Дайна Джеффрис

Тосканская графиня

Памяти итальянцев, чьи храбрость и мужество вдохновили меня на создание этой книги

Dinah Jefferies

THE TUSCAN CONTESSA

Copyright © Dinah Jefferies, 2020

First published as THE TUSCAN CONTESSA in 2020 by Penguin General. Penguin General is part of the Penguin Random House group of companies.

All rights reserved

© В. Г. Яковлева, перевод, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2022

Издательство Иностранка®

Краткая хронология Второй мировой войны в Италии

Июль 1943 года. Через несколько недель после вторжения войск союзников в Сицилию и бомбардировок Рима режим Муссолини пал. Король Италии Виктор Эммануил III назначает новым премьер-министром фельдмаршала Пьетро Бадольо[1]. Муссолини арестован и заключен в тюрьму. Тем временем немцы входят в контакт с Бадольо, и тот подтверждает неразрывную верность союзу с Германией. Но немцы ему не доверяют, и генералы вермахта, на случай если итальянцы переметнутся на сторону союзников, строят планы захвата Италии.

8 сентября 1943 года. Между Италией и союзниками официально объявлено перемирие. Король Италии и Бадольо покидают Рим и находят убежище у союзников. Италия капитулирует перед союзниками, и тогда германские войска стремительно оккупируют территорию страны, включая Рим. Итальянское правительство официально объявляет о заключении мира с союзниками против нацистской Германии.

9 сентября 1943 года. Войска союзников совершают высадку в Сицилии, в районе города Салерно. Под интенсивным огнем артиллерийских и минометных батарей врага, скрывающихся в складках горной местности, им требуется десять дней, чтобы отбросить немцев с их позиций. В этих боях гибнет две тысячи британских солдат.

12 сентября 1943 года. По приказу Гитлера немецкие десантники освобождают Муссолини из заключения.

23 сентября 1943 года. Освобожденный немцами Муссолини объявляет себя главой вновь образованной Итальянской социальной республики. Он рассчитывает вернуться в Рим, но немцы устраивают его резиденцию на вилле в северном городке Сало́, на берегу озера Гарда. Однако он уже потерял контроль над большей частью территории Италии и правит лишь крохотным, полностью зависимым от Берлина марионеточным государством. Остальная часть страны находится на военном положении, контролируемая германскими войсками.

1 октября 1943 года. В результате ожесточенных боев танки союзников освобождают Неаполь. Их войска устремляются к Риму, но, чтобы остановить их, враг умело пользуется естественными преградами Италии в виде непреодолимых рек и горных массивов. Наступление войск антигитлеровской коалиции продвигается медленно.

13 октября 1943 года. Освобожденная Италия объявляет Германии войну. Страна фактически полностью охвачена пламенем боевых действий: сражения идут не только между противниками во Второй мировой войне, но и в войне гражданской между профашистскими и антифашистскими силами Италии.

16 и 17 октября 1943 года. В Италию прибывают подкрепления войск Содружества. Следует ряд ожесточенных сражений, силы антифашистской коалиции постепенно вытесняют немецкую армию из страны. Немцы оказывают яростное сопротивление.

Ноябрь 1943 года. В этом году начинаются события, изложенные в романе «Тосканская графиня». На данном этапе силы итальянских партизан еще плохо организованы, их деятельность главным образом исчерпывается нерегулярными диверсионными актами.

5 июня 1944 года. Войска союзников освобождают Рим. Они продвигаются к области Тоскана и далее. К этому времени численность партизанских соединений значительно возрастает, они гораздо лучше вооружены и организованы.

6 июня 1944 года. В другой части Европы, в Нормандии, осуществляется высадка союзных сил, названная «день Д» – день начала боевых действий по освобождению оккупированной немцами Франции. Несмотря на огромное как символичное, так и стратегическое значение освобождения Рима, в сознании населения Запада «день Д» приобрел гораздо большую популярность, а итальянскую кампанию союзных войск по большому счету вниманием обделяют.

29 июня 1944 года. Отступающие немецкие войска СС прорываются через Тоскану. В деревнях Сан-Панкрацио и Чивителла в отместку за то, что партизаны убивают четырех немецких солдат, немцы устраивают «акцию возмездия» – настоящее кровавое побоище.

Июнь/июль 1944 года. В Тоскане свирепствуют французские формирования, так называемые «гумы», из североафриканских вооруженных отрядов марокканцев.

4 августа 1944 года. Войска союзников подходят к южным пригородам Флоренции, и начинается битва за город, которая проходит при огромной поддержке итальянских партизан. Немецкая армия отступает, грабя и сжигая все на своем пути. Флоренция оставлена ими, заваленная горами мусора, лишенная электричества, со скудным запасом питьевой воды, без транспортных средств и практически без продуктов питания. Боевые действия сдвигаются все дальше на север.

12 августа 1944 года. В тосканской горной деревне Сант-Анна-ди-Стаццема в ответ на действия партизан войсками СС совершено массовое убийство местных жителей и беженцев. Было уничтожено 560 человек, в том числе более сотни детей. Во время дальнейшего отступления немцами совершались и другие массовые казни.

21 апреля 1945 года. Силы союзников освобождают Болонью.

28 апреля 1945 года. Партизаны захватывают и расстреливают Муссолини, тело его подвешивают за ноги на миланской площади – Пьяццале Лорето.

29 апреля 1945 года. Германское командование в Италии подписывает акт о капитуляции.

2 мая 1945 года. Капитуляция германских вооруженных сил в Италии вступает в силу через два дня после падения Берлина. За время боев с немцами погибло 50 тысяч итальянских партизан. А за все время Итальянской кампании американские и британские войска потеряли убитыми 47 тысяч человек, 300 тысяч было ранено. В боях за город Анцио потери одних только американцев составляют 59 тысяч человек. Потери германских войск насчитывают приблизительно 434 тысячи человек.

Глава 1

Окруженная крепостной стеной деревня Кастелло-де-Корси, Тоскана

29 июня 1944 года, 19 часов 15 минут

На маленькой площади, окруженной домами с разбитыми окнами, балкончиками и терракотовыми крышами, тяжелый, жаркий воздух пахнет дымом. Обитатели домов либо спят, либо просто попрятались. Слышится лишь тоненький крик ласточек, но вдруг с башни, увенчанной зубчатыми бойницами, с оглушительным карканьем взлетает крупная чернокрылая ворона. За ней – еще одна. И еще. Три вороны, думает наблюдающая за ними старушка. Три вороны – это к смерти. Она сидит на стуле у порога дома, некогда принадлежавшего ее сыну, и, считая ворон, один за другим разгибает пальцы, потом делает глоток разбавленного водой вина. Вечер выдался знойным, но она, сдерживая зевоту, кутается в старенькую, накинутую на плечи шерстяную шаль.

– Ох, косточки мои, старые косточки, – бормочет старушка.

Окружающие площадь старинные каменные строения освещены золотистым сиянием солнца; в них живут люди, есть парочка магазинов и особняк с большими двустворчатыми окнами и глубокими карнизами, с которых зимой струится вода. В деревню можно попасть через единственный арочный проход с воротами, широкий и достаточно высокий, чтобы могла проехать запряженная лошадью повозка. Посаженные в глиняном бочонке пышные темно-красные розы поднимаются до второго этажа особняка; их дурманящий аромат плывет по вечернему воздуху. Уже совсем скоро солнечный шар, пока еще ярко сияющий в лазури, начнет опускаться и небо окрасится алыми красками.

Это один из редких часов тишины; однако безмятежность площади нарушается, когда по ней гулко разносится пронзительный вопль. Хлопают несколько темных ставней. Одна из них широко распахивается, из окна показывается испуганное лицо молодой женщины, которая смотрит в сторону площади.

«А что теперь? Что на этот раз?» – говорит ее взгляд.

Старушка смотрит вверх, словно она наверняка знает, «что теперь», хотя там ничего нет, кроме нескольких голубей, летящих к водоему в центре площади.

Плоскими листьями смоковницы шуршит ветерок, какой-то мальчишка бежит сквозь огромную закругленную арку и снова кричит, пытаясь догнать белую трехногую собаку, зажавшую в зубах украденную у него корку хлеба. Они пробегают вокруг водоема, мальчишка поскальзывается, наступив на плод инжира, собака убегает, и старушка, глядя на это, смеется.

– Молодец, трехножка, – шепчет она.

Впрочем, старушка прекрасно знает и этого мальчика, и его бабушку по имени Карла.

На площадь выходит женщина в синем платье и останавливается напротив башни. Она машет рукой другой женщине и указывает куда-то направо.

– Попробуйте здесь, – говорит она.

Вторая женщина проскальзывает в дверной проем и скрывается в тени его, а женщина в синем платье идет к башне и, услышав звук мотора, на мгновение останавливается. Нет, это, конечно, не немцы, их здесь уже нет. Тогда кто же, союзники? Она быстро крестится и идет дальше.

Но в это мгновение, которое она будет помнить всю свою жизнь, женщина слышит сдавленный плач. Она поднимает голову и, прикрыв ладонью глаза от солнца, смотрит на вершину башни, не в силах поверить собственным глазам. В бойнице зубчатой верхушки башни, повернувшись спиной к площади, сидит еще одна женщина. Низко склонив голову, она не двигается, не глядит по сторонам. Проходит несколько секунд. Налетает порыв ветра, женщина в синем снова смотрит вверх, озадаченно хмурясь и не вполне понимая, что происходит.

– Осторожнее! – кричит она.

Ответа нет. Как будто какая-то тень мелькнула там наверху… или ей показалось, что там есть кто-то еще? Женщина в синем снова кричит, но теперь все происходит слишком быстро, и женщина на вершине башни опасно наклоняется назад. Что-то медленно опускается вниз, изгибаясь в воздухе, ныряя и делая пируэты на ветру то вправо, то влево. Спотыкаясь, женщина в синем бежит – так быстро она еще никогда в жизни не бегала. Увидев упавший на землю шелковый платок, с гулко бьющимся сердцем она бросается к двери в башню.

Глава 2

Кастелло-де-Корси

Семью месяцами ранее – ноябрь 1943 года

Со смешанными чувствами тоски и надежды София смотрела на раскинувшиеся перед ней пейзажи Валь-д’Орча[2], где темно-бурые склоны холмов сменялись долиной, за ней другой и багряное, словно подсвеченное закатом небо, казалось, затаило дыхание. Вдали над пейзажем, словно страж на часах, мрачно возвышалась одинокая вершина горы Амиата, а между тем золотисто-алые виноградники и дубовые рощицы, словно с каким-то вызовом пылающие яркими красками в последние минуты заката, лишь усугубили жажду Софии вернуть все то, что было ими утрачено. Все ближе надвигалась зима, но София продолжала тосковать по тем подернутым дымкой летним ночам, когда, лежа рядом с ним на сене, любуясь светлячками и попивая прямо из бутылки красное вино, она лениво шевелила пальчиками босых ног.

Прежде она очень любила эти минуты неуловимого перехода, когда всего на несколько мгновений весь мир вдруг преображался, становился словно подернутым некоей волшебной дымкой, казался зачарованным, нереальным, как обожала и минуты между сном и явью, когда ни сон, ни явь не могли заявить о своих правах на нее. В такие минуты можно было представить себе, что они продолжают идти вдвоем, рука об руку, среди слегка припорошенных пылью оливковых рощ, продолжают строить фантастические планы на будущее, и им даже в голову не приходит, какие испытания ждут их впереди.

Вечер неспешно превращался в черную ночь, которая сочилась в ее маленькую гостиную, и София с такой силой захлопнула скрипучие ставни, что затряслась рама окна. Закрыв и само окно, она повернулась и оглядела комнату. Присев перед камином, подбросила еще полено в огонь и, уловив крепкий, приятно бодрящий аромат сигары Лоренцо, оглянулась: он сидел на обитом синим бархатом диване, и у ног его сопели обе собаки. В такие минуты, когда в доме совсем тихо, совсем темно, к ней снова возвращались ее страхи. От пляшущих языков пламени по стенам комнаты метались тени; живые в своей чудовищной уродливости, тени прыгали чуть ли не до потолка, но как только пламя сникало, съеживались и они. Но женщина видела их отражения в его спокойных серых глазах. Софии трудно было понять, о чем он сейчас думает, что чувствует. Глаза его были печальны, да, но в этой печали сквозило нечто новое. Он похлопал по дивану рядом с собой, она потянулась и уютно пристроилась к нему.

Обеими руками он с двух сторон запустил пальцы ей в волосы, отвел упавшие на лицо пряди, и у нее возникло чувство, будто она растворяется в нем, как, впрочем, и он в ней тоже.

– Ну вот, теперь я тебя вижу, – сказал он.

– От тебя никуда не спрячешься, – отозвалась она, а потом сообщила, что ей сейчас вспомнились маковые поля.

– Правда?

– Скорее бы настал май и все это кончилось.

На лице его отразилось некоторое сомнение.

– Может, к маю еще и не кончится, – сказал он.

– Они мне приснились. Маки.

Она не стала говорить, что красные лепестки приснившихся маков завяли и бутоны сочились кровью.

Он поднес к глазам ее руку и стал внимательно разглядывать сломанные ногти.

– Бедные ноготки… а что там под ними, ведь это не краска, верно? – ласково спросил он.

– В саду ковырялась.

– Ах вот оно что… Ну а я сейчас думал про Флоренцию.

– Когда еще ничего этого не случилось?

– Да, когда ты училась в институте искусств, а я – на аграрном факультете.

Она улыбнулась, вспоминая ту беззаботную жизнь – ей тогда было девятнадцать лет.

– Это был двадцатый год, – добавил он. – С тех пор ты нисколько не изменилась.

– Такая же маленькая? Бледненькая? Вся сморщенная?

– Вовсе нет, – возразил он, и в его глазах заплясали веселые огоньки. – Красивая, как и всегда. Вот я уже почти седой, а ты совсем нет.

Он провел рукой по своей подернутой проседью шевелюре.

– А мне нравится.

– В последнее время ты, кажется, почти не подходишь к мольберту, не то что прежде, да?

– С самого начала войны не писала, а вот теперь снова начала.

Они умолкли, каждый думал о своем. Софии очень хотелось еще поговорить о прежних днях, вспомнить, каким он был тогда, какой была она сама, но подходящие слова не шли на ум. Она пристально наблюдала за ним, но он лишь улыбался, и ей стало любопытно: думают ли они об одном и том же? В наступившей тишине слышно было, как потрескивают в камине дрова, тикают, отсчитывая секунду за секундой, дедушкины часы, и чем дольше длилось молчание, тем больше они отдалялись друг от друга.

– А ты… – проговорил он в конце концов, словно прочитал ее мысли.

– Что такое?

– Да нет, не важно, – сказал он и покачал головой. – Я просто… думал.

– О чем?

– Ну… ты же прекрасно знаешь…

Она неуверенно сморщила лоб. Знает? О чем же?

– О нас с тобой, – сказал он.

– Ах вот оно что… ну да…

Они замолчали, оборвав едва начавшийся разговор, и она надеялась, что они оставят эту скользкую тему. Молчание прервал он.

– София, я давно хотел тебе сказать… понимаешь, я все ждал подходящего момента. Но… на самом деле это не важно, поэтому я просто скажу тебе, в чем дело.

– Продолжай, – сказала она, услышав в собственном голосе тревогу, но всего чуточку.

Тем временем он с отрешенным видом потер подбородок.

– Дело в том, что мне скоро придется уехать, – продолжил он.

Она отстранилась и пересела на обитый ситцем диван напротив, поджав ноги и стараясь не показать виду, как ее ранило это известие.

– Что от этого изменится? Ты ведь и так вечно в отъезде.

Он поморщился:

– Но я же всегда возвращаюсь.

– Хочешь сказать, что на этот раз не вернешься? – спросила она, встревоженная мыслью о том, как она одна станет управляться со всем огромным хозяйством имения.

– Нет, я хочу сказать, что на этот раз меня не будет дольше.

– И намного дольше?

Он кивнул:

– Но я уезжаю не сразу, не прямо сейчас.

– И чем ты будешь там заниматься?

– Да так, ничего серьезного, всякие пустяки. Нет причин беспокоиться.

Его голос прозвучал как-то слишком беззаботно, и она поняла, что он хитрит.

– И все-таки, – настаивала она, – расскажи.

Он вздохнул:

– Не так давно меня попросили передать кое-какую информацию, которая может быть полезной союзникам.

– Но ведь это ужасно опасно, разве нет?

Он выдержал ее взгляд, и она поняла: конечно, это опасно.

– Ты будешь все так же работать в министерстве?

– Разумеется.

Он встал, и она краем глаза увидела, как он достает из кармана небольшой, но толстый коричневый пакет и показывает ей. Кивком головы она велела ему положить пакет на столик.

– Разве ты не хочешь взглянуть, что там? – спросил он.

– Потом.

– Ты будешь здесь в безопасности, в Кастелло? – спросил он, и она отметила в его глазах живое, неприкрытое чувство.

Вопрос его прозвучал серьезно. Он имел в виду высокие стены, их дом, не вполне замок, конечно, но вполне себе особняк в небольшой, укрепленной деревушке, существующей с тринадцатого века, попасть на территорию которой, как, впрочем, и выйти, можно только через арочный проход и стены которой ни один враг не смог преодолеть. До сих пор.

– В безопасности? Мы? Возможно.

«Но только не наши свиньи, – подумала София. – И не индейки, куры, утки, цесарки, кабаны, рогатый скот».

Ее возмущали постоянные хищения на их тридцати двух фермах. Впрочем, думала она, немудрено, что происходят кражи, ведь каждая из ферм находится внизу, далеко за пределами деревни. Легкая добыча.

– В этом году колбасы не будет, – сказала она.

В ее голосе звучала горечь, но ей было все равно.

– Но ты ведь припрятала кое-какие припасы?

– Вот именно, кое-какие, но мяса для нас и для фермеров будет мало. Как по-твоему, почему мы все время питаемся одними кроликами?

Он улыбнулся.

– А что, мне нравится кроличье мясо, – сказал он, пытаясь говорить шутливым тоном.

– Ну что ж, тем лучше.

Она бросила быстрый взгляд на свои руки.

– Что такое? – спросил он.

– Ничего, – ответила она.

Сознавая, что так и не сообщила ему о письме, София переменила тему. В конце концов, возможно, ничего страшного не случится и она будет только рада, что не заставила его лишний раз беспокоиться.

– А что будешь делать со своим членским билетом?

Судорожно вздохнув, Лоренцо бросил на нее огорченный взгляд:

– Ты опять?

Она сразу ощетинилась:

– Но военные действия против союзников прекращены…

Снова наступило молчание, но на этот раз оно длилось недолго.

– Все ведь сейчас уже изменилось, разве не так? – продолжила она.

Он покачал головой из стороны в сторону, словно хотел размять мышцы шеи.

– Все еще очень непросто.

Лоренцо был прав. Здесь они жили в режиме объявленного немцами военного положения, и из соображений безопасности он должен был носить с собой членский билет фашистской партии.

– Все изменилось на юге, на территории, уже занятой союзниками, – добавил он. – Но ты ведь знаешь, почти всю страну захватили нацисты. И ты либо с ними, либо против них, третьего не дано.

– Значит, они продолжают думать, что ты с ними.

София надеялась, что он будет носить с собой членский билет как-нибудь незаметно, не демонстрируя его без особой надобности. Она все понимала. На самом деле понимала. Ему не хотелось об этом говорить. Данная тема являлась больной для них с 1932 года, когда все государственные служащие должны были вступить в фашистскую партию и получить партийные билеты, в противном случае они теряли работу. Понимать-то понимала, но не до конца: ведь Лоренцо в работе не очень нуждался, средств им вполне хватало – они получали доходы и с имения, и с ценных бумаг, в которые были вложены деньги. Но он продолжил службу в Министерстве сельского хозяйства – его поступками руководила страстная любовь к земле. Внимание его привлекла так называемая программа комплексной мелиорации Муссолини, подъем и рекультивация заброшенных или неиспользуемых земель. Стоит только посмотреть на земли Валь-д’Орча, культивированные в результате фантастически смелой реформы, когда Лоренцо занимал пост вице-президента местного консорциума. Безжизненные, покрытые пылью пейзажи здесь преобразились в плодородные поля и цветущие сады, которые стали давать обильные урожаи.

Тем не менее она не могла не думать о своем интеллигентном и ужасно умном отце, который отказался вступать в партию и сейчас живет вместе с ее матерью в Риме, в богатых апартаментах палаццо эпохи Возрождения, и едва сводит концы с концами.

– Догадываюсь, о чем ты думаешь, – сказал Лоренцо с едва заметной печальной улыбкой.

– Правда? – улыбнулась она в ответ.

Он встал и протянул ей руки. Она пошла к нему, они обнялись и какое-то время постояли так, легонько раскачиваясь.

– И что же лежит в этом пакете? – спросила София, бросив быстрый взгляд на кофейный столик.

Он на миг сощурился, потом заглянул ей в лицо:

– Это такой небольшой пистолетик.

– Господи Исусе! – потрясенно воскликнула она. – Тебе теперь нужен пистолет?

– Вообще-то, у меня уже есть… а этот пистолет для тебя.

– Думаешь, мне понадобится?

– Кто знает… все может быть.

– И ты собирался преподнести его мне, как какую-нибудь коробку конфет?

Он не ответил.

«Пистолет, боже мой!» – мелькнула у нее в голове мысль. Но София решила обдумать все это потом.

Лоренцо слегка отстранился, заглянул ей в глаза:

– Глаза у тебя черные, как ночь, а голос как сладкая музыка.

Она засмеялась:

– Ты меняешь тему… Впрочем, ты всегда это мне говоришь.

– А еще я всегда говорю, что готов всю жизнь глядеть в бездонную глубину твоих глаз и слушать твой голос.

Он вынул из ее прически гребень, и ее волосы густой волной упали до самого пояса.

– Кстати, к нам могли бы приехать твои родители. Я бы не возражал. Обстановка в Риме становится все хуже.

– Ты же знаешь, они не поедут.

Конечно, она была права. Всего они ей не рассказывали, но София поняла: они там в чем-то таком участвуют. А «участвовать в чем-то таком» в Риме с каждым днем становилось все опаснее.

– Карла все еще здесь? – прошептал он ей на ухо и нежно прикусил мочку.

По телу ее прошла знакомая дрожь. По крайней мере, это между ними осталось.

– Пошла к дочке, укладывать маленького Альберто. Ушла надолго. Мало ли какая помощь понадобится, работа всегда найдется… – сказала она, хотя сама знала, чем Карла будет там заниматься.

София на секунду представила, как Карла, сгорбившись под дождем, спешит по узенькому мощеному переулку к выстроившимся в ряд маленьким домишкам из камня, притаившимся в тени высокой колокольни. Стена словно сбила эти домишки вплотную один к другому; кажется, они заботливо поддерживают друг друга, как и обитающие в них люди в это нелегкое время.

– А Джулия? – спросил Лоренцо.

– Ушла домой. Весь дом в нашем распоряжении.

Она видела, как смягчился его взгляд.

– Тогда я подкину в камин еще поленце, а ты снимай платье. Мне хочется чувствовать твою кожу.

Она рассмеялась:

– Что, прямо перед камином?

Она тоже желала его, и для нее это было важнее, чем война, важнее, чем выживание, победа или поражение, важнее, чем заботы о хлебе насущном. Это чувство само по себе давало силы переносить все, что с ними происходит, потому что она страшилась утра, когда она будет сидеть напротив мужа, пить ячменный кофе и не понимать, что он такое, не знать, кем он стал теперь.

С обитого бархатом дивана она взяла две подушки и старенькое одеяло с ворсом, прикрывающее облысевшее место. Потом разделась и улеглась на коврик, лежащий на отделанном цветным изразцом полу, и стала смотреть, как раздевается Лоренцо. Высокого роста, стройный, с широкими, лоснящимися в свете пылающего камина плечами.

– А носки? – указала она пальцем на его ноги.

Он засмеялся, но уступил, а потом проскользнул к ней под одеяло. Ее охватила дрожь. Где-то за крепкими стенами деревни скоплялись призраки этой войны, и число их росло. Наблюдают ли эти призраки за ними теперь, ревниво, завистливо, жаждут ли снова вернуться в пронизанную теплом атмосферу их жизни? Или она дрожит просто от холода? Ноябрьские ночи холодные, а тепло от камина греет только с одной стороны.

Лоренцо энергично потер ей спину, и она засмеялась:

– Я тебе что, собачка, что ли?

Он поцеловал ее в лоб, а потом еще в кончик носа.

– Нет, и я давно это заметил.

Согревшись, они сразу же перешли к горячим любовным ласкам. Так у них происходило всегда. Они не боялись стать жертвой привычки или утраты интереса друг к другу, что обычно приводит к неверности. Напротив, искра, возникающая между ними, всегда росла и разгоралась; вот и сейчас она разгорается, превращаясь во все более прочные, глубинные узы. И оба понимали, что человеческая близость, внутреннее родство, близость физическая, любовь, назови это как угодно, – единственное, что может их спасти, может помочь им выжить. Она вздохнула, и с каждым прикосновением его губ мысли ее рассеивались, бледнели, пока она полностью не отдалась ощущению их согласованно движущихся тел, как и следовало тому быть. Все будет хорошо. Иначе и быть не может.

Глава 3

Рим

Максин Каприони взяла сумку с одеждой и вышла из унылой комнаты на Виа деи Каппеллари, где она остановилась. На улице было холодно, и она подняла шерстяной воротник, плотнее запахнула неброское коричневое мужское пальто с большими карманами и покрепче затянула пояс. Торопясь по неосвещенной улице, Максин внимательно глядела под ноги, чтобы не вступить в дождевую лужу. Услышав за спиной шуршание, оглянулась. Вся улица была завалена кучами никем не убираемых смердящих отбросов, и Максин поморщилась, увидев стаю шныряющих в мусоре крыс. Она двинулась дальше по узеньким улочкам, небольшим площадям, мимо старинных церквей Кампо де Фиори[3]. Потом свернула в сторону Виа дель Бишоне, проходящей неподалеку от ныне населенного лишь призраками еврейского гетто.

Впереди на углу раздался громкий крик, который приковал Максин к месту. Она глубоко вздохнула, но затем, не раздумывая, спрятала сумку во мраке ближайшего переулка и поспешила туда, где кричали. Дала о себе знать ее способность находить приключения на свою голову? Может быть, хотя более вероятно, как сказала бы ее мать, это у нее врожденная склонность спасать попавшего в беду котенка или до смерти напуганного ребенка.

Завернув за угол, Максин резко остановилась, едва не налетев на двух особей мужского пола, чьи мундиры на груди, рукавах и лацканах были усеяны знаками отличия. Из-под кителей красноречиво выглядывали черные вороты рубашек в стиле поло. Чернорубашечники усердно пинали ногами старика, чья палка, уже недосягаемая для бедняги, валялась в стороне на дороге. Увидев, как эти мерзавцы, хихикая и отпуская при каждом безжалостном ударе грязные шуточки, издеваются над беззащитным стариком, Максин чуть не задохнулась от злости, но тут один из них поднял голову бедняги и нанес удар кулаком ему в скулу. Третий, которому, как и другим, было не больше семнадцати лет, поднял с дороги палку старика, размахнулся и с хохотом врезал жертве по колену. Истекающий кровью и жалобно завывающий старик, лежа в сточной канаве, пытался защитить голову руками и умолял сохранить ему жизнь. Максин прикинула расклад сил. Если она вмешается, то с ней могут обойтись так же, а если нет, старик наверняка умрет от побоев и ран.

Эти громилы делают на улицах все, что хотят, и до комендантского часа, и после, и могут прицепиться к кому угодно. Она посмотрела на часы. До комендантского часа оставалось еще пятнадцать минут.

– Эй, мальчики, – позвала она, расстегнула пальто и, закинув назад голову, потрясла своими длинными каштановыми кудрями так, что они весьма соблазнительно упали ей на одно плечо. – Выпить хотите?

Молодчики, как по команде, прекратили свое занятие и уставились на нее.

– Не поздновато гулять вышла? – отрывисто проговорил один из них.

– Не волнуйся, время еще есть.

Максин была чистокровной итальянкой, да и выглядела как стопроцентная уроженка этой страны: смуглолицая, с жгучими глазами янтарного оттенка. Ей приходилось лишь надеяться, что нью-йоркское воспитание не повредит ее тосканскому выговору. Неторопливой походочкой она подошла к парню и расстегнула на кофточке две верхние пуговицы.

– Видишь там бар? Он еще работает, – сказала она и указала на угол напротив.

Парни нерешительно переминались с ноги на ногу, но тут вдруг один из них протянул руку:

– Документы!

Она порылась в сумочке и достала новенькое удостоверение личности и продовольственную книжку. Американский паспорт она оставила своему британскому связнику.

– Выпивка за мной, – пообещала Максин и пошла прочь, покачивая бедрами и с улыбкой оглядываясь на них через плечо; она была очень довольна тем, что не поленилась накрасить губы.

В свои двадцать девять лет, выросшая в районе Нью-Йорка, называемом Маленькая Италия, а затем жившая в Восточном Гарлеме, Максин и раньше сталкивалась с такими отморозками.

Один из парней – наверное, главный – кивнул, в последний раз пнул умолкшего старика и отправился за ней, а за ним подтянулись и остальные двое.

Все трое прошли за ней в бар и заказали вина. А дальше что? Она отпустила глупую шуточку, они дружно рассмеялись, и она сразу поняла, чем они дышат.

В ее голове снова прозвучал голос матери: «Ты слишком импульсивна, Максин. Надо хоть иногда останавливаться и подумать».

Мать, конечно, права. Один из этих парней уже обнял ее за плечо, прижал к себе и нежно поглаживал шею; другая его рука тяжело легла ей на бедро. Наверно, они приняли ее за проститутку. «Быстрее уходи оттуда», – прошептала мать.

Она заказала выпить по второму разу, а вдогонку и по большой порции бренди. Медленно тянулись минуты.

Совсем скоро она покинет Рим и отправится в Тоскану, где ее свяжут с руководством основных отрядов Сопротивления – если достаточно надежные партизанские соединения вообще существуют. В Англии никто об этом ничего не знал. И если это так, ей нужно будет установить и поддерживать связь между союзниками и сетью отрядов Сопротивления. Операция чрезвычайно рискованная, британцы уже столкнулись с тем, что найти итальянцев, желающих вернуться в Италию в качестве агентов УСО[4] и заниматься сбором разведывательных данных и диверсионной работой, практически невозможно. Она же с готовностью ухватилась за возможность выявить и установить связь со стратегически важными группами итальянского Сопротивления.

В отличие от подготовки агентов УСО, посылаемых во Францию, боевая подготовка у нее была минимальной, и связник Рональд изо всех сил старался подчеркивать это. В конце концов, Италия оккупирована всего лишь с начала сентября, а собеседование с Рональдом она проходила всего через несколько недель, в октябре. Что тут скрывать, все делалось в спешке, но им позарез нужны были в Италии свои люди, и чем скорее, тем лучше.

А парнишка ощупывал ее бедро все настойчивее. Продолжая без умолку болтать о каких-то пустяках, она освободилась от его назойливых лап и широко, насколько смогла, улыбнулась. Картина лежащего на земле старика и яростная злость на приставания этого подонка подстегивали ее к дальнейшим действиям. Идея четко оформилась у нее в голове; это вполне могло сработать, и, возможно, было ее единственным шансом. Парнишка продолжал пялиться на нее, и она, набравшись смелости, погладила его по щеке:

– Сейчас вернусь, только сбегаю в туалет.

Он окинул ее подозрительным взглядом.

Максин считала своей обязанностью всегда знать, где находится черный выход в любом баре, поскольку в любой момент может случиться так, что понадобится быстро исчезнуть. Ей вполне хватало ума обходить стороной район улицы Виа Тассо, где располагались штаб-квартиры нацистского руководства СС и гестапо. Отсюда до них как минимум сорок пять минут ходьбы. Максин выскользнула во дворик, миновала туалет, затем, обдирая руки, перелезла через невысокую стену в соседний дворик, перебралась через сломанный забор и оказалась в переулке, идущем параллельно улице. Забрав из тайника припрятанную сумку, поспешила к старику, помогла ему встать на ноги и узнала, на какой площади он живет. К счастью, та оказалась совсем близко к тому месту, куда направлялась Максин.

– Поторопимся, – горячо прошептала она. – Они могут вернуться.

Оба двинулись в путь, но старик едва волочил ослабшие ноги, издавая на каждом шагу жалобные стоны. Девушка пыталась его успокоить, но продвигались они ужасно медленно; свернув за угол на следующую улицу, она поняла, что ей повезло: это оказалась именно та, которая была ей нужна.

Вдруг за спиной раздался резкий окрик, гулко прокатившийся вдоль пустой улицы. Боже мой! Опять эти щенки. Неужели снова они?

Они прошли еще несколько домов и оказались перед палаццо с обычными здесь, обильно украшенными резьбой деревянными воротами, хотя и несколько более пышными, чем у большинства подобных зданий. Ей сюда? Этого она не знала, но наверняка искомое место находилось уже где-то близко.

Мальчишки следовали по пятам… делать нечего, она толкнула дверь. Слава богу, она открылась. Максин чуть ли не силой втащила за собой скулящего старика. Они оказались во внутреннем дворике, и девушка, спиной прислонившись к двери, ладонью закрыла спутнику рот. Старик часто и шумно дышал, слишком шумно, и смотрел на нее широко открытыми, умоляющими карими глазами – очевидно, не вполне уверенный, что и она не примется его избивать. Она помотала головой и, заслышав приближающиеся звуки тяжелых сапог, плотно стиснула губы.

С напряженными до предела нервами, Максин слышала, как, приближаясь к палаццо, трое молодых негодяев так яростно спорят, словно готовы перегрызть друг другу глотки. Один из них кричал, что надо вернуться, но главный утверждал, что беглецы точно пошли этой дорогой. Она стиснула зубы, услышав, какие мерзости с ней сулят сотворить, когда поймают. Долго ли она сумеет держать старика с зажатым ртом? Почуяв запах дыма – не просто тлетворного дыма, которым пропах весь Рим, – Максин затаила дыхание. Ага, парни закурили и, похоже, решили подождать, не попадется ли еще кто-нибудь, с кем можно от души «повеселиться». А может, догадываются, что она здесь, за дверью? Долго держать старика в вертикальном положении она не сможет, тем более удерживать его от криков и стонов. И сдвинуть его с места она боялась. На улице слишком тихо, их могли услышать.

От напряженного ожидания кровь стучала в висках Максин, отдаваясь в ушах, но она изо всех сил старалась дышать ровно и медленно. Прошло еще минут пять, и мальчишки наконец решили двигаться дальше.

Максин быстро перетащила старика через дворик к двери на первый этаж – ему удалось как-то объяснить, что это его собственная дверь. Им открыла женщина и, увидев на его потертом пальто кровь, а на лице – рассечения и синяки, издала сдавленный крик.

– Mio Dio![5] Я же говорила ему не выходить на улицу, когда стемнеет, но ведь это упрямый старый осел! Не знаю, как вас благодарить за то, что притащили его домой.

– Не стоит, – пробормотала Максин. – Вы, случайно, не знаете, где живут Роберто и Эльза Романо?

– Да тут, рядышком, в следующем доме. На последнем этаже.

Максин осторожно выбралась на улицу, вошла в соседнее здание и по мраморной лестнице поднялась на последний этаж.

Немцы захватили Рим 11 сентября. Они тут же заняли телефонный коммутатор и радиостанцию; бензин уже был в большом дефиците, люди боялись, что скоро отключат и электричество. Хотя Рим был объявлен «открытым городом» с обещанием, что центр военные занимать не станут, Максин своими глазами видела, что это не так, что солдаты маршируют и туда, и назад по Виа дель Корсо не иначе как для устрашения местного населения.

Дверь слегка приоткрылась. Девушка прошептала пароль, и уже немолодая женщина с начинающими седеть волосами впустила ее в темный коридор. Женщина сообщила, что ее зовут Эльза, и повела ее в комнату, освещенную только свечами и керосиновыми лампами. Несмотря на высоченные потолки и холод, в помещении оказалось довольно уютно. Максин почувствовала, что замерзла и вся дрожит. Когда-то, видно, это была великолепная комната, и хотя мебель в ней выглядела довольно ветхой и потертой, видно было, что некогда у обитателей деньги водились. Максин огляделась и увидела пять пар устремленных на нее прищуренных глаз. Ну разумеется, с первого раза эти люди доверять ей не станут.

– Здравствуйте, – сказала она, поставила на пол сумку и, завязав узлом волосы сзади, села на свободный стул у большого обеденного стола, на котором в беспорядке лежали скрепленные листы бумаги.

Женщина внимательно разглядывала ссадины на ее руках.

– Что у вас с руками? – спросила она.

Максин вытерла их о штаны.

– Ничего страшного. Извините за опоздание. Маленькая неприятность… но мне удалось отделаться. Меня зовут Максин. Я…

Она хотела уже объяснить, что с ней случилось, но вовремя спохватилась и решила помолчать.

Двое из собравшихся здесь мужчин и женщин кивнули.

Один из мужчин, весьма импозантный на вид, улыбнулся ей. Правда, когда он протянул ей руку и заговорил, она заметила, что рука у него дрожит.

– Меня зовут Роберто, я муж Эльзы. Это наша квартира. У вас самые превосходные рекомендации. Надеюсь, вас никто не видел?

В ответ Максин пробормотала что-то неразборчивое. Эльза держала себя спокойно и уверенно, но вот ее муж… продолжающими дрожать руками он взял со стола пачку бумаг. С улицы до слуха донеслась пулеметная очередь, и все обменялись тревожными взглядами.

Эльза спокойно покачала головой.

– Где-то далеко, – сказала она.

Возможно, и нет, но в голове у Максин промелькнула мысль, что это чертовски неплохо, что уже утром она покидает Рим и уезжает в Тоскану.

Роберто стал объяснять, что эти листовки, отпечатанные в подпольной типографии, подготовлены членами Комитета национального освобождения[6], в котором состоял и сам Роберто Романо.

– Мы организовали этот комитет, когда у Ворот Сан-Паоло[7] немцы разбили наши войска, защищавшие город, и объявили военное положение, – сказал он.

– А теперь, – продолжила Эльза, – мы распространяем новости с Лондонской радиостанции. Вы знаете, что это у нас запрещено?

Максин утвердительно кивнула.

– А еще в подпольных газетах «Унита» и «Италия либера» мы выпускаем сообщения о ходе партизанской борьбы.

– А где у вас типография?

– Эту информацию мы мало кому сообщаем.

Максин еще раз оглядела собравшихся, которые выглядели представителями образованных слоев общества, кроме, пожалуй, одного. Его длинные темные волосы и короткая щетина на небритых щеках свидетельствовали, что перед ней настоящий партизан, – правда, образу противоречил строгий костюм. Может, это бывший военный? Мужчина заметил, что она разглядывает его, вскинул брови и подмигнул. Она выдержала его взгляд. У него были замечательные глаза, цвета жженого сахара, в которых светился живой ум. Опасные, волнующие глаза, подумала она. Черты лица резкие, а еще она обратила внимание на прислоненную к его стулу палку. В Риме прячется так много пропавших людей, включая бежавших из лагеря британских военнопленных или пленных, отпущенных на свободу итальянскими военными, которые больше не воевали на стороне Германии. Этот человек сейчас, в свою очередь, внимательно разглядывал ее. И на спасшегося от плена британца он совсем не походил.

Прошла почти минута, и Максин наконец спохватилась: Роберто ждет, что она скажет или, может быть, что-то сделает. Но она даже не заметила вопроса, если вообще был таковой.

– Простите, – сказала она, взяла листовку, частично пробежала ее глазами и посмотрела на Роберто. – Вы хотите, чтобы я взяла их с собой? – спросила она.

– Почему бы и нет, вы ведь все равно отправляетесь на север.

– А не хотите отправить курьером?

– Сейчас у нас с курьерами очень сложно. Передайте листовки партизанам, пусть распространяют, где только можно. Вы уже знаете, куда едете?

– Еще нет. Мой связной дал мне ваш адрес, сообщил, когда нужно явиться, и сказал, чтобы я получила от вас дальнейшие инструкции.

Она не стала говорить, что ей приказали связаться с сотрудником британского радио в Тоскане. Этой информацией владел строго ограниченный круг лиц. И еще ей предельно ясно объяснили, что Италия – это не Франция, что движение Сопротивления здесь чрезвычайно рассеянно, а это значит, что разобраться и выяснить, в каких местах и каким образом обеспечивать их оружием и боеприпасами, будет крайне трудно.

– Нам нужно, чтобы вы отправились в Кастелло-де-Корси, это в Тоскане, – сказал Роберто. – Найдете там особняк и спросите Софию де Корси. Скажете, что вы посланы от нас, и она приютит вас у себя. Там будет также ее муж, Лоренцо де Корси. Можно поговорить и с ним, но, если это будет возможно, сначала лучше с Софией.

– Она не знает о моем приезде?

– Не совсем так. Расскажете ей о цели своего приезда, но за пределами Кастелло об этом молчок. Свое настоящее имя ей назвать можно, но с другими пользуйтесь псевдонимом. У вас есть своя легенда?

– Я как раз прорабатываю ее. Я подумывала говорить всем, что я журналистка и собираюсь писать о том, как война сказывается на жизни простых людей, как мужчин, так и женщин. Когда-то я и в самом деле была журналисткой. Но мой связник отговорил меня от этой идеи.

– Я тоже не стал бы советовать, особенно если нарветесь на немцев. Сразу подумают, что вы шпионка. Марко сообщил нам, что партизаны в Тоскане представляют собой тот еще сброд… плохо обученные, отчаянные и злые.

Марко, тот самый молодой человек с карими глазами, энергично закивал, и она улыбнулась ему. Так, значит, он и вправду партизан.

– Работать вы будете с Марко, он окажет вам необходимую помощь во всем, что вам понадобится, – продолжал Роберто. – Как только станет ясно, насколько эти отряды дееспособны, какова численность каждого, где они находятся, имена командиров, мы сможем передать вашу информацию дальше, вашему связнику у союзников, или же, если сумеете наладить контакт сами, просто передайте ее по радио в штаб-квартиру подконтрольного отделения УСО на юге страны.

– Мы считаем, что британские радисты с рациями будут сброшены в нескольких местах, – сказал Марко. – Нам нужно как можно скорее наладить сеть радиосвязи между партизанскими отрядами. Союзникам необходимо, чтобы мы в любой момент были готовы выступить.

– Я постараюсь, – кивнула она.

– А откуда вы родом? – спросил Роберто.

– Из Тосканы. Дома мы всегда говорили по-итальянски, а в школе – по-английски.

– У вас неплохой выговор. Ни один немец не догадается, что вы из Нью-Йорка… хотя местные могут что-то заподозрить.

Максин улыбнулась. Думая о Тоскане, она всегда с болью в сердце вспоминала о матери, но говорить об этом не стала. Она глубоко вздохнула: дай бог, чтобы решение приехать на родину оказалось правильным. В семье ее отговаривали, но она никого слушать не стала, села на корабль и в качестве аккредитованного корреспондента Соединенных Штатов отправилась в Англию. А потом в унылом номере гостиницы в Блумсбери все переменилось. В информационном агентстве, где она работала, ей было оставлено письмо с указанием имени человека, с которым она должна была встретиться, а также времени и места встречи. Это был некий Рональд Картер. На письме стоял официальный штемпель Межведомственного исследовательского бюро британского правительства. Ей это ни о чем не говорило, и первое интервью с высоким, темноглазым, одетым с иголочки Рональдом также ее озадачило. Он сообщил ей, что получил ее данные в иммиграционном бюро, осуществлявшем контроль над перемещенными лицами, сортировку беженцев, выдачу разрешений на выезд и так далее.

– Мне хотелось бы узнать о вас побольше, – сказал он, сощурив на нее глаза.

Сначала она подумала, что, возможно, выданное ей разрешение работать в Британии отменено и ее скоро отправят обратно на родину. Но во время длительной второй предварительной беседы с Рональдом, когда он мучил ее вопросами о ее личных качествах, убеждениях, знании итальянского языка, она поняла, что ему на самом деле от нее надо. По-итальянски он и сам говорил прекрасно, и добрая половина собеседования проходила на ее родном языке.

– Мы осуществляем набор молодых итальянцев как в Америке, так и здесь, в Лондоне, которые занимают правильную позицию и подходят по личным качествам, для подготовки и быстрой переброски в Италию, где они будут работать под прикрытием, – серьезным тоном сообщил он ей.

Потом объяснил, что если она согласится, то ее, как и его самого, на британском военном корабле вместе с войсками доставят и высадят в Южной Италии. После этого она будет на парашюте заброшена в окрестности Рима. Партизаны доставят ее в город, а уже там ей придется действовать в одиночку.

Вскоре после встречи с Рональдом ее на две недели направили в специальную школу тренироваться в прыжках с парашютом, где после краткого курса теории и трех реальных прыжков она блестяще сдала экзамен. Прыгать было очень страшно, но сами прыжки приводили ее в восторг. Потом девушку ожидали еще тренировки, во время которых она должна была выполнять практические задания по работе под прикрытием. Максин прекрасно справилась, и теперь вот она здесь, а ее родители ничего об этом не знают.

– Между прочим, – сказал Роберто, прерывая ее мысли и снова возвращая из прошлого в настоящее, – вам придется переодеться в платье.

– Это еще зачем? Я ведь буду ездить на мотоцикле.

– Тем не менее вы ничем не должны отличаться от других женщин в Тоскане, – ответил он. – Эльза!

Эльза встала и вышла из комнаты, а Максин с трудом подавила недовольство. Несмотря на высокий рост, длинные стройные ноги и фигурку, которой могла бы позавидовать любая девчонка, она обладала даром всюду оставаться незаметной даже в штанах, к тому же в них ей было гораздо удобнее.

Вернулась Эльза и принесла с собой кучу всякой одежды.

Роберто принялся складывать листовки в видавшую виды наплечную сумку.

Когда он закончил, Максин взяла сумку, а вместе с ней и одежду. Эльза жестом указала на дверь в спальню, где Максин должна переодеться.

Натягивая платье, девушка слышала, как перешептывались собравшиеся в соседней комнате. Она подошла поближе к двери, но слов разобрать так и не смогла. Завязав на голове платок, она услышала, как где-то внизу на лестнице тяжело загремели кованые сапоги. Потом раздались оглушительные выстрелы, и громко захлопали двери.

– Господи… Что там происходит?

В спальню вбежала Эльза:

– Быстрее. Уходите через пожарный выход… обязательно передайте эту коробку Софии де Корси; она наша дочь и живет на вилле – то есть у себя в усадьбе – Кастелло-де-Корси. Скажите ей, что отец с матерью просят не забыть о конфетах. Это очень важно.

– Хорошо. Но что будет с вами?

Эльза неопределенно взмахнула руками:

– Думаю, нацисты решили реквизировать наш дом.

– Вы знали об этом?

– Да, нас предупреждали.

– Боже мой, но почему же вы не ушли?

– Не хочется в это верить. Никто из нас не хотел в это поверить.

Уже слышались властные голоса немцев, лающие звуки приказов, женские вопли и причитания, когда с грохотом распахивались двери в их жилища.

– Перелезете через перила на террасу под этой комнатой, там будет пожарный выход, – сказала Эльза и сунула в руки Максин сумку на ремне. – Деньги тоже здесь.

– А мотоцикл?

– Он довольно старенький. Но он сейчас там, где мы говорили вам. Сначала поезжайте в Кастелло, но помните, что через десять дней вам надо быть в кафе «Полициано», это в Монтепульчано, там вы встречаетесь с Марко, с которым вы уже знакомы. Будьте там обязательно в десять утра.

Она прошептала на ухо Максин новый пароль, и девушка подняла большой палец: все поняла.

– А бензин? – спросила Максин.

– Есть. Бегите же!

Максин перекинула обе сумки через плечо и направилась к перилам, как вдруг ее охватило страшное возбуждение, нервы ее были напряжены до предела. Все, что происходило сейчас, возбуждало ее, опьяняло, кружило голову, по всему телу пробегал трепет.

Глава 4

Кастелло-де-Корси

В тот вечер, когда София была с мужем, их кухарка, Карла, укутывала платком спину и шею от сквозняков и поудобнее устраивалась в кресле возле двери. Приближалась темная ночь. В доме ее дочери, в одной из двух выстуженных комнат наверху, потихоньку собралось восемь человек. Трехлетний Альберто уснул наконец, и женщины принялись за работу. Сара пряла шерстяную пряжу в углу, Федерика сматывала с веретена шерсть, остальные устроились вокруг стола и вязали носки и одеяла. Комнату освещала лишь одна керосиновая лампа, окно было плотно закрыто одеялом, чтобы сквозь щели в ставнях наружу не просочился ни один лучик света.

Под ритмичное щелканье вязальных спиц и вращение колеса одна из них, Сара, тихим голосом стала что-то напевать. Мужья и сыновья этих женщин отправились воевать, никто не знал, где они сейчас и что с ними, и только когда они собирались вот так все вместе, на сердце у них становилось теплее и легче. Совместная работа связывала их в единый организм; несмотря на комендантский час, они собирались здесь ради общего дела, для того, чтобы прячущиеся в лесах мужчины не замерзли в грядущую холодную зиму без теплых вещей.

Как только было подписано перемирие и солдаты перестали воевать против союзников, в итальянской армии началось повальное дезертирство: каждому хотелось поскорее попасть домой, какой бы риск это ни представляло. Но потом Италию оккупировали немцы, и оккупантам понадобились мужчины, как солдаты, так и рабочие: теперь итальянцы нужны были Германии в качестве рабов либо здесь, в Италии, либо в лагерях в самой Германии. И мужчины побежали в горы, в леса, стали вступать в партизанские отряды. Некоторые из них вообще никогда не хотели воевать на стороне Германии, их мобилизовали в армию насильно. Другие не хотели воевать в принципе, ни на чьей стороне, а многие были сыты фашизмом по горло. Огромное множество сельских жителей поддерживало коммунистическое движение, и число таких постоянно росло. Поэтому сейчас в Италии вместе с пожаром мировой войны разгорался еще один, пожар гражданской войны между теми, кто стоял за фашистов, и их противниками.

Карла бросила быстрый взгляд через стол на Анну, свою старшую дочь, высокую и сильную двадцатипятилетнюю женщину, к тому же стройную, в отличие от самой Карлы, которой было уже почти пятьдесят, да и внешне она соответствовала возрасту. Муж Анны, бедняга Луиджи, погиб еще в 1941 году, когда был потоплен корабль «Зара», на котором он служил. Анне сообщили, что Луиджи принимал участие в бою с британским конвоем в Средиземном море. «Зара», тяжелый крейсер, построенный для Королевских военно-морских сил Италии, сначала был выведен из строя во время атаки британской авиации. А уже потом, во время яростного ночного боя с группировкой британского средиземноморского флота, пошел на дно.

– Габриэлла на месте? – спросила одна из более пугливых женщин.

Карла представила себе хорошенькую, прекрасно сложенную шестнадцатилетнюю дочь, свернувшуюся калачиком внизу на кухне вместе с Бени, маленькой трехногой собачкой; они вдвоем захватили единственное место в доме, где был очаг. Габриэлла давно уже просила, чтобы ей разрешили стоять на страже, и, зная, что та умеет свистеть так громко, что и мертвого поднимет, мать уступила.

– Ну, что новенького слышно от наших мужчин? – спросила у Анны одна из женщин.

Все, кто был в комнате, знали, что Анна – курьер, посыльная для связи с партизанским отрядом, хотя и она сама, и Карла редко говорили об этом. Конечно, все женщины деревни знают друг друга как облупленных, но береженого Бог бережет. Взять хотя бы Марию, старую каргу, живущую на углу площади, ту самую, чей внучек Паоло недавно взял и вступил в чернорубашечники Муссолини. Так называли членов добровольных вооруженных формирований милиции национальной безопасности страны, и где сейчас Паоло, никто не знал. В начале войны многие местные мужчины пошли служить в регулярную армию или на флот, и люди к этому относились более или менее нормально, но жестокость фашистских чернорубашечников по отношению к собственному народу – это дело другое. Их ненавидело большинство сельского населения Тосканы.

– Ничего нового, – опередила Анну с ответом Карла, и ее грубый голос простой крестьянки прозвучал совсем тихо.

– А кого, интересно, вы ненавидите больше, – спросила Федерика, – немцев или чернорубашечников?

Несколько секунд в комнате стояла тишина.

– Чернорубашечников, – сказала Сара. – В городе я видела, как они били и бросали в сточную канаву всякого, кто им не нравился. Даже беременных женщин. Стариков, молодых, им на это было плевать.

– Считают, что им все позволено.

– Потому что им позволили делать все, что захотят. Но попомните мое слово, нацисты тоже не сахар. Просто худших мы еще не видели.

Пока женщины перешептывались, мысли Карлы, как это частенько бывало, обратились к еде. Завтра она пойдет и насобирает грибов, а затем приготовит ризотто с грибами и каштанами. Подножный корм – дикий лук, разные травы, даже ягоды – всегда помогал крестьянам держаться в тяжелые времена. И ее кудрявый сынишка Альдо скоро пойдет на охоту и, даст бог, принесет дикого кабанчика, которых уже совсем мало осталось в округе.

Вдруг во входную дверь кто-то громко постучал, а потом раздался пронзительный свист.

– Быстро задуйте лампу, – сказал кто-то.

Карла ощущала страх каждой женщины, как свой; в полной темноте они сидели с пересохшими ртами и сдавленным горлом, прислушиваясь к звучащим на улице грубым мужским голосам. Сомневаться не приходилось, это чернорубашечники вышли прогуляться и немного повеселиться. Немцы ходить в темноте по улицам тосканских деревень не рискуют.

А вдруг чернорубашечникам взбредет в голову войти сюда и они застукают, чем тут занимаются эти женщины? Партизанам помогают…

Карла услышала, как открылась и снова закрылась входная дверь, а потом на улице раздался мужской гогот и женский смех. Неужто Габриэлла? Ну нет, это вряд ли.

Глава 5

Прошло несколько дней, и теперь, когда Лоренцо пару дней, вероятно, будет в отъезде, София, распрощавшись с ним, свистнула собачкам, двум миленьким каштановым с белыми пятнами итальянским пойнтерам, которых иногда называют легавыми бракко; впрочем, оба пса уже не подходили для охоты из-за почтенного возраста.

Совсем недавно они слышали, как авиация антигитлеровской коалиции бомбила старинный поселок Кьюзи на границе с Умбрией, и это оставило на душе неколебимое чувство обреченности. Бомбежка происходила в добрых пятидесяти километрах к югу от Монтепульчано, но тем не менее.

На улице было свежо и довольно холодно, а небо такое яркое, что почти резало глаза. Она вышла из деревни с воркующими на стене голубями и свернула к лесу. Земля под ногами хрустела. В долинах внизу пейзаж тонул в густом белом тумане, лишь виднелись, как острова в океане, заросшие деревьями вершины холмов.

В каштановых рощах шел сбор урожая. Под тяжестью каштанов, которые нынче стали основным продуктом питания, ветки деревьев поникли чуть не до земли. Женщины сушили их и мололи в муку для выпечки хлеба, который у них назывался pane d’albero – древесный хлеб; тесто для него замешивалось на воде с дрожжами. А еще каштаны жарили и муку добавляли в ячменный кофе – caffe d’orzo – для вкуса. Такой напиток Софии нравился больше, чем цикорий. С тех пор как правительство сделало все, чтобы исключить в стране всякий импорт, настоящего кофе просто не стало, хотя ходили слухи о том, что жесткий его дефицит возник в результате наложенного на Италию Лигой Наций эмбарго. Как бы там ни было, свиней и домашнюю птицу, у кого они еще оставались, хозяева кормили теперь каштановыми листьями.

У них с Карлой были припрятаны кое-какие запасы еды, и не только для обитателей усадьбы, но и для помощи жителям деревни. Но это держалось в строгом секрете. София получила письмо от военного коменданта Шмидта и тут же попросила сынишку Карлы, Альдо, соорудить в большой кладовой тонкую стенку. Окончив школу, Альдо стал у них выполнять любую случайную работу. И вот теперь за этой фальшивой стенкой они хранили бобы, консервированные фрукты, домашнюю колбасу и сыр, а также сушеную кабанину и зерно. Если бы немецкие солдаты встали здесь на постой, всех запасов пожрать не сумели бы.

София вспомнила летнюю неделю консервирования, единственное время, когда Карла позволяла ей орудовать на кухне наравне со своими дочерьми Анной и Габриэллой. Хозяйке предоставлялась возможность внести свой практический вклад в общее хозяйство, ведь что может быть лучше, чем обеспечение всех домочадцев запасами еды? Значение социального статуса и состояния на этот период упразднялось, София становилась одной из многих других женщин, такой же, как все, и хотя в остальное время года она старалась быть для них «графиней», эту возможность забыть о своем положении она очень ценила. Находясь с остальными в дружеской атмосфере, как равная среди равных подготавливая к консервированию инжир, персики, ягоды и помидоры, она получала от этой работы огромное удовольствие. Лоренцо об этом ничего не знал. Его предки уже много сотен лет являлись титулованными землевладельцами, и он был воспитан в убеждении, что каждый человек должен знать свое место. Хотя он и не относился к тем людям, которые обращают большое внимание на формальности и этикет, и вдобавок был вообще человеком по характеру добрым, тем не менее в статусах понимал несколько больше ее. Софии же не внушали с детства, что она – благородная дама, и все эти премудрости она воспринимала несколько по-другому.

Они консервировали и овощи: перцы, морковку, капусту, вся кухня была окутана паром, сверкала яркими красками овощей и фруктов, благоухала густыми запахами богатого урожая, и все эти несколько дней женщины много смеялись, распевали песни и почти забывали о том, что идет война.

София подошла к каштановой роще; женщины усердно трудились, собирая каштаны. Все мужчины ушли, и тяжкий труд лег на их плечи, если не считать помощь стариков и мальчиков. Жена одного из крестьян, Сара, поманила ее к себе и спросила, не отнесет ли она в дом сумку каштанов для Карлы. Эту женщину София хорошо знала. Сара уже получила два письма: в одном сообщалось, что у нее погиб брат, а в другом – что она потеряла на войне сына. Невозможно представить, сколько жутких страданий ей пришлось вынести, но она все-таки не пала духом, держалась. Вот они, преимущества быть бездетной, мрачно подумала София, быстро пожала руку Сары и, взяв у нее сумку, пошла дальше.

Вернувшись в Кастелло, она завернула за угол дома и зашагала через сад, где росли цитрусовые деревья, кусты олеандра, а рядом с кухонной дверью, словно часовой, стояло небольшое гранатовое деревце. Уже здесь чувствовался густой аромат свежевыпеченного хлеба. Прежде она никогда не входила на кухню через эту дверь, но теперь приходилось ухаживать за посадками овощей – капусты, лука, шпината, фенхеля, – и она все чаще пользовалась этим путем. В последние несколько дней Карла, казалось, была чем-то встревожена, и София надеялась, что принесенные каштаны поднимут ей настроение.

Похожая на пещеру кухня с толстенными балками перекрытия под потолком, старинным, покрытым каменными плитами полом, стенами, вдоль которых выстроились светло-зеленые кухонные шкафы, и большим, дочиста выскобленным столом посередине всегда казалась ей местом, где можно с удовольствием посидеть, отдохнуть, успокоиться. В нишах с обеих сторон кухонной плиты приютились два одинаковых кожаных кресла, и, поскольку ставни были открыты не полностью, она не сразу увидела, что в одном из них, откинувшись на спинку, кто-то сидит.

Стоящая у плиты Карла, с зачесанными назад и стянутыми в узел волосами, в своем неизменном белом фартуке, надетом поверх мешковатого серого шерстяного платья, хмурилась.

Увидев порцию теста на один замес, поднимающегося на решетчатой полке над плитой, София догадалась, что кухарке не терпится продолжить его месить. Эта крупная женщина могла без лишних слов дать понять всякому, какие чувства ее одолевают, о том же говорили и крепко сложенные руки Карлы; встретив вопросительный взгляд Софии, она раздраженно закатила к небу глаза.

