. Николь, ты бы только его видела!

Она выглянула на улицу.

– Дай я сперва запру дверь, а потом все расскажешь.

Чан не мог остановить поток слов. Николь слушала его, а мысли мчались вперед. С горящим взглядом он рассказывал о присоединившейся к ним интеллигенции, об актерах, певцах и музыкантах. Чан поведал ей, что Вьетминь прячет в горах запасы риса, оставляя его на черный день. В пещерах оборудуют фабрики, где делают все – от мыла до амуниции.

– Когда в сорок седьмом французы разбомбили Баккан, мы ушли в горы. Они думали, что сотрут нас с лица земли, захватив наших лидеров и уничтожив армию. Но это не сработало.

– И что происходит теперь?

– Война, – ответил Чан. – С нами крестьяне. Скоро французов ждет сокрушительное поражение.

– Почему ты не связался со мной? Я думала, что ты погиб.

– Слишком опасно. Американцы пристально за тобой следили.

– Марк?

Чан кивнул.

– Теперь ЦРУ тесно сотрудничает с французами, обменивается разведданными о наших передвижениях. Они учат других обманывать и предавать, называя это методами работы разведки. Им нельзя доверять. Закрой магазин, Николь, и поехали со мной.

– Но я не могу сражаться.

Потрясенная его словами о Марке, Николь поняла, что ее жизнь раскололась надвое.

– Если ты останешься, он будет манипулировать тобою. А у нас ты можешь выступать в представлениях. Есть несколько гастролирующих театральных трупп, которые просвещают людей.

– Пропаганда?

– Можно сказать и так. Я называю это просвещением. Только музыка может так вдохновлять крестьян. Зачем растрачивать свою жизнь, притворяясь тем, кем ты не являешься? Идем с нами!

– Ты только поэтому пришел на премьеру? Проверить, хорошо ли я пою?

– Я и так знал, что хорошо. Но я привел еще одного человека, чтобы показать и ему. Он композитор, пишет чудесные песни на основе народных сказок. Труппы путешествуют по пригородам, выступая для армейских отрядов и в деревнях. Иногда ставят пьесы. Как бродячие менестрели, несущие послание.

– Чтобы внушить людям ненависть к Франции. – Николь покачала головой. – Не забывай, я наполовину француженка.

– Я же говорил тебе. Настанет момент, когда придется выбирать.

– Но я не могу повернуться спиной к семье. В любом случае Вьетминь не примет меня.

Чан покачал головой:

– Мне кажется, ты ошибаешься.

Он протянул к ней руку, и Николь повела его наверх передохнуть. Она поставила в вазу у кровати веточки жасмина, и комната утонула в сладком аромате. Чан разулся, лег на спину и закрыл глаза. Николь устроилась рядом, ожидая, что он сразу же уснет.

Она так долго была одна, что тело отчаянно нуждалось в прикосновении. И хотя Николь испытывала неловкость от их близости, ей стало приятно, когда Чан дотронулся до ее руки. Он развернулся к ней лицом, и Николь увидела морщинки вокруг его глаз. Она совсем не ожидала того, что произошло дальше. Чан приобнял ее и притянул к себе. Потом методично расстегнул блузку, пуговка за пуговкой, все это время не отводя взгляда от Николь. Подогреваемая желанием, которое увидела в его глазах, девушка выпрямилась и сняла рубашку, потом избавилась от прочей одежды.

Чан потянулся к Николь, но она настояла, чтобы он тоже разделся. Он послушно снял с себя вещи, и они посмотрели друг на друга. Николь провела пальцами по его ребрам, ладоням, изучая почерневшие сломанные ногти и тело в ссадинах и синяках. Он коснулся ямочки на ее ключице. Может, они и поспешили, подумала Николь, но ей так хотелось, чтобы ее приласкали. Они занимались любовью без лишней страсти, нежно, как старые знакомые.

– Это мой первый раз, – прошептала Николь, готовая расплакаться.

Она провела пальцем по родимому пятну на его шее.

– Мы оба отмечены, да?

Чан поцеловал ее. Когда все закончилось, Николь, вся вспотевшая, вытянулась вдоль его тела.

– Теперь мы товарищи? – спросил он.

Некоторое время они лежали в тишине.

После Николь приготовила простой ужин из риса и курицы, и Чан с жадностью поел.

– Ты такой худой, – сказала она.

– Было непросто.

– Я не знаю, что делать. Если уеду с тобой, меня станут искать.

Чан покачал головой:

– Если не уедешь, за тобой будут следить. Увидишь, насколько ты важна своей драгоценной семье. Ты не можешь спасти всех.

– Я и не пытаюсь. К тому же я ничего не сделала.

– Тебя видели со мной. Этого достаточно. Сейчас мне пора идти, но я скоро вернусь.

– Не уходи.

– Придется. Тут небезопасно. Я вернусь через неделю, перед закрытием магазина на ночь. Это последний срок. Надеюсь, ты дашь мне ответ. Либо ты пойдешь со мной, либо мы больше не увидимся. Тем временем разберись, на чьей ты стороне, послушай, что говорит твой отец и американцы. Вернись на несколько дней домой. Посмотри, что можно выведать насчет планов французов.

– Марк не имеет к ним отношения.

– Не будь такой наивной, – засмеялся Чан. – Думаешь, стал бы он тогда вертеться вокруг тебя? Будь осторожна, Николь. Они хотят нас уничтожить и переступят через любого, кто попадется на пути.

Парень ушел, и спустя час Николь пожалела, что отдалась ему. Она не любила Чана, но испытывала одиночество и убедила себя в правильности своего решения. Не сказать, что он ей не нравился. Но совсем по-другому, а теперь она и вовсе запуталась.

– Я не знаю, где мое место, – прошептала Николь.

Она подумала о семейном доме, понимая, что он стал для нее чужим. А что с Чаном? Этот парень предлагал ей не более чем побег.

* * *

На следующий день на пороге магазина появился Марк, и сердце Николь подскочило в груди. К нему вернулась непринужденная манера, которая так привлекла ее с самого начала. Когда он улыбнулся, Николь вновь ощутила тягу к нему. Она много раз представляла их встречу наедине и теперь знала свои истинные чувства.

Марк прошелся по магазину, присвистывая, но его поведение показалось Николь странным.

– Тебе нужен шелк? – спросила она, прекрасно зная, что дело не в этом.

Он не ответил.

День выдался влажный, и, несмотря на огромный вентилятор, рассекающий воздух, внутри создавалась гнетущая атмосфера. Время словно замедлилось. Марк провел пальцами по шелку и заглянул за высокие сияющие рулоны ткани, прислоненные к стене.

Николь сначала вела себя скованно, но немного расслабилась, ведь пока здесь не пролегали тайные туннели. В то же время она жалела, что нет причины, вынудившей бы его остаться.

– Тогда в чем дело? – спросила она.

– Я беспокоюсь о твоей безопасности.

Николь пристально смотрела на Марка, стараясь разгадать его намерения.

– Ходят слухи. О вьетнамце, с которым ты проводишь время.

– Какие слухи?

Парень пожал плечами, стоя к ней спиной.

– Марк, какие еще слухи?

Он развернулся к ней, высокий и широкоплечий, типичный американец. Марк излучал мужественность. Разница между ним и Чаном, как никогда, бросалась в глаза. И это потрясло Николь.

– Что ты впутываешься в то, о чем можешь пожалеть, – сказал он. Николь посмотрела в его ясные, искренние глаза. – Это правда?

Она не ответила.

– Николь, я переживаю за тебя. Ты ведь это понимаешь? Ты рассказала бы мне о планах Вьетминя, если бы что-то узнала?

– Я просто торгую шелком.

Он изогнул брови.

– Как там Сильвия? – спросила Николь. – Она вернулась из поездки? Отец намекнул, что ей нездоровится.

– Да, вернулась. У нее некоторые проблемы эмоционального характера.

Марк протянул к Николь руку, но она не ответила, и он сдался. Девушка заметила на его лице грусть.

– Николь, ты была права. Я не торговец шелком. Но я не имею отношения к смерти Иветты.

– Тогда кто?

– Есть некоторые подозрения, но я не могу это обсуждать. Ты должна меня понять.

– Значит, никого не призовут к ответу?

– Возможно, что нет. – Марк замолчал. – Ужасно, когда страдают невинные, но в столь тяжелые времена мы все под ударом.

– Тебе не приходило в голову спросить, за что ты сражаешься?

Они молча смотрели друг на друга, но Николь ничего не могла понять по его взгляду.

Марк покачал головой.

– Николь, возвращайся домой. Семья по тебе соскучилась.

– И ты тоже?

Она с трудом сглотнула. Внутри бурлили сильнейшие эмоции, скорее всего очевидные Марку.

– Я скучаю по тебе больше, чем ты можешь себе представить.

Она ждала, не добавит ли Марк что-нибудь.

– Николь, мы на войне. Я не сплю по ночам. Мне все труднее делать свою работу, и я беспокоюсь за твою безопасность. А что до твоего вопроса, я все больше спрашиваю себя, за что мы сражаемся. – Он замолчал. – Прошу тебя, вернись домой. Поверь мне на слово, так будет лучше. Закрой магазин.

Николь тяжело вздохнула. О том же ее просил и Чан, но ее душа пребывала в смятении. Как она сможет докладывать ему о Марке?

– Хорошо, я на некоторое время вернусь, но магазин не закрою.

Он снова протянул ей руку, и на этот раз Николь приняла его ладонь. Марк привлек девушку к себе, словно хотел обнять, но она вопреки своему желанию напряглась. Он отпустил ее.

– Я вернусь домой чуть позже, – сказала Николь.

Он стоял напротив в привычной позе и смотрел на нее. Оба замерли, на несколько секунд повисло молчание.

– Ах, Николь, – наконец выдохнул Марк.

Но что скрывалось в его взгляде? Знала ли она его на самом деле? Чем-то Марк цеплял ее, но она не могла выразить свои чувства словами. Все тело Николь ныло от желания. Однако после обвинений Чана в душе поселилось сомнение. Чтобы прогнать эмоции, она представила себе лицо своего вьетнамского друга.

– Если это из-за Сильвии… – сказал Марк, прервав ее мысли.

– Что именно?

– Твое поведение. – Он помолчал. – Николь, мы с Сильвией не встречаемся. И никогда не были вместе, за исключением нескольких раз в Штатах…

– Но она сказала…

– Не всегда она так честна, как ты. Ее намерений я не знаю, но она решила, будто между нами что-то есть, хотя на самом деле это не так.

Николь хотелось верить Марку, но из-за обиды она не могла пойти ему навстречу.

– Мне с тобой так легко, – произнес Марк. – Разве ты не видишь?

– Думаю, лучше тебе уйти, – сказала она, стараясь скрыть дрожь в голосе. Ей казалось, что именно Марк мог бы помочь ей найти саму себя, но сейчас она отвергала его. – Я сказала, что вернусь домой, но чуть позже.

Он отступил, но вид у него был невыразимо печальный.

После ухода Марка Николь закрыла магазин и поднялась наверх, где опустила жалюзи, занавесила шторы, зажгла ароматические свечи и легла на кровать, которую недавно делила с Чаном. Она никак не могла разобраться в чувствах, и от этого на душе было пусто. Ей нравился Чан, но, когда она увидела Марка, внутри все перевернулось. Даже сейчас от одной мысли о нем Николь бросало в дрожь. Ее близость с Чаном еще больше усилила влечение к Марку. Но как понять, кто из них честен? Это казалось невозможным.

Николь закрыла глаза, представляя, что лежит обнаженной рядом с Марком, касается его кожи. Она убеждала себя, что они лишь друзья, но надеялась на большее. Раздевшись, она легла под покрывало.

В голову пришли мысли о Чане, его страстных идеалистических взглядах. Николь во многом верила ему. Французы не одно десятилетие использовали вьетнамцев. Прикрываясь альтруизмом, старались извлечь личную выгоду. Николь не понимала, почему ее так сильно тянет к Марку. Может, потому, что он отличается от французов? Иногда он вел себя отстраненно, и Николь понимала, что кончина матери оставила в его душе рану. Чан говорил искренне, но Николь не могла понять, что стоит за его яростными убеждениями. Всю жизнь она корила себя за смерть матери, а Марк пробудил давно забытые чувства. Рядом с ним Николь забывала о страхе и становилась раскованной. Чан был еще слишком юн, а партия составляла слишком большую часть его жизни. Она всегда будет важнее деревни, семьи и важнее Николь. Если она уедет с Чаном, подумала Николь, то их встреча с Марком может быть последней.

Она положила руку себе на грудь, а второй скользнул между ног. Может, одной ночи с Марком будет достаточно, чтобы развеять чары? Но как это произойдет? Будут ли они лежать в тишине? Или разговаривать? Она представила, что он касается губами ее шеи, щекочет своим дыханием кожу, и дрожь прошла по ее позвоночнику.

Погрузившись в свои мысли, Николь не слышала шума улицы. Девушка затряслась, осознав всю правду своего положения. Она надеялась, что сможет разграничить две стороны своей жизни, а не выбирать одну, но чувства оказались намного сложнее. Стоило принять тот факт, что она переступила черту.

Вдыхая аромат жасмина среди тишины спальни, Николь поняла, что ей придется сделать выбор. А он может привести ее к пропасти. Тогда она потеряет не только часть самой себя, но и двоих мужчин, которые так много для нее значили. Одного ей придется предать. Между приступами слез и уныния, под отчаянный стук сердца она осознала опустошающую правду.

Глава 22

Дома Николь встречали аппетитные ароматы томатов и грибов. Она закрыла за собой дверь и повела носом, рот наполнился слюной при мысли о том, что Лиза готовит чешуа из курицы. Как же долго она не ела ничего подобного. Сильвия, должно быть, услышала, как она пришла, и выросла темной тенью на пороге главной гостиной. Выглядела сестра роскошно, причем это получалось как будто само собой. Черное платье-бюстье облегало фигуру, на ногах – красные туфли на шпильках. Сильвия подошла к Николь и протянула руку:

– Оставь здесь свой чемодан. Горничная поднимет его наверх.

Николь стояла неподвижно и смотрела на сестру.

– Мы давно не виделись. Папа сказал, что ты плохо себя чувствовала и уезжала в отпуск.

– Ерунда! Я вернулась, и со мной все в полном порядке.

Сестра похудела, но выглядела вполне здоровой.

– Отлично. Я просто переоденусь.

Николь направилась к лестнице.

– Не хочешь сперва выпить коктейль? – Сильвия кивнула в сторону гостиной. – Папа будет рад увидеть тебя.

– Только загляну к себе в спальню.

Сильвия улыбнулась и позвонила в колокольчик, подзывая горничную:

– Не глупи. Переоденешься потом. Мы и так почти не видимся. Папа уже ждет.

Со вздохом смирения Николь поставила чемодан на пол и вслед за Сильвией направилась в гостиную. Там она сперва увидела отца, а потом того светловолосого офицера, Андрэ.

Зачем он здесь? Девушка перевела взгляд на отца. Когда он поднялся ей навстречу, Николь улыбнулась ему. Он переступил с ноги на ногу, потом шагнул к ней и взял за руки. Они обнялись, и секунду Николь наслаждалась этим теплом. Потом обернулась к Сильвии.

И тут же перестала улыбаться: из-за двери вышел Жиро. Он кивнул Сильвии, а потом прошел на середину комнаты.

– Приятно снова тебя видеть, – сказал он, не выпуская сигарету изо рта.

Николь изогнула брови, но никак не отреагировала на его замечание. Еще с детства ее называли вруньей, и она знала, что лучше иногда держать рот на замке.

– Месье Жиро хочет задать тебе несколько вопросов, – сказала Сильвия. – Не о чем беспокоиться.

Жиро вынул изо рта сигарету и кашлянул в кулак.

– Нам бы хотелось узнать, какие дела ты ведешь со своим дружком?

Николь мельком взглянула на него:

– О чем вы?

Комиссар улыбнулся и прошел к мраморной пепельнице, где затушил сигарету.

– Мы оба прекрасно понимаем, о ком речь.

– Папа, ты просил меня вернуться домой ради этого? – спросила Николь, пытаясь выиграть время и придумать, что ответить.

– Конечно нет. Мы по тебе скучали.

Она крепко сцепила руки в замок. Лучше что-то им сказать, чем совсем ничего, нужно их немного отвлечь.

– Чан заходил, но только попрощаться.

– Тебе следовало известить нас, когда увидишь его, – нахмурившись, сказал Жиро. – Припоминаешь?

– Почему это так важно?

Жиро сдвинул брови и почесал шею за воротником:

– Победа прежде всего.

– Что ж, желаю вам удачи, – сказала Николь.

– Chérie, не дерзи, ты можешь быть в опасности, – сказал отец.

– Папа прав, – проговорила Сильвия. – Мы не хотим тебе вреда.

Николь покачала головой, надеясь, что выглядит искренней:

– Уверена, никакой опасности для меня нет.

Жиро сощурился и щелкнул зубами, будто намеренно запугивая ее.

– Нам нужно знать, где он.

– Он ничего не сказал.

– Николь, – окликнул ее отец, а потом и Сильвия.

Девушка повернулась к сестре:

– А ты что, можешь только за отцом повторять?

Жиро тяжело вздохнул. Его нарочитая сдержанность раздражала Николь, и она еле совладала с эмоциями. Что ему нужно на самом деле? В медлительности его движений было нечто угрожающее, отчего она казалась себе уязвимой.

– Папа, но он правда ничего не сказал. Только то, что уезжает из Ханоя и больше не вернется.

– Видишь ли, Николь, – проговорил Жиро, пристально глядя на нее, – у нас есть информация, что он не просто на минутку заглянул. Ты потеряла над собой контроль? У тебя чувства к этому парню?

– Не знаю, о чем вы.

Жиро подошел к ней и поднял указательный палец:

– Думаю, что знаешь. На этом все не закончится. Как думаешь, в чем разница между им и тобой?

Он сбавил тон, но голос его звучал грозно. Николь хотела ответить, однако в горле застрял ком.

– Ты сам ей расскажешь? – Жиро посмотрел на ее отца. – Или же это сделать мне?

Отец чуть заметно мотнул головой.

– Николь, ты все это забыла? – Жиро махнул рукой на богато декорированную гостиную. – Забыла свою французскую семью? Должен признаться, я разочарован. Мне казалось, мы пришли к согласию, а теперь ты отказываешься сотрудничать… Поверь мне, я не слишком рад такому повороту, учитывая занимаемый твоим отцом пост.

Николь испуганно попятилась к французским окнам. Жиро холодно улыбнулся и достал еще одну сигарету. Она окинула комнату затравленным взглядом, жалея, что одета сейчас в потрепанный аодай. В этом наряде она казалась ничтожеством среди других присутствующих. Сильвия встала перед дверью, опустив голову. Николь пронеслась мимо сестры, повернула ручку, но дверь оказалась заперта.

Девушка сердито глянула на сестру:

– Дай мне ключ.

– Прости. – Сильвия не шелохнулась. – Мне правда жаль.

– Дай мне чертов ключ! – Запаниковав, что ее могут запереть, Николь круто развернулась. – И чья эта гениальная идея? Твоя, папа?

Отец заметно нервничал, но ничего не ответил.

– Месье Жиро, я требую, чтобы вы выпустили меня!

– К сожалению, сначала мне нужно больше информации.

– Это вы придумали?

Жиро отвернулся, потом снова взглянул на Николь.

– До меня дошел слух, что твоя безопасность под угрозой. Мы не можем допустить, чтобы девушка из французской семьи вступала в отношения с вьетнамцем. Хотя, по сути, ты одна из них.

– Прости, Жиро, но… – заговорил отец Николь.

– Ты знаешь мои взгляды, Эдуард. Нельзя смешивать расы. Они не такие, как мы.

Жиро говорил, раздувая ноздри и вызывая тем самым отвращение в Николь.

Сильвия вышла вперед:

– Именно я вызвала полицию, а Марк убедил тебя вернуться домой. Я подумала, что он преуспеет в том, что не удалось нам. Здесь ты будешь в большей безопасности.

– Да кто ты такая, чтобы решать мою судьбу?

– Очевидно, что ты связалась не с тем человеком. Я беспокоилась.

Николь фыркнула, ужаснувшись тому, что Марк помог им завлечь ее сюда, а теперь с ней обращались как с преступницей.

– Ты никогда не руководствовалась здравым смыслом и не знаешь рамок приличия. Разве ты не понимаешь, что мы поступили так ради твоего же блага? Папа, скажи ей.

– Твоя сестра действительно переживала за тебя, – кивнул отец. – Мы оба беспокоились.

– Ты даже не представляешь, как дорога нам, – проговорила Сильвия. – Прошу тебя, успокойся. Все будет хорошо.

Николь с вызовом посмотрела на нее:

– Что я тебе такого сделала?

– Довольно, – прервал ее Жиро. – Если ты решишь изменить свое мнение, даю последний шанс высказаться.

– Или?

На мгновение повисла тишина, после чего заговорил отец:

– Прости, chérie, но ты остаешься под домашним арестом.

– Надолго? – ахнула Николь.

– Пока все не прояснится.

Николь лихорадочно соображала: Чан вернется за ответом через неделю.

– А если я что-нибудь вспомню?

– Тогда мы пересмотрим наше решение.

– Папа?

Тот беспомощно пожал плечами.

– Есть еще кое-что, – сказал Жиро. – Пустяк. Ты не сможешь выйти из своей комнаты.

Николь расправила плечи и посмотрела на эту троицу. Отец нервничал, Сильвия стояла с отстраненным лицом, а Жиро все это явно доставляло удовольствие. Из-за них погиб молодой человек. Кто знает, на что еще они способны. Может, даже гибель Иветты на их совести. От этой мысли все внутри Николь похолодело. Но зря они решили держать ее взаперти. Николь хотелось рассказать им, что она видела Жиро в борделе, но ей не поверят. Лучше не станет. Такие мужчины внушали ей отвращение: французы, которые смотрели на вьетнамцев свысока и использовали женщин для сексуальных утех.

Не успела она ответить, как Жиро раздраженно махнул рукой:

– Мне не хочется этого делать, но мы запрем дверь, а к ней приставим офицера. Андрэ будет время от времени сюда заглядывать. Как видишь, ты так важна, что все внимание полиции и армии приковано к тебе. Ты не будешь общаться с обитателями дома, за исключением кухарки, которой дали четкие указания выпускать тебя только в ванную комнату.

Не в силах сдержать ярость, Николь подошла к Сильвии и с размаха ударила ее по щеке. С некоторым удовлетворением девушка увидела, как на лице сестры появляется пунцовый след. Конечно, это не решало проблему, но если они думали, что она так безропотно подчинится… Николь повернулась к двери, борясь с растущим гневом, который грозил захлестнуть ее с головой, потом обернулась и посмотрела на Жиро.

– И если вы не забыли, месье Жиро, может, она и выглядит как француженка, но моя сестра Сильвия тоже наполовину вьетнамка, – проговорила Николь. Выровняв голос, насколько это было возможно, она сказала: – Мы идем?

* * *

Оказавшись в комнате и услышав, как поворачивается в замочной скважине ключ, Николь лишилась всей своей бравады. Как мог Марк так с ней поступить? Он манипулировал ею, заставил считать, что в магазине ей небезопасно. Чан оказался прав. Марк повлиял на ее решение, воспользовавшись ее симпатией к нему. Николь чувствовала себя преданной, ей хотелось расплакаться. Ее комната выглядела прежней, но воздуха словно не осталось. Девушка ударила кулаком в подушку, потом плюхнулась на кровать лицом вниз, надеясь, что аромат лаванды чуть успокоит ее.

Николь не хотела, чтобы ее плач услышали, поэтому закрыла рот носовым платком, приглушая всхлипы, но от нехватки воздуха в голове закололо. Девушка окинула комнату взглядом, рассматривая вещи, которые не взяла с собой, стеклянные бусы и одежду, скорее всего сложенную Лизу. Ладони вспотели, и Николь вытерла их о пуховое одеяло. С надеждой подумала об окне и чуть не упала, бегом бросившись к нему. Ей бы глоток свежего воздуха – если она сумеет открыть окно…

Николь взялась за ручку. Окно тоже было заперто.

Посмотрела на закатное солнце.

Накатила волна страха, сердце забилось, как птица в клетке. Пульс нарастал, будто не мог вернуться к привычному ритму. Николь положила руку на грудь, стараясь успокоиться. Дыхание участилось, закружилась голова. Она переводила взгляд с одной вещи на другую, надеясь найти хоть какой-то ориентир.

Николь старалась взять себя в руки и не поддаваться панике. Вновь пришло то воспоминание, еще более отчетливое, чем всегда. Ей не хватало воздуха. Николь снова стала восьмилетней девочкой, которая тонула. «Вода не холодная. Теплая, как в ванне, – сказала Сильвия. – Давай это сделаем. Давай сделаем». Позже Николь убеждали, что она все выдумала. Сильвия улыбалась. «Вода теплая. Она теплая, Николь. Почему бы не прыгнуть?» Чья это была идея? Сильвия свалила все на Николь. Это сестра столкнула ее? «Давай поплаваем, – сказала она. – Давай прыгнем». Но все пошло не так. Где была Сильвия? В лодке или тоже в воде? Николь слышала слова сестры, видела себя со стороны – как прыгает, ударяется о воду и скрывается под поверхностью. Ледяной холод. И темнота.

Николь затряслась. Она подбежала к двери и колотила по ней, пока не разбила кулаки, а мышцы рук не заныли.

– Сильвия! – с ужасом закричала она. – Папа!

Никто не пришел.

– Вы же знаете, что я не выношу замкнутого пространства. Сильвия!

Она как можно громче выкрикнула имя сестры, потом изо всех сил завопила:

– Папа! У меня же клаустрофобия!

Пот струился по лицу Николь, влажные волосы прилипли к шее. Она сорвала с себя одежду, которая сковывала ее движения. Голова взрывалась от панических воспоминаний. Вода. Сияние солнца на ее поверхности. Николь взмахнула рукой, будто прогоняя их, потом прислушалась. Ни единого звука. Дом странным образом притих. Только кровь пульсировала в ушах. Николь пыталась убедить себя, что все это не более чем игра воображения, но когда сдавило горло, она, задыхаясь, упала на колени. Реальность ускользала от нее, из легких выдавило весь воздух. Николь снова оказалась на дне реки, слышала ее рев, грохот, под стать ее сердцу. Она согнулась пополам, касаясь лбом прохладного пола.

И тут к ней пришла одна-единственная мысль. Даже если отец не понимал, насколько ужасно для нее заключение, Сильвия прекрасно об этом знала.

* * *

Николь никак не могла успокоиться. Когда казалось, что она больше не вытерпит ни секунды, пришла Лиза и плеснула ей в лицо ледяной воды. Кухарка обнимала Николь, пока та откашливалась. Наконец она немного пришла в себя.

– Ох, дорогая моя, как же дошло до такого? – сказала Лиза и встала, чтобы уйти.

Николь вцепилась в ее рукав, ища спасения в знакомых запахах – сигарет и стряпни.

– Прошу, не оставляй меня.

– Я задержусь на несколько минут, но если останусь дольше, мне не поздоровится.

Лиза обняла Николь, убаюкивая ее среди тишины.

– Что здесь происходит? – наконец спросила кухарка, отстранив Николь на расстояние вытянутой руки. – Что с тобой стряслось?

– Я больше не знаю, кому верить. Мне казалось, я могу положиться на Марка, но запертой здесь я оказалась по его вине. Он совсем не тот, кем я его считала. – Николь покачала головой. – Лиза, как же это больно. Как больно!

Сейчас она даже думать не могла о том, что он сказал о Сильвии, – они не встречаются. Как ей теперь верить ему?

– Дорогая, ты справишься, – сказала Лиза. – Ты знаешь, что я не могу остаться, но я буду навещать тебя. Постучи в дверь, если снова станет так плохо.

Через несколько минут она ушла.

Постепенно Николь справилась с проявлениями фобии. При первых же признаках – когда она просыпалась посреди ночи и вспоминала, что заперта, – она уговаривала себя, что ничего страшного не произошло. Если не срабатывало, она сосредотачивалась на дыхании, хотя порой казалось, что она вот-вот упадет в обморок. Вдох. Выдох. Неровные, неглубокие вздохи, но все же она дышала. Вдох. Выдох.

Тревожность угасала, дыхание становилось более глубоким, но еще не пришло в норму. Николь ходила по комнате: по часовой стрелке, против, через центр и обратно. Дотрагивалась до вещей, словно вновь знакомилась с ними после долгой разлуки.

Николь выглянула в окно: мир за пределами ее комнаты не изменился. Покачивались на ветру деревья, а сад до сих пор наводняли призраки мертвых. На нижнем этаже дома бурлила жизнь, ей же ужасно не хватало своего магазина шелка.

Она отправляла отцу записки с просьбами, чтобы он или Сильвия пришли к ней, но появлялась только Лиза, которая помогала в ванной, приносила еду и огорчалась, когда видела ее в таком состоянии. На четвертый день Николь научилась немного справляться со страхом, больше он не сковывал ее. Ей не хотелось даже мыться или одеваться, но Лиза помогла. После ванны она заплела волосы Николь в косы. Та дрожащими руками подавала ей резинки. Будничные дела не спасали от паники, но Николь стало проще справляться с первыми признаками: холодным потом, дрожью, гудением во всем теле.

От отца ответа не пришло. Столкнувшись с непоколебимым молчанием, Николь мерила комнату шагами. Должен быть выход! Чан вернется через три дня, а она не придет на встречу. Ей стоило хотя бы появиться там, пусть она и не готова оставить все позади. Несмотря на то, как с ней поступили, она не могла уехать. Неужели Чан намекал на это, когда говорил, что в магазине небезопасно? В нынешнем мире тот оставался единственным светлым пятном. Как же сейчас хотелось там оказаться, насладиться ароматом шелка и камфоры. Она убедит Чана, что никому не расскажет про туннели, но еще оставался экспорт в Хюэ. Она могла бы уехать туда.

Все тело ломило от мысли, что именно Марк сообщил Сильвии о визите Чана. А сестра все передала Жиро. Но если в ее заточении виноват Марк, правда ли он волновался за ее безопасность или просто выполнял долг агента ЦРУ, который желал пресечь распространение коммунизма? Он упомянул, что хочет узнать о планах Вьетминя, совсем как Чан, который желал выпытать намерения французов.

Не в силах избавиться от мыслей о предательстве, Николь все больше отчаивалась. Почему все не может быть так, как раньше? Ответ она знала: французы создали свою империю на спинах вьетнамцев – Чан показал ей это. Конечно, и среди французов встречались хорошие люди, которые не злоупотребляли властью и верили в общую цель, но она никогда не простит отца за то, что он сделал в подвале того отеля.

Как-то днем к ней пришла Лиза, и Николь решила вновь спросить о дне своего появления на свет. Все так или иначе возвращалось к этому моменту. Прежде Лиза отказывалась это обсуждать, но сейчас села на кровать и пообещала рассказать правду.

– Когда Сильвия появилась на свет, твоей матери пришлось туго, а с тобой было и того хуже. Роды длились слишком долго и начались раньше срока.

– Почему? Что произошло?

Лиза закрыла глаза.

– Твоя мама уезжала на выходные, но решила вернуться пораньше и увидела то, чего не должна была видеть.

Николь нахмурилась.

– Ты уверена, что хочешь знать? – спросила Лиза.

– Конечно.

– Твоя мама поднялась в их с отцом спальню, – Лиза помедлила, – и застала его в постели с другой.

– Боже! С кем? Кто это был?

– Горничная.

Николь покачала головой:

– Я не верю!

Лиза заморгала:

– Мне очень жаль.

– И что было дальше?

– Твой отец выгнал горничную из дома, потом из спальни твоей матери раздались рыдания и крики. Я сказала ему, что ребенок на подходе, но он мне не поверил и запретил подниматься к ней. В последнее время они не слишком хорошо ладили. Она часто болела, а он считал ее мнительной. Обращался с ней ужасно, а она в самом деле была слаба.

– Он любил мою маму?

– Вначале просто души в ней не чаял, но на него легли все тяготы смешанного брака. Он повторял, что твоя мать просто ищет внимания. Когда все стихло, я подумала, может, он и прав.

– Но он ошибся?

– Стало неестественно тихо. Я ослушалась его и, когда пошла наверх… – Лиза молча посмотрела на Николь. – Ты уверена, что хочешь это услышать?

Николь кивнула.

– Chérie, кровь была повсюду. Я вызвала доктора и, конечно, помогла ребенку появиться на свет. Но для твоей матери было слишком поздно. Она потеряла много крови. Прибыл врач, заторопился в спальню вместе с твоим отцом, но она уже умерла.

У Николь перехватило горло.

– Чувство вины совершенно его раздавило.

Николь зажмурилась и вжала кулак в ладонь другой руки.

– И понятно почему.

– Это его сильно изменило. И всех нас.

Последовала тишина, но Николь хотела знать больше.

– Что сказал доктор? Мог ли он спасти ее, если бы его вызвали раньше?

– Возможно. Он сказал, что сразу отвез бы ее в больницу, но не мог гарантировать, что она выжила бы.

– Это не моя вина, да?

– Вовсе не твоя. Ты была младенцем. Если кого и следует винить…

– Так это моего отца.

У Николь заложило уши, она будто снова тонула. Знай она все это раньше…

– Я хотела, чтобы он взял тебя на руки, но он даже не посмотрел в твою сторону. Ты была такая крохотная, и я опасалась за твою жизнь. Наверное, ты напоминала ему о том, что он натворил.

Николь не могла мыслить ясно.

– В доме началась неразбериха. Твой отец пропадал по несколько дней кряду, иногда брал с собой Сильвию. Кому-то следовало заниматься ежедневными делами, и я держала тебя на кухне возле себя, пока ты чуть не подросла. Жених не стал меня дожидаться.

– Должно быть, ты сердилась на меня.

– Что ты, дорогая. – Лиза посмотрела на нее. – Никогда в жизни. Ты была такой милой. И забавной. Я воспитывала тебя, как своего ребенка.

Николь смахнула с глаз слезы.

– Но горничная наверняка знала, что моя мать беременна.

Лиза кивнула:

– Мне очень жаль.

– Тебе не за что извиняться. Но Сильвия всегда считала, что мама умерла из-за меня. И никогда не давала мне это забыть.

– Сильвия видела, как относился к тебе отец. Он держался на расстоянии, даже когда ты стала постарше, и не проявлял к тебе интереса.

– Я всегда это чувствовала.

– Очевидно, что ему все же пришлось признать факт твоего существования, но ваши отношения испортились. Сильвия уверилась в том, что ты виновата в смерти матери и отец поэтому тебя ненавидит. Она просто переняла его манеру поведения.

– Почему ты раньше мне этого не говорила?

Лиза покачала головой:

– Я не вправе вмешиваться.

У Николь закружилась голова, и девушка со злостью ударила кулаком по стене.

– Мне очень жаль Сильвию, – добавила Лиза. – Она была слишком мала, когда потеряла мать. Это сильно сказалось на ней и повлияло на всю ее жизнь.

– Жаль ее! – вновь вспыхнула Николь. – Ты ведь знаешь, что даже в детстве она заставляла меня почувствовать себя ненужной.

– Знаю.

– Именно она всегда была королевой улья. Звала погулять в компании своих друзей, а в последнюю минуту, когда моему счастью не было предела, говорила, что передумала. Меня все время оставляли без внимания.

– Почему ты ничего не говорила отцу?

Николь покачала головой:

– Какой в этом смысл? Он бы никогда не принял мою сторону. Не поверил бы.

– Что ж, злиться можно только на твоего отца. – Лиза положила ладонь ей на руку. – Позволь тебя кое о чем спросить. Кем тебе больше нравится быть – самой собой или Сильвией?

Николь удивленно посмотрела на кухарку:

– К чему этот вопрос?

– Ты хоть раз задумывалась? Понимаешь ли ты, насколько твоя сестра ранимая личность?

Но Николь не унималась:

– Меня это не заботит. Из-за нее я не была счастлива.

– Интересно, какими бы вы стали, останься ваша мать в живых.

Николь любила сестру, но для себя поняла: за ангельской внешностью Сильвии скрывалось то, с чем она больше не хотела иметь дело. Девушка устала винить себя в смерти матери и стыдиться себя, как и сдерживаться.

– Отец хоть когда-нибудь меня любил? – спросила Николь, набравшись смелости произнести эти слова вслух.

– Он пытался. Я в это верю.

– Пытался, значит.

– Думаю, он все же тебя любит, только по-своему. Когда он женился, то понятия не имел, как все сложится. Он хотел сохранить пост, а брак не слишком этому способствовал. Твое существование стало постоянным напоминанием о тех проблемах. А люди вроде Жиро – не друзья твоему отцу.

До сегодняшнего дня семья была для Николь важнее всего. Если раньше она пыталась подстраиваться, то теперь рассеялась иллюзия «французской» жизни и образа той, кем она не могла стать. В каком-то смысле она вздохнула свободнее. Николь всегда надеялась на светлое будущее: что однажды отец и сестра полюбят ее так же, как она любит их. Теперь она отпустила подобные мысли. Ее прежняя жизнь ускользала, что делало ее только сильнее. Да, она жила среди французов, но не была одной из них, поэтому не имело смысла цепляться за их мир. Из дорогих ей людей осталась лишь Лиза. Прежде Николь думала, что не вынесет разлуки, но сейчас испытывала лишь облегчение, пусть и не знала, что ждет ее впереди. Она пообещала себе поступить так ради мамы, если ничего другого ей не оставалось. Николь заглушила в мыслях слабый голосок – он настойчиво твердил, что Сильвия тогда тоже была маленькой девочкой.

Глава 23

Николь проснулась с мокрыми от слез щеками. Из сна она запомнила лишь золотистую пагоду, окруженную ярко-синими бабочками, и воздух, наполненный благовониями. Затем эхом донесся голос Чана. Оставался день до назначенной встречи, и Николь искала случай сбежать.

Два дня она не могла прогнать из головы навязчивый образ горничной в постели отца, пока мама ходила беременной. Когда Лиза принесла завтрак, Николь призналась, что ее всю ночь тошнило. Поняв, что кухарка сможет ей помочь, девушка вызвала рвоту, потом смочила полотенце горячей водой. Подгоняемая злостью, она то и дело нагревала его и прикладывала к лицу. И так полчаса.

Лиза заметила в комнате неприятный запах и потрогала ее лоб.

– Ты и впрямь горячая. Может, что-нибудь съешь?

– Я не смогу. Лиза, мне нужно на воздух. Уверена, там мне полегчает.

Кухарка уперлась руками в бока и нахмурилась:

– Я дала слово твоему отцу.

– Прошу, позволь мне спуститься на кухню. Запри дверь и просто открой окно в чулан. Оно такое маленькое, что там никто не пролезет. К тому же я слишком ослабла для побега.

Пока Лиза раздумывала, Николь уставилась в пол, ожидая, когда та сдастся. Потом встала и посмотрелась в зеркало. Превосходно. Глаза блестят, кожа покрыта неровными пятнами.

– Ах, Лиза! – Николь оперлась рукой о стену. – У меня так кружится голова.

Казалось, кухарка приняла решение.

– Довольно с меня. Ты права. Тебе нужно на воздух и нормально поесть. Давай я тебя поддержу.

Стоило Лизе отвернуться, как Николь, по-быстрому выдвинув ящик прикроватной тумбочки, нащупала ключи от магазина. Они все еще лежали здесь, хотя ключи от дома у нее забрали, а в магазине оставалась запасная связка. Даже если ее поймают и приведут обратно, она спрячет их и выберется позже. Николь выудила ключи и положила их вместе с пилочкой для ногтей.

– Вот, возьми. – Лиза передала Николь шаль, которая когда-то принадлежала ее матери.

Николь приняла вещь. Никто не знал, что она нашла ее в старом сундуке, где хранилась мамина одежда, в сарае за домом в Хюэ. Это показалось ей хорошим знаком. Так мама всегда будет рядом. Николь забрала шаль из рук Лизы, стараясь не выдать эмоций.

– А что, если кто-то увидит? – прошептала девушка, когда они остановились на верху лестницы.

– Тут только ты и я.

Николь осмотрелась по сторонам:

– Но офицер… Разве он не дежурит?

Лиза широко заулыбалась и чуть толкнула ее:

– Не беспокойся за него. Он еще тот лентяй. Половину времени проводит у себя дома.

– Жиро будет недоволен. – Николь скорчила рожицу.

– Сейчас у мистера Жиро заботы поважнее.

– Какие еще заботы?

– Скажем так, поговаривают о его темных делишках.

* * *

На кухне Николь остановилась при виде знакомого красного кафеля на полу и стен с белой плиткой под кирпичик. Жаль, что приходится обманывать такую добрую и преданную женщину. Николь взглянула на ровный ряд медных кастрюль на штанге, что крепилась к потолку, избегая смотреть в сторону стеклянных дверей в зимний сад. Как же она скучала по свежему воздуху…

– Прости, что приходится запирать тебя, – сказала Лиза. – Но хочу задобрить тебя прекрасным soupe au vin blanc – винным супом, который я готовлю.

– Меня так сильно тошнит.

– Садись у окна, а я заварю тебе травяного чая. Есть пожелания?

– Я даже пить не могу.

– Тогда составлю тебе компанию, хорошо? – Лиза опустила свое пышное тело на стул рядом с Николь. – Прошлая неделя выдалась сумбурной.

Николь притворилась, что ей неинтересно, но знала, что Лиза любит посплетничать. Как и то, что в окошке зимнего сада есть сломанная рама.

– Все это очень странно. – Лиза лукаво улыбнулась ей. – Ты не представляешь, что я вчера услышала.

– Откуда же мне? – Николь покачала головой.

– Приходили двое офицеров, и я услышала, как они говорят в коридоре о Жиро. Его уличили в очень щекотливом проступке.

– Каком?

– Он перекачивал американские средства, чтобы спонсировать транспортировку и содержание североафриканских проституток для французской армии.

Николь призадумалась, вспоминая женщину, которую видела с отцом.

– Я слышала, что те женщины из Алжира, родом из племени улед наиль. Красавицы.

Николь промолчала.

– Похоже, что армия направляется на север в сопровождении гражданских пилотов и самолетов. Американских. Между нами говоря, туда собираются отправить пятьдесят тысяч солдат. Только подумай!

На лицо кухарки упала полоса света, подчеркнув морщинки вокруг глаз и дряблую кожу на щеках. Когда она успела так постареть? Николь стало стыдно, что Лиза переживает по ее вине. Эти эмоции заставили девушку сомневаться. Может, не стоит сбегать? Лиза заслуживала лучшего. Но тут Николь вспомнила, что сделал отец. Что еще ей оставалось?

Она покачала головой:

– Лиза, я ужасно себя чувствую. Может, и выпью травяного чая. Свежие травы из сада отлично подойдут.

– Прости, chérie. Я все болтаю, а тебе и без того худо. Подожди, я только возьму ножницы. Знаю, что нам сейчас пригодится. – Она смущенно посмотрела на Николь. – Ты ведь понимаешь, что мне придется тебя запереть.

Пока Лиза собирала травы, Николь на цыпочках вышла в зимний сад и, убедившись, что кухарка находится на другой стороне, нашла окно со сломанной защелкой. Услышав шум, девушка виновато вздрогнула и огляделась по сторонам, но звук шел из соседнего сада. Она вернулась к окну, зная, что можно открыть его, надавив в нужном месте пилочкой. Проделав все необходимое, Николь присела на корточки, чтобы снять щеколду. Приоткрыла окно, радуясь, что оно тянется от пола до потолка. Паника сменилась приливом энергии.