Альдо тем временем стоял у двери, почесывая в затылке.

– Я нашел его сразу за деревней. Он только сказал «Кастелло», потом стал бормотать что-то, как сумасшедший, и вдруг потерял сознание, – сообщил юноша.

– Кастелло? Назвал нашу деревню? Ты уверен?

Карла наморщила нос.

– А что же еще? – сказала она.

София разглядывала Альдо и думала, как и всегда в эти дни, что юноша превратился в настоящего сердцееда. Красивый, черноглазый, чернобровый, с длинными ресницами и полными губами. По характеру пылкий и никогда не унывающий. При виде его София всегда ощущала прилив энергии.

Альдо отбросил со лба вьющиеся каштановые волосы.

– Ну да, мне показалось, что он имеет в виду нашу деревню, – сказал он.

София подошла к сидящему в кресле мужчине поближе, чтобы лучше разглядеть его лицо. Собаки на шаг опередили ее и уже настороженно обнюхивали незнакомца, но он никак не отреагировал, и они потеряли к нему интерес и убежали. Глаза мужчины оставались закрытыми, волосы на голове были спутаны, на распухшей щеке пламенел глубокий воспаленный порез. София заметила на его пиджаке пятна запекшейся крови. Когда она спросила, кто он такой, ресницы его затрепетали и он открыл синие глаза – таких синих она еще никогда в жизни не видела.

– Кто вы такой? – повторила она вопрос.

В ответ он коснулся пальцем горла.

– Карла, воды. Дай ему воды.

Карла с недовольным видом наполнила стакан и поднесла к потрескавшимся губам незнакомца. Он сделал глоток, а у Софии в голове мелькнула мысль: вдруг это немецкий дезертир? Но он удивил ее еще больше, когда заговорил на чистейшем, без малейшего акцента, английском.

– Джеймс, – проговорил он слабым голосом. – Меня зовут Джеймс.

– Вы можете рассказать, что с вами случилось?

Он закрыл глаза. Уснул, что ли?

– Думаю, он англичанин, – сказала она Карле.

– Этого нам только не хватало. Я же говорила, он что-то бормотал, когда Альдо нашел его в сарае для дров за стеной. Альдо сказал, что на немецкий язык не похоже, но какой именно, он не понял.

– Ему нужен врач.

Карла скорчила гримасу:

– Да что вы говорите? А то я не знаю!

Она бросила на Софию вызывающий взгляд, но тут же смягчилась.

– Думаю, пока его можно пристроить в комнату Габриэллы. А она будет ночевать со мной. В двери есть замок, так что напасть ни на кого он не сможет. Альдо, как всегда, будет спать в комнате Анны. Ей нравится, когда она не одна.

София понимающе улыбнулась. Сначала Карла была просто женой крестьянина, massaia, а потом стала каждый день приходить в помещичий дом готовить еду. Но когда ее муж, Энрико, серьезно заболел и работать больше не смог, София поместила обоих жить в четырех довольно просторных комнатах в почти неиспользуемой части усадебного дома: одна на первом этаже и еще три на втором, со своей отдельной лестницей. Раньше здесь жила прежняя экономка, но она вышла замуж, переехала к мужу, и комнаты оставались пустыми. Все трое детей стали жить с Карлой, конечно, а экономкой в усадьбе по совместительству работала Анна, которая жила отдельно. Энрико был крупным, бодрым и жизнерадостным мужчиной и не заслуживал смерти в столь молодом возрасте, и весь год, пока он болел, София помогала за ним ухаживать. Своих детей у них с Лоренцо не было, и весь свой материнский инстинкт она излила на детей Карлы, особенно на Альдо, которого сильно потрясла смерть отца.

Внешне Карла порой производила впечатление женщины грубоватой, но все они знали, что в душе она была добрейшим и великодушным существом; Карла всегда могла, если захочет, открыть душу нараспашку. На Софию снова нахлынули воспоминания о праздничном ужине в сентябре. Лоренцо с Софией тоже успели присоединиться, до того как надвинулись черные тучи, и вот в конце недели, изнемогая от усталости после сбора винограда, они приползли домой. Альдо в белоснежной рубашке, которая удачно подчеркивала красоту его смуглой кожи, накрывал поставленные на площади столы выстиранными и выглаженными Карлой скатертями в синюю клетку. В сентябре, как раз перед приходом немцев, у них еще с избытком оставалось вяленой ветчины, мортаделлы[8], салями, овечьего сыра, не говоря уже о хлебе с вином. И как только запиликала скрипка, усталость будто рукой сняло – и все сразу пустились в пляс под усеянным звездами небом. Даже Лоренцо, сияющий от удовольствия, разомлевший от тепла и любви, снова и снова вертел ее в танце с такой страстью, что у нее закружилась голова. Но дольше всех танцевала Карла, ее громкий непринужденный смех слышался отовсюду, пока Альдо заботливо не увел ее в дом – мягкое обаяние этого юноши способно было растопить любое сердце.

Воспоминание отлетело прочь, и София снова бросила быстрый взгляд на мужчину в кресле.

– Не очень-то он похож на человека, способного на кого-то напасть или куда-то сбежать, – заметила она.

София перебрала в голове варианты дальнейших действий и поняла, что без надлежащего ухода этот человек, чего доброго, возьмет и помрет. Лоренцо еще пару дней пробудет во Флоренции, поэтому неплохо бы, пока есть время, найти для незнакомца пристанище. Ей очень не хотелось впутывать сюда мужа. У него и своих проблем по горло, да и вряд ли он одобрит ее участие в этом деле.

Карла криво усмехнулась.

– Ты уверена насчет комнаты Габриэллы? – спросила София.

Та утвердительно кивнула:

– Альдо поможет его перенести. Ведь ты поможешь, сынок?

Альдо с готовностью кивнул, и София снова внимательно оглядела мужчину. Волосы у него, несмотря на грязь, были светлые, так что он вполне мог оказаться и немцем. Кроме того, достаточно крупный. Странно, почему они все такие крупные. Какая-то раса гигантов. Но с другой стороны, если он на самом деле не немец, а англичанин, то, возможно, беглый военнопленный. Выглядит очень не ахти. Интересно, откуда он родом? Есть ли у него семья? Жена? Дети? Она не могла не сравнить этого хорошо сложенного мужчину со своим высоким, тонкокостным аристократическим мужем. Одежда на нем столь неописуемо грязна, что невозможно определить, какого цвета, хотя, похоже, пиджак когда-то был серым, а штаны темно-зеленого цвета. Она осторожно расстегнула пиджак и ахнула: рубаха – о ужас! – насквозь пропитана кровью.

София взяла себя в руки и энергично взялась за дело, объяснив каждому его обязанности. Карла досадливо цокала языком и что-то ворчала под нос, но Альдо в свои семнадцать лет был крепок и мускулист, и, взявшись втроем, они кое-как понесли – впрочем, скорее поволокли – мужчину через центральный зал в маленькую комнатку с другой стороны дома.

Карла сняла постельное белье дочери, постелила на матрас старое одеяло, и Альдо с Софией, подняв мужчину, уложили его на кровать. Он продолжал стонать, но глаз при этом не открывал.

– Габриэлла возражать не будет?

Карла на вопрос не ответила, а вместо этого уставилась в пол, что весьма озадачило Софию. Альдо одарил ее своей милой, виноватой улыбочкой, которая еще в детстве избавляла его от многих неприятностей. До чего же ярко сияет жизнь в этих темных глазах, подумала она. И так было всегда: глаза этого юноши буквально лучились. Потом София увидела, как он толкает Карлу локтем.

– Расскажи графине, что случилось, – сказал он. – Расскажи.

София перевела взгляд на Карлу.

– Что вы хотите рассказать? – спросила она.

– Это касается Габриэллы, – сказал он, обратив на нее озабоченный, встревоженный взгляд. – Мы думаем, что она целый час провела с одним из чернорубашечников, которые недавно вечером напугали женщин у Анны в доме.

Карла смотрела на Софию неуверенно, словно не знала, стоит ли продолжать.

– Сейчас не время, – промямлила она.

– Хорошо, расскажешь потом, а сейчас нужна кастрюля горячей воды и чистые тряпки. – София опустилась перед кроватью на колени. – Альдо, помоги, пожалуйста, раздеть его.

– Графиня! – запротестовала Карла.

София оглянулась:

– Оставь, сейчас не до щепетильности, мне надо осмотреть его рану.

Мысль о том, что ее хозяйка своими руками раздевает чужого мужчину, привела Карлу в замешательство, и София, глядя на нее, не удержалась от смеха.

– Давайте я раздену его, – сказала Карла. – А вы, графиня, если не возражаете, принесите воды. Чистые тряпки есть в шкафу справа от раковины.

Пока грелась вода, пока София наливала ее в кувшин и шла обратно, мужчина уже оказался раздет.

– На плече сзади у него большой синяк, – сообщил Альдо.

– Только на плече?

– Да, – кивнул он. – И рана от пули в верхней части руки.

Карла успела прикрыть мужчину до пояса еще одним одеялом и сейчас подтянула его чуть выше, к груди.

– Ну что, полюбовалась? – снова рассмеялась София.

– Подумаешь, ничего особенного, – пробормотала Карла и тут же хихикнула.

София осмотрела мужчину. Карла принесла бутылку бренди, и, когда он чуть-чуть приоткрыл глаза, женщины попытались помочь ему глотнуть. Пуля все еще оставалась в ране, и когда он выпил немного бренди, который, как надеялась София, притупит боль, она стиснула зубы и, затаив дыхание, извлекла ее и стала приводить рану в порядок. Карла предложила было свои услуги, но Софии казалось, что это должна делать она. Когда ее работники получали травмы, первую медицинскую помощь, по обыкновению, оказывала именно она, но вот с таким сложным случаем ей пришлось столкнуться впервые. Пока София работала, мужчина корчил самые немыслимые гримасы.

– Простите, – шептала она, – простите, надо потерпеть. – И очень тревожилась, глядя, как все больше бледнеет его лицо.

София была не вполне уверена, что все делает правильно, но природное чутье подсказало, что рану надо как следует прочистить. Когда это было сделано, Карла принесла антисептик и перевязала руку, чтобы остановить кровотечение.

– Рану обязательно надо зашить, – выпрямляясь, сказала София.

– Вызывать врача нельзя.

– Да.

Положение сложилось непростое. Местный врач, который жил в Буонконвенто, был известен своими симпатиями к фашизму, и доверять ему нельзя было ни в коем случае.

– А если обратиться к монахиням в монастыре Святой Анны? – предложил Альдо. – Разве не они давали советы врачу из Трекуанды?

София сразу вспомнила прекрасную, расписанную фресками трапезную монастыря и его добрейшую мать настоятельницу. Монастыри в это время приносили огромную пользу, поскольку их тайные подземные ходы во время нацистских рейдов ни разу не были обнаружены. Кроме того, немцы, как правило, не обращали внимания на монахинь, чьи одеяния были весьма удобным способом маскировки. Во время последней встречи Софии с настоятельницей они обсуждали судьбу одной упрямой деревенской девчонки, которая сбежала из дому и спряталась в монастырском саду, где ее и нашли. Они сидели на террасе, лакомились овечьим сыром, неторопливо запивая его монтальчинским вином, и любовались холмами Крит-Сенези[9] на западе, а заодно пытались придумать, что делать с девчонкой. Наверняка монахиня им снова поможет.

Карла сразу встревожилась:

– А что, если она спросит, кто он такой? Нельзя, чтобы монахини попали из-за нас в переплет. Давать прибежище англичанину опасно, вот что я вам скажу.

– Перевозить его туда пока и не нужно. Я буду время от времени его навещать, и если он снова заговорит, я все про него узнаю.

– Графиня, вы знаете английский? – спросил Альдо.

– Конечно; мои родители хотели, чтобы я изучала английский, немецкий и французский, и я почти целый год училась в Лондоне.

Альдо полез в карман штанов, что-то оттуда достал и протянул ей:

– Смотрите, что я нашел у него в пиджаке.

София взяла тетрадочку, перелистала несколько страниц, но не уловила смысла, поэтому решила пока припрятать находку и ушла.

Заниматься живописью на свежем воздухе было холодновато, а тем более на самом верху зубчатой башни, где свирепо разгуливал ветер, но летом София успела закончить несколько новых этюдов. Саму башню она и раньше часто рисовала – и от стеночки, окружающей водоем посреди площади, и из окна своего дома. Писала она и вид, открывающийся с самой верхушки башни, куда можно было попасть по очень крутой внутренней лестнице. Еще перед войной она задумала устроить в верхнем помещении башни мастерскую, но сейчас Лоренцо предупредил о большой вероятности того, что башню станут бомбить, и она отказалась от этой затеи. Разве что когда-нибудь потом.

Через большой зал, где висело несколько ее холстов, она прошла в свою маленькую студию с выходящими на розарий французскими окнами до пола. Даже теперь, в конце года, розы все еще цвели; бутонов было немного, но они выглядели такими прекрасными, что у нее сразу поднялось настроение. Больше всего София любила писать пейзажи спокойными, приглушенными красками, но, вместо того чтобы приняться за башню, она решила продолжить работу над своим последним холстом, портретом матери.

Кто таков этот раненый, она надеялась выяснить до того, как настанет время переправлять его в другое место, и до того, как Лоренцо может обнаружить, что у них в доме прячется чужой человек. В противном случае ей придется много чего объяснять мужу. Лоренцо не станет мириться с тем, что она рискует собой, а также подвергает опасности жителей деревни.

Глава 6

Ночью Софии снилась весна, пышные пастбища, покрытые свежей травкой, такой ярко-зеленой, что казалось, она сияет каким-то внутренним светом; еще ей опять снились такие же ярко-красные маки, серебристые оливковые деревья, прекрасные холмистые ландшафты Крит-Сенези, высокие темные кипарисы, выстроившиеся в ряд в пейзаже Валь-д’Орча. Она видела во сне проселочные дороги, обочины которых заросли пурпурными ирисами, желтыми цветами полевой календулы и розовым ладанником, белыми маргаритками и синими гиацинтами. Ей снились бесконечно долгие обеды в Пьенце с фаршированными артишоками и жареным ягненком, и она вдыхала свежий аромат розмарина и дикой мяты, видела порхающих в воздухе бабочек-голубянок. Иногда ей снилось, что она вкушает тосканские лепешки с домашним сыром, сидя в саду Сан-Квирико-д’Орча на коврике, раскинутом на поросшей густой травой лужайке. Ее снами правил голод. Точнее, желание вкусной еды, здоровой и разнообразной. Хотя еще сильнее ей хотелось, чтобы их бытие снова стало спокойным и полным. Иногда ей снились долгие дни, наполненные любовью и беззаботной радостью, где не нужно было делать выбора «или – или», где жизнь не была столь сложна. Но эти дремотные грезы представляли собой уже совершенный мираж, поскольку двадцать последних лет над их жизнью нависала мрачная тень Муссолини.

Она очнулась, хотя и не вполне; ей показалось, что в комнате кто-то есть. Она услышала звуки чьих-то движений и мгновенно подумала о голубоглазом мужчине. Неужели он тогда притворялся, что спит? Впрочем, нет, он же заперт, разве не так? Она протянула руку к выключателю.

– Не надо включать, – услышала она.

Это был Лоренцо; он вернулся раньше, чем его ждали.

Подвинувшись на кровати, она лениво протянула к нему руку, и он улегся рядом. Ее прекрасный, необыкновенный муж обнял Софию, и она почувствовала, как бьется его сердце. Сейчас, когда они занимались любовью, столь далекий временами образ Лоренцо совсем растворился. Обнимая друг друга, они снова становились единым, неразделимым целым, переставая быть недавними неестественными версиями самих себя. Он целовал ее шею, и она, все еще наполовину пребывая в грезах о весне, физической близости и любви, сладострастно изгибала спину. Он ласкал ее грудь, живот, ноги в том месте, где кончались бедра. Лоренцо осторожно отыскал нужное место и потер его, и в своей сонной беззащитности София совсем скоро испытала потрясший все ее существо взрыв конечного наслаждения. Он перевернулся, оказавшись на ней, раздвинул ей ноги и, удерживая ее руки у нее над головой, погрузился в нее.

София очнулась от струившихся через окно солнечных лучей и протянула руку, но сторона кровати, на которой должен был лежать Лоренцо, оказалась пуста. Она похлопала по простыне. Простыня отозвалась прохладой. Неужели супруг приснился ей? Но нет же, вот его одежда, брошенная на ручки вольтеровского кресла. Значит, нет, не приснился.

Лоренцо всегда считал, что София должна быть похожа на его мать, а также и на мать его матери, его бабушку. Величавых, полных достоинства владелиц Корси. Он хотел, чтобы, проявляя милостивую заботу о семьях, которые от них зависели, София не теряла при этом достоинства. Лоренцо не обладал таким легким, открытым нравом, как она, как, впрочем, и не оказывал явную поддержку партизанскому движению и не разделял ее сочувствия к партизанам. Он считал, что для Софии было бы безопаснее оставаться ни на чьей стороне, ее собственная безопасность заботила его больше всего на свете. Поэтому она и не стремилась рассказывать супругу все, что происходит вокруг нее. Лоренцо был искренне очарован ее отношением к жизни, ее жизнерадостностью, как он называл это, когда они проводили медовый месяц в Париже. Говорил, что обожает ее изящество, элегантность, ее прекрасные манеры, которые она усвоила с детства. Обожает ее улыбку, ее лицо, которое так и светилось счастьем. Теперь она улыбается не так часто, как прежде.

Софии, конечно, не нравилось, что с мужем нужно вести себя осторожно, потому что он станет тревожиться, хотя сама она ничего такого не делала; она всего лишь знала, что происходит в деревне, но предпочитала помалкивать. Ей было прекрасно известно, что женщины в деревне вяжут для партизан теплые вещи, но она ничего мужу не сказала. Знала, где находятся партизаны, но оставила Лоренцо в неведении. Знала, что Карла у них на кухне готовит для партизан еду, но не сказала супругу и этого. А теперь вот София знает и про синеглазого раненого, неведомо откуда свалившегося им на голову, про которого им ничего не известно. И опять ничего ему не сказала.

Лоренцо был человек наблюдательный, осторожный, многое подмечал. Он всегда подчинялся неизбежному и поначалу, как и другие, искренне верил, что Муссолини принесет стране пользу. Муссолини строил дороги, принял меры для того, чтобы поезда всегда ходили точно по расписанию. Но когда он заткнул рот свободной прессе, стал попустительствовать бесчинствам отрядов фашистских молодчиков и всему прочему, что способствовало укреплению его власти в стране… ситуация изменилась к худшему. А когда в 1925 году Муссолини объявил себя диктатором Италии и создал структуры тайной полиции, они все стали понимать, что именно происходит в стране на самом деле. На фоне ослабления власти судебной системы, когда политических оппонентов арестовывали и почти сразу приговаривали к смертной казни, перед ними раскрылась вся правда о режиме. Но было уже поздно. Слишком поздно. Друзья в Англии спрашивали, как они допустили, чтобы у них в стране такое случилось, и они отвечали, мол, все это потому, что народ подвергли умелой манипуляции и в конце концов одурачили, ведь народ всегда нуждается в ком-нибудь или в чем-нибудь, в кого или во что можно верить. И они стали призывать англичан к бдительности. Ведь если популизм, разделение и раздоры, замешенные на ненависти, стали возможны в Италии и в Германии, это может случиться где угодно.

Итак, Лоренцо теперь должен передавать информацию участникам антифашистской коалиции, и эта деятельность чрезвычайно опасна, поскольку министерство, в котором он служит, контролируется нацистами. Они с Лоренцо больше не вели частых бесед, как бывало прежде, и она почти ничего не знала о его тайной работе. В сложившейся ситуации никто из них не был виноват, причиной стала война. София чувствовала, что каждый из них был вынужден полностью сосредоточиться на себе, а это можно делать только в одиночку. Когда не знаешь, будет ли завтра жив человек, которого ты любишь больше всего на свете, он становится тебе еще дороже, ты хочешь еще крепче держаться за него, хотя и не можешь этого делать. Хочешь защитить его, но для этого должен хоть немножко отпустить его от себя. Немножко словно бы отгородиться от него. Дать ему больше простора, чтобы он мог делать то, что должен. Слишком тесно прижиматься к Лоренцо нельзя, зачем причинять ему лишнюю боль, когда он должен будет уйти по своим делам. Лучше пускай думает, что с ней все в порядке, что она в безопасности.

Глава 7

София повернула ключ в замке маленькой спальни и едва распахнула дверь, как в нос ей ударила мощная волна острого запаха болезни. Когда она осмотрела мужчину и ощупала затылок и лоб, то поняла, что жар у него усилился. Отбросив одеяло, София велела Альдо принести намоченную в холодной воде тряпку, расправила ее и несколько раз обтерла лицо, шею и голову больного. А напоследок приказала Альдо положить две влажные тряпки ему на грудь. Состояние Джеймса, если, конечно, это его настоящее имя, явно ухудшилось, но тем не менее им обязательно нужно найти способ переправить его в монастырь. И если ей очень не хочется, чтобы Лоренцо обо всем узнал, делать это надо немедленно.

Они вернулись на кухню, и Альдо принялся наблюдать, как служанка Джулия варит кофе на завтрак и печет блинчики. Джулия работала у них недавно. Прежде девушка жила у бабушки в Пизе, но, когда началась война, вернулась в деревню к матери. София немного сомневалась, что ей можно доверять, но делать было нечего, тем более что доказательств обратного у них не имелось.

Альдо бросил на Софию смущенный взгляд.

– Две чашки для кофе… У вас гость? – спросил он.

– Нет. Вернулся Лоренцо.

– Ого! – не мог скрыть удивления Альдо.

– А я его уже видела, – похвасталась Джулия. – Он вызвал меня звонком и потребовал завтрак.

– Граф Лоренцо надолго вернулся? – спросила Карла, входя на кухню из сада.

– Не знаю, – ответила София и подошла поближе к Альдо. – Ты можешь подождать меня здесь? – прошептала она юноше. – Мне бы не помешала твоя помощь. Надо перенести того человека.

– Конечно, – ответил он и сел за стол пить кофе.

Глядя на Альдо, София не могла не вспомнить его еще совсем крохотным, а потом четырехлетним – сущий был ангелочек, – когда его дядя Джино, плотник, смастерил ему небольшую колясочку. Как мчится время! Кажется, только вчера Альдо бегал по Кастелло, путаясь у всех под ногами, проказничал, но так умилительно просил прощения, что на него никто никогда не сердился. Она сама ужасно любила, когда он забирался к ней на колени, сворачивался клубочком, кудри падали ему на лицо, а он с довольным видом беззаботно сосал палец. Как любил он во время сбора урожая залезать на оливу и трясти ветки, карабкаться все выше и выше, пока все серо-зеленые плоды не лежали кучами на растянутой под деревом сетке.

– У меня больше всех! – кричал он, в то время как старшие мальчики и взрослые мужчины продолжали изо всех сил трудиться, работая длинными палками с крючьями на конце.

Да, в ее сердце для него навсегда сохранится теплое местечко.

София глубоко вздохнула и встряхнула головой, возвращаясь из прошлого к настоящему. По лицу Карлы она поняла, что та хочет ей что-то сказать. Глаза кухарки метнулись в сторону и обратно, и София поняла, что та ждет, когда служанка покинет кухню.

– В чем дело? – прошептала София, как только девушка вышла в кладовую. – Мне надо идти к Лоренцо. У меня мало времени.

Карла опустила голову, а когда снова подняла, София увидела, что ее морщинистое лицо искажено тревогой.

– Карла, в чем дело? Ты меня пугаешь. Что-то с Габриэллой? – Она резко повернулась к Альдо. – Ты что-то говорил про Габриэллу и чернорубашечников, да? Говорил, что Карла мне все расскажет.

Альдо отодвинул стул и встал из-за стола. Лицо Карлы вытянулось.

– Карла!

– Понимаете, недавно вечером мы… сидели и вязали…

– Я знаю про ваше вязание. Ради бога, ну вязали, и что? Я всегда знала об этом.

– И вы ничего не имеете против?

София отрицательно покачала головой.

– А потом нам помешали, – продолжала Карла. – По вечерам обычно никто не приходит, во всяком случае в это время года. Габриэлла дежурила внизу, а потом мы услышали на улице их голоса. Подождали немного, а затем вдруг слышим, что она вышла к ним.

– Боже мой… Они не причинили ей вреда?

Карла вздрогнула:

– Не думаю… только, понимаете, она пошла с ними. И ее не было больше часа.

– Так ты думаешь, они как-то посягнули…

– Нет. Но одного из них она знала. Не думаю, что там случилось что-то страшное, но сейчас она не хочет ни с кем разговаривать. Когда вернулась, платье не было порвано, она не плакала. Но она же такая хорошенькая, а мужчины всегда не прочь воспользоваться случаем. Она и раньше у нас была не очень болтушка, но сейчас вообще ничего не говорит, а когда я спрашиваю, что случилось, смотрит в землю, и все. Вы же знаете, она бывает такая… все о чем-то мечтает, витает в облаках. Ох, нельзя было оставлять ее одну внизу.

– Ты ни в чем не виновата. Это все проклятые немцы!

– Да какие там немцы. Чернорубашечники, – проворчал Альдо. – Ух, попадись они мне в руки!

София снова посмотрела на Карлу:

– Хочешь, я с ней поговорю?

Карла отрицательно покачала головой:

– Нет, пока не надо. А тут еще, кроме всего прочего, я боюсь, что Альдо в армию призовут.

– Что, неужели пришла повестка?

– Нет, – ответила та с несчастным видом, бросив быстрый взгляд на сына. – Боже милостивый, нацистские мерзавцы хотят забрать у нас на свою войну самых молоденьких.

Альдо сразу расправил плечи.

– Я за немцев воевать не стану, – заявил он.

– Говорит, что сбежит к партизанам, – хмурясь, добавила мать и взъерошила его волосы. – Уж больно ты горяч, как я погляжу; остынь немножко, мой мальчик. Вечно твердит о партизанах. Смотри пристрелят, будешь валяться в канаве.

– Не буду воевать за немцев, и все, – повторил Альдо. – Ни за что.

София глубоко вздохнула. Она и сама встревожилась, ей было жалко бедную Карлу – будто у нее мало своих проблем.

– Постарайся не волноваться, – посоветовала она. – Будем делать все, что в наших силах. Но сначала я узнаю, как долго Лоренцо пробудет дома.

София вошла в столовую. Лоренцо, увидев ее, встал и широко улыбнулся.

– Вот, собираюсь объехать отдаленные фермы, – сказал он. – Надеялся с тобой позавтракать, но, увы, не дождался.

– Извини, – отозвалась она.

При этом София невольно подумала, не старается ли он вызвать в ней чувство вины, но тут же с досадой отбросила эту мысль: нельзя же настолько во всем сомневаться.

– Урожай нынче ниже обычного, но это неудивительно… впрочем, я должен увидеть все своими глазами, – продолжил он, не замечая ее напряженного состояния.

Он знал про ее убеждения: она считала, что каждый, кто работает на земле, должен иметь право ею владеть, а не оставаться простым арендатором. Но в нынешней ситуации Лоренцо, граф де Корси, нес полную ответственность за состояние дел на всех фермах, за все строения и жилые дома поместья. Как и все остальные, это поместье функционировало в соответствии со старой системой, так называемой медзадрией: хозяин обеспечивал крестьян землей, орудиями труда, механизмами вместе с их ремонтом и обслуживанием в обмен на половинную долю всей полученной с земли продукции. Один раз в год принадлежащий помещику оливковый пресс находился в общем пользовании, а перед войной Лоренцо оплатил подведение ко всем домам деревни электричества и водопровода.

– Может быть, настало время менять эту систему? – рассеянно, как бы мимоходом заметила София.

Лоренцо внимательно посмотрел на жену.

– Со своими фермерами и рабочими я обхожусь вполне справедливо, – сказал он.

– Я знаю, но…

– О чем это ты? – все так же пристально, но теперь озадаченно глядя на нее, спросил Лоренцо. – Мы же с тобой решили, что переменами займемся, когда закончится война. Ты это прекрасно знаешь. С тобой все в порядке?

– Разумеется.

– Мне кажется, ты… хотя я не вполне уверен… несколько в растрепанных чувствах.

– О, ради всего святого, – почти раздраженно откликнулась она, – какое это имеет значение?

– София, что с тобой происходит в последнее время? То, глядя на тебя, не налюбуешься, а то, кажется, готова мне голову откусить.

– А ты у нас, наверно, все время ангел, не так ли? – с вызовом проговорила она, хотя в его взгляде светилась такая нежность, что ей захотелось плакать. – Вечно дерганый, раздражительный. Тебя почти не бывает дома, а когда ты здесь, то какой-то чужой. Если бы я не знала тебя, то подумала бы, что у тебя появился кто-то на стороне.

Он улыбнулся, и она распалилась еще больше.

– Ты же никогда не говоришь, что делаешь, куда уходишь, с кем встречаешься. Ни словечка! Что мне прикажешь думать?

– Лучше тебе не знать, чем я сейчас занимаюсь, так безопаснее. Впрочем, ведь и ты тоже в последнее время какая-то вся в себе, разве нет?

Она чувствовала, что предательски краснеет, и ей захотелось рассказать ему про англичанина, попросить его помощи.

– Все шушукаешься по углам с кухаркой, – добавил он. – Кто-то трезвонит тебе по ночам.

– Только один раз. Только один, а теперь я вообще не могу дозвониться до матери. И беспокоюсь, что с родителями там что-то случилось.

– Как только вернусь в Рим, загляну к ним.

– Когда едешь?

– Послезавтра. Выезжаю рано, но сегодня весь день буду здесь. Вот только съезжу на фермы и сразу вернусь, и целый день проведем вместе, а может, и завтра тоже. Надеюсь, ты подобреешь. Правда?

Нет, хотелось сказать ей. Не сегодня. Если сегодня, то лучше ей не станет.

– Сейчас, – сказала она, желая сменить тему и получить возможность уйти, – мне надо съездить кое-куда по делам. Я возьму наш фургончик, если там еще есть бензин.

– Это обязательно? Бензина у нас и так мало. Может, лучше возьмешь тележку с осликом?

– Дело касается моей картины…

Она помолчала. Сердце ее сжалось, и София подумала, далеко ли она зайдет в своей лжи мужу. Заметил ли он ее виноватый вид?

– Думаю, надо заказать для нее раму. Не хочется, чтобы она отсырела.

– А-а… Так ты ее закончила. Вот и прекрасно. Правда, похоже, скоро пойдет дождь. Может, съездишь в другой день?

– Я бы хотела довести дело до конца. И подарить портрет матери на день рождения.

Она посмотрела в окно. Небо было затянуто несущимися по небу мрачными тучами.

– Ну хорошо. Только будь осторожна. Когда я возвращался из Флоренции, самолеты коалиции расстреливали все, что движется. Возьми с собой Альдо.

– Обязательно. Мы поедем проселками, все будет в порядке.

Как только Лоренцо вышел, времени даром терять было нельзя, и София, даже не умывшись, быстренько оделась. То и дело поглядывая на фотографию родителей в серебряной рамке на туалетном столике и моля Бога об их безопасности, она подвязала волосы и накрыла голову платком, как делают все деревенские женщины. Собравшись с духом, прошла в узенький боковой коридорчик и шагнула в маленькую спальню. На этот раз мужчина лежал с открытыми глазами и с тревогой смотрел на нее.

– Мы должны перевезти вас в другое место, – сказала она. – Здесь для вас находиться небезопасно.

– Благодарю вас, – проговорил он слабым голосом и попытался улыбнуться.

– Вы англичанин?

Он проговорил несколько слов на итальянском.

– Когда я в первый раз вас увидела, вы говорили по-английски.

– Да. Вероятно, я был слишком… впрочем, я сам не знаю.

– Человек почти без сознания вряд ли станет говорить на чужом языке.

Он снова попытался улыбнуться.

– А теперь? – не отставала она. – Вы можете хоть что-то рассказать о себе?

– У меня запутался парашют. Когда пытался уйти, меня ранили. Кое-как добрался сюда.

Голос у него был хриплый, говорил он с большим трудом.

– Давно это было? – мягко спросила она.

Он не ответил. Пока она пыталась сообразить, что дальше делать, он закрыл глаза. Наверно, надо подогнать фургончик сюда поближе. Вместе с Альдо у них все получится.

– Где моя шифровальная книга? – вдруг прошептал он еще более слабым голосом.

– Ах да, наверно, это та самая тетрадка. Я ее сохранила.

Он ответил ей слабой улыбкой.

Когда София с Альдо отъезжали от дома, за ними наблюдала старуха Мария из дома на углу. Она сидела в кресле в дверном проеме, на нее падала тень башни. Она всегда там сидела. Даже в ноябре. Да, и в холодном ноябре тоже! В деревне бедняжку Марию почти никто не любил. Хотя поначалу она, как и все остальные в деревне, очень удивилась, когда ее внучек ушел из дома и поступил в чернорубашечники, но теперь трудно было сказать, кому она на самом деле сочувствует. Она утверждала, что не знает, куда ушел ее мальчик, но кто скажет, сидит ли она там, поджидая его возвращения, или внимательно наблюдает за тем, чем занимаются остальные? С одной стороны, ее беспокойство понятно, но с другой – все сходились во мнении, что проявлять участие к ней нелегко, а были и такие, кто с нетерпением ждал, когда же ее мальчик схлопочет себе пулю в голову.

Альдо отпер дверь старенького гаража. Наряду с повозками и прочими транспортными средствами в углу стоял автомобильный фургончик, громоздкий, вонючий и неудобный в управлении. София глубоко вздохнула и заколебалась. Все еще не вполне уверенная в том, что поступает правильно, тем более что фургончик действительно потреблял много драгоценного бензина, София нерешительно заглянула в глаза Альдо.

– Мы все делаем правильно, – улыбнулся он ей.

Уже не в первый раз он без слов угадывал ее мысли, и эта его способность всегда восхищала Софию. Ведь и вправду теперь такие времена, что попробуй разобраться, что хорошо, а что плохо. Но когда все плохо, надо просто делать то, что должно, и не задавать лишних вопросов. Она перевела дыхание, и решимость ее укрепилась.

Лоренцо слишком осторожничал в стремлении оберегать ее, как, впрочем, многие мужчины его социального слоя. И, относясь к себе строго и непредвзято, София вполне отдавала себе отчет, что такое покровительственное отношение супруга – результат ее поведения. Поначалу она позволяла мужу чрезмерно опекать себя, даже находила в этом удовольствие, хотя, возможно, следовало проявить твердость и показать, что она и сама способна решать проблемы и совершать поступки. Но вместо этого, не поднимая лишнего шума, она потихоньку принялась делать то, что считала правильным. Лоренцо прекрасно видел, что София способна на многое, понимал, что у нее хватает и мужества, и внутренней силы, что она действительно обладает здравым рассудком, но ей казалось, обоим будет легче, если она продолжит вести себя так, чтобы он чувствовал себя ее защитником.

– Мне сесть за руль? – спросил Альдо, прерывая поток ее мыслей.

– Да, спасибо. А я посижу с Джеймсом. Но у нас совсем мало времени. Я должна вернуться пораньше, чтобы день провести с Лоренцо.

Они уселись, и Альдо повел фургончик вокруг дома.

На обратном пути из монастыря они снова петляли между холмов по сети грунтовок; выглянуло солнце, и влажный пейзаж засиял яркими красками. Глядя на далекие гряды голубовато-серых холмов, на стаи низко плывущих серебристых облаков, София невольно воспрянула духом – настолько прекрасным выглядел окружающий пейзаж. Ей казалось, что война не так страшна и, может быть, пройдет мимо и не очень затронет их жизнь. Разве возможно что-то дурное в такие сияющие, такие бодрящие дни, как этот? Именно в подобные дни жизненно важно хранить и лелеять живущее в душе драгоценное зернышко надежды на лучшее. В такие минуты Софию охватывало чувство радости и вдохновения. И она знала, что потом, если и придется когда-нибудь всю ночь в тревоге лежать без сна, она может вспомнить эти минуты и представить себе будущее, где царит добро, мир, в котором светит солнце и жизнь исполнена покоя и счастья.

Альдо на несколько минут остановил машину, и они вышли подышать свежим воздухом, полюбоваться видом, послушать, как шуршит на ветру высокая трава.

– В монастыре он будет в безопасности, – сказал Альдо.

– Да, – отозвалась она.

София помолчала секунду, ощущая, как легко, как спокойно ей с этим юношей.

– Помню, как я переехала жить в сельскую местность, – продолжала она, становясь с ним рядом. – Ты тогда еще не родился, конечно. Я была девочка городская, но очень скоро после приезда сюда я просто влюбилась в нашу усадьбу, полюбила всех, кто живет с нами рядом. Они приняли меня так радушно, словно я была для них родным человеком.

– Моя мать частенько вспоминает те дни, – сказал он.

– Хорошее было время. Правда очень хорошее.

Она улыбнулась, вспомнив свою первую зиму в Кастелло вместе с Лоренцо – о, она никогда этого не забудет.

– Мы сидели, а перед нами пылали трескучие костры, все вокруг преображалось, как в сказке, становилось таинственным, долины тонули в туманах, небо багровело, а через некоторое время с неба посыпались белые хлопья чистого снега.

– Графиня, вы всегда умели чувствовать настоящую красоту.

– А ты разве ее не видишь? – рассмеялась она.

– Вижу, конечно, но ведь я мужчина практический, а вот вы – натура поэтическая.

Мужчина, подумала она. Рановато еще смотреть на него как на мужчину.

Они любовались темными пятнами сосновых и дубовых рощ, покрывающих эту землю, но ей не давала покоя мысль о пистолете. Может, Альдо покажет ей, как им пользоваться? Но вопрос в том, сможет ли она направить ствол на человека и нажать на курок. Сможет ли выстрелить и убить живого человека? Такая мысль казалась ей полной нелепицей.

– Ты ведь умеешь стрелять, да? – спросила она.

– Умею, – ответил он. – Стрелял на охоте.

– Покажешь, как это делается?

– Конечно, – улыбнулся он. – Но я представить себе не могу, что вы пойдете на кабана.

– Да уж.

Последовало короткое молчание.

София указала вперед:

– Смотри, как много между рощами необработанных участков. Мы, женщины, – с твоей помощью, конечно, – делаем все, что можем, но ведь этого мало.

Вдали едва виднелись уже совсем густые леса, в которых скрывались многие десятки бежавших туда мужчин. София надеялась, что в этих лесах еще оставались дикие кабаны, которых можно убить и съесть.

– Я много думаю по ночам об этих людях в лесу, – сказала она. – Грядет холодная зима, а им нечем там согреться, и мне страшно за них.

– Ничего, как-нибудь приспособятся, не помрут.

Она решила обязательно сказать Карле, что она даже рада, что та готовит для этих людей еду, и вовсе не против, если Карла возьмет кое-что из их запасов. Настало время вложить и свою маленькую лепту в эту борьбу и помочь войскам антифашистской коалиции одержать победу. Вдруг мысли ее были прерваны оглушительным рокотом моторов: в тесном строю куда-то на север мчались по небу истребители. Она зажала уши ладонями.

– Союзники, господи, только бы это были союзники, – забормотала она.

– Думаю, они и есть, – кивнул головой Альдо.

Потом послышались звуки далеких взрывов, и она содрогнулась при мысли, что чья-то деревня попала под бомбежку. Порой трудно было избавиться от мысли, что военным летчикам коалиции совершенно наплевать на мирных итальянцев.

Глава 8

На следующий день, как только София вернулась домой после прогулки с собаками, ей сообщили, что по телефону звонил военный комендант Шмидт, представляющий местную немецкую власть, и спрашивал, находится ли сейчас по месту жительства Лоренцо. У нее на секунду замерло сердце. Еще раньше она получила от этого же самого человека письмо, в котором ее информировали о намерении немцев произвести в деревне реквизицию. Когда Карла сообщила, что Лоренцо на самом деле сейчас дома, немец в учтивых выражениях напросился на обед. София облегченно вздохнула: хорошо, что им удалось вовремя увезти Джеймса. Одно дело, если присутствие одного из врагов немцев обнаружит Лоренцо, а совсем другое – Шмидт, особенно если он нарочно прибудет для того, чтобы осмотреть дом.

День прошел спокойно, чем она была очень довольна, однако теперь следовало ждать вечера, который не сулил ей большого удовольствия. София выглянула в окно на площадь, одновременно слушая последние новости, и увидела вылетающую из арочных окон башни прямо в небо целую стаю летучих мышей. Потом в голову ей пришла мысль, что самые противоречивые слухи распространяются словно пожар. О том, что войска антифашистской коалиции уже близко. Они будут здесь со дня на день. Все слышали об этом уже не раз, снова и снова. Но теперь толки были не столь благоприятны. На юге Италии войска коалиции продвигаются медленно: немцы сопротивляются упорнее, чем ожидалось. В целом сражения проходят успешно, но немцы отступают с черепашьей скоростью, и у них хватает времени, чтобы оставить после себя страшные разрушения.

София даже слегка приуныла, но тут в спальню вошел Лоренцо, и у нее с души словно камень свалился. Перспектива в одиночку весь вечер развлекать этого немца пугала ее.

– Лондонское радио? – спросил он, когда она предстала перед ним в черном атласном платье, в которое решила переодеться к вечеру.

Это платье с длинными рукавами и закрытым воротником плавно скользило по бедрам, спускаясь чуть ниже колена, и облегало ее стройную фигуру, словно перчатка руку, подчеркивая все ее достоинства.

– Да, – ответила она. – Все лучше, чем фашистская пропаганда. Вот только хороших новостей нет. Застегни мне, пожалуйста, молнию.

Он послушно исполнил просьбу, поскреб в затылке, а она выключила радио. На этом их разговор оборвался, наступило долгое молчание, каждый погрузился в собственные мысли. София сидела перед туалетным столиком, вдевая в мочки ушей бриллиантовые серьги, а он, ни слова не говоря, мерил шагами комнату.

– Мне кажется, это уже будет даже слишком, – сказал он, прерывая молчание, подошел к ней, приподнял волосы и поцеловал в затылок. – Ты выглядишь умопомрачительно.

– Должна же я произвести на военного коменданта Шмидта благоприятное впечатление, – отозвалась она, но тут же сморщила носик.

– Неужели тебе этого хочется? – рассмеялся он. – Ты меня удивляешь.

– Это я так, попыталась съязвить.

– Понимаю, – с улыбкой сказал он, хотя глаза его оставались задумчивыми. – Ну как, довольна, что мы все два дня были вместе?

– Конечно, и ты знаешь об этом.

Взгляд Лоренцо стал еще более серьезным.

– Ты – самая светлая радость моей жизни, – сказал он. – Ты знаешь об этом? Я не так часто тебе в этом признаюсь.

Отвечая ему улыбкой, София слегка прикоснулась флакончиком с духами «Ланвен арпеж» к шее и запястьям.

– Говорить об этом вовсе не обязательно, – сказала она.

– Ты же знаешь, что я не меньше твоего хочу, чтобы все снова стало по-прежнему.

– Ты обязательно должен работать в интересах антифашистской коалиции?

– Думаю, да, – кивнул он.

– А ты не мог просто уйти из министерства?

– Это могло бы показаться подозрительным. Тем более что мое положение очень удобно. Я обладаю информацией о запасах продовольствия, зернохранилищах и так далее. Войскам коалиции понадобится продовольствие. Кроме того, до моих ушей доходит кое-что о планах немцев касательно их вооружения, боеприпасов, возможностей мобилизации и многого другого. Прости, большего сказать не могу.

– Как хочется провести сегодняшний вечер только вдвоем! Вот было бы хорошо, если бы этот проклятый человек не пришел!

– Как думаешь, что ему надо?

Она сразу оробела и пожалела о том, что не сообщила ему об этом раньше.

– Он хочет разместить здесь на постой солдат. Недавно я получила от него письмо.

Он нахмурился и, подойдя к окну, выглянул на улицу. Потом озадаченно повернулся к ней:

– Дорогая моя, почему ты сообщаешь мне об этом только теперь?

– Прости меня, пожалуйста. Я хотела, честное слово, но надеялась, что этого не случится. Они же рассылают десятки таких писем, и частенько это ни к чему не приводит. Не хотелось без нужды тебя беспокоить.

Он широко развел руки:

– Возможно, мне удалось бы…

– Что? – перебила она его. – Что удалось бы, Лоренцо? Тут уже никто не может ничего сделать. И вообще, поживем – увидим. Может, все еще утрясется.

– Что это с тобой, дорогая? Ты какая-то дерганая…

Да, он прав. Действительно дерганая.

– Иди ко мне.

Она встала, подошла к нему, и Лоренцо крепко обнял ее.

– Все будет хорошо, – сказал он.

Она почувствовала, что вот-вот расплачется.

– Правда? Даже если они отберут у нас дом?

– Верь мне. Мы что-нибудь придумаем.

Он отстранился от нее на расстояние вытянутой руки, глядя ей в глаза.

– Только вот еще что, любовь моя.

Он улыбался, но София видела, как слегка сузились его зрачки.

– Когда я проходил мимо твоей студии, дверь была открыта, и я обратил внимание, что портрет твоей матери все еще на мольберте. Не хочешь рассказать, чем на самом деле ты вчера занималась?

Ответить она не успела, их позвала служанка.

София облегченно вздохнула и быстро повернулась к двери.

– Позже, – ответила она.

Глава 9

Максин удалось выехать на грунтовку, ведущую прямо в Кастелло-де-Корси, и вот теперь она стояла, озираясь, в холодном вестибюле господского дома. Служанка, открывшая ей дверь, протянула руку, чтобы принять у нее жакет и сумку.

– Все в порядке, не надо, – сказала Максин и, слегка смущаясь, прижала сумку к груди.

Пока она добиралась, во время недолгих остановок у нее была возможность прочитать одну из листовок. Текст гласил о недавней деятельности партизан, о возможных ответных действиях нацистов, о том, какую помощь население может оказать силам коалиции и каким образом. С тех пор как Максин прибыла в страну, она успела увидеть, насколько изменилось общественное мнение, как резко разделилось итальянское общество. Бомбардировки коалиции у местного населения восторга отнюдь не вызывали, потому что из-за них возросли жертвы среди гражданского населения, хотя прежде всего большинство простых итальянцев, и мужчин и женщин, хотели, чтобы немцы и итальянские фашисты убрались навсегда.

Услышав шаги на парадной мраморной лестнице, она подняла голову. По ступеням подчеркнуто неторопливо спускалась миниатюрная элегантная женщина, черноглазая, бледнолицая, с черными как смоль волосами, зачесанными вверх. Настоящая Мадонна: мужчины обожают женщин такого типа, жаждут обладать ими и постоянно из-за них соперничают. По сравнению с ней Максин сразу почувствовала себя слишком крупной, и ей стало несколько не по себе. Женщина была одета в черное платье; в свете небольшого канделябра в ее ушах сверкали серьги, скорее всего бриллиантовые, шею украшало выполненное в том же стиле ожерелье, ее левая ладонь властно покоилась на руке весьма привлекательного, осанистого мужчины. Оба выглядели удивленными, увидев девушку у себя в вестибюле.

Она шагнула вперед, но первой заговорила служанка.

– Эта дама пришла повидаться с графиней, – заявила она.

Женщина спустилась в вестибюль и протянула руку. Улыбнулась, хотя и не очень уверенно. Максин привыкла доверять своему чутью, но эта женщина смущала ее.

– Я – София де Корси, – представилась хозяйка дома. – Чем могу служить?

Максин сразу отметила, что София очень похожа на свою мать, Эльзу. Те же элегантные, спокойные движения, та же манера говорить. Типичная избалованная аристократка, подумала она. Чопорная и заносчивая. Холеная. Голубая кровь, так это называется. Но знает ли эта женщина, чем занимаются ее родители?

– Меня зовут Максин, – тихо сказала она, так, чтобы не услышала служанка, но та сделала книксен и, чтобы не мешать, отступила назад. – Свой мотоцикл я поставила перед домом. Надеюсь, ничего страшного?

Лицо Софии осталось таким же безмятежным.

– Ваши родители попросили навестить вас и кое-что сообщить. Это длинная история, но я хочу сказать, что меня прислали сюда британцы. Еще ваша мать попросила меня кое-что передать вам.

– Понятно, – отозвалась София, бросила быстрый взгляд на служанку, сказала, что та может идти, и обратила все тот же невозмутимый взгляд на мужчину. – Это мой муж, Лоренцо.

Мужчина улыбнулся.

– Позвольте предложить вам чего-нибудь выпить, – предложил он с галантностью, которую всегда любит демонстрировать всякая знать.

– Благодарю вас. С большим удовольствием.

– Красного вина?

– Превосходно.

– Пройдемте сначала в мою маленькую гостиную, – предложила София. – Мы можем поговорить там. Нам будет более удобно.

Как только София закрыла дверь своей гостиной, Максин расстегнула замок сумки и достала коробку, которую ее попросили передать.

– Прежде всего вот что. Это немного странно. Ваша мать просила вручить это вам, а также сказать, чтобы вы не забыли о конфетах.

Хозяйка взяла коробку и потрясла, но по ее лицу было видно, что она не очень-то понимает, в чем тут дело, хотя Максин не сомневалась, что в этих словах содержится некое сообщение.

– Очень мило с вашей стороны доставить мне это, – сказала София, озадаченно глядя на нее. – Я так понимаю, вы не из этих мест? Что-то я никак не могу определить ваш акцент.

– Могу я говорить с вами откровенно?

София бросила на нее настороженный взгляд.

– Разве в наши дни кто-нибудь говорит откровенно? – сдержанно ответила она вопросом на вопрос.

Пытаясь несколько разрядить возникшее напряжение, Максин изобразила на лице теплую, обаятельную улыбку:

– Мои родители родом из Тосканы, но сейчас они живут в Америке. Я с детства говорю на двух языках.

– Я вам вот что скажу… весьма вероятно, что всех американцев и англичан очень скоро пересажают. Как и всякого, кого немцы считают способным нанести вред рейху и его вооруженным силам, – горько проговорила София.

Одного этого замечания, не говоря, конечно, о политических симпатиях матери Софии, было достаточно, чтобы Максин поняла: с этой женщиной можно говорить обо всем открыто.

– Послушайте, на самом деле я служу в специальном подразделении и занимаюсь диверсионной деятельностью на стороне антифашистской коалиции. И очень надеюсь, что все будут принимать меня не за американку, а за чистокровную итальянку.

София вскинула брови.

– Понимаю, – сказала она. – И с какой же целью вы к нам прибыли?

– Моя задача – оценить боеспособность отрядов Сопротивления и установить связь между ними и британцами. Я также рассчитываю встретиться здесь с британским радистом.

– Вот оно что, – кивнула София. – Возможно, радист уже прибыл.

– И где же он?

– Всему свое время. Моя мать предложила вам остановиться у меня?

– Если я не очень помешаю. Она считает, что это было бы лучше всего.

София немного подумала.

– Давайте для начала я покажу вам дом, а потом провожу в гостевую комнату.

– Дом у вас очень велик. Целых три этажа.

– Да что вы, на самом деле не такой уж он большой. Третий этаж нуждается в ремонте, поэтому мы сейчас им не пользуемся. На этом этаже у нас кухня, столовая, моя живописная мастерская и вот эта гостиная, еще главная гостиная плюс несколько комнат, которые временно не используются, туалет, ванная комната и кабинет Лоренцо, конечно. Помещения для слуг в пристройке. У вас есть во что переодеться?

– Есть кое-что. Кстати, ваш муж обещал мне бокал вина.

София покачала головой:

– Это он немного поторопился. Мы ждем в гости немецкого офицера.

– Тогда мне лучше убраться куда подальше. – Максин направилась к двери. – Я правильно поняла, моя комната наверху?

– Да, все наши спальни и ванные комнаты на втором этаже.

Когда они вышли в вестибюль, глаза графини по-прежнему оставались безмятежными, но тут вдруг раздался громкий стук в дверь, а за ним откуда-то еще донесся возбужденный собачий лай.

Максин поняла, что спасаться бегством уже поздно. Черт побери, или, как говаривала ее мать, mannaggia, что по-итальянски означало то же самое. Служанка уже успела открыть дверь и вводила какого-то мужчину. Он щелкнул каблуками кованых сапог и склонил перед дамами голову. София нахмурилась и бросила на Максин предостерегающий взгляд.

– Господин Шмидт, – сказала она, – перед вами графиня де Корси, а это моя давнишняя подруга…

– Массима, – вставила Максин, вспомнив свою легенду. – Приехала из Рима погостить.

Она старалась держаться непринужденно, хотя сердце ее так и прыгало в груди.

– Мы с графиней учились в одном классе, – добавила она. – Приятно познакомиться.

Немец натянуто улыбнулся. Высокого роста, худой, слегка сутулый, с длинными, изящными пальцами, он был уже далеко не молод. Волосы начинали седеть, лицо выглядело смертельно усталым, словно целый мир всей своей тяжестью лежал у него на плечах.

София сердечно улыбнулась немцу.

– Простите великодушно, – сказала она, – моя подруга только что приехала и не успела переодеться к обеду.

София повела их в большую гостиную. Шмидт шагал за ней, а следом плелась Максин. Четыре великолепных, от пола до потолка, окна этой комнаты, как и в маленькой гостиной Софии, выходили на Валь д’Орча, и панорамный вид из них при дневном свете казался еще более поразительным.

– Знакомься, дорогой, – сказала София. – Это военный комендант Шмидт. Для нас большая честь принимать его в нашем доме.

Лоренцо в этот момент как раз разливал напитки. Он развернулся кругом, затем спокойно закончил свое занятие, после чего направился навстречу гостю и поприветствовал его.

– Я вижу здесь у вас фортепиано, – сказал Шмидт. – Надеюсь, вы позволите мне сыграть для вас что-нибудь.

Лоренцо улыбнулся.

– Само собой, – отозвался он, – доставьте нам удовольствие. А пока, может, немного вина? Или вы предпочитаете виски?

Немец соизволил предпочесть виски, оглядел комнату и устроился наконец возле камина в коричневом кожаном кресле, беспокойно перебрасывая одну ногу через другую и обратно, а руки складывая на коленях. Эта его манера раздражала Максин. Шмидт производил впечатление кадрового военного, который скоро выйдет в отставку, и по всему было видно, что служить в Италии ему не очень нравится. Она с удивлением поймала себя на том, что ей даже немного жалко его, – конечно, и среди врагов могут найтись люди, которые предпочли бы сейчас оказаться где-нибудь в другом месте.

– Надеюсь, бомбежки не очень вас беспокоили? – поинтересовался военный комендант.

– Здесь у нас нет, не очень, – ответил Лоренцо. – Впрочем, я работаю главным образом в Риме.

– Ах да, составляете доклад о продовольственных складах по всей Италии, понимаю. Это станет для нас большим подспорьем. Мы всегда уделяли огромное внимание питанию наших солдат. Но ведь вам приходится много ездить?

Максин заметила, что глаза Софии слегка расширились, и за спиной немца она бросила быстрый взгляд на мужа. Что София хотела этим сказать, Максин не поняла, хотя успела уловить в этом взгляде некую настороженность.

– Это правда. Уже сейчас, находясь здесь, я составляю план своих поездок. Скоро я снова уеду, и какое-то время меня здесь не будет.

Шмидт улыбнулся, глядя на Софию.

– Очень мило с вашей стороны, что вы согласились меня принять, – с улыбкой обратился Шмидт к Софии. – Надеюсь, графиня, вы позволите навестить вас еще раз. Мне очень не хватает домашнего уюта. Возможно, я прихвачу с собой своего заместителя. Он еще молод, склонен принимать все происходящее слишком серьезно, как, впрочем, и все молодые люди. А вот я…

Он оборвал на полуслове и принялся пристально разглядывать свои руки.

– Что вы, господин Шмидт? – подсказала София.

– Я – человек другой эпохи. И у меня, возможно, несколько более сложное отношение к… в общем, да, наверное, к жизни.

Максин не знала, как понимать его слова. Что именно он имеет в виду? Что он не согласен с политикой рейха? Или что он не большой поклонник Гитлера?

Но вот София смотрела на немца с обворожительной улыбкой.

– Наши двери всегда открыты для вас, в любое время. Приходите к нам обедать, играть на фортепиано, приводите с собой и вашего молодого человека. Но вот как насчет постоя? Неужели ваши солдаты будут размещены здесь, в этом доме?

В ответ он слегка улыбнулся:

– О, приношу вам самые искренние извинения. Разве я не сказал? Я ведь послал вам еще одно письмо. Наверное, вы не получили его? В настоящее время ваша деревня нам не понадобится.

От взгляда Максин не укрылось, что София едва заметно, но явно с облегчением вздохнула.

– Ну что ж… надеюсь, вы нас простите, если мы на секундочку скроемся наверху, нам надо переодеться. – Она изящным жестом указала на Максин. – Мы не задержимся надолго.

Максин часто заморгала. Во что, черт возьми, она переоденется?

– Пойдем, дорогая, – сказала София, беря гостью за руку, и повела ее к двери, оставив мужчин за спиной. – На этот раз я размещу тебя в зеленой комнате. Ведь это твоя любимая, верно?

Всю эту лживую белиберду Максин внешне приняла совершенно невозмутимо, хотя в душе хохотала от удовольствия. Ай да София, ай да графиня де Корси, да вы, оказывается, искусная лгунья.

– И вот еще что, если не возражаете, – проговорил им вдогонку Шмидт. – Мы тут разыскиваем одного британского парашютиста. Кажется, мы его ранили. Он приземлился где-то неподалеку. Вот я и подумал: может, вы что-нибудь об этом слышали?

– Мы? – изумился Лоренцо, явно недовольный этим намеком. – Разумеется, нет. Я бы немедленно дал вам знать. Ты ведь ничего такого не слышала, правда, София?

София прикоснулась пальчиками к ожерелью. В какой-то почти неуловимый момент Максин заметила, как задрожали уголки ее губ, словно она пыталась подавить дух непокорности и вызова, чего прежде не было заметно. Но через мгновение все это исчезло, лицо ее преобразилось, и, отрицательно покачивая головой, с прежней очаровательной улыбкой она повернулась к мужчинам.

Глава 10

Холодной ночью София проснулась, дрожа и задыхаясь, и с трудом пришла в себя, вспоминая приснившийся сон. Ей казалось, что она сжимает в руке пистолет. Это чувство было настолько реальным, что она даже подняла руку, чтобы убедиться, что это не так. Ей снилось, будто она бежит по лесу, а за ней гонится свора собак и они ее догоняют. Она кричит, призывая на помощь своих собачек, но они куда-то убежали. Тогда она останавливается и начинает палить из пистолета, но тщетно: злые собаки не падают, не погибают, но продолжают приближаться. Она успокоила дыхание и попыталась умерить гулкое сердцебиение, а затем заглянула Лоренцо в лицо, призрачно-синее в лунном свете. Он дышал размеренно и ровно, погруженный в крепкий сон. София встала с постели и, стараясь как можно осторожнее ступать по скрипучим дубовым половицам, направилась в свой будуар. Двигалась она совершенно беззвучно, как вдруг одна из половиц под ее ступней издала почти человеческий стон. По спине ее пробежала дрожь, и она замерла, прислушиваясь к дыханию Лоренцо. Убедившись, что все в порядке, нашла свой халат, закуталась в него и устроилась на кушетке, для тепла и удобства подтянув к себе коленки.

София взяла в руки шкатулку, которую ей привезла Максин. Несмотря на холод, ее ладони вспотели; она вытерла их о халат и только потом провела по резной поверхность шкатулки. Неудивительно, что на нее сразу нахлынули мысли о матери. Еще вечером, примеряя одну из ее длинных черных юбок и зеленую атласную блузку – юбка, кстати, оказалась коротковатой, – Максин рассказала, как родителей Софии заставили покинуть палаццо. И теперь София страшно за них тревожилась. Правда, за долгую жизнь в Риме у них появилось много друзей, и она надеялась, что им помогут.