Николь выбежала наружу и устремилась к стене в дальней части сада. Вспомнив, сколько раз Лиза выручала ее, на мгновение заколебалась. Жаль доставлять той неприятности, но еще больше Николь переживала о том, что они, возможно, больше не увидятся. Она подумала о Марке. Неужели и с ним они могут не встретиться? Даже подумать страшно. Что до отца – после рассказа Лизы Николь мало заботила его судьба. Она перебралась через стену.

Вот она и сбежала! Как же легко было на душе!

Глава 24

Николь знала, что ее в первую очередь станут искать в магазине, и подавила бурлящее чувство эйфории оттого, что оказалась на свободе. Следовало сосредоточиться на самом важном. Она окинула взглядом все, во что вложила частичку души. Как же сложно все это оставлять. Испытывая острое чувство утраты, она собиралась довольно быстро – забрала ключи от дома, завязала в пучок волосы и переоделась во вьетнамское платье. В маленькой ванной комнате плеснула в лицо воды, чтобы немного собраться с духом.

В последнюю минуту Николь помчалась наверх и достала старинный кошель, символ своего прошлого, с которым пока ощущала связь. Взять ли эту вещь с собой? Она колебалась всего мгновение, потом положила кошель в сумку. Николь верила, что так предки будут ее охранять. Повинуясь импульсу, прихватила с собой единственную фотографию Марка. Ей хотелось остаться в магазине и дождаться Чана, но это было опасно.

Провести день в ожидании непросто, но Николь знала переулки, которые вели к озеру, а главное – тайное место, где они лежали с Чаном под сенью деревьев и кустарников. Она побудет там, а позже вернется по переулкам.

Днем Николь пряталась возле озера, а ближе к вечеру, когда стали закрываться магазины, покрыла голову платком и вернулась, надеясь найти Чана. Людей на улицах поубавилось – знак того, что за этим местом могут следить. Николь нырнула в темный переулок напротив своего магазина. Боясь, что Чана поймали, она вытянула шею и осмотрелась, но, когда мимо прошли двое французских офицеров, немедленно скрылась в тени. Николь понятия не имела, сколько придется ждать. В переулок зашла старушка, и Николь отступила еще глубже, скрываясь в дверном проеме.

Она на секунду замешкалась при виде У Лан, появившейся из магазина, но больше не могла сдерживаться. Подруга заглянула в витрину магазина, тогда Николь плотнее закуталась в платок, скрывая лицо, и вышла вперед.

У Лан повернулась и улыбнулась ей:

– Где ты была? Магазин уже несколько недель закрыт. Я по тебе скучала. Ты заболела?

Николь покачала головой, взяла У Лан под руку и потащила через улицу.

– Можем мы поговорить в переулке?

– Почему ты не зайдешь к себе в магазин?

– Не могу.

Они быстро пересекли улицу и скрылись в тени. У Лан крепко держала Николь за руку.

– Что происходит?

– Я еду на север с Чаном. – Николь не могла скрыть радость в голосе.

У Лан помрачнела.

– Почему ты так смотришь? Мне казалось, ты обрадуешься.

– Чан очень яростный идеалист и…

– Хороший человек, – перебила ее Николь.

– Да, но…

Последовала пауза.

У Лан сложила руки вместе, и Николь была поражена серьезным настроем подруги.

– Партия для него – все. Если встанешь у него на пути, он пожертвует тобой.

– Он никогда так не поступит. – Николь покачала головой.

– Ты слишком наивна.

– Но мне казалось, ты на стороне Вьетминя?

– Я такого не говорила, – стала вдруг отрицать У Лан, с укоризной глядя на Николь.

– Так на чьей ты стороне?

– Николь, я не принимала ничьей стороны. Я люблю свою семью. И мне не важно, с кем они – с Вьетминем или Францией.

– Но будь Чан в бегах, ты бы не приютила его?

– Надеюсь, до этого не дойдет, – с огорчением ответила У Лан. – Прошу тебя, Николь, не уезжай. Только взгляни на свой чудесный магазин. Красивее его нет на всей Шелковой улице. Что с ним станет?

– Я подумала об этом.

– И?.. – У Лан стиснула ее руку. – Разве ты не хочешь остаться?

Николь засомневалась.

– Дело совсем не в том, что мне хочется уехать.

– Тогда не делай этого.

У Лан замолчала и потянулась к ней.

– А твой отец и Сильвия? Знаю, что у вас возникли проблемы, но ты же любишь их. Они тебе не враги.

– Если не они, тогда кто? – Николь покачала головой. – Лиза рассказала мне, что случилось в день моего рождения. До сих пор не могу их простить. Я больше не чувствую себя частью семьи. Даже если я останусь ради магазина, то все равно придется вести дела с Сильвией, видеться с отцом и Марком… а я просто не могу.

– Значит, ты сбегаешь?

– Нет. – Николь покачала головой. – Я делаю это ради благого дела.

– Ты ошибаешься. – У Лан разочарованно посмотрела на Николь, в ее глазах сверкнули слезы. – Николь, ты сама убедила себя в этом, но все не так. Ты не знаешь, кто твой враг. Нехорошо это.

– Не надо унывать, – улыбнулась ей Николь. – Не хочу расстраиваться вместе с тобой.

У Лан внимательно посмотрела на Николь, но не улыбнулась в ответ.

– Что ж, тогда тебе лучше зайти обратно, – сказала та. – Чан придет с минуты на минуту.

У Лан взяла Николь за обе руки:

– Береги себя, и если я тебе когда-нибудь понадоблюсь, я буду здесь.

Глаза Николь увлажнились, а когда У Лан ушла, она поддалась сомнениям. Неужели подруга права? Она убеждала ее со всей страстью, и Николь испугалась, что возвращение ее будет не таким простым. Но следом она представила отца в постели с другой женщиной, пока ее мать находилась в столь уязвимом положении. Навязчивые образы и душевные раны укрепили ее в решимости сбежать.

Внезапно ей закрыли рот ладонью. Николь замерла. А вдруг это кто-то из людей Жиро? Услышав смешок, она развернулась и с облегчением поняла, что это Чан. Он посмотрел на нее лукаво и улыбнулся. Николь хотелось рассмеяться. Парень округлил глаза, давая ей знак молча следовать за ним. Николь и сама поняла, что идти рядом не нужно. Когда они отошли от магазина, Чан шепотом посвятил ее в планы: они доберутся до автобуса, который перевозит лишь вьетнамцев.

* * *

Через час они толкались в автобусе, шедшем вдоль дельты Красной реки. С поверхности воды волнами поднимался пар, а через открытое окно проникал запах гнилой рыбы. Николь хотела закрыть окно, но оно заржавело и заклинило. Она пыталась отвлечься от мыслей о рыбе, но, когда стих шум машин, по позвоночнику пробежала дрожь. Местность становилась все более сельской. Николь видела сампан[13] и всякий хлам, что прибивало к берегу, окаймленному сливовыми деревьями. Пролетела небольшая стая гусей, их неторопливые, размеренные крики контрастировали с резкими взвизгами чаек.

Автобус удалялся от реки, проезжая мимо захудалых деревень, где в пыли играли полуголые дети. Николь задремала и очнулась, лишь когда они остановились возле хижин, огражденных бамбуковым забором. Как же тут мирно, подумала Николь, и в эту секунду тишину нарушил птичий вскрик.

– Мы на месте, – проговорил Чан, поднимаясь.

Он улыбнулся, вновь с некоторым озорством во взгляде. Парень понизил голос и прошептал ей на ухо:

– Теперь тебя будут звать по-вьетнамски. Линь.

– Весна. – Николь улыбнулась. – Мне нравится.

Она проследовала за Чаном к выходу из автобуса, потом окинула взглядом дома, скорее напоминавшие хижины или сараи, с остроконечными крышами из переплетенного бамбука. По тропинкам медленно брели люди в коричневых и темно-зеленых одеждах. Постукивали лишь наплечные шесты, на которых они переносили овощи и рис. В небе парили ласточки, то падая вниз, то устремляясь наверх.

– Сюда. – Чан махнул рукой в сторону небольшого фургона между двумя хижинами.

Он словно указал Николь их будущее.

Это и было началом новой жизни, даже ее имя говорило о том. Николь словно попала домой, но здесь у нее также появлялась возможность проявить себя.

Они прошли мимо крохотных хижин на сваях; над крышами вился дым от стряпни. Под ноги кидались орущие петухи и цыплята, которые никого кругом не замечали, а дворовые псины подняли ужасный шум, лая и пытаясь сорваться с цепи. Несмотря на это, Николь вновь подумала о здешней умиротворенности. На матрасах спали голышом младенцы, среди привязанных коз и овощных грядок бегали дети помладше, а те, кто постарше, играли на утоптанной земле в камушки или стреляли в птиц из рогаток. Несколько детей встали, позвав Чана, и перевели на Николь голодные взгляды.

Ей все казалось непривычным, и на мгновение она пожалела о своем поступке, однако чувство утраты быстро прошло.

Деревня казалась лабиринтом. С веревок, натянутых через дворы, свисало белье, на грядках росла тыква, в садиках стояли фруктовые деревья. Николь заглянула в несколько хижин без свай и увидела земляной пол и окна без стекол.

– Должно быть, люди тут мерзнут, – проговорила она и посмотрела на Чана.

Он остановился поговорить со стариком, кожа которого ссохлась от солнца. Его словно тяготил некий груз.

Чан поклонился, потом пожал мужчине руку и повернулся к Николь.

– По ночам здесь холодно.

Николь заметила, что на входе одной из хижин нарисован устрашающий глаз.

– А это что такое?

– Американцы придумали.

– Я не поняла.

– Они знают, что жители деревни боятся вампиров и привидений, поэтому попросили французов нарисовать глаз напротив той хижины, где прячется предполагаемый террорист.

– Все равно не понимаю.

– Обитатели деревни считают, что это глаз предков, и отказываются скрывать подозреваемого. Однако у нас свои методы. Мы ведем повстанческую войну.

Они прошли чуть дальше, по узкой тропинке среди ярко освещенных полей. Щелкали клювом цапли, а парнишки дремали на спинах азиатских буйволов. Казалось, Чан ведет ее по дуге, возвращаясь к деревне, только подходили они с другой стороны, где высоко в небе парил воздушный змей. Чан остановился и, прикрыв глаза, посмотрел на него, потом пошел дальше. Задержался он лишь возле большого двухэтажного дома с фруктовым садом на окраине деревни.

– Это твой дом? – спросила Николь.

– Нет, но раньше тут жил мой дядя.

– Раньше?

Чан нахмурился.

– Это дом его семьи, который забрали для нужд партии. Раньше он был землевладельцем.

– Что это значит?

– Его судили по здешним законам.

– Почему?

– Он владел тремя полями и торговал шелком.

– И все?

Чан кивнул.

– И что произошло?

Парень покачал головой.

– Его выгнали. Ты видела, как я с ним разговаривал. Это мой дядя.

– Тот, кто помог тебе получить образование? – потрясенно спросила Николь.

– Давай сменим тему, – сказал Чан и подошел к двери. – Идем, мы останемся здесь, пока не получим дальнейших указаний. Я сказал им, что ты вьетнамка.

– Они не знают, что во мне французская кровь?

– Нет, пусть все так и останется.

– Куда они нас отправят?

– Мы вдвоем присоединимся к гастролирующей труппе артистов. Пока ты будешь выступать, я переговорю с жителями деревни.

– Убедишь их присоединиться к сопротивлению?

– Верно.

* * *

На следующий день Николь наблюдала у ручья, как худосочная женщина ловила в бамбуковый сачок рыбу и креветок. Девушка практически не спала, да и деревянная скамья вместо кровати мало располагала ко сну.

– Чем они питаются? – спросила она у Чана.

– Рыбой, овощами и рисом. Вот и все. Вареными, на пару, в пирогах. И всегда на столе рис.

Изо дня в день женщины только и делали, что заботились о детях, кормили скот, ловили рыбу или готовили. К тому же они носили воду и выполняли все дела по дому. Очевидно, что здесь существовало четкое разделение между мужчинами и женщинами.

– Жить тут непросто, – сказал Чан. – Засуха уничтожает урожай, как, впрочем, и наводнение. Все друг другу помогают. Мы части единого целого.

– Ясно.

– Николь, здесь нет водопровода.

Она нахмурилась, слегка оскорбившись. Николь и не ожидала найти здесь такие удобства. Чан отвел ее в хижину, вверив женщине, которая нарезала листья тутовника для подкормки шелкопряда. Другая женщина собирала коконы и погружала личинок в кипящую воду.

Николь тоже принялась за работу. На нее искоса поглядывали, но заговорить не решались. Николь стало не по себе, она переступила с ноги на ногу.

– Вы делаете это для того, чтобы убивать личинок, да? – прошептала она напарнице, надеясь блеснуть знанием. – Я про воду.

Женщина кивнула:

– Если этого не сделать, личинки превратятся в мотыльков. А те в свою очередь прогрызут нити, чтобы выбраться из кокона.

Николь заметила в другой комнате двух женщин, которые вытягивали из коконов нить и сматывали для дальнейшего превращения в ткань. Нарезая листья, Николь вспоминала прошлый вечер. Они с Чаном были в хижине, и ей с трудом удавалось следить за разговором. На полу вплотную друг к другу сидели, скрестив ноги, человек восемь. Они раскуривали дурно пахнущий корень. Николь говорила по-вьетнамски довольно убедительно, с нужным произношением, но первым языком для нее был французский. Николь слушала вполуха, наблюдая за неровными тенями от пламени небольших фитилей, плавающих в мисках с маслом. Чан толкнул ее в бок.

– Слушай внимательно, – буркнул он.

– Прости.

– Улыбайся лидеру. Выгляди благодарной. Мы будем работать в сараях с шелком, пока нам не дадут других указаний.

Она удивилась, что их сразу же не направили на север, но Чан сказал, что это своего рода испытание и она просто должна слушаться и делать вид, что рада.

Нарезая листья тутовника, Николь снова замечталась и порезала палец. Она невольно выругалась по-французски. Женщина с подозрением посмотрела на нее, потом велела найти тряпку и перевязать рану.

Только поздно вечером, поужинав невероятно вкусным супом с креветками и хлебом из соевых бобов, Николь осознала весь масштаб бедствия. Их группу уже собрали к тому времени, как она вернулась из самодельного туалета. Мерзкий запах все еще цеплялся к одежде. Места хватало для всех, но было сыро, многолюдно и зловеще. Чего бы только она сейчас не отдала за café sua, вьетнамское название для café au lait[14], которое ей стоило запомнить.

Напряженная атмосфера усилилась, когда лидер засыпал вопросами Чана. Говорил он так быстро, что Николь еле успевала уловить смысл. Два раза называли ее имя, и лидер обращал взгляд к ней. Чан выглядел до смерти напуганным, теперь он говорил медленнее, но заступался за нее, объясняя, что она и впрямь наполовину француженка, но всем сердцем предана делу.

Заговорил другой мужчина, и Николь поморщилась, услышав в его голосе ненависть.

– Она шпионка.

Закивали все, кроме Чана и лидера.

– Избавьтесь от нее, – пробормотал кто-то.

– Согласен!

– Нам не нужны здесь métisse.

Мужчина с кустистыми бровями и узким, потемневшим от солнца лицом достал из кисета на поясе нож и вытер его о штанину. Человек оскалился, глядя на Николь. Она задрожала и посмотрела на Чана, который уставился в пол. Лидер не обратил внимания на слова мужчин и, заговорив медленнее, обратился к Николь напрямую.

– Вы можете ей доверять, – поднял голову Чан, вклиниваясь в разговор. – Я ручаюсь за нее.

– Дай ей самой сказать. Что ты можешь ответить в свою защиту?

В мыслях Николь пронеслось все рассказанное Чаном о силах сопротивления, и она схватилась за ускользающие фразы.

– Я верю в земельную реформу, – сказала Николь. – Верю в то, что богатые должны заплатить за содеянное. Хочу помочь в освобождении страны от рабства. Французы установили нечеловеческие законы. Они утопили мятеж в реках крови. Лишили нас нашего сырья.

Лидер взглянул на Чана:

– Ты говоришь, она передавала тебе информацию?

Чан кивнул.

В комнате повисла напряженная тишина. Лидер откинулся назад и посмотрел на Николь. Она сильно вспотела, под мышками появились мокрые пятна. Николь не знала, куда ей смотреть. Она вновь захотела в туалет, хотя была там совсем недавно.

Мужчины перешептывались, но тут лидер поднял руку, заставляя всех замолчать. Он медленно скрутил сигаретку – расстелил лист бумаги, нарезал табак и выложил ровной линией, не переставая хмуриться. Николь хотелось поторопить его, но секунды растягивались до бесконечности. Наконец он сунул сигаретку в рот, но не закурил ее.

– И что же это за информация? – спросил он, склонив голову набок.

Внутри Николь все похолодело, сознание отказывалось работать. О чем он? Что имеет в виду?

Вожак ударил ладонями по столу:

– Информация. В чем она заключается?

Слова висели на языке, но от страха Николь замешкалась. Она взяла себя в руки и выпалила:

– Французы отправляют пятьдесят тысяч солдат на север, а также американские самолеты.

Тот кивнул.

– Ты певица?

Николь с трудом держала себя в руках. Эти люди не должны узнать, как ей страшно.

– Да.

– Ты знаешь вьетнамские песни?

– Моя мать была вьетнамкой.

В желудке все свело, когда Николь уверилась в том, что сейчас провалится. Все смотрели на вожака, а тот не спускал с нее взгляда.

– Если хочешь остаться, то будешь петь для нас. Встань.

Она поднялась на ноги, и все мысли исчезли из головы. Все это казалось ужасной ошибкой. Николь рискнула взглянуть на Чана, но его лицо оставалось бесстрастным – парень избегал смотреть на нее. Девушка напряглась. А что, если она не вспомнит подходящей песни? В голове всплыла мелодия, потом строчка из представления, еще одна, но большая часть слов стерлась из памяти. Будут ли ее судить по выбору песни? Или по голосу? Конечно, они ожидают от нее традиционной вьетнамского песни, которую знают все, но мозг выдавал исключительно французские мотивы. Почему она не могла вспомнить то, что разучивала с У Лан?

В горле у Николь полыхал пожар, но наконец вспомнился один мотив – колыбельная об осеннем ветре и надвигающейся зиме, из тех песен, которые они в недавнее время пели вместе с У Лан. Николь припомнила почти все слова. Превозмогая страх, она запела. Атмосфера в комнате была мрачной, но Николь закрыла глаза и представила себя дома, в саду, среди покачивающейся на легком ветерке листвы. Ей удалось передать умиротворенность и меланхолию осени, а когда она открыла глаза, то увидела, что повстанцы слушают ее. Когда Николь смолкла, никто не проронил ни слова.

– Она остается. – Вожак кивнул. – Все согласны?

И все тоже закивали, за исключением мужчины с ножом, который с разочарованным видом вышел.

Вожак закурил, неторопливо выпуская дым в воздух, и посмотрел на Николь.

– Ты не соврала насчет отрядов. Мы уже получали эту информацию. Но за тобой будут наблюдать. Сделаешь неверный шаг, и…

Вожак поднялся и пошел прочь, но у порога обернулся. Улыбнулся Николь и вышел наружу, оставляя за собой облако дыма. Вот только в улыбке его не было тепла.

* * *

На следующий день, в ожидании команды к отъезду, Николь и Чан сидели во дворике позади дома, за небольшой перегородкой. Девушка смотрела, как по стене бежит вверх хамелеон. Испытывая некоторую неловкость, Николь потянулась к руке Чана. Он не ответил на ее жест.

– Нельзя, чтобы заметили нашу близость. Мы теперь товарищи.

Она растерянно заморгала:

– А как же симпатия или дружба?

– Это не должно вставать на пути.

Николь подняла камушек и бросила его в дерево. Она не ожидала, что будет так тосковать, а Чан станет вести себя холодно.

– Как только мы выиграем войну, – сказал он, – все изменится. У меня будет должное положение в партии, и я смогу жениться.

– Странный способ делать предложение.

– Недостаточно романтично для тебя? – Чан заулыбался.

Николь пожала плечами. Чан ей нравился, но о браке она не думала, особенно с ним. Вспомнилась фотография Марка в кошеле.

– Запомни, тебе следует выражать смирение, – наставлял ее Чан. – Будь бдительной. Уважай возраст, мудрость и общественное положение. Также помни, что к незнакомцам лучше всегда обращаться «ong» или «дедушка».

– Я знаю, что это значит, – разозлилась Николь.

Она взглянула на орхидеи, приютившиеся на стволе соседнего дерева, и прислушалась к пению птиц. Все будет в порядке. Обязательно. А как иначе? Она не сказала Чану, что соскучилась по дому.

– Встречным кланяйся и улыбайся. Если тебя спросят, как дела, скажи: «Tôi kho’e. Cám o’n. Còn ban». И больше ничего. Что бы ты ни делала, отвечай спокойно. Никто не будет раскрывать истинные чувства, и тебе не стоит.

– А еще, как женщине, мне следует вести себя скромно.

– Именно. – Похоже, он не заметил сарказма в ее голосе.

Вдоль стены дворика рос жасмин, и от сладкого аромата Николь чихнула. Потом прильнула к Чану. Утреннее солнце поблескивало среди облаков, возвращая Николь надежду. Девушка впитывала тепло и думала о том, что лучше плыть по течению, куда бы оно ее ни принесло.

– А кто этот человек с ножом?

– Зыонг? Насчет него не переживай.

Настроение Николь улучшилось, когда женщина из деревни принесла горшок риса и салат из свежей зеленой папайи и маринованных овощей.

– Хороший знак. Если нас кормят, значит мы скоро уедем, – сказал Чан. – Возможно, нам придется несколько дней голодать.

– Поездка будет такой тяжелой?

– Да. Ты привыкнешь обходиться без роскоши.

Сердце Николь защемило, когда она подумала о переезде семьи из Хюэ в Ханой. Тот момент был поворотным в ее жизни, совсем как сейчас. Тогда путешествие показалось ей тяжелым, но сейчас ее ждало куда более серьезное испытание.

Часть третья

Среди туманов

Ноябрь 1952 года – сентябрь 1953 года

Глава 25

Северный Вьетнам

Путешествие на север в начале ноября не показалось Николь столь тягостным, как она ожидала: напротив, она наслаждалась чувством свободы и любовалась закатами, придающими окружающему миру особое очарование, а самое главное – ощущение, что все возможно. Пешие переходы в это время года переносились довольно легко. Шли в основном по ночам, пригибаясь, когда над головой пролетали летучие мыши, перебиравшиеся с одного приземистого дерева на другое. Когда путники заметили в синем лунном свете черного медведя, Николь замерла. Чан распахнул глаза, одним взглядом предупреждая ее не двигаться. Медведь прошел мимо. Днем пытались подремать, но их разбудили курносые обезьяны – любопытные создания тянули людей за волосы и рылись в мешках, ища, чем бы поживиться.

Должно быть, все это готовило Николь к последующим тяготам, но она решительно делала все, что в ее силах. Не роптала, что приходится спать на земле, а восхищалась дикой природой, принимая каждый день таким, какой он есть. Порой они слишком близко подходили к французским отрядам, и тогда по жилам Николь струился страх, однако жизнь на открытом воздухе, среди ветров, дождя и птиц, приносила ни с чем не сравнимую радость. Николь по-новому взглянула на себя. Успокаивало и то, что Чан не ждал от нее близости.

* * *

Первые дни с театральной труппой прошли быстро. Сперва Николь было не по себе, но по совету Чана она скрывала это. Она научилась подмечать в людях малейшие признаки перемены настроения, эмоции, понимать, что думают другие. Николь лишь надеялась, что никто не может заглянуть в ее собственные мысли. Люди проявляли дружелюбие и приходили на помощь, но она держалась особняком и старалась не проронить ни слова по-французски. С одной девушкой она все же подружилась – музыкантшей по имени Фуонь. В конце представления они вместе выходили покурить. Потом сцену разбирали, и театр ехал дальше.

Их спектакль был поставлен в стиле театра тео[15], представляя собой сатирические зарисовки повседневной жизни, которые раньше исполняли на главной площади деревенские жители. Такие простые драматические музыкальные истории прекрасно подходили Николь. Все уроки У Лан невероятно пригодились. Традиционно спектакль рассказывал о людях, которые преодолевали этические или религиозные проблемы, но постановки стали более современными, а в некоторых содержались призывы к самопожертвованию. Чтобы укрепить дух сельских жителей и убедить присоединиться к войскам сопротивления, в пьесах изображались мужчины и женщины, героически защищавшие страну от французов.

Песни исполнялись под аккомпанемент традиционных инструментов: цитры, лютни, скрипки и бамбукового ксилофона. Барабаны отсчитывали военный ритм в восемь тактов.

Сперва эта музыка воодушевляла Николь, создавая в душе гармонию. Дни перетекали в недели, недели в месяцы, шло время, и девушка с удивлением поняла, что выступает с труппой уже полгода.

Однажды днем, после долгого перехода по болотистой местности, она села на бревно в тихом месте и задумалась. Уменьшились запасы мяса птицы, ухудшились условия размещения. Приходилось спать в продуваемых амбарах и хибарах, кишевших крысами. Николь невольно возвращалась мыслями к удобствам своей прежней жизни. Пустой желудок не слишком помогал делу. Она постоянно испытывала голод, а еще терпела жару. Николь расчесывала многочисленные укусы на ногах, все чаще вспоминая о французской вилле. Пыталась воскресить в памяти каждую комнату, но мысли словно затянул туман. Как бы девушка ни силилась, перед глазами возникали лишь старая спальня, ванная комната наверху и кухня.

Вот бы сейчас вымыться в небольшой ванной комнате, которую они делили с Сильвией. Николь улыбнулась при этой мысли и даже заскучала по сестре, вспоминая, какой аккуратной была одна половина ванной, а вторая же завалена шпильками, заколками и вечно не закрытым кремом для лица. Девушка представила себе огромное зеркало ар-деко, занимавшее стену, как оно покрывалось паром, когда кто-то принимал ванну. Из окна виднелись тропические листья папоротника. Все это казалось таким далеким. Какой же наивной она была.

Николь стало еще более одиноко, чем прежде. Она спрашивала себя: не совершила ли промах, отправившись на север с Чаном? Не ошиблась ли насчет Марка? Может, в их последнюю встречу он правда приходил именно к ней. Николь признавала, что действовала импульсивно. Возможно, стоило поговорить о домашнем аресте и убийстве того парня, и все могло сложиться иначе. Николь огляделась по сторонам, затем коснулась снимка Марка и спрятала фотографию обратно в кошель. Николь каждый день смотрела на нее и всегда улыбалась, вспоминая то падение в озеро. Однако она выросла в семье, где не принято говорить правду. Вместо того чтобы отстаивать свою позицию, она сбежала. У Лан была права.

Если раньше Чан утверждал, что будет работать вместе с труппой, то теперь неделями отсутствовал. Когда он появлялся, то уделял Николь все меньше внимания, исчезло тепло в его глазах. Ее это очень огорчало: и дело не в физическом влечении, просто ей казалось, что она здесь лишняя. Николь знала, что кое-кто из труппы работает на Вьетминь, но кто именно, она не догадывалась. В каждой деревне, которую они проезжали, находились и сторонники, и противники националистов. Участились жестокие расправы.

Артисты труппы выступали в масках или в красно-белом гриме, вряд ли бы ее узнал кто-то из французов. Днем Николь носила традиционную вьетнамскую одежду, которая тоже служила своеобразной маскировкой, и хотя девушка побаивалась, что офицеры ее обнаружат, но порой ей хотелось снова поговорить по-французски. За проведенные с труппой месяцы Николь повидала не самое приятное: испарились остатки веры во французский Индокитай. Чем больше времени она проводила с труппой, тем ближе становилась к вьетнамцам.

Николь встала с бревна, потянулась и пошла наносить грим в фургон, который делила еще с тремя артистами. Другие уже закончили, ей следовало поторопиться.

Николь обожала наносить на лицо грим. А сейчас ей только осталось обвести контур губ, когда ее занятие прервал возникший рядом человек. Она взглянула в зеркало и замерла. С неприятным чувством Николь поняла, что это Зыонг, мужчина, который несколько месяцев назад демонстрировал острый нож. Он кивнул, Николь встала и, вспомнив слова Чана об уважении к старшим, вежливо поклонилась ему и с тяжелым сердцем вышла из фургона.

В тот вечер представление шло как обычно. Никто не обронил ни слова, но Николь казалось, что все знают, зачем здесь этот человек. Она видела, как он наблюдал за ней во время представления. Неужели после всех долгих месяцев совместного путешествия и выступлений труппа все равно считала ее чужой?

На следующий день Николь подслушала сплетни артистов. При виде ее они замолчали. Наступила ледяная тишина. Группа рассеялась, осталась лишь ее подруга-музыкантша Фуонь, которая натягивала струны инструмента. Николь попробовала расспросить ее, но та покачала головой и опустила взгляд. Возможно, она и хотела что-то сказать ей, но, очевидно, не могла. Когда не знаешь, кому доверять, становишься уязвим и одно небрежное слово может привести к катастрофе. Если Николь хотела выяснить, что происходит, то лучше обратиться к человеку с ножом.

Она огляделась, надеясь, что Чан окажется где-то поблизости и поддержит ее, как когда-то. Но его не было, придется все решать самой. Вскоре Николь нашла Зыонга под деревом с ободранной корой, неподалеку от фургона. Девушка выпрямила спину и посмотрела ему в глаза. Стоило проявить осторожность, но слова сами рвались наружу.

– Что вы здесь делаете?

Зыонг постучал себя по носу и закурил.

– Много прошло времени.

– Где Чан?

Собеседник не ответил, выдувая дым через ноздри.

– С ним все в порядке?

Он выпятил вперед подбородок и потер его.

– Думаю, нам нужно узнать друг друга получше.

– А Чан?

– Ты девственница? – Зыонг сощурился и продемонстрировал оскал.

Николь не собиралась позволить ему запугать себя.

– А это тут при чем?

– Почему ты так интересуешься тем парнишкой?

– Он мой товарищ.

– Хороший ответ. – Зыонг кашлянул, поперхнувшись дымом. – Но здесь нечто большее.

Николь сохраняла спокойствие, игнорируя его замечание. Вьетнамцы редко показывали чувства, и он просто провоцировал ее.

Она пожала плечами:

– Я предана нашему делу.

– Вскоре мы это проверим, – сказал Зыонг, затем встал и пошел прочь.

Скрытая угроза в его словах обеспокоила Николь, и она несколько дней глаз с него не спускала. Он обладал некой силой, но она понятия не имела, какой именно и как собирается ее применить, и поэтому казалась себе беспомощной. Другие артисты труппы тоже его остерегались. Похоже, никто не хотел рисковать, становясь на ее сторону. Николь нервничала все сильнее, а когда не смогла уснуть из-за тяжелого, давящего воздуха, то вышла на улицу послушать какофонию ночных звуков из джунглей. Ночью страхи усиливались, буквально нависая над ней темным облаком. Но как понять, пустые ли ее страхи, или человек с ножом и впрямь опасен?

На следующий день французы сожгли дотла деревушку, где они останавливались на одну ночь. Николь беспомощно смотрела с верхушки холма, как по ветру разлетаются последние клочья дыма. Всех женщин и детей убили, а те, кто выжил, остались ни с чем. Николь спросила, кто похоронит мертвых, но ей ответили, что этим никто заниматься не будет. Новые жестокости напомнили, на что способны французы.

Предаваясь размышлениям, Николь вновь заметила Зыонга. На этот раз она вовсе не искала его. Он сидел под лампой, которая раскачивалась на ветке. Достав лезвие для бритья, каким пользовался ее отец, он принялся стругать палку, делая острие. В свете лампы сверкало лезвие ножа.

– Не можешь оставить меня в покое, да? – Зыонг подмигнул ей. – Я могу тебе помочь. Ты ведь доступна, как и все француженки? Не думай, что у меня не было опыта.

Эти слова напугали Николь больше, чем его предыдущее поведение. Она перевела взгляд на его крепкие руки и широкие плечи. У нее не было никакого шанса на побег.

На следующий день мир погрузился в холод и туман. Фургоны проезжали мимо деревни, но им пришлось свернуть, чтобы объехать труп женщины в канаве, окруженный тучей черных мух. Эту представительницу Вьетминя, одетую в традиционный костюм, выбросили так, словно жизнь ее ничего не стоила. Николь сидела в кузове, усилием воли заставляя себя смотреть наружу. Она заметила маленькую девочку, частично скрытую телом женщины. Безумно худое тельце. Не более пяти лет. Хотя одежда на ней тоже была черной, на шее выделялся ярким пятном синий шарф. При виде широко распахнутых и совершенно пустых карих глаз девочки Николь немедленно вспомнила Иветту. Со слезами на глазах девушка отвернулась. Она ничего не могла для них сделать.

Караван фургонов тащился среди гор, но вскоре дорога стала опасной, и Николь пошла за автомобилем пешком. Свалиться в пропасть было проще простого. Вскоре рядом с ней возник Зыонг с котомкой за спиной. Николь ждала, что он сделает первый шаг, и не удивилась, когда мужчина схватил ее за локоть и отвел в сторону.

– Прошу, не надо, – сказала она. – Вы делаете мне больно.

Он засмеялся.

– А где Чан? Он ранен?

– Не начинай это. Скажи лучше, ты действительно предана делу?

– Конечно, вы ведь мне верите? Партия требует послушания, и я послушна.

– Это лишь слова. Но ты можешь пока отдыхать. Мне велели отвести тебя к Чану.

Николь остановилась, споткнувшись на ровном месте.

– Я вам не верю. Мне хочется остаться вместе со всеми.

Мужчина холодно посмотрел на нее:

– Веришь или нет, скоро ты все увидишь. После спуска на дороге есть развилка. Мы отстанем от каравана и свернем налево, а остальные пойдут направо.

У Николь перехватило дыхание. Но не стоило показывать свой страх.

– А что с моими вещами? Они в фургоне.

– Тебе они не понадобятся. Хватит того, что при тебе. Прижмись к скале и дай другим пройти.

– А если не стану?

Зыонг глянул вниз и присвистнул:

– Лететь долго.

Николь не знала, что и думать. Никто бы не выжил после такого падения. Даже если ей вынесли смертный приговор, то никто бы не вступился – немногочисленные члены труппы, которые заметили ее в компании этого человека, просто сказали бы, что ничего не видели. Грудь Николь вздымалась и опадала. Девушка лишь надеялась, что собеседник не догадывается о ее страхе. Осознав неизбежное, она отпустила свои мысли. Выбора не было. Придется сделать так, как он хочет.

Глава 26

Николь и Зыонг спустились с северо-западного склона, где росли дикие рододендроны, к низким холмам. Среди веток прыгали обезьяны, носились летучие мыши и белки-летяги, а гигантские папоротники устремлялись к небу. Там, где рос карликовый бамбук, следовало внимательнее смотреть под ноги, чтобы не ступить в желтоватую болотистую трясину. Не будь Николь так напугана, она наслаждалась бы красотой здешних мест.

Когда она проголодалась, они остановились на привал и перекусили сухим печеньем, запивая водой. Над головой низко нависли тучи. Николь каждую минуту ждала, что Зыонг набросится на нее, а когда они устроились на отдых под сенью цветущих деревьев, ее охватило желание вновь прогуляться по улицам Ханоя и почувствовать вкус свободы. О будущем Николь и не думала, следя за тремя стервятниками, которые преследовали их. Она не сводила глаз и с Зыонга, надеясь, что этим ужасным птицам нечем будет поживиться.

Сильной жары не было, градусов двадцать пять, не больше. Они путешествовали пешком почти неделю и наконец ступили на мягкий ковер сочной зеленой травы на краю опушки, направляясь к бамбуковому ограждению. К счастью, муссоны обошли их стороной, иначе неделя путешествия превратилась бы в ад. Николь чуть повеселела, увидев за кустами серебристого фазана с длинным белым хвостом. Птица была удивительно изящной. Николь решила, что они достигли деревни, где можно съесть риса и поспать на кровати. Чем ближе они подходили, тем меньше она видела сходства с обычным поселением. Вскоре показались вооруженные солдаты, стоявшие на одинаковом расстоянии друг от друга. Деревню накрыла неестественная тишина. Николь замедлила шаг, и Зыонг толкнул ее в спину.

– Это исправительный лагерь, – сказал он.

Николь слышала об этих кошмарных местах, но не хотела верить слухам. Значит, они правдивы. Солдаты пропустили путников внутрь, и от мрачной атмосферы поселения Николь словно окатило ледяной волной. Проведя с театральной труппой несколько месяцев, девушка узнала, что исправительные лагеря использовали как для вербовки, так и для репрессий. Без суда и следствия арестовывали тысячи людей. На посеревших лицах заключенных словно запечатлелись ужасные истории. Здесь промывали мозги французским солдатам и зажиточным вьетнамцам: мужчинам, женщинам, детям. Они сознавались во всех грехах и благодарили своих мучителей. Многие пленники напоминали ходячих мертвецов.

– Бунтовщиков отправляют в карательные лагеря, – сказал Зыонг и улыбнулся, наслаждаясь ее замешательством. – Там еще хуже.

У Николь сдавило горло. Неужели он оставит ее тут? Пока мужчина вел Николь по лагерю, она украдкой смотрела на закованных в кандалы француженок. Их пустые взгляды говорили о куда больших ужасах, чем физическое заточение.

– Зачем я здесь?

– Я же сказал, что отведу тебя к Чану.

– Он ведь не пленник? – ахнула Николь.

Зыонг засмеялся и указал на другую сторону поляны, где солдат Вьетминя осматривал выстроившихся в шеренгу костлявых французских заключенных.

– Он cán-bô. Руководит исправительным лагерем.

Николь насторожилась:

– Значит, он из партийных кадров?

Чан вызвал из шеренги одного мужчину. Тот вытянул вперед руки, словно пытаясь найти равновесие, но все же споткнулся. Невидящий взгляд выдавал слепого. Чан выступил вперед, и Николь подумала, что он поможет заключенному. Вместо этого он вручил женщине, стоявшей в шеренге, винтовку. Та покачала головой. Тогда Чан вытащил мальчишку пяти-шести лет. Женщина закричала, и, услышав ее голос, мужчина тоже встрепенулся.

Николь сделала шаг, но Зыонг оттащил ее назад.

С тяжелым сердцем она осознала все, что происходило. Николь всматривалась в лицо Чана, стараясь разглядеть эмоции, но вот он схватил винтовку и приказал солдату принести две маленькие бамбуковые клетки. В висках Николь застучала кровь, когда одну из них надели на голову женщины. С обеих сторон присоединили деревянную дощечку, давившую на плечи. Той же пытке подвергли и ребенка. Николь потеряла чувство времени. Происходящее тянулось невыносимо долго, хотя на самом деле шло к завершению. Николь стало нехорошо, когда она увидела страх в распахнутых глазах ребенка. Его увели. Женщина тихо плакала, а слепой мужчина встал на колени, на французском умоляя о пощаде.

– Но почему?

– Отец отказался меняться. Он реакционер, нарушивший правила лагеря.

– Зачем же наказывать жену и детей?

Зыонг пожал плечами.

– Что с ними будет?

– Они сутки простоят в воде.

Николь не могла скрыть потрясение:

– Но вода же ледяная. Они утонут.

Зыонг снова пожал плечами:

– Идем. Поздороваемся с Чаном.

Николь обхватила себя руками, не в силах поверить, что Чан отдал такой приказ. Она вновь вспомнила, как чуть не утонула в Ароматной реке. Ощутила ужасное давление, услышала грохот воды. Ноги окаменели, но она заставила себя сдвинуться с места. Теперь, как никогда, хотелось вернуться к прежней жизни. Подойдя наконец к Чану, она не смогла скрыть недовольство в голосе:

– Я не понимаю. Зачем мучить ребенка?

Чан убрал со лба прядь волос и вытер пот:

– Значит, ты видела клетки?

Николь кивнула.

– Клетки принадлежат французам. Они десятилетия ими пользовались. Пытали мужчин, женщин, детей. Пусть теперь опробуют на себе.

Николь всмотрелась в лицо Чана, стараясь увидеть знакомого ей парня. Когда он так ожесточился? Чан тоже посмотрел на нее, и она вспомнила, как тепло он общался с Иветтой, однако его глаза, некогда полыхавшие страстью к общему делу, стали безжалостными.

– Что такое? – спросил Чан.

Николь покачала головой.

– Вспомни, Николь. Я говорил, что придется выбирать.

Она стиснула зубы.

– Мне казалось, я уже выбрала.

– Твое решение нужно подтвердить.

– Я полгода провела с труппой. Если ты не веришь мне сейчас, то никогда не поверишь.

– Посмотрим.

Потрясенная увиденным, Николь понимала, в какой щекотливой ситуации оказалась, но решила взглянуть опасности в лицо.

Девушка расправила плечи и спокойно проговорила:

– Чан, я предана нашему делу.

Он подозвал нескольких солдат-вьетнамцев.

– Мы захватили в плен много французов, и каждый день их все больше. Ты можешь нам пригодиться.

– Для чего?

Мужчины обступили ее кольцом и кивнули друг другу.

– Скоро все увидишь.

– Чан, скажи мне сейчас.

– Хорошо. Ты будешь работать в борделе «Мобиль де Кампань».

– Полевом борделе? – чуть ли не засмеялась Николь. – Ты же это не серьезно?

– Нам нужна информация. А ты француженка.

Чан улыбнулся, и девушка отпрянула.

– Значит, серьезно?

Он посмотрел на ухмылявшихся мужчин.

– Думаю, это даже забавно, ведь именно твой отец недавно привез из Африки свыше сотни алжирских девушек, чтобы ублажать французов.

– Мой отец этого не делал.

– Защищаешь его?

Николь вспомнила, как видела отца со смуглой женщиной, и заморгала, прогоняя этот образ. Неужели он и правда привозил проституток вместе с Жиро?

– Это так. – Чан снова улыбнулся.

– Я не пойду на такое.

– Все уже решено. А теперь идем. Я покажу, где ты будешь спать. Завтра тебя приведут в порядок и отправят туда, где ты приступишь к выполнению своих обязанностей. Вот одежда, которую ты наденешь, когда доберешься до французского гарнизона. И помни, мы узнаем, если ты нас предашь.

* * *

Ночью Николь никак не могла отделаться от гнетущих мыслей. Как наивно было считать, что можно разграничить две стороны своей жизни. Конечно, ей придется выбирать. Поведение Чана пугало ее, и казалось, что она сделала неверный выбор. Война выпустила на свободу монстров, и Николь не понимала, был бордель испытанием или уловкой. Ее отправляли на территорию, занимаемую французами, где ради своего спасения она могла раскрыть информацию о вьетнамцах, однако она находилась в розыске, а значит, ее могли арестовать. Чан знал все это.

Николь напряглась, прислушиваясь к храпу из соседней палатки. Стенки здесь были довольно хлипкими, просто брезент, натянутый на бамбуковые шесты. Николь выползла наружу и осмотрелась, часто дыша. Между палатками стелился туман, а в нависшем небе поблескивал лунный серп. Уснули даже солдаты, стоявшие на часах. При виде темного силуэта сердце Николь чуть не остановилось.

Ухнула сова. Николь вздрогнула. Силуэт приблизился, и она узнала Чана. Он шагнул вперед, приложил палец к губам и сделал знак следовать за ним. Крадучись он обошел бамбуковое ограждение за рядом палаток, попробовал колышек, который некрепко держался в земле. Каждый шаг казался оглушительно громким, листья и ветки хрустели под ногами. Пока они шли по периметру, никто больше не проснулся, но воображение рисовало Николь то, чего на самом деле не было.

Чан нашел слабые колышки и приподнял ограду над землей. Затем провел пальцами по губам Николь.

– А теперь иди. Завтра тебя станут искать. Уходи как можно дальше и поторопись.

Под оградой можно было пролезть, распластавшись на животе. Чан правда отпускал ее?

«А что, если это ловушка?» – пронзила ее, словно молния, новая мысль. Николь придется повернуться к Чану спиной. А у него есть винтовка. Не станет же он рисковать своей репутацией?

– Быстрее! – Парень подтолкнул ее. – Присядь и пролезь тут.

Другим он скажет, что застрелил ее при побеге. В любой момент раздастся выстрел.

– Зачем тот человек привел меня сюда? – прошипела Николь.

– Партия подозревает всех, в ком течет смешанная кровь. С метисами жестоко расправляются. Тебе небезопасно оставаться с труппой. Мне пришлось забрать тебя оттуда. Вот, возьми. – Он передал ей компас, который Николь приняла трясущимися руками. – Иди на юг. В мешке лежит французская одежда.

Николь приняла мешок.

– Торопись. – Голос Чана понизился до шепота. – Не останавливайся. Не спи.

Она подумала о старинном кошеле с фотографией Марка.

– Мне нужно забрать кошель.

– Нет времени.

– Зачем ты это делаешь?

Чан отошел в сторону.

– Николь, ты очень дорога мне. Я приду за тобой, когда все закончится.

* * *

В последующие дни Николь передвигалась так быстро, как только могла, пересекая земли, полные опасностей, сбиваясь с пути и проваливаясь в заболоченные ямы. Она промокла и продрогла, но выкарабкалась и научилась находить тропы среди зарослей джунглей и болот; переправлялась через горные ручьи и просила еды в крохотных деревеньках у дружелюбных жителей.

Когда от звука ее шагов с визгом разбегались обезьяны, Николь в страхе замирала на месте. Она не знала, преследуют ли ее и стоит ли бояться неожиданной встречи, но поняла, что единственный выход – вернуться в Ханой. Еще никогда особняк не манил ее настолько, и она с тоской вспоминала жизнь там, утешая себя. Все это время Николь думала о Лизе, которая каждый раз принимала ее сторону.

Николь вспомнила дни в Хюэ, когда они с Лизой сидели в саду. Час был ранний, и рассветное солнце окрашивало деревья в розовые тона. Между деревьями шелестел легкий ветерок, и настроение у девочки было замечательное. Словно она оказалась на островке рая.

– Я слышу голос Бога в шелесте ветра, – сказала Лиза, – а его дух парит в этом бескрайнем небе.

Николь добавила:

– Я вдыхаю аромат цветков лотоса и представляю пруды с лотосами и крохотных лягушат, которые прыгают и плескаются.

Они с Лизой обнялись.

– Какое у нас сегодня лирическое настроение. Давай прогуляемся, а потом я заплету тебе самую красивую французскую косичку, так что все девочки в классе обзавидуются.

Воспоминание померкло. Николь подумала о Чане, растревожившись еще больше. Было ли его поведение притворством? Но тех людей все же наказали. Никакого обмана. Лучше перестать думать об этом и сосредоточиться на возвращении домой.

Дом. Девушка постоянно о нем вспоминала, и даже когда веки опухли от укусов и грязи, она плелась вперед. Промокшие ботинки развалились, в мозоли на ногах попала инфекция, но, несмотря на адскую боль, Николь шла дальше. Когда она слышала шорохи, то от страха пряталась в бамбуковых зарослях или за обвитыми лианами деревьями и останавливалась отдохнуть, когда совсем не могла двигаться дальше.

Однажды, глядя вниз на дамбы и рисовые поля, Николь заметила дым и разглядела крыши разрушенной деревни. Девушка перешла ручей и, приблизившись, стала свидетелем ужасной картины: французский солдат выволок на улицу спрятавшуюся женщину. Та была в ночной сорочке, с длинными каштановыми волосами, светлее, чем у вьетнамцев. Когда-то эта женщина блистала красотой. Сейчас же она пошатнулась, упала на спину и вытянула перед собой тонкие руки, умоляя солдата о пощаде, но он вновь поставил ее на ноги. Николь зажмурилась, не в силах смотреть на то, что ждало несчастную. Когда женщина закричала, Николь открыла глаза. Крик стих быстро. Лицо женщины застыло. Она знала, что собирался сделать солдат, и не выдавала ему своего страха. Несколько раз она плюнула ему в лицо, но он прижал ее к стене хижины, задрал сорочку и изнасиловал. Потом выстрелил в голову. Кровь. Столько крови. У Николь защемило сердце, и она согнулась пополам. Эта женщина была чьей-то женой, дочерью, матерью. Как могли мужчины совершать подобные злодеяния? В груди зрела ярость. В тот момент Николь возненавидела мужчин. Всех без исключения. Ей хотелось перерезать горло каждому, отомстить за то, что произошло.

Она еще долго оставалась на месте после ухода солдата, потом, пересилив себя, затащила тело женщины в хижину и накрыла найденной мешковиной. После порылась на овощной грядке, руками выкапывая из красной земли оставшиеся коренья. В одной хижине она нашла большую кастрюлю с дождевой водой. Николь попила и поела, глядя на дымчато-голубой горизонт, затем часок передохнула.

За последующие дни и недели она привыкла к дикой природе и обрела смелость. Девушка уже не боялась одиночества. Пусть природа и обладала мощью, но сама Николь оказалась сильнее, чем думала.

Иногда она останавливалась полюбоваться ковром из лиловых цветов, простиравшимся во все стороны. Когда на землю опустился туман, а среди туч прогремел гром, Николь приютилась под кустарниками и, поджав колени к груди, попыталась заснуть. Но даже там, спрятавшись в сине-зеленых джунглях, окутанных стеной дождя, она не могла скрыться от звуков грома. Николь ужасно проголодалась, но никакой передышки она себе не позволяла.

Как-то утром, сидя на верху неровной известняковой скалы, Николь следила за полетом огромных стрекоз. Ураганов больше не было, погода стояла относительно сухая, но в полдень, когда припекало солнце, наступала невыносимая жара. Николь на секунду зажмурилась, мечтая о тостах и яичнице. Она открыла глаза, буквально ощутив на языке этот вкус, и, приставив ладонь ко лбу, посмотрела на долину внизу. Мимо крадучись продвигались солдаты Вьетминя. Николь бы им попалась, не притаись она в кустах, где оставалась незаметной. Солдаты были в шлемах, обернутых черной сеткой и листьями пальм, проволока с листвой на спинах довершала маскировку. Они полностью сливались с окружавшей зеленью. Французские пилоты, что патрулировали леса с неба, не имели ни единого шанса обнаружить эти колонны людей.

Николь не шевелилась до тех пор, пока солдаты Вьетминя не прошли мимо, потом облегченно вздохнула.

Насколько хватало глаз, тянулись болота, справа показались холмы. Николь растерялась, не зная, что делать дальше: попытаться пройти или поискать обходной путь? Но нельзя было медлить, и она решила рискнуть: пересечь болото, передвигаясь по камням. Чуть дальше виднелись на земле глубокие рытвины, оставленные Вьетминем. Когда здесь будут французы, им придется направить все силы и время на починку дороги, чтобы провести свою тяжелую технику.

Вскоре Николь стала свидетелем того, как вьетнамцы обстреляли ничего не подозревавших солдат французского гарнизона, и ее все сильнее охватывали сомнения. Внезапно она мысленно порвала всякую связь с Вьетминем, и теперь главным было не попасться им. В то же время Николь разуверилась в справедливости французского господства. Их разгромили меньше чем за час, а ей оставалось лишь следить за всем издалека: выжившие прошли с поднятыми руками между двумя колоннами солдат из Вьетминя. Отец явно недооценил их силу. Тысячи людей отворачивались от французов, и стоило Вьетминю объявить себя коммунистами, как их поддержка стала расти.

Такие интеллектуалы, как Чан, присоединились к общему делу еще на заре, а теперь крестьяне создавали сеть поддержки, переправляя раненых в полевые госпитали и доставляя еду и оружие, несмотря на суровый горный климат. Многие погибли за свои идеалы, и Николь знала, что это не конец. Она прекрасно понимала, кому принадлежит страна. Оправдать действия какой-либо из сторон казалось невозможным, особенно когда дело касалось тайных операций, но теперь она лучше понимала причины происходящего.

Николь не понимала, что станет делать по возвращении домой. Примет ли ее семья? Она сильно рисковала. Ее объявят предательницей французского народа – кем она, собственно, и являлась, – но придется на это пойти. Больше делать нечего. В полиции знали, что Николь сбежала из-под домашнего ареста, и, скорее всего, подозревали, что она примкнула к врагу. Николь молилась, чтобы ее не посадили в тюрьму, и надеялась, что отец уговорит Жиро депортировать дочь во Францию. Она подумывала отправиться в Хюэ, но пешком туда было слишком далеко.

Чтобы забыть о страхе, Николь размышляла о своей жизни в Хюэ. Это занятие ее спасало. Не стоило зацикливаться на страхе, пусть он и омрачает путь, нужно идти вперед, вопреки всему. Чтобы не пасть духом, нужно думать о чем-то приятном.

Пока они жили в Хюэ, лето проводили на холмах Далата, где среди деревьев гулял легкий ветерок и повсюду цвела яркая гортензия. Там на пыльном бульваре они снимали дом, который принадлежал владельцу самой большой каучуковой плантации тех мест. Повсюду росли камелии, гортензия, хризантемы и розы всех цветов и оттенков. Пока отец охотился – на оленей, медведей, тигров и даже слонов, – они с Сильвией блаженствовали среди природы, а каждый день казался вечностью.

Николь закрыла глаза и тут же вспомнила день, когда Лиза отвела их на водопад. Они смотрели на мягкие каскады белой воды. Шумно не было, ведь вода струилась под небольшим углом и шла вдоль нескольких речушек.

– Присядем? – Лиза указала на выступ. – Камни довольно гладкие.

Спустившись вниз, они удобно расположились, и Лиза достала еду для пикника. Девочки сняли обувь и опустили ноги в воду.

– Давай же, Лиза! – позвала ее Сильвия. – Здесь не так холодно.

– Этот водопад самый спокойный, – сказала Лиза.

Она была права. Гармония здешних мест заражала. В тот день все шло как надо. Николь, нежась на солнце и вдыхая свежий воздух, сразу влюбилась в это место, и Сильвия тоже казалась счастливой.

– Почему же тогда его называют Тигриным водопадом? – спросила Николь.

– Он называется так из-за пещеры, в которой, если верить слухам, раньше было логово тигра.

Когда Николь заметила смотревшую на нее крупную обезьяну с золотистой мордочкой и пушистой белой бородой, то от удивления замерла на месте.

– Это краснозобый лангур, – прошептала Сильвия. – Посмотри на его ярко-красные носочки.

Николь заметила красновато-бурый мех на лапах животного. Обезьяна исчезла так же быстро, как и появилась.

Тем летом в Далат пришли японские отряды и началась война. Счастливые дни закончились. Семья Дюваль перебралась в Хюэ, откуда Сильвия отправилась в Америку, поскольку отец хотел, чтобы она обзавелась знакомыми – сторонниками французского режима. Сестра пожила в Нью-Йорке у кузена отца, а Николь осталась в Хюэ. Девушка помнила, как тосковала по Сильвии. Ужасное предчувствие поселилось в душе Николь – что с этого момента все изменится. Сейчас ситуация повторялась. Нельзя предугадать, когда разрушится знакомый тебе мир.

* * *

Когда солнце садилось за горизонт, Николь с помощью компаса добралась до Красной реки, что текла недалеко от французской дозорной башни. Возможно, ее возвели, чтобы охранять территорию, которую зачищали французы. Девушка осмотрела сваи из дикого бамбука и кучи щебня, потом спустилась обратно к тому месту, где заметила ручей. Плеснула в лицо воды и, найдя укромное место, переоделась во французскую одежду, которую дал Чан. Николь причесалась и расправила плечи. Все тело ныло, а ступни горели, как на раскаленных углях, тем не менее она направилась к аванпосту. Там сказала охраннику, что ее поймали солдаты Вьетминя и держали в исправительном лагере, но она оттуда сбежала. Сперва мужчина скептически посмотрел на нее, но Николь сумела убедить его, рассказав о своей жизни в Ханое и тяготах пребывания в лагере. Разбитые ноги и общее изможденное состояние лишь подтверждали ее слова. Николь хотела попросить еды, но солдат предложил лишь чашу воды, которую она немедленно выпила, а вот от замусоленной сигареты «Голуаз труп» отказалась.

На следующее утро ее подсадили в грузовик к французским солдатам, которые направлялись в Ханой. Те вели себя приветливо, только некоторые смотрели на Николь с опаской. Все пребывали в подавленном настроении, обсуждая продвижение армии коммунистов. Николь слышала о покинутых деревнях, жители которых сбежали из-за планируемых атак на французские гарнизоны. Они сохраняли господство в воздухе, а Вьетминь, мастера маскировки, контролировали сушу.

В дороге Николь задремала. Голоса то затухали, то звучали вновь. Когда грузовик с грохотом остановился на базе во французском квартале, девушка очнулась ото сна. Выбравшись наружу, она увидела представителей власти и простых людей, которых сгоняли в очередь. Среди возникшей суеты она скользнула за фургон и перебежала дорогу. Оглянулась, после чего скрылась в переулке неподалеку от своего дома. Но сперва следовало забрать спрятанные в магазине ключи. В подобной одежде она могла появиться во вьетнамском квартале лишь под покровом ночи. Николь решила переждать на поляне под деревьями, где когда-то лежала с Чаном. Ужасно хотелось помыться, и она представила их с Сильвией аквамариновую ванную: ванна наполнялась ароматной теплой водой и смывала с тела следы последних месяцев; уходили слой за слоем все пережитые кошмары…

Теперь она вернулась домой, но в голове роились мысли. Она бросила семью, не думала о них полгода. Николь хотелось плакать от стыда и чувства потери. Она размышляла о матери и о поступках отца. Да, люди совершали ошибки. Николь не оправдывала его, но после побега она многое повидала, и все случившееся уже не казалось ей таким шокирующим. Николь подумала о Сильвии, и на сердце стало тяжело. Под давлением обстоятельств кто угодно мог причинить невыносимые страдания другому, это Николь уяснила, но простить сестру за помощь Жиро и заключение под домашний арест она не могла.

Николь шла по улице без ботинок, носков или пальто. Сырой воздух Ханоя продувал тонкое платьице из хлопка. Измотанная дорогой длиною в месяц, она на несколько часов забылась сном. При звуках стрельбы Николь встрепенулась. Прислушалась. Насторожилась, испытывая неподдельный страх.

Глава 27

Под покровом ночи Николь набралась смелости забрать из магазина ключ и, боясь, что ее заметят, пробралась в дом, оставаясь все время в тени. Прошла мимо озера, оставляя позади сияющую в лунном свете воду. В последний раз оглянулась, повернула ключ в замочной скважине и переступила порог. Наконец-то она в безопасности, в своем старом доме! Коридор утопал в темноте, и Николь споткнулась о какой-то предмет, валявшийся на полу. Прислушалась к тиканью часов, нащупала выключатель. Раздался щелчок, но свет не зажегся. Николь прислонилась спиной к двери, а когда глаза привыкли к темноте, пробралась в гостиную, следуя за слабым мерцанием луны, идущим от купола. Но и там не было света. Тогда Николь прокралась на кухню. Казалось, дом покинули в спешке. Ее бросило в жар от осознания серьезности всей ситуации. А что, если родные не смогли уехать? Что, если Вьетминь все же пришел к власти? Николь попыталась успокоиться, не позволяя тревоге взять верх, но в ее отсутствие с Сильвией или Лизой могло случиться что угодно.

В доме было сыро и холодно, словно здесь несколько недель, а может, и месяцев никто не жил, что ее сильно потрясло. Она прислушалась к скрипам и стонам особняка, представляя, как храпит отец и сладко спит Сильвия, безупречная даже во сне. Образ померк. Возможно, пока Николь тряслась здесь, внизу, наверху кто-то был, подумала она. И все же из-за холода дом казался необитаемым.

Двигаясь в темноте, Николь прошла к тумбочке и нащупала верхний ящик справа, где Лиза хранила всякую всячину: свечи на случай отключения электричества, спички для масляной лампы, пилочку для ногтей, острые ножницы, почтовые марки, конверты. Девушка выдвинула ящик, нашла свечи и отсыревший коробок спичек. Через шесть-семь попыток Николь наконец смогла зажечь огонь, и темнота отступила.

В неровном сиянии свечи она посмотрела на потолок, по которому ползали угловатые тени. Николь открыла ставни и, насторожившись, попятилась. Окно было заколочено. Она вернулась к ящику и зажгла еще свечей, потом капнула воск в кофейные чашки, брошенные на столе. Поставив свечи в чашки, она взяла одну и направилась в кладовку за едой. Николь услышала, как скребутся мыши, и поняла, что ничего путного она не найдет. Однако Лиза хранила маринованные овощи и варенье, а еще несколько банок консервированной фасоли. При мысли о кухарке Николь едва удержалась на ногах – она ужасно боялась того, что могло случиться с ее старой подругой.

На руку Николь капнул горячий воск, и она вскрикнула. Натянула на кулак рукав, потом поискала пустую бутылку из-под вина. Найдя подходящую, поместила туда свечку и открыла банку с маринованными кабачками, наслаждаясь их вкусом. Рассол стекал по подбородку девушки, капая на грудь. Кран с холодной водой на кухне все еще работал, и Николь наполнила кружку ржавой водой. Она бы предпочла багет с маслом и джемом, но, конечно, ничего подобного не было, а на холодной плите кофе не сваришь.

Ноги ужасно болели, и Николь взяла с кресла у окна старый плед Лизы. Завернувшись в него, поплелась к лестнице в дальней части дома, чтобы подняться в гостиную.

При звуке шагов над головой Николь напряглась. В голове все перемешалось – воспоминания, смутные образы, слова. Девушка сильнее закуталась в плед и притаилась. Шаги стихли, но ее сердце стучало так сильно, что готово было выскочить из груди. Николь прислушалась: наверху скрипнула дверь. Может, это Жиро спускается сейчас по лестнице? Всколыхнулись темные уголки памяти, и Николь приготовилась встретить своего старого обидчика.

В коридоре пробили часы. И снова тишина.

На пороге возник мужской силуэт. Ореол лунного света окутывал фигуру, а лицо оставалось в темноте. Человек шагнул вперед.

Во время бегства с севера Николь нарастила прочную броню, но сейчас она рассыпалась в мгновение ока. Лишь стучала в ушах кровь. Девушка застыла в ожидании.

Ночной гость не шевелился. По дому разливалась тишина, на улице прошуршали шины. И больше ничего.

В мерцании свечи в руке незнакомца блеснул пистолет.

– Кто вы? – отважилась спросить Николь.

Человек прокашлялся. Звук обыденный, но оттого еще более устрашающий. Не могла ведь она пройти столь длинный путь, чтобы все закончилось вот так?

– Николь, это ты?

– Марк?

Когда он вышел вперед, Николь уронила бутылку, и та с грохотом разбилась. Ноги девушки подкосились, а спустя мгновение ее несли вверх по лестнице, в прежнюю отцовскую спальню.

* * *

Шли часы. Марк суетился вокруг Николь, вымыл ей ступни, продезинфицировал раны. Он проявлял невероятную заботу, пусть и казался слегка отстраненным. Принес еды, воды, поменял пропитанные потом простыни. Даже подумал о ночном горшке. Николь провалилась в забытье, слишком уставшая и больная, чтобы испытывать стыд. Она лежала в кровати, окруженная ароматом лаванды, а Марк сидел рядом на стуле. Когда она наконец тоже села, то спросила, что же здесь случилось, но он и сам ничего не знал. Марку пришлось уехать в Америку, а когда он вернулся, за день до ее появления, дом уже пустовал. Сильвия сказала ему, что Николь сбежала с вьетнамцем.

– Я боялся, что это случится.

– Что именно? Что я убегу с другим мужчиной?

Марк отвел взгляд.

– Николь, я не шучу. Одному Богу известно, во что ты ввязалась. Этот человек террорист.

– Кто-нибудь знает, что ты здесь? – спросила Николь, игнорируя замечание Марка.

Она могла сказать то же самое и о нем. Никто не знал, чем он занимался, а к насилию прибегали обе стороны, Николь это знала.

– Нет, – ответил Марк. – Я зашел через черный ход в саду. Ничего здесь не трогал. С внешней стороны окна заколочены, и я не открывал ставни или занавески.

– Как ты проник в дом?

– Сильвия дала мне ключ.

– Больше ни у кого нет ключа?

– Насколько мне известно, нет.

Николь подавила всхлип.

– Что случилось с моей семьей?

– Пытаюсь это выяснить. Возможно, Сильвия и твой отец просто собрали вещи и уехали.

Николь посмотрела в ярко-голубые глаза Марка, надеясь, что он ничего от нее не утаивает.

– Жаль, что я не знаю этого наверняка. Я подвела отца. Мне хотелось ему отомстить.

– Всем пришлось непросто, – вздохнул Марк. – Сейчас никто не знает, что правильно, а что нет.

Николь кивнула. Тишина расползалась по комнате, делая дальнейший разговор ненужным.

– Хочу принять ванну, – наконец сказала Николь. – Мне кажется, я ужасно грязная. – Она посмотрела на сломанные ногти и запачканные руки. – Должно быть, от меня дурно пахнет.

Марк улыбнулся:

– Есть такое, но нечем зажечь нагревательный бак, и горячей воды нет.

– А я так надеялась.

– Посмотрим, что можно сделать.

Николь тронула такая забота, на глаза навернулись слезы. Пока его не было, она вновь задремала, но ее мучили кошмары. Когда пришел Марк, она вся дрожала. Он опустил на пол коробку, подошел к ней, обнял и погладил по спине, позволяя выплакаться.

– Зачем ты здесь? – спросила Николь, когда рыдания стихли. – Зачем вернулся в Ханой?

– Мне все еще нужно доделать работу.

Последовала долгая пауза. Марк смотрел в пол. Когда он поднял голову, его лицо изменилось.

– У меня есть кое-что для тебя, – с улыбкой проговорил он.

– В коробке?

– Да. Там переносной газовый баллон и горелка. Слишком горячей вода не будет, но дрожь из костей выгонит. Я все приготовлю.

Николь остановила его.

– Ты ведь не собирался делать предложение Сильвии?

– Нет, – без колебаний ответил Марк. – Я и раньше тебе это говорил. Мы с Сильвией не встречались.

– Она попросила меня отрезать ей восемь метров кремового шелка. Для чего, не объяснила, но я всегда думала, что для свадебного платья.

* * *

Всю следующую неделю Марк покидал дом по ночам, оставляя Николь одну в странном мире, наполненном мерцанием свечей. Она не спрашивала, куда он уходит, – возможно, он просто не мог говорить об этом. Днем Марк составлял ей компанию, читал и заботился, чтобы она ни в чем не нуждалась.

Однажды утром Николь проснулась и увидела Марка возле своей постели с подносом на коленях.

Она заморгала, стряхивая с себя сон.

– Боже мой! Кофе!

Марк кивнул:

– Использовал остатки газа. А еще есть свежий багет с маслом и джемом.

– Откуда ты узнал, что я мечтала о них?

– Ты разговаривала во сне.

– А ты, значит, смотрел на меня, пока я спала?

Марк смутился.

– Нет, но иногда заходил, чтобы убедиться, что ты еще дышишь.

– Будто присматривал за младенцем.

Он засмеялся, но Николь заметила, что его взгляд помрачнел.

– Нам не стоит вызывать подозрения Жиро. Ты ведь это понимаешь? Он считает тебя угрозой для французов.

– Но я не террористка.

– Ты что-то узнала об их планах?

– Я была просто певицей.

– Очень на это надеюсь.

Мысль, что он смотрел на нее спящую, обрадовала Николь. Ей захотелось увидеть его лицо в ярких лучах зимнего солнца. В сумраке дома Марк казался чрезвычайно бледным. Она развернула его к себе лицом.

– У тебя щетина отросла, – сказала Николь.

Марк накрыл ее ладонь своею:

– Кофе?

Она увидела две кружки и две тарелки.

– Будешь со мной завтракать?

Марк кивнул.

– Забирайся сюда. – Николь похлопала по пуховому одеялу. – В доме ужасно холодно.

Он снял обувь и послушно устроился рядом с ней.

Завтракали они в тишине и спокойствии. К Николь вернулся аппетит: она накинулась на еду, роняя масло и джем на простыню.

– Какая же ты хрюшка, – сказал Марк, положив руку на ногу Николь, потом вытер ей рот салфеткой.

В такой близости Николь уловила на щеке его горячее дыхание, но он поспешил отстраниться.

– Мне нужно немного вздремнуть, – проговорил Марк, – а потом я уйду.

Охваченная чувством одиночества, Николь уставилась на пустую кружку.

– Ты поможешь мне перейти в мою прежнюю спальню? Я так хочу увидеть естественный свет. На верхнем этаже окна не заколочены.

– Нужно найти простыни. Там не застелено.

– Среди привычных вещей мне будет лучше.

Подготовив постель, Марк помог ей подняться по лестнице. При виде своей прекрасной комнаты, наполненной безупречным светом, Николь не сдержала слез.

– Тебе нравится? Я здесь немного прибрал.

Она покачала головой, не в силах справиться с эмоциями.

– А теперь полезай в постель. Я поставил у кровати свечу для темного времени суток. Но постарайся не открывать занавески и жалюзи, чтобы снаружи не увидели света.

– Кто-то может заметить, что окна днем открыты, а на ночь занавешены?

– Смоковница загораживает обзор. Не открывай окон, выходящих на улицу перед домом.

– Ты вернешься?

– Пока нет.

Николь дотянулась до руки Марка:

– Прошу тебя, не уходи.

– Николь, поверь мне, я не хочу уходить, но у меня нет выбора. Я оставлю тебе запас еды, а если сможешь сама добраться до ванной, все будет нормально. Прошу тебя, помни о своем состоянии. Тебе нужен отдых, так что оставайся наверху и веди себя тихо. Дом должен выглядеть покинутым. Как я и сказал, можешь приоткрыть окно, но только когда стемнеет.

Когда Марк ушел, Николь легла в постель и подумала, что так никому и не рассказала об увиденном в ночь бала – ни Сильвии, ни Чану, ни Марку. В его отсутствие эти мысли угнетали ее. Николь понимала, что дорога на юг, голод и тяжелая жизнь с театральной труппой подорвали ее здоровье, но не желала валяться в кровати. Николь ходила вверх и вниз по лестнице, чтобы вернуть ногам силу, потом осторожно прогулялась по дому. В тусклом свете она рассматривала комнаты, думала о семье, водя ладонями по вещам родных, будто могла тем самым установить с ними связь: она касалась прекрасных ширм Сильвии, дубового стола отца, старого кресла Лизы. Удивительно, что мебель не упаковали и не отправили во Францию, но, может быть, Сильвия намеревалась вернуться? Сколько же воспоминаний хранили стены этих комнат! Увидит ли она вновь свою семью? Николь зашла в крохотную аквамариновую ванную, о которой столько мечтала в пути, и открыла шкафчик Сильвии. Внутри стояли баночка с кремом для лица и флакон с духами. Никаких таблеток. Николь взяла флакон, понюхала, и ей стало так тоскливо, что снова навернулись слезы.

Вернувшись в спальню, девушка присела перед старым книжным шкафом и провела ладонью по корешкам любимых книг. Достала одну и принюхалась, повторила то же с тремя другими и наконец выудила самую дорогую ее сердцу книгу детства: «Маленькие женщины» Луизы Мэй Олкотт. Она напомнила о прежней жизни в Хюэ, где Николь впервые ее прочла. Ввернулись мысли о старом доме. Николь пролистнула несколько страниц и с удивлением обнаружила конверт. Неужели она оставила тут незаконченное письмо? Однако оно было запечатано. Николь вскрыла конверт и развернула листок бумаги.

Chérie,

не знаю, где ты была и прочтешь ли мое послание, но только ты можешь заглянуть в эту книгу. Если ты читаешь мое письмо, значит ты жива и вернулась домой. Видишь ли, я знаю, что ты делаешь. Всегда так было. Больше, чем ты догадываешься.

Мы ждали тебя сколько могли, но в Ханое все изменилось. Тянуть дальше было нельзя. Папа выполнил свои обязательства перед государством, но сложно понять, кому верить, а кому нет, и он принял непростое решение – уехать, никому ничего не рассказав.

Я отправилась с папой в Париж, чтобы помочь ему устроиться на новом месте. С того времени, как у него случился сердечный приступ, он неважно себя чувствует. Может, ты об этом ничего и не знаешь. Мы смогли продать особняк Дюваль на Поль-Берт, пусть и за десятую долю настоящей стоимости. Этих средств хватило, чтобы купить небольшую квартиру в квартале Маре в Париже, на рю-де-Архив. У отца остались акции, так что на жизнь ему хватит, пусть и без лишней роскоши. Это, конечно, не самый благополучный район, но большего папа не может себе позволить.

Твой побег сломил его, папа винил себя. Три месяца он отправлял на твои поиски людей. Я говорю это не для того, чтобы растравить тебе душу, но отец боялся того, во что ты впуталась, и он решил уехать до того, как ситуация ухудшится. С учетом его здоровья для нас было слишком рискованно оставаться здесь. Мы покинули дом в спешке. Ежедневно приходил Жиро, что-то вынюхивал, но я ему больше не доверяла. Вокруг войны подняли шумиху, но я во всем этом сомневаюсь. Я вернусь, чтобы завершить наши дела и упаковать оставшиеся вещи, хотя, может, мне придется по-прежнему управлять тем, что еще у нас сохранилось.

По приезду в Париж папа написал тебе. Ты получила письмо? Если прочтешь мое послание, присмотри за магазином шелка в старом квартале. Пока тебя нет, им управляет местная девушка, твоя старая соседка У Лан. Не знаю, на чьей она стороне, но больше некому довериться. Вряд ли она станет нас обманывать. Ее собственный магазин затопило, испортился весь товар. Ты можешь сохранить ей место или уволить, поступай как знаешь. Я вернусь через несколько месяцев.

Кстати, Лиза уехала к своей сестре Алис Брошар в Лангедок.

Хочу, чтобы ты сделала мне одолжение. Решение уехать было принято сразу же, как только мы продали магазин. Я хотела все объяснить, но Марка до отъезда я не увидела. Он уехал в Америку, но обещал вернуться в Ханой, как только сможет. Если увидишь его, передай, пожалуйста, что я приеду обратно.

Твоя сестра Сильвия

Николь перечитала письмо дважды, потом вновь вложила его в книгу. Ей хотелось забыть, что она его видела, но, даже вернув книгу на место, она все время вспоминала о послании сестры. Николь порадовалась, что отец и Лиза в безопасности, но что она испытывала к Сильвии?

В ту ночь Николь приоткрыла окно, впуская в комнату влажный воздух. Услышав шаги прохожих, она задумалась – кто эти безликие люди, оставшиеся здесь? Может, солдаты, идущие на войну? В голове так и крутилось письмо сестры. Неужели Сильвия действительно вернется в Ханой?

* * *

В бледно-серой рассветной дымке Николь выглянула на улицу еще раз, после чего закрыла окно на весь день. Кругом царила тишина. Николь боялась безмолвия, ей хотелось услышать музыку или смех родных. Вспомнились счастливые дни, и она разрыдалась. Но ее печаль из-за дней минувших меркла в сравнении с тем, что она видела в лагере Чана.

Воспоминания причиняли боль. Николь забралась в постель, но не могла закрыть глаза, не думая обо всем. Чан помог ей сбежать, но он уже не был в ее глазах милым и пылким пареньком. Лишенная теплой, уютной кухни, Николь свернулась клубком возле стены. Она жалела, что уехала с Чаном. Как забыть то, что она видела? Николь вспомнила черные глаза Чана, когда он отправил женщину и ребенка на верную смерть.

Услышав той ночью стук в парадную дверь, она задрожала от страха. Мысли кружились в голове. На следующий день это повторилось несколько раз.

Ночью Николь лежала в кровати, следя за своим дыханием и стараясь избавиться от паники. Одну руку положила на ребра, другую на живот, пытаясь выровнять дыхание. Не нужно паниковать! Но если пришел Жиро, без Марка о безопасности не могло идти и речи. Шли минуты, Николь тряслась все сильнее. Вот бы вернулся Марк! Он бы отвлек полицейских. Когда стук в дверь стих и не последовало других странных звуков, она прислушалась к шороху в трубах, скрипам, шуршанию на чердаке. Несмотря на страх, Николь уснула.

Проснулась она резко.

– Николь?

Снова ее позвали по имени.

– Николь?

Она узнала голос, и по телу пробежала теплая волна. Захотелось тут же вскочить с кровати, но Николь так замерзла и одеревенела, что не могла пошевелиться. Она покачала головой и заплакала.

Марк присел на корточки рядом с ее кроватью.

– Ну хватит тебе…

Она всхлипнула и выпрямила спину. Марк был так близко, и Николь с наслаждением вдохнула легкий солоноватый аромат.

– Теперь ты останешься со мной? – спросила она, перестав плакать.

– Конечно, – отозвался Марк.

Он погладил ее по голове и пододвинул стул.

Николь тянуло к нему непреодолимо.

– Я имею в виду в кровати. Можешь обнять меня? Марк, прошу тебя.

Дрожа от страха, она рассказала о том, как стучали в парадную дверь. Марк провел пальцем по щеке Николь, и от этого прикосновения ее желание вспыхнуло с новой силой. Ее огорчало лишь, что они так близко друг к другу, но он смотрел на нее как на ребенка.

– Я… – заговорила Николь.

– Теперь я здесь, – сказал Марк, забираясь в постель.

Николь положила голову ему на плечо, желая признаться в любви. Она любит его. Любит. Всегда любила. Но она не могла ничего сказать. Он просто проявил доброту. Не более чем.

Марк отстранился, словно хотел взглянуть на нее.

– Ты такая хрупкая. Кажется, что тебя свалит с ног легкий ветерок.

– Со мной все будет в порядке. Когда я закрываю глаза, все возвращается.

– Понимаю.

– Мне очень страшно.

– Жаль, что меня не было рядом.

Марк погладил Николь по щеке, и ее сердце затрепетало от его нежного взгляда.

– Ты очень слаба, но ты такая красивая.

Он обхватил лицо Николь ладонями и прильнул к ее губам. Она прикрыла глаза и, ощутив солоноватый привкус, полностью отдалась этому долгожданному поцелую.

Глава 28

Николь позвала Марка к себе. Прошлой ночью он поцеловал ее, но не померещилось ли ей? Марк придвинул стул к кровати, и она облизнула потрескавшиеся губы. Окно было слегка приоткрыто, и комнату наполнял шелест листвы изумрудного дерева смоковницы, исполина в сотню футов высотой, со светлым стволом в десять футов шириной и раскидистыми ветвями. Оно всегда очень нравилось Николь. Как-то отец даже соорудил веревочную лестницу до небольшой платформы, откуда они с Сильвией взирали на мир. Это казалось им необычайной высотой, хотя на самом деле было метра два-три. Николь тряхнула головой, не позволяя тоске по прошлому затуманивать мысли.

– Принести одеяло? – спросил Марк, привставая.

Николь махнула ему рукой и заговорила ровным голосом:

– Пока тебя не было, я нашла у себя в книге письмо.

Повисла пауза.

– Сперва я не поняла, что это. – Николь отвернулась, не в силах смотреть на Марка. – Его написала Сильвия.

Он на секунду замешкался, и Николь внимательнее посмотрела на него.

– Чудесно, – сказал Марк, но что он чувствовал, Николь не знала.

Она рассказала, что Сильвия, целая и невредимая, жила в Париже, а Лиза переехала к родственнице, Алис Брошар, в Лангедок.

Николь сперва хотела рассказать про возвращение Сильвии, но вдруг склонила голову, спрятавшись за волосами, и придержала язык. Через секунду она посмотрела на Марка и улыбнулась:

– Сильвия написала, что им удалось продать магазин. Они вернулись во Францию, будут жить на проценты. Она говорит, что они ждали меня.

Николь протянула к Марку руку. Она солгала. Это могло все изменить и убрать из их истории, или же из мыслей Марка, Сильвию.

– Она помолвлена с французом. Неким Пьером.

Марк опустил голову и промолчал. У Николь скрутило живот. Марк вернул ее к жизни, спас, а Сильвия прекрасно чувствовала себя во Франции. Вернуться будет сумасшествием. К тому же Марк отрицал их роман. Николь не сделала ничего такого.

– Сильвия пишет, что познакомилась с этим французом в Ханое и он сделал ей предложение. Должно быть, во Франции она в безопасности.

– Наверное, все к лучшему.

Между ними повисла тишина. Думал ли сейчас Марк о Сильвии? Николь сама не понимала, зачем соврала.

– О чем задумалась?

– Ни о чем.

Николь не хотела, чтобы сестра становилась кем-то вроде тех призраков в саду – их нет, но они незримо присутствуют. Чувство вины захлестнуло Николь, но она вспомнила, с какой заботой Марк ухаживал за ней, и снова расплакалась. Он искренне старался, так почему бы ей не попытаться сохранить возникшее между ними чувство?

– А что насчет оставшихся магазинов? – Он сменил тему.

Казалось, его совершенно не огорчили новости о помолвке Сильвии.

Николь внимательно посмотрела на него. Может, он сказал правду об отношениях с Сильвией? А сестра затерялась в фантазиях о Марке и не могла смириться с мыслью, что ей придется отступить.

– Магазин в старом квартале принадлежит тебе, может, стоит туда переехать? Люди знают, что ты métisse. Опасность будет подстерегать везде, но там тебе проще слиться с толпой.

– Может, ты и прав. Марк, ты столько для меня сделал. Я так тебе благодарна.

После долгой паузы он вновь заговорил.

– Думаю, есть кое-что еще. Скорее всего, Жиро знает, что я здесь живу, – сказал Марк. – Мы не в самых лучших отношениях. Я доложил, что он использует американские средства на проституток из Африки.

– Значит, это правда. Как и говорила Лиза. Думаешь, это он был у двери?

– Возможно. Даже если нет, вскоре он тут объявится.

– Я люблю свой магазинчик, но еще недостаточно окрепла.

– Мне не нужно, чтобы ты перенапрягалась. Возможно, ты сама не понимаешь, но твоему организму требуется время для восстановления.

Николь кивнула, промолчав о том, как ей иногда бывает плохо.

– За магазином приглядывает моя подруга У Лан.

– Там я присмотрю за тобой. У меня есть доверенное лицо среди вьетнамцев. Я поручу ему следить за тобой. – Марк обнял ее за плечи, потом провел ладонью по щеке. – Ну что, моя маленькая смелая девочка. Отложим это еще на несколько дней.

* * *

На следующий день, пока Марк спал, Николь спустилась на кухню и направилась в кладовую, к небольшой тумбочке под полкой с печеньем. Открыла плетеную дверцу и нашла бутылку ликера «Бенедиктин». Любимый напиток Лизы. Только Николь знала, что кухарка хранила бутылку в ящике для сыра.

Вечером девушка порылась в шкафчике ванной комнаты. Идеально! Во флаконе «Кёр Жойе» осталось несколько капель. Своих духов у Николь не было, и она легонько нанесла парфюм на шею и между грудями. Надела шелковую сорочку с бретелью через шею, пинцетом придала форму бровям. После этого смазала губы вазелином. Волосы секлись и нуждались в стрижке, но Николь расчесывала их до тех пор, пока они не засияли. Она потерла щеки для румянца и спустилась на первый этаж, где проверила ставни и занавески. Потом принесла сыр и хлеб, купленные Марком, и зажгла свечи, создавая уютный уголок в гостиной. Николь подумывала зажечь камин, но отказалась от этой затеи: дым из трубы выдал бы их.

Услышав, что Марк идет по коридору, она легла на диван и прикрыла глаза. Других звуков не было, и она знала, в какой момент он переступил порог комнаты. Она скорее ощущала, чем видела, что он смотрит на нее. Николь распахнула глаза.

– Ты такая красивая, – сказал Марк.

Девушка села, улыбнулась и показала ему бутылку:

– Нашла для нас кое-что особенное.

Марк с улыбкой сел рядом, пока она разливала ликер в бокалы.

– Хочешь есть?

Он покачал головой:

– Я не голоден. Может, позже.

– Было бы здорово послушать музыку.

– Нет электричества. В любом случае…

– Знаю.

Они сидели в тишине. Николь налила еще ликера.

– Марк, что ты здесь делаешь?

– Здесь – в смысле в этой комнате?

Николь засмеялась:

– Ты знаешь, о чем я.

– В данный момент я отвечаю за вывод агентов ЦРУ из Ханоя и с севера страны, если победу одержит Вьетминь. Но мои задачи могут измениться.

– Ты так думаешь?

– Если это произойдет и мне придется внезапно уехать, тогда тебе точно лучше укрыться во вьетнамском квартале. – Он убрал волосы с лица Николь и внимательно посмотрел на нее. – Ты изменилась.

– Я похудела, но по крайней мере, теперь видно скулы, – заулыбалась она. – Голодание с этим прекрасно справляется!

– Это не шутки.

Они выпили еще пару бокалов, и бутылка опустела. Николь не привыкла к алкоголю и быстро захмелела.

Марк прильнул к ней:

– Твой аромат…

Она засмеялась:

– Мой аромат?

– Восхитительный.

Дыхание Марка щекотало ей шею. Николь отстранилась, и Марк провел пальцем по нежной коже на ее висках. Пульс девушки участился, но она совладала с собой.

Марк вдруг отодвинулся и посмотрел ей в глаза:

– А что с твоим парнем-вьетнамцем?

– С Чаном? – удивленно ответила Николь. – Он не мой парень!

– Сильвия сказала, что ты живешь с ним на севере.

– Все совсем не так. – Николь помолчала. – Именно это ты подумал? Он никогда не был моим парнем.

Марк покачал головой и улыбнулся – тепло и в то же время настороженно.

– Значит, ты поэтому иногда ведешь себя отстраненно? – спросила она.

– Не только. Николь, ты провела полгода с террористами, которые совершали ужасные жестокости. Я очень огорчен, но этого не изменить.

– Огорчен! – сердито воскликнула Николь и вскочила на ноги. – А как насчет меня? И жестокостей со стороны Франции и Америки? Знаю, я совершила ужасную ошибку, отправившись на север с Чаном. Но разве ты не понимаешь, как сильно я хотела быть с тобой?

Марк покачал головой:

– Сначала я так и подумал, но после бала все резко изменилось.

– Знаю. Я не хотела этого, но так вышло.

Они молча уставились друг на друга.

– А потом ты помог посадить меня под домашний арест, что еще мне оставалось, кроме как сбежать?

Николь инстинктивно шагнула назад и покачала головой.

– Нет же! – Марк тоже поднялся. – Неужели ты так считаешь? Клянусь, я не знал о домашнем аресте.

– Нет?

– Нет!

Марк подошел к ней вплотную и обнял так крепко, что она едва не задохнулась. Николь сопротивлялась, вырывалась, но, когда он коснулся губами мочки уха, она вся растаяла. Марк принялся целовать ее, и девушка выгнулась ему навстречу, словно став частью его, обнажив душу. От наплыва чувств у нее задрожали колени.

– Прости, – сказала Николь.

– И ты меня. Мы упустили слишком много времени, – прошептал Марк. – Ты уверена, что хочешь этого?

– О боже, – вздохнула Николь, когда ей на грудь легла горячая ладонь. – Потанцуй со мной, Марк. Как раньше.