Тем не менее она продолжала думать о них, тревожиться, волноваться.

Но вот что думать о Шмидте, она ума не могла приложить. Этот немец производил впечатление человека достаточно приличного. И вообще, он ей даже нравился. Эти немцы далеко не все являются мерзавцами; взять хотя бы Герхарда Вульфа, германского консула во Флоренции. Трудно найти человека, который был бы так озабочен сохранением исторической части города, как он. И Лоренцо не раз говорил ей, что некоторые немцы к нацистам относятся почти с такой же ненавистью, как и представители стран антифашистской коалиции. На этот раз Шмидт явился к ним вовсе не для того, чтобы разрушить их жизнь в Кастелло, но ведь он придет еще, и будет ли он в следующий раз так же любезен, можно ли ему доверять, вот вопрос.

София потрясла шкатулку: в ней явно что-то было. Конфеты? Вряд ли. Она сдвинула вправо часть задней стенки шкатулки и нащупала кнопку, которая открывала маленькое потайное отделение, где мать когда-то хранила свои конфеты с ароматом фиалок. Конечно, никаких конфет внутри не оказалось, зато лежал сложенный листок бумаги. Какие секреты могут содержаться в нем, если понадобилось так тщательно его прятать?

На протяжении всего долгого обеда со Шмидтом немец смотрел только на Софию, просто глаз не сводил. А если и сводил, то сразу обращал взор на Максин. Американка с огромными глазами янтарного цвета, роскошными каштановыми волосами, локоны которых, окружая ее милое личико, падали на плечи, вела себя совершенно непринужденно, оживленно и весело. А когда на ее прическу падал свет, волосы ее вспыхивали жарким рдяным ореолом. София наблюдала за этой откровенно, по-настоящему чувственной женщиной, любовалась округлыми формами ее фигуры, полными губами, широкой обворожительной улыбкой и видела, какое сильное впечатление она производит на обоих мужчин. Даже Лоренцо был зачарован. Потом она станет поддразнивать его этим. Но весь этот вечер София не переставала гадать, какие же тайны хранятся в этой шкатулке.

Она развернула бумагу и пробежала глазами явно второпях нацарапанную записку.

Моя дорогая!

Ко мне обратились за помощью наши друзья из Флоренции.

Темные крылья ночи сомкнулась над головой Софии, у нее перехватило дыхание. Друзья. Какие друзья?

Примерно к концу следующей недели тебе должны кое-что доставить. Не могла бы ты принять этот груз и позаботиться о нем? Если согласна, позвони Франческо, вашему виноделу из Монтепульчано, и спроси, когда он рассчитывает доставить вино. А позже у вас заберут тару. Как следует позаботься и о ней. Если же не сможешь, скажи Франческо, что вина вам не требуется. Помнишь, как мы беседовали о том, что когда-нибудь ты сможешь нам помочь? Это вино сейчас нам крайне необходимо.

Твоя нежно любящая мать

Софию охватило чувство острой тоски по родному дому, но, увы, все это осталось в далеком прошлом. Память сохранила лишь отдельные фрагменты, раздробленные кусочки, осколки прошлого, солнечных дней юности, когда еще не было никакого Муссолини. Конечно, она помнила, как мать настойчиво повторяла, что они всегда должны помогать друг другу, что и ей когда-нибудь представится такая возможность. «Настанет час, когда придется выбирать», – говорила она, сверкая глазами. Но что все это значит на самом деле? Мать явно имела в виду не ящики с вином, и Лоренцо вряд ли обрадуется, если узнает, что она подвергает себя или даже всю деревню Кастелло серьезной опасности. Она затрепетала, подозревая, что все это как-то связано с Джеймсом. Но как все устроить, когда под боком находится и явно что-то вынюхивает Шмидт? А что значит «конец следующей недели»? Откуда ей знать, давно ли мать вручила Максин эту шкатулку?

На следующее утро, внимательно понаблюдав за небом в поисках малейших признаков в нем дождя, полюбовавшись воронами, которые собрались на верхушке башни, София кликнула к себе в студию собачек, где они преданными, обожающими глазами смотрели, как она добавляет к портрету матери последние мазки. Во время работы она продолжала размышлять о секретном письме. Поставив завершающий мазок, София отступила, глядя на холст, и с удовольствием отметила, что ей удалось-таки ухватить в лице матери свойственное той одухотворенное отношение к жизни. Это особенно выражалось в ее взгляде, некая твердость духа, решительность и даже больше. Этого художница и пыталась добиться и не сразу смогла нащупать, поймать этот взгляд. Но в конце концов «неукротимость» в ее глазах получилась довольно убедительно. Что и говорить, писать портреты гораздо труднее, чем пейзажи.

В дверь постучали, и в студию вошел Альдо с завтраком на подносе; собаки принялись обнюхивать его обувь. Он улыбнулся, и у нее защемило сердце. Ей всегда казалось, что, когда он входит, в комнате будто становится светлее.

– А что случилось со служанкой? – спросила она.

– Джулия не пришла сегодня. Мать занята и попросила меня принести вам завтрак.

– Спасибо. Надеюсь, с девушкой ничего серьезного.

– Трудно сказать, – пожал он плечами.

– Не хочешь присесть?

Он подтащил к себе стул, уселся и стал разглядывать портрет. Она отхлебнула кофе, а собачки устроились у ее ног и печальными глазами смотрели на печенье.

– Попробуй-ка печенья, – предложила София, протянув Альдо тарелку.

Он взял одну штучку и, жуя, продолжал рассматривать картину, а она разломила печенюшку пополам и угостила собачек.

– Это ваша мать? – спросил Альдо.

– А что, похожа на меня?

– Еще бы. Очень похожа. А вы всегда хотели быть художницей?

– Не знаю. Я жила в доме, полном картин, музыки и книг. И мне кажется, это оказало на меня большое влияние. А ты, Альдо? Что ты собираешься делать в жизни?

– Держать ферму, как мой отец, – ответил он. – Но сначала хочу драться.

– Ты еще очень молод. Слишком молод для этого, – сказала она и решила сменить тему. – А как насчет девушек? Нашлась такая, которую ты себе приглядел?

Альдо слегка покраснел:

– Нет еще… хотя в Буонконвенто есть одна девушка, которая мне нравится.

– Как интересно. Расскажи мне о ней.

Она снова передала ему тарелку с печеньем, он покраснел еще гуще, но, казалось, рад был поговорить.

– Я ее почти не знаю… да и сейчас война, вряд ли это возможно, – сказал он, опустив глаза.

– Ты уверен? Война или не война, а люди все равно влюбляются, не так ли?

Он выпрямился и посмотрел ей прямо в глаза:

– Ведь я скоро уйду, вы же знаете, графиня.

Когда после смерти отца убитый горем Альдо совсем отчаялся, София пообещала Карле, что всегда будет приглядывать за ним, заботиться о нем, пока мальчик не возмужает, и что проследит, чтобы он не сбился с правильного пути и стал порядочным человеком. Еще в ранней юности он был немного взбалмошный, пропадал неведомо где, водился со всякими темными личностями. И тогда, чтобы немного расширить его кругозор, София взяла его с собой во Флоренцию и в Сиену тоже свозила, и это пошло ему на пользу, он повидал мир за пределами стен их деревни.

– Перестань, Альдо, – сказала она. – Ты же знаешь, твоя мать страшно боится, что ты в любой момент можешь сбежать.

– Простите меня, графиня, но я должен делать то, что нужно.

– И что же именно?

Он бросил взгляд за окно, туда, где на заросших лесами холмах скрывались партизаны, и горячая решимость в его глазах подсказала ей, что он имеет в виду.

– Альдо, ведь это тебе не игрушки. Подумай о своей семье. У них ведь есть только ты. Ты сейчас уже почти взрослый мужчина.

– И как взрослый мужчина, я думаю о своей стране.

Ясно, он уже все решил и не передумает, поняла София и закусила губу, не зная, что на это ответить. Он и в самом деле сейчас говорил как взрослый мужчина, и она понимала, насколько сильны его чувства. Она тронула его руку, и взгляд его немного оттаял.

– Неужели мне никак тебя не переубедить?

Он помотал головой, и она поняла, что в груди его сейчас борются два чувства: печаль и страстное желание броситься в бой.

– А что я скажу твоей матери? Неужели ты не можешь хоть немного подождать? Ты же еще совсем юный. Если я скажу ей, что разговаривала с тобой, она никогда не простит мне, что я не постаралась как следует и не отговорила тебя уходить.

Когда она упомянула о его матери, юноша сдержал чувства и на секунду уставился в пол.

– Хорошо, я не стану пока уходить, пусть не беспокоится. Но рано или поздно мне все равно придется уйти.

– Тогда пусть это будет попозже.

Она взяла его за руку, и он поднял голову.

– Альдо, ты же знаешь, я всегда относилась к тебе как к сыну.

– И я всегда буду благодарен вам за это.

– Да не благодарности мне нужно от тебя. Главное, чтобы ты был в безопасности.

Она сжала руку юноши, и глаза ее наполнились слезами.

– О мой мальчик, дорогой мой мальчик, ты вырос на моих глазах. Неужели я не могу тебя убедить?

Он молчал.

София погладила его по щеке:

– Ну хотя бы ради меня…

Его столь дорогое ей лицо вспыхнуло – видно было, что он очень страдает.

– Я не могу здесь оставаться, графиня. Вы же понимаете, не могу, и все. Да если я и останусь, немцы все равно призовут меня в армию, а я не хочу воевать на их стороне.

Глаза его тоже наполнились слезами.

– Придет время, и я уйду… но я буду осторожен, – добавил он, чтобы успокоить ее, глядя на нее потемневшими глазами.

София сложила руки на груди. Альдо посмотрел на нее долгим взглядом, на лице его снова появилась неотразимая улыбка, и он встал.

– Прошу вас, не говорите матери, что я вам сказал. Не надо ее лишний раз тревожить. Пускай думает, что я никуда не пойду, по крайней мере пока.

– Хорошо, – сказала она, нерешительно помолчала секунду. – Не мог бы ты позировать для меня?

Он бросил на нее озадаченный взгляд:

– Вы имеете в виду, для портрета?

– Да.

– А зачем вы хотите меня нарисовать?

– Твоей маме это понравится.

Альдо ушел, и София, пребывая в расстроенных чувствах, еще раз перечитала записку матери. Знать бы, что подразумевает ее мать под словом «вино», тогда еще можно было бы принять какое-то решение. А что, если это значит оружие или взрывчатка? Она очень любила Лоренцо и не хотела стать причиной разлада между ними, а это вполне может случиться, если она сделает то, о чем просит ее мать. Лоренцо ждет, что она все ему расскажет, попросит совета, а в противном случае может усмотреть в этом своего рода предательство. В голове звучал голос матери: «Сделай это, София, просто сделай, и все». Да, конечно, теперь, когда Лоренцо вернулся в Рим, возможно, ей сойдет это с рук, просто не нужно ничего говорить, но ведь он скоро вернется, а долго ли нужно будет хранить в Кастелло то, что будет доставлено, неизвестно.

Глава 11

Когда Лоренцо уезжал, ей казалось, что ее обступает пустота, и это тревожило ее гораздо больше, чем просто физическое отсутствие мужа. Дом представлялся ей совершенно пустым, словно из него выкачали воздух, и от этого было труднее дышать.

А может быть, совсем наоборот? Может, в нем появилось нечто, хотя что именно – София не понимала сама. И это нечто словно ожидало еще чего-то, а не только его, Лоренцо, возвращения. Казалось, в доме собрались все обитающие в нем призраки, сбились в кучу и подталкивают друг друга локтями: «Ну а дальше-то что? Что дальше?»

София сидела в своей маленькой студии с французскими окнами, выходящими в сад; здесь пахло красками и скипидаром, и это ее успокаивало. Несколько минут она занималась тем, что делала набросок вида из окна и мечтала, чтобы жизнь снова стала простой и ясной, как прежде, когда каждый воскресный день к ней приходили жены крестьянок, делились с ней своими заботами, а она изо всех сил старалась им помочь. Порой проблема выглядела простой, например обувь для ребенка, а бывало и посерьезнее. Заболел муж. Необходимость взять денег взаймы. И она всегда действовала в их интересах.

Но все это уже в прошлом, теперь же перед ней стоял гораздо более насущный вопрос: устроить встречу Максин и Джеймса. Она отложила альбом для зарисовок и уголь в сторону, вытерла руки тряпицей и приготовилась отправиться в путь.

Остановив машину, они вышли и двинулись по дорожке, ведущей вокруг монастыря. Собаки, жалобно скуля, просились сопровождать их, но София решила, что их лай может привлечь к ним ненужное внимание. День стоял прекрасный, солнечный, на небе ни облачка, и воздух на удивление теплый. Мимоза до сих пор продолжала цвести, а в чистом, прозрачном, слегка пряном воздухе пахло свежестью, древесиной и зеленью, но София сейчас думала о другом и не могла в свое удовольствие наслаждаться природой.

– В чем дело? – спросила Максин. – Что-нибудь не так?

– Что-нибудь не так? – смеясь, повторила София. – Мм… Действительно, что же может быть не так, черт возьми?

– Я имела в виду что-то конкретное.

София вздохнула:

– Мать пишет, что скоро нам должны доставить что-то, и просит присмотреть за этим. А еще пишет, что я должна тебе доверять.

– Рада слышать.

Козырьком ладони София прикрыла глаза от солнца и всмотрелась в лицо Максин:

– Она что-нибудь говорила тебе об этом? Что именно нам собираются доставить?

– Нет, не говорила. Но я надеюсь, что британец, к которому мы сюда приехали, радист.

София кивнула.

– Тогда, – продолжала девушка, – возможно, это рация?

– Да, вполне может быть.

– Сбросят ее, конечно, на парашюте. Иначе никак.

– Она написала, что это произойдет к концу следующей недели. Но когда она отдала тебе шкатулку?

– Больше недели назад, – хмуря брови, ответила Максин.

– Значит, следующая неделя уже началась.

– Думаю, это может случиться в любой день. Завтра в Монтепульчано я встречаюсь с командиром партизанского отряда. Могу поговорить с ним об этом, если твой британец подтвердит, что груз выбросят совсем скоро. И организовать помощь.

– У него есть имя, ты же знаешь. Я говорю о британце.

Максин улыбнулась, а София постучала в маленькую зеленую дверь в задней части монастыря. Открыла им сама мать настоятельница.

– Как он себя чувствует? – спросила София.

Настоятельница улыбнулась:

– Слава богу, гораздо лучше. Уже немного окреп.

– Я хочу представить вам мою… – София немного запнулась, – мою подругу Максин. Мы зовем ее Массима.

Мать настоятельница понимающе кивнула:

– Ваша подруга – наша подруга. Сюда, пожалуйста.

Она провела их через короткий коридор и открыла еще одну дверь, за которой они увидели красивый дворик. София огляделась: кругом стояли бочонки с лимонными деревьями, которые весной зацветут.

– Нас здесь никто не досматривает, – говорила монахиня, – и мне кажется, свежий воздух идет ему на пользу. Он вон там, видите?

Она указала туда, где в укромном уголке отдыхал Джеймс; ноги его были закутаны в одеяло.

– Он все еще немного слаб, поэтому постарайтесь не очень утомлять его. А я схожу посмотрю, чем вас можно угостить.

Джеймс повернул голову в их сторону и стал с интересом разглядывать Максин, а София в который раз убедилась, что эта девушка оказывает на мужчин поистине магнетическое действие.

Они подошли, и Максин протянула руку.

– Привет, меня зовут Максин, – сказала она.

Как зачарованный, не в силах сдержать улыбки, он встал:

– Вы американка?

Максин в шутку захлопала перед ним глазами:

– Если честно, италоамериканка.

– Вот это да… впрочем, не важно… приятно познакомиться.

– Нам надо поговорить о деле, – суховатым тоном сказала София.

– Да-да, конечно! – тут же откликнулся Джеймс, бросив на Софию вопросительный взгляд. – А можно?

София коротко кивнула:

– Я рада видеть вас окрепшим.

– Еще несколько дней, и я буду как огурчик, – сказал он и бросил быстрый взгляд на Максин. – Понимаете, когда я приземлился, меня подстрелили. А София переправила меня в монастырь, чтобы я поскорее поправился.

– Добрая самаритянка, – с улыбкой отозвалась Максин. – Такова наша София.

Они еще немного поговорили, потом молодая монашка принесла им поднос с кофе и булочками. Она сразу ушла, и Джеймс подтвердил, что действительно ожидается присылка рации, и это планировалось недели через две после его заброски.

– У меня есть точное местоположение выброски. – Джеймс извлек из-под слегка распоротой подкладки пиджака листок мятой бумаги и протянул Софии. – Совсем в другом месте, не там, где забросили меня.

– Благодарю вас. Я свяжусь с Франческо, это мой винодел из Монтепульчано. Кажется, он координирует «доставку», как называет это моя мать. Максин, а ты передай этот листок партизанскому командиру, с которым встречаешься.

Максин взяла листок, но сейчас, видно, ее больше интересовало печенье: она подхватила сразу две штуки и сунула обе в рот.

– Что, проголодались? – рассмеялся Джеймс.

Максин быстренько прожевала лакомство, проглотила и только потом одарила Джеймса ослепительной улыбкой.

– А я вечно голодная, – призналась она.

Глава 12

На следующий день к месту встречи в Монтепульчано Максин прибыла как раз вовремя. Ей повезло, и около двадцати пяти миль она покрыла довольно быстро, хотя местами дороги попадались совершенно разбитыми. Ей даже удалось выкроить время, чтобы навестить двоюродного брата Давида, сына сестры ее матери, которая удачно вышла замуж и с будущим отцом Давида переехала в город. Мать его умерла при родах, но отец до сих пор жил вместе с недавно женившимся Давидом и его супругой. Он был очень рад встрече, хотя поначалу осторожничал, но в конце концов даже пригласил пожить, если у нее появится в этом нужда.

Распрощавшись с ними, Максин отправилась искать кафе под названием «Полициано». Выйдя на центральную, идущую в горку улицу, где должно было находиться это кафе, она повертела головой и даже несколько растерялась. Да, это Виа ди Вольтая Нель Корсо, как ей и говорили, значит она попала туда, куда надо. Но ничего напоминающего обыкновенное кафе девушка нигде не увидела. Если не считать элегантного, явно дорогого буржуазного кафе, больше похожего на заведение где-нибудь в Париже или Вене начала века, которое меньше всего подходило для подобной встречи.

Она нерешительно помедлила перед ступеньками, разглядывая увешанные зеркалами стены, великолепные абажуры с кисточками, щеголеватых официантов, плавно двигающихся по залу с подносами на кончиках пальцев. Может быть, это ловушка? Листовки Максин оставила в багажной сумке мотоцикла – так безопаснее, чем таскать с собой, вряд ли кто заметит старенький мотоцикл, – но теперь поняла, что, возможно, следовало прихватить их с собой. «Входи же, – приказала она себе. – Будешь топтаться здесь – привлечешь внимание». Она вошла в кафе и остановилась у стойки бара, собираясь заказать чашку горячего шоколада и чашку эспрессо, точно так, как ее инструктировали. Бармен наклонил голову и взглянул вглубь помещения.

– Ах да, – сказал он, – эспрессо вы заказали для господина, сидящего слева, у самого окна. Хотите пирожных или булочек?

Максин отрицательно покачала головой и направилась в зал, где с одной стороны был выход на балкон. Она не смогла удержаться, чтобы не бросить быстрого взгляда на невероятно красивый вид на Валь-ди-Кьяну[10], и ей сразу захотелось хоть ненадолго присесть за один из крохотных столиков. Но девушка не стала останавливаться и направилась к арке, ведущей в соседнее помещение, где за столиком у окна сидел мужчина, которого она, конечно, сразу узнала.

Когда она приблизилась, мужчина поднялся на ноги.

– А вы знаете, что это кафе впервые открылось в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году? – спросил он.

Это был пароль, который ей на ухо прошептала Эльза, и теперь ей следовало проговорить отзыв.

– Нет. Как интересно! – ответила она.

– Марко, – назвался он, протягивая ей руку.

– Да, я помню, – сказала она.

Вероятно, это не настоящее его имя, но она пожала протянутую руку. Затем сообщила, что ее зовут Максин, и тревожно спохватилась: надо было назваться Массимой. Но делать нечего, ведь в Риме он все равно уже слышал ее настоящее имя.

В этой части кафе занятым оказался только их столик. Она подумала, что здесь, вероятно, обедают, а утренний кофе пьют в другом помещении.

– Итак, – сказал он. – Вы пришли вовремя.

Внешне он изменился: волосы коротко подстрижены, лицо гладко выбрито. Однако неизменными остались угловатые черты и волнующий взгляд темно-карих глаз цвета жженого сахара. И та же палка лежала рядом с классической шляпой из темно-серого фетра и с узкими полями.

– Я занимаюсь координацией действий нескольких отрядов, – сказал он. – Это очень непросто. Они состоят из людей, которые присоединились к нам по многим и очень разным причинам, поэтому не всегда ладят между собой.

– Но вы сможете мне помочь?

Он надул щеки и пожал плечами:

– Смотря что вы хотите.

– Вы уже знаете. Я должна информировать силы антифашистской коалиции о ваших действиях в их поддержку. А также о том, какие акции вы способны осуществить.

Он нахмурился:

– Откуда я знаю, что вам можно доверять?

– Вы же видели меня на квартире Роберто и Эльзы в Риме. Слышали, что они говорили. Отзыв на пароль я назвала правильно. Ах да, могу показать свое удостоверение.

Она полезла в сумку.

Он засмеялся:

– Неужели вы думаете, что все это нельзя подделать? Уберите.

Теперь пожала плечами она:

– Ну да, оно, конечно, фальшивое. Но послушайте меня. Я здесь работаю, как вы знаете, от имени и по поручению британских властей. А вы хорошо понимаете, что происходит на местах. Мы можем помогать друг другу.

– Вы знаете, что такое ГПД?

– Что-то такое слышала.

– Так мы называем небольшой отряд партизан – группа патриотического действия[11]. Один такой отряд работает здесь, и во многих других небольших городах есть подобные. Я могу познакомить вас с ними.

Услышав сзади приближающиеся шаги, она оглянулась. Официант, человек уже немолодой, аккуратными шагами подошел к их столику и точными движениями поставил перед ними напитки.

– На улице немцы, – прошептал он на ухо Марко.

– Хорошо, – отозвался Марко и, когда тот ушел, улыбнулся Максин. – Теперь будем говорить о пустяках. Немцы очень любят это кафе.

– Тогда зачем назначать встречу здесь? Разве это не опасно?

Он снова засмеялся:

– Ну да, прямо у них под носом. В том-то вся и штука. Успокойтесь, они еще на улице, да и в любом случае они ничего не заподозрят.

Но Максин никак не могла успокоиться.

Тогда он игриво погладил ее руку:

– Серьезно тебе говорю, если будешь сидеть как деревянная, они сразу заметят. Сделаем вид, что мы влюбленные. Местечко-то смотри какое романтичное, тебе не кажется?

Она на миг опустила взгляд, а потом посмотрела ему в глаза. И увидела там откровенное желание, с которым мужчины почти всегда на нее смотрят, но, помимо этого, в его взгляде прыгали живые, беззаботные и веселые чертики. Да, обаяния у него не отнимешь, причем естественного, но глубоко в его глазах таилась глубокая грусть, некая щемящая боль, о причине которой приходилось только догадываться.

Несколько секунд оба молчали, а потом он принялся оживленно болтать: рассказывал ей о городе, причем в мельчайших подробностях, советовал, куда стоит сходить и почему, и скоро она уже не слушала его. Что-то ворочалось и толкалось в ее сознании, извлекая из памяти одно детское воспоминание за другим. Девушке вспомнилась мать, которая частенько рассказывала ей о Тоскане. Но скоро Максин отбросила воспоминания и снова посмотрела на Марко.

– О чем задумалась? – спросил он. – В моем обществе женщины не часто клюют носом. А теперь возьми меня за руку, да понежнее.

Она вскинула брови, надула губки и, храбро тряхнув головой, послушно сделала, как он велел.

– Вот так-то лучше. А теперь… как насчет поцелуя?

– Не много ли сразу хочешь? – засмеялась она.

Еще подростком обнаружив в себе эти особенные силы, Максин рано пустилась в опасные любовные приключения, и их у нее набралось уже немало. Вот и теперь она чувствовала, что, возможно, ее ждет еще одно.

Она наклонилась поближе к собеседнику:

– Что там случилось в Риме, когда я ушла?

– Да ничего особенного. Сделали вид, что у нас вечеринка.

– А как же комендантский час?

– Эльза сказала им, что мы ее гости и останемся до утра.

– А что немцам было нужно?

– Становились в палаццо на постой. Жителям дали час, чтобы собрать вещи и убраться подобру-поздорову.

Она покачала головой:

– Ужасно. И куда же они пошли? Роберто и Эльза уже не молоденькие.

– У них в городе есть друзья.

– Коммунисты? – спросила она и нахмурилась. – Ты тоже коммунист?

– А что, тебя это пугает? – рассмеялся он, глядя ей в глаза.

Она почувствовала, что краснеет.

– Американцы страшно боятся коммунизма, – продолжал Марко. – Но здесь, в сельской местности, нам осточертела такая жизнь, когда всегда всего не хватает. Когда война кончится и мы победим, все изменится. Нет, конечно, Эльза и Роберто не коммунисты, они интеллигенция. Но мы все стараемся действовать дружно, чтобы изгнать из страны нацистов. Правда, не всегда хорошо получается.

Максин слышала, что немцы уже вошли в кафе; до нее доносились их громкие, властные голоса, их ужасный итальянский, по которому их сразу можно узнать. Ее охватил страх, смешавшийся с недавним возбуждением, но она сдержалась и оглядываться не стала. Они оба продолжали попивать свои напитки, а затем Марко поднес ее руку к губам.

– А у меня есть комнатка, – сказал он.

– Что-о?

– Как начну вставать, ты тоже вставай, надень кофточку и спокойно выходи на улицу. Я расплачусь и выйду вслед за тобой. Пока будешь ждать, делай вид, что разглядываешь витрину магазина, а потом не торопясь иди к мотоциклу. Я догоню.

– У меня здесь двоюродный брат живет. Я собиралась вернуться к нему.

– В другой раз.

Максин сделала все, что он ей велел, задержавшись лишь для того, чтобы запечатлеть на его щеке поцелуй, прежде чем покинуть кафе. Бармен что-то сказал Марко, и оба громко рассмеялись, но над чем они смеются, Максин не поняла. Возможно, этот человек поздравил Марко с очередной быстрой победой. Но ей было наплевать. Такая жизнь ей нравилась, всегда на краю, по лезвию бритвы, с привкусом грозящей опасности, и всегда никаких обязательств.

Выйдя из кафе, Максин пересекла улицу, чтобы полюбоваться витриной, на которой красовались шляпки, шарфики, пальто и перчатки. В преддверии наступающей зимы ей очень не помешал бы тепленький шарфик, и она заскочила внутрь, чтобы выбрать подходящий, при этом не забывая поглядывать на улицу. Она увидела, как Марко вышел из кафе, надвинул шляпу пониже на глаза и, слегка прихрамывая и опираясь на палку, пошел по улице, озираясь и пытаясь понять, куда она пропала. Минутку она любовалась выражением растерянности на его лице, быстренько заплатила за шарфик и вышла на улицу. Он сразу ее заметил, но даже не улыбнулся, а посмотрел в сторону мотоцикла. Она бросила взгляд туда же, и сердце ее болезненно сжалось: перед мотоциклом стояли двое немцев и внимательно его разглядывали. Если бы ей не пришло в голову срочно купить шарфик, они наверняка застукали бы ее рядом с мотоциклом.

– Шагай в другую сторону, – скомандовал Марко.

– А мотоцикл?

– А где листовки, при тебе?

– В багажной сумке.

– Все-таки лучше, чем при тебе. Немедленно уходи. Если не найдут, я организую распространение по местным деревням. А если найдут, прощайся с мотоциклом.

Они двинулись по улице вниз; у Максин дрожали коленки, а хромота Марко стала более заметной. Он втянул голову в плечи, сунул руки в карманы, ссутулился и, казалось, даже уменьшился в росте.

Не успели они сделать и десятка шагов, как за спиной послышался громкий окрик: кричал немец, хотя слов они не расслышали. Она крепко сжала руку Марко. Немец, видимо, приказывал ей остановиться.

– Продолжаем идти, – прошептал Марко.

– Но…

– Не останавливайся.

Дрожа от страха, она повиновалась. Затем, не удержавшись, оглянулась и увидела, что оба немецких солдата шагают в сторону офицера, стоящего дальше вверх по склону, который, по-видимому, их только что позвал. Их, а вовсе не ее.

Марко выпрямился и рассмеялся. Неожиданно для себя она все поняла.

– Так ты, значит, знал! Ты с самого начала знал, что он кричал не нам, правда?

– Ну да, – кратко сказал он в ответ.

Она стукнула его по руке и тоже рассмеялась. Он нарочно сгорбился, чтобы нацисты не обратили на них никакого внимания, предстал перед ними жалким, никчемным хромым человечком.

– Обойдем вокруг через переулок, заберем мотоцикл и едем ко мне. Листовки переложим в мою сумку. Старайся держаться естественно, давай на ходу разговаривать. Доберемся до тихого местечка, расскажешь поподробнее, зачем сюда прибыла.

Пока они шли, Максин размышляла над этими его словами.

– Это долгая история, – начала она, когда они оказались на тихой улочке.

Перед ее внутренним взором встали мать с отцом, и она представила, каково это – решиться на кардинальные перемены в жизни. Давно это произошло, очень давно, в ноябре 1910 года. Родители и некоторые другие родственники высадились на берег острова Эллис в Нью-Йорке[12], куда прибыл отплывший из Гавра корабль «СС Чикаго». В Тоскане они были крестьянами, торговцами крупным рогатым скотом, но семья слишком разрослась, чтобы земля могла прокормить их всех. Кто уехал на заработки в Сиену или в Ареццо, а кто, как родители Максин, в надежде найти лучшую долю эмигрировали за океан. Страна, где четыре года спустя родилась Максин, никогда не казалась ей настоящей родиной, и в результате ей пришлось пережить кризис самовосприятия. Сейчас, во время пребывания в Тоскане, она довольно часто ощущала в горле комок. Мать не раз рассказывала дочери об их долгом путешествии в Америку, и ее непреходящая тоска по родине и горячие воспоминания о прежнем доме играли большую роль в отрочестве и юности Максин. Приподнятая атмосфера во время сбора урожая винограда, сладостный деревенский воздух, заготовка консервированных фруктов и помидоров, разлив по бутылкам вина, бескрайние поля золотого подсолнечника в июне, зрелой кукурузы – в июле и августе. Честное слово, иногда ей казалось, что она унаследовала от матери всегда неожиданно настигающую ее меланхолию, и, чтобы как-то бороться с этим, она сознательно выбрала такой образ жизни: легкомысленный и беззаботный.

– Ну? – подстегнул ее Марко. – Тебя снова куда-то унесло. Рассказывай, о чем еще просили тебя британцы.

– Ах да, извини, – заторопилась она, вернувшись в настоящее. – Как только я узнаю расположение партизанских отрядов и их количество, я должна связаться с британцами и заняться снабжением партизан оружием, чтобы можно было создать боеспособные группы.

– Ты что, серьезно? – фыркнул он. – Неужто они послали заниматься этим женщину?

– Судя по всему, не так уж много итальянцев-мужчин захотело сюда вернуться.

Он отвел взгляд, потом снова заглянул ей в глаза, и девушке показалось, что он не очень-то ей поверил.

– Ну что, идем ко мне?

Максин кивнула.

– Ты знаешь винодела Франческо? – спросила она.

– Конечно.

– И что о нем скажешь?

– Хороший мужик. Ему можно доверять.

– Я получила координаты места, где произойдет выброска рации. Можешь подобрать людей, которые примут груз?

– Конечно. Когда?

– Точно мы пока не знаем. Но скоро, очень скоро, ждать осталось не больше двух дней.

В тот день всю землю окутал туман, скрыв своей пеленой стволы деревьев. В зеленоватом лесном сумраке, без головного убора и перчаток, Максин дрожала от холода и вздрагивала, когда птицы, громко хлопая крыльями, срывались с ветвей, издавая дикие крики, словно черти в аду. Мотоцикл они спрятали в кустах, и теперь Марко, идущий спереди, почти не оглядывался, чтобы убедиться, что она следует за ним. Впрочем, в этом не было особой необходимости: с шумом продираясь сквозь густую, жалящую острыми колючками растительность, она то и дело вполголоса ругалась, а значит, он прекрасно ее слышал. Хромота, казалось, ему сейчас вовсе не мешает. А когда он все же повернул к ней голову, чтобы убедиться, что она не отстала, игривое выражение его лица говорило: «Ну как, еще не совсем выдохлась?» А Максин только щурила глаза и отбрасывала в сторону свои каштановые кудри.

Она не сказала, что только что чуть не столкнулась с оленем, который стоял в кустах и в упор смотрел на нее. Может, здесь и волки водятся или дикие собаки? Может, и так, кто ж его знает.

Пока она шла, в голове звучали бесконечные увещевания матери: «Порядочная девушка сидит дома и ждет, когда ей наденут на палец обручальное кольцо. А ты? Посмотри на Раймондо, какой прекрасный мужчина». Конечно прекрасный, Максин в этом не сомневалась, но выходить за бакалейщика у нее не было никакого желания. Жена бакалейщика, ради всего святого, только не это! Ей плевать на то, что он преуспевающий владелец сети магазинов. Большое спасибо, но она лучше выйдет за черта, за дьявола, чем за него.

Наконец начались особенно густые заросли, но Марко отстранил рукой стелющуюся растительность, и под ней обнаружилась узенькая тропка, которая привела их к полянке. Там стоял заброшенный каменный деревенский домик.

– Ты шутишь? – спросила она, разглядывая крышу, зияющую дырами там, где отсутствовала черепица.

Он только пожал плечами.

– Это и есть твое жилье? – недоверчиво продолжала она.

– Жилье как жилье. Во всяком случае, кровать имеется.

Максин вскинула брови:

– Которую ты, несомненно, делишь с крысами и тараканами.

В окаймленных густыми ресницами глазах его снова запрыгали веселые чертики.

– А что, я насекомых люблю… да и многих других животных.

Она бросила еще один взгляд на это, с позволения сказать, жилище – окна заколочены досками, краска на стенах облупилась – и скривила губы. Да будет ли она здесь в безопасности?

– Там и костерок можно развести, – невозмутимо продолжил он, словно не замечая ее кислого лица. – Если замерзнешь.

– Если?

Он ничего не ответил, просто смотрел на нее изучающе и загадочно улыбался. Она тоже смотрела на него во все глаза: загорелое лицо, черные вьющиеся волосы, высокие скулы. Цыган цыганом. Такой красивый, что почти больно смотреть, и сам ведь знает об этом, стервец. Она улыбнулась:

– Ну что, пригласишь наконец в свой замок?

Марко мотнул головой, мол, следуй за мной. Она подавила опасения и вошла за ним в дом. По земляному полу он провел ее через комнату, которая, судя по мебели – столику и нескольким жалким стульям, – когда-то была кухней. Затем театральным жестом распахнул темно-коричневую, немилосердно скрипящую дверь – глядя на него, она не могла удержаться от смеха – и ввел ее в заднюю часть дома. Казалось, тут все провоняло сыростью, застоявшимся табачным дымом и, как ни странно, горьким лимоном. Он зажег свечку, и она оглядела небольшую квадратную комнатку. Единственное окно было кое-как закрыто ветхой тряпицей, зато каменный пол относительно чист. Местечко, конечно, шикарным не назовешь, но все-таки в этой деревенской простоте она увидела даже нечто романтичное. Они пришли сюда не ради интимного ужина на двоих. И чем аскетичнее обстановка, тем лучше. К тому же в скудном пламени свечки Марко казался еще более интересным.

– Садись, – велел он ей, снимая пальто и шляпу.

А сам занялся разведением костерка, в качестве растопки используя каштановую скорлупу: подкладывал скорлупку за скорлупкой, пока слабенькое пламя не разгорелось, – а она тем временем прикорнула на брошенном прямо на пол матрасе. Это хозяин назвал его матрасом, но, приглядевшись, девушка увидела, что это всего лишь плотно набитый сеном мешок из матрасного тика. Небось колется и вызывает зуд, особенно если лежишь на нем совсем без одежды.

– У тебя что, простыней нет? – спросила она, хотя заранее знала ответ.

– А ты что, принцесса?

Она засмеялась:

– Давай шевелись с костром, и я покажу тебе, какая я принцесса.

– Ты часто этим занимаешься?

– А ты?

Марко засмеялся, она подхватила смех. Потом он открыл стоящий в углу сундучок и достал оттуда штопор, бутылку красного вина и две фарфоровые кружки.

– Края немного обиты, зато вино доброе.

Он откупорил бутылку, налил и, подав ей кружку, сел рядом. Она заметила, как засверкали его глаза. От закипающей страсти, что ли, или от излишнего усердия? Возможно, и того и другого.

Внезапно оробев, она залпом выпила чашку густого, хранящего аромат винограда вина и протянула пустую ему, чтобы налил еще. Здесь, в Тоскане, она свободна и может делать все, что пожелает, и никого из родственников рядом нет, чтобы приструнить ее. Ему необязательно было знать, что она подправила этот образ самой себя и довела его до совершенства настолько, что и сама почти поверила: да, она в самом деле дерзкая, сильная, независимая личность, какой всегда хотела стать. Максин прекрасно понимала: если не чувствуешь это в себе, то надо просто прикинуться, что ты такая, и тогда рано или поздно станешь таковой. Что же касается возникающей время от времени потребности, назвать которую она не могла, да и не хотела, то в ней она не признавалась даже самой себе.

– Ну давай, расскажи о себе, – сказала она.

– Да нечего особенно рассказывать.

Сощурившись, она изучающе всматривалась ему в лицо.

– Всем есть о чем поведать.

– У меня нет ничего такого, чем хотелось бы поделиться.

– Ну ладно, тогда расскажи что хочешь.

Он неуверенно сморщил лоб, словно не знал, о чем говорить, но глаза его вдруг сверкнули.

– Могу рассказать, что когда-то я был журналистом.

– Надо же, и я тоже.

– Выходит, мы с тобой одного поля ягоды.

– Похоже. Ты сам-то уверен, что ты с того же поля?

– Было бы интересно выяснить… как думаешь?

Ответ вызвал у нее улыбку, его негромкий вкрадчивый голос завораживал, словно насылал на нее волшебные чары. И ей это очень нравилось.

– Некоторое время я работал в «Назионе»[13], – добавил он. – Это ежедневная газета, выходила в Тоскане. Пришли немцы, и это стало невозможно. Им нужны были только такие материалы, где осуждалась антифашистская коалиция.

Какое-то время они попивали винцо молча, потом он приподнял ее подбородок и поцеловал в губы. Поцелуй оказался горячий, у нее перехватило дыхание, и она всем существом откликнулась на его страсть. Максин не сделала ни единой попытки скрыть растущее желание, напротив, рука ее скользнула к его поясу, расстегнула его и нащупала твердую плоть. Она уже знала, что близость с мужчиной – прекрасный способ противостоять ужасам войны, но прежде не могла в полной мере оценить, как сильно сама в этом нуждалась.

Он снова поцеловал ее, и они повалились на матрас, срывая друг с друга одежду. Теперь все слова стали лишними, и они полностью отдались горячей работе любви.

Большинство мужчин не верят в то, что на свете есть женщины, которые даже предпочитают подобного рода совокупление. Никаких цветочков, никаких обещаний вечной любви. Только плотское, животное, примитивное соитие. Слияние обнаженных тел, кожа к коже, плоть к плоти. К мужчинам, которые излишне озабочены девственностью своей избранницы, Максин совсем не влекло. Нет-нет. Гораздо лучше вот это. Никто не расстроится, ничье сердце не будет разбито. Никто не станет требовать от тебя верности до гроба, никто не станет этого обещать.

Потом, когда все кончилось, она лежала рядом с ним, наблюдая, как меркнет свет и одновременно меняется атмосфера в этой маленькой комнатушке. Потом погладила его светящуюся кожу. Отсветы пламени продолжали красивый танец на стенах. Они придвинулись поближе друг к другу, и Максин охватило чувство уюта. Интересно, как все это было, когда здесь жило какое-то семейство? Она представила себе мужа и жену с тремя или четырьмя ребятишками, которые помогали ухаживать за домашними животными, мать готовила им вкусные блюда из своего, домашнего тушеного мяса, а отец работал в поле. Она спросила у Марко, кто здесь жил раньше, и тот ответил, что в округе много таких заброшенных ферм, обитатели которых отказались бороться за хлеб насущный, обрабатывая землю. И она поняла, что ее представление о том, как некогда жила здесь какая-то семья, оказалось нелепой фантазией. Студеными, злыми зимами жить здесь было нелегко и одиноко, особенно если нечего есть.

– Так, теперь мне нужно поспать, – грубовато сказал он и натянул на обоих одеяло. – Ночью нам предстоит работенка.

– Что за работенка?

– Много будешь знать…

– Не болтай чепухи! Я должна все знать. Затем сюда и приехала. Я же тебе говорила.

Он приподнялся, оперся на локоть и, почесывая подбородок, заглянул ей в глаза:

– Хочешь пойти со мной? Понимаю. Но зачем? Зачем вообще ты вызвалась нам помогать? Ты, красивая американская девчонка? Что тебе до нашей войны?

– Ты был бы прав, если бы мои родители не происходили из Италии. Я должна понимать, чем ты занимаешься, и мне нужно знать, где скрываются партизаны.

– Проще простого. Мы создаем для немцев проблемы. Стараемся, как только можем, деморализовать их, лишить боевого духа. Сбивать с них спесь, понимаешь? Самая большая часть наших скрывается в лесах на горе Амиата. Их там сотни.

– А здесь?

– В лесах вокруг городов. Здесь их не так много, попадается всякий сброд, но мы стараемся сделать из них людей.

Максин заглянула ему в глаза:

– И что, ты не позволишь мне пойти с тобой?

– Пока ты будешь для нас только обузой. Ты даже сюда еле дошла, – проговорил он и покачал головой. – Нет, вряд ли получится.

– Я же говорила, британцам не из кого выбирать. Если возьмешь меня с собой, я смогу запросить у них больше поддержки.

– Поддержка нам точно не помешает. Нас, конечно, поддерживают местные крестьяне, и то хорошо. Надоело отдавать немцам свой урожай. Но взять тебя с собой? Нет.

– Я привыкла к опасности.

– Нет, – повторил он. – А теперь дай мне поспать.

– Откуда ты родом?

Он преувеличенно громко застонал, но ничего не ответил.

– Ладно, не хочешь говорить, тогда хоть скажи, сколько тебе лет.

Он повернулся к ней спиной.

Ей все-таки удалось в конце концов забыться беспокойным сном, но ненадолго: еще не вполне проснувшись, она услышала, что Марко стонет. Она коснулась его голого плеча и поняла, что он стонет во сне, и тогда всем телом прижалась к нему и снова заснула.

Ее разбудили доносящиеся из кухни хриплые мужские голоса. Марко сел на матрасе, словно собрался то ли бежать, то ли драться, но быстро понял, в чем дело, расслабился и закурил.

– Это наши, – сказал он.

Максин вцепилась ему в руку.

– Если не разрешишь мне пойти с вами, пойду за вами сама, – прошептала она.

– Ты что, дура? Либо остаешься здесь, либо шагай в город. В следующий раз, может, возьму.

– Отлично, – кивнула она. – Если это твое последнее слово.

Глава 13

Вскоре после того, как Максин вернулась в Кастелло, София попросила ее, чтобы вместе с другими к месту выброски рации взяли и Альдо. Ей хотелось, чтобы Альдо почувствовал, что выполняет важное партизанское задание, и тогда ему не придется убегать из дому. Максин посчитала такую уловку сомнительной: парень может войти во вкус и тогда точно сбежит. Тем не менее три дня спустя и во вторую ночь ожидания он находился с ними. Максин съежилась в густой тени деревьев и не сводила взора с полянки в долине, на которой горел костер. Альдо возбужденно расхаживал взад-вперед, то и дело поглядывая на небо; видно было, что он очень горд тем, что его взяли на такое опасное дело.

Ночь выдалась, слава богу, ясной, хотя столь прекрасная видимость играла на руку и немцам, ведь в чистом небе самолет легче обнаружить и сбить. Но даже если бы с погодой не повезло, летчик все равно постарался бы сбросить груз, который в этом случае, вполне вероятно, застрял бы где-нибудь в ветвях. Словом, все может случиться: или что-то пойдет не так, или самолет собьют.

Они ждали уже три часа, и люди нервничали. Даже энтузиазм Альдо стал угасать. Непонятно, почему самолет до сих пор не прибыл. Если не появится до рассвета, значит все, не прилетит.

Затаив дыхание, Максин прислушивалась к ночным звукам: там возятся какие-то зверушки в подлеске, вдруг захлопала крыльями птица, зашуршали на ветру листья. Вдыхая запах дыма, растительности, влажной земли в плотно сомкнувшейся вокруг нее ночной тьме, она продолжала настороженно ждать.

– Почему опаздывает? – прошептал Альдо.

– Кто ж его знает.

– Я и не думал, что будет так муторно.

– Ждать всегда муторно. Привыкай.

Вдруг тьму ночи прорезал пронзительный свист, а за ним высоко в небе послышался рокот мотора; Максин скрестила пальцы и подняла голову. Что это там, вроде бы свет какой-то? Или это первые проблески рассвета, или вообще ей только кажется что-то подобное в притихшем темном небе?

– Самолета пока не видно, но я думаю, что это он, – сказала она и почувствовала, как напрягся всем телом стоящий рядом Альдо.

Чтобы указать летчику нужное место, Марко и еще один партизан принялись мигать фонариками. Максин сощурилась, чтобы лучше видеть, и вот в поле зрения показался темный силуэт самолета. Кабина его не была освещена; он сделал два круга, и вдруг девушка разглядела падающий из него предмет. Она снова затаила дыхание. Если рация на такой скорости врежется в землю, то разлетится вдребезги… но нет, купол парашюта раскрылся, и теперь два тюка медленно плыли по воздуху вниз. Выброска груза происходила совершенно открыто, и Максин не верилось, что немцы ничего не заметят.

Она увидела темные силуэты двоих мужчин, бросившихся на поиски груза; следовало не только взять его, но и собрать парашютный шелк. С помощью Альдо они принесли тюки к поджидающим мотоциклам и привязали их к багажникам. Один мотоцикл принадлежал Максин, но Марко жестом велел ей садиться сзади, а другой партизан оседлал второй мотоцикл, и Альдо сел за его спиной. На головокружительной скорости они помчались между деревьями, потом по узеньким извилистым улочкам, обогнули холм и направились в сторону Кастелло, где их должна была поджидать София.

Не успели они подъехать к арочным воротам деревни, как вдруг позади послышался рокот мотора какой-то машины. Немецкий грузовик или легковушка? Так скоро? Неужели немцы следили? И все видели?

В тишине ночи трудно судить о расстоянии, с которого слышится звук. Может, близко, а может, и далеко. Поди догадайся. Машина могла находиться значительно дальше, чем это казалось по звуку.

Марко прибавил скорость, и Максин еще плотнее прижалась к нему; он решил срезать путь через лес, проехать сквозь который можно только на мотоцикле, хотя это и очень опасно.

Они подъехали к деревне, и Максин увидела, что громадные ворота распахнуты, а перед ними взад-вперед взволнованно расхаживает София – куда только девалось ее обычное самообладание!

– Мне кажется, сюда кто-то едет, – прошептала ей Максин. – Мы слышали звук мотора.

София на секунду задумалась, а потом дала знак следовать за ней к ближайшей двери. Она отперла ее, и по пяти ступенькам они спустились в темный подвал, где хранились бочки с вином.

– Здесь? – с сомнением глядя на Софию, спросил Марко. – Почему не в подвалах под вашим домом?

– Для этого у нас мало времени. Здесь ближе.

Она показала рукой на бочку позади остальных.

– Вот эта пустая. Мы в ней прячем продукты. Переверните ее. Она открывается с другой стороны. Суньте в нее груз. Когда все успокоится, перенесем в другое место.

– Лампа у вас есть?

– Посветите фонариком. Быстрее.

Альдо поддерживал бочку, а двое мужчин наклонили ее и засунули рацию внутрь. Потом снова медленно подняли ее и осторожно поставили на место.

– Теперь поторопимся, – велела София.

Она проследила, чтобы двое мужчин откатили мотоциклы подальше в темноту леса. Потом они с Максин, прилагая огромные усилия, закрыли ворота.

– Пока не рассвело, надо разойтись, чтобы нас никто здесь не увидел, – сказала София.

– Может, все-таки подождать? Проверить, правда ли кто-то ехал за нами?

– Нет, лучше пусть увидят, что здесь тихо и пустынно, – натянутым голосом проговорила София.

Они потихоньку прошли к дому и поднялись по ступенькам.

– Пойдем в мою комнату, – пригласила София.

Окно в спальне было открыто, горела только одна лампа. София быстро погасила ее, подошла к окну и выглянула на площадь. Максин нетерпеливо постукивала ногой об пол, сердце ее все еще бухало от возбуждения. В лунном свете она увидела, что плечи Софии немного расслабились.

– Пока все тихо, – сказала София. – Никого не видно.

– А можно мне посмотреть?

– Смотри, если хочешь. Но я думаю, что если кто-то за вами и ехал, то он вас упустил.

Она подошла к кровати и откинула край пухового одеяла.

– Неужели ты сейчас ляжешь спать? – изумленно спросила Максин.

– Нет, конечно, – невесело усмехнулась София. – Но постель надо измять, а еще переодеться в ночную рубашку. Советую и тебе сделать то же самое.

Максин подошли к окну и, опершись руками о подоконник, выглянула. Площадь была пустынна. После ночных приключений столь банальная развязка даже разочаровала ее: девушка ощущала, что ей этого мало.

– Ну что? – спросила София, весело глядя на нее.

Максин вздохнула и покачала головой.

София присела на край кровати:

– Когда станет совсем светло, я постучу к тебе в дверь. Спустимся на кухню выпить кофе.

– Но куда же девалась машина? Мы ведь ее слышали.

– Я же сказала: скорее всего, они вас упустили. А теперь закрой окно и ставни. Если я что-нибудь услышу, сама разберусь. А ты оставайся в своей комнате.

Максин кивнула в знак согласия и вышла. Однако, что бы там ни говорила графиня, если что-то случится, сидеть у себя в комнате она не собиралась.

Оказавшись в спальне, девушка разделась, надела легкую ночную рубашку и залезла под прохладное одеяло, вовсе не собираясь спать.

Она проснулась через несколько часов и увидела, что сквозь щели в ставнях сочится яркий дневной свет. Дрожа от холода, она выскочила из постели и, накинув на плечи одеяло, прислушалась. С площади доносились требовательные крики немцев, сопровождаемые резкими ответами по-итальянски. Хлопали двери, громко звучали приказы; пререкаясь с немцами, на площади собирались возмущенные жители. Закричала какая-то женщина, заплакал ребенок. Боже, так они уже здесь! Максин открыла дверь и по коридору прокралась к спальне Софии. Тихонько постучав, она вошла.

София уже была одета и расчесывала волосы.

– Ты разве туда не пойдешь?

– Пока нет.

– Почему?

– Не хочу показывать, будто я их боюсь. Они сами скоро придут ко мне. Пускай сначала обыщут деревню и ничего не найдут.

– А потом?

– А потом я предложу им кофе.

– Что бы ни случилось, ты всегда леди? – не скрывая презрения, проговорила Максин.

София раздраженно вздохнула:

– Ничего другого они от меня не ждут. И я не хочу, чтобы они видели, будто я чем-то встревожена. Это вызовет подозрение, больше ничего.

– А если бы здесь был твой муж?

– Естественно, как глава дома, вышел бы он.

София потерла глаза.

– А теперь, – добавила она, – иди оденься и приходи на кухню завтракать.

– Я бы предпочла все-таки выйти на улицу.

София бросила на нее предостерегающий взгляд:

– Делай, что я говорю. А если ты и выйдешь, что это тебе даст? Они все равно сделают то, что собираются делать. Так что поторопись.

– Зачем?

– Посмотри в зеркало, ты вся испачканная. Я уверена, что они скоро сюда явятся.

Вернувшись в свою спальню, Максин вымылась с ног до головы, насколько это можно сделать перед раковиной в углу комнаты. Управилась быстро. Вода была ледяной, как и воздух в комнате, но, когда она взглянула в висящее на стене зеркало, не удержалась от гримасы. София оказалась права. Максин вытерла со щек темные пятна грязи, а возможно, и машинного масла, и увидела, что и волосы ее похожи на воронье гнездо. И глаза горят ярким, лихорадочным огнем. Мыть голову сейчас, в таком холоде, представлялось не лучшей идеей, и девушка решила, что надо просто причесаться, и все. Она попыталась продрать расческу сквозь волосы, но с минимальным успехом, как ни старалась. Шевелюра осталась нечесаной. Может быть, у Софии найдется какая-нибудь лента.

Она снова прошла по коридору и постучала в дверь. Не дожидаясь ответа, открыла.

– Ого… – пробормотала она, заглянув внутрь. – А вы как сюда попали?

Глава 14

София уставилась на Максин, стоящую в дверях с совершенно оторопелым видом.

– Что ты стоишь? Быстро входи и закрой за собой дверь.

Максин вошла в спальню и, склонив голову к плечу, подбоченилась:

– Ничего себе! Интересно, как здесь оказался Джеймс?

– Альдо привез, вот как. Забрал из монастыря. Он спал в гостевой комнате рядом с вами.

– А теперь он у тебя в спальне, потому что…

София глубоко вздохнула.

– Да еще без одежды? – усмехнувшись, продолжила Максин.

– Мы просто примеряли на него одежду Лоренцо. И вообще, он же не совсем голый.

Максин состроила веселую гримасу:

– Да ладно тебе ломать передо мной комедию. Без обид, просто я не подозревала, что ты на это способна.

– Ох, помолчи, ради бога, – отрезала София. Максин совершенно сводила ее с ума, но, увидев всю комичность этой безумной ситуации, София тоже заулыбалась. – Впрочем, думай что хочешь.

– Здравствуйте, Максин, – кивнув, вмешался в разговор Джеймс. – Я вижу, вы не утратили чувства юмора.

– И никогда не утрачу, – отозвалась она, бросив на него кокетливый взгляд.

– А раз вам интересно, что я тут делаю… рация получена, пора приниматься за работу. А знаете, как у нас кличут радистов? Нет? Пианистами.

– А вам известно, что немцы тоже уже здесь? Вы что, не слышали, как они барабанили в двери? – Максин повернулась к Софии. – Что ты собираешься с ним делать?

– Не беспокойся. Я знаю, что делаю.

– Они же обшарят весь дом.

– Разумеется.

– Как ты можешь оставаться спокойной?

София пропустила вопрос мимо ушей. Положа руку на сердце, она сейчас тоже представляла собой сплошной комок нервов, просто лучше умела это скрывать.

– Джеймс, примерьте вот это, – сказала она, передавая ему свитер, пиджак и брюки. – Думаю, подойдет. А ты, Максин, подбери из шкафа что потеплее, возьми целую стопку и отнеси в свою комнату. У тебя так мало одежды, а я хочу, чтобы немцам стало предельно ясно, что ты действительно у меня гостишь.

Максин хмыкнула:

– Сомневаюсь, что найду что-нибудь моего размера.

– А я сомневаюсь, что немцы попросят тебя устроить для них демонстрацию моды. Поторопись.

– Надеюсь, ты не станешь Джеймса выдавать за Лоренцо?

Несмотря на всю серьезность ситуации, София едва удержалась, чтобы не рассмеяться.

– Шагай! – скомандовала она.

София не собиралась посвящать Максин во все свои секреты, по крайней мере пока. Как только девушка ушла, а Джеймс оделся, она отодвинула свой изящный туалетный столик в сторону и нажала на небольшую секцию обшитой панелями стенки напротив кровати. С легким скрипом в стенке открылась дверь.

– Идите по этому проходу. Это тайный проход, он полностью изолированный. Через несколько ярдов найдете выступ. На нем лежит ваша тетрадь с кодами, – сообщила она ему. – Сядьте на этот уступ и сидите, пока я не постучу. Возможно, это произойдет не скоро, потерпите. Я сделаю три стука, потом пауза и еще три стука. Подойдите к двери, постучите точно так же, и я вам открою.

– А куда ведет этот проход?

– Потом скажу. И не забудьте: сидите тихо, как мышка, прошу вас. Даже не кашляйте. Кстати, как ваше плечо?

Он отмахнулся, но по лицу можно было понять, что плечо все еще болит.

Как только его надежно спрятали, София задвинула туалетный столик на место, сунула пистолет в карман юбки – она взяла привычку носить его при себе – и оглядела свою комнату с ее высокими потолками, до блеска натертыми половицами, заполненную мягким дневным светом, струящимся сквозь вышитые шелковые занавески, которые она купила в Венеции.

Уже через пять минут явилась Анна и сообщила, что в вестибюле ее дожидается немецкий капитан.

– Спасибо, – отозвалась София. – А теперь не постучишь ли в гостевую через две двери? Попроси Максин спуститься к завтраку.

Она сошла вниз по ступеням великолепной парадной лестницы. Эта лестница напомнила ей, что она обладает высоким общественным положением, и это ее немного успокоило. Умение эффектно появиться – вещь весьма важная, об этом нельзя забывать.

– Доброе утро, – сказала она, разыгрывая удивление. – Чем могу быть вам полезна в столь ранний час?

Человек этот был плотного телосложения, в шинели, которая доставала ему до щиколоток. На носу сидели круглые очки в роговой оправе, сквозь стекла которых на нее спокойно смотрели близорукие синие глаза, которые, она в этом не сомневалась, давали ложное представление об истинных свойствах его натуры. Она оглядела его гладкую, без единой морщинки кожу, высокий лоб и жиденькие русые волосы. Он сделал несколько шагов по направлению к Софии, каждое движение его было неторопливым, отчетливым и зловещим, рассчитанным на то, чтобы продемонстрировать его власть над ней и подчеркнуть ее бессилие перед ним.

– Капитан Кауфман, – представился он. – С военным комендантом Шмидтом, кажется, вы уже знакомы.

– Само собой, – вежливо ответила она, слегка кивнув. – Он приходил к нам обедать.

– Нам надо обыскать вашу виллу.

– Не стесняйтесь, чувствуйте себя как дома. Только я буду вам очень признательна, если ваши люди ничего не разобьют. У нас тут есть кое-какой антиквариат, бесценные предметы старины. Надеюсь, вы понимаете. В семье мужа передавались из поколения в поколение. Ах да, и еще картины.

Он с любопытством заглянул через открытую дверь в ее маленькую гостиную и снова с натянутой улыбкой повернулся к ней:

– Если я не ошибаюсь, там у вас редчайшее полотно Коццарелли[14] «Святой Себастьян»? Правда? Настоящий раритет.

– Да. Мой муж очень гордится им.

– Что ж, вам нет никакой нужды бояться. Я пришел к вам не для того, чтобы портить ваше имущество, графиня.

– Рада слышать. Тогда простите мне мой вопрос… а для чего же?

– Ночью была произведена парашютная выброска.

– Что вы говорите! А какое она имеет отношение к нам, капитан Кауфман?

– У нас есть основания думать, что сброшенный груз был перевезен куда-то сюда. На мотоцикле.

Изобразив на лице совершенное изумление, она смотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Тогда понятно. И когда же, по-вашему, это могло случиться?

– Нынче утром, в ранние часы.

Он был немногословен, говорил отрывисто и четко.

– Боже мой, – проговорила она, не забыв сделать потрясенное лицо. – Но я ничего не слышала, уверяю вас… впрочем, я всегда крепко сплю. Наверное, надо опросить местных жителей. Кто-то наверняка что-нибудь слышал.

– Безусловно.

– Как вы думаете, что именно могли к нам забросить?

Немец сузил глаза от сдерживаемого гнева.

– Я пришел к вам не для того, чтобы отвечать на ваши вопросы, – сказал он.

– Ах, простите мне мое любопытство! Но я полагаю, вы встревожены, потому что это может оказаться какое-нибудь оружие, боеприпасы или еще что-то в этом роде.

Ответить он не успел: в дом строем вошла группа военных и загрохотала сапогами по лестнице вверх. Кауфман пролаял им какой-то приказ, и они ускорили шаг. Софии очень хотелось бегом броситься вслед, войти за ними в свою спальню и не допустить, чтобы они копались в ее вещах и что-нибудь там обнаружили… но ведь они вряд ли догадаются нажать на панель в нужном месте, шансы для этого очень невелики. Да и почти никто не знает про этот тайный коридор, ведущий через все здания прямиком на первый этаж башни, где та стыкуется с жилыми домами. Как не знают и про подземные туннели под домом, ведущие в лес, – в наше время спускаться под землю или пользоваться тайными укрытиями не было особой необходимости.

Кауфман отвернулся от своих подчиненных и указал на нее пальцем.

– Прикажите немедленно отпереть все ваши хранилища, – сказал он. – Дровяной склад, помещение для транспорта, винный погреб и так далее. Итак, следуйте за мной…

Он уже направился к двери, но в этот момент по лестнице легко сбежала Максин.

– Здравствуйте-здравствуйте! – кокетливо прощебетала она, улыбаясь немцу.

В лице Кауфмана что-то дернулось.

– А вы кто такая? – спросил он.

– Как кто? Массима. Правда, все здесь зовут меня просто Масси. Мы с Софией еще с Рима лучшие подруги. Вот приехала погостить. Сейчас в Риме так скучно! Вы так не считаете, господин комендант?

– Капитан, – пробормотал он, глядя в сторону, и брови его на лбу настороженно сошлись.

– Масси, – с многозначительным видом проговорила София. – Если ты спустилась к завтраку, то, прошу тебя, иди в столовую. А мне сейчас надо пойти с капитаном, отпереть ему подсобные помещения.

К ее чести, Максин и бровью не повела.

– Вообще-то, я не успела проголодаться, – сказала она. – Лучше я помогу тебе. А завтрак может подождать. Где у тебя ключи?

София подошла к столику в вестибюле, выдвинула верхний ящик.

– Вот здесь, – сказала она. – Пойдемте.

– А что вы у нас ищете? – обратилась Максин к немцу, но тот пропустил вопрос мимо ушей.

– Мне кажется, они ищут оружие, – ответила за него София, причем достаточно громко, чтобы ее мог услышать капитан.

– О-о-о, как интересно. Могу себе представить. Выходит, оружие прячут прямо у тебя под носом, дорогая София.

София бросила на нее взгляд, в котором, как она надеялась, Максин могла прочитать: «Только не переигрывай – этот человек далеко не идиот».

Сначала София привела его и еще двух немцев к помещению для транспортных средств. Она отперла замок и распахнула половинку широкой двери.

– Я вижу, у вас есть мотоцикл?

– Да, есть, только уже месяц никто им не пользуется, бензина нет. Да и вообще мы редко на нем ездим.

Капитан протянул руку.

– Ключи, – потребовал он.

– Вон там висят, на стене.

– Откуда их мог взять кто угодно?

София вскинула брови:

– Но сначала нужно попасть внутрь.

– У кого еще есть ключ от этого помещения?

– У нашего управляющего и, конечно, у мужа, Лоренцо.

– Где они оба?

– Лоренцо, полагаю, в Риме. А управляющий в последнее время присматривал за кое-какими работами в нашем доме во Флоренции. После бомбежки…

– Присматривал?

– Ну да. А потом ваши его призвали.

Он смотрел на нее не отрываясь. Несколько секунд оба, не моргая, глядели друг другу в глаза, причем он с таким пристальным напором, словно хотел прочитать ее мысли. В нем было что-то притягательное, но в ужасном смысле этого слова, и она помимо воли не могла отвести взгляд. Но вот глаза ее наполнились слезами, и чары рассеялись. Но это очень беспокоило Софию, и она чувствовала, что он понимает это.

Немец попробовал завести мотоцикл. Бесполезно, тот так и не ожил.

– Когда вы в последний раз открывали гараж?

– Совсем недавно, когда ездили в бричке в Сан-Джованни д’Ассо. Но это все.

Они вышли из транспортного сарая и перешли к дровяному; София очень надеялась, что до винного погреба они не доберутся, что капитана куда-нибудь позовут. Ей было противно смотреть, как солдаты разбрасывают аккуратно сложенные поленья дров, оставляя после себя бесформенные кучи. Страшась того, что может случиться совсем скоро, она отвела глаза и бросила взгляд на Максин: солнце падало девушке на волосы, и казалось, что они сияют рыжим пламенем.

– Массима, постой, пожалуйста, тут, мало ли что понадобится, хорошо? – сказала она. – Мне нужно на свежий воздух.

Выйдя из дровяного склада, она подняла голову и посмотрела на башню, на ее знакомый зубчатый силуэт, и ей отчаянно захотелось держаться за свою жизнь. Буквально зубами вцепиться и не отдавать! Неужели это конец? Она всегда старалась быть доброй к людям, отзывчивой, готовой протянуть руку помощи, если это было в ее силах. Даже под ярмом Муссолини жизнь ее текла спокойно и беззаботно, она принадлежала к общественному кругу избранных, многое могла себе позволить и делала что хотела. Конечно, не все в ее жизни было безоблачно. Она надеялась иметь детей, но после несчастного случая с Лоренцо эти чаяния пришлось оставить. Она не знала, в этом ли причина; возможно, его организм получил какое-то необъяснимое с медицинской точки зрения повреждение; врачи так и не сошлись по этому поводу в едином мнении. Ему повезло, что он вообще остался жив, в отличие от остальных членов его семьи. Во всяком случае, мечтать о собственных детях она перестала и целиком посвятила себя мужу, своим сельчанам, труженикам полей, своим домочадцам, а также живописи. Жить здесь ей очень нравилось, и при мысли о том, что скоро придется с этой жизнью распрощаться, по спине пробежал неприятный холодок.

Ах, если бы у них ночью было время, чтобы спрятать рацию в тайных туннелях! Кстати, про них она узнала не сразу – лишь через несколько месяцев после ее переезда в Кастелло Лоренцо открыл ей эту тайну. Она была очень удивлена, когда он рассказал, что в туннели можно попасть даже из каменного флигеля в ее розарии – подумать только! – а также через подвалы в самом доме. Когда Италия еще не была единой страной и воюющие между собой аристократы дрались не на жизнь, а на смерть, под их крепостями на вершинах холмов, деревнями и замками нередко располагались целые лабиринты тайных туннелей с множеством выходов. Лоренцо показал ей, как через большой подвал в доме можно проникнуть в такой лабиринт темных переходов с нишами и потайными комнатами, ведущих к самому глубокому подвалу. А уже оттуда они вышли к подземным туннелям, через которые можно было спастись от опасности.

Капитан появился из дровяного склада, и, разглядев его поближе, она ощутила холодное, странное спокойствие; с ног до головы служака, как и военный комендант, весь на взводе, как туго сжатая пружина, но без того чувства покорности судьбе, ореол которого витал над его старым начальником. Чего бы она только не дала за то, чтобы узнать, что он чувствует, о чем думает, ощутить каждую его эмоцию, включая страхи! Как бы хотела, чтобы все, что этот человек сдерживает в себе, что подавляет, неожиданно вырвалось наружу! Но сегодня этого не случится. Если он найдет рацию, она лишь увидит, как он торжествует.

Время пришло, и София услышала в голове голос Лоренцо: «Достоинство, моя дорогая, что бы ни случилось, всегда сохраняй достоинство». Она глубоко вздохнула. Ее ледяное спокойствие продолжалось недолго, скоро вернулся страх, и она указала на склад с винными бочками.

Глава 15

София отперла дверь, чувствуя свою полную незащищенность; ей казалось, что каждая частичка ее существа обнажена и всем это видно. Двери здесь открывались внутрь, и первыми по ступенькам спустились капитан и один из солдат, за ними Максин, а следом с большой неохотой и София.

– Здесь у вас что, нет электрического освещения? – поморщившись, спросил Кауфман и оглянулся на нее.

– Я оставлю открытой дверь, – ответила она, решив не говорить ничего про большой фонарь, лежащий на спрятавшейся за открытой дверью полке.

Он постучал по нескольким бочкам.

– За этими поисками у меня горло пересохло, – заявил он.

Потом неожиданно протянул руку к одной из дегустационных чашек на длинном столе и рассмеялся; смех получился какой-то неестественный и безрадостный.

У Софии сложилось впечатление, что этот человек совсем не интересуется винами. Но его подчиненный шагнул вперед, взял чашку, подставил ее под краник одной из бочек и наполнил вином. Затем вручил ее Кауфману. Тот с пренебрежительным выражением на лице отхлебнул, потом не спеша вылил остальное на землю, при этом не сводя с нее глаз и явно наслаждаясь тем, что смотреть на это ей крайне неприятно. И двинулся к следующей бочке.

– Может быть, в этой вино получше, – проворчал он.

Он что, нарочно так над ней тешится? Устраивает здесь этот балаган? Или в самом деле собирается перепробовать из всех бочек, пока не дойдет до последней, той самой, где вина нет ни капли? Во рту у нее пересохло, ей казалось, что она ступает по краю пропасти; она чувствовала, как поднимается и опускается ее грудь. Но слишком часто и слишком неглубоко. София попыталась подавить в себе и страх, и надежду. Несмотря на невыносимое напряжение, она заставила себя выглядеть безучастно, словно ничего такого, что могло бы вызвать ее интерес, не происходило.

Восприятие времени тоже менялось. По мере того как немец двигался от бочки к бочке, время растягивалось и замедлялось, и казалось, его безжалостный рейд продолжается до бесконечности. София слышала голоса других немцев, переходящих от одной двери к другой. Слышала топот сапог, карканье ворон над башней. Она выглянула наружу. Над деревней нависло серенькое небо, откуда моросил мелкий дождичек. София вздрогнула от дурного предчувствия, посмотрела на бледно-зеленые и багряные пятна широко раскинувшегося перед ней пейзажа, освещенного тусклым светом этого мрачного дня. Воздух обжигал холодом, и казалось, совсем недолго осталось ждать снега.

Между тем Максин, похоже, все это забавляло. С улыбочкой на губах она тоже попросила вина, и капитан вручил ей другую чашку.

– Угощайтесь, прошу вас, и чувствуйте себя как дома, – сказал он.

София говорить опасалась из-за страха, но вот Максин болтала вовсю, поддерживая разговор и по-итальянски, и по-английски, и даже немного по-немецки. София слушала их вполуха и на Кауфмана старалась не смотреть. А Максин всячески старалась вовлечь его в разговор о достоинствах каждого сорта вина, но тот отделывался односложными замечаниями. Наконец добрались до предпоследней бочки. Он оперся о нее локтем и пристально посмотрел на Софию. Ладони ее покрылись липким потом, страх сжимал сердце все крепче, и она уже почти ничего не чувствовала. Но когда он небрежно заметил, что все сорта ее вина ничего особенного собой не представляют, ее отвращение к нему превысило все пределы. Пустяк, конечно, но вино у нее хорошего качества. Очень хорошего. Это знали все.

С несокрушимой уверенностью Максин указала на последние бочки:

– Осталось всего две. Может быть, в этих вино придется вам по вкусу? – поддразнила она его.

От Софии не укрылся блеск в ее глазах; похоже, происходящее девушку веселит и возбуждает. Боже мой, она ведет очень опасную игру. София взглянула на Кауфмана и встретила его взгляд, отвратительно холодный, сопровождаемый кривой усмешкой. Смешанные чувства охватили ее, но преобладало среди них отвращение. Тут уж не до холодного безразличия! С гневом совладать не так-то просто. Прежде о Софии никто не мог сказать, что она не умеет держать себя в руках. Она сунула руку в карман и нащупала холодную сталь пистолета.

Кауфман подошел к последней бочке, и на нее хлынуло чувство надвигающейся беды. Казалось, она находится здесь, в погребе, но одновременно словно бы и не здесь. Немец, похоже, ждал, что она скажет, а ей хотелось закричать: «Нет!» Хотелось достать пистолет, вытянуть руку и нажать на курок. Но этого делать, конечно, нельзя. Совершенно безумная мысль. Мать ее как-то сказала: «Мы не знаем, на что способны, пока не попробуем». Впрочем, подумала София, вряд ли она говорила об убийстве.

– Продолжайте, что же вы? – проговорила София, надеясь, что голос ее не дрожит.

Ее вдруг невольно передернуло, и Максин сразу округлила глаза. Предостережение подруги оказалось своевременным, и София сделала глубокий вдох. Вот только разум подводит ее. Похоже, берут верх самые ужасные сценарии развития событий; ей казалось, она превратилась в призрак, сделалась прозрачной и уже сама не понимает, где находится и что делает. Неужели он видит ее насквозь, возможно ли это?

– Может быть, вы проголодались, а, капитан? Завтрак ждет нас, – все так же совершенно невозмутимо проговорила Максин.

Наступило молчание. София затаила дыхание, кровь стучала в висках. Он посмотрел на последнюю бочку, двинулся было к ней, но тут же, к огромному ее облегчению, с легким поклоном принял приглашение Максин, важно прошествовал вверх по ступенькам и вышел на площадь.

Проходя мимо Софии, Максин пожала ей руку. Едва сдерживаясь, чтобы не расплакаться, София благодарно ответила; она была глубоко тронута поддержкой этой женщины и приободрилась, взяла себя в руки. Смогла бы она выдержать весь этот ужас без Максин?

Когда немцы наконец-то убрались, София хотела вернуться в свою спальню и выпустить бедного Джеймса, но Максин остановила ее.

– Немедленно признавайся, где он? – уперев руки в бока, потребовала ответа девушка. – Они его не обнаружили, так что же ты с ним сделала, черт побери?

София ответила ей слабой улыбкой.

– Говори же! – продолжила Максин, словно понуждая непослушного ребенка.

– Сейчас увидишь, – ответила София, хотя испытывала некоторые сомнения, правильно ли она поступает.

Чем меньше людей знает про тайны Кастелло, тем лучше. Но София уже приняла решение. Сейчас она остро нуждалась в союзнике; может быть, вместе они найдут в себе мужество, силу и возможности помогать друг другу. Она заглянула в обрамленное каштановыми волосами лицо Максин с ее изумленно-веселой улыбкой, в ее янтарные глаза.

– Хочешь все знать? – спросила она. – Иди за мной.

Несколько минут спустя Джеймс был благополучно извлечен из потайного места, и, увидев его, Максин не удержалась от смеха.

– А что, вы молодчина, – сказала она. – Кстати, мать рассказывала мне про эти туннели. Не здешние, конечно, в деревне Поджио-Санта-Чечилия. Мой отец занимался фермерством, а она работала там в большом доме. У меня и сейчас есть в этой деревне дальние родственники.

– Эта деревня довольно близко отсюда, – заметила София.

Она с удовольствием вспомнила прекрасную высокую виллу на самой вершине Санта-Чечилии. Та имела куда большие размеры, чем их особняк, и там когда-то каждое лето устраивались великолепные праздники. Перед войной, когда еще никто и представить не мог, что она начнется и тем более будет длиться так долго, они с Лоренцо не раз пили там шампанское.

– Я собираюсь в ближайшее время туда съездить, – сказала Максин. – Очень хочется.

София нахмурилась:

– Только имей в виду, что немцы заняли виллу под свою штаб-квартиру. Я слышала, они устроили там полный разгром.

– Тем более надо съездить. Там можно обнаружить много интересного.

Джеймс молча расхаживал по комнате взад-вперед. Итальянский язык он знал, но София хотела до конца выяснить, каковы у них планы, и заговорила по-английски:

– Пойду распоряжусь, чтобы принесли вам поднос с завтраком. А потом подумаем, что с вами делать.

– Оставаться здесь мне нельзя?

– Слишком опасно. На полпути вниз есть пустой фермерский дом. Стоит в самой глубине леса, его совсем не видно, и вообще обнаружить не так-то просто, если не знать, что он там есть.

Максин без капли смущения шаловливо улыбнулась.

– Отправиться и мне, что ли, проводить туда Джеймса? – сказала она. – А что, муж и жена…

Джеймс рассмеялся; он понял изюминку шутки.

– От такого предложения я вряд ли смогу отказаться, – подхватил он.

– Можете и не отказываться, – заметила София. – Только вот немцы уже знают, Максин, кто ты такая.

Она потерла лоб, не вполне понимая, с чего вдруг ощущает раздражение. Ведь этого парашютиста не к ней забросили.

– Хорошо, хорошо. – Максин выставила ладони вперед, давая понять, что сдается. – Я понимаю, когда мне не рады. До скорой встречи.

Разговаривая с Джеймсом, София вдруг поняла, насколько устала. Недавнее испытание и вызванное им напряжение вконец истощили ее, но она надеялась, что разговор с Джеймсом о том, как дальше использовать рацию, прибавит ей сил. Хранить это устройство в доме опасно, а страх действовал на нее изнуряюще, совсем не так, как на Максин. Джеймс одарил Софию очаровательной улыбкой и объяснил, что же он придумал. София поняла: радист почувствовал, каково ей в создавшихся обстоятельствах.

– Или мы немедленно переправим рацию в какой-нибудь партизанский отряд и я тоже туда отправлюсь, стану обучать их, как ею пользоваться, или нынче же ночью установим ее на вершине башни, – деловито говорил он. – Место идеальное. Я понимаю, что прошу от вас слишком многого, но на высоте рация станет работать гораздо эффективнее. А потом мы ее увезем.

От изумления София даже рот раскрыла. На башню, значит. Такого она никак не ожидала.

– Даже не знаю… – пролепетала она. – Хотелось бы уже поскорее вернуться к нормальной жизни, а не пускать ее вот так под откос.

Он коснулся ее руки, желая успокоить, но Софии стало неловко, и она опустила голову. Она не ожидала от него столь явных проявлений дружбы, но, если честно, он ей нравился, и ей не хотелось, чтобы он так скоро уезжал. Все люди нуждаются в человеческом общении, любви, дружеских и семейных узах, поскольку без этого нет надежды не то что на хорошую жизнь, но даже на выживание.

– Ну хорошо, – сказала София. – Если и вправду, как вы говорите, связь на высоте окажется лучше, полезайте ночью на башню. Но только один раз. На окнах там плотные ставни, а еще у меня есть ткань для затемнения, ее можно будет набросить сверху.

– Благодарю вас. Понимаете, так бывает в жизни: для того чтобы стало лучше, нужно сначала пережить худшее.

Наверно, он прав, думала она, и эта мысль беспокоила ее. Но это их жизнь, которая медленно, но верно уходит, день за днем, и от них здесь ничего не зависит. Никто не может сказать, что останется, когда все это кончится. Если вообще когда-нибудь кончится. София пыталась мыслить позитивно, сохранять надежду на лучшее, верить в светлое будущее, но это было ох как нелегко! Ведь до войны они долго жили при Муссолини и как-то мирились с этим. Она никогда не была довольна правлением дуче, с самого начала, несмотря на то что Лоренцо хотя бы на словах поддерживал его. «Для серьезных дел диктатор бывает необходим», – говаривал он. Но, как и все остальные, они очень скоро поняли, что страшные слухи о его жестокости и зверствах имеют под собой реальную почву. И вот теперь они все слабыми пальцами цепляются за жизнь, как пассажиры тонущего корабля.

Глава 16

В тот же день, немного позже, София где-то около часа провела в своей студии с Альдо, делала предварительные наброски для его портрета. Естественно, она взяла с него клятву молчать о том, в чем ему довелось принять участие.

Когда они закончили, София отыскала Карлу и повела ее в сад, где их никто не мог подслушать. Карла вытерла руки о фартук, слегка пригладила волосы и подняла глаза. Небо на удивление так и сияло переливчатой синевой, зато слегка подморозило, хотя София, даже не накинувшая верхней одежды, этого не замечала. Оглядевшись, нет ли кого поблизости, она повела Карлу вглубь сада, в укромный уголок, куда прежде по воскресным утрам, сразу после церковной службы, приходили жители деревни со своими проблемами и просьбами о помощи. Но сейчас все было наоборот. На этот раз в помощи нуждалась сама София.

– Ну вот, – начала София. – Мы ведь с тобой уже много лет знаем друг друга.

Карла согласно кивнула; зубы ее уже начали стучать от холода, да и сама тоже дрожала.

Ощущая странное волнение, София сообщила, что партизанам нужно кое-что перенести в башню и англичанину нужна помощь.

– Помощь? Какая помощь? – сразу встревожившись, спросила Карла.

– Понимаешь, это все надо будет делать ночью, в темноте, а между моим домом и башней живет Мария; я бы не хотела, чтобы она догадалась, в чем дело, ведь придется идти через площадь, прямо мимо ее окна. Не могла бы ты в это время посидеть с ней, выпить винца? В общем, как-то отвлечь ее, а?

Карла удивленно вскинула брови:

– Даже не знаю… ей это покажется очень странным. С тех пор как ее мерзавец-внучек сбежал к фашистам, мы с ней почти не разговариваем. Да и вообще, почему не сделать это через потайной ход?

Теперь настала очередь удивляться Софии.

Карла добродушно улыбнулась и похлопала ее по руке:

– Графиня София, я ведь живу здесь куда дольше, чем вы. И кое-кто из нас об этом давно знает. Мне, например, рассказал еще отец.

– Знаешь, я тоже думала об этом, но тот ход перекрыт. Я проверяла перед тем, как пойти к тебе. Не знаю, сколько понадобится времени, чтобы освободить там проход, а эту штуку позарез нужно перенести нынче же ночью.

– Да? – Карла нахмурилась и сощурила глаза. – А что это за штука такая?

София ответила ей не сразу.

– Только дай слово, что никому не скажешь.

Карла кивнула.

– Это рация.

– Если они обнаружат… – охнула до смерти перепуганная Карла.

– Да знаю я, – перебила ее София, – если они обнаружат, мне конец.

– Хуже. Перед тем как расстрелять, они будут долго пытать, чтобы выбить у вас информацию.

София молча опустила голову.

– Смело, конечно, придумано, – покачала головой Карла. – А если что-то пойдет не так?

София подняла голову и медленно, глубоко вздохнула.

– Я многому научилась от тебя, Карла, много получила от всех вас. Всегда восхищалась вашей стойкости, мужеству, упорству, умению никогда не сдаваться. Пришел мой черед действовать, и я должна это сделать. Этот раненый, Джеймс, – радист британской армии, наш союзник и друг. Он хочет научить Альдо пользоваться рацией.

Нет, на свежем воздухе действительно было слишком холодно, и во время короткой и неловкой паузы Карла, нахмурившись, отчаянно потирала замерзшие руки. А тут еще поднялся ветер, и на небо снова набежали тучки.

– Но почему Альдо? – спросила она.

– Для него это наиболее безопасно.

Карла бросила на нее понимающий взгляд:

– Вы хотите сказать, что ему не надо будет уходить в лес к партизанам?

София кивнула.

– Если только его не призовут в немецкую армию, – добавила она. – А мы не знаем, когда это случится… и случится ли вообще. Пока для нас это, кажется, лучший выход.

Карла встала, но по лицу ее было видно, что София убедила ее, но не до конца.

– Надеюсь, что это так, графиня. Вы же понимаете, я очень переживаю.

– Ох, Карла, конечно понимаю. Я просто ищу наилучший вариант, чтобы Альдо остался дома.

Карла кивнула.

– Итак, ты согласна посидеть с Марией?

– Да, тут никаких проблем не будет. Сделаю. Но вы уверены, что для моего сына это как раз то, что надо?

– Да, думаю, так оно и есть.

Глава 17

София открыла шкаф и стала искать какой-нибудь шерстяной свитер потеплее. В это время года в башне всегда очень холодно. Она все пыталась убедить себя в том, что нисколько не боится участвовать в этом деле, но все-таки сунула в маленькую наплечную сумочку свой пистолет. Потом спустилась к черному ходу, и на кухне к ней присоединился Альдо.

– Ну как, молодой человек, вы готовы?

Альдо посмотрел на нее серьезным взглядом.

– Надеюсь, – ответил он.

Джеймс уже поджидал их за дверью, ведущей во двор. Все это время он провел один в пустующем фермерском домике; его отвели туда, снабдив несколькими банками сардин, сморщенным яблоком и буханкой довольно свежего хлеба, испеченного Карлой. Жестом поманив его в коридор, София включила тусклую лампочку и спросила, как ему жилось в новом жилище.

– Там чертовски холодно, – ответил он, потирая ладони.

Она приложила к губам палец.

– Если хотите, я всегда могу вернуть вас в потайной ход, – предложила она, вскинув брови.

София прекрасно знала, что в тайном туннеле у них в особняке вообще нет никаких удобств: голые стены, даже присесть негде, и очень холодно – холоднее, чем в домике.

– Благодарю, но я, пожалуй, останусь там, графиня.

– Зовите меня просто София.

Он казался добрым и порядочным человеком, и она была уверена, что поступает правильно, согласившись ему помогать. Но осторожность никогда не помешает. Когда люди вдруг оказываются совершенно не такими, какими прежде себя преподносили, начинаешь не очень-то доверять своему чутью. Двое таких уже просили убежища в Кастелло, но она отказала им лишь потому, что не могла понять, действительно они беженцы или шпионы. И когда потом они были разоблачены как шпионы и партизаны расстреляли их, она поняла, что, проявив осторожность, оказалась права.

– Что это с вами? – спросил Джеймс, и она удивилась, что он так легко обнаружил ее колебания.

– А вы как считаете? – спросила она несколько резко.

Но тут к ним подошла Максин, закутавшаяся в мужское пальто слишком большого для нее размера. Волосы она собрала сзади в узел.

Через несколько секунд раздался стук в дверь, и София, несмотря на то что этот звук являлся ожидаемым, вздрогнула.

Джеймс осторожно тронул ее за руку.

– Не волнуйтесь, – сказал он.

Взяв себя в руки, она приоткрыла дверь и в щелку увидела двух мужчин, тоже закутанных в зимние пальто, с надвинутыми на лоб шерстяными шапками на головах.

– Марко, – шепотом представился один, и она признала в нем человека, которого уже видела в прошлую ночь.

– Лодо, – пробормотал другой, поменьше ростом.

– Лодовико?

– Нет, просто Лодо.

Все четверо, София, Джеймс, Альдо и Максин, вышли к ним во двор. София повела их к винному погребу, мимо дома Марии, где, несмотря на столь поздний час, все еще тускло светилось окно. София подняла голову. Ночь выдалась облачной и безлунной, и это было им на руку. Она надеялась, что Карла все еще у Марии и они вдвоем молятся святому Себастьяну. Кто-то ведь должен это делать.

Пока мужчины возились с рацией, извлекая ее из бочки, София потихоньку проскользнула к башне и отперла тяжелую деревянную дверь. Внутри все дышало холодом, как в морозильной камере. В темноте она подошла к противоположной стене, провела ладонью по ее шершавой поверхности и нащупала выключатель. Зажглась тусклая лампочка; София с гулко стучащим сердцем двинулась дальше и открыла дверь, ведущую наверх. В нос ударило таким затхлым запахом, будто где-то рядом валялась дохлая крыса или другое животное.

Ставни на окнах были оставлены открытыми, поэтому она осторожно, дюйм за дюймом, стараясь делать это без шума, закрыла их и накинула, закрепив сверху, светонепроницаемую ткань.

Дверь в саму башню София оставила приоткрытой и теперь услышала поднимающиеся по ступенькам шаги; совсем скоро перед ней предстал Джеймс. За его спиной в дверях стоял Альдо и еще один партизан, тот, которого звали Марко, они вдвоем несли рацию. Партизан поменьше ростом и Максин находились позади. Джеймс огляделся и увидел узкое отверстие за ее спиной.

– Это старая каменная лестница, ведет на крышу, – пояснила София.

Он принялся за наладку рации, а София попросила обоих партизан спуститься обратно и убрать все, что загораживает проход в потайной туннель. Он прятался за фальшивой стенкой и от первого этажа башни вел через другие здания, главным образом складские помещения, к их дому и к ее спальне.

– Прошу вас сделать все как можно быстрее и тише. Как только мы установим рацию и произведем первый выход в эфир, надо будет сразу спустить рацию вниз и спрятать в этом проходе.

Джеймс открыл водонепроницаемый металлический контейнер и сообщил, что рацию прислали не портативную.

– А почему? – спросил Альдо. – Ведь портативная удобнее.

– Эта с амортизаторами. При заброске на парашюте портативная разбилась бы. Это рация типа Би-2. Работает по азбуке Морзе.

– Но и таскать ее тяжелее, – заметил Альдо, а София порадовалась при мысли, что он проявляет к этому делу интерес.

К Джеймсу подошла Максин.

– Значит, так, – сказала она. – Мне нужно передать своему связному Рональду следующее. Контакты я установила, и как только у меня будут приблизительные данные о численности партизан, я тут же сообщу. Хорошо?

Джеймс кивнул и извлек из металлического контейнера, выложенного изнутри мягкой подкладкой, контейнер поменьше, на котором стояла буква G.

– Тут сразу и передатчик, и приемник, – сказал он, взглянув на Альдо.

С маленького контейнера он снял крышку и, продолжая давать Альдо объяснения, воткнул куда надо провод, работающий в качестве антенны, и стал настраивать рацию. Потом, подсоединив и приемник, и передатчик к блоку питания с аккумулятором, надел наушники и стал настраивать переключатель диапазонов и вертеть ручку настройки.

Джеймс показал Альдо конверт, прикрепленный к внутренней стенке большой металлической коробки, снял его и достал несколько тончайших листков с напечатанным текстом.

– Это инструкция пользования, – сказал он.

– Сколько там страниц?

– Четырнадцать.

– Боже, как много! – хмурясь, сказал Альдо.

София верила в способности Альдо, но по лицу юноши можно было подумать, что он никогда не поймет всех премудростей работы с этим сложным оборудованием. Она все же надеялась, что обучение у Джеймса станет для него прекрасным компромиссом: с одной стороны, он станет работать на поддержку антифашистской коалиции, но с другой – не будет принимать участия в гораздо более опасных диверсионных операциях.

– На последней странице таблица настройки… – говорил Джеймс.

Его вдруг перебил донесшийся откуда-то громкий хлопок. Джеймс резко повернулся к Софии, их глаза встретились.

– Может быть, дверь от ветра хлопнула, – предположила она. – Или что-то уронили эти двое, которые расчищают проход.

Он приложил палец к губам, и оба снова прислушались. В груди ее гулко билось сердце; казалось, оно готово выскочить из грудной клетки. Зубы тоже стучали, и она никак не могла это остановить.

– Схожу-ка я посмотрю, – сказала Максин.

Глава 18

Максин быстро сбежала по ступенькам и покинула башню. Огляделась вокруг и, стараясь не стучать подошвами, крадучись прошла по деревне. Не увидев нигде ни огонька в окнах домов, ни какого-либо намека на присутствие немцев, облегченно вздохнула.

Холодный ночной воздух перехватывал дыхание. Кто знал, что в Тоскане бывает так холодно? Тоска ее матери по родине не заходила так далеко, чтобы рассказывать про холодные зимы. Слушая ее, можно было подумать, что в Италии вечная весна, с полями ярких маков, склонами холмов с ирисами, дурманящим ароматом свежераспустившегося розмарина, и вся эта красота – под безоблачным синим небом.

Воспоминания девушки внезапно были прерваны: раздался еще один громкий хлопок. Откуда он донесся? Неужели на этот раз со стороны башни? Что, если ее товарищам угрожает опасность? Что, если что-то пошло не так и произошло нечто ужасное? Может быть, их обнаружили немцы? Сдвинув брови, она стала напряженно прислушиваться, но ни единого звука, похожего на рокот мотора приближающейся машины, так и не услышала.

Тут Максин учуяла в воздухе стойкий запах древесного дыма. Прокричала где-то сова, ночные птицы порхали в ветвях деревьев, и животные тоже где-то возились, шуршали – наверное, какой-нибудь дикий кабан или лисица роются в огородах. Казалось, что она сейчас слышит дыхание самой деревни: вдох – выдох, вдох – выдох… вечный, нескончаемый ритм. Через секунду, настороженно-чувствительная к каждому звуку и движению, девушка уловила в одном из переулков шевеление и замерла на месте; нервы ее были натянуты до предела. Прошло еще несколько секунд. Она сделала два шага назад и снова замерла. Ничего. Должно быть, показалось. Потом где-то хрустнула веточка. Кошка? Или немецкий сапог?

Затаив дыхание, Максин решила снова заглянуть в переулок. И на этот раз увидела маленькую темную фигурку, метнувшуюся из едва видимого дверного проема и скрывшуюся за углом. Максин замерла на месте, не осмеливаясь даже пошевелиться и не зная, что делать дальше: преследовать этого человека или поторопиться к своим и предупредить о возможной опасности. Потом она обратила внимание на болтающуюся взад и вперед дверь; по крайней мере, теперь стала понятна причина хлопков.

Однако мелькнувшую в темноте фигуру Максин признать не смогла. Тем не менее она решительно поспешила обратно к башне, на ходу размышляя о том, кто из жителей деревни в холодную ночь мог бы так поздно бегать по улицам. Часов у нее не имелось, но, по ее прикидкам, время давно перевалило за полночь.

Она прокручивала все это в голове, как вдруг увидела: большая дверь башни неожиданно со скрипом открылась, и маленький партизан, которого звали Лодо, выскользнул на улицу, держа в руках нечто похожее на доски. Не догадываясь о том, что девушка его видит, он растворился в ночной темноте. Где-то вдали раздался зловещий вопль дикой кошки. Максин быстро нырнула в незакрытую дверь, в тусклом свете лампочки кое-как разглядела ступеньки и осторожно двинулась наверх. Добравшись до верхней двери, Максин толкнула ее и вошла внутрь. Над рацией склонились три головы, и на нее оглянулась только София. Джеймс продолжал что-то объяснять Альдо и Марко.

София поманила ее к себе.

– Выкладывай, что там такое было, черт возьми? – прошептала она.

Повелительный тон несколько покоробил Максин, но она взяла себя в руки и рассказала про человека, который на ее глазах убегал по переулку.

– Ты могла бы его узнать? – спросила София.

Максин отрицательно покачала головой.

– Жаль.

– Трудно было разобрать, маленькая фигурка.

– Женская? – спросила София.

– Возможно. Сеанс связи окончен?

– Только что. Теперь надо сделать так, чтобы это помещение выглядело как мастерская художника, со всеми ее запахами – скипидар, краски и все такое. Ты можешь мне помочь. Утром займемся этим.

– Проход освободили?

– Да.

София отошла, и Максин поймала взгляд Марко и сделала знак следовать за собой.

Они добрались до дома раньше всех остальных, никем не замеченные Войдя в дом, Максин сразу затащила Марко в ванную комнату на первом этаже. Потом подождала, когда София войдет и поднимется к себе. Убедившись, что та закрыла за собой дверь, девушка осторожно, на цыпочках провела Марко в свою комнату и включила стоящую на ночной тумбочке лампу. Он нерешительно покачал головой и прошептал, что это будет нехорошо и ему лучше уйти, но она за шею притянула его к себе и крепко поцеловала. Его возражения иссякли, он заулыбался, светло-карие глаза его разгорелись. Максин погладила его блестящую смуглую щеку, запустила пальцы во вьющуюся шевелюру. Как он похож на цыгана, снова подумала она.

Максин взяла Марко за руку и повела к кровати. Прямо в одежде они повалились поверх покрывала.

– Что, прямо так?

– Как «так»?

– Под одеяло не полезем? Ты что, не чувствуешь, какой здесь зверский холод?

– А я хочу, чтобы ты меня раздел. Очень и очень медленно.

– В другой раз, – сказал он. – Говорю же, холодно.

Они дружно рассмеялись, но она тут же прижала палец к губам. Необходимость делать все это тайком явно доставляла ей удовольствие. Нет ничего лучше преступного секса.

Он усмехнулся и стал расстегивать ей блузку, очень медленно, даже несколько неумело.

– Сейчас покажу вам, юная леди, что значит по-настоящему медленно, – шептал он, когда она нетерпеливо подгоняла его.

Пальцы его легко касались ее тела, и всякий раз она сладострастно вздыхала. Он был поистине пленителен, обворожителен… а как умел растягивать минуты!.. Ей приходилось нетерпеливо ждать, а напряжение внутри, как давление в паровом котле, все росло и росло. Ну скорее же, скорее, мысленно взывала она к нему, если сейчас же не перейдешь к более решительным действиям, я просто взорвусь. Но выражение лица его оставалось все таким же шаловливым, а это говорило о том, что он и дальше собирается тянуть время. И тогда она не выдержала: сощурившись, оттолкнула его и сбросила блузку сама. Он нежно погладил ее груди, спрятавшиеся под тонкой тканью рубашки, потом провел большим пальцем вокруг соска. Она ахнула и судорожно прижалась к нему. Он медленно спустил с ее плеч бретельки и провел языком по шее. Она застонала, призывая его поторопиться, но он не обратил на это внимания, опустил голову и стал целовать ее плечи, снова так мучительно медленно, и только потом накрыл ладонями ее груди. Она выгнула спину и снова застонала. Он был силен, крепок и мускулист, и она прижалась к нему с еще большей настойчивостью.

Он откинул покрывало и накрыл им себя и ее. И вот наконец, совсем распалившись, сжигаемая отчаянным желанием, она сорвала с себя последнее белье. Сначала она задрожала, но он погладил ей животик… острое желание кружило ей голову, все тело пылало, мощный напор энергии играл и бурлил в каждой клеточке организма. Он запустил пальцы ей в волосы, губы его ощупывали ее плоть. Он целовал ее бедра с внутренних сторон, по-прежнему не торопясь, и она наконец полностью отдалась медленному ритму его движений. И едва это случилось, он словно понял, что она подчинилась ему полностью, перевернулся, оказался на ней и мощно вошел в нее.

Когда все кончилось, они лежали, переплетясь ногами, мокрые от пота, Максин наслаждалась разлившимся по всему телу покоем, ее дыхание постепенно успокаивалось. На этот раз между ними возникло уже иное чувство, ощущение реального единения. Она в этом не сомневалась.

До этого вечера ей очень хотелось опять увидеть Марко, хотелось разобраться в своих чувствах к нему, но теперь она успокоилась. Подобного рода желания ей были непривычны, она уже давно дала себе обещание ни в кого не влюбляться, а замужество всегда считала ловушкой. Любовь – верная дорожка, которая рано или поздно приводит женщину к погибели.

Раньше она очень любила отца, но когда в первый раз увидела у матери синяки, он навсегда потерял ее уважение. Максин было тогда лет восемь, она плохо себя чувствовала и не хотела идти в школу. Мать настаивала, чтобы она оделась и все равно отправилась учиться, но она вцепилась матери в руку, умоляя оставить ее дома. Луиза поморщилась и закричала на нее. Позже, когда мать закатала рукава, чтобы вымыть посуду, Максин сразу все стало ясно. Заметив красноречивые фиолетовые и желтые пятна на предплечьях матери, она вспомнила, что это случается всегда, когда отец приходит домой поздно, от него пахнет спиртным, нос цвета луковицы, а лицо красное. Максин и раньше слышала крики за стенкой, но не понимала, что мать просто-напросто избивают. Обнаружив правду, Максин много раз засыпала вся в слезах.

Тогда-то Максин и дала себе клятву, что однообразная семейная жизнь, единственным развлечением которой бывают лишь ругань и мордобой, никогда не станет ее судьбой. Потом уже, когда она стала подростком, в ней проснулся ярко выраженный бунтарский дух, и она попыталась поговорить с матерью на эту тему, но та лишь шикнула на дочь и заставила замолчать. А потом сказала, что, когда они жили в Италии, все было по-другому. Тогда ее муж, Алессандро, был мягким, добрейшим человеком. На глупости у него не было времени, он усердно трудился на ферме, и, хотя работа напоминала каторжную, жизнь в семье была полноценной и радостной. Они были счастливы. Выпивал он в то время только за едой, да и вино тогда пили все, даже дети. Тяжело вздохнув, мать сказала: неприятности начались, когда Алессандро понял, что зря покинул родную землю; прошло много лет, но он так и не свыкся с этой мыслью.

– Когда кого-то любишь, ты просто любишь, и все, – печально сказала она. – Несмотря ни на что.

– Неужели? – ужаснулась Максин. – Несмотря ни на что? Ты позволяешь мужчине колотить себя?

В порыве раскаяния она жалела, что не смогла ничего сделать, чтобы помочь матери, но та сама придумывала оправдания своей ситуации и говорила, что все нормально. Для Максин этого оказалось достаточно, чтобы принять решение. Жена рожает детей, берет на себя основную тяжесть заботы о них, зачастую работает и вне дома, к тому же ходит по магазинам, выполняет всю домашнюю работу, присматривает за стариками и больными. А муж ею только помыкает. Нет, никогда. Это не для нее. Может быть, такова судьба ее матери – быть бессловесной рабой и молча терпеть все страдания, но у нее, Максин, судьба будет иной.

– Так почему же? – спросил Марко, возвращая ее в настоящее.

– Что «почему»?

– Почему твои родители уехали?

– Ты спрашиваешь меня об этом сейчас? – нахмурилась она. – Разве я тебе не рассказывала?

– Вообще-то, нет. А мне нравится, когда я вижу перед собой ясную картину.

– Это больше смахивает на допрос.

– Ты меня в чем-то обвиняешь? У нас тут не так много красивых американок, которым вдруг пришло в голову нам помочь.

– Родителям стало не хватать земли, чтобы прокормиться.

– И всего-то?

– Насколько мне известно, да.

– И ты хочешь увидеть, где вы жили раньше?

– Разумеется.

Он выглядел озадаченным.

– А разве ты не могла приехать сюда раньше, еще до войны, в мирное время?

– Да я говорила об этом с родителями, но они всякий раз убеждали меня не делать этого.

Он засмеялся:

– Ты не кажешься мне человеком, которого легко отговорить от задуманного.

– Да, ты прав.

Она помолчала, почесала за ухом:

– В конце концов я поехала без их разрешения. Вернее, сначала отправилась в Лондон, в качестве журналистки, без их разрешения. Им пришлось просто смириться, принять это как факт. На самом деле они не знают, что я в Италии. Меня инструктировали, что мои близкие не должны ничего знать.

– Но почему они не хотели, чтобы ты поехала в Италию еще до войны?

– Не знаю. Может, потому, что я была еще молодая, а может, потому, что не любят Муссолини.

– Это мне как раз понятно. – Марко поморщился. – Мы тут его терпим с тысяча девятьсот двадцать второго года.

Они помолчали.

– А про меня тебе разве не хочется узнать побольше? – спросил он.

Удивленная, Максин приподнялась на постели и посмотрела на него сверху вниз. Он протянул руку, чтобы пригладить ее волосы.

– Хочется, – ответила она. – Просто не хотела спрашивать… Я думала…

– Да, ты права. Мы приучили себя не раскрывать, кто мы такие на самом деле.

– Может, расскажешь, почему ты пошел в партизаны?

Марко потер глаза, а она снова легла и тесно прильнула к нему, положив ладонь ему на грудь – ей хотелось чувствовать, как бьется его сердце.

– Еще перед войной фашисты забрали моего брата, старшего. И больше мы его не видели.

– Да ты что? Какой ужас…

– Такое случилось не только с нами. Но я тогда дал себе клятву, что придет время – и я буду драться с ними. Брат никогда не поддерживал Муссолини, да и остальные в семье тоже, но он слишком откровенно об этом говорил. И вот однажды ночью за ним пришли. Мы так и не узнали, что с ним сделали, можно только догадываться. У меня есть еще сестра, но потеря брата совсем подкосила мать.

– О-о, Марко…

Он заглянул ей в глаза, потом они долго молчали. Максин была тронута его переживаниями; и его рассказ, и сам он как мужчина вызывали в ее душе живой отклик.

Первым нарушил молчание Марко.

– А у тебя есть братья или сестры?

– Есть только брат, на год старше меня.

– Он к тебе хорошо относится?

– Да, пожалуй.

Марко вздохнул.

– Нам нельзя часто встречаться, и ты это знаешь, – сказал он.

Радость сразу куда-то испарилась, уныние вдруг охватило ее. Как же не хотелось ей этого слышать!.. Сердце ее заныло.

– Почему? – тихо спросила она.

– Потому что это небезопасно. Надо быть осторожными, делать вид, что мы не знаем друг друга.

– А как насчет чувств?

– Чувства – это наша слабость. Враги спят и видят, как бы нащупать наше слабое звено.

– Ладно, – сказала Максин, постаравшись отреагировать легко и беззаботно, не подавая вида, что она чувствует на самом деле. – Что ж, тогда мы попусту теряем время?

Он поцеловал ее и покачал головой:

– Сейчас надо бы поспать.

Девушка погасила свет, но, когда дыхание его стало глубже, в голове ее закипели мысли. Ну почему она встретила человека, который ей так понравился, в такое неподходящее время?

– Ты еще не спишь? – спросила Максин.

– Мм?

– На следующее задание, все равно какое, я хочу пойти с тобой.

– Хорошо.

– Хорошо? – удивленно переспросила она.

– Все, что хочешь, только дай выспаться! – засмеялся он.

Глава 19

Просыпаться Софии не хотелось, и к реальности она возвращалась медленно, потирая холодные руки. Наконец встав, отдернула занавеси и слегка отпрянула при виде качающихся на яростном ветру деревьев. Но нет худа без добра, ветер хотя бы разгонял тучи, между которыми то здесь, то там уже появлялись ярко-синие просветы. Надеясь, что прогулка на свежем воздухе поднимет ей настроение, она быстро оделась и спустилась в прихожую; ей захотелось надеть старое пальто Лоренцо, которое обычно висело на крючке возле двери черного входа. Лоренцо был так высок ростом, что полы пальто на ней подметали землю, но она очень любила пряный запах лосьона после бритья и сигар, которым пахло пальто мужа, и частенько надевала его, чувствуя себя в нем тепло и уютно. Но теперь, не обнаружив там пальто, София вспомнила, что его надела Максин, когда они ночью посещали башню.

Выйдя на улицу, она посмотрела на верхушку башни. Наверное, следовало снова открыть ставни, чтобы все выглядело как прежде, до сеанса связи. Возможно, кто-то мог заметить, что теперь они почему-то закрыты. София вернулась в дом и нащупала ключ от башни, который лежал в новом потайном месте.

На самом верху все оставалось так же, как и ночью, когда они уходили. В нижнем помещении Джеймс придвинул к дверному проему в тайный проход бельевой шкаф, и сегодня она разложит в нем краски, кисти, скипидар и холсты, а также кое-какие книги по искусству. И еще попросит Альдо принести наверх два мольберта с последними ее незаконченными работами. Думая о холстах, София вспомнила, что Лоренцо не задавал ей больше вопросов о портрете матери. Ей претила мысль, что он знает: она не возила рисунок подобрать раму и ей пришлось солгать ему. Теперь ей оставалось только во всем сознаться, рассказать про Джеймса, и она это сделает, как только муж вернется домой. Лоренцо нечасто стремился во что бы то ни стало добиваться от нее ответов на свои вопросы; обычно он как бы невзначай касался этого пункта во время постороннего разговора, потом переводил беседу на другое и дожидался, когда она будет готова дать ответ. София не любила говорить неправду. Конечно, по мелочам частенько лгала, хотя по большей части это была не прямая ложь, а скорее умолчание о том, что есть на самом деле. Ведь легко обманывать себя, так построив рассказ, чтобы, слегка подтасовав факты, самой поверить в собственную ложь и не потерять при этом лицо. Особенно сейчас. И дело не в том, что она морочит кому-то голову, а в том, что и сама рада обмануться. Она успокаивала себя тем, что ее мелкие домашние хитрости не являются откровенной, прямой ложью и обманом.

Она сняла с окон защитную ткань, скатала ее, потом открыла ставни и спустилась.

За те несколько минут, что она провела в башне, небо изменилось до неузнаваемости. Насколько хватало глаз, оно так и сияло пронзительной синевой, и когда София направилась к опоясывающей деревню мощеной дорожке, на душе стало несколько веселее. Она обошла участки с огородами и пустые курятники; затем, проходя мимо нескольких двухэтажных домиков с витыми балконами и крошечными лоджиями, стала дышать глубже, и все ночные тревоги куда-то улетучились.

София добралась до своего любимого места, заглянула через стену на изящные очертания Валь-д’Орча с сумеречно-синей горой Амиата вдали и долинами, окутанными белыми туманами, – поистине феерическое зрелище. Ее охватило чувство, будто этот пейзаж был нарочно кем-то создан только для нее одной; этот вид, как всегда, успокаивал ее, утолял все ее боли независимо от времени года. На душе стало совсем легко, и она пошла обратно, мимо деревенских женщин в плотно закутанных и завязанных на спине платках, которые усердно скребли пороги своих домов. На душе стало еще теплее, ее глубоко тронула мысль, что, несмотря на войну, лишения и утраты, эти женщины сохранили силу духа и поддерживают привычный образ жизни. Проходя мимо, София улыбалась каждой из них. Остановилась перекинуться парой слов с Сарой и ее ближайшей соседкой, юной Федерикой, чей несчастный ребенок, родившийся с заячьей губой, молча смотрел на нее, сунув палец в рот.

София миновала расположенный рядом с башней церковный двор и посмотрела вверх. В небе кружил орел; через некоторое время птица полетела куда-то на север, где наверняка еще холоднее. София опустила глаза и вдруг заметила в нише скрючившуюся маленькую фигурку.

– Габриэлла, – удивленно сказала она, – это ты?

Девочка, дрожа, опустила голову и еще сильнее прижалась к стене.

– Габриэлла, скажи, ради бога, что ты здесь делаешь?

София подошла ближе и протянула девочке руку, которой та будто и не заметила. В спутанных волосах девочки застряли листья и тоненькие обломки веток, а лицо так посинело, что София даже испугалась. Неужели она провела здесь всю ночь?

– Пойдем со мной, – сказала она. – Тебе надо поскорее согреться. А где же твоя собачка Бени?

София проговорила это ласковым голосом, но Габриэлла даже не шевельнулась. Может, лучше привести сюда Карлу, подумала София, но спохватилась: если она оставит девочку одну, та, возможно, куда-нибудь уйдет и спрячется. София взялась за дело более решительно.

– Послушай, Габриэлла. Так же нельзя. Немедленно пойдем со мной, иначе замерзнешь тут и умрешь.

Услышав в голосе хозяйки приказ, девочка подняла голову и, продолжая дрожать, с трудом встала.

– Ты что, всю ночь провела на улице?

Габриэлла кивнула, и София поняла, что, должно быть, это ее Максин видела в переулке. В эту минуту из-за угла вышла ее сестра Анна, ведя с собой за руку маленького Альберто. Увидев Софию с сестрой, она остановилась.

– Что… – сердито нахмурившись, начала она.

София подняла руку:

– Габриэлле надо срочно зайти в дом и согреться… правда, милая моя?

Габриэлла почти не двигалась, только глаза сверкнули.

– Ради бога, – снова начала Анна, – вечно она молчит, ни слова от нее не добьешься.

София взглядом заставила ее замолчать, взяла Габриэллу за руку и повела к дому.

Но Анна разговор не закончила.

– Мать совсем ее избаловала, – с горящими глазами затараторила она. – Вы только посмотрите на нее. Она что, всю ночь на улице просидела? И что она здесь делала, хотелось бы знать!

– Анна, ты совершенно права, – сказала София. – Надо во всем разобраться, но сначала ей нужно согреться и что-нибудь покушать.

– Конечно, графиня. Я была не права, простите меня.

– Забудь об этом. Конечно, ты переживаешь, я знаю.

Тут мальчик захныкал и принялся дергать Анну за юбку.

– Сейчас, отведу Альберто в дом Розалии, – сказала она. – Мне нужно… кое-что…

– Все в порядке. Я понимаю.

Анна пристально посмотрела в лицо Софии, словно хотела знать, что госпоже известно про ее деятельность связной с партизанами. София слегка кивнула, и Анна ушла.

София с Габриэллой добрались до кухни, София открыла дверь, и ее встретило встревоженное лицо Карлы.

– Габриэлла, – вскричала она дрожащим голосом. – Где я только тебя не искала, дитя мое! Где ты была все это время?

Габриэлла хранила молчание, и София решила вмешаться:

– Я нашла ее на церковном дворе. Мне кажется, она провела там всю ночь.

Уперев руки в бока, Карла нахмурилась.

– Почему? Что за черт? – сердито проговорила она.

– Пусть останется пока у меня, – предложила София. – Постараюсь уговорить ее рассказать, что с ней случилось.

Карла расправила плечи.

– Нет, графиня, – сказала она. – Спасибо за предложение, но я как-нибудь сама позабочусь о своей дочери. И докопаюсь до истины.

Карла проводила Габриэллу в свою спальню, и София слышала, как она несколько минут что-то говорила на повышенных тонах. Потом наступила тишина.

Через некоторое время Карла вернулась, встала возле печи и покачала головой:

– Ничего пока не говорит. Думаю, ей надо выспаться как следует. Я укрыла ее одеялом и сейчас отнесу что-нибудь горяченькое попить… Посмотрим, поможет ли это.

– Ей надо дать время, – кивнула София.

– Да. Вы правы.

– А как ночью тебе удалось пообщаться с Марией?

– Я предложила ей выпить винца с хорошим сыром, который мы припрятали от немцев. Сказала, что пора уже нам помириться.

– И она согласилась?

– Да, и все прошло хорошо. Она ничего не заметила.

Карла достала проволочную щетку, наполнила миску мыльной водой и принялась энергично тереть кухонный стол.

На кухню со стороны сада вошел Альдо, по лицу было видно, что он голоден, и София подмигнула ему, напоминая, чтобы он при Карле не говорил ни слова про наброски и картину, и он в ответ заговорщически округлил глаза.

Карла закончила скрести стол и занялась печкой. После этого достала из-за шкафа метлу и только собралась подметать пол, как Альдо забрал у нее метлу и принялся подметать сам. Потом выложил все, что требуется для завтрака, а его мать в это время сварила кофе, налила в первую чашку и отнесла Габриэлле.

Альдо уселся за стол, и София улыбнулась ему. Немногие мужчины снисходят до того, чтобы выполнять женскую работу, но он всегда помогал матери.

– Мне нравится завтракать с вами за одним столом, молодой человек, – сказала она, усаживаясь напротив. – Как ты себя чувствуешь после ночи?

Он застенчиво улыбнулся:

– Не знаю, пойму ли я когда-нибудь хоть что-то про радио.

– Обязательно поймешь. – Она ободряюще потрепала его по руке.

На кухню вернулась Карла, и София спросила, как там Габриэлла.

– Вялая, спать хочет, – ответила Карла и пожала плечами. – Ладно, поживем – увидим.

Она достала буханку испеченного накануне хлеба, несколько домашних помидоров, бутылку своего же оливкового масла и соль. Тоненько порезала помидоры и выложила на стол крохотные булочки, испеченные вместе с хлебом.

– А сушеные персики? – спросила София, зная, что Альдо очень любит их.

Карла истово верила в то, что еда успокаивает; она кивнула и отправилась в чулан, где прятала персики.

– Ты можешь сегодня прийти, чтобы позировать немножко? – прошептала София, когда Карла стояла к ним спиной. – Мне надо закончить сегодня предварительные наброски.

Глава 20

Уже почти совсем стемнело, и в относительной безопасности заброшенного фермерского домика Марко пристально смотрел на Максин.

– Можешь докладывать о нашей численности, – сказал наконец он, – а также о расположении отрядов, о нехватке оружия, но только не называя имен. Ты поняла?

Марко схватил ее за плечи, больно сжав их сильными пальцами.

– Поняла? – повторил он.

Она закивала, а сама тем временем пыталась отыскать белье. Куда же, черт побери, подевался лифчик?

– И еще никому ни слова о том, что увидишь сегодня ночью. Если столкнемся с проблемами, ты – сама по себе. Прячься или убегай.

Она нашла лифчик, поймала на лету брошенную им кофточку, и оба быстро оделись. Марко повесил на шею бинокль. Она бросила на него удивленный взгляд.

– В чем дело? – спросил он.

– Где ты его раздобыл, скажи на милость?

Он засмеялся, подошел к ней и поцеловал в губы.

– Я могу раздобыть все, что угодно.

Они потихоньку прошли на кухню, где уже собралась группа людей с холодными, безжалостными глазами. Худой, с плутоватым взглядом мужчина постарше, глумливо ухмыляясь, отпустил на ее счет непристойную шуточку. Остальные посмеялись и перестали обращать на нее внимание. Она заметила среди них и Лодо, который был с ними ночью в башне, а потом с удивлением увидела и Альдо; возбужденный взгляд его совсем еще юных глаз говорил о том, что ему страшно, хотя на губах играла молодецкая улыбочка.

Максин схватила его за локоть.

– А я думала, что ты будешь учиться работать с рацией, – прошептала она.

Он покачал головой:

– Это я так, матери сказал и графине тоже… мне этого мало. Хочу увидеть настоящее дело.

– И Марко согласился тебя взять?

– А что ему оставалось делать? Я просто пошел за ним, и вот я здесь.

Максин оглядела остальных. Одежда на всех была темного цвета, а поверх обуви натянуты толстые носки.

– На, надевай. – Марко протянул и ей тоже пару носков. – Меньше шума при ходьбе. Это для нас связали деревенские женщины.

– Ну что, Альдо, готов? – спросил мальчишку худой.

– Забыли? – вмешался Марко. – Никаких имен. Зови его просто Малыш.

Альдо усмехнулся.

Максин видела, что все эти люди крайне возбуждены. Боязнь лицом к лицу встретиться со смертельной опасностью, страх быть захваченными врагом смешивался в их сердцах с глубоким волнением перед возможным успехом операции, а это, что ни говори, гремучая смесь. Отряд тронулся в путь; один из них окликнул Альдо:

– Малыш, ты идешь со мной.

Максин нырнула под низко нависшую ветку и, впитывая в себя энергию их возбуждения, двинулась за ними.

Минут сорок пять шли молча, пока не добрались до железнодорожного полотна. Максин поняла: партизаны собираются совершить на железной дороге диверсию. Трое несли за плечами тяжелые рюкзаки, где наверняка скрывалась взрывчатка.

– Услышишь кашель, – прошептал ей Марко, перед тем как уйти, – знай, что это будет сигнал: приближается охрана. Мы собираемся пустить под откос товарный поезд нацистов с продовольствием. Но ты сиди здесь и никуда не суйся.

Со своей позиции, в слабом свете фонарика с севшими батарейками, Максин смотрела, как эти трое достали из рюкзаков странные предметы в форме длинных колбас вроде салями. Потом она наблюдала затаив дыхание, как они подкрались к железнодорожному полотну, проходящему по долине к Сан-Джованни-д’Ассо. Они принялись закладывать взрывчатку под рельсы на небольшом мостике, устроенном над шоссейной дорогой, так чтобы взрыв произошел при контакте с колесами локомотива. Их цель заключалась не только в том, чтобы пустить под откос весь поезд, но и в том, чтобы повредить железнодорожный путь. В мертвой тишине ночи слышно было, как то один, то другой камень, а то и сразу несколько срывались у них из-под рук с насыпи и с громким цоканьем катились вниз. Подрывники замирали от страха быть обнаруженными. В темноте Максин заметила, как блестят линзы бинокля Марко. Интересно, что он видит в окуляры? Еще двое партизан, наблюдатели, находились несколько выше и внимательно оглядывались, готовые в любую секунду кашлянуть или свистнуть, если заметят, что кто-то приближается. Сгущающееся напряжение ощущалось везде, и чем дольше продолжалась работа, тем, казалось, жестче становилось ее тело. К тому же ночь выдалась поразительно холодной, и Максин дрожала, как листик на ветру.