Они двигались в одном ритме, пока она нашептывала слова песни. Спустя несколько минут оба замерли, и Николь прижалась к Марку всем телом. Их разделяли тонкая шелковая сорочка и рубашка. Николь ощутила, как дрожит Марк. Он взял девушку за руку и повел за собой, касаясь ее ключицы. Николь ахнула, когда он развязал ленту ее сорочки и посмотрел с безмолвным вопросом. Девушка кивнула, тогда он наспех разделался с ее одеждой. Сорочка упала с плеч на пол, и Николь предстала перед ним совершенно обнаженная, теперь не только душой, но и телом.

Марк внимательно посмотрел на нее, потом накрыл груди ладонями. Нагнулся и обхватил губами сосок. Николь расстегнула его брюки и потянула за собой на пол. Легла на спину и развела ноги, пока он избавлялся от рубашки и брюк. Нижнего белья на нем не было.

Он опустился на корточки, и они посмотрели друг на друга. Николь чуть вздернула подбородок. Ее тело оживало, и она уступила чувствам. Марк подался вперед, лаская ей груди, спускаясь к животу. Николь зарылась пальцами в его волосы и застонала, когда он коснулся губами внутренней стороны бедра, достигая влажных завитков в самом сокровенном месте. Николь больше не могла ждать и подтянула его к себе.

– Сейчас, – сказала она и задрожала, когда Марк вошел в нее.

Они задвигались в едином ритме. Быстром, безудержном, жестком. Напряжение было слишком сильным для первого раза, не давая дороги нежности. Марк вскрикнул, следом она.

Вскоре они раскинулись на полу, мокрые от пота, но невероятно довольные. Николь и подумать не могла, как хорошо ей будет. Как же это отличалось от ее единственной близости с Чаном. Марк давал ей почувствовать себя желанной.

Он приподнялся на локте и убрал с ее глаз прядку волос.

– Итак… – заулыбался Марк.

Николь довольно вздохнула, потом провела пальцем по линии его подбородка:

– Повторим?

* * *

Господство Франции в стране пошатнулось, и они ценили каждый миг, проведенный вместе. Угроза войны добавляла напряжения, отчего близость становилась еще более сладкой. Чем больше времени они были вместе, тем сильнее крепла их связь. Часто они молчали, лишь разглядывая друг друга. Иногда Марк лукаво щурился и улыбался, когда они занимались любовью, заставляя Николь думать, что все ее мысли у него как на ладони.

Как-то поздним вечером она лежала одна, пытаясь уснуть, когда услышала в комнате жужжание мухи. Николь накрыла голову подушкой. Она не боялась пауков или змей, но постоянное жужжание огромной мухи действовало на нервы. Даже под подушкой раздавалось надоедливое гудение. Через несколько минут Николь бросила подушку на пол и запела, чтобы избавиться от шума. Жужжание не стихло, и вскоре девушка поняла, что звук удвоился: в комнате было два маленьких демона.

Солнце нависло над горизонтом, освещая комнату золотистыми лучами. Николь выбралась из постели в нижнем белье и открыла дверь спальни, надеясь, что мухи улетят. Она размахивала руками, чтобы выгнать их, следила за ними, но они отказывались улетать. Николь погналась за мухами, подняла подушку, подпрыгнула и хлопнула ею о стену. Раздражающее гудение не прекратилось. Чем больше Николь раздражалась, тем громче становилось жужжание. Она снова хлопнула подушкой по стене, но промахнулась.

Через десять минут погони по комнате Николь остановилась в центре. Пот тек с нее ручьем. Свет угасал. Она заметила обеих мух на дверном косяке. Это был ее шанс, и Николь, зажмурившись, бросилась на насекомых с подушкой. Она открыла глаза, напоровшись на некое препятствие. Белые перья снегом разметались по сторонам, а потом посыпались вниз, заслоняя дверной проем. Наконец Николь увидела стоявшего на пороге Марка. Он убрал перья с волос, лица, рубашки. Николь шагнула назад и с ужасом посмотрела на него.

Марк закашлялся и сдул перья с губ.

– Ничего себе. Чем я это заслужил?

– Я тебя не видела. Просто гонялась за мухами.

– Так обычно и делают, когда из одежды на них одни…

Он указал на ее нижнее белье.

– Ты думаешь, я смешно выгляжу? – рассмеялась она.

– Ты за это заплатишь. – Марк подхватил ее на руки, словно она и сама была перышком, а потом перекинул через плечо.

– Опусти меня.

Он проигнорировал просьбу.

– Куда ты несешь меня, ужасный человек?

– Ужасный? Мне кажется, ты забываешь, что пострадавший тут я.

На нижнем этаже Марк открыл дверь в спальню, в которой разместился, и Николь ахнула. Свешиваясь с его плеча, она видела десятки расставленных по комнате свечей, крошечные огоньки света, мигавшие в темноте, словно звезды. Сердце Николь чуть не лопнуло от восторга. Посреди войны он создал мерцающую волшебную страну. Для нее.

– Что ж, по крайней мере, ты избавила меня от необходимости тебя раздевать, – сказал Марк и опустил ее на пол. – Что думаешь?

Николь окинула комнату взглядом, и ее глаза наполнились слезами.

– Прекрасно!

– С днем рождения, дорогая. Знаю, что словами я не умею выражать то, что чувствую, но…

Она не дала ему договорить, а подбежала и обняла так крепко, что он отстранился.

– Мне нужно почаще зажигать свечи, – сказал он.

Николь потянула Марка за пиджак, он скинул его, потом снял остальную одежду, оставшись перед ней абсолютно голым в окружении все еще летавших в воздухе перьев.

– Только посмотри на себя, – сказала она.

Марк улыбнулся и распахнул объятия.

– На нас.

– Столько всего произошло за год.

– Хорошего и плохого.

– Что ж, это хорошее, – сказала Николь, сдувая перышко с его груди и испытывая беспредельное счастье.

* * *

Подобно привидениям, обитавшим в саду, Николь в отсутствие Марка тоже стала тенью в их странном замкнутом мире. Как-то в сумерках ей так захотелось выйти, что она прошлась по району, скрыв волосы и лицо шарфом. Прохладный ветер гонял по улицам, мимо прошли мужчина и женщина. Николь стало неуютно, она опустила голову и промямлила «доброго вечера», потом вернулась в дом.

Когда она рассказала Марку о том, что сделала, он вновь наказал ей оставаться на вилле. В сложившейся ситуации, скорее всего, он был прав. Даже при закрытом магазине ей будет проще выйти на улицу и смешаться с толпой.

Николь готовилась перебраться туда, когда у нее случилась задержка. Она решила, что дни, проведенные с труппой, сбили ее цикл, и не придала этому особого значения. Николь постирала и высушила свои вьетнамские вещи и научилась забирать волосы наверх, заворачивая их в платок. Ее аодай стал великоват, но она заколола брюки булавками.

* * *

Следующим вечером она переехала в магазин, и Марк отправился с ней. Они застелили кровать чистыми простынями, пуховым одеялом и шелковым покрывалом, привезенными с виллы. Утром Николь проснулась и не обнаружила Марка. Полежала в постели, слушая, как уличные торговцы расставляют палатки, вдыхая знакомые ароматы свиных котлет и обжаренной рыбы в укропе. К Николь вернулась прежняя гармония. Ушло напряжение в мышцах, угасли угрызения совести из-за лжи о Сильвии.

Николь услышала, как открылась дверь магазина. Должно быть, пришла У Лан. Обдумывая, что рассказать подруге, Николь спустилась встретить ее.

При звуке шагов У Лан вздрогнула и повернулась с круглыми от страха глазами.

– Я думала, что никогда больше тебя не увижу, – сказала она.

Николь невероятно обрадовалась встрече. Сглотнула ком в горле, пересиливая нахлынувшие эмоции. Она и не представляла, как сильно соскучилась. Красивое лицо У Лан омрачали лишь темные круги под глазами. Девушки молча смотрели друг на друга, а внутри Николь бурлили противоречивые чувства. Что она скажет подруге о Чане?

У Лан застыла на месте.

– Заходи, – сказала Николь.

Они обнялись и долго стояли так, не желая выпускать друг друга из объятий. Николь слышала, как колотилось сердце подруги.

Наконец У Лан отстранилась:

– Дай-ка взглянуть на тебя.

– Со мной все в порядке. Правда. Как там твоя мама?

У Лан тяжело вздохнула:

– Лучше не стало. Она почти все время проводит в комнате над магазином и спит.

– Мне очень жаль твой магазин. Что случилось?

– Под домом прорвало водопровод. Тебе повезло, что вода не добралась сюда.

У Лан села на диван. Заметив, как одинока и печальна ее подруга, Николь устроилась рядом и обняла ее.

– Теперь я здесь.

– Я заглядывала в твою витрину, не попала ли внутрь вода, а потом твоя сестра попросила меня присмотреть за магазином. Ее предложение оказалось как нельзя кстати. Я не могу позволить себе закупить новый товар. И вот я здесь.

– Не знаю, как тебя и благодарить.

– Но теперь ты вернулась. Мне уйти?

Николь колебалась лишь мгновение.

– Нет, прошу, останься. Я не до конца оправилась. За работу я буду тебе платить.

– Ты так исхудала, – нахмурилась У Лан. – Видно, что ты болела.

Николь решила опустить рассказы о своем самочувствии.

– Немного.

– А Чан? Он прислал весточку, что раньше окончания войны не вернется, и на этом все.

Николь это порадовало, но подруга выглядела встревоженной.

– Он жив? – спросила она, тряхнув головой.

– Насколько я знаю, да.

– Вы расстались врагами?

– Все сложно. – Николь отвела взгляд.

– Николь, он неплохой человек.

– Война меняет людей, – сказала Николь, глядя себе под ноги. Ей не хотелось болтать лишнего, но как понять, что именно говорить. – А теперь мне нужно помыться и отдохнуть.

У Лан склонила голову:

– Конечно.

Николь направилась к ванной комнате, но вдруг остановилась.

– Ах, и еще кое-что. Марк здесь переночует.

– Ты снова с ним встречаешься? – У Лан открыла от удивления рот.

– Вроде того. Он хочет позаботиться о моей безопасности.

– Это необходимо?

– Похоже, что так.

* * *

В последующие дни Николь наблюдала за У Лан. Они были лучшими подругами, но кто знает, что произошло за то время, пока Николь странствовала с театральной труппой. У Лан выглядела той же искренней девушкой, что и раньше, разве что изнуренной. Через неделю Николь решила, что может ей довериться. Она и сама ужасно вымоталась, а теперь могла хотя бы спокойно поспать в присутствии подруги. Если в магазин явится Жиро или кто-то из его людей, Николь быстро побежит по наружной лестнице во двор, а там – в переулок.

Дни проходили без лишних волнений, Николь восстанавливала силы. Она и представить себе не могла, как будет радоваться великолепию цветов своего обожаемого шелка. Ну и пусть они продавали не так много. У Лан привыкла к экономии, и они бережно обращались с запасом товара и провизией.

Николь сокрушалась, что пришлось оставить в лагере старинный кошель с фотографией Марка. Она решила по памяти сделать несколько похожих вещиц и выставить на продажу. Вечером, после закрытия магазина, девушки брались за шитье маленьких сумочек, болтая обо всем на свете. Марк редко появлялся раньше ухода У Лан, а если и задерживался по утрам, то покидал магазин по наружной лестнице.

* * *

Как-то утром Николь с Марком нежились в постели, переплетя под простынями ноги и руки. Было довольно поздно, но он не выказывал желания уходить.

– Ты остаешься сегодня на завтрак? – спросила Николь. – Я умираю с голоду.

– Что ты хочешь?

– У нас есть кофе, сгущенное молоко, хлеб, масло, и больше ничего.

– Похоже на пир. Я пойду, – сказал он, отпуская ладонь Николь, но не более того.

Она ткнула его пальцем в ребра, и он убрал ноги.

– Но ты такая теплая, – прошептал Марк.

– Иди же! И оденься. Ты такой огромный! У Лан перепугается, если придет раньше.

Марк улыбнулся, выбрался из постели и замер, словно статуя Давида.

Николь засмеялась и бросила в него шаль.

– Прикройся! Самовлюбленный американец!

Он обернул бедра шалью и направился на кухню. Николь лежала в постели и размышляла, как же они счастливы вместе. Он пока не признался ей в любви, но она в его чувствах даже не сомневалась. Девушка редко вспоминала Сильвию. Казалось, ничто не может встать между ними. Николь закрыла глаза, предаваясь фантазиям об их будущем. Может, когда все закончится, они переедут в Америку или даже в Сайгон.

Марк вернулся с серебряным подносом, а Николь привстала посмотреть, что там. Она с удивлением обнаружила, что он вырезал два тоста в форме сердца, выложив их на тарелку с маслом и джемом, и украсил все цветками лотоса.

– Чем я заслужила такую красоту?

– Все дело в том, что ты самая милая и чудесная девушка из всех, кого я знаю.

– Ты ничего не забыл?

Она потупила взгляд.

– И это тоже! – сказал Марк и поцеловал ее в щеку. – Но сперва тост.

* * *

После второй задержки сердце Николь затрепетало. Неужели это правда? Она решила повременить и ни о чем не рассказывать, желая оставить эти теплые чувства при себе, пока не убедится во всем.

Выйдя на прогулку в платке, Николь заметила, что на улице гораздо меньше французов. Николь отправилась в пекарню проведать Ива и с ужасом увидела, насколько он похудел и побледнел. Тот расцеловал ее в обе щеки, но расспрашивать не стал. Он рассказал, что скоро упакует вещи и вернется во Францию. Как и многие другие, пекарь продал магазин за бесценок, и в Ханое его ничто не держало.

Полицейских на улице не было, хотя время от времени раздавались выстрелы из танков, от которых вздрагивали здания и люди. Николь уже не сомневалась в поражении Франции. Тогда Жиро утратит всякую власть. Больше она беспокоилась за безопасность Марка, но он хорошо говорил по-вьетнамски и умел незаметно появляться и исчезать.

Гуляя по любимым улочкам, она ощущала прилив сил. Никто не замечал Николь, а если раньше ее видели с Чаном, то решили бы, что она на стороне Вьетминя. Однако теперь девушка отказывалась выражать какие-либо взгляды. Свободно она чувствовала себя лишь во вьетнамских кварталах. Николь редко выходила к клиентам в магазине, но ей нравилось проводить время с У Лан. Подруги сблизились еще больше, став почти сестрами.

– Я принесла тебе книгу о Вьетмине, – сказала однажды У Лан. – Наверное, ты изучала лишь историю Франции.

Николь поблагодарила подругу, желая поскорее остаться наедине с книгой.

Поднимаясь на второй этаж, она пролистывала страницы, а когда уютно устроилась в кровати, то принялась читать об императорах и их жизни в Пурпурном Запретном городе в Хюэ. В золотых дворцах этого райского уголка император устраивал пиры и утопал в роскоши, окруженный наложницами, придворными дамами, служанками королевского происхождения, евнухами и даже женщинами-чиновницами. Когда император умирал, его хоронили в величественной усыпальнице, а простой люд жил в бедности, как и сейчас, при французах.

Николь затерялась в мире наложниц, многие из которых были дочерьми высокопоставленных чиновников. Девушка любовалась красочными иллюстрациями, изображавшими старинные парящие аодай. Так она придумала, что сделать с оставшимися запасами шелка.

Из книги она узнала о девяти рангах наложниц, в зависимости от постов, занимаемых их отцами, но с потрясением прочитала, что стоило наложнице перебраться в императорский город, и она больше не могла видеться с семьей. Девушек учили быть мягкими и послушными, удовлетворяя сексуальные нужды императора, причесывая его, одевая, приводя в порядок ногти. Николь увлеченно читала о традициях и искренне сочувствовала женщинам, заточенным в золотые клетки.

Она захлопнула книгу и приготовилась ко сну. Марк наведывался не каждый день, но рядом с ним она все больше чувствовала себя в безопасности. По ночам она погружалась в спокойный сон и впервые за долгое время спала без кошмаров.

Глава 29

К третьей задержке Николь убедилась, что беременна. Налившиеся груди побаливали от каждого прикосновения к ним, соски потемнели. После короткой разлуки в несколько дней она решилась ему все рассказать. Все тело гудело от предвкушения и эйфории. Николь даже не думала, что может так влюбиться, но теперь Марк значил для нее все и она не могла представить себе жизни без него.

Николь ждала его наверху с зажженным красным фонарем. Она сидела на краешке стула, когда Марк вошел в комнату: в майке, с перекинутым через плечо пиджаком. На подбородке виднелась щетина, и Марк выглядел невероятно привлекательным.

Он молча смотрел на нее. Она тоже замерла. Между его бровей пролегли две морщинки, а кожа казалась неровной. Николь и раньше замечала на его лице такую усталость, но это вовсе не портило его. Сейчас же дело было в другом.

– У тебя усы, – сказала Николь. – Ты совершенно другой.

– Да, я и забыл. – Марк изогнул губы в улыбке. – Сбрею их.

Он лукаво взглянул на Николь и поднял бутылку совиньона:

– Нашел в магазинчике, где еще остались запасы приличного вина.

– Иди сюда.

Он подошел и поцеловал ее, а Николь поморщилась от непривычного щекотания усов, потом провела ладонью по его волосам.

– Они отросли.

– Пришлось покраситься.

– Зачем? – удивилась Николь.

– Работа. – Марк склонил голову набок и пожал плечами. – Сама знаешь.

Он сел напротив и налил им по бокалу вина. Николь внимательно посмотрела на него. Внешность Марка временами слегка менялась, и ей даже нравилось угадывать, каким он будет в следующий раз. На этот раз его взгляд наполнился нежностью, контрастирующей с его непривычной внешностью и усами. С самого знакомство Николь разглядела в нем некоторую ранимость, но не знала, откуда та появилась.

Марк сделал глоток.

– Неплохо, да?

– Значит, теперь ты сомелье?

Он засмеялся.

– Марк, я должна тебе кое-что сказать.

– Да? – Он с любопытством взглянул на нее.

– Что-нибудь замечаешь? – Она расстегнула блузку, слегка обнажив грудь.

– Даже не знаю, – заулыбался он. – Выглядишь прелестно. Как, впрочем, и всегда. Если сейчас же не прикроешься, мы не допьем вино!

– Спасибо за комплимент, но разве ты не понимаешь?

Марк покачал головой.

– У нас будет ребенок. Я беременна.

Она заметила, как кровь отхлынула от его лица при слове «ребенок». Марк опустился перед ней на колени и прикоснулся к груди.

– Такие полные, – сказала Николь, но он выглядел потрясенным.

Она огорченно поплелась к креслу. Марк встал и потер подбородок.

– Марк?

Он лишь покачал головой:

– Теперь ты еще больше уязвима. Что мы станем делать, когда я уеду?

– Если тебя беспокоит лишь это, со мной все будет в порядке, – улыбнулась Николь.

– Но я думал, что мы…

– Не в первый раз.

– Ты уверена? Не то чтобы я не радовался, просто…

– Что? В чем дело?

Повисла пауза. Марк не выглядел счастливым. Улыбка еще не сошла с лица Николь, но радость угасла. Она видела, как он борется с эмоциями, вновь опускаясь перед ней на колени. Марк сжал ее ладони, но ничего не сказал. Николь испытывала угрызения совести, когда смотрела в эти ясные голубые глаза. Ведь она сама соблазнила Марка. Девушка обхватила его лицо ладонями, потом прижала к себе. Наконец он поднял голову, глядя на нее с тревогой.

– Совсем недавно ты болела, – сказал он. – Беременность много требует от организма. Хорошо ли ты себя чувствуешь?

– Я не такая крепкая, как раньше, но я справлюсь.

– Ты точно хочешь этого ребенка?

Николь огорчилась, услышав такой ответ.

– Конечно, – проговорила она, убирая с лица прядь волос. – Я католичка. К тому же аборты незаконны. И… я люблю тебя.

– Ах, дорогая моя.

Несколько мгновений они молчали. Николь хотела, чтобы Марк радовался не меньше, но в его взгляде находила лишь тревогу.

– Пока меня нет рядом, может случиться что угодно. А если со мной что-то произойдет? Николь, обычно я не говорю о подобном, но у меня опасная работа.

– Я могу о себе позаботиться.

– Случись что, меня не будет рядом с тобой и ребенком. Боже, я сам виноват. Я так хотел тебя в тот первый раз… думал лишь о том, как заняться с тобой любовью. Мне следовало подождать. Прости.

– Не извиняйся. Я рада, что у нас будет ребенок. Наш ребенок, Марк. Человек, которого создали мы вдвоем.

Марк встал, резко вобрал воздух в легкие, потом медленно выдохнул.

– Николь…

– Что такое?

– Мне очень хочется порадоваться. Правда. В другое время я бы решил, что это чудо… но мы на войне, в любой момент город окажется в осаде. Меня могут выслать из страны, и тогда я не вывезу тебя. Не забывай, что может объявиться Чан.

Николь закусила губу:

– Я об этом не подумала. Слишком сосредоточилась на Жиро.

– Пока твое положение не так заметно, но через несколько недель все изменится.

– А мы не можем поехать в Америку?

– Я пока не могу. – Марк покачал головой. – Но ситуация может ухудшиться. К сожалению, приказы меняются. – Его взгляд помрачнел. – Чем больше у меня ролей для маскировки, тем сложнее становится. Послушай, Николь, только ты меня спасаешь и уравновешиваешь. Помогаешь вернуться к самому себе.

– А ты придаешь мне сил.

– Уравновешенный и сильная – неплохо, да? Но ребенок… Сейчас! Помню, как тяжело мне приходилось без матери. Я рос среди вечных сомнений – кто я такой.

Николь замешкалась, а потом брякнула:

– Мы не можем пожениться?

– Больше всего на свете я хочу создать с тобой семью. Но, дорогая, нам нельзя вступать в официальные отношения. Ты все еще в розыске. – Марк покачал головой. – И не забывай про мою работу. Скоро я уеду в Россию на секретную операцию. Это дело довольно опасное, ведь я буду искать тех бездушных людей, что приютили лидеров Вьетминя.

– Опасное для тебя?

Он кивнул.

– Марк, а что будет, когда родится ребенок?

Он провел ладонью по лбу, но ничего не сказал. В горле Николь встал ком.

– Я не хочу оставлять тебя одну. Когда подойдет срок?

– В феврале. Идеальный месяц для рождения ребенка, когда не жарко и не влажно.

– Есть и положительные моменты, да?

Марк притянул ее к себе и повел к дивану. Николь прильнула к нему, не в силах сдержать слезы. Он приподнял ее голову за подбородок и покрыл лицо поцелуями.

– Когда война закончится… все будет иначе. Обещаю. И я рад. Правда. Для меня это самые прекрасные новости, мы найдем выход.

Несколько минут они молча наслаждались близостью друг к другу. Николь не знала, что и думать, но тут вспомнила о сестре:

– Марк, ты когда-нибудь любил Сильвию?

– Нет. В Америке она очаровала меня – умная, красивая, она умела произвести впечатление. А еще такая уверенная в себе. Но за всем этим скрывалась хрупкость. Мы несколько раз встречались, но создавалось впечатление, что она хочет командовать мною, и я отступил.

– Затем она заболела.

– Приняла много снотворного. Не знаю, намеренно или случайно, но после этого я не мог ее бросить. Она находилась в чужой стране, где рядом не было близких людей. Но давай не будем говорить о твоей сестре. Лучше насладимся друг другом.

Марк обнял Николь, одновременно утешая ее и пробуждая желание. С ним она чувствовала себя в безопасности и хотела, чтобы это длилось вечно. Вот бы закончилась эта война, подумала Николь, но насколько это возможно? Она вздохнула и прижалась к Марку, вдыхая аромат сигарет и солоноватой кожи.

* * *

Еще несколько месяцев беременность Николь была почти незаметна. Аодай и широкая шаль скрывали небольшой животик. Николь стала медлительной и проводила много времени наверху, читая книги и стараясь не думать о том, что будет, если в один прекрасный день Марк не придет. Она просыпалась среди ночи от страха. Как-то днем она наведалась в пекарню Ива и с огорчением увидела, что дом заколочен досками.

На маленькой кухоньке в дальней части магазина Николь готовила простую вьетнамскую еду. Она вдруг полюбила пареный шпинат, которым они питались вместе с У Лан и ее матерью, а еще обожала доедать подгоревший на сковороде бурый рис. Однажды Николь захотелось привести в порядок небольшой садик во дворе за магазином. Марк, закатав рукава, помогал срывать высокие вьюнки, в то время как она подрезала жасмин и ароматные розы, царапая руки.

Когда он спустился со стремянки с охапкой сорняков в руках, Николь вдруг отчетливо представила, что войны нет, что они простая семейная пара, которая ждет первого ребенка.

– Надо научиться вязать, – улыбнулась она.

– Не думал, что ты из тех, кто вяжет, – тоже улыбнулся он.

– А я подумала, что именно поэтому ты меня любишь.

Вокруг его глаз собрались морщинки, а глаза повеселели.

– Не помню, чтобы я говорил такое.

Он любил ее. Она знала. Правда, он ни разу не произнес этого вслух.

– И насколько сильно ты меня «не любишь»?

– Крайне, безумно, без меры…

– До бесконечности, как говорила Лиза.

– Можно и так.

– Что ж, если я не могу вязать, тогда буду готовить.

– Конечно, если ты любишь подгорелый рис…

– Это несправедливо!

Марк бросил сорняки на землю, нагнулся и страстно поцеловал Николь. Она ощутила всю силу его любви.

– Отложим на время садоводство? – предложил он.

После любовных утех они лежали в постели и следили за угасающим светом. Когда стемнело, Николь зажгла масляную лампу возле кровати и спросила Марка про его семью.

– Нечего рассказывать, – проговорил он. – Моя мать была русской, ты это уже знаешь.

– И поэтому ты знаешь язык?

– Да. Она вовремя уехала из России, но всего лишилась и так и не смогла с этим смириться.

– А как она умерла, могу я у тебя спросить?

Марк покачал головой.

– Это произошло после моего двенадцатилетия. – Марк замолчал. – Боюсь, она покончила с собой после того, как погиб новорожденный младенец… ее нашел я.

– Бог ты мой! Какой ужас. Мне так жаль.

– Она изо всех сил старалась сохранять рассудок, но не вышло. По правде говоря, она была очень страстной русской женщиной и любила широкие жесты.

– Так суицид и был таким жестом?

– Нет, дело не в этом. Иногда она становилась эмоциональной. Ей нравилось вылетать из комнаты, как ураган. Отец ее любил, но до конца не понимал.

– Но ведь она потеряла обоих родителей. Должно быть, со смертью малыша что-то внутри ее сломалось.

– Да. После ее смерти было тяжко. Отец замкнулся в себе. Я чувствовал себя одиноким. Из-под моих ног выбили почву. Я не понимал, кто я такой. Может, поэтому и берусь за подобную работу. Я могу быть кем угодно.

Николь взяла его руку и положила к себе на живот.

– Надеюсь, мы сможем хоть как-то восполнить твою утрату.

– Я постараюсь сделать так, чтобы малыш никогда не прошел через подобное.

– Мы будем счастливы. Этот ребенок все расставит по местам. Вот увидишь.

– Николь, для меня это правда важно. Надеюсь, ты понимаешь.

Он коснулся губами ее шеи, потом поцелуями проложил дорожку от уха до груди, пока она не оказалась вся в его власти. Марк прижался щекой к ее животу.

– Что ты там слушаешь? – прошептала Николь.

– Не мешай, это разговор двух умных людей.

Она шутливо хлопнула его подушкой по голове.

– Я устала, – сказала Николь. – Может, ты сам что-нибудь приготовишь?

Марк засмеялся:

– Пожалуй, обойдусь подгорелым рисом.

Глава 30

Николь распахнула окна настежь. Она полюбила старый квартал с его пленительным ароматом жареного лука-шалота, узкими переулками, открытыми рынками, гвалтом торговцев, которые искушали вкусной едой. Она шла на поправку, но вскоре растущий живот мог стать проблемой. Улицы под этим ярко-голубым небом наполнялись ароматом карамели и пельменей, и Николь чувствовала себя безгранично счастливой. Когда в магазин ввалилась У Лан с двумя сумками продуктов, Николь с любопытством посмотрела на подругу.

– Что там у тебя? – спросила Николь, следуя за У Лан на кухню.

– Я научу тебя готовить по-вьетнамски по-настоящему. Твой шпинат на пару не слишком сытный, не говоря уж о том, что он делает с маминым пищеварением. Приготовим второй ужин.

– С чего начнем? – улыбнулась Николь.

– С разбора сумок.

Сперва она достала красный и зеленый латук, потом огромный пучок кориандра, немного сельдерея и другой зелени.

– Лимонный аромат, – принюхалась Николь.

– Посмотри во второй сумке.

Николь открыла ее.

– Домашняя белая вермишель. Так что мы будем готовить?

– Бун ча. Но ты пропустила самый важный ингредиент. Свинину. Мы нарежем салат, сделаем бульон и обжарим свинину на углях во дворе.

Они занимались готовкой в приятной тишине. Николь нарезала овощи, пока У Лан варила бульон.

Когда принялись за обжарку, воздух наполнился насыщенным сладковатым ароматом свинины. У Николь потекли слюнки, и У Лан наконец опустила мясо в бульон.

– Готово. Давай уже есть. – Подруга поставила перед Николь три миски – с лапшой, мясом и бульоном и нарезанной зеленью.

Николь последовала примеру У Лан, которая взяла салата, потом лапши, опустила все это в бульон и подхватила кусочек мяса.

– Очень вкусно, – сказала Николь, отправляя в рот вторую порцию. – Спасибо тебе. То, что было мне нужно. В следующий раз попробую приготовить бун ча сама.

* * *

Сквозь приоткрытые шторы пробивались лучи уходящего солнца, и Николь притаилась на втором этаже магазина. Снизу долетали французские голоса. Она попросила У Лан не выдавать ее и сказать, что она не знает о местонахождении хозяйки. Подруга сдержала слово, и вскоре незваные гости ушли. Из-за занавески Николь провожала взглядом их спины. Ее уверенность пошатнулась, когда она заметила среди них Жиро.

У Лан поднялась по лестнице.

– Ты слышала это?

Николь кивнула.

– А если они арестуют меня за то, что я приютила тебя? Мне стоит подумать о маме.

– Тебя не арестуют.

Николь убедилась, что полицейские ушли, и полностью задернула шторы. В этот момент У Лан бросила взгляд на ее живот, впервые заметив, как тот округлился.

– Боже, нет! Что же ты наделала! Вы даже не женаты.

– Не будь столь старомодной. Разве ты не рада за меня?

– С каких пор старомодно, чтобы у ребенка был отец? Ты беременна от Чана?

– Нет, мы были вместе лишь раз, задолго до того, как отправились на север.

– От Марка?

– Да.

– Разве ты не понимаешь, что не сможешь воспитывать ребенка здесь, ведь он не будет похож на вьетнамца. А сейчас…

Воздух вдруг стал свинцовым.

– Прошу, не говори никому.

– Конечно не скажу, но если французы снова придут, мне придется подумать о матери.

Николь кивнула.

– Нужно вывезти тебя отсюда, возможно во Францию, где твой ребенок не будет выделяться.

У Лан говорила приглушенным голосом, потом молча встала, распахнула шторы и выглянула в открытое окно.

– Что случилось?

У Лан повернулась и посмотрела на Николь:

– Когда Вьетминь одержит победу, твоему ребенку здесь будет небезопасно.

Николь задумалась, не лучше ли уехать в Хюэ. Она вспомнила старый дом и сияние Ароматной реки, как каталась вдоль берега на велосипеде под сенью деревьев, а цветки опадали в воду. Ее ребенка могло ждать счастливое детство.

– Я подумывала поехать в Хюэ.

У Лан покачала головой:

– Если победит Вьетминь – не получится. Ты даже о своей безопасности не сможешь позаботиться.

– Когда они победят?

– Ты и сама знаешь, что скоро это произойдет. – У Лан кивнула. – Все изменится.

Николь отмахнулась от мошек, которые летали над головой.

– Ты что-то слышала?

– Пришло письмо от Чана, – прошептала У Лан, придвинувшись к ней. – Вьетминь набирает силу. Попросил приглядывать за тобой, пока не вернется.

– Он возвращается?

– Да, но не скоро. Не беспокойся. Однако ты должна уехать. У тебя есть деньги?

– Немного. Только то, что накопилось на счету магазина. И стоимость товара. Но Марк мне поможет.

Они поговорили еще немного, и У Лан ушла. В это время суток стих шум и гам с улицы, а мир будто замедлил ход, прежде чем погрузиться в ночь. Николь вновь спустилась вниз и, чтобы скоротать время, растолкла рис в ступке. Из муки она испекла рисовые пирожки в уличной печи, чтобы хоть чем-то занять себя.

Николь вновь подумала, что нужно взяться за вязание. Ребенку понадобится одежда. Она знала, что Лиза хранила дома их старые детские вещи в цинковом сундуке. Возможно, что-то осталось – может, стоило вернуться и поискать.

Николь переоделась в ночную сорочку и села на скамейку во дворе. Она посмотрела на темно-фиолетовое небо, розоватое на горизонте, на фоне которого выделялись крыши. Легкий ветерок принес любимые вечерние ароматы – не только розы и жасмина, но еще сигарет, а также запахи земли и листвы. Марк обещал ей вернуться тем вечером. Она не хотела думать о Жиро или Чане, не хотела нарушать свое спокойствие.

Позже она нарезала лук, чеснок и перец и все обжарила, а когда овощи чуть протушились, добавила рисовой муки, формируя пирожки. Аромат угля наполнил воздух, и она выложила их на решетке, а после убрала все в миску, дожидаясь Марка. Прошло время ужина. Вечерний воздух наполнился прохладой и сыростью, и Николь пошла наверх за шалью. Она хотела выйти на улицу, чтобы полюбоваться звездами, но спуститься не успела. Кутаясь в шаль, она услышала звук и повернулась.

– Марк! Я так рада тебя видеть, – улыбнулась Николь. – Но где ты был? Я приготовила ужин.

– Я же не твоя собственность, Николь.

Она нахмурилась.

– Я и не думала об этом, просто беспокоилась. Жиро сегодня приходил сюда.

– Правда?

Он посмотрел на нее так, будто отвесил пощечину.

– Ты не веришь мне?

Марк сощурился, но не ответил.

Она уловила идущий от него запах алкоголя и засомневалась.

– Марк, я испугалась, а когда ты задержался…

– Ты здесь в безопасности. За дверью следил человек, разве нет?

– А Жиро?

Марк вздохнул:

– Забудь о Жиро.

– Почему? Что произошло?

Вдруг на Николь обрушилась усталость, и девушка села на диван.

Марк ничего не ответил, только достал конверт из кармана рубашки, пододвинул стул и сел напротив нее, расставив ноги.

Николь слышала крики с улицы, но все звуки стали далекими. Не о чем беспокоиться. Пошел дождь, мягко барабаня по черепице на крыше. Не сумев ничего прочитать во взгляде Марка, она заметила в нем нечто новое. Обычно он не сидел вот так на стуле, внимательно изучая ее.

– Наши отношения были честными, да, Николь?

Во рту у нее пересохло, и она облизнулась.

– Ты не хочешь узнать, от кого письмо?

– Конечно хочу. – Николь уставилась на Марка.

Он достал из пачки сигарету, закурил, потом бросил спичку в металлическое ведро.

– Марк!

– Она сгорит.

Он откинулся на стуле.

Николь следила за каждым его движением. Этот Марк был совсем другим, и он ей не нравился.

Он откашлялся.

– Зачем ты соврала насчет Сильвии?

Николь провела рукой по горячему лбу.

– Ты слишком много выпил!

Марк не сводил с нее глаз, и она увидела на его лице растерянность.

– У меня две новости. Во-первых, теперь у меня есть точный адрес сестры твоей кухарки. Если случится худшее, ты сможешь уехать туда.

– Это чудесно, я…

Марк резко перебил ее.

– А это письмо от твоей сестры!

Николь свела брови на переносице:

– Но я думала, что почта приостановила работу.

– Приостановила, да. Но не до конца. – Николь видела, как он подбирает слова. Марк заговорил тихим голосом: – Возможно, тебе стоило об этом подумать.

Его слова задели Николь за живое. Она взяла в руки красивую шелковую подушку в красную и серебряную полоску и прижала к груди.

– Не знаю, о чем ты, – сказала она, хотя голос подводил ее.

На его шее пульсировала жилка. Марк сощурился, но взгляда не отвел.

– Знаю, что у тебя всегда были проблемы с сестрой. Сильвия рассказала мне об этом.

– Все совсем не так, – ахнула Николь. – Это у нее были со мной проблемы.

– Сильвия предупредила, что ты так скажешь. Рассказала, как она пыталась сделать тебя счастливой.

– Она врет. Все было не так. Она пыталась утопить меня.

– Я больше не знаю, кому верить. – Марк покачал головой. – Но ты соврала мне. Разве ты не понимаешь? Ты обманула меня. Вот что самое обидное.

– Марк, прошу тебя…

– Все крутится только возле твоей сестры!

Он поднялся на ноги, прошел к окну и посмотрел вниз. Только после длинной паузы Марк повернулся и снова взглянул на нее.

Николь вспыхнула от злости:

– Что ж, если тебе нужна Сильвия, так иди к ней!

– Ради всего святого, женщина, я вовсе не это имел в виду. Мне не нужна Сильвия. Но ты мной манипулировала! Ты! Почему ты решила, что нужно врать?

– Разве не ясно? Я думала, у тебя все еще есть чувства к Сильвии.

– Ты не поверила, когда я сказал, что между нами ничего нет? Я пытался убедить тебя, насколько крепки мои чувства к тебе.

Николь закусила щеку, пока не ощутила вкус крови.

– А оказалось, что это на тебя нельзя положиться. Николь, я доверился тебе. В мире так мало доверия, но я всецело открылся тебе.

– Ты действительно можешь мне доверять.

– Нет. Слишком много лжи вокруг меня и двойной жизни, слишком много версий меня самого. Я думал, что с тобой становлюсь лучше, что я настоящий, а теперь вижу, что и это строилось на лжи.

– Ты был помешан на моей сестре.

– Это ты на ней помешана. Николь, в этом нет ничего хорошего. Ты считаешь, что живешь в ее тени. Но тебе это не нужно. Ты красивая, великодушная, заботливая. В тебе есть все, о чем я мог мечтать.

Марк подошел к ней, и его лицо чуть исказилось. Николь посмотрела ему в глаза, по ее щеке скатилась слезинка.

– Марк, мы же были счастливы. Ты и сам знаешь.

Он убрал волосы с ее глаз, но не ответил. Они долго смотрели друг на друга. Комната застыла, провалившись в тишину. Николь не двигалась, даже не моргала. Она не могла вынести самой мысли, что все закончится прямо сейчас. Ни Жиро, ни что-либо другое не имело для нее значения.

– Прости, что соврала насчет письма Сильвии. Мне правда искренне жаль. А теперь давай поужинаем.

Она поднялась на ноги и протянула к нему руки. Марк не откликнулся.

– Прошу тебя, Марк.

По позвоночнику пробежала ледяная волна, и Николь вдруг ощутила себя до боли одинокой. Она закрыла глаза, мысли перемешались. Марк ходил кругами, она слышала его шаги, но он был далеко.

– Что написала Сильвия? – проговорила она через пару минут.

– Она возвращается. О чем сообщила и тебе. В том письме, которое оставила, так ведь?

– Ты тоже соврал мне. Притворялся торговцем шелка!

– Это другое. – Повисла тишина. Марк развернулся к Николь. – Мне нужно время подумать.

Николь взглянула на лицо Марка, лишенное эмоций, потом оттолкнула его и побежала к кровати, где свернулась в клубок. Она слышала, как удаляются его шаги по лестнице. Через несколько мгновений в доме раздавался лишь стук дождя по крыше. Николь не двигалась с места, окутанная темнотой, а дождь все распалялся. Из соседнего дома долетал сладковатый запах риса.

От отчаяния она заплакала в подушку. Положила руки на живот, надеясь этим успокоиться. Всю ночь ветер и дождь стучали по окнам, крыше и тротуарам, а Николь переживала острое чувство утраты.

На рассвете она подумала о сестре. Когда приедет Сильвия? Когда она отправила письмо? Марк написал ей ответ? Рассказал о ребенке? Ее сестра исказила историю их детства, но неужели Марк поверил ее словам?

К тому времени, когда пришла У Лан и окликнула Николь, та находилась в подавленном состоянии.

Разболелся живот. Испугавшись за ребенка, она сунула ноги в шлепанцы и поплелась к ванной комнате внизу. У Лан на цыпочках поднялась наверх, чтобы помочь ей спуститься.

– Выглядишь неважно. Принести тебе ароматного чая?

Николь присела на край небольшой ванны, пытаясь успокоиться. Она плеснула в лицо воды и помыла волосы шампунем с ароматом дикой розы. Как же она ждала появления этого ребенка! Малыш был единственным лучиком света среди царившего кругом хаоса.

У Лан принесла чая, и Николь сразу же выпила его.

– Что случилось?

– Марк ушел.

У Лан вздохнула:

– Он вернется?

– Я не знаю.

Николь терзали противоречивые эмоции, на душе было так плохо, что она вновь заплакала. Дух ее всегда отличался свободолюбием, и она не хотела раствориться в любви к Марку, но именно с ним она становилась целостной, при этом оставаясь самой собой. Впервые в жизни ее принимали такой, какая она есть, и внутренние раны постепенно затягивались.

У Лан подошла и обняла подругу.

Однако Николь впала в уныние. Если Марк не вернется, как она в одиночку справится с ребенком, который будет так отличаться от вьетнамцев? Картина будущего до ужаса пугала Николь.

Глава 31

Неделю спустя Николь отдыхала днем на диване верхнего этажа. Она ворочалась во сне, но, ощутив в комнате чье-то присутствие, открыла глаза и встретила взгляд ясных голубых глаз Марка.

– Как долго ты здесь сидишь?

– Ты сможешь меня простить? Я вел себя как придурок.

Очевидно, что он страдал, но из гордости Николь отвернулась. Она не хотела показать ему, как сильно мучилась в его отсутствие. В голове крутился ворох мыслей, и комната чуть ли не вибрировала от невысказанных слов и чувств. Николь подобралась, а чтобы избавиться от напряжения, принялась разглядывать золотые полоски света, скользившие по полу.

– Думаю, тебе стоит уйти.

– Ты правда этого хочешь?

Марк был источником ее радости и слез, и вот теперь он извинялся, страдая угрызениями совести. Зачем же она прогоняла его?

– Мне нужно было время, чтобы прояснилась голова. – Марк опустил подбородок. – Прости меня.

Николь повернулась к нему и задумалась.

– Марк, посмотри на меня.

Он поднял голову.

– Ты выглядишь уставшим.

– Последние семь ночей я безуспешно пытался поспать. Беспокоился о тебе, нас, ребенке. Мне столько всего нужно сказать, но я этого не говорю. Все копится внутри. Я…

Николь прервала его:

– Мне нужны деньги, чтобы уехать во Францию.

Он посмотрел на нее так, будто ему дали пощечину. Повисла долгая пауза.

– Я помогу, – наконец сказал Марк. – Конечно помогу. Но я хочу вместе с тобой растить нашего ребенка. Николь, я люблю тебя.

Николь уставилась в пол, а сердце подпрыгнуло в груди. Внутри что-то перевернулось, будто ослабли невидимые тиски. Она не знала, вернется ли Марк. Николь все так же безумно любила его и не могла больше отворачиваться. Он упал перед ней на колени, она подалась вперед и позволила обнять себя.

– Николь, ты прекрасна! Я ни секунды не сомневался в этом. Мы вместе справимся со всеми трудностями.

Она кивнула.