Внезапно темноту прорезала ослепительная вспышка, и сразу стало светло как днем. Немецкий патруль! Они запустили осветительную ракету! Раздались свирепые крики на немецком, и партизаны бросились наутек. Затарахтели автоматы, и Максин увидела, что Альдо упал. Она зажала рот ладонью, чтобы не закричать, но мальчишка вскочил и снова пустился бежать. Облегченно вздохнув, она еще пару секунд наблюдала за ним, но не успела отвернуться, как с ужасом заметила, что какой-то немец схватил Альдо и швырнул его на землю. Мальчишка снова, шатаясь, поднялся на ноги. Она обернулась, ища глазами Марко, но уже ничего не могла поделать.

Остальные разбегались кто куда, стремясь в лес, и растворялись в темноте между деревьев. Наконец в ней самой проснулся инстинкт самосохранения, и Максин последовала их примеру. Спотыкаясь и путаясь в собственных ногах, она бросилась в лес; ветки били ее по лицу, царапали щеки и лоб, под ногами громко хрустели сухие палки и сучья. С ветвей дождем капала роса. Среди деревьев шуршали, убегая прочь и сопя, какие-то звери. Дикие кабаны? А вдруг они нападут? Она продолжала бежать вслепую, пока не зацепилась ногой за узловатый древесный корень и плашмя не шлепнулась на землю. От сильного удара у нее перехватило дыхание. Ноздри наполнил смрад гниющей растительности, к горлу подкатила отвратительная тошнота, и ее вырвало. Промокшая насквозь, она заставила себя подняться и кое-как заковыляла дальше, едва ли сознавая, куда идет, а когда начался подъем, попыталась бежать, часто дыша и задыхаясь. В кронах деревьев свистел ветер, и в непроглядной темени казалось, что все вокруг шевелится. Она с разбегу врезалась в толстый ствол дуба и с трудом отдышалась, но внезапная судорога свела ей икру, и больше она бежать не смогла. Где-то залаяли собаки. Немецкие? Приближаются или бегут в другую сторону? Она поплелась дальше; подъем становился все круче, идти было больно, девушка сильно хромала и испытывала такой жуткий страх, какого раньше представить себе не могла.

Лесная чаща, казалось, повсюду таила угрозу и вселяла в Максин ужас. К тому же на нее сейчас шла охота. Может, они уже окружают ее? Еще немного, и ее загонят в ловушку? Вдруг послышались чьи-то шаги, кто-то пробирался сквозь густой подлесок, и, чтобы спрятаться, Максин присела на корточки. Она слышала сапоги немецкого солдата; спотыкаясь, он шагал сквозь папоротник, раздвигая его стволом винтовки. Он уже совсем близко. В двух футах, от силы в трех? Она затаила дыхание. Вдруг откуда-то донеслась немецкая речь, чей-то грубый голос проревел приказ. Немец выругался, развернулся и направился обратно, снова мимо нее, совсем рядышком, в каких-нибудь дюймах.

Еще несколько секунд, и она позволила себе вздохнуть.

Теперь звуки перемещались в пространстве довольно странно. Измененные. Искаженные. Голоса действительно походили на рев, звучащий словно откуда-то из-под земли. «Хальт! Хальт!» Эти выкрики эхом прокатывались у нее внутри черепной коробки. «Хальт! Хальт!» Где же они? Во рту все пересохло. Она не могла сглотнуть. Она ничего не видела. Ее бросало то в жар, то в холод. Оглушительный звук выстрела – и она застыла как парализованная. Сердце бешено застучало, и ей показалось, что пуля вонзилась в ее тело, это чувство было настолько живым, что секунду она действительно верила: именно так и случилось. Еще один выстрел, потом еще. Кого-то поймали? А вдруг Марко? Неужели они схватили Марко? Но откуда немцы вообще узнали, что там будут партизаны? В этот момент, когда она стояла не двигаясь, в мозгу словно что-то вспыхнуло, и ей стало ясно: их кто-то выдал.

Спустя целую вечность стрельба прекратилась и голоса стихли вдали. Вздохнув с облегчением, она повела носом. Откуда-то тянуло дымком. Она пошла на запах и добралась до небольшого, отдельно стоящего фермерского домика, а рядом обнаружились сенник и сарай. Растерзанная, с кровоточащими царапинами и порезами, Максин направилась к сеннику. Она очень надеялась, что Марко сумел спастись, но вот Альдо? Боже! Удалось ли ему тоже уйти от немцев?

Глава 21

На следующий день София услышала стук в наружную дверь, ведущую непосредственно туда, где прежде у нее был розарий. А за дверью раздался взволнованный шепот. София отперла, и в комнату буквально ввалилась Анна, дочь Карлы; ее раскрасневшееся лицо выражало крайнее возбуждение. Она бросила быстрый взгляд на дверь, ведущую в главную часть дома.

– Мать не знает, что я здесь, – сказала Анна.

София снова закрыла дверь на ключ, и Анна медленно, шумно выдохнула, пытаясь успокоиться и собраться с духом.

– Ты не хочешь присесть? – спросила София.

С искаженным, словно от сильной боли, лицом, сощурив глаза, Анна осталась стоять.

– Итак, рассказывай, – приказала София.

– Альдо… – проговорила Анна, подавляя рыдание.

Жуткий страх охватил Софию; она ждала продолжения.

– Они схватили его.

– Кто, Анна? Кто схватил его?

Анна низко опустила голову, потом подняла взгляд, и София увидела, что ее темно-карие глаза полны слез.

Сердце Софии болезненно сжалось.

– О Анна, подойди, сядь со мной рядом.

Запинаясь, Анна подошла, и София протянула к ней руки. Они уселись рядом на ситцевый диванчик, и Анна расплакалась навзрыд.

– Расскажи мне все, – сказала София. – И начни с самого начала.

Торопясь и сбиваясь, Анна рассказала все, что она слышала.

– Говорят, что во время партизанской вылазки Альдо застрелили… возможно…

– Так Альдо тоже участвовал? Это точно известно?

– На рассвете пришел человек. Он не знал наверняка, был ли это Альдо, жив он или нет. Но говорят, его забрали в полицейский участок в Буонконвенто.

– А кто застрелил, немцы?

В отчаянии потирая лоб, Анна кивнула.

– Еще он сказал, что кто-то наверняка предал партизан, потому что немцы их там уже ждали. Я не знаю, что делать. Ночью Альдо не вернулся домой, до сих пор не пришел, и я не осмеливаюсь говорить матери.

– Но зачем его забрали в Буонконвенто?

– Говорят, какой-то партизан пришел оттуда. Вы не могли бы пойти со мной? Помогите мне узнать, что случилось на самом деле.

– Тебе не нужно об этом просить, – сказала София, прикидывая, как следует поступить. – Возьмем корзинки для покупок, велим запрячь лошадку и в коляске прокатимся по грунтовке, чтобы не вызывать подозрений. Главное – осторожность. Мы должны вести себя так, будто на самом деле отправились за покупками.

Анна пристально посмотрела на хозяйку:

– Если убили хоть одного немецкого солдата, они казнят по пять человек из каждой деревни, откуда родом партизаны.

– Схватили только одного Альдо?

– Не знаю, – с несчастным видом ответила Анна.

– Ладно, – сказала София, возвращая себе самообладание. – Подожди меня на улице возле главных ворот. Постарайся, чтобы Карла тебя не видела. Мне нужно полчаса, чтобы одеться и приказать запрячь лошадь. А где твой малыш?

– У соседки оставила.

– Отлично. Не падай духом. Нам неизвестно даже, на самом ли деле схватили Альдо.

Кивнув, Анна судорожно вздохнула.

За все время этой непростой поездки они почти не разговаривали. Ехать пришлось довольно долго, дорога петляла вокруг холмов и скалистых выступов и далее через несколько долин. Добравшись до Буонконвенто, они въехали в эту обнесенную стеной деревню через огромную деревянную дверь возле северных ворот Порта Сенезе, от которых дорога идет в город Сиену. Деревня, расположенная в месте слияния двух рек, Арбии и Омброне, до недавних времен была желанным местечком отдыха для всех путешествующих. Ее название означает «Счастливое место», хотя нынче София представить себе не могла более неподходящего имени. Нарастающая тревога вконец измучила ее, да и Анна тоже едва могла держать себя в руках.

– Пойдем, – сказала София. – Сделаем вид, будто мы ничего не знаем.

Центральная улица, Виа Соччини, была совершенно пуста. Неожиданно для самих себя они решили привязать лошадку и отправились через раскинувшуюся за ней путаницу узких улочек и переулков. Обычно София ездила в Буонконвенто по главной дороге, и любимым ее местом была небольшая площадь в конце Виа Оскура. Она всегда любила эту деревеньку с ее средневековыми улочками и высокими, затейливо украшенными палаццо из красного кирпича. Даже узенькие переулочки здесь чрезвычайно живописны. Но и здесь они тоже не встретили ни единой души. Никто не вывешивал постиранное белье, никто не подметал крыльцо у входа в дом. И все, что они слышали, – это звуки их собственных шагов по булыжной мостовой. Казалось, весь поселок вымер или покинут жителями.

Но вот наконец они наткнулись на женщину, которая стояла у входа в дом и смотрела в землю.

– Простите, – обратилась к ней София, но в ответ женщина лишь указала куда-то в другой конец поселка.

Тревога в груди Софии продолжала расти. Здесь что-то было не так, чувствовалось, что происходит нечто ужасное. Буонконвенто обычно был шумным, многолюдным поселением, даже когда началась война. А сейчас в нем не только поселилась пугающая пустота, но и в воздухе словно слышался непрерывный и странный ропот.

В конце концов они отправились обратно к центральной улице, а оттуда двинулись к Римским воротам[15] в южной части поселка.

И там они увидели…

Они увидели два трупа, покрытые багровыми рубцами, с черными пальцами, с лицами, представляющими собой сплошной фиолетовый кровоподтек. Комок подкатил к горлу Софии, мешая ей вздохнуть.

Анна вцепилась ей в руку, и так, прижавшись друг к другу, они подошли к небольшой толпе людей, которые молча смотрели на тех, кто висел на главных поселковых воротах. Теперь, не увидев их, невозможно ни войти в поселок, ни выйти из него. София в первую же секунду поняла, что один из повешенных – худенький мальчик, которого она всегда любила. А другой – партизан по имени Лодо. Чтобы не закричать, она зажала рот ладонью. Ей казалось, воздух вокруг нее пошел трещинами, в глазах помутилось, дома и люди куда-то исчезли, и больше она ничего не видела, кроме мертвого Альдо. В ужасе от страшного зрелища, часть толпы сдвинулась назад, другая же, напротив, теснилась все ближе, словно загипнотизированная горьким запахом смерти, тошнотворно-сладким, с металлическим привкусом запахом крови, смрадом экскрементов в ноздрях, и мертвящая тишина улицы нарушалась лишь криком грудного ребенка и непрекращающимся, едва слышным ропотом.

Не в силах более выносить этого зрелища, София на секунду закрыла глаза, а когда открыла снова, поняла, что она изменилась навсегда, в одно мгновение стала совершенно другим человеком, обитающим в совершенно другом мире. Эта вопиюще провокационная сцена возбудила в ней столь сильную ярость и столь сильное омерзение, что оба чувства без остатка заполнили все ее существо. София ощущала во рту соленую кровь, ее охватил такой жгучий гнев, которого она до сих пор еще никогда не испытывала. Она страстно желала сейчас одного: броситься вперед к повешенным, перерезать веревки, снять их тела, обмыть их несчастную, истерзанную плоть. Но София понимала, что этого делать нельзя. Внутри у нее все кипело, но ни в коем случае нельзя было показать, что она знала этих людей. Анна застыла на месте, и София крепко прильнула к ней, словно каждая из них без поддержки другой сразу рухнула бы на землю. Им как-то удавалось держаться на ногах, они стояли не двигаясь, не в силах поверить в то, что видят собственными глазами.

В сознании Софии теснились образы озорного, шаловливого малыша, которым когда-то был Альдо. Внутренним взором она видела, как он играет с маленькой тележкой или просто дурачится, бегая по деревне, вьющиеся волосы падают на лицо, закрывая один глаз, а другой полон радости и лукавого озорства – но ему всегда все прощали за одну только неотразимую, открытую улыбку. И видеть здесь его безжизненное тело со свесившейся набок головой и переломанными костями была так больно, что София и представить не могла, как это бывает. Она испытывала настоящую, физическую боль, словно все ее тело режут на куски, а она изо всех сил старается удержаться на ногах и не упасть. Нет, нужно подавить в себе эти чувства, скрыть свое горе, пока они с Анной еще находятся здесь, в этом страшном месте.

Она повернула голову и посмотрела налево и вверх: там в одном из окон с каменным лицом наблюдал за происходящим немецкий офицер, и его холодное безразличие подняло еще более свирепую бурю в ее груди. Кауфман. Его взгляд остановился прямо на ней. София ощутила такую ненависть, что уже не сомневалась в том, что способна убить этого человека. Она жаждала убить его. И в душе была уже так близка к этому, что сама испугалась.

София потащила Анну прочь.

– Пошли отсюда, скорее, – сказала она. – Нам надо срочно уходить.

– Не могу его так оставить. Еще немножко…

София, конечно, ее поняла, и они остались стоять, хотя это было слишком рискованно.

Позади послышался шум, там собиралась толпа еще больше. В ней София увидела Карлу: с совершенно безжизненным, помертвелым лицом она проталкивалась вперед.

– Кто ей сообщил? – прошептала София, но Анна даже не пошевелилась.

София ждала, что сейчас услышит пронзительный крик, но вместо этого сзади доносилось лишь неясное бормотание. Время для Софии словно остановилось, она с напряженным ожиданием не сводила с Карлы глаз, но та, будто в трансе, смотрела прямо перед собой как завороженная, принадлежащая этому миру, но словно выпавшая из него. Если кто-то разрушит эти чары, что тогда? Выдержит ли она или взвоет по своему бедному мертвому сыну? Не этого ли хотят от них немцы?

Потом она заметила Максин – та пробиралась сквозь толпу к Карле; вот девушка взяла Карлу за руку и, кажется, что-то сказала ей. Карла быстро заморгала, но у Софии возникло ощущение, будто та сейчас вообще ничего не видит. Потрясение настолько сокрушило ее, что Максин удалось увести ее за собой, подальше от этого ужасного зрелища, ее замученного единственного сына.

Охваченная внезапной яростной решимостью, София потащила Анну прочь, и они, спотыкаясь, поплелись вслед за Максин. В эту минуту София поклялась себе, что, сколько бы ни понадобилось на это времени, она сделает все, что в ее силах, чтобы избавить свою страну от этих гнусных непрошеных гостей. Гибель Альдо не останется неотомщенной. Страшная смерть этого милого, обаятельного мальчика, которого она знала с самого его рождения, не будет напрасной. Вспомнив про пистолет, который дал ей муж, София страшно захотела немедленно нажать на спусковой крючок.

Глава 22

Декабрь 1943 года

Отсутствие Альдо остро чувствовалось в каждой комнате этого дома. Волны всеобщего горя накатывали неожиданно и были невыносимы, день за днем потрясение повторялось вновь и вновь и переживалось будто впервые. Лукавая улыбка Альдо словно преследовала Софию; куда бы она ни шла, он всегда был рядом с ней; она все никак не могла поверить, что больше никогда его не увидит. Снова и снова София видела перед собой страшную картину повешенного юноши, это терзало ее душу. Ничто не могло облегчить этой боли в груди, а как сильно страдала Карла, одному богу известно. Всей душой София желала, чтобы поскорее вернулся домой Лоренцо: когда муж находился рядом, ей всегда было спокойнее. Она то и дело пыталась представить, как он вернется, войдет в дом и протянет к ней руки.

Едва познакомившись с Лоренцо, София сразу почувствовала, что рядом с этим уверенным в себе и в своей самодостаточности, всегда спокойным человеком, непринужденным в общении, легко и самой сохранять спокойствие. Военный комендант Шмидт, немецкий офицер, напросившийся к ним на обед в тот вечер, когда прибыла Максин, являлся полной ему противоположностью: этот человек, казалось, никогда не ощущал себя уверенно и комфортно.

Нервный, длинноногий, худой, как жердь, Шмидт вошел сейчас в гостиную широким шагом и заулыбался. Он производил то же самое впечатление, что и прежде: перед ней человек, которому сейчас хотелось бы вытянуть ноги перед пылающим камином дома, рядом со своей женой.

Но что делать, приходится поддерживать в нем доверие к себе; она улыбнулась в ответ и вежливо протянула ему руку. Он поцеловал ее пальцы, София ощутила едкий запах его одеколона и только теперь с изумлением увидела, что он не один: прямо за его спиной стоит Кауфман. Дело принимало совсем иной оборот. Шмидт заметил ее взгляд поверх его плеча и быстро сделал шаг в сторону, чтобы не заслонять товарища.

– Капитан Кауфман, – сказал он.

– Да-да, мы уже знакомы, – отозвалась София.

Она повернулась к Кауфману и оглядела гладкое, без единой морщинки лицо этого человека, его словно стеклянные бледно-голубые глаза под очками в роговой оправе, высокий лоб и жиденькие белесые волосы. Идеальный экземпляр истинного арийца, подумала она.

Кауфман обозначил скупой поклон и тут же принялся разглядывать комнату.

– Добро пожаловать, – сказала она, возможно, чуть-чуть холодновато, но он и бровью не повел.

Напротив, пока Шмидт устраивался в кресле, по очереди укладывая одну ногу на другую, как он делал и прежде, Кауфман неторопливо прошелся по этой небольшой комнате, чувственно поглаживая то один, то другой предмет, наклоняясь над ними, чтобы рассмотреть поближе, порой брал в руку, ставил снова на место и переходил к другому. Что он рассчитывал здесь найти, она понятия не имела.

Стараясь занимать Шмидта, она краем глаза продолжала следить за движениями его коллеги. А тот сейчас, широко расставив ноги и сцепив за спиной руки, остановился перед ее любимой картиной и, словно завороженный, не сводил с нее глаз.

– Это же Коццарелли. Я вспомнил, что уже видел у вас эту картину, – сказал он, поворачиваясь к ней. – Сиенская школа, ее представители работали под влиянием стилистики византийского искусства, она не столь широко известна, как флорентийская.

– Да.

Он одарил ее долгим холодным взглядом:

– Мы не такие грубые солдафоны, как можно подумать, и тоже умеем ценить прекрасное. Вот я, например, коллекционирую итальянское искусство. Думаю, от этого автора сохранилось кое-что еще, кроме святого Себастьяна.

– Об этом больше знает мой муж. А эта картина находится в нашей семье уже много поколений. Жители деревни считают святого Себастьяна своим покровителем.

Она почувствовала, как ее охватывает та же дрожь омерзения, которое она испытала, когда Кауфман смотрел на нее в Буонконвенто. Нет, не случайно явился он сюда именно сейчас.

Снова заговорил Шмидт, доброжелательно, хотя и с некоторой озабоченностью в голосе:

– Кажется, вы чем-то встревожены, графиня. Вы хорошо себя чувствуете?

Она потерла висок и приказала себе, насколько это возможно, держаться поближе к правде.

– Примите мои самые искренние извинения, господин Шмидт. Мне очень жаль, что вы это заметили. Просто… в общем, у меня что-то разболелась голова; надеюсь, вы поймете.

Какая там голова, сердце у меня болит, подумала она, и перед ней снова всплыл образ Альдо, а вместе с этим тошнотворный запах крови, экскрементов и страха.

– Простите, графиня, мы не займем у вас много времени. Я пришел сюда, чтобы спросить: не знаете ли вы, кто из мужчин отсутствует в вашей деревне?

Ответила она не сразу, довольно долго молчала, хотя и надеялась, что он ничего не заметит.

– Ах да, я вас понимаю. Лично я ничего такого не слышала… правда, у нас, естественно, есть отдаленные фермы, и я про них ничего не могу сказать, во всяком случае не сразу.

Шмидт кивнул, но тут, хмуря брови, к ним подошел Кауфман.

– Неужели? – спросил он, слегка склонив голову в сторону.

Шмидт бросил на него взгляд.

– Не сомневаюсь, что словам графини мы вполне можем доверять, – сказал он.

Изогнув бровь, Кауфман изучающе всмотрелся ей в лицо:

– Насколько я понимаю, вы довольно неплохо осведомлены о событиях в вашем районе, особенно в отсутствие вашего мужа.

– Стараюсь.

– Представляю, как это непросто, – вставил военный комендант, и Кауфман вернулся к предметам, которые только что разглядывал.

София глубоко вздохнула.

– Я уже привыкла, – сказала она. – А теперь вы позволите предложить вам по чашке кофе?

Военный комендант отрицательно покачал головой, но София не сомневалась, что сейчас он как раз больше всего мечтает о чашке кофе и хотя бы небольшой передышке, когда можно не думать о войне.

– Это было бы прекрасно, графиня, – сказал он, – но, боюсь, у нас мало времени.

Кауфман поднял голову.

– Вам нравятся английские objet d’art[16], графиня? – спросил он.

София повернулась к нему и слегка улыбнулась:

– Я с удовольствием коллекционирую разные красивые вещи. У нас в гостиной их немало, можете посмотреть, если желаете.

– Вы говорите по-английски? – спросил он, не обратив внимания на ее предложение.

– Да.

Он бросил на нее подозрительный взгляд:

– Откуда?

– Я год училась в Лондоне. Мои родители считали это очень важной частью моего образования.

Он опустил глаза, неторопливо убрал волосок с рукава, потом так же молча снова поднял на нее взгляд. Она с тревогой ждала, что будет дальше; ничего хорошего его молчание не предвещало.

– Скажите мне, графиня, – заговорил наконец он, сузив глаза. – Один, последний вопрос. Вы ведь не так давно были в Буонконвенто, правда?

Глава 23

София пошла проведать Карлу и увидела, что та сидит за кухонным столом, а Анна суетится вокруг, готовит кофе и нарезает свежий хлеб. В помещении стоял густой запах свежевыпеченного хлеба, трав и овощного супа, и София сразу же ощутила, как ее желудок сжался, словно в тисках. С тех пор как она в последний раз видела Альдо, София почти ничего не ела, кусок в горло не лез.

Глядя на Карлу, София снова представила себе последние минуты жизни мальчика. Перед тем как зверски убить, его, наверно, пытали. Ну да, конечно. Было ли ему страшно? Знал ли он, что скоро умрет? Да, почти наверняка. Помимо прочего, от него прежде всего требовали назвать имена. Назвал ли он хоть кого-нибудь? Трудно сказать, но она молилась, надеясь, что он этого не сделал, хотя, с другой стороны, мальчику ведь было всего семнадцать лет. Слишком молод, чтобы умирать за идею. София вспомнила последние часы Энрико, мужа Карлы, у которого обнаружили рак; как он задыхался, хватая ртом воздух, какие муки терпел перед смертью. София знала: Карла считала, что хуже этих мук ничего на свете не может быть. Как же она ошибалась!.. То, что сделали с Альдо, превратив его в страшный труп, хуже, чем просто жестокость. Так поступают только изверги, нелюди. Она представила себе его дорогое лицо, его живые, сияющие, смеющиеся глаза. Способна ли Карла пережить свою утрату?

За столом сейчас сидела и Максин; она подвинула тарелку с нарезанным хлебом и помидорами Карле. София вдохнула аромат чеснока и оливкового масла. Вдруг Карла смела рукой тарелку со стола на каменный пол, и та разлетелась вдребезги. Никто не произнес ни слова. Словно все заранее договорились сохранять это неестественное спокойствие, будто оно могло хоть сколько-нибудь смягчить страдание.

София молчала, а Анна, с красными от слез глазами, схватила веник и совок и, встав на колени, принялась убирать мусор.

– Приходил капитан Кауфман, – сказала София и сама потерла слезящиеся глаза. – Он может еще не раз вернуться.

Анна выпрямилась.

– От него не жди ничего хорошего, – заметила она.

Максин встала и подошла к Софии.

– Ему что-нибудь известно? – спросила она.

– Трудно сказать. Но думаю, они там что-то подозревают.

– Они?

– С ним явился военный комендант Шмидт. Мне кажется, Кауфман мог видеть меня в Буонконвенто.

Анна так и ахнула:

– Он узнал нас? Это я виновата, надо было послушаться вас и уходить. Сразу, как только увидели, что произошло.

– Как мы могли сразу уйти? – тихо проговорила София. – Никто тут ни в чем не виноват. Да и вообще, он узнал только меня. Тебя он не знает.

– Они еще вернутся, – вставила Максин.

София вспомнила, какими глазами смотрел на нее Кауфман.

– У меня такое чувство, будто он видит меня насквозь, и улыбочка у него кривая: сам улыбается, а глаза ледяные.

Еще она вспомнила, что, когда он поклонился и повернулся на каблуках, собираясь уйти, ей вдруг стало совершенно ясно, что все время, пока он был в ее доме, ее ни на минуту не отпускала тревожная мысль о его скрытой природной жестокости.

– Комендант вел себя совсем не так, как он, – проговорила София. – В каком-то смысле гораздо порядочнее.

Она вдруг поймала себя на том, что у нее дрожат руки.

– Они знают больше, чем говорят, – продолжила она. – Боюсь, кто-то сообщил им, что Альдо жил в нашем доме.

– Большинство местных скорее умрут, чем кого-нибудь выдадут, – сказала Анна.

София вздохнула, подошла к Карле и мягко положила руку ей на плечо. Все остальные не знали, что делать. Они ждали, что Карла что-нибудь скажет, как-нибудь выразит свое горе, но она словно онемела.

– Графиня, – сказала Анна, – тут есть еще кое-что. Габриэлла говорит, что влюбилась, но скрывает, в кого именно. И все время улыбается, словно знает какой-то секрет. Это очень меня беспокоит.

– Хочешь, я с ней поговорю? – предложила София.

– Не знаю, – ответила Анна. – Может, пусть лучше поговорит мать, когда хоть немного окрепнет.

– Хорошо.

София и Максин ушли в дом. Мысли Софии обратились в прошлое, когда Карла и Энрико еще жили на ферме и их детишки были совсем маленькие. В обязанности Карлы входило кормление домашней птицы: индеек, уток, цесарок и кур. Она заготавливала мясо на весь год, разделывала тушки, делала домашние колбасы на всю семью. А также помогала молотить зерно, собирать виноград, оливки и табак, готовила для фермеров еду. Работы было хоть отбавляй, но постоянный детский смех, забавы с детьми говорили о том, что живут они счастливо. Бедная Карла. Как, наверно, тоскует она по тому времени.

Глава 24

Из кухни Максин с Софией вышли в сад и стали бродить по тропинкам между разбросанными здесь и там клумбами с декоративной капустой. Было довольно прохладно, и Максин ежилась от холода. София казалась поглощенной своими мыслями, хотя в свете произошедшего это было вовсе не удивительно.

– А я ведь тоже была там, – сказала Максин. – Не знаю, слышала ли ты об этом.

– Где «там»?

– Там, в ту ночь, когда схватили Альдо.

София, сощурившись, пристально посмотрела ей в глаза:

– Боже мой. Ведь это ужасно.

– Да уж, натерпелась я страху, – вздохнула Максин. И совсем тихо продолжала: – Послушай, София. Честное слово, я понимаю, как все это для тебя тяжело, но нельзя позволить себе опустить руки. Мы должны идти дальше. Мы должны продолжать наше дело ради Альдо, ради всех остальных, кто встал в ряды Сопротивления и погиб.

София медленно кивнула.

– Это понятно, – сказала она. – Просто я пока не знаю, как пережить эту трагедию. Я знала Альдо с пеленок и любила его. Вот начала писать его портрет, хотела подарить Карле. Как думаешь, стоит его закончить, будет ли это правильно?

– Думаю, со временем рана зарастет и Карле он понравится.

София тяжело вздохнула.

Максин взяла ее за руку:

– То, что случилось с Альдо, ужасно, я понимаю. Но тут уже ничего не поделаешь.

Несколько секунд женщины молчали.

– У нас еще много работы, мне срочно надо выйти на контакт со своим связником, сообщить всю информацию, которую я собрала здесь у вас, о партизанском движении.

– Интересно – какую?

– А такую, что многие здесь хотят воевать, но им нечего есть и у них совсем мало оружия. Что Марко постепенно организует из них вполне боеспособные отряды, но нам придется самим доставать оружие, боеприпасы и пищу.

– Но как?

– Что касается оружия, в приемной германского консула во Флоренции у нас есть свой человек. Скорее всего, он располагает кое-какой информацией.

– А еда?

– Я буду встречаться с Марко и говорить с ним об этом.

Поднялся ветер, зашелестел в кронах деревьев, растрепал траву. София отбросила упавшие ей на лицо волосы.

– Значит, этой ночью? Вы хотите устроить сеанс связи сегодня ночью?

– Да, и как можно скорее.

– Но только не из башни. За нами будут следить.

– Нет-нет. Мы отвезем рацию куда-нибудь подальше.

– Значит, я уже буду вам не нужна.

Максин отрицательно покачала головой:

– Как стемнеет, мы с Джеймсом возьмем рацию и перевезем ее на чердак еще одной фермы, в которой он уже ночевал. Она еще дальше отсюда, зато расположена относительно высоко, а потом все равно придется постоянно менять места, иначе нас засекут. Передадим все, что мне стало известно, и я надеюсь получить новые инструкции.

Несколько минут они молчали.

– А что там Анна говорила про Габриэллу? – спросила Максин.

София поморщилась:

– Ей кажется, что она влюбилась. Она, вообще-то, девочка неглупая, но вот учеба всегда давалась ей с трудом.

– Как это?

– Она упертая.

– Хочешь сказать, туповатая?

– Нет, не совсем так. Но вот уперлась, вбила себе в голову: не желаю учиться, и все тут, хоть кол на голове теши. Не хочется навешивать на нее ярлыки. Она такая, какая есть, вот и все. Мечтательная, невнимательная, немного рассеянная. Я пыталась научить ее читать, но все оказалось безнадежно. Помню, она говорила, что буквы у нее по странице скачут. В конце концов мы с ней прекратили заниматься… но вот в других областях у нее есть способности: она прекрасно работает с растениями и цветами, отлично ладит с животными. Трехногая собачка ее просто обожает.

– Выходит, у нее теперь первая любовь.

– Пожалуй… Может, пойдем в дом? Что-то я совсем замерзла.

На следующий день Максин и Марко, дрожа от холода, стояли на окруженной густым лесом полянке неподалеку от Сан-Джованни-д’Ассо; с ними были один очень толстый партизан, которого звали Фацио, и еще двое. Эти трое, чтобы согреться, приплясывали на месте, а они с Марко обсуждали, как и где достать партизанам еды. Марко уже однажды предлагал, чтобы каждый из них принес с собой хотя бы курицу, колбасу или сумку картошки. Хоть что-нибудь; в конце концов, это лучше, чем совсем ничего. Но никто так ничего и не достал, кроме Фацио, который держал под мышкой гуся.

– Черт возьми, где ты его раздобыл? – спросил Марко, снял шляпу и поскреб затылок.

Фацио сощурил глаза.

– А тебе не все равно? – огрызнулся он.

– Украл небось… ты же знаешь, у фермеров и так ничего нет. Постой-постой, помню, одна вдова из Джованни держит гусей.

Лицо Фацио так и дернулось.

– А она мне его подарила! – заявил он.

Максин вздохнула:

– Разве мы с этим долго продержимся? Я же говорю, надо пощипать немцев. У них запасов много.

– Легко сказать, – пробормотал Фацио и сплюнул.

– Нам же известно, что неподалеку находятся немецкие продовольственные склады, – сказала Максин. – Неужели ими нельзя попользоваться?

– Я тоже об этом думал, – кивнул Марко. – Недалеко от них есть ферма. Принадлежит одному фермеру, Гальдино. Он уже старый, но, думаю, поможет нам. Если согласится, сегодня же ночью установим за складами наблюдение, а днем отоспимся у него на сеновале. Фацио, ты же знаешь, где это, верно?

Фацио молча кивнул.

– Передайте всем остальным, что встречаемся там завтра, в десять вечера. А ты, Максин, надави на англичан, пусть сбрасывают побольше сухих пайков. Вот так каждый будет делать свое дело.

Трое партизан ушли, и Марко взял Максин за руку.

– Пошли на ферму, – сказал он.

– Хорошо, – ответила она, сжала его руку и отпустила. – Послушай, Марко… мой британский связной, Рональд, передал приказ повысить активность. Побольше диверсий, побольше дезорганизации, вплоть до вооруженного восстания. Ты можешь поставить об этом в известность своих людей? Я, конечно, понимаю, что для партизан, которые еще плохо организованы, это непростая задача.

– Непростая, говоришь? Да это просто ужас, черт побери. Вот что это такое. Мы и так делаем все, что можем. И нам очень нелегко. Наши люди каждый день подвергают себя опасности, терпят нужду, голод и холод, а впереди никакого просвета.

– Я понимаю.

– Когда у тебя был последний сеанс связи с Рональдом?

– Прошлой ночью. Он также хочет, чтобы вы активизировали наблюдение за вражескими передвижениями.

– Постараемся… диверсии, думаю, участим, хотя мои люди и так работают на пределе. Чем дальше, тем становится тяжелее, и физически, и морально.

– Выбора у нас нет. Надо усиливать давление, чаще нападать на немцев, где только можно.

– А еще выявлять предателей… есть такие: днем они партизаны, а ночью бегут обо всем докладывать немцам.

– Я в тебя верю.

За разговорами незаметно добрались до некогда прекрасного, но теперь заброшенного старого фермерского дома. Видно было, что здесь царит полное запустение.

– Кто здесь живет сейчас? – спросила Максин.

– Да кто только не живет, и стар и млад.

Он постучал в дверь.

Им открыла худая, сплошь седая женщина в изношенном синем переднике. Она провела их в дымную комнату и, не говоря ни слова, предложила стулья. Максин поняла, что Марко для нее не чужой человек.

Огонек в камине едва теплился, и в комнатке было холодно. Максин и Марко сели и огляделись. Возле камина у стены сидел сгорбленный старик, то и дело заходящийся кашлем, а по другую сторону от огня молодая женщина укачивала на руках плачущего ребенка.

Максин догадалась, что старик и есть фермер Гальдино.

– Неужели не можешь его успокоить? – пробормотал он, глядя на молодую женщину, и вздохнул.

– Голодный, вот и кричит, – отозвалась та. – Сам знаешь.

Марко изложил им свой план, и в этот момент молодая женщина заплакала. Он поднялся и подошел к ней, чтобы опуститься рядом на колени.

– Они повесили его, – прошептала она. – Повесили моего Лодо.

– Знаю.

Подолом юбки она вытерла глаза:

– Да, можете занимать сеновал.

– А достанете еды, поделитесь и с нами, – сказала старуха. – Больше мы ничего не просим.

Старик, не говоря ни слова, кивнул.

Глава 25

Наступило восьмое декабря, праздник Непорочного зачатия; сельские жители считали этот день официальным выходным, днем начала зимы. Для верующих, а их было большинство, этот день являлся одним из самых почитаемых праздников церковного календаря. Для всех же остальных он символизировал начало подготовки к празднованию Рождества. Когда-то его отмечали в последний день недели, во всех домах зажигались свечи, комнаты украшались принесенными из лесу ветками и цветами, засушенными заранее, в конце лета. Готовились рождественские вертепы, а в некоторых городах и деревнях устраивались рождественские базары. Но только не в этом году.

Как только начало светать, София выглянула в окно, посмотрела на серое небо, которое казалось суровым и твердым, словно камень, и услышала колокольный перезвон. И на том слава богу… но как же случилось, что нацисты смогли навязать прекрасному тосканскому небу собственные характерные свойства? Она снова легла на кровать и стала слушать звон колоколов.

Чуть позже ее позвали в главную гостиную. С тяжелым сердцем она обнаружила там Шмидта; он стоял к ней спиной, заложив руки за спину, и смотрел в окно на башню. Какой он все-таки высокий, худой и сутулый, какой усталой выглядит вся его фигура! Ей даже стало почти жалко его. Услышав ее шаги, немец немедленно повернулся к ней. Сумрачное лицо его не предвещало ничего хорошего, но она все-таки заставила себя улыбнуться:

– Господин комендант, я рада снова вас видеть. Но хоть немного солнышка сегодня не помешало бы, вы согласны? Присядьте, пожалуйста. А я сейчас прикажу принести кофе и свежих булочек.

София прервала свою светскую болтовню, и как раз вовремя.

– Вы очень добры, графиня, но сегодня я не голоден.

– Правда? Ну что же, садитесь, пожалуйста. Удобнее всего в красном бархатном кресле или вот в вольтеровском.

Он направился было к бархатному креслу, но остановился и встал с ней рядом, причем так близко, что она почуяла, как от него пахнуло луком.

– Тогда чем я могу быть сегодня вам полезна? – спросила она.

– А вот это, сударыня, – улыбнулся он, – будет зависеть от капитана Кауфмана.

Сердце ее сжалось.

– А он разве здесь? – спросила она.

– Скоро будет.

Интересно, подумала она, что он знает… или, если точнее, что, по его мнению, знает она.

– Ваш муж все еще в отъезде?

– Да, но скоро, надеюсь, вернется.

– Это хорошо, – кивнул он. – Мне неприятна мысль о том, что вы здесь одна.

На это София ничего не сказала, но поймала себя на том, что сжимает кулаки.

– У вас сегодня какой-то нервозный вид… вас что-то беспокоит?

Ей вдруг захотелось крикнуть ему в лицо: «Разумеется, беспокоит! Еще как беспокоит! А вы как думаете?»

– Вам не о чем беспокоиться, графиня. Во всяком случае, я на это надеюсь.

– А скажите, господин комендант, вы были врачом?

Он озадаченно посмотрел на нее.

– Я имею в виду, раньше. Вы были врачом?

– Что навело вас на такую мысль?

– Вы так задаете вопросы… словно сочувствуете. Наверное, вы человек сострадательный, – проговорила она и быстро сменила тему: – Хотите что-нибудь сыграть? Фортепиано в вашем распоряжении.

– Как это мило, – сказал он. – Впрочем, вот и капитан Кауфман. А я лучше пока прогуляюсь вокруг дома. Погляжу, не обещает ли сегодня солнышко нас порадовать.

Он улыбнулся ей и вышел из комнаты.

– Графиня, – проговорил, входя, Кауфман. – Вы хорошо себя чувствуете?

Она кивнула и попыталась изобразить самоуверенную улыбку, но, взглянув на него, поняла, что улыбочка получилась довольно робкая.

– Итак, – сказал он, – у меня к вам есть несколько вопросов.

Она снова выдавила из себя улыбку:

– Прежде всего, капитан Кауфман, я распоряжусь, чтобы нам принесли каких-нибудь пирожных.

– Вы до сих пор не завтракали?

– Нет. Я сразу спустилась сюда.

Должно быть, он вообразил, что она сейчас позвонит в колокольчик. Но она оставила его одного, вышла и прислонилась спиной к двери в коридор, быстро и судорожно дыша и изо всех сил пытаясь успокоиться. Чтобы снять напряжение, ущипнула себя за переносицу. Ей сейчас ужасно хотелось бежать отсюда куда-нибудь подальше, но она взяла себя в руки и направилась на кухню, где обнаружила Анну, которая пыталась успокоить плачущую Габриэллу.

– Он уже ушел, мадам? – спросила Анна.

– Нет. Я пришла попросить какой-нибудь выпечки. Если я сейчас не поем, то, думаю, упаду в обморок, хотя желудок так скрутило, что даже не знаю, смогу ли проглотить даже кусочек.

– Сейчас попрошу служанку, она принесет вам чего-нибудь.

– Ты что-нибудь узнала? – спросила София, кивая на Габриэллу, уткнувшуюся в юбку сестры; ее собачонка Бени жалобно повизгивала.

Анна лишь пожала плечами.

– Ладно, мне лучше вернуться в гостиную.

– Зачем он пришел?

– Пока не знаю. Он очень хитрый, себе на уме.

Наконец София покинула кухню; перед тем как снова войти в гостиную, она расправила плечи. Немец повернулся к ней, его невыносимо надменные водянисто-голубые глаза словно хотели просверлить ее насквозь.

– Я вам говорил о том, что вы очень напоминаете мне мою тетушку?

– Простите, не помню.

Он холодно улыбнулся:

– Ну что ж… Впрочем, мне кажется, говорил. Графиня, вы любите танцевать?

– До войны любила, – нахмурившись, ответила она.

– Вот и моя тетушка тоже, она обожает танцы. Она, как и вы, очень привлекательная женщина.

Кауфман подошел к ней и коснулся ее щеки. София судорожно сглотнула, боясь, что ее сейчас передернет от отвращения к этому прикосновению, к тошнотворно-приторному запаху его дыхания. Следующие его слова подтвердили худшие ее опасения.

– Ах, графиня, – сказал он. – Как все-таки жаль, что в прошлый раз вы не сказали мне правды.

Потрясенная София не могла выговорить ни слова, у нее возникло такое чувство, будто он вонзил ей нож в самое сердце. Боль ощущалась настолько остро, что она испугалась: сейчас он вспорет ей живот и все ее тайны вывалятся наружу. Вывалятся против ее воли, рассыплются по полу, и каждый сможет показывать на них пальцем. Ей стало очень страшно.

– Не пугайтесь, – сказал Кауфман; он сразу понял, что с ней творится. Но видите ли, мы не очень-то любим, когда нам лгут.

– Лгут? – переспросила она и плотно сжала губы; ей показалось, будто вокруг нее сдвигаются стены Кастелло, стены, которые столько поколений защищали ее от опасности.

– Мое присутствие здесь вызывает у вас чувство неловкости?

– Вовсе нет, – ответила она.

Но почва, на которой она стояла, слегка просела, грозя провалиться у нее под ногами. Уже вокруг побежали трещины. Такие широкие, что казалось, в любой момент можно рухнуть в любую из них. А это означало бы конец.

«Лоренцо… Лоренцо… Как ты мне нужен сейчас!»

– Мы узнали имя одного из тех, кого недавно поймали, – почти небрежно сообщил он.

Она собралась с духом:

– И какое это имеет отношение ко мне?

– Вам о чем-нибудь говорит имя Альдо?

Соображать ей пришлось очень быстро. Если он уже знает, отрицание приведет только к худшему, а София подозревала, что он все знает и явился сюда, чтобы уличить ее в еще одной лжи. Решение она приняла мгновенно.

– Графиня…

– Простите. Да, у нас в доме есть человек по имени Альдо.

– Мне кажется, теперь вы должны говорить, что у вас в доме был человек по имени Альдо, – сказал он с улыбкой, больше похожей на ухмылку. – Почему же вы сразу не признались, когда я задавал вам вопрос, не пропал ли кто из вашего дома?

– А он разве пропал?

– Нет, уже нашелся, – презрительно хмыкнув, сказал он.

Нож, торчащий в ее груди, повернулся. На нее нахлынуло мучительное воспоминание; София подумала о подчиненных Кауфмана, садистах, отнявших у Альдо жизнь, и почувствовала, как в ней нарастает злость. Единственное слово снова и снова звенело у нее в голове.

«Убийца».

«Убийца».

«Убийца».

– Мы получили о нем информацию. Это позволило проследить вашу с ним связь. Или, вернее сказать, с вашей кухаркой.

Она покачала головой.

– Это же быдло, сударыня. Зачем вы пытаетесь покрывать таких, как он?

Слишком поздно, теперь уже не удержаться.

– Если бы я покрывала, – с гневом выпалила она, – то было бы несколько поздновато, вы не находите?

Он искренне рассмеялся:

– Какой пафос! Люблю видеть в женщине такой темперамент. Становится все забавнее.

Она гневно посмотрела на него, надеясь лишь на то, что не слишком себя выдала.

– А сейчас об этом несчастном молодом человеке, – продолжал он. – Кому-то из нас придется поговорить с его матерью.

– Это легко устроить.

– Но вы так и не сказали, почему не признали его.

– Если вы говорите про тех двоих, которых вы повесили в Буонконвенто, оба были так изуродованы, что вряд ли кто-нибудь смог бы их опознать.

– Вы считаете меня человеком жестоким? – Он выглядел оскорбленным.

– Я этого не говорила. Но это было ужасающее зрелище. Я лишь на секунду смогла бросить взгляд и тут же отвернулась.

– Разумеется, зрелище было малоприятное. Но видите ли, я за вами внимательно наблюдал и своими глазами видел, что вы смотрели.

– Нет, не помню.

– Мы очень любим по мере сил выводить на чистую воду родственников.

– Если это действительно был наш Альдо, то он был всего лишь мальчишкой.

Он бросил на нее скептический взгляд:

– Ну да, мальчишкой, который без зазрения совести готов был убить любого из нас. Вы бы очень удивились, когда узнали бы, насколько молоды некоторые из них.

Он помолчал.

– А теперь, я полагаю, вам было бы любопытно узнать, что мы собираемся предпринять?

Ее горло сжалось.

– Что ж, я допускаю, что на особу женского пола, принадлежащую к высшим слоям общества, на женщину с вашей тонкой душевной организацией зрелище двух повешенных могло произвести такое страшное впечатление, что вы не узнали этого партизана, Альдо.

– Ради бога, Альдо не мог быть партизаном.

– Откуда вы это знаете?

Она не могла подобрать слов и судорожно сглотнула.

– Графиня!

– Клянусь, я не знала, что это он. Если я и смотрела, то, честное слово, не помню этого. Помню только ужасное потрясение при виде вздернутых на виселице людей. Это зрелище… Мне и в голову не пришло, что один из них мог быть Альдо.

– Хорошо, будем надеяться, что вы говорите правду.

Он помолчал.

– Во всяком случае, я лично не сомневаюсь, что у вас есть способ вознаградить нас за нашу снисходительность.

– Да? И каким же образом?

– Позволить нашему коменданту Шмидту что-нибудь сыграть на вашем фортепиано, я это имел в виду.

– А что насчет вас?

– Меня? Мне очень нравятся ваши картины, графиня.

– Понимаю.

– Я еще загляну к вам… побеседовать с вашей кухаркой. Когда дело касается людей, сочувствующих партизанам, мы всегда начеку.

С этими словами он щелкнул каблуками и быстрым шагом вышел из комнаты. Она услышала, как Джулия, их служанка, провожает его, потом раздался звук отъезжающего автомобиля, и София сразу же бросилась в туалетную комнату; там ее рвало до тех пор, пока в желудке не осталось ничего. Конечно, Кауфман не поверил тому, что говорила ему София, но тогда какую игру он ведет с ней и с какой целью?

Глава 26

Январь 1944 года

В то январское утро Софию разбудили церковные колокола. Лоренцо продолжал спать, а она потихоньку выбралась из постели, выглянула в окно, и у нее перехватило дыхание: пейзаж за окном волшебным образом изменился. Она обожала первый снег: небо цвета лаванды, в неярком солнечном свете воздух словно мерцает, переливается и струится, и все крыши припорошены тонким слоем белого снега. Однако, глядя на черные очертания деревьев, которые четко выделялись на ярком фоне полей, накрытых великолепными белоснежными коврами, она испугалась: каково же сейчас скрывающимся в лесах партизанам? Все жители деревни старались по возможности помогать им: женщины без устали вязали теплые свитеры и шарфы, но этого было мало, и, чтобы выжить, людям в лесах приходилось разжигать костры, которые могли выдать их местонахождение врагу.

Однако в помощи нуждались не только партизаны. Отряд Марко совершил нападение на продовольственные склады немцев, и эта операция оказала партизанам серьезную поддержку. Но к концу декабря по дорогам, через близлежащие леса потянулись десятки бездомных мужчин, женщин и детей, которые прорывались на юг, на территорию, занятую силами антифашистской коалиции. София организовала раздачу еды хотя бы некоторым из них, но для всех провизии не хватало. Среди бродяг попадались и беглые британские военнопленные, которые либо сами вырвались из плена, либо были освобождены итальянскими солдатами, но весь район был буквально наводнен немцами, поэтому положение этих британцев, и без того нелегкое, усугублялось опасностью снова быть схваченными, особенно в условиях лютой зимы. Кое-кто из фермеров, из тех, кто постарше, предоставили им временное укрытие, но одному богу известно, смогут ли они прорваться через линию фронта и каким образом. В день праздника Рождества по радио передали, что Пиза подверглась бомбардировке.

Кауфман, как и обещал, снова явился, чтобы допросить Карлу, но после бесполезных запугиваний и угроз понял, что больше ничего здесь не добьется, во всяком случае пока. София очень боялась, что в отместку за нападение на склады немцы казнят пятерых мужчин из Кастелло, но они, похоже, удовлетворились повешением Альдо и Лодо. София испытала глубочайшее облегчение, узнав, что оставшиеся в деревне мужчины – глубокие немощные старики. Перед самым отъездом из Кастелло, после разговора с Карлой, Кауфман потребовал еще раз позволить ему полюбоваться святым Себастьяном. Несколько минут он, молча потирая руки, смотрел на картину, потом застыл, расправил плечи и ушел. В глазах его София успела подметить искорки, недвусмысленно говорящие о его желании заполучить это полотно, и, забеспокоившись, она уже хотела спрятать картину подальше, а на все вопросы отвечать, что продала ее, но в конце концов отказалась от этой мысли.

София спустилась; внизу стоял зверский холод. В узеньком коридорчике, ведущем к черному выходу, она наткнулась на Максин с Марко; склонив друг к другу головы, они украдкой о чем-то перешептывались. Софию это слегка покоробило, отчасти потому, что она все еще была в ночной рубашке, лишь накинула на плечи шерстяной платок, но главным образом потому, что она не давала позволения Марко оставаться в своем доме на ночь. А он, судя по всему, остался до утра. Некоторое время она молча наблюдала за ними, пока они, почувствовав ее присутствие, не повернулись к ней.

– Ой, – проговорила Максин, протирая глаза.

– Вот именно «ой», – откликнулась София.

– Марко сейчас уходит.

– А что, он провел здесь всю ночь? – сквозь зубы спросила София.

Максин молча пожала плечами.

– Послушай, Максин… как ты можешь кого попало оставлять здесь на ночь?

– Он вовсе не кто попало.

– О господи, он партизан, который находится в моем доме. Неужели не понимаешь?

– А рация где находилась? В твоем доме, в твоих потайных ходах, – горячо возразила Максин.

Конечно, с решительной Максин приходилось считаться, но София не испугалась.

– Мой муж находится именно здесь, в доме, – прошептала она, – а не в этих чертовых потайных ходах. Чтобы этого больше не повторилось.

– Неужто он будет возражать?

– Что ты имеешь в виду?

Максин сдвинула брови:

– А то, что он ведь не на стороне этих проклятых нацистов, или я не права?

– Это его личное дело, и это не обсуждается.

– А-а… ну хорошо, – сказала Максин, криво усмехнулась и ласково потрепала Марко по руке. – Кстати, у нас есть новости.

– Хорошие?

– Думаю, да. По эстафете связные нам передали, чтобы я срочно связалась по рации с Рональдом. Мы с Джеймсом неоднократно пытались, но связь была очень плохой. Помехи возникали из-за гористой местности. Но вчера нам удалось с ним связаться. Теперь мы знаем, что немцы разрабатывают планы обороны итальянских городов, в которые входит создание в центре Флоренции огромного арсенала.

– Где именно?

– Этого мы еще не знаем. Зато нам известно, что оружие прибудет по железной дороге в деревянных ящиках с завода «Беретта» в Ломбардии. Автоматы, винтовки, пистолеты. Оружие выпускалось для итальянской армии. Но после объявления перемирия немцы прибрали завод к своим рукам.

– Лоренцо когда-то был знаком с председателем совета директоров «Беретты», – сказала София.

– Скорее всего, он давно уже там не работает. Впрочем, есть еще кое-что. Передо мной поставили задачу сблизиться с эсэсовским офицером по имени Брукнер, – сообщила Максин. – Густав Брукнер. Как правило, он проживает во Флоренции, но работает с Кессельрингом, командующим войсками округа, и мы считаем, что именно он примет решение, где разместить это оружие.

Марко кивнул:

– Нам известно, что он собирается ехать в Монтепульчано на встречу с офицерами из Рима.

– Я тоже туда поеду и встречусь с этим Брукнером, – сказала Максин.

– А я поддерживаю связь кое с кем из флорентийских партизан, и они в лепешку разобьются, чтобы узнать расположение арсенала, – добавил Марко.

– Значит, ваша задача – избавить немцев от арсенала в городе? – спросила София.

– Да.

– В Монтепульчано у меня есть родственники, я могу остановиться у них, – вставила Максин. – Марко знает все места, где немцы любят выпивать, бары, куда они ходят, где обедают. Я очень надеюсь познакомиться с Брукнером, узнать все, что можно, а потом встретиться с людьми из партизанского отряда Флоренции.

– А вдруг немцы захотят узнать, что ты делаешь в Монтепульчано, кто ты такая, и обнаружат, что ты… – София пожала плечами, но это было ясно без лишних слов. – Погоди, тебе ведь еще надо во что-то одеваться. И не во что попало, ты же понимаешь.

– Да, это верно, – кивнула Максин.

София прикинула и вспомнила, что у них есть целый шкаф с одеждой сестры Лоренцо. После автомобильной катастрофы в Швейцарии, где через несколько месяцев после их свадьбы погибли отец, мать и сестра Лоренцо, у Софии рука не поднималась избавиться от ее вещей, а ведь его сестра носила примерно те же размеры, что и Максин.

Марко с любопытством посмотрел на Софию:

– У вас что, во Флоренции есть друзья?

– Есть, и много; у нашей семьи там небольшое палаццо. Но вы же понимаете, вас могут арестовать, а эсэсовцы обычно не церемонятся; пойдут допросы, пытки…

Марко кивнул. Разумеется, он тоже думал о вилле Тристе, как люди называли дом на Виа Болоньезе, где размещалась штаб-квартира СС.

– Ведь это очень опасно, – добавила София.

– Сейчас немцы больше озабочены не партизанами, а как бы им поскорее согнать в одну кучу оставшихся евреев.

Максин протянула Софии руку:

– Во Флоренции мне нужно будет у кого-нибудь остановиться. Вот если бы ты поехала со мной, это стало бы для меня прекрасным прикрытием. Появился бы повод приехать туда в качестве твоей подруги.

– И еще, графиня, – добавил Марко, – у вас, должно быть, есть там какие-то связи?

– Да. Я знакома с германским консулом, Герхардом Вольфом. И еще с одним постоянно живущим там немцем, очень благожелательно расположенным к нам, если, конечно, он до сих пор не уехал. Совсем молодой человек, его фамилия Рейнхард. До войны он работал адвокатом и мог быть очень полезен.

Максин так и просияла:

– А у нас есть человек, который работает клерком в приемной германского консула. Отлично. Ты попробуешь встретиться с Вольфом, а я приеду во Флоренцию, как только смогу.

– Замечательно. Я покажу тебе палаццо, хотя не жди слишком многого.

Марко смотрел на Софию с энтузиазмом.

– Не забывайте, сопротивление растет. Вынужденное использование наших людей как рабской силы обернулось против самих немцев. Теперь они начнут делать ошибки.

На следующее утро София проснулась в объятиях Лоренцо, от которого очень уютно пахло сандаловым мылом, и радость реальной близости этого человека перевесила затаившуюся глубоко в душе тревогу. Они всегда с ним так спали: он лежал у нее за спиной, всем телом прижавшись к ней, а иногда бывало и наоборот. София очень соскучилась по его теплу и теперь чувствовала себя в гораздо большей безопасности, хотя ей показалось, что он чем-то встревожен. Накануне вечером она задавала ему вопрос об этом, но он просто покачал головой и сказал, что работать ему становится все труднее; он не мог избавиться от чувства, что находится под наблюдением.

Софию это, конечно, встревожило.

Ей вспомнилось время, когда Лоренцо в первый раз обратил в ее сторону ласковый взгляд серых глаз; она вспомнила, что ей подумалось: этот человек способен заглянуть в самые глубины ее души. Это чувство так изумило Софию, захватило ее врасплох, что она на какое-то время лишилась дара речи. Когда мужчина впервые в твоей жизни не обращает внимания на все твои защитные приемчики и ухищрения – это чувство ужасно волнует, как и все новое, конечно, а еще оно оставляет тебя совсем беззащитной. Но уязвимостью супруги Лоренцо ни разу не воспользовался в своих интересах. А вот теперь, казалось, он сам возводит вокруг себя защитные стены, как будто он тоже стал уязвимым человеком.

Ночью еще навалило снегу, и когда они встали, то обнаружили, что полностью отрезаны от внешнего мира. Телефон не работал, электричество отключилось, и, соответственно, радио тоже молчало. Пока не расчистят снег, не будет и почты, и София была очень рада тому, что Лоренцо дома. После завтрака, несмотря на пронизывающий холод, они закутались в шерстяные пальто, намотали теплые шарфы, надели шапки и перчатки, свистнули своих собачек и отправились погулять.

На улице казалось, что весь мир погрузился в глубокое молчание, и, несмотря на холод, везде царила удивительная красота. Тяжелое белое небо опустилось так низко, что казалось, протяни руку – и достанешь. В теплых сапогах из овчины они зашагали по одной из дорожек, ведущих к шоссе на Сан-Джованни-д’Ассо. София с наслаждением вдыхала свежий холодный воздух и смотрела, как густым облаком пара он выходит изо рта и смешивается с таким же облаком Лоренцо.

– А почему ты хочешь именно сюда? – спросила она, когда он взял ее руку.

– На дороге безопаснее.

– От бомбежки?

– От сугробов, глупенькая.

Оба рассмеялись, и на душе у нее стало немного легче.

– Я хотел рассказать тебе о Риме, – сказал Лоренцо, меняя тему. – Я еще никогда не видел ничего подобного. В страхе за собственную жизнь люди прячутся где только могут. Постоянно слышна пулеметная и автоматная стрельба, день и ночь не стихают взрывы ручных гранат. И все это в такую холодную зиму.

Сердце Софии тревожно сжалось – она подумала о родителях.

– Правда. Это самая холодная зима в моей жизни.

– Тем не менее сопротивление нарастает, немцев, как и наших фашистов, то и дело отстреливают. Партизанских отрядов много, но, к сожалению, слишком много противоборствующих, и они далеко не всегда объединяют усилия.

– А как там мои родители? – набравшись смелости, шепотом спросила она.

– Пока они в безопасности, более или менее. Но после каждого взрыва гранаты по целому району идут повальные аресты. А хуже всего то, что ослабевает вера в антифашистский альянс и еды становится все меньше.

– А что не так с антифашистским альянсом?

– Британская армия практически бездействует. Ходят слухи, что за два месяца они продвинулись всего на двадцать миль.

– Я и представить себе не могла, что все так плохо.

– Ситуация на фронте просто ужасная. Мокро, холодно, слякоть. Они дюйм за дюймом продвигаются вперед через голые горы, а немцы постоянно обстреливают их сверху. Из минометов, гранатометов, пулеметов и прочего оружия. Им нужно взять Рим, но бог знает, как долго понадобится штурмовать неприступные горы.

– Я им очень сочувствую, – сказала она и взяла Лоренцо за руку. – Как думаешь, что нужно предпринять в отношении родителей?

– Вот вернусь в Рим и постараюсь уговорить их приехать сюда, но и ты тоже напиши матери. Сделаю все, что смогу, чтобы доставить письмо.

– Может, мне стоит приехать к ним? Ты знаешь их новый адрес? Мне кажется, последнее письмо до мамы не дошло.

– Знаю. Они сейчас постоянно переезжают с места на место.

– О Лоренцо… – сказала она, подавляя рыдание.

Жгучие слезы покатились по ее замерзшим щекам, как только София представила, что ее родители на старости лет вынуждены вести обездоленную жизнь скитальцев.

Он обнял ее, и несколько минут они простояли, такие же неподвижные и тихие, как безмолвные поля вокруг. Каждый из них погрузился в свои мысли.

Потом он отстранился и вытер ей слезы:

– Пойдем, любимая. Еще погуляем, а остаток дня проведем у камина. Если Джулия его не разожгла, я сделаю это сам. Как тебе такая идея?

– Идея чудесная, но, боюсь, Джулия уехала в Пизу к больной бабушке. Помнишь, она какое-то время жила там, прежде чем вернулась сюда.

– А когда она уехала?

– Вчера. На нее и так нельзя было положиться, а потом она взяла да уехала, только Карле записку оставила.

– Вот оно что. И как, справляешься без нее?

– Разумеется.

– Будешь по ней скучать?

– Она недолго жила с нами, поэтому вряд ли.

– Мы всегда больше всего скучаем по мелочам, – сказал он. – Ты согласна?

София кивнула, припомнив столь знакомые ритуалы, связывающие их вместе, формирующие фундамент их существования; мелочи, которых не замечаешь, пока они рядом. Она тосковала по обыденной жизни, по давно установившемуся, привычному порядку, когда день мирно следует за днем и ты вполне уверен в том, что ожидается завтра.

– О чем ты думаешь? – спросил он. – Тебя что-то беспокоит?

Она поняла, что пора поговорить о Флоренции.

– Да вот думала провести несколько дней во Флоренции. Если ты не против, конечно.

– Правда? Что ж, это надо обсудить. Во Флоренции сейчас небезопасно. Да и палаццо твой пострадал. Что скажешь?

– Не очень-то сильно. Уже привели в порядок, – сказала она, стараясь не замечать его неодобрительного взгляда. – Я могу взять с собой Анну, а кроме того, у нас там так много друзей.

Лоренцо склонил голову набок и посмотрел на нее; его глаза полнились любовью и заботой.

– Я бы не очень хотел, чтобы ты ехала. Причем так неожиданно… Зачем?

– О… Я и сама не знаю…

Голос ее дрогнул, она вздохнула, стараясь привести в порядок свои чувства, а потом рассказала ему все. И о письме матери, и о Джеймсе, и о рации, и о своей связи с партизанами, и о задании Максин обнаружить, где во Флоренции нацисты собираются хранить оружие.

Он стоял неподвижно, уставившись в землю. А когда наконец поднял голову и протянул к ней руку, глаза его потемнели от тревоги.

– О боже, София. К черту все это! Опасно, ужасно опасно. На этом этапе войны даже одно знакомство с Максин может подвергнуть тебя страшному риску. Ведь что угодно может случиться. Держись от этого подальше. Ты просто должна держаться от этого как можно дальше.

София покачала головой.

– Это невозможно, – сказала она. – Гибель Альдо перевернула всю мою жизнь.

Лоренцо с такой тревогой смотрел на нее, что она чуть не передумала. Чуть, но не совсем.

– Я тебя очень хорошо понимаю, – сказал он. – И все-таки не могу тебя отпустить.

– А я не могу стоять в стороне и ничего не делать. Да мне и делать-то много не придется. Честное слово. Там со мной будет Максин, и Анна тоже. Всю основную работу сделают они. Но со мной у них появится благовидный предлог жить в нашем палаццо… а еще я хочу встретиться с Герхардом Вольфом.

– Боже милостивый. Ведь это безумие! Это обязательно? Ведь Вольф появился в нашем доме задолго до перемирия. Вспомни, в то время мы были на стороне Германии.

– Он может кое-что знать.

Лоренцо вздохнул:

– Если даже и так, он тебе ничего не скажет.

– Может быть, – сказала она. – Послушай, Лоренцо, я все равно поеду. Но я предпочла бы ехать с твоим благословением, а не без него.

Жилка на его виске билась отчаянно, и София прекрасно видела, что он страшно расстроен.

– Если с тобой что-нибудь случится…

– Ничего не случится, – перебила она. – Обещаю.

Он сделал долгий, медленный вдох и кивнул.

– Ты, случайно, не знаешь, Рейнхард еще во Флоренции? – спросила она. – Адвокат. Помнишь его? До войны он казался мне довольно приятным человеком.

– Его арестовали.

– Ты уверен?

– За шпионаж в пользу антифашистской коалиции.

– А ты? Разве ты не тем же самым занимаешься?

– Я делаю все, что в пределах моих возможностей, и ты это прекрасно знаешь. Когда есть возможность, я посылаю коалиции подробную информацию.

– Про возможное местонахождение продовольственных складов?

– Да.

Она улыбнулась, понимая, что это далеко не все, но также понимая, что подробности он вряд ли ей сообщит.

– Ты говорил, что, возможно, за тобой следят. Ты ведь будешь осторожен?

– Конечно.

– Как тебе кажется, ты смог бы организовать переезд моих родителей сюда, в Кастелло?

– Постараюсь.

Они помолчали.

– Значит, – заговорил он снова, – если ты решительно настроилась ехать, то я не могу тебя удерживать. Ладно… во Флоренции ты хотя бы не будешь мерзнуть, как здесь.

Она ответила ему благодарной полуулыбкой.

– Посмотри, – сказал он. – Опять идет снег.

Действительно, в воздухе кружились белые звездочки.

– Радость моя, – сказал он, рукой в перчатке сбрасывая с ее головы несколько снежинок.

– Ты всегда это говоришь.

– Потому что это правда. – Лоренцо заглянул ей в глаза. – Обещай, что ты будешь осторожна.

Он улыбнулся, но София видела, что тревога его не прошла, что в душе он против ее поездки во Флоренцию.

– Да, конечно, я буду осторожна.

Они направились обратно, сапоги утопали в хрустящем под ногами снегу. Они держались за руки, чтобы не упасть, а еще чтобы сильнее ощущать, как их соединяют любовь, надежда, будущее. В просвет между снежными тучами прорвался яркий солнечный луч и осветил далекие холмы, окрасив их алыми и золотистыми оттенками. София оглянулась на оставленные ими в снегу глубокие следы; ей хотелось, чтобы они навсегда остались в ее памяти, она должна сохранить в сердце эти минуты, проведенные вместе с Лоренцо.

Глава 27

Максин сидела в гостиной своего двоюродного брата Давида, чей дом находился в раскинувшемся на вершине холма средневековом городке Монтепульчано. Оба окна, выходящие в сад, были закрыты ставнями и задернуты тяжелыми бархатными шторами, и ей казалось, что она попала в тесную, закрытую со всех сторон пещеру. Вдыхая затхлый воздух этой комнаты, которой, по-видимому, мало пользовались, она испытала сильное желание распахнуть окно, несмотря на холод. Не горели с радостным треском в камине дрова, лишь пламя двух свечек мерцало, тускло освещая комнату. Было двадцать второе января.

Впервые она встретилась со своим двоюродным братом еще поздней осенью; поначалу он был сдержан, немногословен, поскольку видел свою родственницу в первый раз в жизни, но потом разговорился и даже пригласил погостить в своем доме, где он жил с семейством, если у нее вдруг случится такая нужда. Неделю назад здесь казнили шестерых местных крестьян за то, что те скрывали у себя и подкармливали беглых военнопленных, и атмосфера в городе была напряженной. С двумя из казненных Максин успела познакомиться за день до того, как их схватили, и новость о казни потрясла ее. Эти люди были простыми трудягами, для службы в армии слишком старыми, и у каждого имелось многочисленное семейство, которое требовалось кормить.

Марко взял ее с собой пообщаться с местными партизанами, но, поскольку в городок прибыла большая партия фашистских чернорубашечников, полных решимости помочь гестапо очистить Монтепульчано от всех тех, кто подрывает режим, установленный германским рейхом, многие партизаны скрывались.

Максин и Лара, жена двоюродного брата, сидели и ждали Давида. Они слышали, как он спускался по скрипучим ступенькам и вот наконец вошел в комнату. Давид подмигнул им обеим и принялся устанавливать радио, которое обычно прятал на чердаке. Настал самый волнующий момент дня, и сердце Максин гулко стучало в груди: она с нетерпением ждала, когда они все сгрудятся поближе друг к дружке вокруг приемника и жадно станут слушать дневные новости.

Давид возился с ручками настройки, в динамике что-то свистело и булькало, и поначалу прием был, к всеобщей досаде, неустойчивый. Сквозь сплошной треск и шипение вдруг прорывалось единственное словечко. Потом пошла уже относительно связная речь, но все равно слова были искажены до невозможности. Максин слушала затаив дыхание. Услышат ли они сегодня какие-нибудь новости?

В последнее время отсутствие добрых вестей воспринималось мучительно. Люди отчаивались, впадали в уныние, росло чувство обиды на союзников, раздражение, и кое-кто уже начинал верить, что войну немцы и в самом деле выиграют. А тотальные, без разбора, бомбежки коалиционной авиации заставляли некоторых думать, что лучше бы победили немцы. Неудивительно, что силы коалиции прежде всего бомбили железные дороги, железнодорожные станции и узлы, где располагались склады постоянного и временного хранения и так далее, но когда один за другим бомбежкам подвергались населенные пункты, люди, естественно, злились.

Треск в динамике продолжался, но потом послышался голос диктора радиостанции антифашистской коалиции, который в девять часов иногда передавал шифрованные сообщения участникам Сопротивления. Порой в новостных и даже в развлекательных передачах, вещающих на оккупированную Европу, скрывались и так называемые «личные послания». Частенько передавали и закодированные сообщения, предназначенные тайным агентам.

Максин тревожилась, что из-за помех не удастся ничего разобрать, однако в конце концов все получилось; голос диктора звучал тихо, но слушать было можно. Сначала они не поверили собственным ушам и сидели молча, обмениваясь осторожными взглядами. Эту невероятную новость диктор сообщил открытым текстом. Неужели правда? Неужели союзники и в самом деле так близко? Диктор повторил сообщение: силы антифашистской коалиции высадились в Неттуно, всего в шестидесяти пяти километрах от Рима. Но этого мало: крупные немецкие города подверглись массированной бомбардировке, население Германии охвачено тревогой, многие опасаются, что войну они в конце концов проиграют.

Давид радостно вскрикнул, хлопнул Максин по спине, а жену расцеловал в обе щеки.

– Это надо отметить, причем лучшим! – воскликнул он, ликуя, помахал кулаками в воздухе и выскочил из комнаты.

Максин с улыбкой посмотрела на Лару:

– Чудесная новость, правда? Будем надеяться, что скоро освободят и Рим.

В партизаны Давид не пошел, но безоговорочно поддерживал тех, кто занимал более активную позицию, чем он. Можно было бы ожидать, что он, адвокат по профессии, станет поддерживать фашистов. Но нет, потихоньку, не афишируя своей деятельности, он помогал людям, которые были незаконно или ошибочно арестованы, а также устраивал безопасные убежища для тех, кому угрожала опасность. Максин не сразу узнала об этом, но в конце концов он стал ей вполне доверять и рассказал, чем занимается.

Вернулся Давид в маленькую гостиную с бутылкой своего лучшего красного вина. Посмеиваясь, довольный собой, он откупорил бутылку и налил три полных стакана.

– У меня оно давно припрятано, – сказал он. – Как раз для такого случая.

Через несколько дней Максин встретилась с Марко в кафе «Полициано» на Виа ди Вольтая Нель Корсо, в том самом месте, где они уже встречались раньше. Было утро, и посетители еще не успели заполнить кафе, поэтому девушка и ее спутник выбрали столик с изумительным видом за окном.

Они сидели, глядя в окно, и Максин искоса поглядывала на профиль Марко. Он повернул к ней голову, и ее вдруг потрясли глубина и сила его взгляда. На секунду у нее даже голова закружилась, а сердце подпрыгнуло; чувство и эмоции оказались настолько сильны, что она пропустила мимо ушей сказанное им.

– Ты что, меня не слушаешь?

– Извини.

Ей не хотелось признаваться, почему так получилось, и она пробормотала что-то насчет пейзажа за окном. Почему, когда она рядом с Марко, ей кажется, что она обманывает его? Кропотливо, год за годом Максин возводила защитные стены вокруг себя, но казалось, он без труда проникает сквозь них и видит, кто она есть на самом деле, и это очень ее расстраивало. Вот и сейчас он бросил на нее уничтожающий взгляд; лицо его было мрачно, как туча.

– Santo Cielo[17], тебе бы только пейзажи разглядывать! Разве не понимаешь, что в Риме объявлено чрезвычайное положение?

– Да, я слышала.

– В городе нет еды, дороги из Рима перекрыты, водопровод вышел из строя.

– Как же они там выживут?

– Все надеются на коалицию, на то, что ее войска быстро освободят город.

Максин судорожно вздохнула:

– А если нет?

Она смотрела на него во все глаза, но он молчал. Впрочем, что он мог ей сказать? Ситуация была просто ужасна.

Марко покачал головой.

– Немцы не сдадутся без боя, – сказал он. – Из Сиены к Риму подходят огромные колонны войск.

– Ты сам видел их?

– Да. Зрелище не из приятных. Наши люди, лежа в канавах и скрывшись в кустах, пробовали их подсчитывать. Информация о количестве немецких войск нужна союзникам.

Оба снова уставились в окно. Как же нелепо сейчас любоваться пейзажами, такими красивыми под лучами зимнего солнца, сияющего на столь синем небе, что оно кажется нереальным, когда почти рядом происходит такая жуть.

– Ну, что скажешь? – спросил Марко, лукаво глядя на нее, и придвинулся поближе.

Она оглянулась, проверяя, нет ли в кафе посторонних.

– Боюсь, что узнать, где у немцев арсенал во Флоренции, пока не получается. Однако я отыскала Брукнера. Он точно в городе и любит выпивать на Пьяцца Гранде.

– Да, в этом палаццо перебоев с превосходным вином не бывает, – заметил Марко.

Максин знала, что Монтепульчано всегда славился благородными винами, и немцы, естественно, обожали совершать набеги на винные погребки различных экспроприированных ими палаццо четырнадцатого века в верхней части города, неподалеку от Пьяцца Гранде.

– Тебе надо поторопиться, – добавил Марко. – Вряд ли он здесь надолго задержится.

– Я собираюсь провернуть это дело нынче вечером. Ты знаешь, как зовут бармена, который меня туда впустит?

– Да, Рикардо, он и впускает девочек в бар. Я вас познакомлю.

На ее лице появилась насмешливая гримаса.

– Я скажу, что оказалась здесь потому, что мать меня выслала подальше от Рима, пока не перекрыли дороги. Остановилась у подруги в деревне, но сейчас в гостях у двоюродного брата и ищу работу. Они, видя смазливую мордашку, верят каждому слову.

– Если не подумают, что ты проститутка.

Максин бросила на Марко взгляд, в котором можно было прочитать: «Ну и что?»

– А как у тебя? – спросила она. – Есть что-нибудь для меня?

– Да. Будешь во Флоренции, свяжись с партизанским вожаком Баллерини. Он даст тебе информацию о том, что происходит вокруг Флоренции, а ты по «Радио Кора» отошлешь ее союзникам.

– Что это за «Радио Кора»?

– Служба радиовещания такая. Подпольная радиостанция, работает специально для связи союзников и Сопротивления. Пароль для связи со станцией «Радио Лондон» такой: «Арно протекает через Флоренцию». Радиостанция очень простая, ее можно быстро перемещать с места на место, что-то вроде рации Джеймса.

– Хорошо. Значит, как только я буду во Флоренции, начинаю действовать с Баллерини. Посмотрим, что мы сможем сделать вдвоем.

– Да. А я буду нужен здесь и в Монте-Амиата, так что он для тебя наилучший вариант. И еще ты должна сходить на Пьяцца д’Азельо и встретиться там с клерком, который работает в офисе немецкого консула.

– В офисе Герхарда Вольфа?

– Да.

Максин кивнула, склонила голову набок и, словно поддразнивая, улыбнулась.

– Пойдем, – сказала она. – Где твоя шляпа?

Марко пожал плечами:

– Потерял.

– Помнится, ты говорил, что нам надо держать дистанцию, но…

С притворным возмущением он вскинул брови:

– Не могу даже представить, что ты сейчас предлагаешь.

– Двоюродный брат на работе, жены его сегодня нет дома, так что…

– Предлагаешь зайти на чашечку кофе?

– Вот именно. – Лицо Максин так и лучилось удовольствием.

Максин обожала в этом городе элегантные дворцы эпохи Возрождения, его старинные церкви, все эти маленькие площади и укромные уголки. Когда ее охватывало чувство усталости от бесконечной войны, эти прекрасные виды поднимали настроение, она стояла и любовалась чудесным ландшафтом Валь-д’Орча либо видом на Валь-ди-Кьяна – долинами, окружающими город. С таким же приподнятым настроением она шагала впереди Марко к дому Давида. Она не ожидала, что он согласится пойти с ней, но теперь, когда все-таки оказалось, что он не против, Максин пребывала в решимости наилучшим образом использовать время, которое они проведут вместе.

После слияния в любовном экстазе они лежали на кровати в ее маленькой спаленке на третьем этаже и разговаривали. Марко рассказывал о своих надеждах, планах на будущее, о том, что очень хочет когда-нибудь обзавестись семьей, чтобы это хоть как-то восполнило для него потерю любимого брата. Сказал, что у него есть сестра и племянник, для которых он хочет сделать все, чтобы они были счастливы.

Максин была удивлена и не стала этого скрывать.

Он улыбнулся:

– Я не часто позволяю себе роскошь думать о хорошем.

– Наверно, когда думаешь о лучших временах, переносить все это сейчас становится легче.

Он покачал головой:

– Понимаю, о чем ты. Но лично мне кажется, что от этого становится еще более тягостно. В какой-то момент я понял, что могу делать то, что делаю, только в жестких условиях жизни.

Она села в кровати и, взбив подушку, подложила себе под спину, затем посмотрела ему в лицо – он лежал с закрытыми глазами – и, протянув руку, нежно погладила его по лбу.

– Непросто все это, да? – спросила она.

Он сразу открыл глаза, и взгляды их встретились.

– Что именно?

– Любовь… Жить без любви.

– Ты это обо мне? – фыркнул он.

Она пожала плечами:

– Может быть, тебе приходится от этого отказываться.

Несколько секунд оба молчали.

– А ты не думаешь, – снова заговорила она, – что любовь способна компенсировать ужасы войны, хотя бы немножко?

– Это у тебя надо спросить. Что скажешь, способна?

– Хочется в это верить.

Он отвернулся:

– Когда на весь мир опустился мрак, разве можно любить?

– А без нее что у нас еще осталось? – вздохнула она.

– Война. Одна только война.

Серьезность, с которой он проговорил эти слова, заставила ее замолчать.

– Чувства делают человека слабым, – продолжал он, – влияют на его решения, подвергают опасности и его самого, и других. Поэтому каждый из нас должен полностью отрезать себя от родных и стать совершенно другим человеком.

– Значит, ты – никакой не Марко?

– Правильно.

– Но даже если ты не Марко, чувства у тебя все равно остались.

Взгляды их снова встретились, и он сощурил глаза.

– Да, остались, – решительно сказала она, не желая сдаваться. – У тебя есть чувство вины за то, что враги схватили твоего брата, а не тебя. Поэтому ты и делаешь то, что делаешь, разве не так?

Он не шевелился.

– У тебя есть чувство страха, и злости тоже. Я это знаю.

– А у тебя нет?

– Конечно есть. Я и не говорю, что у меня нет. Чувства смятения, неуверенности, сомнения, мало ли чего еще. Но нельзя же все эти чувства иметь, а любви не иметь.

– Чушь собачья. Почему?

– Потому что если ты закрываешься от любви, то лишаешься и остальных добрых чувств.

– Откуда ты это знаешь?

– Возьмем моего отца. Что-то такое у них случилось. В прошлом. Не знаю, что именно. При мне об этом никогда не говорили, но я однажды подслушала, как мать шепталась со своими подругами. Что бы там ни случилось, отец вдруг замкнулся, все его чувства словно парализовало, сердце захлопнулось. Иногда мне кажется, у него осталась только одна эмоция – злость.

– А ты думаешь, нельзя жить на одной только злости? Ты это хочешь сказать?

– Жить-то можно, но разве это нормальная жизнь, как ты считаешь?

Он смотрел на нее широко открытыми глазами.

– А ты считаешь, что хуже злости ничего нет?

– Не знаю. А что хуже всего?

– Когда идет война или вообще?

– И когда война, и вообще.

Он немного подумал.

– Равнодушие. Вот что хуже всего.

– Да, – кивнула она. – Думаю, ты прав. Особенно сейчас.

– Ну, никто не может обвинить тебя в равнодушии.

Он секунду помолчал, сглатывая подкативший к горлу комок.

– Я до сих пор везде его вижу, – сказал он.

– Брата?

Он кивнул:

– Вижу, как он идет по улице, или сидит в кафе, или собирает урожай. Вижу с родителями, с сестрой. Вижу его совсем взрослым, когда он уже стал отцом, вижу детей, которых он мог бы иметь.

– Ты говорил, что делаешь свое дело ради него. Разве это не любовь?

– Или месть. Об этом ты не думала?

– Я по твоим глазам вижу, Марко, что это не месть.

– И что же ты в них, интересно, видишь?

Максин вскинула брови, взяла его руку и поднесла к губам. Он соизволил ей улыбнуться. «О Марко, милый мой Марко, – подумала она. – Как же я все-таки люблю тебя».

Тем же вечером Максин сидела, развалившись в кресле, в здании палаццо, реквизированном нацистами, и время от времени, улучив момент, опрокидывала бокал с вином, которое ей полагалось пить, в горшок с комнатным цветком за своей спиной. Она обожала это превосходное вино, vino rosso[18], но ей ни в коем случае не следовало терять головы. У них с Брукнером уже была встреча в офисе германского консула во Флоренции, но Максин требовалось еще раз увидеться с этим человеком, который, как она считала, будет принимать решение, в каком месте разместить новый арсенал.

Она слушала страшно нудные разглагольствования капитана Воглера, Бальтазара Воглера, который сразу же заявил ей: его имя означает, что он находится под покровительством самого Бога.

– Как, впрочем, и все мы, немцы, – добавил он, засмеялся и продолжил вещать, жалуясь на зловредных работников на севере Италии, устраивающих забастовки.

– Но не беспокойтесь, мы с ними разобрались как следует, и теперь все в порядке.

Максин восхищенно, как она надеялась, улыбнулась ему, хотя в душе не прочь была бы выдрать ему упавший на его поросячьи глазки пучок светло-русых волос. От этого необычайно маленького коротышки – остальные офицеры имели хотя бы нормальный рост – к тому же отвратительно пахло сырым мясом. Да еще и слегка испортившимся. Она представила, как оно у него там медленно гниет изнутри, и улыбнулась, а он, бедняга, наверняка подумал, что она ловит каждое его слово.

– А хотите узнать как? – спросил он и, не дожидаясь ответа, похвастался, что они поступили просто: расстреляли каждого десятого, и дело с концом. – Остальные быстренько побежали на свои рабочие места, черт бы их побрал, честное слово.

Он расхохотался так, будто рассказал ей уморительный анекдот.

Максин уже от него тошнило, но ей удалось-таки улыбнуться еще разок, при этом девушка одним глазом следила за дверью, не забывая про еще двоих в комнате, которые, казалось, увлеченно о чем-то беседовали. Воглер, похоже, обожал звук собственного голоса, и Максин ничего не оставалось, как делать вид, что она слушает. Он положил потную руку ей на колено, и она с отвращением почувствовала идущий от его ладони сквозь шелковое платье липкий жар. Переливчато-синее платье погибшей золовки Софии, спору нет, выглядело несколько старомодно, но его цвет выгодно акцентировал рыжеватый отлив ее волос, а также красную помаду на губах.

Дверь неожиданно распахнулась. В комнату вошел мускулистый, яркий блондин среднего роста, с коротко подстриженными волосами, в форме офицера СС с четырьмя звездочками на лацканах воротника. Брукнер ли это? Максин затаила дыхание, по спине пробежал холодок страха, но она взяла себя в руки и несмело улыбнулась ему. Войска СС изначально были элитными формированиями, предназначенными для охраны лично Гитлера, но теперь стали основной структурой, отвечающей за безопасность, в ведение которой входили надзор и устрашение недовольных как в самой Германии, так и в оккупированных ею странах Европы. Вести себя с ним придется крайне осторожно.

– А-а, герр Брукнер, хотите что-нибудь выпить? – вскочив на ноги, услужливо спросил Воглер.

– У нас есть пиво?

– Нет. Только красное вино, – засмеялся коротышка, но Брукнер только пожал плечами.

Воглер вышел, чтобы откупорить еще одну бутылку, а Брукнер бросил пристальный взгляд на Максин. Она на миг опустила ресницы и тут же посмотрела прямо ему в глаза – таких зеленых глаз она еще никогда в жизни не видела. Какая жалость, что он нацист. Девушка прикидывала, каково это – спать с таким мужчиной и может ли в данном случае цель оправдывать средства, чего бы это ни стоило. Если бы она могла на время забыть, кто он такой, наверно, все было бы не так плохо. Жаль, что об этом забывать нельзя. Максин вспомнила, что говорил Марко про чувства: они делают человека слабым, подставляют его под удар, и ей страшно захотелось снова оказаться с ним рядом, а не сидеть вот здесь, выполняя порученное задание.

– Меня зовут Массима, – сказала она, усилием воли заставив себя сосредоточиться.

В глазах у него заплясали огоньки.

– У вас красивое платье, – откликнулся он.

Когда Воглер принес две откупоренные бутылочки красного, Брукнер махнул рукой, чтобы он удалился, и тот немедленно исчез, а за ним и те двое, сидевшие у камина.

Изучающим взглядом Брукнер всмотрелся в лицо Максин:

– Значит, вы местная?

Выдержав его пронизывающий взгляд, Максин отрицательно покачала головой. И сообщила, как удивлена тем, что слышит столь превосходную итальянскую речь.

– А-а, когда я был маленький, мы частенько приезжали сюда. Моя мать обожала Италию, особенно ее озера. Лугано был ее любимым городом, но и Тоскану она очень любила. Да и все мы тоже.

– Вы говорите, любила?

– Как это ни печально, ее с нами больше нет. Наш дом разбомбили. Спаслись только мы с отцом, да и то потому, что нас не было дома. Брат и маленькая сестренка тоже погибли.

– Мне очень жаль, – сказала Максин.

Она поймала себя на том, что ей действительно жаль это слышать. Как все-таки ужасны эти потери невинных душ с обеих сторон.

– Мне кажется, у вас необычный акцент.

Это замечание застигло ее врасплох, и соображать следовало быстро. «Будь осторожна», – зазвучал в голове предостерегающий голос матери, к которому присоединился голос Рональда, ее связника, с характерным британским произношением: «Держись как можно ближе к истине». Эта фраза не сходила у него с языка, словно заклинание.

– В ранней юности я несколько лет провела у родственников в Нью-Йорке, – сказала она. – Но сама я из Рима. А в Монтепульчано остановилась в семье двоюродного брата.

Последовало короткое молчание.

– Не хотите ли присесть, герр Брукнер?

– Зовите меня Густав. Сегодня я не на службе.

Он сел к ней совсем близко, и она с удовольствием вдохнула лимонный аромат его духов.

– От вас приятно пахнет.

– От вас тоже. Что это за духи?

В Италию Максин собиралась очень вдумчиво и духи выбрала, вероятно, самые чувственные из когда-либо созданных, источающие землистый аромат пачулей, смешанный с гвоздикой и ванилью.

– «Дана. Табу», – ответила она.

– Очень чувственные, – тихо сказал он. – Что-то животное… Да вы опасная женщина.

Она ответила ему взглядом, который должен был подтвердить, что он не ошибся.

Они проговорили целый час, и Максин призналась себе, что он ей, вообще-то, нравится. В нем было что-то такое, что отличало его от остальных, и она чувствовала, что сейчас он находится несколько не в своей стихии; при этом он, должно быть, являлся жестокосердным человеком, если в столь молодом возрасте успел подняться до звания штурмбанфюрера, или, иначе, майора. Брукнер рассказал ей, что до войны учился на врача, но решил исполнить свой патриотический долг и пошел служить в вермахт. Он хотел драться за отчизну, защищать страну, которую любил, и стал командиром штурмового подразделения. Его дядя, первый заместитель главнокомандующего вооруженных сил, помог ему выйти в люди.

– Когда Италия перешла на сторону врага, я был возмущен, – сказал он, и она отметила про себя язвительный тон его голоса.

– Не все среди нас такие, – ответила она. – Видели бы вы Муссолини на белом коне, когда он провозглашал свою цель объединить всю Италию.

– Благородный человек. Как и наш фюрер. Но он так и не стал человеком по-настоящему сильным. Если хочешь изменить мир, нельзя не только быть слабым самому, но и терпимо относиться к слабости других.

С тайным удовольствием она вспомнила, что партизаны, которые стремились изменить мир, стараясь сломать нацистскую военную машину, были настроены не менее решительно.

Разговор постепенно иссяк, и он встал, чтобы подбросить поленьев в камин. Максин решила, что настало время направить течение вечера в нужное ей русло. Когда Брукнер вернулся и подсел к ней еще ближе, чем прежде, Максин положила ладонь ему на запястье.

– Вы здесь надолго? – спросила она, нарочно придав голосу хрипловатый оттенок.

Он отрицательно покачал головой:

– Всего на пару дней, а потом обратно во Флоренцию.

Она улыбнулась и погладила его руку:

– Еще вина?

Он кивнул.

Брукнер постоянно пил, и глаза его уже подернулись туманной дымкой, как у человека, у которого на уме только одно. Чтобы у него не пропал к ней интерес, надо было что-то делать. Максин встала.

– Вы будете здесь завтра вечером? – спросила она.

Он откинулся назад, вытянул руку поверх спинки дивана и широко расставил ноги.

– А вы?

Она вызывающе улыбнулась:

– Конечно. А куда еще я могу пойти?

– Тогда я тоже буду здесь.

– А потом вы уедете во Флоренцию.

Он посмотрел на нее мутным взглядом:

– До этого еще масса времени.

– Я бы тоже хотела поехать во Флоренцию. Здесь так скучно.

– А что вы там станете делать?

– Может, найду работу. У меня там подруга живет на набережной. Так что, возможно, сяду на поезд, поеду, поживу у нее.

– У вас все документы в порядке?

Она вскинула брови:

– Конечно.

Фальшивые документы, которыми ее снабдили монахини из монастыря на юге Рима, до сих пор ей исправно служили.

Максин послала ему воздушный поцелуй и убежала. Ах, если бы удалось уговорить Брукнера, чтобы он подвез ее до Флоренции…

Глава 28

Лоренцо снова уехал в Рим, а София готовилась к поездке во Флоренцию. Вечером накануне отъезда она очень удивилась, когда, открыв дверь на стук с черного хода, увидела перед собой Джеймса. Он явно замерз, усиленно тер руки и одновременно дул на них.

– Надеюсь, вы будете не против, – сказал он, едва шевеля посиневшими губами. – Я понимаю, что уже поздно, но на ферме сыро и очень холодно, а огонь развести я просто боюсь.

Раздумывала она всего секунду, радуясь, что собаки спят на кухне, иначе подняли бы громкий лай, который может и мертвого разбудить.

– Думаю, лучше вам подняться в мою комнату. А я растоплю камин. А если что-нибудь случится, вы можете быстренько скрыться в тайном ходе.

– Благодарю вас.

– Главное, чтобы вы снова не заболели. Есть хотите?

Он постучал себя по животу, и Софии сразу стало понятно, что гость еще и очень голоден.

– Надеюсь, еще остался пирог с кроликом. Сейчас посмотрю. Помните, как подняться наверх?

Джеймс кивнул.

– Максин здесь? – спросил он.

– Нет. Она еще в Монтепульчано. Идите наверх. Вас никто не увидит.

Он направился к лестнице, а она пошла на кухню. И обнаружила там Карлу, та вытирала стол.

– Это ты? – удивленно сказала София. – Еще не спишь?

– Нет еще. Хотите перекусить?

– Что?.. Да. У нас еще остался пирог с кроликом?

Карла отправилась в чулан, вернулась с куском пирога на тарелке и поставила на стол.

– Сейчас дам вилку, – сказала она. И озабоченно всмотрелась в лицо Софии. – Что-то случилось, графиня?

– Нет. С чего ты взяла?

Карла пытливо сощурилась:

– Вы немного бледны… а еще никогда не едите на ночь.

– От тебя ничто не укроется, Карла… Но если честно, со мной все в порядке. Пирог для Джеймса. Он сильно замерз и проголодался. – София взяла у Карлы тарелку с вилкой. – Я отнесу это к себе в комнату.

Камин наверху обычно всегда был наготове – только поднеси спичку. Раньше за этим каждый день следила Джулия, но теперь эту обязанность взяла на себя сама София и, следуя примеру Джулии, заранее складывала в камине дрова. Можно было, конечно, нанять другую служанку, но в сложившихся обстоятельствах она не хотела, чтобы в доме появился новый человек. София отдала пирог Джеймсу, а сама принялась мять бумагу, подкладывать растопку и сухие палочки в камин, ни на секунду не забывая о том, что он следит за каждым ее движением. Ситуация вышла странная, даже несколько неловкая, и София остро это чувствовала. Она чиркнула спичкой, пламя быстро занялось, и тогда она подвинула оба стоящих в спальне кресла поближе к огню.

София старалась не смотреть в сторону гостя, но чувствовала, что сам он не сводит с нее глаз. Один раз она не удержалась и все-таки подняла голову, но не вполне разобрала, что написано на его лице, только в глазах сверкнула искорка некоего проникновенного чувства, и она подумала, что британец, наверное, очень тоскует по дому. Эта искра печали в самой глубине его ярко-синих глаз тронула ее душу, и ей захотелось как-то утешить его.

Джеймс покончил с пирогом, и лицо его осветилось яркой улыбкой.

– Благодарю вас, – сказал он. – Вы очень великодушны.

– Не стоит, – ответила она.

– Я тут в последнее время искал новые точки.

– Точки? – переспросила она и поняла, что вопрос, вероятно, звучит глупо.

– Да, удобные места, откуда можно вести радиообмен, чтобы делать это не только с фермы, где я засел.

– Ну и как, нашли?

– Да, нашел пару-тройку. Колокольня заброшенной церкви, высокий амбар на вершине холма.

Он посмотрел на нее теплым, хорошо знакомым ей взглядом, и София вдруг ощутила некое беспокойство, словно оказалась перед ним совершенно беззащитна.

– Такие дела… а вы как тут поживаете? – спросил он.

Она оцепенела, одновременно сознавая, что обычно ее не так-то легко смутить.

– Неплохо.

Разговор явно не клеился, видимо, в результате ее растущего смущения оттого, что она так поздно находится в своей спальне наедине с привлекательным мужчиной, который не является ее мужем.

– Простите, – сказал он, отчетливо чувствуя ее беспокойство. – Наверно, мне лучше уйти.

Ответила София не сразу. Она размышляла, следует ли ей отослать его или не обращать на его слова внимания. У нее не хватало духу взять и отправить его обратно в промерзший насквозь дом, куда и шагать довольно неблизко, поэтому, стараясь говорить ровным тоном, София предложила ему еще несколько одеял.

– Благодарю вас, – ответил он и стал подниматься.

После секундного колебания, пытаясь спасти ситуацию, она проговорила:

– Послушайте, в самом деле… Зачем же так сразу уходить? Сначала хоть погрейтесь как следует.

Джеймс снова уселся.

– Вы очень добры, – промолвил он.

Короткая пауза превратилась в довольно долгое молчание.

– Может, расскажете что-нибудь о себе? – спросила она наконец. – Как вы живете… я имею в виду, у себя дома.

Джеймс потер подбородок. Лицо его выражало смирение.

– Боюсь, что делиться информацией личного характера нам ни с кем нельзя.

– Ах да, конечно. Глупый вопрос.

– Отчего же глупый? Нормальный. Я хочу сказать… в нормальной ситуации.

Они снова замолчали, а потом вдруг заговорили одновременно.

– Давайте вы первый, – сказала она.

Он улыбнулся, и она почувствовала себя настолько обезоруженной этой улыбкой и его сияющими глазами, что растерялась, перебирая в голове возможные и самые разные нетривиальные ответные реакции.

– Ох, да к черту все это, – сказал он. – Вряд ли мы проиграем эту войну, если я расскажу, верно? Я родился и вырос в графстве Глостершир. В городке под названием Страуд. Если точнее, в одной из близлежащих деревень.

– Расскажите, пожалуйста, об этом месте. Я ведь была только в Лондоне.

– У нас там нет ничего похожего на Лондон. Холмы, усеянные небольшими коттеджами из серого камня, но есть и несколько вполне импозантных, больших домов, – оживившись, проговорил он; тема разговора пришлась ему по вкусу.

– Звучит восхитительно. Наверное, вы скучаете по родным местам.

– Очень. Мои родители живут в Минчинхэмптоне, рядом с общинными землями. Там я любил выгуливать нашу собаку, лабрадора.

– У него есть какая-то кличка?

– Он уже умер, к сожалению… я звал его Плутоном.

– Забавное имя для собаки, – засмеялась она.

Они спокойно проговорили около часа. Он рассказывал ей об Англии, о своей невесте Маргарет, о своем доме, своих любимых блюдах. По-видимому, в Англии любят поговорить о еде и часто думают о ней, как, впрочем, и сейчас в Кастелло. Джеймс рассказывал о сосисках с картофельным пюре, запеканке из мяса с картошкой, о жарком и яблочном пироге с крошкой. А София сообщила, что от еды, которой кормили ее в Лондоне, она осталась не в восторге.

– Она там просто отвратительная, – сказал он, скроив такую рожу, что они дружно рассмеялись.

Сидя рядом с ним у камелька, она чувствовала себя так, словно ее уютно укутали в теплое одеяло; удивительный покой объял ее душу.

– А вы? – спросил он. – Где родились, где выросли?

– В Риме. В нашей квартире все стены были уставлены полками с книгами и увешаны картинами, – сказала она и улыбнулась, вспомнив, как это было. – Мама вечно охотилась за редкими изданиями или картинами, чуть не тележками привозила их домой, так что порой отец приходил в отчаяние. Они у меня чуткие собеседники, интересные люди и прекрасные родители. Каждый месяц у нас дома устраивались музыкальные вечера, и мне иногда делали поблажку, разрешали допоздна не ложиться спать.

– Как замечательно!

Она вспомнила прошлую жизнь, и на нее нахлынула волна грусти.

– Да, это было здорово. Удивительное время. Жаль, что длилось недолго. Друзьями моих родителей были художники, писатели, музыканты, поэты, актеры. Словом, публика не из тех, у кого в кармане членский билет фашистской партии. Но постепенно их становилось все меньше.

– Что же случилось?

– Муссолини случился. Одни просто куда-то исчезли, и никто о них больше не слышал. Другие уехали за границу. В основном в Америку. Моя мать очень переживала по этому поводу.

– Мне кажется, прошлое вашего мужа несколько иное.

– Да, дворянство, как правило, поддерживало Муссолини.

– И ваш муж тоже?

Она уклончиво пожала плечами и стала думать о Лоренцо. Хотя София прекрасно знала о серьезных опасениях супруга на этот счет, открыто Лоренцо о Муссолини не высказывался. Да и мало кто это делал, а если кто-нибудь что-то и говорил, то очень скоро горько жалел об этом, если, конечно, оставался жив. Да и вообще Лоренцо, в отличие от нее, не слишком откровенничал с людьми. Характерами супруги очень разнились; он вырос – или его таким воспитали – человеком сдержанным, так что, возможно, некоторая замкнутость для него – вещь вполне естественная.

– Он не сторонник Муссолини, и человек он порядочный в полном смысле этого слова, – сказала она. – Но он не любит выпячивать свои достоинства.

– И вас это устраивает?

– А разве большинство мужчин не малообщительны, хотя бы иногда?

Джеймс наклонился вперед и вопросительно посмотрел на нее. Но София, не вполне доверяя себе, больше ничего не сказала, даже если прежде и хотела что-то прибавить, тем более что не ощущала уверенности, что действительно этого хочет. Она почувствовала, что гость хочет что-то сказать, что-то явно вертелось у него на кончике языка. Однако он откинулся назад и, отведя глаза, покачал головой.

Несколько минут они сидели молча, и София вдруг поняла, что от прежнего дискомфорта не осталось и следа. Она чувствовала к нему дружеское расположение, в его обществе ей было легко, а откровенность их беседы ее успокаивала. В характере Джеймса была некая прямота, это ей нравилось, и между ними уже возникли зачатки некоторой, еще хрупкой связи.

Казалось, они заключили между собой соглашение говорить о чем угодно, только не о войне. Но в конце концов она не выдержала.

– Одержит ли коалиция победу? – задала она вопрос и услышала, что голос ее слегка дрожит.

Джеймс глубоко вздохнул.

– Я очень надеюсь на это, – тихо сказал он.

– Но все гораздо сложнее, чем просто победа или поражение, разве нет? Ведь все, что происходило и происходит, – это какое-то безумие. Этого не должно было случиться, вы согласны?

Услышав в ее словах правду, он даже застонал.

– Ни один из нас не хочет, чтобы это происходило, – сказал Джеймс.

– Моя мать говорит, что даже в самом мраке всегда есть искорка света.

– И вы ей верите?

– Хочется верить… но я знаю, что обратное тоже справедливо.

Время шло, было уже совсем поздно. Софию потянуло в сон, и она не смогла удержаться и зевнула.

– Простите меня, – сказал он, мгновенно поднимаясь на ноги. – Я совсем тут у вас засиделся, а вам надо выспаться.

Она тоже встала, и ей сразу стало одиноко на душе, очень хотелось продолжить это живое человеческое общение, но София удержала себя и не стала предлагать ему посидеть еще.

Он смотрел на нее так, будто читал ее мысли.

– Благодарю вас, – сказал он и, взяв ее руку, поднес к губам.

Она наклонилась к нему и, почувствовав, как стучит его сердце, поняла, какие чувства его обуревают. Прошло несколько мгновений, и София отпрянула, неожиданно пожалев о допущенной ею близости.

– Простите меня, – сразу оробев, сказал он.

– Все хорошо, – отозвалась она. – Но вам сейчас лучше уйти. Я спущусь с вами и запру дверь за вами на ключ.

Глава 29

Лоренцо оказался прав. Когда София с Анной прибыли в оккупированную немцами Флоренцию, здесь было не так холодно, как в Кастелло, хотя сырость все равно пробирала до самых костей. София припомнила свой самый первый визит в фамильное палаццо Лоренцо, как поразила ее красота этого строения с арочными окнами по всему фасаду и огромной дверью. В последний раз они были здесь в прошлом сентябре, и тогда им сильно повезло. Не взревели сирены, предупреждающие о налете на город бомбардировщиков антифашистской коалиции, и они спокойно отдыхали в большой гостиной дома, ни сном ни духом не ведая о том, что вот-вот должно случиться. Когда раздался ужасный свист падающих бомб, София подбежала к Лоренцо, и они вцепились друг в друга, слушая эти пронзительные визги, сопровождающиеся страшным рокотом, и это заканчивалось способными свести с ума взрывами поистине ужасной силы. Казалось, этот кошмар никогда не прекратится, бомбы союзников сыпались одна за другой, и супруги уже не знали, суждено ли им остаться в живых. София не переставала истово молиться, изо всех сил стараясь не думать о том, что с ними может случиться, если не повезет. Но произошло чудо, они остались живы и невредимы, в палаццо разбились всего несколько окон; уже потом они узнали, что несколько зданий было полностью разрушено и погибло не менее двухсот мирных жителей. Понять такое и смириться было очень нелегко. Англо-американские силы когда-то были для них врагами, но вот неожиданно стали друзьями. И теперь они взрывали мосты и железные дороги, чтобы усложнять жизнь немцам, хотя простым гражданам от этого было несладко.

С тех пор София в том доме больше ни разу не бывала. Без Лоренцо дом теперь казался совсем пустым, только гулкое эхо свободно разгуливало по комнатам. Ничего предосудительного с ней тогда не произошло, но несколько часов, проведенных наедине с Джеймсом, отчетливо показали ей, насколько для нее важно, чтобы муж находился с ней рядом. Разве в этом есть что-то плохое? Она вполне может справиться и сама. Прекрасно справиться… Но ей очень хотелось, чтобы муж был рядом здесь, в этих темных комнатах с закрытыми ставнями и в ее постели.

София прошла по всем комнатам, сдернула с мебели муслиновые чехлы от пыли, и на душе полегчало. Четырехэтажное палаццо для них, конечно, великовато, они уже обсуждали его перепланировку, чтобы получилось четыре отдельных квартиры, но началась война, и проект отложили до лучших времен.

Когда они только поженились, в роли графини она чувствовала себя не вполне уверенно, особенно здесь, и пришлось привыкать. Ей все казалось, что она участвует в каком-то спектакле, но постепенно она даже вошла во вкус. Мать Лоренцо до своей гибели изо всех сил старалась выказывать невестке расположение. Когда Лоренцо и его близких постигло то ужасное несчастье, София гостила у своих родителей в Риме. Из всей семьи уцелел только Лоренцо, и ей было очень тяжело видеть, как он мучается, борясь с чувствами вины и горя. Она делала все, что могла, чтобы помочь ему, и в конце концов в его глазах появился и снова стал мерцать живой свет.

Пока практичная Анна готовила что-то перекусить, София разожгла в гостиной камин и снова вспомнила про Джеймса. Одиночество и постоянный страх способны завести человека туда, где оказаться в мирное время ему бы и в голову не пришло. Когда огонь разгорелся и комната наполнилась дымом, ей захотелось поскорее избавиться от непрошеных мыслей, и София решила пройтись по городу. Она надела длинное черное пальто с пушистым меховым воротником и шляпу в тон. Не зная, насколько такая прогулка без сопровождающего будет безопасна, она подумала, не прихватить ли с собой пистолет, но потом отказалась от этой мысли. Ничего хорошего не будет, если ее остановят и станут обыскивать.

Совсем недавно, должно быть, прошел сильный дождь, приходилось часто обходить лужи на выложенной булыжником мостовой и стараться не попасть под льющиеся с карнизов струи воды. Местных жителей попадалось навстречу совсем мало, но вот немцы в городе были везде, их грузовики и другой военный транспорт то и дело бросались в глаза. София шла по набережной Лунгарно в сторону Понте Веккьо[19], на низких арках перекинутого через речку Арно.

Когда семейство Медичи переехало из своего родового палаццо Уффици в палаццо Питти на другой стороне реки, между ними построили крытую галерею, чтобы можно было незаметно для простых людей пройти из одного здания в другое. София видела ряд маленьких окон вдоль стен коридора Вазари, который проходил над расположенными на мосту ювелирными лавками. Когда много лет назад они с Лоренцо познакомились, это романтическое место стало для них излюбленным местом свиданий. В дневное время чистое небо всегда казалось лазурно-голубым, а солнце заливало здания таким ярким светом, что казалось, они светятся, будто сделанные из чистого золота. Память Софии сохранила то время столь живо, что сердце у нее сжималось, особенно при воспоминании о ранних вечерах, поистине волшебных, когда они рука об руку прохаживались вдоль берега реки под бархатно-фиолетовым небом. В эти часы окружающие холмы принимали мягкие сумеречно-синие оттенки, в воде мерцали золотистые отражения старинных зданий, а воздух был напоен ароматом цветущих апельсиновых деревьев. Внезапно Софию охватил страх: а что, если в результате немецкого отступления или обороны этого прекрасного города старинный мост будет разрушен? Эта мысль поразила ее, и она поняла, что должна сделать все, что в ее силах, чтобы разузнать через друзей и знакомых, не слышал ли кто хоть что-нибудь о том, где немцы собираются хранить свое оружие и боеприпасы. Оно позарез нужно партизанам, которые хотят помочь силам коалиции освободить Флоренцию.

Приближались сумерки, и над рекой поднялся прозрачный белый туман. София неохотно двинулась обратно и вскоре, услышав звуки выстрелов, прибавила шагу, закрыв часть лица меховым воротником от резкого, холодного ветра, который словно подгонял ее домой. Добравшись до палаццо, она взглянула на два кованых светильника, закрепленных над дверью в стене из грубо отесанных камней. Теперь в них нет лампочек. София открыла огромную деревянную парадную дверь и вошла во внутренний дворик пятнадцатого века, где ее встретил запах жареного лука с чесноком. Жизнь должна продолжаться, и, слава богу, она продолжается. Минуя широкую каменную лестницу, ведущую в ее покои, она направилась в отделанную плиткой кухню, где ее с широкой улыбкой встретила Анна:

– Хотите покушать прямо здесь, графиня?

София кивнула и сразу уселась за стол, где уже стояли два налитых Анной бокала с вином.

Через два дня рано утром София открыла глаза и увидела на стене напротив кровати дрожащий солнечный зайчик. Настал еще один день. Накануне ей пришлось дважды звонить в консульство, прежде чем она смогла поговорить с Герхардом Вольфом, немецким дипломатом и нынешним консулом. Она договорилась о встрече с ним на сегодня и теперь была очень довольна собой. А когда выглянула в окно и увидела, что тучи рассеялись и впереди ждет прекрасный день, настроение еще больше поднялось. Как приятно, что встрече с консулом будет сопутствовать хорошая погода.

Вольф и Лоренцо, будучи оба любителями изобразительного искусства, познакомились еще перед войной на выставке в Национальной галерее Лондона, проходившей в июне 1935 года, а потом через месяц встретились в Берлине. Там они подружились и стали переписываться, пока не разразилась война. Потом, когда Вольфа назначили консулом во Флоренцию, Лоренцо пригласил его посетить свой дом. Поэтому Софии, как жене Лоренцо, не было сложно договориться о встрече. Она знала, что Вольф родился в Дрездене, изучал философию, историю искусств и литературу. Как человек интеллигентный и образованный, поначалу он противился вступлению в нацистскую партию и сделал это только тогда, когда стало очевидно, что без этого шага ему не видать карьеры дипломата как собственных ушей. Среди друзей Софии шептались о том, что он помогал спасать евреев, а сейчас делал все возможное, чтобы не допустить экспроприации и отправки в Берлин выдающихся произведений искусства.

Любуясь своим небольшим садиком, залитым ярким солнечным светом, София вспоминала, как она познакомилась с Вольфом. Это случилось в этом доме в самом начале лета; они сидели здесь и наслаждались коктейлями. Далеко не у всех владельцев особняков имелись такие садики, да еще расположенные так близко к реке, поэтому их садик был особенно ценен, несмотря на то что на него выходили задние фасады других городских домов.

София решила, что после встречи с Вольфом она позвонит друзьям, известит их о своем приезде в город и расспросит, как у них дела. Впрочем, не было ничего удивительного в том, что многие, спасаясь бегством, сами покинули город, других заставили это сделать, а их дома реквизировали, как и лучшие гостиницы. Лоренцо рассказывал ей, что синагогу на Виа Фарини немцы превратили в склад и конюшню, и не исключено, что арсенал тоже разместят именно в этом здании. Она сделает все возможное, чтобы как следует все разузнать.

Глава 30

София договорилась встретиться с Вольфом в кафе неподалеку от консульства. По телефону он сообщил ей, что само консульство – место не совсем подходящее для встречи, совсем не то, чего можно было бы ожидать от подобного учреждения, и предпочел назначить свидание в кафе. Ей это показалось несколько странным, словно они собирались встретиться тайно, но София явилась в кафе пораньше и выбрала столик в тихом уголке подальше от входа.

Когда он вошел, она сразу узнала этого крепко сбитого мужчину с добрым лицом. Она встала навстречу, и они пожали друг другу руки.

– Благодарю вас, что не отказались встретиться со мной, – сказала София.

– Всегда к вашим услугам. Я очень хорошо вас помню. Как поживает ваш супруг?

– Сейчас он в Риме, – уклонилась она от прямого ответа, поскольку на самом деле понятия не имела, где сейчас находится Лоренцо и как он поживает.

– Он все еще служит в министерстве?

Она кивнула.

– Итак, – он сложил обе руки пальцами вверх, – чем могу быть полезен?

– Даже не знаю, как сказать… Полагаю, вы догадываетесь, как мы все озабочены тем, чтобы не допустить во Флоренции больших разрушений.

– В общем-то, да, конечно. Но откровенно говоря… – Он помолчал, сочувственно улыбаясь. – На бомбежки союзников повлиять я никак не могу.

Она улыбнулась ему в ответ:

– Что и говорить, это верно. Надеюсь, вы не против, если я скажу… говорят, у вас есть какие-то рычаги, способствующие защите или, скажем так, недопущению вывоза из Италии предметов искусства.

Он повертел головой, чтобы убедиться, что их никто не слышит.

– Сударыня, вы должны понять, что я не могу высказываться по этому поводу. Я – гражданин Германии и, как таковой, конечно же, желаю своей стране победы в этой войне.

– Понимаю.

Она секунду подумала и попробовала зайти с другой стороны:

– Мы слышали, что отступающая германская армия оставляет за собой одни разрушения. Это так?

Несколько мгновений он смотрел в стол, потом поднял голову и посмотрел на нее; в его добрых глазах застыла печаль.

– Об этом остается только глубоко сожалеть… Послушайте, графиня, я говорю сейчас с вами только потому, что Лоренцо – мой друг.

Она кивнула.

– Насколько вам известно, Флоренция в тринадцатом и четырнадцатом веках была городом богатых купцов и банкиров. Свое огромное богатство они тратили на постройку замечательных архитектурных сооружений, а свои дворцы наполняли предметами высокого искусства, расписывали удивительными фресками. Как может всякий мыслящий человек представить, что все это будет разрушено?

Она горестно покачала головой.

– Я говорю вам об этом потому, – продолжал Вольф, – что пытаюсь сохранить в это полное тяжелых испытаний время свои человеческие качества. Я делаю все, чтобы облегчить страдания людей, если это в моих силах, а также сохранить все, что можно, из великого исторического наследия Флоренции. Я не хочу, чтобы мир потерял все, чем вы здесь владеете.

– Конечно. И я полагаю, что вы не поддерживаете намерений Кессельринга?

Он пожал плечами и посмотрел в потолок. Она ждала, с тревогой наблюдая на лице Вольфа внутреннюю борьбу: на скулах ходили желваки, лоб сморщился от напряжения. Она видела, что он хотел бы прибавить что-то еще, и чувствовала сожаление, что поставила его в затруднительное положение.

Наконец он вздохнул и снова посмотрел на нее:

– Кессельринг человек порядочный и доброжелательный, но мои полномочия относительно нашего главнокомандующего крайне ограниченны. А теперь, боюсь, вы должны меня извинить.

Он встал, пожал ее руку и был таков.

Глава 31

Чтобы не попасть под бомбежку сил коалиции, они выехали из Монтепульчано в пять утра. Максин устроилась на заднем сиденье рядом с майором Густавом Брукнером, машину вел шофер. Во время третьей их встречи майор все-таки предложил Максин подвезти ее до Флоренции, и она, разумеется, не стала ломаться. Теперь она смотрела в окошко на пустынный пейзаж и с нетерпением ждала, когда же солнце зальет его свежим лимонным сиянием весеннего утра.

На переднем сиденье рядом с шофером угрюмо сидел капитан Воглер, не вступая в разговор, и без того весьма немногословный. Брукнер поглаживал коленку Максин; он был явно неравнодушен к ее прелестям, однако не торопил события. Они проводили время в основном в оживленных беседах, и вот теперь продолжительное молчание вызывало в девушке беспокойство. Если что-то пойдет не так, ей вряд ли удастся сбежать из машины, в которой сидят сразу три немца.

Максин размышляла о том, что ей рассказывал о себе Брукнер. Он не был женат, невесты или постоянной любовницы на родине у него не имелось. По окончании войны он собирался завершить свое медицинское образование, но не проявлял заинтересованности в том, чтобы остепениться. Хотел много путешествовать. Германию он успел исколесить на мотоцикле, который предпочитал автомобилю. Ему нравилось читать и ходить в театр, но больше всего он любил оперное искусство. Словом, человек он был образованный и культурный. Если бы Брукнер не был врагом, он бы ей очень даже понравился. Да он и так ей нравится, если начистоту, только приходилось постоянно напоминать себе, что рядом с ней сидит жестокий и беспощадный офицер СС.

Но ведь у каждого человека есть различные, может быть, даже противоречивые свойства. У нее самой они точно имеются. Когда ее мать, Луиза, стала приставать к ней, убеждая ее поскорее выйти замуж за лавочника, девушка всегда с вызовом отвечала ей: «Нет. Я хочу оставаться собой». А когда ее просили объяснить, что именно означает «собой», она сбивалась и путалась. На самом деле она жаждала жизни открытой и свободной, чтобы можно было больше узнать о себе самой, максимально полно раскрыть в этом мире свои достоинства, расцвести, а не просто влачить существование, как ее мать. И сейчас Максин все это для себя открывала. Она открыла в себе мужество и бесстрашие, но пришла к выводу, что мужество действительно чего-то стоит лишь перед лицом страха. Если оно дается легко, то это вовсе не мужество. Мужество – это способность делать выбор.

– А давайте пообедаем вместе, – вдруг предложил майор. – Я знаю одно тихое, скромное местечко, где нам никто не помешает. Вы сможете потом добраться до дома вашей подруги?

Максин заулыбалась:

– Конечно, это так мило с вашей стороны. Я не ожидала, что вы меня не только подвезете, но и накормите.

– Или же, если хотите, как только мы будем на месте, я велю шоферу отвезти вас прямо к дому вашей подруги.

– Нет-нет, все отлично. Я очень проголодалась.

В ответ немец тепло улыбнулся ей.

Они подъехали к великолепной шестиэтажной гостинице «Эксельсиор», расположенной на северном берегу реки Арно; ее окна выходили прямо на Пьяцца Оньиссанти, но назвать ее тихим местечком было бы большим преувеличением. Площадь перед гостиницей оказалась полна немецкими военными грузовиками, то и дело рядом останавливались и легковые автомобили. Немец попросил ее минутку подождать, а сам вошел в здание. Очевидно было, что отель реквизирован, но даже при этом, когда девушка бросила взгляд сквозь витрину, чтобы поискать внутри Брукнера, ее ошеломил великолепный вестибюль с мраморными колоннами, заполненный немецкими и итальянскими офицерами, причем между ними не было видно ни одной женщины.

После обеда она отправилась искать адрес, который сообщил ей Марко, Пьяцца д’Азельо, 12, где она должна была встретиться с чиновником Герхарда Вольфа и узнать, где найти партизанского вожака Баллерини. Площадь представляла собой красивый сад в регулярном стиле, в духе тех площадей, недолгие прогулки по которым она успела полюбить в Лондоне. Здесь росли кусты черемухи и платаны, между которыми были разбиты клумбы; во все стороны разбегались дорожки, а дома, окружающие площадь, мало походили на средневековые, – скорее всего, их построили уже в восемнадцатом и девятнадцатом веках.

На стук ей открыла женщина средних лет, с крючковатым носом и крашенными в черный цвет волосами и, когда Максин произнесла пароль, провела девушку в заднюю комнату, где ее встретил опрятно одетый молодой человек в очках, который взволнованно расхаживал взад-вперед и выглядел встревоженным. Молодой человек протянул ей руку.

– Антонио, – представился он.

– Это была ваша мать? – спросила Максин.

Антонио отрицательно покачал головой.

– Я здесь не живу, – сказал он.

– Вы партизаны?

Он кивнул.

В этот момент в комнату вошел еще один человек. Одет он был плохо, выглядел изможденным и голодным, и по непроницаемому выражению его худого лица Максин догадалась, что перед ней флорентийский партизан. Он представился, сказав, что его зовут Стефано.

Девушка рассказала, кто она такая, а Антонио сообщил, что он работает мелким чиновником в офисе немецкого консула и что у него есть следующая информация. Через два дня с Вольфом должны встретиться два немецких офицера. Он слышал, что одним из них будет Кессельринг, и теперь он, Антонио, собирается подслушать, о чем пойдет речь. Глядя на Антонио, Максин засомневалась, что этот человек на такое способен, что его не раскроют, но другого варианта у них все равно не было, поэтому приходилось надеяться, что у Антонио все пройдет гладко.

– Надо же, сам Кессельринг, – заметила она и даже присвистнула.

Кессельринг занимал должность командующего всеми германскими вооруженными силами в Италии.

– А какова цель этой встречи? – спросила она.

На этот раз заговорил Стефано:

– Антонио уже сумел уловить, что встреча будет посвящена организации склада оружия. Для этого Марко и прислал вас сюда. Вольф беспокоится, что часть оружия уже успели складировать в одном из больших палаццо, правда, мы пока не знаем, в каком именно.