– То, что ты говорил раньше о моей проблеме с Сильвией. Это неправда. Я всегда ее любила, а она…

– Знаю. Послушай, как я и сказал, у меня есть адрес Лизы. Я нашел ее телефон и смог дозвониться. Она рассказала мне всю правду о том, что случилось при твоем рождении.

Николь улыбнулась:

– С ней все в порядке?

Марк кивнул и потупился.

– Послушай, – снова заговорил он. – Мне нужно тебе кое-что сказать. Я работал под прикрытием вместе с Сильвией.

– Я это и так знала. Третья армия, не забыл?

– Просто подумал, что ты могла неверно истолковать наши отношения.

Николь покачала головой:

– Сильвия позаботилась, чтобы я так подумала.

– И еще я работал с твоим отцом.

– Это я знала, но не понимала причин.

– Его сделали главой антитеррористической группы.

Николь осмысливала слова Марка. Она озадаченно нахмурилась и внимательно посмотрела на него.

Он стойко выдержал ее взгляд.

– Я думал, что ты догадаешься.

– Но я лишь знала, что он работал на правительство.

– На передовой. Он обладал безупречной репутацией и умело вел переговоры. Мне не нравилось притворяться торговцем шелка, особенно с тобой, но когда у тебя не один паспорт, приходится делать и не такое.

– Так что там с моей сестрой? Ты ведь ее целовал. Я видела вас в тот вечер, на балу, в винном погребе.

– Ты видела? – потрясенно проговорил Марк. – Поэтому все изменилось?

– Отчасти, – кивнула она.

Не пришло ли время поговорить об убийстве? Пора наконец высказать все начистоту, решила Николь.

– Но в этом не было ничего особенного. Легкий поцелуй в щеку. В тот вечер я лишь пытался успокоить ее…

У Николь закружилась голова, когда она вспомнила запах крови.

– Я знаю, что произошло.

Марк явно был ошарашен, между его бровей пролегли глубокие морщины.

– Она тебе рассказала?

– Нет, Сильвия лишь поделилась, что вы собираете средства на поддержку третьей армии во Вьетнаме. – Николь помолчала. – Я видела, как отец застрелил брата Чана.

Марк надул щеки, потом резко выдохнул:

– Бог ты мой, я и не подозревал. Но как?

– Я пошла следом за тобой. И увидела все в глазок на двери.

– Тот вечер дался Сильвии непросто. Учитывая эмоциональную нестабильность твоей сестры, ее это потрясло.

– Это был сущий кошмар.

– Да, – кивнул Марк. – Но я хочу сказать еще кое-что. Что бы ты ни видела, мы не целовались. И даже в Америке между нами не было близости.

Николь заметно полегчало.

– Но твоя сестра! Вскоре после бала она пропала на несколько дней и сильно нас напугала – твоего отца и меня.

– Эмоциональный шантаж?

– Тогда твой отец сказал, что ей нужен отпуск. Сильвия знала, что между нами ничего не выйдет. Окружающие даже не понимают, насколько она неуравновешенная. На тот момент твой отец уже передал ей бизнес. Когда ты рассказала, что она не вернется, я, если честно, обрадовался. Работать с ней – сплошная головная боль.

Николь не могла до конца в это поверить. Неужели она так мало знала о сестре?

Комната погрузилась в темноту, но Николь была уверена, что Марк говорит искренне. Несколько минут они молчали. Она прислушивалась к его дыханию, улавливая отдаленные звуки улицы. Дыхание Марка сбилось, и она поняла, что он сдерживает слезы. У Николь защемило сердце. Ведь это отец ее ребенка.

– Ах, Марк…

Его слезы совершенно потрясли Николь. Она склонилась к нему, и в темноте они обнялись. Николь вдохнула аромат его волос, вобрала тепло тела.

– Я думал, что могу потерять тебя, – прошептал он.

– Все в порядке, – сказала она. – Все будет в порядке.

Времена наступали непростые. Люди менялись. Вели себя несвойственным для них образом. Опасность выпустила на свободу их темную сторону, как, впрочем, и храбрость. Николь знала, что иногда люди совершали совсем не то, что хотели.

– Обещаю, я больше никогда тебя не обижу, – сказал он.

– И ты меня прости. Мне следовало довериться тебе и сказать правду. Я соврала, потому что люблю тебя, и боялась, что тебе нужна Сильвия, а не я. Просто я боялась тебя потерять.

– Какие же мы глупые. Ты никогда меня не потеряешь.

Николь наконец расслабилась. Она услышала, как смеются на улице дети, встала на ноги и выглянула в окно, потом включила еще одну лампу, разглядывая лицо Марка. Он стал ей так дорог.

– Ты что-нибудь слышал о Жиро? – спросила Николь.

– Ему хватило сполна. Его сын Даниэль погиб, убегая от стрелка в деревне на севере Ханоя.

– Какой ужас. – Николь поморщилась. – Жаль это слышать.

– Жиро совсем сдал. Ушел в запой. К тому же он пытается справиться с наплывом беженцев из прилегающих районов. Не слишком у него это выходит.

– Мне и показалось, что на улицах многолюдно. – Николь кивнула.

– Сюда приезжают высокопоставленные вьетнамцы, которые поддерживали французов. Они считают, что их дни сочтены, и ищут способ добраться до Сайгона.

– Может, и нам стоит туда отправиться?

– Возможно. Ты голодна?

Они отправились на летнюю кухню. Марк нарезал и обжарил лук, а Николь тем временем размышляла. Какие же сложные создания люди! Не просто хорошие или плохие. Взять того же Чана или Жиро, который теперь обезумел от горя.

– Если вернется Чан, нам будет опасно здесь оставаться, – сказала Николь. – Он неплохой человек, но теперь я…

– Ты что-то слышала? – Марк повернулся и посмотрел на нее.

– У Лан получила письмо. Именно она предложила мне уехать во Францию.

– Ей можно доверять?

– В этом я не сомневаюсь. Она говорит, что Чан вернется не скоро.

Хотя Николь защищала Чана, она видела его жестокость, и это ее пугало.

– Мне нужно уезжать, но, когда я вернусь, мы подумаем о том, чтобы перевезти тебя во Францию. Как ты на это смотришь?

На глаза Николь навернулись слезы.

– Прошу, не уезжай снова.

Марк обнял ее:

– Я должен. Ты же знаешь это. Мы на войне. Вьетминь пока не слишком обосновался тут, но мы планируем организовать операцию на юге. Мне нужно быть в Сайгоне, а потом, как я и говорил, в России.

– Не хочу даже думать об этой поездке в Россию. – Николь отстранилась. – С тобой все будет хорошо?

– Не стану обманывать и говорить, что это безопасно. Русские поддерживают Вьетминь, снабжают оружием и прочим. Нам нужно узнать, что еще они делают. Кого скрывают.

Николь опустила голову, стараясь сдержать слезы.

– Не переживай. Если ты передумаешь насчет Франции, у меня есть друзья в Америке, которые помогут. – Он приподнял ее голову и поцеловал во влажные от слез щеки. – Я уеду ненадолго, хотя потом пропаду на несколько месяцев. Но к тому времени мы что-нибудь решим с твоим отъездом.

Николь посмотрела в глаза Марку, молясь, чтобы все вышло, как он сказал.

– Если тебе понадобится уехать, прежде чем я приготовлю для тебя место, тогда поезжай во Францию и оставь адрес в американском посольстве в Париже. А еще лучше – отправляйся к Лизе. Она живет в Нарбонне, на рю-де-Арт, рядом с каналом. – Он достал клочок бумаги. – Вот ее адрес. Я пришлю тебе денег.

– Мне нужно вернуться в дом и поискать детские вещи, которые прибрала Лиза.

– Мы скоро этим займемся, а пока оставайся здесь и жди моего возвращения. Я уезжаю на неделю или две.

Николь вспомнила, как отважилась проделать тот ужасный путь на юг в одиночку и это ее чуть не убило. Возможно, в следующий раз она отправится во Францию, к Лизе, и скорее всего, очень скоро. Николь надеялась, что Марк будет рядом с ней.

– Что бы ни случилось, я ни за что тебя не брошу. Не забывай. Пока я жив, мы будем вместе.

И вот снова упоминание о смерти.

Николь всей душой любила Вьетнам, здесь она родилась и провела всю свою жизнь. Будет сложно покидать места, которые так глубоко отпечатались в ее душе. Марка она тоже любила, и ей не нравилась сама мысль об отъезде, пока она не знала, где он. Внутри зарождался новый страх, куда более ужасный. Она найдет способ прожить эти темные дни, маячившие на горизонте, и не важно, куда он отправится. Главное, чтобы вернулся.

– Береги себя, Марк. – Николь снова потянулась к нему. – Возвращайся поскорее.

Часть четвертая

Запах рыбы

Октябрь 1953 года – май 1954 года

Глава 32

Переодевшись в чистое французское платье, Николь надела симпатичные жемчужные серьги. Дождь закончился, на улице посвежело, а жара еще не достигла своего апогея. После недавнего ливня туда-сюда сновали люди, словно все решили поскорее выбежать на воздух. Велосипеды, трехколесные такси и пешеходы едва не сталкивались.

Николь вышла на улицу, желая проверить, можно ли уже вернуться на виллу в их французский квартал за детскими вещами. Сливаясь с толпой, она прошла мимо пагоды и людей, тащивших чемоданы. Когда Николь добралась до перекрестка в конце Шелковой улицы, то увидела, что повсюду расхаживают французские полицейские. Не оглядываясь, она поспешила обратно в магазин.

К вечеру все нормализовалось. Николь стояла на улице возле магазина с большой сумкой из парусины на широких лямках и с кожаными ремешками. Девушка ждала велорикшу, чтобы добраться до дома. Обернувшись, она посмотрела на ряды шелка – пурпурного, желтого, изумрудного, лазурного. Такие яркие, как и весь ее прекрасный магазин. Здесь она повидала много хорошего, но теперь следовало подумать о будущем. В более мирное время она могла воспитать ребенка во вьетнамском квартале, но с приближением Вьетминя и возможным возвращением Чана пришлось осознать всю опасность ситуации. Может, в Хюэ и не лучше, она сама видела, что собой представляют лагеря. Николь опустила сумку на тротуар и надавила на болевые точки поясницы, снимая боль.

Когда небо окрасилось в индиго, она окинула улицу взглядом и приставила ладонь ко лбу, закрываясь от света закатного солнца. В переулке она увидела несколько куривших мужчин. Рядом, на тротуаре, женщина купала ребенка в ванночке, а старуха собирала свои пожитки в большую корзину, прекращая торговлю до завтра. Уже захлопнулись ставни нескольких магазинов, другие только закрывались. Ушел беззубый продавец вареного арахиса. Мимо проследовала девушка, и Николь уловила мускусные нотки ее духов. Из соседнего окна донеслось монотонное пение, которому она несколько секунд вторила. Когда Николь увидела выехавшего из-за деревьев велорикшу, ею овладела тоска. Пришлось признаться себе, что она будет тосковать. И все же Николь таила надежду, что все наладится.

Одурманенная ароматами угля и имбиря, Николь замечталась. Сейчас ее даже не волновало возвращение Сильвии. Лучше сосредоточиться на беременности, подумала девушка и закрыла глаза, впитывая окружающую атмосферу. Марк любил ее, и лишь это имело значение. Николь открыла глаза, велотакси подъехало ближе. Она наклонилась за сумкой, увидела расстегнувшийся ремешок и потратила минуту на то, чтобы его поправить. Из переулка напротив выскользнули двое мужчин, но когда Николь подняла голову, то заметила, что они теперь в метре от нее.

Такси остановилось, и оттуда вышел пассажир. Николь ахнула, когда перед ней во весь рост выпрямился Жиро, уставившись на нее своими водянистыми глазами. Она запаниковала и повернулась, желая убежать, но по обе стороны уже стояли те двое.

Жиро прокашлялся:

– Николь Дюваль. Вы арестованы. Вас проводят в Мезон Сентраль, где вы останетесь до суда.

Она выдержала его взгляд.

– В чем меня обвиняют? Суд по какому поводу?

Жиро засмеялся и выпятил грудь. Ухмылка вышла полной презрения и в то же время усталости.

– Вы сбежали из-под домашнего ареста, а еще предали Францию.

– И долго вы знали, что я тут?

– Скажем, вы были под наблюдением.

Николь заморгала и осмотрелась по сторонам, ища спасения. Никого поблизости не оказалось, и она увидела его самодовольную ухмылку.

– Но почему теперь? Разве вы не видите, что я жду ребенка? Я на пятом месяце беременности.

Жиро оскалился, демонстрируя потемневшие зубы:

– Я всегда знал, что ты вьетнамская шлюха.

– Этот ребенок не имеет отношения к Вьетминю.

– Расскажешь это судье.

Когда у нее на запястьях сомкнулись наручники, Николь расправила плечи. Она не собиралась плакать перед этим ужасным человеком, но ее охватил настоящий страх. Девушка вспомнила все, что слышала о тюрьме Хоа Ло. Забираясь в такси вместе с Жиро, Николь заметно дрожала.

* * *

В первые сутки она старалась сохранять спокойствие, хотя слухи о Мезон Сентраль оказались правдивыми. Ночью там стоял жуткий запах прогорклого жира, а днем – гнилой рыбы. Через единственное крохотное оконце в камеру проникал свет, воздух был жарким и влажным, и Николь казалось, что она задыхается. Ее сердце отчаянно стучало. Она пыталась совладать с хаосом в мыслях, но лишь усталость могла притупить панику. Надо было поехать во Францию, когда У Лан впервые это предложила, сокрушалась Николь.

Ее словно держали в клетке. Цепь от наручников крепилась к стене, а ноги удерживала металлическая скоба на полу возле ее бетонного спального места. В начале дня охранники-французы приносили металлическую миску с водой, но часто ее опрокидывали. Остальные женщины в ее крыле были вьетнамками. Николь пыталась поговорить с одной заключенной из соседней камеры – истощенной, со стеклянным взглядом, – но та сплюнула на пол и отвернулась.

Николь не впервые слышала о жестокостях в колониях, но личного опыта у нее не было. На второй день заключения в этой тесной камере у нее разболелась спина. Хотелось подвигаться, чтобы уменьшить боль. Мочевой пузырь уже лопался, но она терпела – с такой частотой мочеиспускания, как у беременных, ей не всегда удавалось добраться до ведра вовремя. Приходилось испражняться под себя. Горло пересохло, и Николь боялась, что недостаток воды скажется на ребенке.

«Почему это произошло теперь, когда Марк уехал?» – думала Николь. Будь он здесь, то непременно нашел бы способ вызволить ее, хотя бы по состоянию здоровья. Вспомнив прикосновения любимого, она чуть успокоилась, но следом пришло ужасное осознание – если он в скором времени не вернется в Ханой, ее будут судить и казнят и ребенок погибнет вместе с ней. С опухшим от слез лицом она взывала к охранникам. Ее бросало в жар, со лба ручьями стекал пот. Один охранник смягчился и принес немного воды, которую Николь тут же выпила. Она боялась лишь, что кошмарные условия пребывания в камере причинят ее малышу вред, и вспоминала лучшие времена, а когда одолевали сомнения, она молилась Богу о спасении.

Мысли о еде вытесняли страхи. Дважды в день пленницам давали по небольшой миске бурого риса. Николь воображала, что ест любимые блюда – яйца-пашот в супе со шпинатом, жареную кукурузу и вкуснейшие пирожные. Но больше всего ей хотелось кофе со сгущенным молоком.

С наступлением ночи дневная жара уступала место прохладе, до раннего утра на улицах с визгом дрались коты. Николь продрогла до костей. Она вертелась на бетонной лежанке, пытаясь найти удобное положение. Наконец устроившись, пусть и на пять минут, она все равно не могла уснуть из-за кошачьих воплей и резкого света фонаря у охранника.

Через пять дней Николь отвели в небольшую затхлую комнату, якобы на допрос. Шли минуты. Скованная наручниками, она ждала. Кожа зудела, особенно на макушке, куда Николь не могла дотянуться. Минуты переросли в часы. Зуд стал нестерпимым. Чтобы отвлечься, Николь подняла голову и посмотрела на небольшой квадрат солнечного света, пытаясь представить, каково сейчас снаружи, но больше всего ей хотелось почесаться. Пребывая на грани истерики, она позвала охранника.

Вместо него в комнату вошел Жиро с мерзкой ухмылкой на лице. Николь, замерев от страха, наблюдала, как он сел на табурет и широко расставил толстые ноги. Говорил он мало, покуривая «Голуаз блю». От сигаретного дыма в столь тесном пространстве ее замутило. Николь наклонила голову, чтобы спрятаться от него за стеной густых волос. Так он не видел отвращения на ее лице, да и она не знала, с каким выражением смотрит он.

– Итак, – наконец произнес Жиро жестким, как наждак, голосом. – Что ты можешь нам рассказать?

– Я ничего не знаю.

Николь подняла голову и посмотрела в окно. Свет угасал, и комната словно бы сузилась, смыкаясь вокруг нее.

Жиро пододвинул табурет и подался вперед, потом схватил Николь за подбородок. Она содрогнулась всем телом, но ей пришлось поднять взгляд и увидеть темные волосы, торчащие из его ноздрей, вдохнуть отвратительный запах затхлости с примесью алкоголя. В глазах Жиро застыло самодовольство. Николь снова вздрогнула, и ее охватил страх. Она вспомнила, как пожалела этого человека из-за смерти сына, но сам Жиро был лишен сочувствия.

– Ничего не знаешь? После столь длительного сотрудничества с Вьетминем?

Комиссар склонил голову набок, показывая, что не верит Николь, потом убрал руку с ее подбородка.

– Они мне не доверяли.

– А что, если правильные ответы даруют тебе свободу? – Жиро улыбнулся.

Николь покачала головой:

– Я находилась в исправительном лагере, но даже не знаю его расположения. То же самое и с другими местами, где я побывала.

– И что ты видела, когда ездила туда, не знаю куда? – Жиро снова улыбнулся.

Николь не смогла вынести его тяжелого взгляда и отвернулась к окну. Он считал ее полной дурой.

– Видела, как ужасно обращаются с женщинами и детьми. Примерно как вы со мной.

– Смотри на меня, – приказала он. – Это не просьба.

Николь перевела взгляд на Жиро, вспомнив страшную гримасу на лице комиссара в ту ночь, когда застала его в борделе. Ей стало тошно.

Он не отвел взгляда и злобно усмехнулся.

– Я видела, что вы делали, – тихо сказала Николь.

Жиро ничего не ответил, а страх все больше скручивал внутренности Николь. Она осмотрелась по сторонам. Комната была полна дыма, и она закашлялась.

– Может, тебе стоит немного подышать. – Жиро приоткрыл окошко.

Внутрь ворвался свежий воздух, опьяняя Николь своим сладким ароматом. Нечто столь обыденное, но важное, связь с внешним миром. Девушка прислонилась к стене, пытаясь увидеть настоящего Жиро – жалкого вымотанного мужчину с густыми черными бровями. Однако страх все глубже проникал в ее сердце.

Комиссар взглянул на нее сверху вниз:

– Что бы ты там ни видела, тебе нельзя доверять. Никто не станет тебя слушать. Я об этом позаботился.

– Я видела, что делает Вьетминь с теми, кто отказывается их поддерживать. Видела сгоревшие дотла деревни и горы трупов на земле, видела людей, умирающих с голода. Видела разрушения от французских бомб. Насилие и убийство.

Жиро в три шага оказался возле Николь и навис над ней, отчего по ее позвоночнику побежала дрожь. Девушка смотрела на него с отвращением. Он убрал с ее шеи завиток волос и наклонился.

– Какая милая шейка… – прошептал Жиро.

Николь вздрогнула от его прикосновения.

– Что такое? Высокопоставленный французский чиновник не в твоем вкусе? – Он намотал ее волосы на кулак и запрокинул голову. – Признайся, этот ребенок – плод твоих утех с вьетминским псом?

Жиро делал ей больно, но она смогла ответить:

– Конечно нет. За кого вы меня принимаете!

– Сказать тебе? – саркастично заметил Жиро.

Потом направился к двери и приказал охраннику увести ее.

Весь оставшийся день тело Николь пылало как в огне, и она попросилась на свежий воздух, но все мольбы остались без ответа. День не кончался. Николь хотелось покоя, но когда вечером воздух наполнила мошкара и она до крови расчесала щиколотки и шею, то осталось все меньше веры в то, что она дотянет до суда. От Марка вестей не было, и с растущей тревогой Николь поняла, что он не вернулся в страну. Не зная, чем отвлечься, она окунулась мыслями в прошлое. Подумала об отце, Сильвии, об их отношениях. Николь извинилась перед Марком, но ложь тяжким грузом лежала на ее плечах. Как и все неправильные поступки.

Ко второй неделе заключения она так разболелась, что еле поднимала голову от пола. Никто не знал, что она здесь. Марк уехал. У Лан понятия не имела об аресте Николь, а если и догадывалась, то не могла помочь. Никто не мог ее вызволить. Никто. Лишенная шанса на побег, она погружалась в отчаяние, которое снедало сердце и разум. Она рыдала до тех пор, пока не иссякали слезы. Николь переживала не за собственную жизнь, а за нерожденного ребенка. Когда живот сдавило от спазма, она позвала охранника, испугавшись, что потеряет малыша. Из горла вырвался хрип, но никто ее не услышал. Ночь не принесла облегчения. Наступил рассвет, а с ним бесконечные дневные часы.

Николь не знала, сколько прошло дней. Со лба струился пот, жгло веки, которые она постоянно терла. Глаза так опухли, что Николь едва видела. Она расчесывала кожу, высасывала кровь из-под ногтей, впадая в бред. Николь являлись отвратительные призраки и фантомы, уводя ее прочь от реальности, затягивая в темную глубину. Она тонула, видя над собой лицо сестры. Теперь Николь желала, чтобы темные воды забрали ее вместе с ребенком, где они будут в безопасности, подальше от этого ада. Навсегда.

Но она не умерла и однажды ночью, недели через две, увидела луну. Та осветила темный мир за пределами маленького окошка, и в момент прояснения сознания Николь придумала, что можно рассказать Жиро. Она знала имена некоторых актеров, правда, те были добры к ней. Затем она вспомнила того человека с ножом и его имя – Зыонг. Возможно, это подойдет. Утром она попросит встречи с Жиро и расскажет ему об этом, а может, заодно и название деревни, куда они впервые отправились с Чаном, – но принесет ли это ей свободу? Николь задумалась. Если она назовет Жиро деревню, французы сожгут ее дотла. Будет ли она брать на себя ответственность за смерть женщин и детей, невинных крестьян и стариков? Возможно, она спасет себя, но как жить потом? Николь подумала о ребенке. Могла ли она пойти на это ради спасения своего малыша?

Глава 33

В камеру зашла женщина-охранник, и Николь подняла голову. Та улыбнулась, потом быстро сняла с пленницы кандалы. Девушка встала, но ее ноги ослабли. Колени подогнулись, и женщине пришлось поддержать Николь. Она затравленно посмотрела на охранницу.

– Что происходит? Я должна поговорить с Жиро.

– Молчи. – Женщина приложила палец к губам.

Она провела Николь во двор, где они вдвоем с другой женщиной намылили ее, поливая из шланга водой, и потерли щеткой, пока не покраснела кожа. Боль от укусов насекомых на ногах и запястьях была нестерпимой, но, по крайней мере, Николь снова стала чистой. Только эта мысль позволяла ей держаться. Вдруг в пояснице стрельнуло. Сердце Николь сжалось: ребенок ожидался в феврале, и никаких болей быть не могло.

Николь согнулась пополам:

– Боже! Ребенок…

Женщины переглянулись, одна принесла ей стакан воды, а вторая пододвинула табурет.

Ослепленная солнечным светом, Николь прикрыла глаза рукой, прищурилась и приняла стакан. Боль в спине чуть угасла, но из-за спазмов она не сразу смогла выпить воду, не говоря уже о том, чтобы выпрямиться или нормально дышать. Женщины дали ей пару эластичных штанов и рубаху.

– Я должна поговорить с Жиро, – сказала Николь, когда они помогли ей одеться. – У меня есть для него информация.

Охранница покачала головой и молча повела ее по коридорам – за ворота тюрьмы, на тротуар возле высокой каменной стены. Николь испугалась, что настал день суда. Слишком поздно ждать от кого-то помощи. Рядом возвышался не менее устрашающий Пале де Жюстис[16], от одного вида которого дрожали заключенные. Николь закрыла глаза и позволила себе раствориться в окружающем мире. Она вдохнула необычайный аромат чистоты и услышала прекрасные голоса людей, которые жили своей жизнью. Распахнула глаза, разглядывая улицу, позолоченную лучами солнца. Николь посмотрела наверх, надеясь утонуть в бескрайнем голубом небе. Она услышала смех детей и повернулась. Захотелось подбежать и обнять их, сказать, чтобы они ценили каждый миг жизни. Николь увидела влюбленную парочку, словно сошедшую с киноэкрана, и представила, что она сама прохаживается тут с Марком. Острое чувство потери выдавило из легких весь воздух. Как же хотелось жить! Чувствовать. Любить. Воспитывать ребенка. Казалось, она расскажет Жиро все, что он попросит. Однако Николь всю ночь думала и решила, что сообщит ему только имя человека с ножом. Совесть не позволила бы большего.

Николь услышала, как подъехало такси, и повернулась. При виде сестры, выбиравшейся на улицу, она потрясенно шагнула в сторону.

– Давай, Николь, садись быстрее, пока никто не передумал.

Ноги Николь подгибались, но Сильвия схватила ее за руку и затащила на заднее сиденье.

– Я отвезу тебя домой.

У Николь голова пошла кругом.

– Прости, что я так долго, – сказала Сильвия. – Но я старалась вытащить тебя с тех самых пор, как узнала. Я так волновалась!

– Боюсь, я потеряю ребенка.

Сильвия протянула к ней руку:

– Я уже вызвала на дом врача.

– Не понимаю, – сказала Николь. – Как ты освободила меня?

Сильвия улыбнулась:

– Жиро я нравлюсь, а еще я напомнила ему о сведениях, которые подтверждают трату американских денег на африканских проституток.

Николь ее почти не слушала. Кружилась голова, все тело горело.

– Мне дурно.

– Остановить машину?

Волна тошноты схлынула, и Николь покачала головой.

– Но я занималась не только этим, – сказала Сильвия. – Еще искала улики. Главный комиссар Франции приказал устроить облаву. Жиро коррумпирован. Мы с легкостью докажем, что он просто сводит с тобой личные счеты. – Сестра обняла Николь. – Ты в порядке? Тебе не причинили вреда?

Николь положила голову Сильвии на плечо, и слезы посыпались градом.

– Нет.

– Не плачь. Все закончилось.

Переполненная эмоциями, девушка только и могла, что кивнуть.

– Теперь нужно убедиться, что все в порядке с ребенком.

Николь снова разрыдалась.

– Думаю, что случилось ужасное.

– Я приоткрою окно. Тебе нужен свежий воздух.

Николь с удивлением смотрела на золотистые в лучах солнца здания, деревья, шуршащие на ветру, и элегантные кафе вдоль тротуаров. Сестры проехали мимо Дома Оперы, отеля «Метрополь», вилл с видами на озеро, музея Луи Фино. Как же красиво в Ханое! Но где Марк? Он сказал, что уедет недели на две, а в тюрьме Николь, скорее всего, пробыла намного дольше.

* * *

Тем вечером Николь изучала себя в зеркале, касаясь полупрозрачной кожи, проводила пальцами по щекам, трогала пересохшие губы и расчесывала спутавшиеся волосы. Сухие и безжизненные, они выпадали клоками. Она почесала покусанные насекомыми ноги и надела свободные штаны, чтобы скрыть раны, стыдясь, что Марк увидит ее такой.

В комнату вошла Сильвия.

– А теперь давай тебя оденем как надо, хорошо?

– Я и так одета, – сказала Николь, но когда окинула себя взглядом, то поняла, что надела штаны наизнанку.

– Не обращай внимания.

– Даже не знаю, о чем я думала.

– Ты так слаба. Это не имеет значения.

Зачем Сильвия так сказала? Все имело значение. И ее освобождение, сопровождаемое чувством вины, и отсутствие Марка. И невозможность исправить многие вещи, как бы ты того ни желал. Имело значение и то, что она соврала о письме Сильвии. Была важна каждая мелочь.

– Смотри, я купила одежду для беременных, – сказала Сильвия, держа в руках шелковую тунику с вышивкой своего любимого серого цвета.

Николь посмотрела на вещь, потом на сестру и с удивлением обнаружила в ее глазах нежность.

Когда Сильвия помогла ей переодеться, Николь снова взглянула на сестру. Обе не проронили ни слова, только дождь яростно барабанил по крыше, по оконным рамам, разбиваясь о лужи на тротуаре, стекая с карнизов стеной воды.

– Только не говори, что отец ребенка – твой вьетнамский друг.

– Это ребенок Марка, – возмутилась Николь.

Сильвия несколько секунд смотрела в пол, потом подняла голову. Николь всегда было сложно понять, что думала или чувствовала сестра. Сейчас на ее лице не отражалось никаких чувств.

– Понятно, – только и сказала Сильвия.

* * *

На следующий день Николь отдыхала в гостиной на диване, когда Сильвия привела Марка. Сестра улыбнулась и вышла из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. Николь хотела подняться на ноги, но Марк остановил ее.

– Тише, – сказал он, подошел к кровати и опустился перед ней на колени.

Он взял ее за руку, и в горле у Николь встал ком, мешавший произнести хоть слово.

– Любовь моя, я только сейчас узнал, что произошло. Мне сообщил друг из посольства, и я прилетел, как смог, на ржавой французской рухляди.

Они обнялись, прижались щекой к щеке и просидели так несколько минут. Николь вздохнула, стало так легко на душе, что не находилось слов. Ей хотелось, чтобы Марк вечно обнимал ее.

– Прости, я не побрился, – сказал он.

Какое это имело значение? Важно лишь, что он здесь.

– Я убил бы Жиро за то, как он с тобой поступил. Ты в порядке? – Марк перевел взгляд на ее живот. – А ребенок…

– Вчера я еще не знала. Все ужасно болело… – Николь замолчала. – Я так испугалась.

Он погладил ее по волосам, потом сел рядом. Николь прижалась к Марку, ощущая под ладонью биение его сердца.

Марк отстранился и посмотрел ей в лицо:

– Ты была у врача?

– Вчера. Он придет еще завтра.

– Что он сказал?

– Ничего особенно, только то, что слышит сердцебиение.

– Это уже хорошие новости. А что он сказал о тебе?

– Взял анализ крови и обещал вернуться.

– Хочешь поговорить о том, что произошло?

Она покачала головой. Николь даже думать об этом не хотела.

Марк провел с ней весь день, а к вечеру Николь стало лучше. Сильвия казалась встревоженной и все время заходила в гостиную со странными вопросами, будто не могла оставить их наедине. Не хотят ли они чая? Не голодны ли? Не открыть ли окно? Наконец Марк попросил ее приготовить легкий ужин для Николь, которой требовался сон.

* * *

Той ночью Марк и Николь лежали вместе в гостевой комнате. Он нежно коснулся ее лица, потом поцеловал в губы.

– Я не стану делать то, что тебе навредит.

– Со мной все будет в порядке, – улыбнулась Николь.

Они занимались любовью со всей нежностью, и Николь отдалась своим чувствам. Марк был невероятно чутким, она словно качалась на самых мягких волнах. После она прильнула к нему, внимая стуку его сердца.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Лучше, чем раньше. Но что будет дальше? Надолго ты здесь?

– Утром я уезжаю.

– Я этого не вынесу.

– Мне придется уехать. Пропал один из наших агентов. Мы думаем, что он где-то в Москве, и я должен его найти.

– Но это ведь очень опасно! Что, если тебя поймают?

Марк вздохнул, отчего ее пробрала дрожь.

– Марк?

– Не стану врать, это опасно, но я знаю, что делаю. Больше я переживаю за тебя. Когда поправишься, я обеспечу безопасный выезд.

– Я здесь с Сильвией. Все будет хорошо.

– Она странно себя ведет, ты не думаешь?

– Сестра только что узнала, что ты отец моего ребенка.

– Я буду присылать тебе письма как можно чаще. А ты пиши для посольства в Сайгоне. Они по возможности переправят письма, если, конечно, я не уеду в Россию.

* * *

Когда утром Марк ушел, Николь старалась не падать духом, но уже тосковала по нему. Он заверял, что все будет хорошо, но она не могла унять тревогу. Приехал врач, сказал, что у нее высокое давление и учащенный пульс. Он посоветовал Николь лежать с поднятыми ногами, принимать препараты железа, хорошо питаться и проявлять умеренную физическую активность.

Сильвия чуть успокоилась и старалась не слишком докучать сестре, чтобы та могла оправиться после тюремных испытаний; еще она готовила еду и промывала раны. Но несмотря на свободу и радость от встречи с Марком, Николь не могла до конца избавиться от кошмаров заключения. Оно длилось чуть более двух недель, но лишило ее всяческого сочувствия к французам. И хотя она сказала Марку, что с ребенком все в порядке, тело ныло от боли. Ее охватывало отчаяние при мысли об уязвимости – своей и ребенка.

Николь отдыхала и ела, радуясь, что наконец может поспать. Сон стал наркотиком, избавлявшим от страшных мыслей, которые заводили ее в самые темные уголки сознания. В течение дня Николь одолевали тревоги, что ребенок не выживет из-за перенесенных испытаний.

Как-то днем она лежала в постели, уставившись в потолок, и вдруг ощутила толчок. Она задрала ночную сорочку и заметила небольшой бугорок на круглом животе. Толчок повторился еще раз. Николь засмеялась от радости и решила пообщаться с малышом, тихонько надавливая на появляющиеся бугорки. В душе затеплилась надежда – наконец все шло как надо. Малыш оказался сильнее, чем она думала. Этот человечек спасет ее, а она – его. Или ее.

Дождь лил весь день. На полу кухни собирались лужи. Николь следила за тем, как Сильвия шваброй собирала воду с кафеля. Закончив, она посмотрела на Николь:

– Садись. Мне нужно кое-что сказать.

Свет в комнате померк. То ли облака затянули небо, то ли просто наступил вечер. Снаружи так потемнело, что она подошла к окну посмотреть на улицу. Все тело ныло, движения давались с трудом. Наверное, это все же тучи, решила Николь. Она включила лампу и устроилась в кресле.

Лицо Сильвии тоже помрачнело.

– Я хочу, чтобы ты знала. Марк объяснил, что произошло, – проговорила Сильвия. – Он все рассказал.

Николь заволновалась, потирая лоб ладонью. Она знала, что этот момент наступит.

– Твое письмо?

Сильвия кивнула и устало улыбнулась ей.

Николь заерзала на стуле. Что она могла сказать?

– Прости, что соврала. Ты злишься?

Сильвия замолчала, сощурив глаза.

– Сильвия?

– Немного. Но разве ты бы не злилась?

– Да, полагаю, что так.

Повисла долгая пауза. Николь попыталась представить себя на месте сестры. Конечно, она злилась, но о других чувствах Сильвии могла лишь гадать.

– В этом времени суток есть нечто тревожное, – наконец сказала сестра, потирая ладони. – Что думаешь?

Николь не ответила.

– Уже не день, еще не ночь. Пограничный момент. Ты не знаешь, где именно находишься. Мне это никогда не нравилось.

Николь внимательно следила за сестрой.

– Я так благодарна, что ты вытащила меня из того ужасного места.

Сильвия потерла шею:

– Папа бы этого хотел. Мне важно, чтобы ты полностью выздоровела.

– И малыш?

– Конечно.

Николь кивнула, радуясь, что Сильвия восприняла все спокойно.

– Тебе нужно набираться сил, – улыбнулась сестра. – Чем меньше волнения, тем лучше. Как только поправишься, мы будем каждый день гулять. Жиро теперь нам не опасен, почти все его коллеги уехали, а новые власти гоняются за рыбой покрупнее.

Сестра, казалось, смягчилась.

– Больше не стоит волноваться. И не думай о своем дружке Чане. Я наняла вооруженного охранника, чтобы защищать дом по ночам.

– Он сейчас здесь?

Сильвия улыбнулась:

– Спи спокойно, твое вьетминьское прошлое тут тебя не достанет. Ты родишь ребенка здесь, в этом доме. А теперь думай лишь о том, чтобы поправиться. Ради моего будущего племянника или племянницы.

– Почему ты делаешь это для меня? – Николь удивленно посмотрела на сестру.

– Мы же одна семья. А теперь я пойду за хлебом и молоком. Завтра нужно заняться делами и поставить бизнес на ноги.

– Ты все еще веришь, что французы одержат победу?

– Конечно.

Николь нахмурилась. Сестра говорила с такой уверенностью.

Разве не лучше снизить расходы и вернуться во Францию?

– И на что мы там будем жить? В твоем нынешнем состоянии путешествовать и вовсе нельзя. Подожди, пока не родится малыш. Тогда посмотрим. Ни о чем не волнуйся. На окнах первого этажа стоят решетки.

Пока Сильвия ходила за продуктами, Николь устроилась в любимом кресле Лизы возле теплицы, где та обычно любовалась грядками. Небо нахмурилось, Николь вызвала в памяти образ кухарки. Что бы посоветовала ей Лиза? Прошлой ночью девушка так тосковала по Марку, что не могла уснуть, пока не отключилась от усталости. Она думала об отце. Детство могло сложиться иначе, если бы он не солгал Сильвии об обстоятельствах смерти их матери. Они с сестрой решили довериться друг другу, а значит, настал конец тайнам. Николь знала, что придется рожать на вилле, и отважилась поговорить с Сильвией о прошлом, как бы тяжело ни было.

Как только сестра вернулась, Николь позвала ее.

– У тебя есть минутка? – спросила она, покусывая ногти.

Сильвия подошла к ней, налила стакан воды и села за стол. Николь прислонилась к столешнице с мойкой. Кухня, наполненная лучами закатного солнца, убаюкивала.

– В чем дело? – спросила Сильвия. – Боже, как же здорово застать последние солнечные лучи, ведь с минуты на минуту стемнеет.

Николь промолчала, внимательно глядя на Сильвию.

– Я видела, как на балу папа застрелил брата Чана.

На лице Сильвии отразилось удивление, глаза округлились, но взгляда она не отвела.

– Ты все видела?

– Я была в подвале.

– Все это время ты молчала? – Сильвия покачала головой.

Беспокоилась ли сестра, что она стала свидетелем того кошмара, или переживала, что она могла кому-то рассказать? Между ними повисла тишина. Внешне Сильвия сохраняла спокойствие и лишь постукивала каблуком по полу.

– Ты никому не сказала? Чану, например?

– Конечно нет!

– Почему? – Сильвия нахмурилась.

– Как ты говоришь, мы одна семья. Он бы решил отомстить.

Сильвия залпом выпила стакан воды.

– Но тогда бы я больше не стояла у тебя на пути.

– Сильвия! – ахнула Николь и села напротив сестры. – Как ты можешь так думать?

Сестра откинулась в кресле и уставилась в потолок.

– Мы с тобой такие разные.

Николь задумалась. Возможно, так и было. В детстве именно Сильвия была тихоней, а Николь везде совала свой нос, особенно в сливовое варенье или кладовую, чтобы стащить кусок пирога. Она бегала по лестнице и шумела, скатывалась по перилам или падала в пруд, а позже, в тот ужасный день, они взяли лодку без разрешения. Несмотря на заверения сестры, Николь знала, что идея принадлежала Сильвии. Все случилось по ее вине. Девушка боялась возвращаться к тем воспоминаниям, желая отгородиться от тревожных чувств. Когда тонешь, сложно потом все забыть.

Сильвия кашлянула, и Николь вздрогнула, возвращаясь к реальности.

– Я хочу понять, почему убили брата Чана.

– Мы об этом ничего не знали.

– Мы?

– Я с Марком. – Сестра выпрямила спину, но выглядела напряженной. – Бог ты мой, мне бы сигаретку.

Николь не сдержала улыбки:

– Ты же не куришь.

– И даже жаль. Послушай. Давай оставим это в прошлом. Не стоит в нем копаться.

Однако Николь хотела во всем разобраться.

– Все это время я гадала, почему папа решил убить его там.

Сильвия вздохнула:

– Это была тайная камера для допросов с еще одним входом. Тот парень состоял во Вьетмине, его подозревали в покушении на французского офицера.

– Но суда не было.

Сильвия встала на ноги.

– Он поднимал бунт против Франции. Разве этого не достаточно? Следовало подать пример.

– И ты не знала, что такое произойдет?

Сильвия покачала головой, но вдруг побледнела.

– Почему именно отец нажал на спусковой крючок?

– Он делал свою работу. Полагаю, у него не было выбора. Он вел дела с важными людьми, и ему следовало знать обо всем. Брак с вьетнамкой стал черным пятном в его биографии, и французское правительство припоминало ему это.

Кровь застучала в венах Николь, и хотя на улице стемнело, она открыла окно и впустила в комнату свежий воздух. Сильвия открыла бутылку молока.

– Тебе нужно выпивать по литру в день, – сказала сестра.

Николь кивнула. Им предстоял разговор о том, что случилось в день ее рождения, но это могло подождать. Сперва следовало восстановить доверие. Тем временем она напишет отцу и скажет, что Лиза раскрыла ей правду. Пришел момент расставить все точки над «i».

Она потянулась, снимая напряжение в мышцах, потом прошлась по кругу, не сводя взгляда с сестры.

– Давай поговорим о Марке.

Сестра не ответила, но ее лицо на миг переменилось.

– Сильвия?

– Нечего тут говорить.

Николь задумалась.

– Тебе он нравился? В Америке?

Сестра склонила голову, потом посмотрела на Николь:

– Да, но когда мы приехали в Ханой…

– Ты считаешь, что он любил тебя?

– Не хочу об этом говорить.

– Но, Сильвия…

– Я сказала, что не хочу об этом говорить. – Сильвия с грохотом опустила бутылку на стол, так что по ней пошла трещина и молоко полилось на столешницу. – Смотри, что ты наделала!

Возможно, Марк не ошибся, говоря, что у Сильвии куда больше проблем, чем казалось окружающим.

– Ты думаешь, что он тебя любил? – повторила Николь вопрос.

Сильвия сердито глянула на сестру, вытирая молоко со стола.

– Не будем об этом. Сейчас нужно подготовиться к рождению ребенка.

Николь поднялась наверх, испытывая головокружение.

По пути в комнату она прошла мимо длинного зеркала в коридоре и посмотрела на выдающийся живот и налитые груди с голубыми жилками. По крайней мере, перестали выпадать волосы и раковина больше не забивалась. Лицо Николь округлилось, и она взглянула на себя по-новому, впервые подмечая красоту в своих вьетнамских чертах.

Прежде чем лечь в постель, она написала Марку, пересказав все слова врача и добавив, что ребенок активно двигался. Потом Николь повела носом, будто уловила запах печеного камамбера. В мгновение ока она перенеслась в прошлое, на кухню в Хюэ. Все казалось столь реальным, что девушка улыбнулась. Завтра же она напишет Лизе. Прошлое занимает в жизни любого человека важное место, и она хотела подарить своему ребенку счастливые воспоминания. О жизни, полной любви. Ее собственное детство было запутанным, порой она помнила, лишь как трудно ей приходилось.

Глава 34

Николь с тревогой думала о будущем. Она почти не сомневалась, что рано или поздно Вьетминь придет в город, пусть Сильвия и не соглашалась с ней. На стороне повстанцев собрались тысячи, которые верили в общее дело. Николь с некоторой грустью отпускала прошлое. Она достаточно повидала и понимала вьетнамский народ.