Максин нахмурилась:

– Но он же немец – в чем тут для него проблема?

– Потому что если в склад попадет бомба союзников, то вся улица превратится в руины, включая все остальные палаццо. А Вольф твердо намерен сохранить архитектуру средневековой Флоренции, а также эпохи Возрождения, насколько это возможно. Нам уже известно, что груз с завода «Беретта» прибудет со дня на день. Мы ведем постоянное наблюдение за железнодорожной станцией здесь, а также за станциями в пригородах Флоренции. Но с тех пор, как в октябре партизаны изъяли на заводе партию автоматов, немцы удвоили на железных дорогах меры безопасности.

– Консульство у нас небольшое, – сказал Антонио. – Всего четыре комнаты, как раз между германской евангелической миссией и лютеранским пасторством. Так что подслушать не так-то трудно, главное – знать, как это сделать.

Максин кивнула, и Антонио продолжил:

– Понимаете, за спиной у Вольфа над столом висел портрет Гитлера… так он этот портрет снял. А вместо него повесил литографию, погрудный портрет Гёте, развернутый на три четверти влево, с меховым воротником.

– Кессельрингу вряд ли это понравится, – сказала Максин, и все заулыбались.

– Вольф – человек неплохой, – сказал Антонио. – Он ушел с прежней работы и убедил нацистское руководство назначить его сюда консулом. Приехал в Венецию три года назад с женой и дочерью. В общем, как только у меня появится новая информация, сразу свяжусь с вами и назначу встречу.

– Вы что-нибудь знаете про «Радио Кора»? – спросил Стефано, глядя прямо ей в глаза. – Благодаря этой станции можно сообщить союзникам, где находится склад оружия, а также передать информацию, захватили мы его или нет. Может, они найдут способ нам помочь.

– Для начала мне нужно сообщить своему связнику, какова здесь ситуация в целом.

– Что вы имеете в виду?

– Где находятся партизанские базы, сколько отрядов, примерную их численность и так далее, а не только сведения о наличии у них оружия и количестве. Еще мне было приказано найти Баллерини.

Стефано тяжело вздохнул:

– Баллерини недавно убили. Какой был смельчак! Вожак партии анархистов.

– Очень жаль… – сказала Максин.

Черт побери! Этого она никак не ожидала.

– А еще Манетти и Ристори, вожаки других двух отрядов, погибли от пуль. Оба скрывались на Монте-Морелло. Это самая высокая гора на Флорентийской равнине, и чтобы добраться до нее пешком, требуется около четырех часов. На машине где-то с полчасика.

– И кто теперь командует?

Он сразу помрачнел:

– Рановато еще говорить об этом. Отряд Баллерини влился в другой, «Черные волки Гарибальди». Сейчас они скрываются в горах Кальвана.

– Это где?

– Отсюда километров сорок. Топать лесными тайными тропами, по холмам, через маленькие деревушки. Там они и скрываются.

– А что в самой Флоренции?

– Люди приходят, люди уходят. Вам надо бы встретиться с Лукой, он вам все расскажет.

– А Лука – это…

Но тут ее прервали: в комнату вошла давешняя женщина средних лет.

– Живо, – сказала она. – На улице четверо, направляются прямо сюда.

Антонио побледнел, но казалось, он знал, что надо делать. Он дал знак Стефано и Максин следовать за ним в заднюю часть дома, а там через переулок на улицу, в нескольких ярдах от стоящих немецких солдат. Максин пошла первой: беззаботной, неторопливой походочкой она двинулась по улице в противоположную от солдат сторону.

Сначала ей казалось, что она от них отделалась, но потом ее охватило странное беспокойство и нервозность, словно внутренний голос предостерегал ее: будь осторожна. Она всполошилась – а вдруг не отделалась? Судорожно дыша, девушка быстро свернула направо, чтобы, сделав петлю, запутать след и шагать, как ей казалось, к реке, прочь от преследователей.

Максин хотела выйти к мосту, Понте Веккьо, и надеялась, что там легко вспомнит объяснения Софьи, как найти ее дом. Но вдруг ее желудок болезненно сжался, еще до того, как она увидела тех самых четырех солдат, с самодовольным видом шагающих по улице прямо к ней. Они просто направились в противоположном направлении и перехитрили ее. Одного взгляда на этих надменных немецких солдат с винтовками на плечах хватило, чтобы понять: она вот-вот станет их жертвой.

Самый высокий уставился на нее немигающим взором холодных и пустых синих глаз.

– Документы, – приказал он, протягивая обтянутую перчаткой руку, в то время как один из остальных прикуривал сигарету.

Стиснув зубы, она достала фальшивые документы и протянула ему. Выдержат ли эти бумаги испытание на этот раз? Медленно тянулись минуты, во рту у нее пересохло. Чтобы как-то отвлечься от чувства страха, Максин стала считать в уме. Немного помогло. В любой момент этот человек мог заподозрить, что бумаги липовые, и в таком случае главное – не терять головы и максимально задействовать сообразительность. Солдат с показным усердием продолжал изучать ее бумаги, что-то сострил на немецком, остальные загоготали, хлопая его по спине. Они искоса разглядывали ее, явно наслаждаясь ее беспокойством, а высокий вскинул брови и посмотрел на нее в упор.

– Что вы делали на Пьяцца д’Азельо? – задал он вопрос. – Мы там только что патрулировали.

– Спрашивала верную дорогу.

Он склонил голову набок:

– И куда же?

– К дому моей подруги.

– А где живет ваша подруга?

– На Лунгарно, недалеко от Понте Веккьо.

Он даже присвистнул:

– Ничего себе у вас подружки.

Еще несколько минут они говорили между собой по-немецки, но из их разговора она почти ничего не поняла. Потом они еще немного помучили ее ожиданием и отдали наконец документы.

– Если хотите успеть, придется бегом, – сказал высокий и, посмотрев на часы, постучал по крышке. – Комендантский час.

– Вряд ли успеет, – сказал другой.

Она пропустила его слова мимо ушей, глубоко вздохнула и быстрым шагом пошла дальше, но казалось, их взгляды продолжают сверлить ей спину.

Комендантский час еще не наступил, но на улицах везде уже разгуливали немецкие патрули, а также патрули итальянских фашистов, и она слышала, что эти четверо все еще идут за ней следом. Она нырнула в переулок, надеясь срезать путь, и думала, что идет правильно, но вдруг впереди снова показались эти четверо, и Максин с бьющимся сердцем резко попятилась. Как им это удалось? Впрочем, здесь так много взаимно пересекающихся улиц и переулков, что могло случиться все, что угодно.

«Возьми себя в руки, – приказала она себе. – Возьми себя в руки».

Пришлось возвращаться обратно, и теперь все улицы казались ей одинаковыми. Максин растерянно развернулась на сто восемьдесят градусов, пытаясь сообразить, в какую сторону идти, и озадаченно поскребла в затылке. Посмотрела на часы. До комендантского часа оставалось пять минут.

Спина у нее между холодных каменных стен совершенно застыла, девушка металась из одного мощенного булыжником переулка в другой, заглядывала в окна тускло освещенных, полных табачного дыма баров, где распевали песни краснолицые немецкие солдаты, отбивая ритм ладонями по столам. Вдруг за спиной раздался собачий лай, и она вздрогнула. Неужели патруль с собакой?

Где-то закричала женщина, и по мостовой застучали сапоги. Но где? Пытаясь хоть куда-нибудь спрятаться, она задела подоконник, и горшок с комнатным цветком со стуком упал на землю, наполнив воздух своим ароматом. Чей-то голос закричал по-немецки: «Хальт!», а за ним еще один, уже более настойчивый: «Хальт!» Неужели снова эти четверо? Она выругалась сквозь зубы и наудачу помчалась к реке, чтобы найти любой мост, какой попадется. Если случится худшее, можно будет спрятаться под мостом или даже в какой-нибудь лодке.

Максин повезло: ей сразу попался мост Веккьо; но, увы, оказалось, что он строго охраняется. Девушка заметила выступающую в сторону реки галерею Уффици с арками и роскошными колоннами по сторонам. Вместо того чтобы бежать к реке, ей надо было двигаться закоулками и выйти к задним воротам, но она просто запуталась в этом лабиринте средневековых улочек. Наконец, к огромному облегчению, она нашла узенький переулок, в конце которого виднелись высокие железные ворота – именно о них ей говорила София.

Максин подняла голову. В сгущающейся темноте она пошарила между цветочными горшками, выстроившимися вдоль стены, и нащупала ключ. София, должно быть, смазала замок и петли: ключ повернулся в скважине легко, и ворота бесшумно открылись.

Максин подошла к заднему фасаду огромного дома, постучала и стала ждать. Никто не ответил. В кустах что-то зашуршало, сквозь разрыв в облаках блеснула луна. Она уже хотела бросить в окно камешек, как вдруг над ее головой отворились ставни, и Максин увидела, что в окно выглядывает София.

Через несколько секунд София открыла дверь и, схватив Максин за руку, потащила ее в мрачный вестибюль.

Максин шумно выдохнула воздух:

– Уф… Я боялась, что ты так и не выйдешь.

– Пойдем на кухню.

На кухне Максин обратила внимание на скудное освещение и крепко запертые ставни. За столом сидела Анна и смотрела на нее бездонными глазами.

– Ну наконец-то, – сказала она. – Мы тут вас совсем уже заждались.

– Я только сегодня приехала, но у меня есть что рассказать.

– Могу предложить аперитив, – сказала София, ставя на стол бутылку с напитком и тарелку брускетты с помидорами и чесноком[20].

Максин вспомнила, с каким удовольствием мать рассказывала про обычай угощать аперитивом. Это не просто предобеденная выпивка, как раньше представляла себе Максин, к ней обязательно прилагалась какая-нибудь вкусная закуска. Максин давно уже хотела попробовать эту закуску, поджаренный хлеб, на который сверху кладутся кусочки мортаделлы, прошутто или моцареллы, а также помидоры с базиликом. Прежде брускетту она видела только на столах в излюбленном немцами кафе «Пасковски» или в других ярких и дорогих заведениях.

Она выдвинула стул и села напротив Анны. София, чья бледность бросалась в глаза, продолжала стоять, повернувшись спиной к кухонной плите. На кухне было довольно холодно.

Максин рассказала, как она познакомилась с Брукнером, сообщила, что он привез ее во Флоренцию, потом рассказала о встрече с Антонио, чиновником Герхарда Вольфа, и партизаном по имени Стефано.

София кивнула.

– Я тоже встречалась с Герхардом Вольфом, – сказала она. – Он мало о чем сумел рассказать. Правда, я чувствовала, что ему хочется рассказать больше, но он не смог.

Глава 32

София проснулась с полным ртом слюны и чувством глубокого разочарования: сливочный пирог со смоквой и рикоттой[21], которым она только что лакомилась, ей всего лишь приснился. Когда-то они пекли такой пирог вместе с матерью. Сама София обычно молола миндаль и готовила тесто, смешивая миндаль с мукой, а потом уже вместе они готовили начинку из рикотты, яиц, меда, цедры лимона и ванили. Вынув пирог из духовки, принимались украшать его разрезанными на четвертинки плодами смоквы. Очень вкусно!

София понимала, что сны, возвращающие ее в прошлое, – один из способов забыть настоящее. Она спустила ноги с кровати и, встав, застонала от ледяного холода. Даже не умываясь, оделась и, набравшись храбрости, прошла по пустым, наполненным эхом коридорам и комнатам, где от сильного ветра дрожали ставни. Добравшись до кухни, София увидела, что Анна уже растапливает плиту и бак для горячей воды. Слава богу, у них здесь еще есть запасы топлива, хотя неизвестно, надолго ли его хватит и на какой период его придется растягивать. От мыслей о неустроенности и неопределенности своей жизни ей стало не по себе, но, чтобы не расстраивать Анну, София взяла себя в руки и улыбнулась:

– Как прошла ночь, Анна? Выспалась?

Анна скроила физиономию, будто она падает с ног от усталости:

– Какое там…

– Понятно.

Обе замолчали, и Анна стала варить кофе.

– Боже мой… – вдруг вырвалось у Софии: до нее дошел запах настоящего кофе.

Довольная собой, Анна указала на кухонный шкаф:

– Вот, в этом шкафу нашла, молотый и твердый, как камень. Чтобы довести до ума, пришлось потрудиться.

Она разлила напиток по чашкам.

Да, конечно, от времени кофе утратил некоторые свойства, но все равно на глаза Софии навернулись слезы. О чем этот напиток напоминает? Как всегда, о лучших временах.

– Мне опять снилась еда, – сказала она.

Анна поджала губы, уголки опустились вниз.

– Это потому, что мы вечно ходим голодные. А вот мне, слава богу, вообще ничего не снится.

– Всем что-нибудь снится. Сны помогают нам понять суть вещей. А ты своих снов просто не помнишь.

Анна наклонила голову набок, подумала.

– Бывало, мне снился муж иногда… правда, что-то давно уже не снится.

София посмотрела на нее с состраданием:

– Знаю, тебе было очень нелегко.

– Да не только мне, многим, – прибавила Анна.

Некоторое время обе снова молчали, погруженные в свои мысли.

– Максин еще не встала? – спросила наконец София.

Анна покачала головой.

Но уже через несколько минут за спиной Софии послышались шаги, и она обернулась: в дверях стояла Максин. Укутанная в одеяло, спутанные каштановые локоны свисают почти до плеч, она все равно оставалась красавицей.

– Черт бы побрал этот промерзший склеп, – сказала она, входя. Затем села за стол и протянула руку, чтобы налить себе кофе. – Ничего себе, неужели настоящий? А поесть что-нибудь найдется?

Анна принялась нарезать последнюю из двух буханок, которые они привезли с собой. Хлеб уже успел зачерстветь, и она, предварительно посолив и полив оливковым маслом, обжарила его на противне.

– Чего бы я только не отдала сейчас за рогалик с сыром, – промычала Максин, поежилась и, видимо представив перед собой этот рогалик, сунула в рот хлеб.

– А мне тоже всю ночь снилась еда, – засмеялась София.

– Небось шоколадные пирожные с орешками?

– А вот и нет. Пирог с рикоттой и смоквами.

– Ох, господи, моя мать когда-то его пекла.

– Расскажи, что ты знаешь о родной деревне матери.

Глаза Максин подернулись мечтательной дымкой.

– Как ты уже знаешь, она называется Поджио-Санта-Чечилия и расположена на вершине высокого холма. От Сиены совсем близко, если на машине. А за стенами деревни гнездами ютятся фермерские домики. У моих родителей тоже была ферма с голубятней на крыше. Мать ферму просто обожала. Там были оливковые рощи, виноградники, сельскохозяйственные угодья, леса тоже, а еще два озера в поместье. Она рассказывала, что часто в этих озерах купалась. Не знаю, разрешено ли это было, но она все равно ходила туда купаться.

– Красивое место, – вставила Анна. – Я там однажды была.

Глаза Максин стали еще более мечтательными.

– Мама говорит, что это самое тихое место в мире.

– Наверно, ей очень не хотелось уезжать.

– Да, очень.

Лицо Максин изменилось, и София поняла: девушка тоскует по чему-то такому, чего у нее никогда не было.

– А еще мама говорила, что там много садов. Сливы, яблоки… А деревню окружает стена старинного замка, совсем старая, уже осыпается.

– Я сидела на этой стене, – сказала София, – и еще я знаю, что большая часть строений там восходят к пятнадцатому веку.

– В этих домах живут люди, которые работают в усадьбе, а в большом доме – семейство аристократов, которым там все принадлежит. – На последних словах Максин фыркнула и скривила губы, но потом посмотрела на Софию и покраснела. – Прости меня, я не хотела, – пробормотала она.

– Ничего страшного, – сказала София. – Ведь я по рождению тоже из обычных людей.

Она напомнила Максин, что та хотела наведаться в эту деревню.

– Да, и до сих пор хочу. Но все время что-то мешает. И как подумаю, что там немцы, сердце переворачивается. Если бы мать узнала, померла бы, наверное. Как все-таки жаль, что родителям пришлось уехать из Тосканы.

– Перед войной я не раз ездила в Санта-Чечилию, – сказала София. – Там устраивались приемы, концерты, чтение стихов и все такое. В главной вилле красивые филенчатые потолки, а стены расписаны фресками. Там есть огромные камины, на второй этаж ведет широкая каменная лестница, из комнаты для приемов можно попасть в солярий со стеклянными стенами, выходящими на террасные сады. По сравнению с этим наш дом в Кастелло кажется крохотным. Но и в Санта-Чечилии сейчас все не так, как прежде. Семья, которая владеет поместьем, там уже не живет, куда-то уехала. Осталась одна только бабушка, милая такая старушка, но я слышала, что она теперь живет не в усадьбе, а где-то в деревне, усадьбу реквизировали немцы.

– Вот наглецы, правда? Нет, если я туда и поеду, то, скорее всего, когда все это кончится.

– Мм…

– А хочешь, поедем со мной? – добавила Максин, подумав. – Если у тебя в деревне остались знакомые, у нас будет предлог: приехали повидаться. Можно съездить на моем мотоцикле.

София рассмеялась, но от нее не укрылось мелькнувшее в глазах Максин чувство незащищенности. Максин – девушка сдержанная, скрытная, но она не так проста, как кажется на первый взгляд. Это было заметно и по ее глазам, какими она смотрела на Марко, да и ее желание посетить деревню, где жили ее родители, говорило о многом.

– Трястись на заднем сиденье мотоцикла… это для меня что-то новенькое, – сказала София. – Лоренцо у меня на мотоцикле ездит, но сама я ни разу на нем не сидела. Не удивлюсь, если в конце концов окажусь в канаве.

– Тебе очень понравится, – отозвалась Максин с теплой улыбкой.

София понимала, что они болтают просто для того, чтобы поднять настроение. Иногда это просто необходимо.

– Ночью я слышала выстрелы, – вдруг сказала Максин. – А ты слышала?

– Каждую ночь слышим. Впрочем, не столь важно, как часто, все равно это ужасно.

Максин обернулась к Анне:

– А вы не могли бы поговорить с кем-нибудь из местных связных? Кто-то ведь должен знать, где найти партизана по имени Лука.

– А кто он такой?

– Кажется, он здесь новый партизанский вожак.

Глава 33

Февраль 1944 года

Хотя надежду добыть нужную информацию Максин теперь возлагала в основном на чиновника германского консульства Антонио, она понимала, что знакомство с Брукнером тоже могло бы ей как-то помочь. Поэтому, едва рассеялся туман, она надела скромное старое коричневое пальто, намотала на шею шарф, прикрыв им нижнюю часть лица, надвинула пониже на лоб шерстяную шапочку, нацепила на нос очки в тонкой металлической оправе и вышла на улицу, где и провела несколько часов, поджидая появления майора. Меньше всего ей хотелось бы привлечь к себе внимание.

Магазины были полупусты, и Максин поняла, по какой причине: почти возле каждого из них стоял немецкий грузовик, и солдаты грузили в него товары. Но она не сомневалась, что и торговцы не дураки и успели кое-что припрятать. Максин неторопливо прошлась по бульвару Микеланджело, полюбовалась площадью Синьории с ее знаменитой башней и крытой галереей с аркадой. А попутно заглядывала в витрины баров, о которых ей говорил Марко, и всюду высматривала Брукнера, стараясь делать это так, чтобы немец, вдруг появившись, не заметил ее до тех пор, пока она не будет готова.

Прогуливаясь, она размышляла и о британском военном, своем связнике. Рональд – парень отличный, но это все, что она о нем знала. Он казался любезным и милым, но всегда вел себя с ней сдержанно. Возможно, у всех англичан такая манера; как говорится, английский характер. Кто его знает? Но в любом случае, когда силы союзников, тесня немецкие войска, станут продвигаться на север, чем больше им станет известно о ситуации в этом регионе, о том, кому можно доверять, а кому нельзя, тем легче им придется, особенно если партизаны будут иметь в достатке и оружия, и боеприпасов. Кстати, не забыть, что сегодня, только позже, она должна встретиться с Лукой.

Наконец Максин обнаружила Брукнера: он завтракал вдвоем с другим офицером. Она укрылась в тенистом уголке и стала ждать, готовая в любой момент скинуть пальто и шляпу, размотать шарф и предстать перед ним в красном шелковом платье, как бы совершенно случайно оказавшись в этом месте.

Прошло еще немного времени, и Максин чуть не упустила его, когда майор широким и решительным шагом вышел из ресторана в сопровождении другого офицера, в котором она узнала Бальтазара Воглера. Она пошла за ними и, не имея времени и возможности скинуть свой маскарад, остановилась на другой стороне площади, наблюдая, как они направились к гостинице «Эксельсиор». Первым вошел Воглер, а за ним буквально через пару секунд последовал Брукнер.

В тот же самый момент мимо нее, чуть не сбив с ног, промчались двое, одетых во все черное. А буквально через несколько секунд, пока она восстанавливала равновесие, площадь потряс страшный грохот.

Максин стояла на противоположной стороне, от отеля довольно далеко, но взрыв был такой силы, что ее отбросило назад. Ослепленная облаком пыли, с болезненной резью в глазах, под свист и удары осколков о кирпичные стены и стекла окон она закрыла руками голову и упала на тротуар.

Когда грохот немного улегся, Максин протерла глаза рукавом, но сквозь пыльное облако и густой клубящийся дым невозможно было ничего рассмотреть. Кричали что-то мужчины, визжали женщины, но понять, откуда доносятся эти вопли, не представлялось возможным. Девушка кое-как поднялась на ноги с единственной мыслью как можно скорее убраться отсюда, но под ногами повсюду валялись обломки камня, кирпичей, цемента, стекла, и, сделав один только шаг, Максин сразу споткнулась. Вся площадь была усеяна горящими предметами; постепенно, несмотря на дым, девушка смогла разглядеть вырывающиеся из окон гостиницы языки пламени. Неужели под этот дом заложили взрывчатку? Или бросили со стороны?

Она вспомнила тех двоих в черном, которые чуть не сбили ее, но в голове вдруг мелькнула мысль о Густаве Брукнере. Если ее хороший знакомый немец убит, возникает проблема, которую срочно надо решать, а для этого как можно скорее следует найти Луку. Кроме Луки и Антонио, у нее больше никого не осталось.

Глава 34

Как только София удобно устроилась в уютной гостиной с видом на реку, где-то послышался громкий взрыв, и она испуганно вздрогнула. Отложив книгу, София встала, быстро подошла к окну в холле и увидела поднимающееся над городом облако дыма.

Минут через пятнадцать в дом вбежала Максин, и София с изумлением уставилась на ее раскрасневшееся от холода лицо. С ног до головы покрытая тонким слоем серой пыли, девушка была похожа на привидение. В довершение ко всему она непроизвольно дрожала всем телом. Озираясь, Максин сделала попытку что-то сказать, глаза ее с покрасневшими веками шарили по комнате, и весь ее вид говорил о том, что она находится в состоянии шока. София предложила приготовить горячее питье, но Максин никак не могла отдышаться и, все еще не в силах сказать ни слова, скрючилась чуть ли не вдвое, словно ей было очень больно.

Как только Максин выпрямилась, София обняла ее за плечи и прижала к себе. Постепенно девушка успокоилась, дыхание ее восстановилось, и София отстранилась и осмотрела ее лицо.

– Я слышала взрыв, – сказала она. – Что случилось?

Максин на секунду закрыла глаза, а когда открыла, София заметила, что они совершенно пустые.

– Ну, рассказывай же…

– Бомба… – неуверенно проговорила Максин хриплым голосом.

– Где? Что-то я не слышала самолетов.

Максин судорожно вздохнула и медленно выдохнула.

– Ничего, ничего, – успокаивающе добавила София. – Не торопись.

– Это не самолеты. Возле гостиницы… «Эксельсиор». Я смотрела, как Брукнер входит через парадную дверь, а через секунду – бабах!

– Он погиб?

– Не знаю. Вероятно. Я убежала. Не знаю, почему меня это так потрясло, честное слово. Раньше со мной такого не было. Трусиха…

– Не говори глупостей. Какая же ты трусиха? Из всех моих знакомых ты самая смелая. Это просто от неожиданности, вот и все. У тебя был шок.

– А мне всегда казалось, что я устойчива к шокам, – криво усмехнувшись, сказала Максин.

София покачала головой:

– Таких людей не бывает.

В комнату вошла Анна. Она уходила по своим делам и все еще не сняла пальто.

– Комендантский час теперь продлят, – устало пробормотала она. – Боже мой, эти горячие головы сделают жизнь невыносимой для всех нас.

Максин повернулась к ней:

– Вы это видели?

Бросив быстрый взгляд на Софию, словно спрашивая позволения сесть, Анна рухнула в кресло.

София улыбнулась.

– Перестань, – сказала она. – Мне кажется, мы с тобой давно оставили в прошлом сословные различия, ты не считаешь? Устраивайся, как тебе удобно.

– Матерь Божия! – Анна окинула взглядом Максин, которая стояла спиной к закрытому ставнями окну. – Посмотри, на кого ты похожа! Нет, я ничего не видела, зато слышала.

– Слава богу, вы обе живы остались, – сказала София, – хотя тебе, Максин, надо бы немножко почистить перышки. Тебя кто-нибудь заметил возле гостиницы?

Максин помотала головой:

– Никто бы на меня и внимания не обратил. Я была в старом пальто, замотана шарфом и с шапкой на голове.

Анна тоже заверила, что ее вряд ли кто видел.

– Я возвращалась кружным путем, и на улицах почти никого не было. И вообще, всех не арестуют.

– Да уж… – ожесточенно проговорила Максин.

– Но карательные меры будут, – мрачно заметила Анна, глядя на обеих по очереди.

Да, такая возможность выглядела весьма реальной; при мысли об этом Софии даже физически стало не по себе.

Максин угрюмо смотрела в пространство.

– Мне во что бы то ни стало надо узнать, погиб ли Брукнер, – проговорила она.

Ранним утром следующего дня София с нетерпеливым беспокойством уже расхаживала по саду, дожидаясь новостей после взрыва. Радио у них не было, поэтому Анна ушла в город, чтобы хоть что-нибудь разузнать.

Вот задняя калитка открылась, в сад вошла Анна, и по ее вытянутому, встревоженному лицу София сразу поняла: добрых новостей ждать не приходится. Анна говорила, с трудом переводя дыхание, слова лились из нее быстрым, безостановочным потоком.

– Бежала всю дорогу, думала, поскорее бы вернуться. Всю ночь немцы хватали всех, кого хоть чуть-чуть заподозрили в сочувствии партизанам. А с ними еще и тех, кто недостаточно активно поддерживал германский рейх.

– Значит, в безопасности могут чувствовать себя только фашисты.

– Вот-вот.

– Докатились… Не хватало только… – София не закончила свою мысль. – Ты кого-нибудь видела?

– После взрыва почти все мужчины из города пропали: кого посадили, кто подался в горы. Впрочем, встретила одну женщину, Ирма ее зовут…

– Тоже связная, как и ты?

– Да. Говорит, у нее в три часа сегодня встреча с Максин на Виа Фаэнца. Познакомит ее с Лукой, их вожаком.

– А что насчет бомбы?

– Говорят, в гостиницу кто-то бросил ручную гранату, – ответила Анна. – Жаль, что нельзя сейчас вернуться домой. Здесь просто ужасно. Люди голодают, дерутся за объедки, выброшенные ресторанами. Готовы лезть под пули, чтобы только достать еды для своих семей.

Домой. Вспомнив Кастелло, София тоже затосковала – так захотелось поскорее оказаться там.

– Надо сказать Максин про Ирму, – прибавила Анна.

Несколько минут обе молчали.

– Хоть что-нибудь хорошее ты можешь мне сообщить? – проговорила наконец София. – Чтобы как-то смягчить весь этот ужас.

В глазах Анны не было ни искры надежды.

– Ну, скажи хоть что-нибудь. Все равно что.

Анна озадаченно потерла затылок:

– Ну что… вот мой малыш, Альберто. Хороший мальчик.

– Согласна, – сказала София. – Милашка.

Она мысленно унеслась в прошлое, в те солнечные, счастливые дни, когда Лоренцо в первый раз поцеловал ее в лоб на глазах у ее родителей. Как вскинул брови отец, мягко заулыбалась мать. Они обручились и сразу же уехали исследовать укрепленные стенами деревушки и городки на вершинах холмов Тосканы.

– Мы все это делаем ради них, так ведь? – сказала Анна, и София, тряхнув головой, вернулась в настоящее. – Хотим вернуть себе собственную страну, чтобы наши детишки росли в мире и спокойствии.

– Так оно и будет, – сказала София. – Союзники обязательно победят. И мы должны в это верить.

Глава 35

Едва только рассвело, как Анна услышала стук в дверь. На пороге стояла итальянка с тонкими чертами лица.

– Передайте Массиме, – украдкой оглянувшись, быстро заговорила она тихим, взволнованным голосом, – Антонио будет ждать ее на Пьяцца д’Азельо, двенадцать. Ровно в десять часов. Только без опозданий.

Анна открыла было рот, чтобы поблагодарить ее, но не успела: женщина уже скрылась. Анна поспешила наверх, разбудила Максин и передала сообщение, затем спустилась, чтобы приготовить завтрак. Максин прямо в ночной рубашке потащилась за ней.

– Это все, что она сказала? Она назвала свое имя?

Анна отрицательно помотала головой.

– Как вы думаете, она может работать на немцев? Один из них сказал мне, что за площадью наблюдали.

– Я ей верю, – ответила Анна. – Больше сказать ничего не могу.

– Как она выглядела?

– Средних лет. Волосы очень черные, большой нос.

– Крючковатый?

Анна кивнула.

– У вас еще куча времени даже до встречи с Ирмой на Виа Фаэнца в три часа, – сказала она.

Максин с нетерпением ждала встречи с Антонио, желая услышать от него новости, но сначала ей любопытно было посмотреть, каковы последствия нападения на гостиницу. Она собрала сверху волосы в узел, повязала простенький платочек – такие носили многие женщины. Надела старое серенькое пальтишко и – никакой губной помады.

Когда она подошла к отелю «Эксельсиор», там уже трудились несколько рабочих, устраняли повреждения. Максин немного повертелась поблизости, чтобы ее приняли за излишне любопытную итальянскую кумушку, потом робко подошла к крепкому, самоуверенному итальянцу; сам он не работал, а только отдавал приказы. Девушка остановилась рядом, уперев руки в бока.

– Ну и ну! – воскликнула она с заискивающей интонацией, слегка надувая щеки. – Вот мой муж, Томассо, он так прямо и сказал: бардак, говорит, кругом, и все тут. Скажете, он не прав? И долго вам придется все это приводить в порядок?

Тот пожал плечами:

– Очень долго.

– Кто-нибудь погиб?

– А тебе-то что?

– Да я живу тут неподалеку. Вдруг слышу, как бахнет! Да что там, все слышали, кто был на улице. А Томассо так и сказал: точно, говорит, опять кого-то убили. Я подумала, газ взорвался, а Томассо: спорим, говорит, бомба.

– И что, ты теперь прискакала поглазеть?

Она нахмурилась и сложила на груди руки, словно обиделась:

– А вот и нет. Я к подруге спешу, в гости. Просто мимо проходила.

– Мимо, говоришь? Ладно… так вот, к твоему сведению, погиб один очень важный офицер СС по фамилии Брукнер. По крайней мере, мы так слышали. Если честно, нам многого не говорят.

Он отвернулся и прикрикнул на одного из рабочих, а Максин воспользовалась случаем потихоньку улизнуть. Значит, так, думала она, если Брукнер убит, кто тогда будет решать, где разместить арсенал? Его смерть даже несколько расстроила ее, и ей вдруг страстно захотелось вновь оказаться дома, в знакомой обстановке, в окружении привычных вещей, которые можно потрогать, почувствовать, ощутить на вкус. Она обожала вечную суету Нью-Йорка, грохот трамваев, пар, поднимающийся из подземки, вкуснейшие сладкие ватрушки. Боже, как она скучала по этому городу! Особенно ей не хватало тех минут, когда жарким летом, бывало, она сидела на ступеньках своего дома и смотрела, как люди проходят мимо нее. И конечно, там нет никаких нацистов, никакой войны. Но как Максин ни тосковала по Нью-Йорку, он казался теперь далеко, словно на краю света.

Порыв какого безумия заставил ее примчаться в Италию? Неужели она была так глупа, что ее прельстила возможность испытать якобы новые ощущения? Как она могла пойти на поводу таких поверхностных умозаключений? Что ж тут удивительного, ведь это всегда было очень непросто, и теперь, уже лучше понимая себя, Максин стала осознавать, как страдала много лет назад. Она обожала отца, и его жестокое обращение с матерью доставляло ей боль, которой она никогда и ни с кем не делилась. Напротив, делала все, чтобы подавить эту боль. Однако именно эта боль стала причиной ее решимости не допустить, чтобы нечто подобное случилось и с ней. Максин стала культивировать в себе бесстрашие, силу духа, но случались моменты, когда она не чувствовала в себе ни того ни другого. Хотя, наверное, это было нормально.

А тут еще гибель Брукнера, грядущая тайная встреча с Антонио – ей уже в каждом встречном мерещилась угроза. Встряхнувшись, чтобы избавиться от этого чувства, она заставила себя смотреть на встречных, смотреть открыто, и ей это удалось, но в тусклых глазах прохожих девушка увидела лишь инстинктивное желание исчезнуть, стать невидимками. Эти люди ничем ей не угрожали и не могли угрожать никогда – они просто были голодны, в них погасла надежда на будущее, и ей стало их жалко.

В пять минут одиннадцатого она явилась на Пьяцца д’Азельо, походила взад и вперед, потом прошлась по дорожкам сада, по периметру площади. Выждав некоторое время, она скрылась в боковом переулке, чтобы потихоньку понаблюдать, нет ли немецкой слежки, но никаких признаков не заметила, по крайней мере со стороны улицы. Конечно, Максин понятия не имела, могут ли за ней следить сверху, из какого-нибудь окна напротив. В конце концов, она постучала в ту же дверь, что и в прошлый раз, и ей открыла та же самая женщина.

– Вы опоздали, – сказала она.

– Простите, путь получился длиннее, чем показалось в первый раз. Антонио здесь?

Женщина кивнула, впустила ее в дом и провела в сад. Затем она открыла заднюю дверь еще одного дома, примыкавшего к саду. Они вошли, и женщина указала на дверь слева.

– Он там, – сказала она. – Когда будете уходить, на Пьяцца д’Азельо не возвращайтесь. Выходите через парадный вход этого дома на Виа делла Колонна.

Максин открыла левую дверь. Антонио стоял у окна и смотрел на улицу.

– Мне придется поторопиться, – сказал он напряженным голосом. – Сегодня на рассвете в одном из домов на площади схватили троих партизан. Всех расстреляли.

– Немцы?

– Нет. Итальянские фашисты. Теперь мы ждем, что немцы станут обыскивать все дома на площади. Они обозлились, что партизан расстреляли, а не отправили для допроса на виллу Тристе.

– Итак, что вы имеете мне сказать?

– Кессельринг прибыл, чтобы поговорить с Вольфом. С Вольфом был еще один человек по имени Фогель или Фолкер… словом, что-то в этом роде.

– Воглер?

– Да. Именно так. Всего я не слышал, но Вольф очень был зол. Прежде за ним не замечалось, чтобы он повышал голос, зато мне это оказалось на руку. Он и еще один человек – думаю, это был Кессельринг – спорили насчет складирования оружия во дворцах эпохи Возрождения. Кессельринг настаивал, что склады нужно устроить в самом центре города, где невозможно совершить на них нападение, а Вольф не соглашался, считая, что их надо расположить в предместьях города.

– И что дальше?

– Они пришли к компромиссу, – сказал он и наконец в первый раз улыбнулся ей. – В старых казармах карабинеров, возле вокзала! Это устроило обоих. Ящики прибудут по железной дороге через двое суток, а оттуда везти недалеко, их доставят до казарм на грузовиках.

– А карабинеров куда девать?

– Возможно, вы слышали, что карабинеры – это военная полиция, она подчиняется непосредственно Муссолини; им приказали подавить оппозицию, но когда было подписано перемирие, большую часть этих подразделений немцы расформировали.

– Вот оно что.

– На юге страны часть бывших карабинеров присоединилась к Сопротивлению, а вот на севере большинство остались верны фашистам. Почти всех немцы разоружили, за исключением горстки избранных, их еще используют в органах безопасности и в караульной службе. Лука и сам служил в карабинерах, он знает эти казармы как свои пять пальцев.

– Надеюсь, я с ним сегодня встречусь. Нам известно количество поступающего оружия?

– Нет. И еще мы не знаем, кто будет охранять казармы. Все, что я вам рассказал, передайте Луке.

Когда время приблизилось к трем часам дня, Максин под проливным дождем отправилась на Виа Фаэнца. Это была узкая улочка неподалеку от вокзала, там она должна была встретиться со связной Ирмой, с которой утром разговаривала Анна.

Оказавшись на месте, девушка прошептала пароль, который ей дал Марко, и Ирма, не говоря ни слова, стала внимательно ее разглядывать. Это была маленькая женщина с холодным, суровым, полным решимости взглядом серовато-зеленых глаз. Через несколько секунд она поманила Максин за собой вверх по лестнице.

Оказавшись наверху, Максин оглядела голое помещение, ломая голову, зачем посередине здесь стоят два деревянных стула. Она вытянула руки, с которых на половицы капала вода.

– Промокла насквозь, – сообщила Максин.

– Да уж вижу.

– Это ваш дом?

Женщина поджала губы и одарила Максин долгим холодным взглядом:

– А почему вы спрашиваете?

– Простите. Я не хотела…

– Кто вы такая? – спросила Ирма, и в голосе ее чувствовалась враждебность; Максин не удивилась бы, узнав, что эта женщина не доверяет вообще никому.

– Меня зовут Массима.

– Имя, конечно, не настоящее?

– Верно.

Ирма кивнула.

– Хорошо, – сказала она. – Итак… рассказывайте, зачем вы сюда пришли.

– Чтобы встретиться с Лукой.

– Послушайте, люди приходят и уходят. В этом доме конспиративная квартира. Кто владелец этого дома, я не знаю. По всему городу много брошенных домов. Что касается Луки, он тоже приходит и уходит. Мы – члены ГПД… знаете, что это?

– Конечно. Группа патриотического действия.

– После взрыва, я имею в виду – в гостинице, многие наши рассредоточились.

Она нахмурилась, и, заглянув в ее холодные глаза, Максин не могла не увидеть искорки страдания.

– Мне очень жаль.

– А других похватали. Мы постоянно переходим с места на место. Люди исчезают, пропадают без вести. Никто не знает, живы они или нет. Ждешь, надеешься. Merda…[22] Не знаешь, жив ли твой муж или брат, пытают его или уже расстреляли, а может, отправили в лагерь.

Максин сочувственно опустила глаза:

– А те, кто в бегах, возвращаются?

– Конечно.

– А вы сами, – нерешительно задала вопрос Максин, – тоже кого-то потеряли?

Ирма с горечью рассмеялась:

– Потеряла? О да. Мужа я потеряла. Ему выкололи глаза и выбросили на улицу, как собаку. Домой приполз на ощупь.

– Он жив?

– Нет. Попросил дать ему пистолет и застрелился у меня на глазах.

Максин снова уставилась в пол:

– Ужасно. Мне очень жаль.

Ирма посмотрела на потолок, потом сощурила глаза на Максин:

– Вы когда-нибудь людей убивали?

Максин отрицательно покачала головой.

– Говорят, для женщины это нелегко. Потому что мы рожаем, ухаживаем за детьми, вот и думают, что мы не способны убивать с легким сердцем. А вы как думаете?

– Думаю, женщина способна делать все, что делает мужчина, и даже больше.

Тут дверь отворилась, и в комнату вошел невысокий жилистый человек с темными бровями и глубоко посаженными глазами, в которых затаилась тревога. Он обменялся с Ирмой быстрыми взглядами, сел на стул и внимательно посмотрел на Максин.

– Итак? – сказал он.

– Я надеялась встретиться с Баллерини, – начала Максин, – но только недавно узнала, что он погиб и что теперь я должна встретиться с вами.

– Продолжайте, – угрюмо проговорил он.

Она сообщила, что работает с британцами, что ее задача – установить масштабы сопротивления в этом регионе – в частности, насколько партизаны могут помочь армии союзников в освобождении Флоренции.

– И это все?

– Нет. Мне был дан приказ определить, где, когда и как мы можем работать вместе, чтобы избавить нацистов от их запасов оружия.

Затем она пересказала все, что ей сообщил Антонио.

Он присвистнул, и глаза его загорелись.

– Та-ак, выходит, нам предстоит работенка.

– Вы могли бы вооружить достаточно людей для налета на склад?

– Большинство моих людей, – ответил он, – сейчас скрываются в холмах и в горах, но можно вызвать сколько нужно по системе канализации.

– Черт возьми, неужели?

Он фыркнул и пожал плечами:

– Но тут есть еще одна проблема: транспорт. Оружие из города нужно на чем-то вывозить. Я могу раздобыть один, от силы два грузовика и бензина сколько понадобится и вооружить отряд, скажем, человек восемь.

– Этого хватит?

Он снова пожал плечами:

– А сколько здесь ваших?

– Трое.

– Надежные ребята?

– Это женщины.

Он удивленно вскинул брови:

– Ладно. Мы усилим наблюдение за вокзалом и казармами; после прибытия груза пару дней выждем. А потом совершим налет. Когда вы понадобитесь, вам сообщит связная. План будет простым, вас троих поставим дозорными.

Максин вернулась в дом Софии через задние ворота. Дверь в дом оказалась не запертой. Наверху она увидела, что София с Анной сидят перед радиоприемником и одна из них крутит ручки настройки.

– Вы что, с ума сошли? – упрекнула она. – Задняя дверь у вас не заперта. Заходи кто хочет, а вы тут вражеское радио слушаете.

София вскочила как ошпаренная:

– Прости. Это я виновата.

Максин скорчила гримасу:

– А я думала, что у вас тут нет радио.

– Я тоже так думала, но мне надоело бить баклуши, мы с Анной поднялись на чердак и нашли приемник.

– Вот и умницы.

– Хочу попробовать поймать станцию союзников, послушать в девять часов. Надеюсь, передадут зашифрованное послание для сил Сопротивления, и, возможно, ты его поймешь.

– А еще мы нашли кучи старой одежды, – прибавила Анна. – Пальто, пиджаки, кофты и все такое. Может пригодиться. Ну ладно, какие у вас новости? Узнали что-нибудь про Брукнера?

– Он мертв. Но у меня есть кое-какие успехи. Антонио узнал, где будет размещен склад оружия, а вожак партизанского отряда хочет, чтобы мы помогли им: постояли на карауле во время налета. Как вы обе к этому относитесь?

София подошла к окну и прижалась к стеклу щекой. Некоторое время она стояла, внутренне дрожа; Максин видела тревогу в ее глазах. Потом София вернулась к ним.

– Мне надо будет подумать, – сказала она. – А сейчас нам необходимо согреться. Анна, прошу тебя, разожги камин, да как следует.

– Блестящая идея, – заметила Максин и сняла пальто. – Под этим мерзким дождем я промокла насквозь.

– Проблема в том, – сказала София, потирая глаза, – что мы давно забыли, что такое быть счастливыми.

– Что ж тут удивительного? – мрачно усмехнулась Анна.

Но Максин оживилась и заглянула Софии в глаза.

– А вино у нас есть? – спросила она.

– Найдется.

– Да здравствует вино! – воскликнула Максин. – Предлагаю в этот вечер забыть обо всем. Абсолютно обо всем. Мне хочется напиться сейчас вдрызг.

Глава 36

Вечер пролетел стремительно, наполненный сдержанным смехом, ностальгическими воспоминаниями, и чувство тревоги постепенно рассеялось.

Утром София любовалась, как над холмами встает красный диск солнца, а потом позвонил Лоренцо, чтобы узнать, что она жива и здорова. Ей давно уже хотелось услышать его голос; правда, обсуждать свои планы, говорить о чем-нибудь важном по телефону было нельзя. Она старалась разговаривать с мужем весело, пусть думает, что никаких причин для беспокойства нет. Он, в свою очередь, сообщил, что у него все хорошо, и попросил не волноваться, если она не сможет до него дозвониться, потому что в Риме телефонная связь частенько выходит из строя. Чем он занимается, она спрашивать не стала. Знала, что ответить он все равно не сможет или не захочет. Спросила о своих родителях, и он ответил, что с ними все нормально, они живы-здоровы и желают пока оставаться в Риме.

Положив трубку, София обхватила себя руками и несколько раз глубоко вздохнула.

– Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя, – проговорила она шепотом.

С Лоренцо ничего не случится, сказала она себе. Он человек осторожный.

Теперь ей следовало хорошенько подумать, и она решила совершить утреннюю прогулку по великолепной солнечной Флоренции.

На синем небе не было заметно ни облачка, и солнечный свет заливал самые укромные уголки и закоулочки. Если не думать о том, что тебе вчера предложили участвовать в крайне опасном вооруженном налете, этот день мог показаться самым обычным. София вспомнила, как погиб Альдо, вспомнила, как отчаянно ей хотелось убить Кауфмана, когда он сверлил ее своим холодным взглядом. Но способна ли она сделать это? И если ей предстояло бы это совершить, стал бы он просто еще одной жертвой войны или, говоря по совести, его гибель стала бы результатом акта ее мщения? Отобрать у человека, хотя бы одного, жизнь, даже когда кругом царят смерть и разрушение, выглядело столь чудовищным деянием, что она ни на мгновение не могла себе это представить. Было время, когда София могла бы поклясться, что вполне способна отличить добро от зла, теперь же границы между этими понятиями оказались размыты.

Несмотря на яркое солнце, в воздухе пахло сыростью. На огромной площади – Пьяцца делла Република, – созданной в девятнадцатом веке на месте древнеримского форума, а впоследствии старого и давным-давно снесенного района трущоб, ее охватило отчетливое чувство, что за ней следят, но она отбросила его, приписав разыгравшемуся воображению. София вспомнила времена, когда они здесь гуляли с Лоренцо, ели спагетти с помидорами в одном из ресторанчиков или лакомились вкуснейшей выпечкой в своем любимом кафе «Джуббе Россе»[23], названном так из-за красных курточек на официантах. В дождливую погоду они часами сидели здесь, в дымных, обшитых деревянными панелями помещениях, потягивая кофе и решая мировые проблемы. В хорошую погоду они сидели на улице, где-нибудь в тени большого тента за красивым, накрытым красно-белой скатертью столиком, разговаривали и смеялись, глядя на проходящих мимо людей.

Они и представить себе не могли того, что находилось перед ее глазами сегодня. Нигде никакой торговли, а единственные автомобили в городе – немецкие: военные грузовики и легковые машины.

Она решила пройтись до моста Веккьо, перейти через реку и прогуляться до Сан-Никколо[24] и Джардино Бардини[25] с его гротами, оранжереями, мраморными статуями и фонтанами. Сад не был открыт для посещений, но Лоренцо хорошо знал его владельца, и супругам, бывало, разрешали подниматься по ступеням лестницы к самой вилле Бардини, постройке семнадцатого века, откуда открывался прекрасный вид на город. Обычно они приезжали сюда в апреле или мае, когда расцветали азалии, пионы и глицинии. Сегодня, надеясь на тишину, она просто хотела подняться по склону холма и отдохнуть полчасика в саду.

Совершенно запыхавшись на крутом подъеме, она добралась до самого верха, села на ступеньку лестницы и, закрыв глаза, подняла лицо к солнцу; совершенная тишина и чувство безопасности успокоили ее.

Погрузившись в свои думы, София лишь краем уха услышала, как кто-то говорит. После произнесенных слов последовал кашель и прозвучало ее имя; София стряхнула с себя состояние самоуглубленной задумчивости и прислушалась. Голос показался ей знакомым. Порывы ветра хлестали ее со всех сторон, и она вдруг ощутила себя настолько одинокой, что даже захотелось заплакать. Она подняла голову и прикрыла глаза ладонью от солнечных лучей, стараясь скрыть беспокойство.

– Я так и подумал, что это вы, – сухо проговорил он. – Далековато забрались от Кастелло.

– Доброе утро, капитан Кауфман.

Он окинул взглядом сад и только потом посмотрел ей прямо в глаза.

– Майор Кауфман, – поправил ее немец. – Приятно здесь прогуляться, правда? В такой прекрасный денек.

Он проговорил это таким любезным, полушутливым тоном, что она даже растерялась и не знала, что на это ответить. В голове мелькнула мысль о том, что, возможно, он шел за ней с самого начала.

Кауфман изобразил ту же самую кривую улыбочку, но глаза его, как всегда, остались холодными как лед.

– Мы здесь остановились в той вилле. – Он неопределенно махнул рукой куда-то в пространство за ступеньками. – Вы позволите присесть с вами рядом?

Не дожидаясь ответа, он уселся на ступеньку. О, как ей хотелось ответить ему: «Нет, я не хочу, чтобы вы нарушали мой покой, только не сейчас, и вообще никогда…» – но она не смогла.

– Вы собираетесь возвращаться в Сиену или в Буонконвенто? К своему начальнику – коменданту, я имею в виду.

– Скорей всего… – Он пожал плечами, но больше про Шмидта не упоминал. – Я вдруг пришел к мысли, что Флоренция мне очень нравится.

– Но вы ведь приехали сюда не для того, чтобы любоваться видами и осматривать достопримечательности?

Его безрадостный смех обескуражил ее.

– Строим планы, проводим совещания… решаем будущее Италии. – Он снова засмеялся, а потом продолжил ледяным, презрительным тоном: – И остальной Европы, конечно.

София втянула в легкие воздух, но ничего не сказала.

– Теперь, когда я нашел здесь вас, – продолжил он, глянул куда-то через ее плечо и перевел взгляд, в котором светилось недвусмысленное высокомерие, прямо ей в глаза, – надеюсь, вы позволите мне как-нибудь заглянуть к вам в палаццо?

Она быстро заморгала под его испытующим взглядом, прекрасно понимая, что никакого ее позволения ему не требуется.

– А вы знаете, где это?

Немец слегка склонил голову:

– Мало найдется такого, о чем мы не знаем… надеюсь, вы меня понимаете.

Она сделала вид, что не обратила на эту фразу внимания.

– И когда же вы хотели бы нанести визит?

– Заскочу как-нибудь, когда появится возможность. Я слышал, у вашего мужа исключительно замечательный погреб.

Он помолчал, потом сменил тему.

– А у него есть и другие полотна Коццарелли? Мне кажется, я уже говорил, что тоже коллекционирую картины. И мне нравится окружать себя только лучшими.

– Нет, насколько мне известно, других полотен этого художника у моего мужа нет.

– Он писал на деревянных досках, я имею в виду Коццарелли, – сказал Кауфман и встал. – Создавал удивительные вещи. И еще он расписывал алтарь в Монтепульчано… Вы его видели?

– Конечно.

Щелчком он сбил несколько приставших к его военной форме листков.

– Ну что ж, мне чрезвычайно приятно было посидеть в вашем обществе, поболтать о том о сем, но сейчас я должен откланяться.

Немец ушел, а София осталась сидеть, чувствуя, что светлое ощущение дня, которое она испытывала с утра, тускнеет и гаснет. Господи, только этого им не хватало, чтобы майор ходил по ее дому и что-то вынюхивал.

София вернулась домой, и ее встретил аромат настоящего кофе. Еще нашелся? Шагая в сторону кухни, она размышляла о том, сколько же его там было припрятано, в дальнем уголке шкафа.

На кухне сидели Анна и Максин, которые горячо обсуждали предполагаемый налет на казармы карабинеров.

– Простите, я вас на минутку прерву, – сказала София и рассказала о встрече с новоиспеченным майором и о его намерении нанести ей визит.

– Черт бы его побрал! – воскликнула Максин и запустила пальцы в свои кудри. – Надеюсь, дело будет сделано до того, как он нагрянет с визитом.

Глава 37

София не могла ни есть, ни спать, а теперь, когда наступил вечер перед налетом, она так сильно, так страстно желала, чтобы все поскорее закончилось, что ей даже трудно было дышать. Накануне Максин получила инструктаж, и теперь люди Луки находились на месте, затаившись в домах, которые располагались вокруг казарм на Виа Фуме и в садах Вальфонда. В эти дни в казармах почти никого не было: большинство карабинеров разбежались или были разоружены. А ту жалкую горстку, что осталась, заставили охранять складированные там продукты питания, кроме которых, насколько было известно, ничего там не хранилось.

Однако теперь прибывал новый груз, и на этот раз отнюдь не мука и не бобы.

По периметру вокруг казарм расхаживали двое вооруженных часовых, со сменой примерно каждый час, один спереди, другой позади комплекса длинных зданий; они по очереди минут на пятнадцать уходили в казарму отдохнуть, но один часовой всегда оставался снаружи.

По плану предусматривалось, что люди Луки проникнут внутрь здания с торца, в слепой зоне, когда оба часовых будут находиться снаружи, один спереди комплекса, а другой – позади. Оказавшись внутри, они обезвредят часовых, находящихся в здании, свяжут их, наденут повязки на глаза, а рты заткнут кляпами. Тех, кто снаружи, нельзя будет ни застрелить, ни как-то иначе убрать, поскольку любой проходящий мимо немецкий патруль может услышать звуки выстрелов или заметить отсутствие охраны. Всех предупредили, что огонь можно открывать только во время бомбежки союзников, когда взрывы бомб смогут заглушать выстрелы.

За два дня до налета Лука захватил брата одного из карабинеров, который должен был охранять казарму изнутри, и пригрозил убить пленника, если охранник не оставит боковую дверь хотя и запертой, но не закрытой на засов. Справиться с замком налетчикам будет несложно. А потом и этому карабинеру, и его брату предоставят возможность беспрепятственно уйти в горы.

В час ночи София, Максин и Анна покинули палаццо и поодиночке направились в район площади Санта-Мария-Новелла, расположенной неподалеку от вокзала. София взяла с собой свой пистолет, а Анна и Максин прихватили ножи.

С намотанным на лицо старым шарфом с чердака, в низко надвинутой шляпе, София остановилась в начале мрачного переулка и стала ждать. Переулок отходил от узенькой улочки поблизости от железнодорожного вокзала, здесь пахло гнилыми овощами и экскрементами животных. Переодетая в мужскую одежду Анна ждала в другом конце переулка.

Ожидание, казалось, тянется целую вечность. Время словно остановилось, и в тишине этого ужасного переулка София прислушивалась к звукам города, звукам, доносящимся с окружающих холмов: в это время суток они сливались в низкий, едва слышный, однако вполне различимый рокот. Она попыталась представить себе людей в этих темных зданиях, уже спящих или собирающихся отойти ко сну. Где-то в глубине души ей страстно хотелось положить конец тому, что сейчас происходило с ней. Но уже через несколько минут явились Максин с Ирмой, обе одетые как проститутки, и София поняла: теперь уже остановить ничего нельзя.

Максин с Анной неторопливо, спокойно прохаживались вдвоем, стараясь держаться темных мест. Фонари на улицах не горели, и ночь выдалась безлунной, но их задача заключалась в том, чтобы наблюдать и примечать все, что могло показаться необычным. София оставалась в переулке, стараясь, насколько возможно, держаться так, чтобы ее не было видно, но в то же время она сама хорошо видела боковую дверь в казарму.

Лука дожидался подходящего момента, когда незаметно для обоих часовых его люди смогут проникнуть в казарму. Наконец он подал сигнал и через переулок, где стояла София, вместе с еще пятью одетыми во все темное товарищами быстро прокрался к боковому входу. Замок вскрыли без особого труда, и, как только скрылись внутри, за ними туда же проскользнула Ирма. Ей было поручено ждать сразу за дверью. Если будет замечена хоть какая-нибудь опасность, Максин, Анна или София войдут через ту же дверь в здание и предупредят Ирму. А она должна сообщить об опасности партизанам.

В конце переулка, где стояла София, по улице проехал автомобиль, и она разглядела в кабине фигуру водителя и рядом еще одного человека. Машина проследовала направо, и София заглянула за угол. Это оказалась не обычная патрульная машина, а легковой автомобиль, той же марки, что и у Лоренцо. Только у Лоренцо имелась более старая модель, а эта была одна из новых, созданная по настоятельному требованию итальянских военных для того, чтобы возить офицеров. Вот она остановилась, и из нее вышел человек с чемоданчиком. Не зная, что делать, она затаила дыхание, усиленно вспоминая данные ей инструкции. Человек вошел в здание, и София стала ждать. Через некоторое время он вышел уже без чемоданчика, жестом приказал водителю опустить окошко и, наклонившись, стал что-то говорить. Потом сел на заднее сиденье, и машина медленно тронулась с места. София облегченно вздохнула и в этот момент услышала откуда-то со стороны Фьезоле первый взрыв бомбы.

Время шло невероятно медленно, и София не могла себе представить, что происходит в казарме. Кроме проехавшего мимо автомобиля, на ее наблюдательном участке больше ничего не случилось. Наконец она различила в темноте подъезжающий со стороны Виа Бернардо Ченнини грузовик. Он остановился прямо возле боковой двери в казарму, из него выскочили трое и набросились на караульных, сначала на одного, потом на другого, стреляя уже без опасений: звуки выстрелов перекрывались грохотом близкой бомбежки. Напавшие втащили тела внутрь и принялись выносить из казармы ящики и грузить их в кузов машины. Как только они закончили, из казармы вышла Ирма и села в кабину рядом с еще одним мужчиной и водителем. А Лука и все остальные растворились в темноте.

Луке удалось достать только один грузовик, и это оказалось очень кстати, потому что вскоре после того, как он уехал, появилась та же легковушка и резко затормозила. Если бы сейчас тут стоял еще один грузовик, в который грузили бы оружие, партизан бы схватили. Легковушка остановилась как раз в тот момент, когда Максин заворачивала за угол здания; из автомобиля вышел немецкий офицер и, вытащив револьвер, поманил девушку к себе.

Сердце Софии забилось так быстро, что казалось, сейчас выскочит из груди, – убегать Максин было уже поздно. Водитель оставался в машине, окно с его стороны было опущено. Офицер стоял спиной к машине и не видел, как из бокового переулка бесшумно появился Лука и приставил пистолет к голове водителя.

Краем глаза увидев Анну, крадущуюся к Максин и немецкому офицеру, София снова скрылась в тени ближайшего дверного проема. Нельзя упускать из виду Максин, подумала она.

– Вы слышали шум мотора? – услышала София голос офицера; он обращался к Максин.

– Да, слышала, ваша машина подъехала.

– Да я не про мою спрашиваю, идиотка. Звук грузовика.

Максин отрицательно помотала головой.

– Погоди-погоди, а ведь я тебя, кажется, знаю…

Она кивнула и протянула ему портсигар.

– Массима… тебя зовут Массима, верно? Что ты здесь делаешь так поздно?

Дальнейшее произошло так быстро, что София с трудом поверила своим глазам. От сигареты офицер отказался, сунул револьвер обратно в кобуру и, порывшись в кармане, достал свою сигарету. Вероятно, с турецким табаком, многие из них курят такие, подумала София. Сунув ее в рот, немец склонил голову над предложенной Максин зажигалкой.

– Наверно, бензин кончился, – кокетливо хихикая, сказала Максин и подняла голову. – Извините. Секунду, у меня есть спички.

Она выудила из сумочки коробок и зажгла спичку, и офицер снова склонил голову и прикурил.

Вдруг София увидела, что водитель в машине нырнул вперед, одновременно ударив по клаксону автомобиля, и гудок взвыл за долю секунды до того, как Лука выстрелил и убил его наповал. Офицер отреагировал быстро: сразу поднял голову, огляделся и снова широко раскрытыми глазами уставился на Максин. До него наконец дошло, что Максин тоже участвует в происходящем, и он схватил ее за руку.

– Какого черта? – прошипел он.

Другой рукой он снова достал револьвер и упер ствол прямо ей в грудь.