Немного окрепнув, она выходила на ранние прогулки, чтобы избежать встреч с прохожими. Николь не читала газет, где говорилось о триумфе французов и умалчивалось о потерях, особенно после сражения в дельте Красной реки. Многие проявляли равнодушие к ужасной битве при Хоабинь в 1952 году. Французские военачальники отказывались признавать, что прогнозы сбывались, но Николь прекрасно знала Вьетминь. Этих людей отличала настойчивость, рвение вело их вперед. Она восхищалась таким упорством даже перед лицом могущественной французской армии. При всей жестокости своей философии они искренне верили в то, что делали. Пусть они и прикрывались борьбой за справедливость, Николь понимала, что многие еще пострадают.

До того дня, когда от Марка пришло письмо, она старалась поменьше думать о нем и не переживать, где он и в безопасности ли. Она просто не вынесла бы дурных новостей. Николь поднялась наверх, чтобы открыть письмо, и с радостью узнала, что он еще не уехал. Куда именно, Марк не уточнил. Николь знала, о каком месте он говорил. По крайней мере, он все еще находился в Сайгоне, а не в России. Марк получил ее письмо и написал, как мечтает положить руку ей на живот и ощутить толчки ребенка. Также он посоветовал избавиться от оставшихся вкладов и подготовиться к отъезду после родов. Николь так обрадовалась весточке, что на глаза навернулись слезы при мысли об опасной операции в России.

Она вспомнила серые здания в поселениях коммунистов и безжалостных людей. Марк написал, что ему придется разузнать о местоположении пропавшего агента. Вдруг тот переметнулся на вражескую сторону. А что будет с Марком, если его поймают? Николь с тяжелым сердцем наблюдала, как над Вьетнамом нависло густое облако войны. Смерть поджидала за каждым углом, пусть ежедневно Николь и не видела ее. Никто не знал наверняка, какие земли занял Вьетминь и какую помощь оказали русские. Она молилась за Марка и надеялась, что они не станут вмешиваться.

Глава 35

Зимние месяцы промчались стремительно. Николь привели в восторг два письма от Лизы. Кухарка зажила новой жизнью, чему Николь была безмерно рада, но с приближением февраля все больше переживала за Марка. Последний раз они виделись вскоре после ее освобождения из тюрьмы, но на последние два письма он не ответил, а значит, уже уехал в Россию.

Как-то днем Сильвия читала о родах, а Николь вязала одеяльце для малыша, но то и дело упускала петлю. Марк был прав: она совершенно не умела рукодельничать. Николь постоянно о нем думала, где он и что делает. Она размышляла о будущем, стараясь предугадать, будут ли запасы шелка в деревнях вокруг Сайгона. Если у Марка получится перевезти их туда после войны, возможно, она найдет себе занятие. Николь не бывала на юге, но отец рассказывал, что этот город гудит как улей, не то что Ханой с его размеренной жизнью. Ходили слухи, что в Сайгоне, в отличие от Ханоя, опиумом торговали на каждом углу, особенно в районе Шолон. В городе властвовала коррупция, но многие бежали именно туда.

Николь подняла голову и посмотрела на Сильвию:

– А если с Марком что-то случится?

– Он может о себе позаботиться.

– Я не хочу, чтобы мой ребенок рос без отца.

Сильвия отложила книгу в сторону.

– Мы обе выросли без матери, и я, конечно, это понимаю. Ты не единственная, кто чувствовал себя не похожей на других. У подруг были мамы, а моя умерла. От меня отвернулись.

– Ты хотя бы провела с ней пять лет.

– А ты не знала ее и не ощутила потери так, как я. Словно душу пронзили насквозь, оставив там огромную дыру.

Повисла долгая тишина. Николь задумалась, как тяжело было пятилетней девочке потерять любимую маму. Одно это могло полностью изменить жизнь ребенка, пошатнув уверенность в себе.

– Понимаю, – хрипло проговорила она. – Мне тоже казалось, что в душе пустота.

Сильвия подошла к ней, опустилась на колени и взяла за руку:

– Но зато мы есть друг у друга.

Николь кивнула, и Сильвия вновь выпрямилась.

Но девушку беспокоило кое-что еще.

– Сильвия, а что с моим магазином?

– Сейчас люди бедствуют. Пока там У Лан, но мы еле сводим концы с концами. Однако есть и другие дела, и я просто уверена, что мы сможем выкупить акции, если постараемся.

Николь не испытывала такой уверенности.

– Помнишь, что говорил Марк в письме о ликвидации наших акций?

Сильвия презрительно усмехнулась:

– Николь, не станешь же ты верить всему, что он говорит. Нам нужно держать марку, а когда мы выиграем эту войну, нам понадобятся все ресурсы.

Сильвия терла ладони, расхаживая по комнате и бормоча что-то себе под нос. Взгляд ее метался по сторонам. Наконец она проговорила тихим голосом:

– Нам нужно быть осторожнее, чтобы нас не подслушали.

– Кто? – Николь нахмурилась.

Казалось, Сильвия ее не слышит, продолжая разговаривать сама с собой.

– Все будет хорошо. Да, совершенно точно. Все хорошо. Как и раньше. Совсем как раньше.

Она повернулась к Николь, будто вспомнила о ее присутствии:

– Мы останемся здесь. Не волнуйся. Все под контролем. Не о чем беспокоиться. Когда ребенок родится, вот мы заживем. Лучше бы ему поторопиться.

– Ты не можешь заставить его родиться по твоему велению.

– Конечно. Природа сделает все сама.

– Сильвия, похоже, ты нервничаешь. Что случилось?

– Ничего. – Сестра тяжело вздохнула. – Просто нашла старый рецепт Лизы для твоего любимого лимонного пирога. Попробуем приготовить?

– Думаю, после рождения ребенка нам нужно сразу уехать во Францию. Многие французы и вьетнамцы уже перебрались в Сайгон.

– Трусы. В любом случае, правительство запретило передвижения.

– Думаешь, это кого-то остановит?

Сильвия пожала плечами.

– Так, ты ведь очень любишь тот пирог…

Николь вдруг согнулась пополам от боли.

– Ты в порядке? Выглядишь странно.

– Я и чувствую себя странно, – ахнула Николь.

Спазм прошел, и они направились на кухню. Николь придерживалась рукой за стену, чтобы не потерять равновесие.

– Ступеньки такие коварные, – сказала она.

– Раньше ты носилась по лестнице вверх и вниз.

– Тогда я не была беременной.

На кухне по-прежнему царила чистота, но изменилась сама атмосфера: больше не было шума и суеты, восхитительных ароматов, включенного на полную громкость радио и подпевающей Лизы. Николь вздохнула и открыла дверь в теплицу, вбирая в легкие запах сырой земли и деревьев. Стоял чудесный февральский день, довольно прохладный. Николь с нежностью подумала об Иветте и субботнем утре, когда девочка привозила вкусную выпечку, а за ней по пятам следовал ее песик Трофей. Многое осталось позади, но Николь верила, что ее ребенок станет глотком свежего воздуха, надеждой на будущее.

Из ящика стола Сильвия достала старую книгу рецептов и открыла ее.

– Здесь все написано от руки. Я отметила нужный рецепт закладкой. Но какие же тут ошибки!

– Образованной Лиза никогда не была.

– Вот. Нам понадобятся яйца и мука. И лимоны. Можешь принести из кладовой сахар?

Николь нашла там открытый мешок сахара. Его следовало хранить в канистрах без воздуха, чтобы муравьи не устроили там колонию. Николь заглянула внутрь, проверить, не успели ли насекомые туда пробраться, но новый спазм заставил ее ахнуть от боли, и она случайно высыпала сахар на себя.

– Похоже, малыш на подходе…

– Ты уверена? – Сильвия оторвалась от книги и подняла голову.

– Нет, конечно! – Николь ощерилась. – Со мной это в первый раз!

– Схожу за акушеркой. Меня не будет полчаса. Пусть она тебя посмотрит. – Сильвия закрыла книгу. – Испечем пирог в другой раз.

– А что, если я начну рожать без тебя? Ты не можешь ей позвонить?

– Линию отключили.

– Снова?

Сильвия кивнула:

– Во всем районе.

– Останься со мной, – всхлипнула Николь. – Посмотри только на меня. Вот-вот рожу ребенка и сижу вся в сахаре.

– Я к таким вещам не привыкла, – усмехнулась Сильвия.

– Мне нужно вниз, в ванную, чтобы смыть сахар.

– Отлично, я помогу тебе и пойду.

– Прошу, не бросай меня! – Николь протянула к сестре руку.

– Прекрати, Николь. Успокойся. Женщины рожают постоянно, разве не так? С тобой все будет в порядке.

– На моем месте ты бы так не говорила. Вспомни, что случилось с мамой.

– Но я ведь не на твоем месте, так ведь? – Сильвия сердито глянула на Николь.

– Я не знаю, что делать, – застонала Николь.

– Положись на инстинкты.

Пока они поднимались по лестнице, Николь обдумывала слова сестры. Возможно, она права и у них остались лишь инстинкты. Она смыла сахар, потом прошла в гостиную, где Сильвия разложила на диване подушки.

– Вот. Так тебе будет удобно?

Николь кивнула и села. Живот скрутила сильнейшая боль.

– Я не смогу пережить это без Марка. Ты должна остаться. Прошу.

Наконец Сильвия согласилась остаться, и боль немного угасла. Ложная тревога, подумала Николь. Было ли для этого какое-то название? Они обе читали ту книгу про роды, но информация там устарела, а о многом говорилось с помощью странных эвфемизмов. Николь с трудом поднялась, Сильвия помогла ей пройтись по комнате.

– Может, это и была ложная тревога, но не сходить ли мне за акушеркой? – спросила Сильвия.

Николь хотелось плакать от бессилия. Все казалось нереальным. А что, если та женщина придет слишком поздно? Что, если с ребенком что-то случится?

– Я правда не хочу оставаться одна, – запаниковала она.

– Хорошо. – Сильвия кивнула. – Мы пройдем через все вместе.

Николь улыбнулась сквозь слезы.

Ей повезло, что Сильвия осталась, потому что через несколько минут отошли воды, а живот пронзила совершенно новая боль. От неожиданности Николь обхватила себя руками. Больше никакой ложной тревоги – теперь она знала наверняка, что роды начались. Девушка старалась мысленно приободрить себя, прогоняя мысли о том, что случилось с ее матерью. Сильвия была права. Женщины делают это постоянно, порой даже в полях. Она уже окрепла, так ведь? И обязательно справится.

Спину снова прострелила боль, и Николь вскрикнула.

– Давай-ка я отведу тебя в постель.

– Не могу. – Николь покачала головой. – Диван подойдет.

– Я принесу полотенца.

Пока сестры не было, Николь сосредоточилась на дыхании, чтобы как-то справиться с болью. Но с каждым спазмом казалось, что у нее выдергивают внутренности. Почему же никто не сказал, что будет так больно?

Она зажмурилась и досчитала до десяти. Повторила, надеясь, что тем самым отвлечется от боли. Николь убеждала себя, что справится без Марка, и, конечно, она могла это сделать. Но как же ей хотелось, чтобы он сейчас оказался в соседней комнате и она могла его позвать, когда ребенок появится на свет. Николь утешала себя, представляя, как он держит ее за руку и гладит по спине, а его ободряющие слова звучали у нее в голове. Когда она вообразила, что Марк подхватывает ее на руки, внутри вспыхнуло новое чувство, от которого она ощутила себя как никогда живой и полной энергии и громко вскрикнула. Она, Николь Дюваль, вот-вот станет матерью!

Снова пришла Сильвия.

– Ты выглядишь лучше. До этого ты была ужасно бледной.

– Думаю, все будет хорошо.

Но боль нахлынула новой волной. Сильвия села рядом, держа сестру за руку.

– Не забывай правильно дышать, Николь.

Присутствие Сильвии помогало. Через несколько минут Николь ужасно захотелось пить, но не успела она попросить, как сестра принесла ей стакан.

– Ты будто знаешь, что мне нужно, я не успеваю произнести вслух.

Сильвия улыбнулась.

Николь хотела сохранять мужество, но снова начались схватки, и ей показалось, что она опять тонет. Пульс участился, и она испугалась.

– Не стоит сопротивляться, – сказала Сильвия. – Отдайся боли. Позволь этой волне пройти.

Николь казалось, что ее загнали в ловушку и выхода нет. Следующие несколько минут она выла от боли. Потом наступила передышка, и Николь словно взглянула на себя со стороны, выйдя за пределы своего тела.

– Ты справишься, – сказала Сильвия. – Однажды это станет лишь воспоминанием. Не сдавайся.

Николь ощутила, как давит на таз головка ребенка.

– Мне нужно тужиться.

– Тогда тужься. Тело само тебе подскажет.

Николь застонала, но ее приободрило сочувствие и понимание со стороны Сильвии, сменившее тревогу. Сестра здесь, вместе с ней, а судя по покрасневшему лицу Сильвии, они и впрямь проживали это вместе. Боль не отпускала. Николь уставала с каждой новой потугой, но в перерывах Сильвия заставляла ее дышать. В одно из таких затиший Николь провалилась в забытье. Она мечтала увидеть луну, звезды, ощутить под ногами почву. Хотелось спеть вместе с Лизой или отрезать шелк. Что угодно. Что угодно, только не это. Она ощутила нестерпимое жжение, словно ее рвали на части.

– О боже! Он близко. Ребенок меня убьет.

– Думаю, самое время часто дышать.

Сильвия улыбнулась с таким спокойствием, что это тронуло Николь.

И что-то вновь в ней поменялось. Несмотря на боль и усталость, страх испарился. Сильвия была права. Рождение ребенка – это то, что дано женщине от природы, и это ее мгновение. Ее и малыша. Она не подведет своего ребенка.

Спустя несколько минут младенец появился на свет. Со слезами на глазах Сильвия подняла на руки сероватого, измазанного кровью, извивающегося малыша.

– Николь, это девочка. Чудесная маленькая девочка.

Ребенок громко закричал, Николь не выдержала и разрыдалась от усталости и облегчения.

Сильвия похлопала ее по руке и передала платок.

– Ну, будет тебе. Тут одна маленькая девочка ждет твоей заботы.

Николь улыбнулась и смахнула слезы.

– Я ведь справилась?

– Ты молодец. Я так тобой горжусь. Мне помыть ее?

– Пока не надо. Хочу ощутить ее прикосновение.

Сильвия обтерла ребенка и положила Николь на грудь. С восторгом и непередаваемой радостью та взглянула на свою новорожденную дочь. Сказал бы ей кто, что все будет именно так.

– Она настоящая? – спросила Николь.

Сильвия кивнула, переполненная эмоциями не меньше сестры.

Ребенок порозовел. Волосы у девочки были светлыми, ладошки морщинистыми, с крохотными ноготками, а щечки невероятно нежными. Она открыла ярко-голубые глазки. Ничто не могло сравниться с этим мгновением. Николь не сомневалась, что будет помнить его всю жизнь. Она подняла взгляд на сестру:

– Спасибо.

– Я бы ни за что этого не пропустила. – Сильвия сдерживала слезы. – Только посмотри на нее. Я и подумать не могла, что она будет такой красавицей, а ты такой смелой.

– Но я бы не справилась без тебя.

– Справилась бы.

Ребенок засопел носиком, и сестры разрыдались.

Сильвия первой пришла в себя, смахивая влагу с глаз.

– Я помогу приложить ее к груди.

Малышка все еще сопела носом, но наконец ухватила сосок.

– Она сама знает, что надо делать, – удивилась Николь.

– Теперь, когда в нашей небольшой семье пополнение, – сказала Сильвия, – я попробую связаться с Марком.

Сильвия ушла, а весь окружающий мир померк для Николь. Она смотрела на сморщенное личико дочери, охваченная сильнейшим потоком эмоций. Николь вымоталась, но эта крошка была такой крепкой, пережив заключение матери и отсутствие отца. Николь поцеловала дочку в безупречные щечки.

Чуть позже вышел послед.

Николь радовалась, что Сильвия оказалась рядом в самый ответственный момент. Еще никогда сестры не были так близки. Ей хотелось придумать имя ребенку вместе с Марком, но она знала, что, возможно, он приедет не скоро.

Через некоторое время пришла Сильвия и попросила подержать на руках малышку.

– Она такая милая. – Сестра улыбнулась, глядя на кроху. – Я так горжусь вами обеими. Ты уже придумала имя для нашего ангелочка?

– Селеста.

– Какое красивое имя! Селеста Дюваль. Разве не чудесно звучит?

– У тебя получилось связаться с Марком?

– Я отправила телеграмму в американское посольство в Сайгоне. Надеюсь, так удастся с ним связаться. Он ведь должен знать, что стал отцом, правда?

* * *

В последующие дни Николь отдала всю себя малышке. Груди набухли от молока, стали чувствительными, и вскоре она наладила кормление Селесты. Николь целовала носик дочки, пухленькие пальчики и теплый животик. От прикосновения ребенка к ее коже что-то внутри переворачивалось. Теперь ей было что терять, но она казалась себе на удивление сильнее, увереннее. Когда малышка плакала, Николь ходила с ней по дому и, убаюкивая ребенка, успокаивалась сама. Заботясь о дочери, она наполнялась силой и отвагой, а возможность качать малышку на руках приводила новоиспеченную мать в восторг. Усталость быстро прошла, сменившись счастьем и новой энергией.

Чтобы Селеста могла насладиться солнышком, коляска, которую Сильвия позаимствовала, стояла в зимнем саду.

Через несколько дней после родов Николь уложила дочку под белое одеяльце и выкатила коляску через сад к боковым воротам.

День стоял чудесный, над головой возвышался голубой купол неба, на деревьях щебетали птицы. Ветви стояли в цвету, и можно было с легкостью забыть, что идет война. Незнакомцы останавливались, чтобы взглянуть на малышку, и все подмечали ее великолепные голубые глаза и рыжеватые волосы. Николь выполняла материнские обязанности так, словно была создана для этой роли, испытывая невероятную гордость и любовь к своей дочери. Иногда ей с трудом верилось, что эта голубоглазая красавица родилась именно у нее.

Но вскоре состояние мечтательности и эйфории прошло. Оторванная от единственного человека, который поддерживал ее, Николь испытывала невероятное одиночество. Без Лизы и отца их старый семейный дом стал слишком большим. Все постепенно изменилось. Новостей от Марка не приходило, и на душе стало тревожно. Если посольство не связалось с ним, то он, возможно, и не знал, что у него родился ребенок. Николь понимала, что ее дочь появилась на свет в очень нестабильное время, и опасалась тяжелых дней, которые ждали впереди.

Девушка села на диван, прикрыла глаза и представила, как кладет голову Марку на плечо, пока он гладит ее по волосам. Николь вообразила, что он с широкой улыбкой на лице нежно качает на руках дочку. Ей так хотелось, чтобы их семья воссоединилась, и на долю секунды она поверила, будто он и правда здесь.

Когда Николь открыла глаза, ей стало до смерти тоскливо. Сердце защемило от любви к двум людям, которые значили для нее все. В момент затишья она подумала о том, как сильно ненавидит войну и абсолютную беспомощность, сопутствующую ей. Разве можно стереть за секунду тех, кого ты любил больше всего на свете? Людей, в чьих жилах бежала горячая кровь, которые дышали, смеялись, любили? Которые не заслуживали такой смерти. Казалось невозможным, что она никогда не увидит Марка. Эта мысль вдруг встряхнула ее. Николь подняла голову и увидела застывшую в дверном проеме Сильвию. На лице ее ничего не отражалось.

Глава 36

Наступила весна, и Николь играла с Селестой в саду, наслаждаясь легкой прохладой и сухим воздухом. Она искренне радовалась возможности проводить время со своей прекрасной дочкой, обожала ловить первые улыбки малышки и с трепетом ждала тех моментов, когда сможет взять на руки растревоженное посреди ночи дитя. Сильвия притихла, она то и дело ходила вверх-вниз по лестнице, потирала руки, разговаривала сама с собой.

Как-то ночью Николь услышала, что сестра бродит по дому, то и дело хлопая дверью черного хода. Убаюкав наконец Селесту, девушка последовала за Сильвией в сад, ступая тихо, чтобы не испугать. Ночной сад оживал от скрежетов и щелчков. Лунный свет разгонял темноту, подсвечивая блеклую ночную сорочку Сильвии. Николь заморгала: сестра казалась одним из тех призраков, якобы обитавших здесь.

В голову пришла мелодия из прошлого, и Николь тихонько напела ее.

– Сильвия, ты помнишь эту песню?

На пару секунд сестра присоединилась к ней, но резко замолчала.

– Что-то не так? – вкрадчиво спросила Николь.

Сестра ничего не ответила и даже не посмотрела на нее.

– Сильвия?

Она повернулась, но взгляд у нее был странный.

– Ничего.

– Но, Сильвия, ты стоишь босиком в саду в три часа ночи. Ты не замерзла?

– О, я даже не заметила. – Сильвия посмотрела на ноги.

Она все так же стояла на месте, словно во сне, и Николь не могла избавиться от ощущения, что сестра устала от этой жизни.

– Идем. – Она обняла Сильвию за талию. – Приготовим тебе горячего шоколада.

Сильвия слабо улыбнулась ей, и Николь заметила в глазах сестры слезы. Она не хотела делать поспешные выводы, но ей показалось, что внутри Сильвии что-то надорвалось.

На следующий день они не вспоминали об этой ночной встрече, словно ее и не было.

* * *

Несколько дней спустя они с Сильвией снова оказались в саду. Николь все еще не получила вестей от Марка, и его отсутствие сильно ее тревожило. Она ждала письма, но в то же время боялась получить телеграмму с известием, что он погиб или пропал без вести.

Несмотря на былую уверенность Сильвии в их бизнесе, два крупных магазина шелка в старом квартале уже несколько недель были выставлены на продажу, а отсутствие покупателей вызывало беспокойство. Теперь же сестра сказала, что продала имущество вьетнамке, собиравшейся переделать магазин в ресторан. Сильвия считала, что та женщина поступала глупо.

– Если не продадим все сейчас, то можем никогда не найти покупателей, – сказала Николь. – А нам понадобятся деньги. Может, мы сумеем наладить импорт шелка во Франции? Вместе у нас получилось бы. Все лучшие дизайнеры хотят заполучить шелк высокого качества.

Сильвия прохаживалась по лужайке.

– Не сдавайся так быстро. Не нужно думать о Франции. Мы одержим в этой войне победу. Вот увидишь.

Николь заметила, что Сильвия отвечала натянуто, а ее убежденность в том, что все будет хорошо, казалась фальшивой. Ходили слухи о военной операции в Дьенбьенфу, но сестра все так же говорила о притязаниях французов. На самом деле никто не знал истинного положения вещей. Повсюду распространяли сплетни и ложную информацию – кто выигрывал, а кто проигрывал, зависело от той газеты, которую ты читал.

– Значит, наш магазин на рю-Поль-Берт продан, как и большой магазин шелка, – сказала Николь. – Остались только моя лавка и два наших дома.

– Еще есть экспорт. Когда Селеста подрастет, мы сможем вести бизнес вместе в Хюэ.

– Я бы с радостью, – сказала Николь и замолчала. – Но если честно, я не уверена, что мы останемся во Вьетнаме.

– Вы с Селестой?

– Мы с Марком, да и с Селестой тоже.

Лицо Сильвии помрачнело.

– А…

– Если победа будет за Вьетминем, они запретят частную собственность. Государство заберет себе все.

– Только через мой труп.

– Об этом я и беспокоюсь.

– Давай зайдем внутрь, – предложила Сильвия, игнорируя замечание Николь и явно желая сменить тему.

– Не лучше ли нам уехать сейчас, пока еще есть возможность?

– И оставить все Вьетминю? Я не хочу уезжать, тем более что все сложится в нашу пользу. Но если ты того желаешь, то поезжай.

– Сильвия, ты же знаешь, я не могу оставить тебя тут одну. Я еще немного подожду. Может, Марк скоро объявится.

Сильвия что-то проворчала под нос, и они зашли в дом.

* * *

Через несколько недель у Николь пропало молоко. Она сидела за кухонным столом в слезах, держа покрасневшую от плача Селесту на руках.

– У меня не хватает молока, чтобы накормить ее, – простонала Николь, когда крик Селесты достиг пика.

– Что, прости? – Сильвия перевела взгляд с окна на сестру.

– У меня нет молока. Ты только посмотри на нее.

Сильвия словно очнулась ото сна.

– Я это улажу. Не волнуйся. Сделаю молоко в бутылочках. Три у меня есть, еще молочная смесь. Все хорошо. Даже отлично.

– Но откуда они у тебя?

– Надо всегда быть готовой. Мой девиз.

Николь поднялась, все еще держа ребенка на руках и надеясь, что сможет укачать ее. Возможно, молоко пропало из-за тревог о Марке. Пока она предавалась размышлениям, Сильвия нагрела воды и размешала смесь в кувшине.

– Вот, – наконец сказала она. – Все готово. Давай малышку мне.

Она потянулась к Селесте, потом села за стол, держа ребенка на руках, и стала кормить ее из бутылочки.

– Если она пьет смесь, значит я съем чеснок.

Николь добавила нарезанного чеснока к рагу, потом взяла газету, но не смогла сосредоточиться на чтении. Мгновение спустя она отложила ее и подошла к дочке, чтобы поцеловать в щеку.

– Я сама покормлю, – сказала она, потянувшись к ребенку.

– Все в порядке. Посмотри, она уже засыпает. – Сильвия поднялась на ноги и закружилась по кухне, убаюкивая ребенка. – Она сейчас быстро уснет. Иди отдохни. Я присмотрю за ней.

– Хорошо. Ты уверена?

– Я обожаю эту девочку. – Сильвия поцеловала Селесту в носик. – Ты моя красавица, да?

– Телефонную линию починили?

Сильвия остановилась.

– Сначала да, но теперь опять что-то сломалось. Сейчас столько диверсий.

Николь вздохнула. Иногда действительно отключали электричество, но причин они не знали. Времена наступили неспокойные, и Николь не нравилось быть отрезанной от мира. Почту взорвали, и отсутствие писем никого не удивляло. Николь улыбнулась, глядя, как сестра целует Селесту в щечки.

– Иди же! – сказала Сильвия. – Ложись и поспи.

– Уже иду.

– Я искупаю малышку.

* * *

Николь глубже прятала страхи о Марке и мысленно строила планы насчет торговли шелком, которой они займутся за границей. Когда Селеста станет постарше, она начнет все сначала. Если во Вьетнаме ничего не получится, она найдет возможности во Франции и Америке. Николь многое узнала о шелке, но были и другие страны-производители. Когда мысли возвращались к Сильвии, Николь надеялась, что у сестры будет и свой ребенок. Общение с малышкой шло ей на пользу. Без Селесты она становилась взвинченной и рассеянной и не всегда слышала, что ей говорят. Николь волновалась за сестру.

Девушка все еще не рассказала Сильвии всю правду о дне своего рождения, трусливо избегая этой темы. Но сколько можно откладывать, пусть вопрос и довольно щекотливый? Николь боялась, что этот разговор разрушит долгожданное перемирие с Сильвией. Для Селесты это ничем хорошим не закончится. С такой обидой будет сложно справиться.

Через пару дней они обе сидели в небольшой гостиной и читали, а Селеста спала. Николь решила, что настал момент рассказать правду, но она ужасно нервничала. Оттягивая роковой момент, она смотрела в потолок.

– Боже, как же я ненавижу этих летающих ангелочков! – воскликнула она.

– А мне они нравятся, – сказала Сильвия.

Она заметила перемену на лице Николь и решила приободрить сестру.

– Николь, мы не должны сдаваться. Нам нужно верить.

– Если считаешь, что веры достаточно для победы, то Вьетминь верит гораздо сильнее нас.

– И поэтому ты сбежала с ними? Думала, что они сильнее?

– Скорее, дело было не в них, а в самом побеге…

– От нас? – перебила ее Сильвия. – Ты бежала от нас? Прости, если бы я знала, чем закончится домашний арест… я лишь хотела защитить тебя.

– Или же контролировать! Но причина не только в этом.

– В чем же?

– Лиза рассказала мне правду о том, что случилось с нашей матерью в день моего рождения.

Сильвия нахмурилась:

– Но мы это и так знали.

Николь встала и прошла к окну, взглянула на тростниковый павильон. Плетеные кресла казались потускневшими, не было стеклянного столика возле пруда с лилиями. Да и сам он выглядел заброшенным.

Она обернулась и посмотрела на Сильвию:

– Нам солгали. Мама умерла не из-за меня. Виноват отец.

Сильвия озадаченно посмотрела на нее, но ничего не сказала.

– В тот день мама вернулась из поездки раньше и застала его в постели со служанкой.

– Хватит! – Сильвия закрыла уши ладонями. – Зачем ты так говоришь! Я не хочу ничего слушать.

– Но это правда. А позже наш «идеальный» отец отказался поверить, что у нее начались роды. Он слышал, как она плачет и кричит, но запретил подходить к ней. Сказал, что она просто пытается привлечь к себе внимание. Лиза ослушалась его и нашла маму на пороге смерти, всю в крови. Она позвала врача, но было слишком поздно.

Сильвия побелела как мел и застыла.

– Она была так потрясена, увидев его в постели с другой женщиной, что роды начались преждевременно.

Сильвия опустила голову, но с места не сдвинулась.

– Скажи что-нибудь.

Наконец сестра взглянула на нее:

– Он бы так не поступил. Это клевета.

Увидев, как напряглась сестра, Николь покачала головой. Девушка уже жалела, что рассказала ей все. На Сильвию, которая заламывала пальцы, было больно смотреть.

Остаток дня они избегали друг друга, но вечером Сильвия пришла в комнату Николь с опухшими глазами и совершенно подавленная.

– Теперь у тебя есть Марк и я тебя не нужна, да?

– Конечно нужна!

Сильвия замерла на месте, а потом со страной улыбкой взглянула на Николь:

– Это ведь неправда – твои слова об отце?

– Увы, правда, – вздохнула Николь.

Сильвия присела.

– Больше никогда об этом не говори. Понятно?

Она опустила руки на тумбочку и, уткнувшись в них лицом, зарыдала.

* * *

Шли дни, и Николь все больше убеждалась в том, что с Марком случилась беда. От мысли, что он мертв, скручивало все внутренности. Николь бежала в ванную, где извергала содержимое желудка. К апрелю ситуация в городе ухудшилась. В Ханое росло напряжение, и Николь не сомневалась, что нужно готовиться к отъезду. Она собрала сумку для себя и Селесты на тот случай, если придется быстро покинуть дом, и пыталась убедить Сильвию поступить так же. На Николь лежала большая ответственность, но она сделала бы что угодно, чтобы подарить своему ребенку безопасное счастливое будущее. Если придется поехать во Францию без Марка или Сильвии, значит так тому и быть.

Как-то днем она пришла с Селестой в кабинет отца. Прошло столько времени, но тут сохранился его дух, в воздухе висел затхлый запах сигарет и алкоголя. Николь опустилась в кожаное кресло. Как бы ей хотелось вернуться в прошлое и многое изменить. Сожалея о прежних отношениях с отцом, она поднялась на ноги. Потом услышала звон ключей у парадной двери и прошла в прихожую, где застала бледную как призрак Сильвию. Николь резко остановилась. Сестра присела на стул и уронила голову на руки. Потом посмотрела на Николь, выкручивая запястья, и сказала, что пришли плохие вести. Французская база у селения Дьенбьенфу считалась крупной и стратегически важной. Сильвия, как и все остальные, не верила в победу Вьетминя, но сейчас узнала, что французская армия допустила тактические ошибки.

Сестра встала и принялась расхаживать в зеленоватом свете прихожей.

– Боже, что же с нами будет?

– Какие именно ошибки?

– Ужасные ошибки.

– Расскажи мне.

– Мы несем кошмарные потери, а вероятность того, что Вьетминь победит, все выше. Китай поддерживает старания Вьетминя, единственная наша надежда – помощь со стороны американцев.

– Кто сказал тебе это? – спросила Николь.

– Андрэ оставил в офисе сообщение.

Николь втянула щеки, обдумывая это.

– И что он нам советует?

– Он ничего не сказал. Но похоже, боевой дух Вьетминя преуспел там, где терпим поражение мы.

– Я всегда это повторяла. Значит, все закончилось?

Сильвия тяжело вздохнула.

– Пока нет, – неровным голосом ответила она. – Может, мы и переоценили свою мощь и недооценили их. Но с американской поддержкой все изменится к лучшему. Мы все еще можем одержать победу.

– Ты правда в это веришь? – спросила Николь, прижимая к себе дочь.

– Да, конечно. Жаль, здесь нет папы. Он бы знал, как поступить.

– Возможно.

Взгляд Сильвии помрачнел.

– Я хочу вернуться. Почему все так сложно?

– Вернуться куда? – спросила Николь, понимая, что сестра затерялась в своих мыслях. – Я тебя не понимаю.

– Туда, где этого еще не было. В прошлое. – Сильвия заламывала руки. Казалось, она обезумела от страха, но тут словно бы очнулась. – Мы должны сделать для Селесты все, что в наших силах. Если победа будет за Вьетминем, с ее светлыми волосами и голубыми глазами ей тут не выжить.

– Мне нужно придумать, как по-быстрому вывезти ее. Может, в Сайгон? Что ты думаешь?

Когда Сильвия хотела ответить, выключили свет.

Николь обернулась. Что это значило? Может, Вьетминь уже в городе? Они подорвали генераторы электричества?

– Возьми Селесту на руки, а я спущусь в подвал.

Она представила, что весь город погрузился во тьму, а по улицам снуют мужчины и женщины в черных одеждах. Теперь оба соседних дома пустовали, и доверять было некому. Николь старалась сохранять спокойствие. Она поискала фонарь, который они всегда держали в прихожей. Когда она добралась до электрического щитка, то увидела, что там перегорел провод. Всего-то. Николь по-быстрому все починила и, когда снова появился свет, посмотрела на старую кирпичную стену, где проходил телефонный кабель. Что-то выглядело не так. Она отодвинула доску, стоявшую возле стены, и нашла шнур. Оказывается, проблема с телефоном была вовсе не в кабеле. Николь сделала в уме пометку позвать утром электрика. Похоже, провод оборвало случайно.

Глава 37

После панических прогнозов Сильвии прошло несколько дней, и ничего не происходило. В это короткое затишье все газеты кричали о том, что боевой дух французов укрепился. Несмотря на ожесточенные бои и большие потери, французские войска, судя по слухам, сохраняли преимущество. В заголовках то и дело появлялись просьбы о помощи, ждали вмешательства Америки, которое вскоре и последовало.

Точной информации не было, и на улицах повисла напряженная атмосфера. Николь хотела забыться во сне, но не могла выкинуть из головы тревоги о Марке. Она гнала прочь мрачные мысли, однако ночи тянулись нестерпимо долго, а ее сердце готово было расколоться на части. Утром она смотрела на себя в зеркало и видела лиловые круги под глазами. Несмотря на наступательные действия и контратаки, французы не слишком преуспели. Плохие вести приходили одна за другой, Ханой охватила паника. Николь устала ждать, ее мучило собственное бессилие и то, что она никак не могла повлиять на свое будущее. В одну такую тягостную ночь она решила, что терпеть и дальше невозможно. Что бы ни говорила Сильвия, давно следовало уехать.

Николь решила заглянуть в отцовский шкаф для документов – вдруг что-то пригодится в дорогу. Сперва она не увидела ничего полезного, но потом заметила папку без всяких пометок. Николь открыла ее и обнаружила два конверта, адресованных ей, и три ее собственных письма Марку, которые не были отправлены. В груди все сдавило от боли, но она пересилила себя. Оба послания от Марка были вскрыты. Она достала пачку долларов и листок белой бумаги, датированный шестым февраля, вскоре после рождения Селесты. В этом письме Марк сообщал, как он счастлив благодаря рождению ребенка и как мечтает увидеть их. Николь словно слышала его голос. Охваченная чувствами, она стала читать дальше – Марк писал, что беспокоится за ее безопасность. Он убеждал, что пришло время продать все имущество. Николь достала второе письмо, датированное пятым марта. В нем Марк сообщал, что не может дождаться их воссоединения, но не понимал, почему она перестала писать. Он предполагал, что виною уже состоявшийся отъезд во Францию, и настаивал на ее немедленном отъезде, если она этого еще не сделала. Не было смысла откладывать. Вновь он писал, что Лиза живет в Нарбонне, и повторно приложил адрес.

У Николь голова пошла кругом от мысли, что Марк жив, – по крайней мере, был жив в марте.

Он писал, что переезжает с места на место и не может оставить адрес, но просил ее сообщить о своем местоположении через посольство. В конце письма Марк молил Николь не забывать, что он любит ее. Она прижала письмо к груди. Разве можно такое забыть!

Но радость пришла к ней ненадолго, ведь следом она осознала горькую правду. Смятение уступило место потрясению и растущему гневу. Как сестра могла так поступить? Николь прижала ладонь ко лбу, стараясь думать ясно. Она поднялась к себе в спальню и спрятала паспорт и свидетельство о рождении Селесты под сломанной доской в полу. Туда же Николь положила и деньги, закрыв все ковриком.

Намереваясь расспросить Сильвию о письмах, как только она придет домой, Николь кружила по комнате. Она так мечтала об идиллии в отношениях, особенно после того, как та проявила заботу при родах, но в то же время злилась на себя, что поверила в перемены. Теперь предстояло спасти дочь. Все прочее не имело значения.

Пытаясь выяснить местонахождение Марка через старый офис ЦРУ, Николь расспрашивала немногочисленных служащих, которые остались на втором этаже отеля «Метрополь». Никто ей ничего не сказал, о Марке вестей не было. Николь собрала оставшиеся вещи, чтобы быстро продать на рынке, возникшем в центре города. Чем больше денег она соберет, тем выше их с дочерью шансы. Все распродавали движимое имущество, и Николь, забрав из прихожей поднос с перламутром, продала его за бесценок. После этого успешно избавилась от коллекции сине-белой вьетнамской керамики. Затем свалила в кучу шелковые абажуры, драгоценности и все, до чего могла дотянуться, загрузила в коляску с Селестой и отвезла на рынок. Николь не предавалась ностальгии. Только в мирное время можно позволить себе такую роскошь – оглядываться назад.

Тем вечером Сильвия вернулась домой и ворвалась в комнату Николь с таким видом, будто бежала вверх по лестнице от самой кухни.

– Что ты наделала? Все исчезло.

Николь лежала в постели и читала, а ребенок спал рядом с ней. Девушка посмотрела на Сильвию, захлопнула книгу и села.

– Не разбуди Селесту.

Сильвия нахмурилась. Она с трудом сдерживала себя.

– Почему ты так нервничаешь? Разве не видишь, что весь Ханой занят тем же? Я говорила тебе, что стоит избавиться от всего, пока у нас есть шанс. И Марк сказал то же самое. – Николь поднялась на ноги, боясь потревожить Селесту. Потом выпрямилась. – Почему ты спрятала его письма, а также мои для него?

Сильвия шагнула назад, но ничего не ответила. Николь заметила, как задрожали у сестры губы, а глаза расширились. Она не была похожа на саму себя.

– Сильвия?

Выглядела сестра так, будто могла броситься на нее, но вместо этого она отпрянула, словно лишившись сил. Бледная и опустошенная, Сильвия присела на край кровати.

Николь попыталась совладать с эмоциями, но Сильвия совершила непростительный поступок.

– Ради всего святого, Сильвия, ты же знала, как сильно я ждала известий от Марка. Как боялась, что он погиб. Зачем ты так со мной?

Сильвия не ответила, и Николь захотелось встряхнуть ее. Вместо этого она скрестила руки на груди, ожидая ответа.

– Я чувствовала себя брошенной, – прошептала Сильвия.

– Это ты брошенная? Я всю жизнь так себя чувствую. Вы с папой об этом позаботились.

Сильвия подняла голову:

– Знаю…

Шли минуты, сестры молча смотрели друг на друга. Оказавшись один на один с Сильвией, Николь наконец поняла, насколько сестра неуравновешенна.

– Мне не стоило так поступать. Я все сделала неправильно.

Сильвия заплакала, и ее бессвязные слова задели Николь за живое. Что еще сделала сестра?

Она вытерла слезы рукавом.

– После вашей встречи с Марком я чувствовала себя ужасно. Ты больше не нуждалась во мне. Как и никто другой.

– Но тебя не бросали. Ты прекрасно заботилась о Селесте.

– Мне казалось, что я все потеряла. Наш бизнес, прежнюю жизнь… Марка.

Она замолчала, и ее глаза вновь наполнились слезами. Сильвия нагнулась, обхватывая голову руками.

– Ты хотела разрушить наши отношения с Марком? – надломленным голосом проговорила Николь.

Сильвия покачала головой и посмотрела на сестру:

– Не знаю, что происходит. Иногда мне кажется, что я рассыпаюсь на части. На мелкие кусочки. Я боялась, что потеряю тебя и Селесту. Ты сама сказала, что вы с Марком уедете в Америку.

По осунувшимся щекам Сильвии заструились слезы. Она выглядела такой ранимой и печальной, что Николь перестала на нее злиться.

– Ах, Сильвия! Зачем же ты так поступила? Все может быть по-другому. Ты не потеряешь меня или Селесту. Она обожает тебя. Мы всегда будем рядом.

– Ты так думаешь?

– Конечно. Ты ее единственная тетка. К тому же присутствовала при ее рождении. Это очень важно. Но, Сильвия, как теперь я могу тебе доверять? Ты должна понять, что поступила неправильно.

Сильвия коротко кивнула:

Я была так одинока. Как и всегда. И мир так опасен. Мне страшно, словно все беды должны обрушиться на меня.

– Но ты не одинока. Ни раньше, ни сейчас. А теперь вытри слезы. Подумаем, как поступить дальше.

– Николь, прости меня. Иногда я сама не понимаю, что творю. Словно внутри сидит кто-то еще.

Николь протянула к Сильвии руки. Когда сестры обнялись, Николь услышала отчаянный стук сердца и громкие рыдания. Казалось, Сильвия вот-вот сорвется. Ее угрызения совести тронули Николь, хотелось довериться Сильвии. Та словно боролась сама с собой, но хрупкое доверие между ними сильно пострадало. Николь собиралась уехать с Селестой и Марком во Францию, но как она могла бросить Сильвию в таком состоянии? Им придется жить вместе. Да и как можно выбирать между сестрой и любимым мужчиной?

* * *

Сильвия ушла, чтобы раздобыть им пропуск из Ханоя, а Николь направилась в «Серкль спортиф», спортивный и общественный клуб, который всегда являлся центром притяжения здешнего французского колониального общества. Возле бассейна часто собирались военные, и лучше места, чтобы узнать новости, было не найти. Она прошла внутрь, везя в коляске ребенка. Жара грозила перерасти в настоящий ханойский зной. Николь встревоженно посмотрела в небо. В любой момент мог хлынуть дождь. На севере виднелись черные тучи, но вряд ли они доберутся до города. Но было кое-что похуже облаков – заметно увеличилось количество самолетов над головой.

Николь попросила служащего присмотреть за ребенком и немного поплавала. Потом полежала на солнце, чтобы высохнуть. Офицеры плескались так, словно не о чем было волноваться. Когда они выбрались из воды, один военный, сощурившись, взглянул на нее и предложил сигарету.

– Спасибо, но я не курю.

– Это ваш ребенок? Или вы просто няня?

– Мой.

– У вас нет обручального кольца.

– Нет, – сказала Николь, словно защищаясь.

– Пойдемте со мной и что-нибудь выпьем, – с энтузиазмом предложил офицер. – Можете взять с собой ребенка.

Николь посмотрела на мужчину: из тех, которые считают, что делают тебе одолжение.

– Спасибо, но нет.

– Не возражаете, если я присяду к вам?

Она пожала плечами:

– Через несколько минут я ухожу.

– Боже, как я устал! – Он пододвинул стул и плюхнулся рядом с Николь.

Николь окинула его взглядом:

– Как обстоят дела в Дьенбьенфу?

Он сделал затяжку и медленно выдохнул дым:

– Я вернулся с лечения. В рану попала инфекция.

– И каково там?

– В стане врага тысячи крестьян, которые несут продовольствие и проводят технику сквозь непроходимые горные гряды. Дела складываются не в нашу пользу. Все это вопрос нескольких дней.

– Мы проигрываем?

Офицер тяжело вздохнул и коснулся ее руки. Николь вздрогнула.

– Бог ты мой, девочка! – Он тронул безымянный палец на ее руке. – Неужели ты так нервничаешь? Я могу обеспечить тебе рейс в Сайгон.

– Лучше я заплачу.

– Серьезно? – Он засмеялся.

Она кивнула:

– Мне нужно два билета.

– Я уважаю твою гордость, но цена высока. – Он назвал ей сумму, потом написал имя на клочке бумаги. – Если решишь, что это действительно нужно, зайди с деньгами завтра рано утром в «Метрополь». Я достану билеты на дневной рейс.

– Спасибо.

Вести о поражении Франции огорошили ее, пусть она и ожидала подобного. Николь верила, что вьетнамцы могли руководить страной сами, но предпочла бы более изящный уход французов с мирной передачей власти, как вышло с британцами в Индии. Она знала, что во время разделения все шло не слишком гладко и многие винили британцев, но почему сражения здесь так затянулись? Столько насилия и убийств в этой войне! Или же все они такие? Когда стирались цивилизационные границы, все способы были хороши, даже самые жестокие.

Николь размышляла, легко ли ей будет покинуть страну, которую она любила. Она вспоминала побег из лагеря – как в одиночку обходила крохотные деревушки на севере, как пересекала узкие мостики через горные ручьи, добывала себе пищу и искала укрытие в покинутых селениях. Почти все это время ее трясло от страха, но она увидела настоящие красоты севера, какие и представить себе не могла, и сотни деревьев множества оттенков зелени.

Ее любимым в мире местом до сих пор оставался Хюэ. Николь хотелось поделиться теми светлыми днями, которые она провела возле реки, с дочерью. Конечно, за исключением одного. Девушка вспомнила, как любовалась водой и небом, ярко-лиловым по вечерам, и улыбнулась при мысли о монахах в робах, которые распевали молитвы в своем восьмиугольном храме с видом на Ароматную реку. Они ее никогда не замечали или же просто не показывали виду.

– Что ж, мне пора идти. – Сидевший рядом с ней офицер поднялся. – Был рад встрече.

Николь тоже собралась уходить. Прогуливаясь с коляской вокруг озера, вдыхая аромат воды и цветов, она окинула взглядом широкие французские проспекты и обрамленные деревьями бульвары. Николь охватила тоска, ведь она так сильно полюбила этот спокойный город. Она направилась в банк, где узнала, что Сильвия уже закрыла счет магазина.

Подошло время кормления, Селеста очнулась ото сна и захныкала. Николь приложила руку ко лбу малышки. Дочка показалась ей слишком горячей. Когда они дошли до дома, на небе почернели облака. Гроза поставила на уши сотни городских дворняг. Их вой еще долго не затихал, даже когда буря улеглась. В доме царила тишина. Николь убрала сломанную доску пола, взяла деньги, паспорт, свидетельство о рождении Селесты и положила в кошелек вместе с деньгами от продажи семейного имущества. Потом добавила к собранным вещам подгузники и кое-что из одежды Селесты, уложив все в дорожную сумку, и вышла в прихожую дожидаться Сильвию.

К счастью, шторм прошел очень быстро. Во время вечернего чая она переодела Селесту – от еды малышка отказалась – и выкатила коляску через зимний сад в укромное местечко под старой яблоней, надеясь, что свежий воздух пойдет дочке на пользу. Из-за туч выглянуло солнце.

Николь проветрила одеяло Селесты. В дороге оно еще понадобится.

Никто больше не заботился о саде, он стоял заросшим, за исключением пятачка вокруг бельевой веревки. Повесив одеяльце, Николь потрогала шею малышки. Дочка была все еще горячей и ворочалась во сне. Николь прикоснулась к пылавшим щечкам ребенка и сняла покрывальце. Потом решила занести дочку внутрь и обтереть влажным полотенцем. Но сперва Николь покопалась в овощной грядке. Даже если завтра они полетят в Сайгон, нужно поужинать. Еды было мало, обходились нескончаемыми запасами чечевицы, тощей курицей и корнеплодами, которые находили в саду. Николь стояла коленями на сырой земле и орудовала лопаткой. Но тут за спиной кашлянули.

Не вставая с коленей, Николь обернулась и заметила движение на противоположной стороне сада, где осталась коляска. Сильвия подняла Селесту на руки и тихонько покачала одной рукой. Рядом стоял друг сестры, Андрэ. Что он здесь делал?

– Ей нездоровится. Я только ее уложила, – сказала Николь, поднимаясь на ноги. – Можешь положить ее?

– Давай зайдем внутрь. – Сильвия сделала шаг вперед.

Николь поразило мрачное лицо сестры. Возле ног Сильвии она заметила небольшой чемодан.

– Мне нелегко это говорить, – сказала Сильвия.

Николь заметила, что глаза сестры покраснели.

– Что именно?

Сильвия громко вздохнула и на мгновение задержала дыхание, прежде чем заговорить. Она взглянула на Андрэ.

– Произошло нечто ужасное. Теперь наша армия отступает. Французский гарнизон в Дьенбьенфу вот-вот падет.

– Я слышала это у бассейна. Ты знаешь что-то еще?

Сильвия покачала головой.

– Только то, что Зяп[17], главнокомандующий Вьетминя, окружил французов, используя огромную сеть траншей и туннелей.

Николь молча смотрела на сестру.

Сильвия сглотнула.

– Николь, они сильнее нас. Я не думала, что это произойдет так внезапно. Мне казалось, еще есть время. Но похоже, они одержали верх.

– Я схожу за вещами.

Сильвия все еще качала ребенка на руках. Выглядела она куда менее взволнованной, чем в предыдущие дни.

– Нет же, ты не понимаешь. Я смогла достать лишь один билет. Такси отвезет меня к американскому бронетранспортеру. Ночью конвой доберется до порта в Хайфоне. Я договорилась о каюте на морском лайнере, который, я надеюсь, через два-три дня отправится во Францию.

– Один билет?

– Уеду только я. Невозможно достать даже один билет. Они берут только чиновников и офицеров.

– Не понимаю. Ты хочешь оставить нас с малышкой тут?

– Знаю, звучит безумно, – Сильвия покачала головой, – но я подумала, что Селеста могла бы поехать со мной. Для ребенка билет не нужен.

– Ты это всерьез? – Николь нахмурилась.

Сильвия кивнула:

– Сама подумай. Посмотри на нее. Ярко-голубые глаза и светлые волосы – ты ведь понимаешь, что с прибытием Вьетминя она тут не выживет.

Николь взглянула на дочку. Неужели сестра всерьез думала, что это правильное решение?

– Но я договорилась о рейсе до Сайгона.

– С кем?

– С военным, которого встретила у бассейна.

– И ты ему поверила? – фыркнула Сильвия. – Николь, нужно решать сейчас же. Мне пора ехать. Такси ждать не будет.

– Я не знаю! Не знаю!

Сердце заколотилось в груди Николь.

– Но, Сильвия, Селеста приболела. У нее жар.

– Так будет лучше для ребенка. Ты похожа на вьетнамку. С тобой все будет хорошо. А с ней нет. Ты сама так говорила.

– Но я же не имела в виду…

Дрожащими руками Сильвия завернула Селесту в одеяло.

– Ты сказала, что хочешь вывезти отсюда Селесту. Это я и предлагаю. Но нельзя терять время. Прошу тебя, Николь. Отпусти ее. Сейчас или никогда.

Николь взглянула на Андрэ. Он поднял чемодан Сильвии. В груди сдавило.

– Ты не можешь разлучить нас вот так. Ты же моя сестра.

– А ты об этом вспомнила, когда соврала о моем письме и переспала с Марком?

Николь в ужасе посмотрела на сестру:

– И поэтому ты хочешь забрать моего ребенка?

– Конечно нет. У меня действительно только один билет.

– Брось, Сильвия. Почему бы нам всем не поехать в нашей машине? Разве это не лучше?

Сильвия медленно покачала головой. На ветерке затрепетало перо, прикрепленное к ее шляпке.

– Нет бензина. По крайней мере, для личных автомобилей. Это единственный путь.

Николь лихорадочно думала. Возможно, Сильвия права. У нее не было другого выхода, кроме рейса до Сайгона. Но что, если офицер солгал насчет билетов? Она застрянет здесь, и что станет с Селестой?

Сильвия повернулась к Андрэ:

– Отдай ей конверт.

Он передал его Николь.

– Теперь дом в Хюэ записан на твое имя. Можешь отправиться туда, залечь на дно на некоторое время, а когда все успокоится, ты приедешь к нам. Я буду в квартире отца в Париже. Этот дом я передала армии, если он им чем-то поможет. Хотела продать, но не было времени. Теперь он ничего не стоит.

Андрэ вышел вперед:

– Лучше отдать ребенка, мадемуазель. Вьетминь не оставит ее в живых. Да и вы не будете в безопасности вместе с ней.

Николь расплакалась. Ей следовало решить – довериться неизвестному офицеру, который пообещал билеты на самолет, или отдать дочь сестре. Оба варианта казались опасными, но в первую очередь следовало подумать о малышке. Возможно, до Сайгона уже не осталось рейсов. Повинуясь внезапному импульсу, Николь подошла поцеловать дочь. Девушка едва могла распрощаться с ней, но Сильвия была права.

– Обещаю, что позабочусь о ней.

Николь посмотрела сестре в глаза и кивнула, потом погладила дочку по мягкой щеке. Через мгновение девушка вновь обрела дар речи.

– В прихожей стоит сумка с ее вещами.

Сильвия развернулась на каблуках и последовала за Андрэ.

Николь пошла следом, ощущая внутри пустоту.

– Помни, что она нездорова! – крикнула она надломленным голосом.

Николь ловила себя на мысли: «Не сошла ли она с ума, раз позволила подобному случиться?» От этого вопроса сжималось сердце, но ответа у нее не было.

Она окинула взглядом сад. Почему здесь все так спокойно и привычно, а она, возможно, больше никогда не увидит свою дочь? Им стоило уехать раньше. Николь знала, что глупо ждать, но осталась ради Сильвии.

– Надо было уехать раньше, – прошептала она.

Марк говорил ей то же самое, но она послушалась Сильвию. В горле встал ком, не давая Николь вздохнуть, но холодный ветерок и раскаты грома привели ее в чувство.

Она выпрямилась и побежала следом за Сильвией.

Добравшись до прихожей, Николь увидела распахнутую парадную дверь. Она окинула взглядом прихожую и выбежала из дома. Как раз в этот момент Андрэ захлопнул дверцу со стороны Сильвии и сел в машину сам. Ее сестра с малышкой поместились сзади, и Николь отчетливо видела, как ярко-голубые глаза девочки наполняются слезами.

Машина отъехала, а Николь слепо пошла следом, сталкиваясь с прохожими. Когда автомобиль скрылся из виду, ей пришлось остановиться и отдышаться. Сильвия уже несколько недель вела себя странно, а иногда казалась и вовсе неуравновешенной. Сможет ли она позаботиться о Селесте? Люди оглядывались на Николь, которая рыдала посреди улицы. Она шла как в тумане: люди, машины, велорикши слились в единое пятно. Когда на город опустилась ночь, Николь села на тротуар и завыла.

Глава 38

Еще несколько минут после беспрерывных рыданий в груди у Николь так болело, что она не могла вздохнуть. Ей не верилось, что она снова когда-то сможет дышать. Николь обхватила себя руками и, сидя на тротуаре, молча раскачивалась. Никто не остановился. Она встала на ноги и посмотрела на улицы, заполненные людьми, хотя никого из них сейчас толком не видела. Каким-то чудом она дошла до дома и прислонилась к парадной двери. Как же ей хотелось прижать к себе теплое тельце Селесты. Николь подняла голову, глядя на тучи, заслонившие лиловое небо, потом посмотрела на противоположную сторону улицы, где быстро переходила дорогу парочка. Оба несли чемоданы. Мужчина плелся, а женщина ворчала на него. Скорее всего, без него она бы бежала вприпрыжку, подумала Николь и сделала к ним шаг. Что, если она упадет им в ноги и будет умолять помочь ей разыскать конвой? Вдруг Николь вспомнила, что Сильвия даже не сказала, из какого места в Ханое тот отбывает. Слова застряли в горле. Нечем было дышать.

Николь нащупала дверную ручку и снова вошла в дом. Окинула взглядом стены прихожей, стеклянный купол, пол, вновь подключенный телефон, стоявший на столике в прихожей возле тумбы. Она смахнула слезы с лица и, заставив себя мыслить рационально, позвонила в полицию. Николь ответили, что они заняты делами поважнее, например разбоем на улицах и оглушительным поражением в войне.

– Но мою дочь везут в Хайфон, – умоляющим голосом проговорила она.

– Как вы сказали, это ваша сестра.

– Да, но мне тоже необходимо поехать.

– И она уехала с вашего разрешения?

– Да, но моей дочери нездоровится.

– Это семейный вопрос.

– Вы не поможете мне добраться до Хайфона? Хотя бы скажите, откуда отправляется конвой.

– Мы не выдаем подобную информацию.

Николь с грохотом опустила телефонную трубку, потом села на ступеньки, уронив голову на руки, хотя все тело сотрясалось от ужасного чувства потери. Кто поможет ей последовать за ними ночью в Хайфон? Должен же кто-то помочь! Она встала, расхаживая по комнате и цепляясь за надежду, что Сильвия передумает и вернется.

Среди тишины Николь услышала скрип ржавой велосипедной цепи, мать звала ребенка, вдалеке выла сирена. Протяжное уханье совы вернуло ее к реальности. Все куда-то шли, почему же она застыла на месте? Николь включила радио и послушала новости. И правда. Французы почти проиграли эту войну. Они все еще удерживали Ханой и Хайфон, а также дорогу между двумя городами, но вскоре по улицам будет ходить Вьетминь. После новостей заиграла Марсельеза. Николь вспомнила, как слышала ее в Хюэ, когда была маленькой. Думая о городе своего детства, она вспомнила серебристое небо, нависшее над искристо-голубой рекой. Казалось, до него можно дотянуться рукой. Ночью воспоминания не отпускали ее, но встречались и пробелы, пустоты. Николь кусала кожу вокруг ногтей, пока не пошла кровь. Сквозь купол проник свет восходящего солнца.

При дневном свете Николь все больше уверилась, что должен быть способ добраться до Хайфона. Теперь не было смысла думать о рейсе до Сайгона, и она радовалась, что не заплатила за билеты. На собранные деньги она последует за Сильвией. Николь решила, что возьмет машину. Кто-то наверняка продает бензин. На вокзал идти нельзя, даже если ходят поезда. Все знали, что линия заминирована.

Когда рассвело, Николь вышла в сад и в траве нашла конверт, который дала ей Сильвия. Он намок от росы. Николь неважно почувствовала себя и села на землю. Ее бросило в жар. Она провела ладонью по лбу, убирая с глаз влажные волосы. Вскрыла конверт и увидела, что Сильвия сказала правду. Дом в Хюэ действительно принадлежал ей, но какой в нем смысл без дочки?

Слезы вновь заструились по щекам. Оживали ее самые сильные страхи, а внутри что-то надломилось. Возможно, Марк уже мертв, а теперь исчезла и малышка. Она тосковала по ним и винила себя, что не продумала все тщательнее. Все происходило так внезапно, что Николь не успела сориентироваться. Она не учла, насколько Сильвия нестабильна, и теперь не могла унять внутренний голос. Ее сестра больна.

Глава 39

Николь застыла в нерешительности, наблюдая, как солнце медленно движется по небосклону. Ну почему здесь нет Марка! Его последнее письмо было датировано мартом, а сейчас стоял май. Если он жив, то написал бы? Николь в этом не сомневалась. Она втайне надеялась, что Сильвия спрятала и это письмо. Николь посмотрела на травы и цветы, которыми зарос сад, прислушалась к птицам, порхавшим среди деревьев. Она вошла в дом и подняла вязаное матинэ, которое валялось на полу, поднесла к носу и вдохнула аромат своего ребенка. Каждый миг, проведенный с Селестой, приносил радость.

Когда Николь наконец придумала, как ей быть, то достала свою старую вьетнамскую одежду и еле влезла в нее, совершенно вспотев. Потом взяла такси вместо велорикши, страдая на заднем сиденье от духоты. Краем одежды Николь смахнула пот со лба, потом опустила стекло и вдохнула запах летнего зноя вперемешку с пылью. В последнее время Сильвия странно себя вела, и Николь даже подумать не могла, что было у сестры на уме. А что, если Сильвия врала? Что, если она не собиралась ехать в квартиру отца?

Когда такси приблизилось к магазину шелка, Николь расплатилась и вышла, чтобы отпереть дверь. От приступа слабости девушка прильнула к дверному косяку. Выпить бы сейчас воды. Она ничего не ела, да и не хотела.

У Лан немедленно вышла на улицу – должно быть, смотрела в окно.

– Я слышала, что у тебя родился ребенок. Все в порядке? Я тебя несколько месяцев не видела… – Подруга замолчала и протянула руку. – Выглядишь ты ужасно.

Николь задрожала.

– Я хочу пить.

– Кофе. Давай сварю тебе.

– Мне необходимо добраться до Хайфона.

У Николь застучали зубы. Она слышала, как этот звук эхом отдается в голове.

– Ты никуда не поедешь в таком состоянии.

– Со мной все будет хорошо. – Глаза Николь увлажнились, но времени на слезы не было, и она смахнула их. – Я позволила ей забрать мою малышку. Но с Селестой не все в порядке, как и с моей сестрой. Мне нужно отправиться следом.

У Лан с сомнением посмотрела на Николь:

– Разве ты не слышала новости? Дьенбьенфу пал. Французы отступают. Там тысячи погибших и тысячи раненых. Выживших попытаются вернуть, так что на дорогах сейчас хаос. Проще добраться до Сайгона.

– Нет. Сильвия отправилась в Хайфон. Она договорилась о каюте на лайнере, который отправляется во Францию. Я скопила немного денег, но мне нужно больше, чтобы последовать за ней.

– Насколько я слышала, американцы эвакуируют французов и своих задаром. По крайней мере, в Сайгон. Но сперва тебе нужно отдохнуть.

Николь покачала головой:

– Я бы не просила тебя ни о чем, не будь я в отчаянии, но я не знаю другого способа добраться до Хайфона. Могу я взять мотоцикл твоего кузена?

У Лан улыбнулась:

– Там еще есть бензин. Если другого выхода нет, бери, конечно.

– Ты уверена? Возможно, ты никогда не получишь его обратно. Когда смогу, я пришлю тебе денег.

У Лан покачала головой:

– Это не важно.

– Прости, что не принесла Селесту повидаться с тобой. Боялась, что объявится Чан.

Николь закрыла глаза, и на секунду у нее голова пошла кругом. Нет, она ведь не заболеет опять?

– Да ты вся горишь. – У Лан дотронулась до ее подбородка и шеи. – Зайди в дом.

Николь прислонилась к У Лан, и та помогла ей войти.

– Что с твоей матерью? Она не будет против?

– Она умерла.

Николь шагнула назад и посмотрела на подругу:

– Мне очень жаль.

У Лан пожала плечами.

Теперь она отправилась к предкам. Но если Чан вернется, то станет искать тебя в магазине или здесь. Уезжай, как только сможешь.

Николь слегка нагнулась и уперлась ладонью в стену, чтобы найти равновесие. Голова отяжелела, все кругом поплыло, ноги стали ватными.

– Мне так жаль…

В последующие несколько часов жар усилился. У Лан сказала, что та же болезнь гуляет по округе, переносилась она тяжело, но длилась недолго. Все силы Николь утекали в пропасть, что разверзлась в душе. Мысли крутились возле ребенка, но следовало признать, что она не могла сейчас управлять мотоциклом.

Весь день ее знобило, а ночью рвало. Когда У Лан принесла ей таз и придержала волосы, Николь забеспокоилась, что Селесте сейчас тоже плохо. Сильвия не причинит вреда ребенку, но ее дочка такая маленькая и уязвимая. Знает ли сестра, что нужно делать? От мысли, что ребенок умрет вдали от матери, Николь безудержно затряслась. Шли часы, а дрожь не проходила.

– Принесу ей одеяло, – услышала она слова У Лан, которая обращалась к другому человеку в комнате. – Ее все еще знобит, температура очень высокая. Сделаешь ей теплое питье?

Николь услышала мужской голос, но не видела, кто это. Она оплакивала потерю дочки и не желала ничего чувствовать. Николь больше не могла терпеть эту муку. Она услышала приглушенный шум с улицы – там что-то творилось, но девушка слишком устала для вопросов.

К утру ее тело справилось с жаром, но слабость не проходила. Николь лежала с открытыми глазами, привыкая к тусклому освещению. Она уловила шуршание на пороге комнаты и напряглась. Сперва до нее долетел запах перца, и только потом она увидела мужчину. Николь пронзил страх.

Со стаканом воды к ней подошел Чан.

– Открою ставни, – сказал он и поставил стакан рядом с ней.

– Нет. Прошу. От света у меня болят глаза.

Николь не обманывала, но в то же время не хотела смотреть на Чана. Сердце забилось при мысли о том, что они заперты вдвоем в таком тесном помещении.

Когда Чан приблизился, Николь украдкой посмотрела на него. Война оставила на нем свой отпечаток, стерев прежде горделивый вид. Выглядел он удрученным или, скорее, разочарованным.

Николь с трудом села и взяла стакан.

– Как давно ты здесь?

– С прошлой ночи.

Она отпила воды.

– У Лан сказала тебе, что я пришла?

– Не хотела сперва.

Похоже, ее болезнь смутила Чана – он то и дело поправлял шарф и по большей части молчал. На секунду его взгляд коснулся лица Николь, но потом он отвернулся. Чан так и не решился прямо посмотреть на нее.

Николь допила воду.

– Где У Лан?

– Стоит за прилавком. Она попросила присмотреть за тобой.

– Значит, теперь ты мой ангел-хранитель?

– У меня осталась твоя вещь.

Он порылся в небольшой сумке и достал старинный кошель.

– Ах… – с улыбкой вздохнула она. – Ты нашел его в палатке!

– Спас его. – Чан улыбнулся. – Так что, похоже, я и впрямь твой ангел-хранитель.

– Спасибо, – сказала Николь, но не рискнула посмотреть, лежит ли по-прежнему внутри снимок Марка.

Чан впервые за все это время внимательно посмотрел на нее. Она увидела, что его взгляд изменился, возможно, даже смягчился.

– Я рискнул всем, чтобы помочь тебе с побегом.

– И я тебе благодарна.

Он покачал головой:

– Ты не понимаешь. В партии больше не жалуют métisse.

Николь заметила, что он постоянно ерзает на месте и прокашливается. Она надеялась, что скоро вернется У Лан.

– При новой власти я занимаю хороший пост, – наконец сказал Чан. – Ты не похожа на француженку. Когда ты поправишься, мы сможем пожениться.

Николь ахнула и с тревогой посмотрела на него. Она совсем такого не ожидала.

– Ты же сказал, что métisse среди вас не место.

Ее воспоминания об их прежней связи давно поблекли. Свет покинул глаза Чана, а в сердце будто иссякла всякая страсть. Перед ней стоял мужчина, чей революционный запал потух. Может, он стал тем, кем и был на самом деле: не мечтателем, а практичным человеком, который, как и многие другие, просто был слишком молод, чтобы разбираться в жизни.

– Ты ничего не знаешь, – сказала она. – У меня есть ребенок.

Чан свел брови вместе и сделал шаг назад.

– Моя сестра забрала ее.

– Так все же ты французская шлюха! – фыркнул он, и его взгляд наполнился отвращением.

Николь хотела ему все объяснить, но он не обратил внимания на протянутую к нему руку.

– Чан, прости, – покачала головой девушка, – но ты обязан меня отпустить.

– Я ничем не обязан. – Чан был расстроен и даже не пытался это скрыть. – Думаю, мне стоит сообщить властям, что ты здесь.

– Вьетминь пока не встал во главе страны. Насколько я знаю, власть еще у французов.

– Они висят на волоске. У тебя есть время передумать.

Его лицо смягчилось, на нем промелькнула тень прошлого – всего на секунду она увидела прежнего Чана.

– Мы могли бы счастливо жить в комнате над магазином, – сказал он.

Николь покачала головой:

– Ты меня не слушал. Я родила дочь. У меня нет желания становиться послушной вьетнамской женой.

Чан подошел к окну и открыл ставни. С улицы донесся ужасный грохот, а с ним яростные голоса. Этот шум ворвался в комнату, оглушив Николь. Она потерла глаза, потом прикрыла их от солнца.

– Будет лучше, если ты отдашь мне магазин шелка, – сказал Чан.

Он обернулся и сурово посмотрел на нее.

– Какой толк от магазина шелка, если режим все отберет, – ответила Николь. – Но я оставлю ключи и документы на собственность, когда буду уезжать.

– Надеюсь, ты никуда не уедешь, – улыбнулся он. – Это ненадолго. Все вернется на круги своя. Раньше я не был собственником. Мы будем вместе вести дела в магазине. Когда придет время. Вот увидишь.

Боясь выдать свои чувства, Николь пыталась успокоиться, но тело отяжелело, а сердце забилось чаще. Не нужно создавать напряженную атмосферу, не стоит соглашаться или возражать в открытую. Как бы она ни хотела, но не могла просто захлопнуть дверь у него перед носом.

– Ты в порядке? – спросил Чан.

Николь кивнула.

– Как ты сможешь держать магазин на плаву?

– Я не буду это делать. По крайней мере, не сразу. Власти отправят всех работать в полях или на больших муниципальных фабриках. Частной торговли не будет.

– Дай мне подумать, – сказала Николь.

Она откинулась на подушки и прикрыла глаза. Не было смысла спорить с ним. Николь надеялась, что У Лан знала, как отвлечь кузена, чтобы дать ей уйти.

Николь скорее почувствовала, чем увидела, что он опустился на колени возле ее кровати.

– Я вернулся за тобой.

У нее снова закружилась голова.

– Все это было так давно.

– Я сказал тебе, что вернусь.

– Ты сошел с ума. Все это не по-настоящему. Но я обещала подумать, а теперь хочу спать.

Раздавленная горем, она отвернулась к стене. Чан бесшумно вышел из комнаты.

Глава 40

Николь проснулась от громкого стука. Ей снова снилось, как она тонет в реке Хюэ, и, очнувшись, она судорожно глотнула ртом воздух. На этот раз это был не сон: кто-то крепко сжал ее. В панике Николь померещилось, что огромная птица расправила крылья и хлещет ее по груди. Николь сперва не смела взглянуть на обидчика, но вот наконец открыла глаза и с облегчением вздохнула, увидев знакомое лицо У Лан. За окнами стемнело, и ее подругу окружал ореол света от небольшой лампы в углу. У Лан поднесла палец к губам, глядя на нее широко распахнутыми глазами. Когда Николь кивнула, та отпустила ее.

– Ты ворочалась во сне, – прошептала У Лан. – Не хотела, чтобы ты вскрикнула.

– Что происходит?

– Тебе нужно уходить.

– Агенты Вьетминя? – Николь подняла голову.

– Нет. – У Лан скорчила гримасу. – Ханой разваливается на части. Сюда идут дезертиры вьетнамской армии. Те, кто был с французами, воюют с Вьетминем.

Раздался сильный шум и гам, будто люди стучали в кастрюли и сковородки.

– Что это? – Николь приподнялась.

– Жители домов стараются призвать на помощь полицию. Но это не сработает.

От громкого хруста они подскочили и вцепились друг в друга.

– Вандалы! – Взгляд У Лан был испепеляющим. – Если тебя найдут, ты никогда отсюда не выберешься. Они злятся на французов за то, что проиграли в войне. А теперь им угрожает Вьетминь.

Николь в ужасе посмотрела на подругу.

– Сейчас они в магазине. На улице они пытались застрелить двух человек.

– Французов?

– Вьетнамцев, которые поддерживали французский режим. Когда они уйдут, я заберу тебя в магазин. Они не станут заходить дважды. Эти люди уносят все, что могут.

– Сюда они не поднимутся?

По позвоночнику Николь пробежал холодок. Если они найдут ее здесь, она больше никогда не увидит дочь.

У Лан покачала головой:

– Они пришли, когда ты спала.

Сердце подпрыгнуло у Николь в груди.

– И они не поднимались сюда?

– Нет. Они знают, что я двоюродная сестра Чана. Меня они не тронут. Но я должна вывести тебя отсюда, пока он не вернулся. Сейчас его здесь нет.

– Он хочет, чтобы я отдала ему магазин.

– Можешь оставить ключи у меня. Он вернется в полночь. Вы оба сможете уехать.

– Оба? Не понимаю.

– Здесь Марк.

Сердце Николь готово было разорваться от счастья.

– Он жив?

Она осмотрелась по сторонам, будто Марк мог явиться к ней из темных углов комнаты, словно призрак.

– Сейчас его здесь нет. – У Лан улыбнулась. – Когда он понял, что ты не во Франции, то отправился на виллу, но не нашел тебя там и стал искать здесь. Он вернется чуть позже.

– Марк жив, – повторила Николь, не в силах поверить. – Это правда?

У Лан кивнула.

Ощутив прилив энергии, Николь вскочила с кровати. Она надеялась, что война пощадит его, и сейчас радость и осознание того, что он жив, переполняли ее. Оживилась каждая клеточка тела. Долгое время Николь пыталась отвлечься от тоски, заглушить боль, поселившуюся в сердце, но теперь по жилам вновь побежал ток. Она воскресила в памяти прикосновения его рук, черты лица, ярко-голубые глаза. Николь помнила малейшие детали, желая вновь прикоснуться к нему. Он жив. Жив!

Она заулыбалась, глядя на У Лан:

– К счастью, его застала ты, а не Чан.

– Я сказала, что ваша дочь у Сильвии. Он знает, что мы друзья. Марк поможет найти твою сестру.

На глаза навернулись горячие слезы, и Николь протянула руку.

– Марк возьмет мотоцикл моего кузена. Я сказала ему, что ты заболела. Тебе нужно продержаться. Вот деньги, которые я смогла собрать.

У Лан передала Николь небольшой сверток.

Подруги обнялись.

– Прости, что так мало.

В соседнем доме раздался грохот мебели. Николь испуганно посмотрела на подругу.

– Не беспокойся, ты будешь в Хайфоне до рассвета. Вы не так уж сильно отстаете от Сильвии.

– На дорогах пока безопасно?

У Лан поморщилась:

– Вам придется рискнуть.

Они подождали, пока не стих шум в доме по соседству. Надежды Николь росли с каждой минутой. Нужно уехать этой ночью. С помощью Марка она найдет Сильвию и Селесту. Все будет хорошо, Николь вернет свою прекрасную девочку. Ее охватило радостное предчувствие, хотелось кричать от счастья, но она сдержалась. У Лан, должно быть, заметила тревогу на лице подруги. Николь старалась не слушать внутренний голос, который намекал, что Сильвия могла передумать насчет Франции. Но когда У Лан сжала руку Николь, та почувствовала поддержку подруги. Все образуется, иначе и быть не может.

Они дождались безопасного момента, выскользнули через черный ход дома У Лан и вошли на задний двор магазина Николь через переулок. Ночь была ясной, на небе сверкали звезды. Они с У Лан стояли на свежем воздухе, вспоминая о проведенном вместе времени – как смеялись и как ужинали здесь, впитывая лучи уходящего солнца, как вместе преодолевали трудности. Николь знала, что У Лан сейчас думает о том же самом, и на секунду захотелось никуда не уезжать. Их привлек звук, идущий от дома У Лан. Николь замерла на месте.

– Чан?

– Нет. Должно быть, я оставила открытой дверь. Ты должна уходить, сейчас же! У Марка ключи от мотоцикла. Я не стану запирать сарай.

– А Чан не рассердится?

– Конечно рассердится. Я скажу ему, что ты украла мотоцикл.

Они заулыбались, глядя друг на друга. Николь чуть сжала ладони У Лан:

– Спасибо тебе за все.

– Николь, мы же подруги.

– Лучшей подруги у меня еще не было.

Николь знала, что, возможно, уже никогда не увидит У Лан, и хотела сказать ей намного больше, но все читалось в ее взгляде.

– Как и у меня, – кивнула та. – Когда стемнеет, придет Марк. Вы должны уехать. Постарайтесь покинуть магазин до полуночи.

– Не могу поверить, что это конец.

– Думай о нем как о начале. Надеюсь, ты сможешь быстро найти сестру. Поцелуй от меня малышку.

Николь зажмурилась. В глазах показались горячие слезы, но она подавила волну эмоций. Николь в последний раз обняла У Лан, подруга отступила на шаг и пошла назад к переулку. Возле своей двери обернулась и помахала на прощание. Николь охватила печаль, но она все же подняла руку. Потом дрожащей рукой девушка открыла дверь в магазин и зашла.

Мародеры сбросили ее драгоценные рулоны шелка на пол. Николь осторожно прошла по комнате среди темноты, возвращая некоторые рулоны на полки, но потом сдалась, оставив их лежать на месте. Смысла наводить порядок не было. Николь встала и осмотрелась по сторонам, не веря, что все ее труды и любовь, которую она вложила в магазин, – все пошло прахом. Жар спал, но ноги еле держали ее. Она поднялась наверх, легла в постель и стала дожидаться Марка. Внутри было сыро и промозгло, но она закрыла глаза, прислушиваясь к ночным звукам: уханью совы, взмаху крыльев, плачу ребенка во сне. Она проживала в своем магазине шелка последние часы.

Глава 41

Появление Марка в сумраке магазина сперва ошарашило Николь. Он кошачьей поступью прокрался вверх по ступенькам, но девушка не спала и во все глаза следила за его движениями. Николь горела от предвкушения, такая легкость охватила ее тело, что она могла воспарить, прежде чем Марк дошел бы до нее. Она увидела высокую фигуру наверху лестницы. Марк протянул к ней руки, и она бросилась к нему. Он обнял ее, поглаживая по спине. Впитывая тепло его тела, находясь в такой близости от любимого, Николь тихонько заплакала у него на груди. Все, через что она прошла с их последней встречи, каждое сомнение, надежды и страхи, все это грозило выплеснуться через край.

Когда эмоции чуть улеглись, Марк отстранил ее.

– Вот мы и встретились!

– Я думала, что тебя нет в живых.

– Николь, все закончилось. Прости, что я так долго отсутствовал.

Он объяснил ей, что, возвращаясь из России, думал, что она уже во Франции. Позвонил Лизе, но та сказала лишь, что получила от Николь письмо. Он отправился на виллу Дюваль, увидел, что дверь со стороны сада заперта, и перелез через стену.

– Дверь зимнего сада была распахнула настежь, я зашел и увидел внутри хаос. Я знал, что ты не наводила там порядка, но на этот раз все выглядело иначе.

Николь засмеялась:

– Мне пришлось уйти в спешке.

– Я до ужаса испугался, что потерял тебя, – помрачнел Марк. – Но интуиция подсказала искать тебя здесь.

– А как же твоя работа? – спросила Николь. – Как это возможно?

– Я все устроил.

Николь хотелось узнать, что случилось в России, но, когда она хотела расспросить Марка, он жестом остановил ее:

– Давай не будем сейчас об этом. Лучше приготовимся к самой важной поездке на мотоцикле в нашей жизни. Согласна? Сейчас самое главное улизнуть, пока Чан ни о чем не знает.

Николь кивнула.

Он внимательно изучал ее лицо.

– Ты осилишь дорогу?

– Конечно. Жар прошел. Я и так сегодня собиралась уезжать, пусть и одна.

– Ты очень бледная.

– Просто такое освещение. Со мной все будет хорошо.

Марк что-то достал из кармана.

– Вот, поешь, – сказал он и передал приплюснутую булочку с сыром в бумажном пакете.

– Я не голодна.

– Когда ты в последний раз ела?

Николь не ответила.

– Думаю, давно. А теперь ешь. Тебе понадобятся силы. Можешь набросить что-нибудь теплое?

Николь засмеялась:

– У меня целый магазин! По крайней мере, остались еще непроданные и неразорванные вещи.

Несколько восхитительных минут они провели в постели. Марк поглаживал волосы Николь. Она вдохнула солоноватый цитрусовый запах его кожи и подумала о дочери. Их счастье было хрупким и мимолетным, но Николь старалась не думать об опасностях, что подстерегали впереди. Шли минуты, пока они лежали в объятиях друг друга, испытывая непреодолимое желание.

* * *

Марк принес свой рюкзак, в который Николь добавила вещей, а после они покинули магазин по наружной лестнице. Они вышли во двор и скрылись в переулке. Николь подняла голову, обрадовавшись, что небо заволокло тучами. Девушка дотянулась до руки Марка, ощущая приток энергии.

– Все готово, – шепнул он.

Они пробрались во двор к У Лан, дверь в сарай оказалась незапертой. Подруга поступила умно, сломав замок, чтобы инсценировать кражу. Николь молилась, чтобы У Лан не пострадала и Чан не стал вымещать на ней гнев.

Марк снова обнял Николь, потом заговорил тихим голосом:

– Готова?

Вот и все. Как же она хотела увидеть Селесту! Николь безгранично любила дочь. Преисполненная надежд, она сжала руку Марка:

– Она похожа на тебя. Видел бы ты эти голубые глаза, особенно когда что-то веселит ее.

– Не могу дождаться встречи.

Они прокатили мотоцикл по пустым улицам, огибающим магазин. Кругом все выглядело довольно мирно, и побег казался не таким уж сложным. Но примерно через полкилометра за спиной раздался резкий голос:

– Стоять!

Они не видели, откуда шел голос. Скорее всего, их застал французский патруль.

– Забирай мотоцикл и рюкзак. Быстрее езжай по переулку, – шепнул ей Марк и указал вперед. – Пережди там. Я их отвлеку. Надеюсь, они только слышали нас, но не видели.

Как только Николь закатила мотоцикл в переулок, то увидела, что Марк двинулся в противоположном направлении, непринужденно насвистывая. Он шел легкой походкой, словно был навеселе.

Марк завернул за угол, скрывшись из виду вместе с офицером. Николь лишь слышала их разговор.

– Офицер, – произнес Марк. – Вечера хорошего!

– Сейчас комендантский час. Вам следует пройти с нами.

– Я ж просто домой иду!

– Что вы делаете в этой части города? Я слышал, с вами был еще кто-то. Где он?

– Я… – Он замолчал.

Шея и плечи Николь напряглись. Она заволновалась, что у Марка иссякли идеи, и не вытерпела. Оставив мотоцикл, она расстегнула верхние пуговки на платье, взбила волосы и оставила вещи. Выйдя из переулка, Николь добежала до того места, где офицер допрашивал Марка. Она захихикала и затараторила по-французски.

– Офицер, мне так жаль. Мы оба слишком много выпили, и, о боже, мне стало нехорошо, а мой друг… – она приобняла Марка, – он решил, что мне нужно на свежий воздух. Он американец, уезжает из Вьетнама. Мне хотелось побыть с ним, пока он не уехал. Мы думали, здесь тихо, погуляем рядом с озером, наедине. Понимаете, о чем я. Мы никому не доставляли неудобств. Просто потеряли счет времени. А теперь идем домой.

Мужчина поднял руку, останавливая ее, потом с сомнением посмотрел на них. Он зевнул и указал маршрут, по которому им идти.

– Ясно. Но разве вы не понимаете, что это опасно? А теперь, вы оба, чтобы я вас тут больше не видел. Французский квартал в этом направлении. Возвращайтесь домой и не попадите в переделку. Ханой скоро превратится в преисподнюю.

Николь старалась не выдать своих эмоций, когда они с Марком пошли прочь, обнявшись. Беда в том, что шли они в противоположном направлении от того места, где Николь оставила мотоцикл.

– А что, если они найдут мотоцикл? – прошептала она.

– Ты его спрятала?

– Да.

– Мы вернемся. Город патрулируют военные. Если нам повезет, его не заметят.

Они прождали пятнадцать напряженных минут, прежде чем пробраться обратно, скрываясь в тени и по возможности прячась.

Это заняло много времени, и Николь занервничала. При каждом шорохе они замирали. В этом районе города даже ночью не было спокойно. Наверное, подумала она, и другие люди сейчас так же крадутся по улицам, пытаясь сбежать. Наконец они добрались до нужного переулка.

– Он там, – сказала Николь.

– Не вижу.

– За магазином.

Пока Марк искал мотоцикл, Николь вжалась в дверь магазинчика, беспокоясь, что их средства передвижения не окажется на месте. Когда наконец появился Марк с мотоциклом, Николь обрадовалась. Они справились!

– Марк, здесь нельзя заводить его, – прошептала она. – Патрульные услышат.

– Мы прокатим его чуть дальше, но нельзя рисковать и оставаться тут надолго. Есть и другие патрули. Вот твоя сумка. Можешь взять и рюкзак?

Николь кивнула и накинула рюкзак на спину. Через несколько минут, возле вьетнамского храма, окутанного темнотой, Марк обернулся:

– Все хорошо?

Николь кивнула, они обменялись быстрым поцелуем, и Марк завел мотор. Девушка забралась сзади, обхватив его за талию и крепко прижавшись.

– Держись крепче, – сказал Марк.

Мотоцикл ожил, набирая обороты. Они направились к дороге на Хайфон. Николь знала, что не успокоится, пока они не доберутся до места. По дороге она вспоминала свою жизнь в Ханое: семью, Лизу, магазин, подругу. В глаза летела пыль, но она держала их широко открытыми, чтобы в последний раз взглянуть на город, который они покидали.

Когда они выехали на открытую местность, Марк громко крикнул. Словно воин, идущий в бой, подумала Николь, и посмеялась над своим причудливым воображением. Она прижалась щекой к его пиджаку, вдыхая запах шерстяной ткани, пропитанной пылью и потом. Николь обернулась взглянуть на город. Она радовалась, что они вместе догоняли Сильвию, но тем не менее хотела попрощаться с Ханоем.

– Adieu, Ханой! – прошептала Николь. – Adieu.

Ее слова развеялись по ветру, и она посмотрела на пустую дорогу, лежавшую впереди.

* * *

Оглушительная скорость и рев мотора добавили им радостных эмоций, но по приезду в Хайфон они сильно устали. Не было заминированных дорог, остановок на аванпостах, только обычные люди. Все прошло гладко, как они и надеялись, но на рассвете начался дождь, и Николь снова заволновалась.

Перед ними раскинулся целый палаточный городок. Марк сказал, что мобилизовали десантное оперативное соединение Военно-морского флота США, чтобы помочь эвакуировать беженцев.

– Беженцы, – повторила Николь. – Я теперь тоже одна из них?

– Полагаю, что так. Они называют это операцией «Поход к свободе». Поток людей был так велик, что французы попросили Вашингтон о помощи, и Министерство обороны США отправило сюда Военно-морской флот.

– Но как мы сможем найти корабль, на котором она поплывет?

– Нам нужен тот, которым руководят американские офицеры морского флота.

Они влились в поток серых унылых беженцев. Все утро опрашивали людей, не видел ли кто женщину с внешностью Сильвии. Получая отрицательные ответы, они отчаивались все больше и больше. Люди, оставшиеся без палаток, терлись друг о дружку, сидя под дождем, и если кто и видел Сильвию, то мог попросту не обратить внимания.

Днем Николь увидела в нескольких метрах от места своего отдыха женщину, фигурой похожую на Сильвию, и с ребенком на руках.

– Селеста! – воскликнула Николь. – Наконец-то!

Она ощутила прилив облегчения, пульс участился, и Николь еще раз окликнула сестру по имени. Женщина не обернулась, и Николь, нагнав ее, поняла, что это вовсе не Сильвия, а женщина намного старше. Девушка расплакалась, отчаяние убивало всякую надежду.

– Мы их никогда не найдем, – сказала она.

– Не сдавайся. – Марк обнял ее. – Мы продолжим поиски. Найдем того, кто что-то знает. Нужно искать дальше.

– А если не найдем? Возможно, она уже уплыла.

– Тогда отправимся во Францию.

Николь кивнула. Палаточный городок был пропитан сыростью и полон больных. Николь старалась сохранять оптимизм, но ее решимость убывала с каждой минутой. Между палатками бродили по грязи унылые люди, еле переставляя ноги, а когда гудел корабль, раздавались яростные крики. У Николь разрывалось сердце при виде плачущих детей. Она представляла, какая здесь стояла давка, когда все пытались пробраться к кораблю. А вдруг Селеста пострадала в такой толчее? Николь прижалась к Марку. Им нельзя снова расставаться, иначе толпа немедленно их проглотит.

Через некоторое время они натолкнулись на офицера.

– Это лишь начало, – сказал он. – Вам повезло, что вы здесь так рано.

– Рано?

– Корабли отплывают в Сайгон. Сейчас мы эвакуируем гражданских, но вскоре подойдут французские военные с севера Вьетнама.

Николь повернулась к Марку:

– Сильвия сказала, что на борт берут лишь чиновников и военных.

Марк раздраженно выдохнул.

– В любом случае, – проговорил офицер, – у нас недостаточно кораблей.

– И что будет со всеми этими людьми?

– Мы перевезем их, но не сразу. Тех, кто переживет лагерь. Американские солдаты перестраивают грузовые судна и танкеры. Ремонт ведется прямо на ходу, по пути с баз на Филиппинах.

– И сколько по времени добираться до Сайгона?

– Почти три дня.

– А что с кораблями во Францию? – спросил Марк.

Офицер нахмурился:

– С этим сложнее. По слухам, будет массовая эвакуация состава воздушных сил Франции с помощью Военно-морского флота. Насколько мне известно, до Сайгона, хотя оттуда, возможно, и отправятся лайнеры во Францию. Один или два отплывают отсюда, но более подробной информации у меня нет. – Он махнул в сторону бурлящей толпы. – Лучше спросить у представителей французских властей.

Николь посмотрела на Марка:

– Как ты думаешь, она могла уплыть на юг, до Сайгона, на американском корабле, а не сразу отправиться во Францию? Возможно, она все еще там.

– Может быть, – произнес Марк и снова повернулся к офицеру. – Есть ли списки?

– Мы пытались вести их. Людей стараемся отмечать, потом размещаем их где можем. Но у многих нет документов. Как я уже сказал, скоро начнем эвакуировать военных наряду с гражданскими. Если женщина, которую вы ищете, на французском корабле, то записи о ней не будет.

– Она вместе с ребенком. Возможно, малышка больна.

– Здесь много больных детей.

– Пожалуйста, помогите нам, – взмолилась Николь.

– Посмотрите по сторонам. Вскоре тут будут десятки тысяч, которые перерастут в сотни тысяч. В лагере вспыхнула диарея, как лесной пожар. Но здесь есть католический госпиталь и крематорий. Если она француженка, почему бы не спросить там.

Крематорий. Это слово прозвучало в голове Николь, словно колокол.

Офицер указал им направление. Пока они пробирались по грязным проходам, запах нечистот усилился. Николь не могла сказать ни слова, охваченная страхом. Селеста больна. А что, если она умерла в этом ужасном месте?

Марк уловил ее страх и взял за руку.

– Будь сильной, – повторял он. – Будь сильной и продолжай верить.

Добравшись до госпиталя, они увидели длинные ряды палаток, соединенных веревками и освещенных масляными лампами. Лампы задувал какой-то человек в сером пальто, и воздух наполнялся запахом горелого масла.

Марк подошел к нему и объяснил ситуацию. Мужчина почесал затылок.

– Все борются за кров, еду и лекарства, не говоря уже о местах на корабле. Я только что приехал сюда, но, может, знает кто-то из медсестер.

Он указал на высокую женщину напротив.

– Вы французы? – спросила она, подойдя и протянув руку Марку.

– Я француженка. – Николь выступила вперед. – У меня французский паспорт.

– Непохоже…

– Моя мать была вьетнамкой. – Николь протянула паспорт. – Николь Дюваль. Я ищу сестру, Сильвию Дюваль. Она…

– Уехала раньше нас, – перебил ее Марк. – Она с ребенком.

– С Селестой. Малышке нездоровилось.

Медсестра нахмурилась:

– Не припоминаю этих имен. С такой ужасной антисанитарией и отсутствием воды постоянно вспыхивают болезни. Детей здесь очень много, всех не упомнишь.

Она повернулась, чтобы уйти, но Николь остановила ее:

– Прошу вас. У нее рыжеватые волосы. У малышки.

– Простите. – Медсестра покачала головой.

Николь посмотрела себе под ноги, охваченная горем.

– Подождите, – сказала женщина.

Николь подняла голову, и в сердце затеплилась надежда.

– Голубые глаза? – Женщина нахмурилась. – Да, припоминаю. Это было так необычно.

– Она жива? – прошептала Николь. – Моя девочка.

– Вполне, хотя я видела ее мимоходом. Ее мать хотела сесть на корабль тем утром, но я сказала, что без медицинского ухода ребенок умрет. У нее было обезвоживание, и мы оставили ее здесь.

– Сильвия Дюваль не ее…

Марк коснулся руки Николь.

– Вы, случайно, не знаете, получилось ли у них попасть на борт? – спросил он.

– Сегодня в Сайгон отправляется французский корабль. Он пришвартовался тут совсем недавно. Думаю, она надеялась отплыть на нем. – Женщина погладила Николь по руке. – Если поторопитесь, то сможете нагнать сестру.

– Но где нам взять билеты?

– Вам и не надо, раз у вас есть французский паспорт. Если будут места, вас возьмут.

* * *

К тому времени, как они нашли французский лайнер, Николь находилась в таком взвинченном состоянии, что еле могла идти. Лихорадка подорвала ее силы больше, чем она думала. Оглядевшись по сторонам, она увидела на пристани сбившихся в группы людей, а очереди все росли. Испугавшись, что их разлучат, Николь вцепилась в руку Марка. Они приблизились к палатке, где регистрировали беженцев. Николь показала паспорт, и им велели поспешить к кораблю, который скоро отплывал. Но возник спор, когда французский офицер сказал, что Марку придется плыть на американском корабле. Сердце Николь чуть не оборвалось, когда любимый махнул ей.

– Ступай на корабль, – сказал он. – Быстро. Иди же!

Она замешкалась, но стоявшие сзади люди протолкнули ее вперед. Николь позвала Марка по имени.

– Если мы потеряемся, поезжай в Париж. Найди моего отца, квартал Маре, рю-де-Архив, или же отправляйся к Лизе.

Мимо них проталкивались люди, стараясь заполучить место в очереди. Николь не могла вынести мысли, что вновь придется расстаться с Марком. Только не после всех невзгод! Она старалась держаться, но ей пришлось отступить на несколько шагов, когда люди рванули вперед, увлекая ее с собой. Ничего не оставалось, как пойти вместе с толпой. Ее отнесло к группе людей, ожидавших посадки, толкотня усилилась. Николь осмотрелась по сторонам и увидела, что не она единственная борется со слезами: им повезло, они уедут отсюда, но многие останутся, и сейчас рушился не только ее мир. Николь сглотнула слезы. Она понятия не имела, что ждет впереди, но как же ей хотелось пережить все это вместе с Марком. Но она сделает все даже одна. Вперед ее вела любовь к Селесте.

Толпа неистовствовала, создавая шумовую завесу, оборванные люди сбивались в группы, выкрикивали приказы, кто-то пересчитывал членов своей семьи. Надломленные голоса наполнялись ужасом разлуки, черные круги под глазами выдавали усталость. Люди несли на руках детей, чемоданы, котомки с вещами, даже кастрюли и сковородки.

Когда впереди показался узкий трап, Николь сделала глубокий вдох. Вот и все. Как только она ступит на борт, пути назад не будет.

– Николь! – услышала она возглас Марка.

Она обернулась и увидела, как он проталкивается вслед за ней сквозь толпу, сопровождаемый гневными и раздраженными выкриками. На душе у Николь потеплело.

– Типичный француз! – воскликнул он, остановился и закричал, чтобы его услышали: – Он пропустил меня, когда я сообщил, что мы собираемся пожениться через две недели… что думаешь?

Николь охватила радость, и на одно сладкое мгновение вернулась надежда, что все будет хорошо.

* * *

Спустя час корабль отошел от пристани. Николь стояла на палубе с Марком и смотрела, как лайнер покидает Вьетнам. У Николь голова шла кругом от радостных и в то же время горьких чувств. Обнимая Марка, она понимала, что никогда сюда не вернется. Она любила свою страну, но люди значили для нее гораздо больше. Ее дочь, сестра, мужчина, который вскоре станет ей мужем. Она никогда не забудет доброты У Лан, но пришло время проститься навсегда.

На борту находилось огромное количество людей. Почти две тысячи, как выяснилось позже. У Николь с Марком было три дня на поиски дочери, и если Сильвия села на корабль, они где-нибудь ее найдут. Только через несколько часов они наткнулись на представителей власти, а пока искали, делились новостями.

– Я писал тебе, но ответа не было.

– Только недавно я нашла два письма и конверт с деньгами. Сильвия спрятала их.

– Бог ты мой, зачем? Я боялся, что ты не получила их, но мне и в голову не могло прийти, что их перехватит твоя сестра. Я мог вернуться во Вьетнам только через несколько месяцев. Пытался звонить, но было непросто.

– Думаю, она отключила и телефон.

Марк покачал головой.

– Я так волновался за вас с ребенком. Нашел нашего агента в Москве, но он был тяжело ранен, и это помешало мне быстро уехать.

От осознания того, в какой опасности был Марк в России, у Николь сдавило горло. Она вцепилась ему в руку, желая больше никогда не расставаться.

Когда они наконец нашли французского офицера, тот сказал им, что составили списки людей на борту, но в их достоверности никто уверен не был. Дальше от Сайгона во Францию могли плыть только пассажиры с французским паспортом или особым пропуском.

– Значит, этот корабль все же идет во Францию? – сказала Николь, наполняясь невероятным чувством надежды.

– Верно. Почему бы вам не пройти в мой офис?

Они проследовали за ним по скользкой металлической лестнице на нижнюю палубу, в обшарпанную каюту с зелеными стенами, где он открыл учетный журнал.

– Я ищу свою сестру, Сильвию Дюваль.

– Понятно, – сказал мужчина, внимательно изучая списки.

Николь вся напряглась. А что, если Сильвии нет на корабле?

Через десять тяжелых минут, в течение которых никто не разговаривал, он остановился и постучал по имени на странице.

– Сильвия Дюваль и ее дочь Селеста.

– Как вы сказали? Ее дочь?

– Да, так тут записано.

Николь показала свой паспорт, а также свидетельство о рождении Селесты с вписанным туда именем Марка. Мужчина изогнул брови.

– Значит, это не ее ребенок?

– Нет. Это ее племянница. Вы знаете, где именно они на корабле?

– Тут нет полиции, но спросите женщин, которые заботятся о детях. Они все видят и знают гораздо больше других, где можно кого найти.

Николь жутко устала, но все же они продолжили поиски. Они спросят каждого человека на корабле, если нужно. Марк заставил ее поесть супа с хлебом, который дали бесплатно, и они вернулись к поискам.

Через полтора дня у них появилась зацепка.

Молодая француженка сказала Николь, что подходившая под описание женщина с ребенком вышла на верхнюю палубу подышать свежим воздухом. Малышка была бледной, а ее мать думала, что морской воздух пойдет ей на пользу.

Когда они поднялись на палубу, Николь услышала крики чаек и скрип корабельных досок, омываемых океаном – диким безбрежным простором. Он казался еще более пугающим, чем дно той реки, словно Николь добралась до края мира. Она подняла голову и посмотрела на свинцовое небо.

– Я пойду первым, хорошо? – сказал Марк.

Николь сразу поняла, что он прав. Неизвестно, как могла отреагировать Сильвия. Николь пошла вперед, позволяя ему вести ее. Внизу многих свалила морская болезнь, и только некоторые пассажиры рисковали подниматься сюда, чтобы столкнуться лицом к лицу с ледяным ветром. Один моряк составлял в башню ящики, другой пытался найти равновесие, чтобы перевязать их веревкой. Другие члены экипажа остались внизу. Николь держала спину прямо, даже когда на нее полетели брызги от волны, бьющей о борта. Через поручни плеснула вода. Они с Марком отшатнулись и подождали, когда вода уйдет, потом внимательно осмотрели палубу. Сильвию они увидели одновременно. Охваченная эйфорией, Николь заставила себя успокоиться и стиснула покрытый коркой соли край спасательной шлюпки.

Сильвия стояла к ним спиной, облокотившись о поручень, и смотрела на море. Селеста лежала у нее на руках.

– Сильвия Дюваль, – услышала Николь голос Марка. – Это ты?

Та повернулась, и Николь ахнула при виде измученного лица сестры. Ее одежда порвалась, а волосы выглядели растрепанными, словно она несколько дней не причесывалась. В голове Николь закружился ворох тревожных мыслей.

– Как ты? – спросил Марк.

– Что ты здесь делаешь? – Сильвия ошарашенно посмотрела на него.

– Плыву в Сайгон, а потом во Францию. Как и ты, насколько я понимаю.

Сильвия отступила, прижимаясь спиной к поручням. Ее взгляд заметался по сторонам, когда Марк шагнул к ней, но вот она вновь повернулась лицом к океану. На одну кошмарную секунду Николь представила, как Сильвия бросает ее дочь в воду. Страх был столь сильным, что она чуть не закричала, но вместо этого сильнее стиснула край шлюпки, пока не посинели костяшки пальцев.

Марк подошел ближе.

– Можно мне подержать Селесту?

Сильвия оглянулась, и Николь тут же поняла, что с сестрой что-то не так. Ее лицо было пустым, а взгляд – невидящим.

– Обещаю, что не обижу ее.

– Я забочусь о ней.

Сильвия снова перевела взгляд на море, потом отдала Марку ребенка.

– Спасибо.

Он отошел от поручня. Сильвия последовала за ним.

– Она болела, но теперь ей лучше.

– Рад это слышать. Сильвия, но ты выглядишь не очень хорошо.

Николь больше не могла сдерживаться и направилась к ним. Сильвия вздрогнула от звука шагов и обернулась.

– Я заботилась о ней. Клянусь.

Николь подошла ближе.

– Я знаю. Все нормально. Теперь мы здесь.

Воздух, пропитанный солью и запахом рыбы, комом застрял в горле Николь. Уверенность девушки поколебалась, она словно тонула в океане. Николь зажмурилась, стараясь выпутаться из этого воспоминания.

Сильвия нахмурилась:

– Я не могу припомнить…

Она говорила ровным голосом, и Николь подошла к сестре еще ближе. Потом застыла, увидев в ореховых глазах Сильвии совершенно чужое выражение.

– Идем, – сказала Николь. – Пойдем со мной. Все хорошо.

Между ними повисла тишина, прерываемая лишь редкими криками чаек. Николь изучала лицо Сильвии. Что с ней? Сестра отвела взгляд, потом снова посмотрела на Николь, но не пошевелилась.

– Я заботилась о ней.

– Знаю.

Николь не могла выдержать отчаяния во взгляде Сильвии. Услышав вдалеке грохот, девушка посмотрела на тучи. Ее обуревали сильнейшие чувства, в которых она не могла разобраться. Несмотря ни на что, она любила сестру и не хотела видеть ее такой сломленной.

Николь отвернулась от Сильвии и подошла к Марку, который, с восхищением на лице, все еще держал на руках дочь. Ее сердце затрепетало при виде этой идиллии.

– Я даже не думал, что она такая красавица, – сказал Марк хриплым от волнения голосом.

Николь кивнула, на мгновение потеряв дар речи.

– А ты не хочешь взять ее на руки? – спросил Марк.

Она сглотнула ком в горле:

– Конечно хочу. Больше всего на свете. Но меня так сильно трясет, что я боюсь уронить ее.

Он переложил Селесту на одну руку, а второй приобнял Николь за плечи.

– Иди сюда. Мы найдем, где нам разместиться на нижней палубе. Там будет безопасно, а ты сможешь держать ее столько, сколько захочешь.

– Дай мне минутку.

Небо нахмурилось еще сильнее, океан снова всколыхнулся, посыпался холодный дождь. Николь вернулась за Сильвией, которая не сдвинулась с места.

– Идем, Сильвия. – Она протянула сестре руку. – Нельзя здесь оставаться. Ты простынешь. Идем с нами.

Эпилог

Восемнадцать месяцев спустя – ноябрь 1955 года, Париж

Отец Николь жил на верхнем этаже обшарпанного готического здания на углу в квартале Маре, в Париже. Он сказал, что купил эту квартиру из-за вида. Живя наверху, он видел улицу на несколько миль и не обращал внимания на то, что происходит внизу. Отец не был прикован к постели, как думала поначалу Николь, но она с облегчением увидела, что старый скрипучий лифт все еще работает. Девушка стояла на балконе и смотрела вниз на улицу. Напротив, тоже на углу, находилась парикмахерская, но отличало это место даже не то, что тут постоянно собирались проститутки, а невероятно яркие цвета волос у женщин, которые посещали заведение. Отцу не было до этого дела. Здесь находилось его любимое кафе, где он утром выпивал горячий шоколад, а также рынок со свежими продуктами, пекарня и мясная лавка. Он был доволен, что, учитывая его прежнюю привязанность к Вьетнаму, удивляло Николь. Однако столь простой образ жизни, казалось, устраивал его, да и здоровье улучшилось.

Благодаря прекрасному парижскому врачу полностью восстановилось здоровье и самой Николь. Это заняло больше времени, чем она ожидала, но Марк все время повторял, что она недооценивала то, как пострадала во время своего опасного путешествия на юг и какой хрупкой была после заключения.

Она облокотилась о замысловатые перила балкона и взглянула на Париж, желая запечатлеть эту картину в памяти.

– Мама! – позвал ее детский голосок.

За мячом прибежала Селеста, рыжеватые кудряшки подпрыгивали, окружая милое личико с ярко-голубыми глазами.

– Я же просила не играть здесь в мяч!

Девочка выглядела такой счастливой и спокойной, такой довольной собой и, к счастью, не помнила ничего о прошлом. Николь посмеялась, подняла дочь на руки и покружила ее. Селесте это нравилось, и она попросила еще, но время было на исходе.

– Иди поиграй с дедушкой. Я должна упаковать вещи.

Селеста побежала обратно в гостиную, а дедушка усадил ее на колени. Она принялась целовать его в щеки. Николь последовала за дочкой.

– Я буду скучать по тебе, малышка. – Отец Николь поцеловал девочку в щеку.

– Ты будешь нас навещать, – ответила Николь.

Она не винила отца в прошлых поступках. Какой в этом смысл? Все они совершали ошибки, порой кошмарные. Они с отцом во многом разобрались, правда не без слез.

– Николь, я буду скучать по тебе, – сказал он.

– Moi aussi, Papa[18].

– Ты будешь говорить с Селестой на французском? – спросил он. – Не только на английском?

Николь кивнула и посмотрела на часы.

Скоро приедет Марк, и они планировали поехать на юг, чтобы навестить Лизу в ее домике в Нарбонне. Николь с нетерпением ждала встречи со своей старой подругой после такой долгой разлуки. После этого они собирались лететь в Лондон, а потом в Вашингтон, в США. Новая работа Марка в службе безопасности, к счастью не в качестве агента ЦРУ, обеспечила Николь финансовой поддержкой, чтобы начать свой собственный бизнес по продаже шелка. Она уже работала с парижским домом мод.

Раздался звонок в дверь, и отец заговорил в домофон. С тех пор как они догнали Сильвию на корабле, Марк невероятно поддерживал Николь, хотя временами ей казалось, что они никогда не достигнут спокойствия. Сильвия замкнулась в себе и оставалась молчаливой весь путь до Франции. Николь вздохнула, вспомнив путешествие. Сейчас Сильвия проходила лечение, избавляясь от проблем с психикой, которые преследовали ее с самого детства, и это радовало Николь, однако сестре приходилось постоянно находиться в клинике. Все молились за ее выздоровление. Прежде чем отправиться на юг, Николь решила свозить Селесту к тете.

* * *

Сильвия жила в нескольких километрах от Сен-Клу[19] и в пятнадцати километрах от центра Парижа. Шато, не слишком помпезного вида, приспособили под клинику, но стоило приблизиться по извивающейся деревянной подъездной дорожке, и можно было увидеть, что здание сохранило свое очарование. По предыдущим визитам Николь знала, что обшарпанный интерьер, пыльные комнаты и затхлый воздух не тревожили Сильвию. Этот тихий просторный дом идеально подходил сестре.

Николь устроила их встречу на свежем воздухе. Вместе с Марком и Селестой они обошли здание сзади. Несколько пациентов сидели за столиками, погрузившись в чтение. Другие дремали на солнышке. Позади шато простиралась терраса с видом на лужайки и цветочные клумбы, которые сейчас выглядели голыми и опустевшими. Сперва Николь не заметила Сильвию, но потом увидела сестру на скамейке возле небольшого озера, метрах в пятидесяти от них. Сильвия была одна.

Николь замерла на месте, стараясь справиться со смешанными чувствами и внутренним напряжением: страхом того, что Сильвия может сотворить, если дойдет до крайности. В то же время Николь испытывала облегчение, ведь сестра была жива.

Сильвия не услышала их шагов, когда они приблизились к ней со спины, раскачивая между собой Селесту. Девочку предупредили, чтобы не шумела, и было интересно наблюдать, как она сдерживала радость от встречи с тетей. Когда они оказались на расстоянии десяти метров, Селеста указала на Сильвию. Родители отпустили девочку, и она побежала к тете, которая подхватила ее на руки и обняла.

Потом она повернулась, кивнула Николь и поставила Селесту на землю.

– Вот, – сказала она. – У меня есть в пакете хлеб. Покорми уточек, пока я поговорю с твоей мамой. И пусть папа сходит с тобой.

Поднялся ветер, вода пошла рябью. Селеста взяла пакет, потом схватила Марка за руку, и они вместе направились к кромке воды. В озере плавало множество уток, и Селеста радостно тараторила, выбирая себе любимицу.

– Как ты? – Николь протянула руки к сестре, которая заметно постарела от усталости и отчаяния.

Они обнялись.

– Присядешь? – спросила Сильвия.

Ветер кружил дубовую листву, осыпавшую берега озера. Николь чувствовала, что прошлое не отпускает сестру, и они молчали. Селеста и Марк все еще смеялись, глядя на уток, и от этого зрелища у Николь стало тепло на душе, но она не знала, как разрядить напряжение этой встречи.

– Значит, вы уезжаете в Америку? – спросила сестра и посмотрела на свои ладони, лежавшие на коленях.

Спокойные, послушные, ее руки ничем не выдавали того хаоса, что творился в душе. Ногти были коротко подстрижены, как и волосы.

– Это к лучшему. Когда ты поправишься, то приедешь к нам.

Сильвия вздохнула, напряжение между ними чуть спало.

– Возможно.

– И все же как твои дела? Ты ничего не ответила.

Сильвия словно очнулась от транса. Расправила плечи и осмотрелась.

– Не уверена. Иногда сильно злюсь, а порой сложно отделить вымысел от реальности. В другое время чувствую себя хорошо, более спокойной. Здесь мне нравится.

– Должно быть, тебе тяжело.

– Тяжело взглянуть на себя со стороны.

Их взгляды встретились. Николь словно украдкой заглянула сестре в душу.

– Тебе нравится сидеть возле озера?

– Я люблю воду. – Сильвия помолчала, немного затянув паузу, потом нахмурилась и смахнула муху, опустившуюся ей на колено. – А ты? Все еще видишь сны, как ты тонешь?

Николь похолодела и тут поняла, что сестра внимательно следит за каждым ее движением.

– Не часто.

– Должно быть, ты счастлива.

Николь заметила странное выражение на лице Сильвии, некое беспокойство, которые тревожило и ее.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, – произнесла Сильвия. – Это касается Хюэ. Именно я предложила забраться в ту лодку, а не ты. Я соврала и сказала всем, что это ты. Прости меня.

– Сейчас это уже не важно.

Сильвия разнервничалась, потирая ладони.

– Все важно. Разве ты не понимаешь? Некоторые слова лучше сказать. Я учусь этому. Все, на что я раньше не обращала внимания… оказалось важным. И мне правда жаль.

Повисла неловкая пауза.

– И я же предложила тебе прыгнуть в воду.

По позвоночнику Николь пробежал холод, когда сестра произнесла эти слова. Спустя столько времени она наконец услышала признание Сильвии в том, что из-за нее Николь чуть не утонула.

– Я знала, что там глубоко.

– Сильвия, ты не должна…

– Должна. Я хотела создать иллюзию, что все неприятности от тебя.

Обе уставились на озеро, глядя, как над водой пролетает чайка.

– Они напоминают тебе о Хюэ? – спросила Сильвия. – Чайки?

Снова в памяти вспыхнул тот день. Николь видела, как солнце растекается по горизонту, как от ее дыхания бегут вверх серебристые пузырьки. Ужасающее чувство, что ты тонешь, так и не ослабло со временем, и глаза зажгло от слез.

– Ты хотела, чтобы я утонула.

– Нет. – Сильвия потрясенно замотала головой. – Ты так подумала? Конечно нет. Не плачь!

Николь нахмурилась, пытаясь собраться с мыслями. Сильвия коснулся ее руки:

– Николь, я пыталась спасти тебя. Как только я увидела, что ты в беде, то тоже прыгнула. Одной рукой я держалась за веревку на лодке, а второй пыталась дотянуться до тебя. Хотела, чтобы ты увидела – я здесь, ты не одна.

– Когда мне снится это, я всегда вижу твое лицо. Вот я и подумала…

Николь сглотнула слезы и прислушалась к веселым возгласам Селесты и ее смеху, пока она кормила шумных уток, подравшихся из-за хлеба.

– Я думала, ты столкнула меня в воду.

Сильвия словно замкнулась в себе.

– Ты в порядке?

Она кивнула.

– Я не могла дотянуться до тебя и позвала на помощь. В воду нырнул рыбак. Когда он вытащил тебя, я думала, ты умерла. Он надавил тебе на грудь, вода вылилась, и ты сделала вдох. Как же я обрадовалась, что ты жива. Но стоит мне подумать, что чуть не случилось…

Николь не могла себе этого даже представить.

– Я бы никогда себя не простила.

– А я думала, ты желала мне смерти.

– Да, я не любила тебя, но не до такой степени. Я была напугана. Знала, что сама виновата, но обо всем соврала. Сказала папе, что это твоя затея. Сказала, что отговаривала тебя от прыжка. Прости меня.

Николь попыталась согреть в ладонях холодную руку Сильвии.

– Все в прошлом. Я рада, что ты рассказала мне, но давай оставим это позади, хорошо?

Сильвия кивнула.

– Знаешь, я скучаю. По Ханою. По Хюэ. По нашей прежней жизни.

– Я тоже.

Лицо Сильвии исказилось, на секунду Николь показалось, что сестра вот-вот расплачется, но ее место заняла Сильвия, которую она знала, и гордо подняла голову.

– Нужно двигаться дальше, да?

Николь дотянулась до второй руки сестры, и Сильвия слабо улыбнулась ей.

– Я хотела найти свое место в мире. Это казалось единственным, что имело значение. – Она отпустила руки Николь и взяла блокнот в коричневом кожаном переплете, который лежал рядом на скамье. – Вот, возьми это с собой. Там есть все, что тебе необходимо знать.

– О чем?

– О тебе. И обо мне. О нашем детстве. Какой была моя жизнь до смерти мамы. Хочу, чтобы ты все знала. Раньше я не хотела делиться воспоминаниями о ней.

– Ты уверена?

– Хочу, чтобы ты забрала мой дневник.

Дрожащими руками она передала Николь блокнот.

Марк с Селестой вернулись к скамье. Обе сестры встали.

– Думаю, пора идти, Селеста устала, – сказал Марк и протянул руку Сильвии.

Она пожала его ладонь, потом отпустила.

– Выйдешь помахать нам рукой? – спросила Николь.

Сильвия покачала головой:

– Прощания даются мне тяжело.

Сестры вновь обнялись, потом Сильвия подняла на руки Селесту, поцеловала в щеки и опустила ребенка на землю, стараясь не расплакаться.

– Мы навестим тебя, – сказала Николь.

Они пошли прочь, но когда добрались до здания, Николь обернулась и посмотрела на силуэт сестры – та застыла на месте. Воздух пахнул дымом и зимней сыростью. Сильвия подняла руку и помахала. Она казалась ужасно одинокой, и Николь пересилила себя, чтобы не побежать назад и не обнять сестру.

* * *

Когда они отъехали от шато, Николь посмотрела в окно и подумала о Вьетнаме. После падения французского гарнизона в Дьенбьенфу 8 мая 1954 года в июле того же года подписали Женевское соглашение. Парижане спрашивали, как им жилось в те времена. Ведь смерть была так близко. Но день сменялся новым днем, ужин ужином, а сон сном. Николь бы ответила: ты просто вынужден жить дальше. Как в том же Париже во время фашистской оккупации.

Ее радовало, что они передумали возвращаться в Сайгон. После Женевского соглашения страна поделилась на Северный и Южный Вьетнам. Теперь Вьетминь, известный как Вьетконг, господствовал на севере, и борьба за власть назревала на юге. Они с Марком не сомневались, что рано или поздно разразится война между коммунистами на севере и американцами. Но Вьетнам навсегда останется в душе Николь, и ей не хотелось думать, что кровь там льется рекой.

Она вспомнила их чудесный дом возле Ароматной реки в Хюэ. В памяти вода казалась ярче, чем была в реальности, но Николь до сих пор помнила, как над поверхностью кружили птицы, как устремлялись вниз и воспаряли вверх. А Лиза сидела на ступеньках у черного хода и курила «Голуаз». Самое счастливое и самое грустное из времен. Для Николь Хюэ навсегда останется красивейшим местом на земле.

Со временем все уляжется, пусть события во Вьетнаме и не будут забыты. А иначе как жить дальше. Тем, кто остался, пришлось нелегко. Доходили слухи о том, что люди учились выживать под гнетом жесткого коммунистического режима. Николь молилась, чтобы все было хорошо с У Лан.

И кто же она теперь?

Она, Николь Дженсон Дюваль, наполовину вьетнамка, наполовину француженка, замужем за человеком с русскими и американскими корнями. Больше она не искала свое место. В итоге ей не пришлось выбирать какую-то одну сторону, хотя прежде она думала, что обязана это сделать. Вскоре их дочь смешанных кровей будет жить в Америке. Николь скрестила пальцы, надеясь, что мир изменится и дочери никогда не придется столкнуться с похожим выбором.

Вот и настал конец. Или же начало? Возможно, как мудро заметила У Лан, и то и другое. Николь не могла себе представить, что же случилось с ее сестрой. Все вокруг изменилось, в том числе и их отношения. Но она вспомнила то время, когда ей самой было пять, а Сильвии, должно быть, десять. Сестра держала ее за руку, когда они босиком ступили в ледяную реку. Всю жизнь Николь страдала от одиночества из-за своей непохожести на других, но теперь она понимала, что Сильвия по-своему тоже была одинока. На борту корабля она увидела в глазах сестры ужасную муку и одиночество.

Когда Марк припарковал машину – перед поездкой на юг они хотели сходить за покупками, – они втроем пошли по узкой парижской улочке. Марк с Селестой забрели в кафе, а Николь осталась на улице. Она открыла дневник сестры, сделала глубокий вдох и прочла первое предложение.

«Я Сильвия Дюваль. Это история обо мне и о моей сестренке Николь».

Она знала, что между ними с Сильвией всегда будет особая связь, какая существует между сестрами, но читать дальше Николь не могла, слезы затуманили глаза, и она закрыла дневник. В каждой истории есть две стороны, но историю Сильвии она оставит на другой день.

Благодарности

И вновь я хочу поблагодарить моего агента Кэролайн Хардман. Благодаря ее уму и таланту осуществилось мое писательское путешествие, от веских редакторских замечаний до поддержки во всем, в большом и малом. Она познакомила меня с моим потрясающим редактором и издателем Винишей Баттерфилд, лучшего я и пожелать не могла. Виниша с самого начала сохраняла веру в мое творчество, но я также обязана всей команде «Penguin», которая проявила себя невероятным образом. Мой пресс-атташе Анна Ридли сопровождает меня в поездки на Би-би-си, что оказалось не так уж страшно, а даже весело, Селеста Уорд-Бест и Стефени Нолс открыли мне глаза на соцсети, а Ли Мотли следит за прекрасными обложками. Также огромная благодарность отделам по продажам, продвижению и авторским правам, которые работали без устали. Я пришла к осознанию, что для создания книги нужна целая команда людей. Я благодарна каждому, кто участвовал в этом процессе, и чудесным блогерам, которые выполняют невероятную работу. Также я хочу отметить людей, которые купили мои книги. Спасибо вам огромное! «Experience Travel» организовала потрясающую исследовательскую поездку во Вьетнам, и хочу поблагодарить за это Ника Кларка. Мне и впрямь нужно стоя аплодировать своему мужу Ричарду, который помогает пережить взлеты и падения при создании романа, с бесконечными чашками чая, хорошими идеями, технической поддержкой и вкусной едой. Он готовит для меня новое путешествие – в Индию, – используя дополнительный запас чили! Мне так повезло, что у меня есть все это, а в особенности – моя замечательная семья.

* * *

Вот книги, которые я изучала во время работы над романом:

A Dragon Apparent, Norman Lewis, Jonathan Cape, 1951

Daughters of the River Huong, Uyen Nicole Duong, Ravensyard Publishing, 2005

Derailed in Uncle Ho’s Victory Garden, Tim Page, Touchstone, 1995

Hanoi: Biography of a City, William S. Logan, University of New South Wales Press, 2000

Hanoi: Traces of the Old Days, Phuong Dong Publishing House, 2010

Indochine Style, Barbara Walker, Marshall Cavendish International (Asia), 2011

Paradise of the Blind, Duong Thu Huong, US edition, William Morrow & Co., 1993

The Sacred Willow, Duong Van Mai Elliott, Oxford University Press, 1999

Uniquely Vietnamese, James Edward Goodman, The Gioi Publishers, 2005

Послесловие автора

Как я написала роман «Дочь торговца шелком»

Когда я думаю о новой книге, то первая задача – выбрать место действия. Обстановка и локация крайне важны, и не только потому, что я люблю описывать пейзажи и переносить читателя в другое время и место, но также потому, что локация сама по себе оставляет отпечаток на герое. Я родилась на Востоке, и меня тянет исследовать страны той части мира: индийский субконтинент, Юго-Восточную Азию, Дальний Восток. В моей душе горит настоящий огонь, отчасти из-за того, что после девяти лет в Малайзии мы переехали в Англию и я очень скучала по дому своего детства. На данный момент[20] я написала роман «Разделение» («The Separation»)[21], место действия которого Малайзия, а также «Жену чайного плантатора», где действие разворачивается в Шри-Ланке, когда страна еще называлась Цейлон.

Для романа «Дочь торговца шелком» я выбрала Вьетнам при французском господстве в качестве места действия, поскольку хотела написать о тех проблемах, с которыми столкнулась героиня смешанной расы, пытаясь найти себя как личность. Также мне хотелось изучить колониальное влияние, причем не британское. В начале 50-х годов XX века Вьетнам оказался вовлечен в борьбу между Францией, которая хотела руководить своей прибыльной колонией с огромными запасами сырья и сельскохозяйственной продукцией, и отчаянным Вьетминем, жаждущим получить независимость. Французы называли своей целью в Индокитае «миссию цивилизации», и, подобно британцам и другим колониальным властям, они строили школы, больницы и дороги, но, насколько мне удалось понять, колониализм всегда был связан с материальной выгодой. Итак, моя главная героиня, Николь, наполовину француженка, наполовину вьетнамка, оказывается меж двух огней перед самым началом войны. Эта война разрывает ее сердце на части, и в итоге победу одерживает Вьетминь.

«Дочь торговца шелком» далась мне нелегко в основном потому, что на выбранном отрезке времени история Вьетнама невероятно запутанная. Моей целью было показать, как Николь тянет в разные стороны, поэтому требовался период, когда это было вероятнее всего. Я узнала, что период между окончанием Второй мировой войны и 1954 годом (когда французы потерпели позорное поражение в финальной битве при Дьенбьенфу) был тем временем, когда меньше всего принимали людей смешанных рас. После разрушительного вмешательства японцев во время Второй мировой войны и французы, и вьетнамцы стали более подозрительными и менее толерантными.

Выбрав место, дальше необходимо собрать материал по историческому периоду и сделать множество записей. Мне нравится исследовать новые для себя периоды истории, но самое большое испытание – оживить выбранный отрезок времени. Мне хочется передать читателям культуру и атмосферу, но в то же время создать захватывающую историю. Все, что я найду на этой стадии, поможет сделать книгу более достоверной. Мне понравилось читать об истории страны, еде, моде, а больше всего, пожалуй, об архитектуре. Но я никогда не должна забывать, что сюжетная линия превыше всего.

После этого я составляю сюжет для всего романа. Не вдаюсь в подробности на этом этапе, но начинаю ставить себя на место главных героев. В процессе написания я хочу узнать о Николь все больше и больше: что она чувствует, чего боится, что любит, на что надеется. Она не знает, где ее место, как не знала я, когда приехала много лет назад в Англию. Мне было не так сложно понять ее чувства. Как только я поняла, кто она, я создала ее окружение, а именно семью Дюваль и страсти, которые бурлили в ней, все это на фоне политической обстановки, где французы теряли власть над Индокитаем.

По возможности я стараюсь посетить страну, о которой пишу, и Вьетнам не был исключением. Я и представить себе не могла, что поеду во Вьетнам, но это оказалось невероятным путешествием, стоило только решиться. Я все еще не прояснила сюжет, когда садилась в самолет, и надеялась, что сама страна даст мне недостающие ответы.

На самом деле все оказалось не так просто. Мы приземлились в ужасно холодном и сыром Ханое. Я не стала выбирать жаркий сезон, но не ожидала встретить такую промозглость, которая пробирала до костей. В первую ночь я почти не спала. На следующий день я надеялась найти свидетельства французской колониальной эры: изящные здания, широкие проспекты и красивые отели. Некоторые из них все еще стояли, но большую часть французского Ханоя перестроили, порой до неузнаваемости. Ханой оказался на деле мешаниной стилей, что поначалу слегка раздражало меня. Но постепенно я нашла то, что искала, и тогда стала замечать следы прошлого повсюду. Самый красивый проспект с сохранившимися французскими виллами находился там, где жили лидеры коммунистической партии. Нам не разрешили останавливаться в том месте или даже фотографировать, хотя я втайне сделала несколько снимков на телефон сквозь стекла автомобиля. Также я много фотографировала в Музее революции, включая некоторые пыточные инструменты, которые применяли при французском режиме. К сожалению, попытавшись перелезть через перила, чтобы лучше сфотографировать потускневшую французскую виллу, я застряла и уронила телефон на другую сторону. Пришлось отправить мужа, чтобы он с помощью ветки подцепил его, пока я стояла на страже. Коммунистическая партия повсюду, по крайней мере это они хотят нам внушить. К сожалению, телефон пострадал, и я лишилась всех фотографий, получив по заслугам.

После Ханоя мы отправились в Хойан – объект Всемирного наследия ЮНЕСКО, но там оказалось столько туристов, что я даже расстроилась. Деревню поддерживают в прекрасном состоянии, и я собиралась использовать ее в качестве места действия в своей книге, но толпы людей сбили меня с толку. Старая культура Вьетнама сохранилась здесь лишь в укромных уголках.

А потом я оказалась в Хюэ, в роскошном восстановленном отеле с видом на Ароматную реку. Мне очень там понравилось. Вот откуда приехала семья Дюваль, сами места показались мне красивыми и загадочными. Отель раньше был особняком французского представителя в этой провинции. Мы любовались Ароматной рекой, пересекали ее на лодке, посетили Пурпурный Запретный город, где император жил со всеми придворными, пока город не сожгли в 1945 году, хотя сейчас его реставрировали.

После чудесной поездки на машине через горы, включая посещение крохотных деревень и прекрасные пейзажи, я увидела достаточно, чтобы по возвращении домой начать книгу. Виды и запахи Вьетнама прочно засели в моей голове, пусть и не запечатлевшись на фотографиях!

Наконец я дошла до финала романа. Для французов это тоже стало концом. Они не верили, что проиграют в этой войне с Вьетминем, но, как и американцы, пришедшие после них, они ошиблись. Оглядываясь в прошлое, я вижу неизбежность того, что Индокитай – Индия, Цейлон, Малайзия – обрел независимость. И это приводит меня к следующей остановке: Индии, где будет разворачиваться следующий мой роман.

Довести роман до конца и увидеть его на полках – вот что по-настоящему приносит мне радость. Я надеюсь, что вы получили удовольствие, прочитав об истории Николь, дочери торговца шелком.

Дайна Джеффрис

Примечания

1

Имеется в виду инцидент 2 августа 1964 года, когда три северовьетнамских торпедных катера атаковали в Тонкинском заливе американский эсминец «Мэддокс»; после перестрелки между ними в бой вступило звено американских палубных истребителей с авианосца «Тикондерога». В итоге эпизод способствовал вводу войск США во Вьетнам. – Здесь и далее примеч. перев.

2

«Гимн любви» (фр.).

3

Лонган – азиатский фрукт, родственник лайма и личи.

4

Дорогая (фр.).

5

Трехколесное такси, велорикша (фр.).

6

Булочка с шоколадом (фр.).

7

Аодай (аозай) – вьетнамский костюм, преимущественно женский, в виде длинной шелковой рубахи поверх штанов.

8

«Я буду с тобой, когда яблони зацветут» (англ.).

9

Бан хео – популярные во Вьетнаме хрустящие рисовые блинчики с начинкой. «Бан» означает «торт», а «хео» – шипение.

10

Цивилизационная миссия (фр.).

11

Имеется в виду альстония.

12

Клафути – традиционный французский пирог.

13

Сампан – плоскодонная лодка.

14

Кофе с молоком (фр.).

15

Тео – северовьетнамская разновидность музыкального театра, обычно сатирического, включающая танцы.

16

Дворец Правосудия (фр.).

17

Во Нгуен Зяп (1911–2013) – вьетнамский генерал и политик, участник Индокитайской и Вьетнамской войн.

18

Я тоже, папа (фр.).

19

Сен-Клу – сады, оставшиеся от старинной королевской резиденции приблизительно в 10 км к западу от центра Парижа.

20

2016 г.

21

Книга не переводилась на русский язык.

Content

Дайна Джеффрис
Дочь торговца шелком

Пролог

Часть первая Нити шелка Май – начало июля 1952 года

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть вторая Отражение луны Конец июля – октябрь 1952 года

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Часть третья Среди туманов Ноябрь 1952 года – сентябрь 1953 года

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Часть четвертая Запах рыбы Октябрь 1953 года – май 1954 года

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Эпилог

Благодарности

Послесловие автора Как я написала роман «Дочь торговца шелком»

Примечания