– Ты заплатишь за это, – зарычал он.

Не отпуская ее руки и по-прежнему держа пистолет у ее груди, он резко развернулся вместе с ней, чтобы видеть, что происходит позади. Немец вытаращился на тело убитого водителя, не заметив Анны, выскочившей бесшумно и с быстротой молнии и вставшей прямо у него за спиной.

Анна вытащила из кармана нож, схватила его за волосы и, задрав ему голову назад, полоснула по горлу от уха до уха, перерезав главную артерию и трахею. В ту же секунду Максин ударила его по руке и выбила револьвер, который упал на землю. Из горла немца струей хлынула кровь, и Максин отпрянула. Кровь продолжала бить широким прерывистым фонтаном на стену и на крытую камнем мостовую. В горле еще раз что-то ужасно булькнуло, и бездыханное тело рухнуло на землю.

Охваченная ужасом, почти парализованная, София не знала, что делать, и попыталась взять себя в руки. Получалось плохо. Но ей все-таки удалось перебороть себя, и она, сняв пальто, подбежала к окровавленной Максин. Было почти совсем темно, но они видели достаточно, чтобы широко открытыми от ужаса глазами уставиться друг на друга, а затем и на темную лужицу крови на мостовой.

– Спасибо, Анна, – прошептала Максин и присела на корточки рядом с зарезанным. – Да, я его знаю. Это Воглер. Вот кто он такой.

– Он уже мертвый? – спросила Анна.

– Почти. Истекает кровью. Господи, какой жуткий запах!

София не могла оторвать глаз от этой отвратительной картины – из неровной, зияющей раны на горле убитого все еще сочилась кровь, – потом спохватилась и бросила пальто Максин.

– Надевай, быстро. Прикрой кровь на платье.

– Поторопимся. Надо убраться отсюда, и как можно быстрее, – прошептала Анна. – Я пойду с Софией. А ты, Максин, иди окружным путем.

Они двинулись в путь. Софию от полученного шока трясло, и ей никак не удавалось унять эту дрожь, но Анна на удивление оставалась невозмутима. Они добрались до моста Веккьо.

– Ты делала такое раньше? – дрожащим голосом прошептала София.

– Только со свиньей, – горько усмехнулась Анна. – Разница небольшая.

– Тебе надо вытереть туфли. Они все в крови.

– Я сама вся в крови. К счастью, сейчас темно.

Дыхание Софии перехватило, во рту стало кисло. Да, ей не пришлось спускать курок пистолета, не пришлось махать ножом, зато она своими глазами увидела, как убивают человека. Пускай это немец, но ведь и он человек… она не знала, как все это осмыслить.

– Не думайте об этом, графиня, – посоветовала Анна, словно догадавшись о том, что сейчас чувствует София. – Не зацикливайтесь, выбросьте из головы. Сейчас главное – добраться домой незамеченными, сжечь всю одежду и отмыться как следует. Вот и все. Думать будем завтра. А сейчас спать. Утро вечера мудренее.

Ужас немного отпустил и сменился рассудительностью и чувством самосохранения. Но София не призналась Анне в том, что не представляет, как вообще когда-нибудь сможет заснуть.

Глава 38

После налета на казармы, убийства Воглера и его водителя немцы по всему городу понаставили заграждений и контрольно-пропускных пунктов. Все три женщины оказались загнаны в угол, и им пришлось затаиться и ждать. По городу поползли слухи, что со складов были похищены горы пулеметов, минометов, пистолетов и боеприпасов к ним. Немцы были в ярости. Все выходы из города были перекрыты, улицы днем и ночью патрулировали вооруженные до зубов военные полицейские, они же охраняли вокзалы.

С того момента, как Анна убила Воглера, прошло двадцать четыре часа. Хотя София не сомневалась, что лишь благодаря ее служанке жизнь Максин была спасена, на душе у нее все равно скребли кошки. По пустым коридорам она бродила из комнаты в комнату, пытаясь в этом огромном доме найти место, где можно чувствовать себя в безопасности. Но даже когда она уходила в спальню и запиралась на ключ, страх следовал за ней по пятам, не отпуская.

Ей страстно хотелось поскорее бросить все и покинуть Флоренцию, город, который она когда-то любила больше всего на свете, и она лежала без сна в темный предрассветный час, дрожа от ощущения беды. То, что они совершили, – непостижимо. Неужели это и в самом деле случилось? Или все это привиделось ей в ужасном кошмарном сне, от которого она никак не может очнуться? События развивались слишком стремительно. Подождите, хотелось ей сказать. Разве нельзя просто вернуться назад и подумать?

Когда она все-таки встала с постели, все тело болело, и с каждым часом боль становилась все сильнее. Преследуемая картинами убийства, она брела по пустому, притихшему дому и страстно желала одного: чтобы Лоренцо вернул ее к той жизни, которая была у них когда-то. Но даже он уже не мог ничего исправить, и ей казалось, что внутри нее происходят пугающие перемены.

Допустимо ли вообще убивать? Снова и снова задавала она себе этот вопрос. София где-то слышала, будто после того, как ты убил в первый раз, во второй раз убивать уже легче, но, Боже, сделай так, чтобы никогда больше у нее на глазах ничего подобного не происходило.

У Анны же никаких угрызений совести не было и в помине. Для нее убитый был немцем, а именно из-за этих проклятых немцев она потеряла любимых мужа и брата. Она считала, что тут не о чем переживать и нечем тяготиться.

Нет, думала София, надо просто стараться жить дальше, причем как можно более нормальной жизнью, особенно учитывая то, что к ним обещал нагрянуть с визитом майор Кауфман. Как ей удастся скрыть свое чувство вины, если она не сможет продемонстрировать перед ним, что продолжает жить так, как жила прежде? Она потихоньку вышла в сад, надеясь, что там ее душа немного успокоится, но и в саду ее встретило не пение птиц, а дружное громыхание сапог по брусчатой мостовой, крики солдат на чуждом немецком языке, властные звуки команд, громкий хохот. София представила себе эти грубые лица, их варварские поступки, жестокие цели и затрепетала. Но она понимала, что должна прогнать эти мрачные мысли прочь, и чем скорее, тем лучше.

Она вернулась на кухню, и Анна сощурила на нее глаза:

– Графиня, вы должны поесть. Посмотрите, как вы вся исхудали. Вы же так заболеете, и когда они придут, сразу заметят, что с вами что-то не так. Прошу вас. Это пойдет вам только на пользу.

– Не вижу, какой в этом прок…

– Прок в том, что вы не будете всю оставшуюся жизнь говорить по-немецки… вы ведь этого не хотите? Вы ведь не хотите сосиски с квашеной капустой вместо спагетти с помидорным соусом?

София насмешливо фыркнула.

– Ну вот, и я так думаю, – сказала Анна и вымученно улыбнулась.

– Выходит, мы воюем за то, какая еда будет у нас на столе.

– В самую точку, – сказала Анна, ставя на стол чашку с мясным бульоном и выдвигая стул.

– Максин уже встала?

– Еще нет.

– Не представляю, как это она может так долго спать.

София села и заставила себя проглотить бульон. Анна, конечно, в известном смысле права. Они воюют за то, чтобы сохранить свою культуру, но и это еще не все. Ни один человек не хочет, чтобы им повелевали, то же самое можно сказать и про страну, и про народ.

Она снова поднялась к себе в комнату и прижалась щекой к холодному оконному стеклу, сквозь которое открывался вид на реку Арно и южную часть города. Она вдруг вспомнила про площадь Санто-Спирито, где стояла базилика Санто-Спирито, куда они с Лоренцо ходили по воскресеньям, чтобы посидеть там на ступеньках и посмотреть, как мир вокруг них живет своей жизнью. Эта маленькая площадь с растущими на ней деревьями дарила чувство безмятежной умиротворенности и была ее любимым местом в городе. Но потом внимание Софии привлек шум на улице: там немецкие солдаты тащили к одной из своих машин какого-то молодого человека. «Возьмите лучше меня!» – хотелось ей закричать, будто это могло утолить всепоглощающее чувство собственной вины.

Ей хотелось ненавидеть немцев, всех немцев, как она ненавидела Кауфмана. Но Воглер? Его она даже не знала, и вот он все равно мертв. Однако худшее состояло в том, что у нее не осталось ни капли жалости к нему. Она знала, что существуют хорошие, добрые немцы, такие, как Вольф, которые не хотели этой войны, которые, несомненно, не желали для своего народа власти Гитлера. Многие итальянцы точно так же не хотели и власти Муссолини. Очень много семей по обе стороны хотели лишь одного: просто жить своей жизнью. Но война превратила их всех в чудовищ.

Глава 39

Никто не ломал дверей, никто не кричал зверским голосом, когда София спускалась на первый этаж. Анна осталась наверху, приводила в порядок пол под выходом на чердак, убирала стремянку в шкаф. Она только что успела спрятать радиоприемник и пистолет, в который уже раз тревожась, что и то и другое легко смогут найти. Но если солдатам прикажут лезть на чердак, то там столько всякого хлама, что вряд ли можно что-нибудь отыскать. На чердаке хранились коробки с одеждой, занавесками и постельным бельем, ящики со старыми игрушками, деревянные лошадки-качалки, игрушечные домики для кукол, ненужные картины, фаянсовая посуда, украшения, кухонные и обеденные стулья, старые столы и другая мебель, даже чугунные каркасы кроватей и рваные матрасы. Родители Лоренцо, а также их родители, похоже, никогда ничего не выбрасывали.

– Анна, – позвала София, – подойди к двери!

Подойти к двери София вполне могла и сама, но она хотела предупредить и Анну на тот случай, если та не услышит.

– Все сделала, – прошептала ей Анна и поспешила вниз. – Идите в гостиную. Я открою.

– Посмотри на свой фартук.

Ее белоснежный фартук оказался весь в черных пятнах. Анна сорвала его и отдала Софии.

– Отнесите в постирочную. Там у меня замачивается полный таз. Суньте туда. А я проведу их в гостиную. Когда вернетесь, скажете, что гуляли в саду.

Чуть позже София вошла в гостиную и увидела стоящего у окна Кауфмана; он смотрел на улицу Лунгарно, идущую вдоль берега реки. Услышав ее шаги, он резко повернулся и быстро направился к ней. София постаралась выдавить из себя улыбку.

– Майор Кауфман, – сказала она так приветливо, как только могла. – Я ждала вас.

– Ждали меня?

– А вы разве не помните? Мы с вами встретились в садах Бардини. И вы сказали, что можете заглянуть.

– Ах да…

– Простите, что заставила вас дожидаться. Я была в саду.

Он сдвинул брови, и синие его глаза, отливающие стальным блеском, слегка сузились.

– Неподходящая погодка для занятий садоводством.

София от этого замечания только отмахнулась.

– Садоводством я редко занимаюсь. Для этого у меня есть люди. Просто люблю слушать, как птички чирикают.

– А мне показалось или я действительно слышал, что вы позвали служанку открыть дверь?

Она наклонила голову и мгновенно придумала ответ:

– Конечно слышали. Я как раз направлялась в сад, чтобы посмотреть, нет ли там ранних цветов. Мне нравится, когда в доме свежие цветы, а вам? Я и не подумала, что это вы там за дверью.

– Ну и как, есть?

– Что есть?

– Цветы.

Она изобразила на лице разочарование:

– Не успела дойти. Анна меня позвала, я сразу пошла обратно в гостиную. Обычно у нас в это время уже распускаются крокусы, бывают и фиалки, и гиацинты. Должна признаться, в последнее время я не очень хорошо себя чувствую и редко выхожу на воздух.

Он поднял брови и пытливо посмотрел ей в глаза:

– Да, вы действительно какая-то бледная. Надеюсь, ничего серьезного?

Она пожала плечами.

Он смотрел на нее надменно, и, глядя на него, София отчетливо поняла, что этот человек считает себя неотразимым.

– Итак, чему я обязана удовольствием видеть вас? Вы не сообщили о цели вашего визита.

– Просто проходил мимо, и все.

– Ах вот оно что.

Луч солнечного света озарил комнату, и София подошла к окну. Выглянув, увидела поджидающих Кауфмана, дымящих сигаретами подчиненных.

– Наконец-то солнышко показалось, – сказала она, и тут ей в голову пришла одна мысль. – Как это мило!

– Вы слышали про убийство двух наших военных?

Слава богу, когда прозвучали эти слова, София стояла спиной к Кауфману и он не видел, как она борется с собой, чтобы не напрягать плечи. Момент был ужасный, и она успела подумать, что сейчас не сможет удержаться и вывалит перед ним все до мельчайшей подробности. Расскажет и про кровь фонтаном, и про страшную рану на горле. Расскажет, как они, затаив дыхание, сидели в засаде.

– Да, слышала, – сказала она наконец. – В городе полно слухов об этом.

– Несколько человек мы уже арестовали.

Выбора у нее не было, пришлось повернуться к нему лицом. Сознавая, что за их деяния последует страшное наказание, София почувствовала комок в горле.

– Как я понимаю, два дня назад вы были дома, так? – осведомился Кауфман. – Мы всем задаем этот вопрос.

– По вечерам я редко выхожу из дома, следовательно, мой ответ – да.

– Я не спрашивал вас про вечер.

Она заставила себя слегка усмехнуться:

– Я полагаю, майор, такие вещи вряд ли случаются среди бела дня.

Взгляд его оставался все таким же бесстрастным.

– Такие вещи?

– Зверское убийство… офицера… или, как вы сказали, двух?

Он чопорно кивнул.

– А кто еще есть в вашем доме?

– Моя подруга Массима и еще Анна, она готовит для нас еду.

– А ваш муж?

– Его нет. Как это ни печально. Мы живем в трудное время. По правде говоря, майор, я уже намекала, что мне нездоровится… позвольте спросить, не могли бы вы оказать мне одну услугу?

– О чем идет речь?

Через три дня, едва только рассвело, София сполоснула лицо возле туалетного столика и поспешила в ванную комнату, где еще с вечера приготовила одежду. После визита Кауфмана она чувствовала себя как никогда неуверенно, но, по крайней мере, они из Флоренции уезжают, имея на руках официальное предписание о маршруте следования. Сославшись на ухудшающееся здоровье, она испросила у Кауфмана разрешение срочно уехать, и, как ни странно, он согласился помочь.

В золотистых лучах утреннего солнца Флоренция снова выглядела прекрасной, как будто смогла наконец сбросить с себя суровый серый саван, накрывший этот город с первых же дней немецкой оккупации. Несмотря на ласковый солнечный свет, София со спутницами пребывали в состоянии беспокойного возбуждения. В какой-то момент всех вдруг охватывало чувство важности происходящего, а уже через минуту оно сменялось радостным оживлением, и эти перепады настроения подпитывал страх: а вдруг что-то произойдет и они никуда не поедут?

Максин удалось надежно спрятать пистолет, закрепив его проволокой под колпаком ступицы колеса. Спору нет, брать с собой пистолет было опасно, но шестое чувство подсказывало Максин, что это обязательно надо сделать. Они выбрались из города и приблизились к первому контрольно-пропускному пункту, где их встретили двое сонных солдат, и София подумала, что они не спали всю ночь и теперь ждут не дождутся, когда придет смена.

Она не угадала. Тот, что поменьше ростом, потребовал документы и разрешение для проезда, а потом, несмотря на то что бумаги были в порядке, приказал выйти из машины, угрожая оружием, а его помощник открыл багажник и небрежно вышвырнул все их вещи прямо на землю. Первый покончил с бумагами, и София невозмутимо посмотрела на далекие холмы, словно все происходящее ее совсем никак не касается. Солдат испытующе стал сверлить ее взглядом, и она снова похолодела; у нее возникло такое чувство, словно она застряла между двумя мирами: с одной стороны относительное спокойствие и безопасность, а с другой – совсем наоборот, ни того ни другого.

Им приказали открыть чемоданы; делать нечего, пришлось опускаться коленками прямо на мокрую траву. Ничего не найдя, кроме одежды, немцы потеряли к вещам интерес и перешли к осмотру автомобиля: шарили под сиденьями, обстукивали в поисках потайных ниш и ячеек. Софии уже стало казаться, будто вся ее жизнь уходит сквозь пальцы, ведь наверняка они станут снимать и колпаки на колесах, а потом всех их расстреляют на месте. Когда оба склонились, осматривая то, что находится под капотом, Максин кашлянула и бросила на нее предостерегающий взгляд.

«Сохраняйте спокойствие», – читалось в ее глазах.

София затаила дыхание.

Один из немцев лег рядом с машиной на спину и пошарил рукой под ней. Софии казалось, что она со спутницами смотрят какую-то ужасную пантомиму. Конечно, этим двоим скучно, а тут хоть какое-то развлечение.

Он снова поднялся на ноги, отряхнулся и, пожав плечами, махнул рукой: мол, все, хватит. Они погрузили вещи обратно, старший проставил там, где нужно, печати и снова махнул рукой: проезжайте. У Софии словно гора с плеч свалилась, даже голова закружилась. Едва способная ехать по прямой линии, она поддала газу – наконец-то они едут домой.

Глава 40

Кастелло-де-Корси

Стоял яркий солнечный день, изредка перебиваемый кратковременным ливнем. София, Карла и Габриэлла сидели на скамейке в саду, наблюдая, как маленький Альберто гоняет палочкой мяч. Он с криками носился по дорожкам между грядками, за ним с радостным лаем бегали собаки. Несмотря на то что день был теплый и запах влажной земли успокаивал перенервничавшую во время бегства из Флоренции Софию, ее все еще сковывал внутренний холод.

С момента их возвращения дом казался странным, настороженным, немного мрачным. София постоянно была настороже, ей казалось, что ее окружают невидимые призраки, что они совсем рядом. Она ощущала на себе их осуждение, их жалость, но также их безысходную тоску. А иногда, наряду с этими странными чувствами, ей казалось, что разум покидает ее.

– Графиня, – сказала Карла, – не могли бы вы остаться, пока я задам Габриэлле несколько вопросов?

– Хорошо, если тебе этого хочется.

Карла кивнула и повернулась к дочери, которая в данный момент бродила по дорожкам.

– Габриэлла, как ты себя сегодня чувствуешь?

– Немного тошнит, – промямлила та.

– Ничего, это ненадолго. Когда я носила твоего брата, мне было еще хуже. Это скоро пройдет.

Габриэлла ничего не сказала в ответ, но вдруг побежала в дальний конец сада. София вспомнила, как эта девочка появилась на свет, роды были тяжелые, но когда Карла передала крошку ей, чтобы София подержала ее на руках, та восхитилась красотой ребенка. Через несколько дней она вдыхала молочный запах девочки, и ей стало грустно: а вот у нее своих детей нет. И тем сильнее оказалось потрясение, когда, вернувшись домой из Флоренции, она узнала, что Габриэлла теперь сама ждет ребенка.

София уже привыкла к странным повадкам этой девочки и сейчас не слишком обеспокоилась ее неожиданным бегством. Она понимала, Карла будет стыдиться, что у нее незамужняя беременная дочь, и всей душой ей сочувствовала. Но Габриэлла уже вполне достигла того возраста, когда можно выходить замуж, по крайней мере с родительского согласия, и после случившегося этот вариант был бы для нее наилучшим выходом. Если только они узнают, кто отец ребенка. До сих пор Габриэлла об этом упрямо молчала.

Поднявшись, Карла взяла прислоненные к стене дома вилы и принялась ковырять землю в поисках оставшейся в земле картошки.

– Несколько картошин да зажарить с яичком – будет прекрасный для всех нас полдник, – бормотала она.

София перебирала в уме удивительно вкусные блюда, которые, бывало, готовила им Карла. Все обожали ее картошку, запеченную в духовке. София представила, как Карла, что-то мурлыкая себе под нос, нарезает картофелины, кладет в миску, добавляет растительное масло, вино, чеснок, соль и перец. Последними идут розмарин и шалфей, а иногда и сладкий укроп. И в духовку. С мясом – просто объедение. У Софии даже слюнки потекли. Когда картошки было вдоволь, Карла все равно готовила это блюдо, правда, уже без курицы или мяса. У нее имелись и свои тайные рецепты, которые она усвоила, сидя рядом с бабушкой.

На черный день у них еще оставалась тыква, зимний, зеленый сорт, ее плоды лежали целой кучей в кладовке; были и связки лука, чеснока и перца. Что может сравниться с печеной тыквой, когда ее кожица почернела и пошла пузырями, а мякоть едят с чесночным хлебом, выпеченным самой Карлой?

Пока Карла работала, София присматривала за Альберто, который отправился за Габриэллой. Какая жалость, что такой славный мальчуган растет без отца, а теперь, когда еще и Альдо не стало, в жизни малыша вообще не осталось мужчин.

Ее размышления вдруг прервал вопль Альберто.

– Nonna[26], скорее! Nonna!

Карла бросилась к мальчику, Бени дико залаял, и София побежала за ними, а ее собачки не отставали от хозяйки. Сердце ее сжалось от страха. Если что-то случится с маленьким Альберто…

Она догнала Карлу, вместе они подбежали к мальчонке и увидели, что он стоит перед раскрытой дверью сарайчика для садового инвентаря и указывает куда-то внутрь. Карла решительно вошла в сарайчик, а София встала на пороге как вкопанная. У нее вдруг перехватило дыхание. Все вокруг будто замерло, когда она в полумраке различила Габриэллу, сидящую на полу со скрещенными ногами и сжимающую в руке зазубренный нож.

– Oh mio Dio![27] – вскричала Карла. – Что ты творишь, деточка?

Она ринулась вперед и выхватила нож, и в ту же секунду София увидела, что Габриэлла вся в крови.

– Глупая, глупая девчонка! – воскликнула Карла. – Что ты наделала?

Карла схватила дочь за запястье и увидела там разрез, не очень глубокий и не опасный, но из него сочилась кровь.

– Ну зачем, зачем? – причитала Карла. – Чего ты хотела этим добиться?

Габриэлла опустила голову и начала всхлипывать.

София шагнула вперед, чтобы положить ладонь на руку Карлы в надежде успокоить ее. Но было уже поздно, Карла так рассердилась, что уже не владела собой.

– Да боже ж ты мой! – вскрикнула она, бросилась на дочь и отвесила ей пощечину.

От Софии не укрылось, что Карла сразу же пожалела об этом.

– Я… прости меня, деточка, – прошептала она прерывающимся голосом и протянула к дочери дрожащую руку.

Габриэлла ничего не сказала, но руки матери не приняла.

Карла до боли закусила губу.

– Прошу тебя, – снова заговорила она. – Не надо плакать. Что случилось, то случилось. Пойдем, я промою тебе рану.

Габриэлла невнятно что-то ответила, но ни София, ни Карла не поняли ни слова.

– Что ты сказала? – допытывалась Карла. – Что ты сказала?

Габриэлла лишь яростно мотала головой и смотрела на мать снизу вверх умоляющими, полными страдания глазами.

– Ты ничего не понимаешь, – проговорила она более отчетливо.

– Ну тогда объясни мне. Как я могу понять, если ты ничего мне не говоришь?

– Альдо… его гибель, – простонала Габриэлла. – Это я во всем виновата.

И, раскачиваясь взад и вперед, она разразилась безутешными рыданиями.

Чуть позже они собрались на кухне. София с Карлой сидели за столом, а Габриэлла стояла возле печи. Они успокоили Габриэллу, напоили сладким кофе с куском поджаренного хлеба с медом. Не стали сразу же приставать с вопросами, и девушка успокоилась еще больше, хотя обеим очень хотелось во всем разобраться.

– Итак, – мягко начала София, – может, теперь ты расскажешь нам обо всем? На тебя никто не будет сердиться… но почему ты сказала, что это ты во всем виновата?

Габриэлла всем телом развернулась к ним, лицо ее снова выражало крайнее страдание.

– Tesoro[28], это ведь не очень страшно, правда? – стараясь, как показалось Софии, говорить ласково, спросила Карла и улыбнулась дочери.

Уставившись в пол, Габриэлла поскребла в затылке, но ничего не сказала. София бросила быстрый взгляд на Карлу, и та покачала головой. София поняла это так, что Карла собирается зайти с другой стороны.

– Подойди ко мне, – сказала Карла. – У тебя что, снова вши завелись? Давай-ка я их всех вычешу.

Габриэлла помотала головой, все так же глядя в пол.

– Может, проверишь, как там у нас суп?

Габриэлла даже не пошевелилась.

– Я все рассказала Марии, – прошептала она наконец, подняв голову; лицо ее было искажено страданием.

Услышав имя Марии, София почуяла что-то недоброе, но, затаив дыхание, постаралась прогнать это чувство.

– Что ты ей рассказала? – спросила она.

Габриэлла старалась не смотреть ей в глаза.

– Габриэлла…

– Про план взорвать железную дорогу.

– Не говори глупостей, – сказала София. – Ты ничего не могла об этом знать.

– А вот знала. Я пошла прогуляться в лес и услышала, как Альдо разговаривал еще с одним человеком. Его звали Лодо.

– Ничего не понимаю, – нахмурилась Карла. – Говоришь, рассказала Марии?

Габриэлла с несчастным видом кивнула.

– Зачем?

– Хотела ее удивить.

– Но зачем?

– Это все из-за Паоло, внука Марии. Понимаете… Я хотела, чтобы он меня полюбил, и я подумала: если ей расскажу, она передаст ему, и тогда… – Она замолчала, подавляя рыдание.

– И тогда он снова вернется ко мне.

– Значит, ты рассказала об этих планах Марии?

Габриэлла опустила голову, глаза ее снова прилипли к полу.

Когда до женщин дошло наконец, каковы оказались последствия, Карла закрыла рот ладонью и застонала. София на секунду опустила голову, потом снова взглянула на девушку. Нет. Это неправда, не может этого быть.

Габриэлла посмотрела на мать.

– Я люблю его, – сказала она.

Сердце Софии гулко билось, в груди стало тесно, и она никак не могла побороть это ощущение.

– Ты же знаешь, что мы Марии не доверяем так же, как и чернорубашечникам…

Габриэлла ничего на это не ответила.

София чувствовала, как в ней происходит борьба; она не хотела верить в услышанное. Девчонка, скорее всего, все это придумала. Она бы никогда так не предала своего брата.

– Габриэлла, это правда? – настойчиво спросила Карла. – Только честно?

Габриэлла метнула взгляд в сторону матери и быстро отвела глаза.

София напряженно думала. Рассказала ли Мария об этом своему Паоло, узнать невозможно, так? Вполне может быть, и не рассказала. Она говорила, что редко с ним видится. Может быть, стоит просто пойти к Марии и спросить. Но что, если эта женщина соврет… что тогда?

– Ох, Габриэлла, – сказала она. – Не знаю даже, что и сказать тебе.

Карла, сжав зубы, поднялась на ноги. София знала, как сильно она любила сына, может быть, как обеих своих дочерей, вместе взятых, и новость, которую она сейчас узнала, разрывала ее на части.

– Простите меня, – проговорила девушка, но лицо ее изменилось, когда она увидела ярость на лице матери.

Карла тяжело опустила руки на плечи дочери, словно собираясь ее трясти.

– Простите меня, – повторила девушка, и слезы покатились по ее щекам.

Это было не просто немыслимо, а гораздо хуже. Неужели эта девушка, дочь Карлы, стала причиной гибели своего единственного брата – и единственного сына самой Карлы? В голове Софии вспыхнула картина изуродованного тела Альдо, повешенного в Буонконвенто.

Карла подняла было руку, и Габриэлла отпрянула. Карла посмотрела на свою руку… и не ударила. Не стала даже трясти младшую дочь. Но как же она хочет это сделать, подумала София.

Да что там, ей и самой хотелось ударить Габриэллу: как можно быть такой глупой?! Но нет, надо взять себя в руки. Это не должно выйти за пределы дома. Никогда. Мысли в голове Софии быстро сменяли одна другую, она со всех сторон обдумывала сложившуюся ситуацию.

– Ни слова Анне, – сказала она наконец. – Она не должна этого знать. Она обожала Альдо.

– И всегда упрекала меня за то, что я слишком балую Габриэллу, – прибавила Карла. – Анна ее убьет, если узнает.

София понимала, что та недалека от истины.

– Теперь слушай меня внимательно, – сказала Карла, мрачно глядя на дочь. – Об этом ты ни в коем случае не должна никому рассказывать. Ни единой живой душе. Никогда. Ты меня поняла?

Габриэлла молчала.

– Тебе до конца жизни придется жить с этим. Но послушай меня. Возможно, Мария ничего не сказала Паоло. И немцы об этом узнали как-нибудь сами. Может, кто-то другой им рассказал. Так что не исключено, что ты тут ни при чем.

Габриэлла ответила ей едва заметной улыбкой.

– Теперь о Паоло, – продолжала Карла. – Ведь это наверняка он отец твоего ребенка. Так?

Габриэлла чуть заметно кивнула.

– И это случилось в тот вечер, когда они оказались возле дома твоей сестры? Когда мы сидели наверху и вязали?

Девушка снова кивнула.

– Ох, девочка моя, что же мне с тобой делать? – покачала головой Карла.

Она помолчала пару секунд, потом продолжила:

– Ну что же, что сделано, то сделано, а нам остается только смириться и сделать все возможное, чтобы выйти из положения, верно? Как мы всегда это делаем.

Глава 41

Буонконвенто

Максин вошла в кафе и быстро оглядела помещение, чтобы убедиться, что ей здесь ничто не угрожает. В углу сидели две старые женщины склочного вида, увлеченно обмениваясь последними сплетнями и больше ни на что не обращая внимания, а за столиком возле запотевшего окна молодая мамаша уговаривала своего непослушного карапуза доесть печенюшку. Анне удалось передать Марко ее послание, и он должен был появиться с минуты на минуту. Все три женщины, участвовавшие в налете на склад оружия, твердо договорились никогда и ни с кем не говорить о том, что случилось во Флоренции, но Максин понимала, что Марко обязательно об этом сообщат.

Появившись в кафе, Марко приветствовал ее радостной и одновременно пленительной улыбкой, и сердце Максин сразу растаяло.

– Ну что? Слышал, хорошо поработала? Поздравляю.

Она была до безумия счастлива слышать его похвалу, но сделала вид, будто речь идет о каком-то пустяковом деле. Хотя оба понимали, что это далеко не так.

Взгляд Марко был невозмутим и вместе с тем искренен.

– Сударыня, вы продемонстрировали уверенность в себе, мужество и находчивость. Примите мои поздравления.

– Спасибо, Марко. Твои слова для меня много значат.

– Ты сообщила союзникам про ваш удачный налет? – спросил он.

– Да. Прошлой ночью, с помощью Джеймса. Сейчас он переместился в другой домик, поближе к нам. В прежнем, который выше по склону, провалилась крыша. Передавали мы там, но сейчас рацию спрятали у Софии под домом, в подземных туннелях.

– Ты знаешь, что случилось с той женщиной, связником ГПД?

– С Ирмой?

Он кивнул.

– Надеюсь, ушла с партизанами в горы.

– Она знала, кто вы такие? – настороженно спросил он; голос его звучал отрывисто, по-деловому.

– В каком смысле?

– Имена, откуда родом.

– Нет. Хочешь кофе?

Он пропустил ее вопрос мимо ушей.

– Она могла бы тебя опознать?

– Может быть… но я выглядела совсем как простушка, в платочке, без макияжа. И она понятия не имела, куда мы направимся после налета.

– Только не этого пойла, – ответил он наконец, указав на ее чашку. – Ты никогда не смогла бы сойти за простушку.

Она скорчила рожицу.

– Ну что, идем? – Он со скрипом отодвинул стул.

– Конечно.

– Ты на мотоцикле?

Она ответила утвердительно.

Уже вставая и собираясь выходить из кафе, Максин заметила, что женщина с ребенком с восхищением смотрит на Марко. От Максин не укрылось и то, что Марко оглянулся и бросил на женщину взгляд, в котором смешались беспокойство и нежность.

– Совсем молоденькая, – сказала она, пытаясь держать эмоции в узде.

– Да.

– Твоя подружка, что ли? – спросила она и, не в силах больше скрывать свои чувства, бросила на него сердитый взгляд.

– Ты что, ревнуешь? – хмыкнул он.

– Не смеши меня.

– В общем, запомни, чем меньше ты знаешь…

Она вздохнула – такой ответ ни в чем ее не убедил. Ишь ты, удобно устроился.

– Хочешь, пойдем ко мне?

Этот вопрос он бросил небрежно, как ни в чем не бывало, и ей это не понравилось, Максин даже усмехнулась этому предложению.

– В этот твой вонючий фермерский дом, что ли? – съязвила она.

Он сразу вскинул брови:

– У меня теперь есть кое-что поближе. И поуютнее. Кровать с настоящим матрасом и всего пара крыс для компании плюс местные тараканы, конечно.

Она заглянула ему в лицо с резкими чертами, еще больше исхудавшее в последнее время, и толкнула локтем под ребра:

– Ишь ты, знаешь ведь, чем заманить девушку. Но нет, увы, не могу. Завтра мне надо ехать с Софией в Санта-Чечилию.

– У нас еще целый день впереди. Приготовлю тебе что-нибудь поесть.

– Ты что, умеешь готовить?

Он одарил ее своей самой обаятельной улыбкой и взял за руку:

– Веди меня к своему мотоциклу.

Оказавшись в новом жилище Марко, Максин была приятно удивлена. Комната, правда, только одна, зато есть маленькая кухонька, кровать и даже старенький диван.

– Не понимаю, почему ты не в горах или лесах с остальными мужчинами, – сказала она.

– Моя работа состоит в том, чтобы держать нос по ветру, поддерживать связь с тобой и расширять общую сеть связей. Я ведь не командир боевого отряда, я просто координатор. Нога, понимаешь…

Он бросил взгляд на больную ногу.

Честно говоря, Максин уже забыла про больную ногу Марко, несмотря на его хромоту и палку.

– У тебя там и вправду рана? – спросила она.

Он кивнул:

– Я думал, ты так никогда и не спросишь. Хотя, когда мы с тобой наедине, мне почему-то кажется, что она почти восстановилась. Ты наверняка это заметила.

Максин рассмеялась.

– А что ты для меня приготовишь? – спросила она.

– Спагетти с помидорами. Но я, честно говоря, думал, что мы займемся этим вместе. Держи. – Он передал ей мешок из коричневой бумаги. – Ты будешь резать помидоры. Или, может, хочешь давить чеснок?

– Да нет, мне все равно.

Он вручил ей нож, и оба склонились над маленьким и очень шатким деревянным столиком.

– Тебе нравится готовить еду? – спросил Марко.

Она отрицательно покачала головой:

– Не, это не для меня.

Он ахнул в притворном ужасе:

– Только никому об этом не говори, иначе все поймут, что ты не настоящая итальянка.

– А ты? Как ты думаешь, я настоящая итальянка?

Он положил нож, потянулся к ней через столик, чтобы поцеловать, и чуть не перевернул его.

– Я еще покажу, какой итальянкой я тебя считаю.

Засмеявшись, она отстранилась от него, хотя ноги ее стали как ватные.

– Все, хватит, давай продолжим. Я умираю с голоду.

– Слушаюсь, мэм.

Они закончили нарезать овощи, и Марко поставил кастрюльку с водой на огонь, потом разогрел на сковородке масло.

– Главное, чтобы масло не закипело или не начало дымить.

Он выложил на сковородку давленый чеснок, потом помидоры и посолил.

– Готовится минут двенадцать, – объявил он.

– Двенадцать минут. А почему не двенадцать с половиной?

– Тут главное – точность. Хватит болтать, займись делом, подай мне вон те травы, – велел он, указав на другой бумажный мешок.

Максин передала ему мешочек с травами, и он достал оттуда пять листиков базилика.

– А спагетти?

Он посолил уже кипящую в кастрюле воду и положил в нее спагетти. Пока они варились, он подошел к ней сзади и поцеловал в затылок, одновременно поглаживая грудь. Соски ее сразу затвердели, и она прижалась к нему плотнее, а он продолжал ласкать ее.

Потом засмеялся и вернулся к плите:

– Отлично, как раз чуть-чуть недоваренные.

Он вынул спагетти из воды и переложил в сковородку, чтобы они немного проварились в горячем соусе вместе с листьями базилика.

– Пахнет потрясающе, – заметила она, хотя сейчас ей уже не терпелось поскорее сорвать с Марко одежду и забыть про еду.

– Соус на самом деле надо бы как следует измельчить, но у меня нет миксера.

Когда они, сидя на диване с тарелками на коленях, закончили есть, она усмехнулась. Настала ее очередь подразнить его.

– Ну что, теперь мне пора уходить… – сказала она.

– Только посмей.

Он отнес тарелки в раковину, затем протянул к ней руку и повел к кровати, где сначала раздел ее, а только потом разделся сам.

Минуты близости от раза к разу у них становились все лучше и лучше, и теперь Максин не могла себе представить время, когда этого замечательного мужчины не будет в ее жизни. После того как все было кончено, оба затихли в объятиях друг друга.

– Марко, – спросила она расслабленным, сонным голосом, – когда было лучшее время в твоей жизни?

– Не считая сегодня? – лениво спросил он, нежно прикусывая ее ухо.

По всему ее телу снова прошла дрожь возбуждения.

– Я серьезно.

– Думаю, самое чудесное время было тогда, когда у меня родилась племянница.

– Надо же, я и не знала, что ты так любишь детей.

Он слегка поморщился:

– Люблю я детей или нет, честно говоря, я и сам не знаю. Я говорю только об этом ребенке.

– Но ты ведь хочешь иметь своих детей?

Он вздохнул:

– Я понимаю, однажды я сказал тебе, что хочу. Но на самом деле не знаю. Когда теряешь того, кого любишь… по-настоящему любишь, я имею в виду… то теряешь не только его, но и часть самого себя. В душе появляется дыра.

– Ты говоришь про своего брата?

Он кивнул:

– Думаю, я бы слишком боялся снова пережить это чувство, если бы у меня были дети. А что скажешь ты?

– Насчет детей?

– Нет, когда у тебя было лучшее время?

– Перед приездом сюда я провела потрясающее время в Лондоне.

– А худшее?

– Когда я поняла, что отец бьет мою маму.

Она вдруг почувствовала, что глаза ее наполняются горячими слезами, – ей вспомнилось потрясение от утраты: этого человека она перестала считать отцом. Стыдясь плакать перед Марко, Максин попыталась удержать слезы, но они текли все быстрее и быстрее, и вот она уже всхлипывает, задыхаясь и дрожа всем телом. Марко прижал ее к себе еще крепче, шептал что-то утешающее, гладил по щекам, и слезы постепенно пошли на убыль.

– Любовь моя, – сказал он, протягивая ей носовой платок. – Не беспокойся, он чистый.

Она шмыгнула носом, вытерла глаза и улыбнулась; теперь ей стало гораздо легче, она выплакала печаль, которую так долго таила в душе. И на сердце у нее стало теплее, особенно потому, что он сказал ей «любовь моя». Близость их стала еще более тесной, и непринужденная легкость и простота в отношениях пробудила ощущение, будто за стенами этого дома нет никакой войны.

– А ты знаешь, – сказала она, – от тебя пахнет чесноком и базиликом.

– Серьезно?

– Нет, я ничего не имею против, ведь вы, синьор, потрясающе хороший повар.

Он поцеловал ее веки, и страсть опять захватила их.

А уже потом она рассказала о своей семье подробнее:

– Мою мать, как и большинство женщин, воспитали так, чтобы она во всем служила своему мужчине. Она и меня воспитывала в том же духе, и я иногда думаю: если бы тогда я не поняла, что́ между родителями происходит, не стала бы я такой же, как она?

– Я почему-то в этом сильно сомневаюсь.

– Ну да, во всем полагаться на мужчин не в моем характере, считаться с ними, пытаться как-то очаровать их, чтобы получить то, что хочешь. Конечно, я все это могу, но, если честно, я всегда была открытой и прямой.

– А к тому же ты бойкая, смелая и отважная, как я уже говорил.

Она улыбнулась:

– Хотя все это принесло мне немало неприятностей и в школе, да и после школы, коли на то пошло. Некоторые мужчины, похоже, терпеть не могут решительных женщин. Они хотят, чтобы женщина помалкивала и знала свое место.

– Да они просто боятся таких, как ты. Решительные женщины их пугают.

– А ты не боишься меня? Я тебя не пугаю?

Он засмеялся:

– Ну да, вроде того… Нет уж, дорогая моя… дорогая моя Максин, оставайся такой, как ты есть, всегда. Такой ты мне больше нравишься.

Глава 42

Март 1944 года

Максин тряслась на мотоцикле по грязным ухабам проселочных дорог до самой деревни, расположенной в коммуне Раполано-Терме, где жили когда-то ее родители, а на заднем сиденье, изо всех сил вцепившись в ее талию, подпрыгивала София.

У подножия холма они остановились перекусить, и София достала фляжку с водой и сэндвич. Как Карла ни переживала, ей, да благословит ее Господь, удалось припрятать для них несколько кусков салями. София откусила от своей половины и огляделась вокруг, любуясь потрясающе прекрасным днем. Приход весны оказался быстрым, поля уже покрылись изумрудно-зелеными всходами, а в небесной лазури плыли несколько низких серебристых облаков. Зима осталась позади. Наконец-то!

На землю с небес лилось кристально-чистое сияние, и все вокруг так и блистало. Теплые лучи солнца мягко ласкали руки, чистейшим воздухом дышалось легко, и в груди Софии проснулась надежда. Последний отрезок обсаженной деревьями дороги, ведущей наверх к деревне Санта-Чечилия, был весь покрыт страшными рытвинами, и они решили оставить мотоцикл внизу и идти пешком, время от времени оглядываясь, чтобы полюбоваться окружающими видами. Наконец они добрались до внушительно-импозантных, украшенных щитом родового герба ворот в каменной стене.

Максин как-то странно притихла, но София прекрасно понимала: для девушки это один из тех важных моментов в жизни, когда слова становятся лишними. Ворота оказались не заперты; они вошли в эту крохотную деревушку и настороженно стали озираться: полная тишина здесь казалась зловещей. Ее нарушало только пение птиц.

– Как думаешь, немцы отсюда ушли? – спросила наконец Максин.

– Не знаю. Машин что-то не видно.

Они прошли под каменными арками и двинулись вперед по узеньким улочкам и тенистым переулкам. Когда вышли к господскому дому, София не удержалась и прошептала, что ей очень хочется заглянуть в арочные окна первого этажа, выстроившиеся в ряд.

Они подошли ближе. Казалось, в доме пусто, никаких признаков жизни. София прижала нос к грязному стеклу и кое-как разглядела сырые стены с отбитой штукатуркой, кучи какого-то мусора, поваленную и перевернутую мебель. Многие мраморные колонны явно нуждались в очистке от грязи, а украшенные фресками стены были в весьма плачевном состоянии. София обернулась: ворота, ведущие в сад, устроенный на английский манер, сорваны с петель, а когда они вошли в сад, увидели, что там все заросло сорной травой. Трава господствовала здесь безраздельно, а выложенные камнем дорожки покрылись зеленым мхом и лишайниками. Казалось, они попали в зачарованный сад, где вот-вот увидишь нимф, танцующих в солнечных лучах. Немцы появились здесь только в прошлом сентябре, а значит, пробыли совсем недолго, чтобы нанести столь страшный урон, но потом София вспомнила, что все семейство хозяев к тому времени успело сбежать в Сиену. Видимо, этим и объясняется столь глубокое запустение.

Они уже тронулись обратно, собираясь вернуться в центр деревеньки, как вдруг услышали чей-то повелительный голос:

– Хотела бы я знать, что вы делаете в моем саду? Вы что, не понимаете, что вторглись в частное владение?

Они повернулись и увидели немолодую седовласую женщину, с ног до головы одетую в черное; уперев руки в бока, она стояла возле сломанных ворот.

София подошла к женщине:

– Простите нас, пожалуйста. Ворота были открыты. Когда-то я часто сюда приходила… О-о, да это же вы.

– Мы разве знакомы? – спросила женщина и, прикрыв ладонью глаза от солнца, всмотрелась в лицо Софии.

– Я София де Корси… из Кастелло-де-Корси. Простите, я не сразу узнала вас, но ведь вы Валентина, да?

Женщина слегка улыбнулась.

– Да, – ответила она, – но что вы здесь делаете?

София показала на свою спутницу:

– Это моя подруга Максин. Она приехала посмотреть на деревню, откуда родом ее родители. Им пришлось уехать очень далеко.

– Она итальянка?

– Да, я итальянка, – вступила в разговор Максин.

– У вас какой-то не наш акцент, – нахмурившись, сказала Валентина. – А какая у вас фамилия?

– Каприони.

Теперь Валентина заулыбалась по-настоящему:

– Какая прелесть! А не ваш ли отец тут у нас ухаживал за козами? У него была именно такая фамилия. У нас когда-то было чудесное стадо козочек.

– Вообще-то, он был фермер. Вот дедушка мог работать пастухом и пасти ваших коз. А мама работала здесь, в этом доме.

– А как ее звали?

– Луиза.

– В последнее время меня нередко подводит память, но имя кажется знакомым. Думаю, что-то случилось… А сходите на площадь, там есть маленькое кафе, посидите выпейте кофе. Может, кто-нибудь там вас вспомнит.

– Оно что, работает? – спросила Максин. – Кафе, я имею в виду.

– Мы думали, что здесь немцы, – прибавила София.

Старушка скорчила пренебрежительную гримасу:

– Совсем недавно ушли… оставили после себя одни развалины. Люди старались держаться от них подальше, те, кто остался… а некоторые до сих пор затаились, прячутся. Нам совершенно не пришлось по вкусу, когда в нашу прекрасную Санта-Чечилию явились какие-то иноземцы. Лучше всего вам поговорить с Гретой в кафе. Если у нее заперто, попробуйте постучать.

– Спасибо вам. Вы уж простите нас за вторжение.

– Я бы пригласила вас в дом, но я сама в первый раз вошла туда с тех пор, как они убрались. Сейчас я живу в деревенском доме.

– А ваши домочадцы вернутся сюда из Сиены?

– Нет, пока война не кончится, не вернутся.

– А управляющий имением здесь?

– Сбежал, как только пришли немцы. Много болтал против фашистов, примкнул к коммунистам, как я поняла, так что для него здесь было небезопасно.

– А для вас? Разве не опасно?

Вопрос был каверзный, и София сомневалась, что старушка захочет на него отвечать.

Валентина помолчала, затем бросила на нее сухой взгляд:

– Если хотите знать, поддерживала ли я фашистов, отвечу: нет, не поддерживала. Но я умею держать язык за зубами.

София улыбнулась ей и вместе с Максин вышла из сада, направившись к главной площади.

– Как думаешь, что она имела в виду, когда сказала «что-то случилось»? – спросила Максин.

София не знала, что ей ответить, и предпочла промолчать.

На то, что в этом месте действительно кафе, указывал лишь единственный столик из кованого железа и пара разнокалиберных стульев рядом с ним. Максин подергала дверь, но она оказалась заперта, поэтому они, по совету Валентины, постучали. Несколько мгновений ничего не происходило, но потом дверь распахнулась и к ним вышла крохотная женщина лет сорока в огромном переднике.

– Хотите домашнего пива? Или зернового кофе?

– А у вас есть лимонад?

Женщина отрицательно покачала головой.

– Тогда два кофе, пожалуйста.

– Присаживайтесь. – Она указала рукой на столик.

Они сели и стали ждать, оглядывая площадь. Обитатели, должно быть, решили, что Софии с Максин им бояться нечего: площадь уже не пустовала. В одном углу виднелись три совсем старые женщины в черном, которые, видимо, сошлись посплетничать, обменяться новостями; посередине одной из четырех железных скамеек дремал седовласый старик, опустив на грудь подбородок, а у ног его играл ребенок – скорее всего, внучок, подумала София.

Когда женщина, которую звали Грета, вынесла им кофе, Максин спросила, знает ли она что-нибудь о семействе Каприони, которое уехало отсюда в 1910 году.

Женщина нахмурилась.

– Я тогда была совсем ребенком, – ответила она. И указала на старика: – Спросите вон у него.

Максин приготовилась немедленно вскочить.

– Давай сначала выпьем кофе, расплатимся, а потом уже с ним поговорим.

Но Максин все равно нетерпеливо поднялась.

– Ты пей, а я хочу поговорить с ним прямо сейчас, – сказала она.

Она подошла к скамейке и села рядом. Старик не пошевелился, и тогда Максин стала играть с мальчонкой. Хихиканье ребенка разбудило деда, и он обратил изрезанное морщинами, коричневое лицо к Максин. София расплатилась с Гретой и направилась к ним.

Увидев, что рядом с ним на скамейке сидит кто-то еще, старик очень удивился; он сощурил глаза и заговорил с гортанным акцентом, как всякий до мозга костей деревенский житель.

– Кто вы такая? – задал он вопрос.

– Простите за беспокойство. Меня зовут Максин, и я хочу найти здесь хоть кого-нибудь, кто знал моих родителей.

– Говори громче, девочка, – сказал он. – Ты сказала, что ищешь своих родителей?

– Нет. Хочу найти кого-нибудь, кто мог знать моих родителей. В тысяча девятьсот десятом году они уехали отсюда.

– Так бы сразу и говорила.

Максин почесала ухо: интересно, сможет ли она добиться от него толку?

– А как их фамилия? – спросил старик.

– Каприони.

Старикан заметно побледнел и всмотрелся в ее лицо:

– Так ты дочка Алессандро, так, что ли?

– Да, – обрадованно заулыбавшись, ответила Максин.

Старикан схватил ее за руку:

– Твой отец был мне близким другом. Я уже и не чаял больше услышать про него.

– Так вы его хорошо знали?

– О да, я был старше его, но мы с ним были друзьями неразлейвода. Я работал на ферме его отца, и потом тоже, когда ферма перешла к нему. Боже мой… как они уезжали… просто беда.

Максин даже несколько растерялась.

– А что случилось? – спросила она. – Я думала, они уехали потому, что семья разрослась и земли на всех уже не хватало.

– Это они тебе так сказали?

– Да.

– А что ты знаешь про маленького Маттео?

– Кто это? – нахмурилась Максин.

– Как кто? Сынок, их первенец.

Максин выглядела озадаченной.

– Должно быть, вы что-то путаете. У них не было сына по имени Маттео.

– Еще до того, как ты родилась. Кудрявый такой, блондин. Настоящий херувимчик. Они обожали этого мальчика.

Голос его понизился, и София заметила, что он говорит с некоторым трудом, словно пытается сдержать душевную боль.

– Что с ним случилось? – спросила она.

Он посмотрел на нее так, будто только сейчас заметил, что она тоже сидит рядом.

– Застрелили насмерть.

Максин так и ахнула:

– Значит, у меня был брат, которого застрелили? Но как? И почему? Это произошло случайно?

– Он сказал, что случайно. Но мы-то все знали, что это не так.

– Выходит, кто-то нарочно его убил? – потрясенно спросила Максин, глядя на старика широко раскрытыми глазами.

Старик пожал плечами:

– Кто его знает. Может, он хотел только ранить. Всего три годика было маленькому Маттео. Такое несчастье.

– Но за что? И кто его застрелил?

– Не все сразу, по порядку. Это случилось за сараем на ферме твоего отца. Этот человек уверял всех, что просто вышел поохотиться на зайцев, а мальчишка случайно выбежал и попал под выстрел.

– Этот человек поднял тревогу?

Старик покачал головой:

– Ублюдок должен был это сделать. Но нет. Выстрел услышала твоя мать, бросилась туда и нашла твоего братика.

– Уже мертвого?

– Нет. Он умер чуть позже. От потери крови.

– Поэтому они уехали?

– Случившееся их подкосило. Она неделями плакала не переставая. Ничем утешить было нельзя, и оставаться им стало просто невозможно. Твоя мать понимала, что если останутся – Алессандро убьет этого подонка, вот они и отправились в Америку.

– Но если тот человек застрелил мальчика нарочно, зачем ему это понадобилось?

– Из мести.

– Dio santo[29], за что?

– Семейная вражда. Все вышло из-под контроля. Не помню уже, с чего началось. Какая-то ссора из-за коров, что ли. Кто-то что-то украл, кажется, но все началось после этого.

– И тот человек убил ребенка из-за этого?

Старик снова пожал плечами.

Максин какое-то время сидела, уставившись в землю, потом посмотрела на Софию с такой печалью на лице, что глаза у той тоже наполнились слезами. Казалось, силы совсем покинули Максин, и перед Софией сидела другая женщина, совсем не та, к которой она привыкла и которую хорошо знала.

– Пойдем, – тихо сказала София и осторожно взяла ее за руку.

Максин встала и поблагодарила старика, затем они медленно побрели к воротам.

– Передавай привет от меня Алессандро! – крикнул он им в спину.

Максин ничего не ответила, и тогда София обернулась и помахала ему рукой.

Они прошли через старые ворота, молча спустились с холма и добрались до мотоцикла.

– Значит, все это было неправдой, – сказала Максин, оглядываясь на уединенную деревушку. – Насчет чудесной жизни, которую, по их словам, они здесь вели. Все это было неправдой.

– Возможно, чудесная жизнь и была… до того случая…

– И ведь они ни разу не говорили об этом. Ни словечком не обмолвились.

– Наверно, для них это было тяжело. Хотели эту трагедию оставить в прошлом.

– Это многое про них объясняет.

– Хочешь мне про них рассказать?

Максин выглядела очень расстроенной.

– Отец был вспыльчивый, грубый, мог проявлять жестокость, – заговорила она. – И я не догадывалась, почему он такой.

София окинула взглядом прекрасный вид вокруг: гряду холмов, синее небо.

– Мне очень жаль, – сказала она.

– Ну что, едем на этом драндулете обратно? – спросила Максин. – Пока нам очень везло. Ни пулеметных очередей, ни бомбежки.

София улыбнулась:

– А что, ведь и вправду прекрасный день. Будем им наслаждаться, пока можем.

Глава 43

Неожиданная буря еще не улеглась, но полчаса назад из-за ветра, завывающего вокруг башни, они бы ничего не услышали. Когда до слуха донесся приближающийся рокот мотора, София и Джеймс обменялись тревожными взглядами. Максин? Нет, вряд ли. Двигатель не мотоциклетный, скорее легковой автомобиль, тем более что Максин, несмотря на непогоду, отправилась на встречу с Марко. Она уехала сразу, как только они передали последнюю информацию союзникам.

Джеймс торопливо принялся собираться. Послышалось какое-то бряканье, будто кто-то стучит по ведру, потом поднялся яростный собачий лай.

– Наверно, Карла выпустила собак, – сказала София.

– В такой час?

– Хочет нас предупредить – лучшего способа не придумаешь.

Рация хранилась у них в подземном туннеле, но теперь, чтобы установить надежную связь при такой погоде, пришлось снова тащить ее на самый верх башни. Казалось, прошла целая вечность, пока Джеймс укладывал рацию и все необходимые детали в футляр, аккуратно, чтобы он как следует закрылся, и София беспомощно наблюдала, как он возится с какой-то штуковиной, которая почему-то никак не хотела встать на место.

– Быстрее. Идите вниз, в потайной проход, – прошептал он. – А я останусь здесь.

– Без вас не пойду.

Через несколько секунд снизу донесся какой-то шум, потом они услышали голос Карлы; она с кем-то спорила на площади, прямо под башней, стараясь кричать как можно громче. София уже хотела взять рацию и сама тащить ее вниз, но тут Джеймс уронил штепсель.

– Черт! – вполголоса выругался он и, встав на четвереньки, принялся шарить вокруг стола и под ним.

– Наверно, куда-то закатился. Бросьте его.

– Нельзя. Если там немцы, они сразу его найдут и все поймут. И тогда вас арестуют.

– Уже темно. Не найдут, ничего не видно.

– У них есть фонарики.

– А может, это беглецы? – предположила она. – Беглые британские военнопленные или итальянские солдаты?

– Которые ухитрились захватить автомобиль?

Он продолжал искать, и она поняла, что у них не осталось ни единого шанса успеть перенести все вниз, даже если проклятый штепсель сейчас найдется. Охваченная мучительной тревогой, она ждала, а секунды летели со страшной скоростью.

– Per Dio[30], – прошептала она, когда Джеймс наконец нашарил штепсель. – Быстро! Вверх, на крышу!

Этот древний лестничный пролет, неровный и невероятно узкий, не переделывали со времени постройки башни. Джеймс нес футляр потяжелее, София взяла другой; они кое-как протиснулись в отверстие и, не осмеливаясь громко дышать, полезли туда, где лестница делала изгиб, поворачивая в сторону крыши. Дверь наверху была заперта на ключ, поэтому им ничего не оставалось, как прижаться друг к другу на самых верхних ступеньках.

На самом деле присутствия в башне Софии не требовалось, Джеймсу нужна была только Максин, но ей очень захотелось снова с ним повидаться. София объяснила это себе так: все потому, что Лоренцо с января не было дома и она ощущала такое одиночество, что не находила себе места.

До них донеслись звуки отпираемой двери и громкий голос Карлы, поднимающейся по ступенькам и наконец достигшей теперь уже пустой комнаты.

– Вот, пожалуйста, – услышали они ее голос. – Я же говорила, что ее здесь нет. Наверно, это я забыла погасить свет, когда убиралась.

От страха, что их сейчас обнаружат, Джеймс и София еще крепче прижались друг к другу, поддерживая спинами два футляра, стоящие на последних ступеньках лестницы. Неужели где-то съехала маскировочная ткань? Неужели ее не закрепили как следует? Поэтому немцы заметили свет? Сердце Джеймса билось с такой же бешеной скоростью, как и у Софии, и она это чувствовала. Одной рукой он обнял ее, и она прильнула к нему еще крепче.

Они услышали чье-то бормотание, а потом и отчетливые слова:

– А куда ведет эта дыра?

Кауфман! Сердце Софии болезненно сжалось, она пришла в ужас при мысли, что тот решится подняться вслед за ними. В голове, как молния, сверкнула мысль, что у нее не хватит выдержки и все растущий страх вырвется наружу хотя бы стоном. Она крепко сжала губы. Джеймс крепко прижимал ее к себе, чтобы она даже не пошевелилась, а рот зажал ей ладонью.

– На крышу, – услышали они ответ Карлы. – Но дверь наверху всегда закрыта на замок, а ключа у меня нет. Туда никто не ходит, бомбежки боятся.

– Тем не менее давайте закончим здесь, а там я тоже все проверю, – сказал Кауфман.

На какое-то время воцарилась тишина, нарушаемая только шаркающими звуками рыскающего по комнате немца. София до крови прикусила щеку изнутри и старалась больше ни о чем не думать.

– Подолгу она тут сидит? – прозвучал голос Кауфмана. – Мне кажется, холодновато для занятий живописью.

– Моя дочь связала ей теплые варежки.

Софии казалось, что еще немного, и душа покинет ее. Не с этого ли начинается сердечный приступ? Потеря контроля над собой та же самая. То же чувство беспомощности, как у выброшенной на берег рыбы, пульс бешеный, и неумолимо приближается смерть. Они обречены. Да, это конец. И Джеймс, наверно, тоже это понимает. Однако, несмотря на жуткий страх, София не могла не заметить, как в душе поднимается пока только тлеющая, но уже трепещущая ярость.

– На этой лестнице, ведущей на крышу, есть свет? – спросил Кауфман.

Она затаила дыхание и принялась в уме считать: один, два, три, четыре, пять. Вот и все, это конец.

– Нет, – ответила Карла.

Мгновение спустя они услышали звук подъезжающего мотоцикла, за которым последовали многократные автомобильные гудки. Только не Максин, взмолилась София, только бы не ее мотоцикл, только бы девушка исполнила свой план не возвращаться до утра.

– Verdammt noch mal![31] – выругался Кауфман. – Спускайтесь первой. Не хватало, чтобы я свернул в темноте себе шею.

– Я бы хотела, чтобы ты свернул себе шею, – неслышно пробормотала София и снова затаила дыхание.

Через несколько минут снизу послышались звуки запираемого замка, и тут у нее страшно закружилась голова, как у преступника, которому отсрочили исполнение смертного приговора, – такого с ней еще никогда не происходило. София наконец вздохнула полной грудью, напряжение спало, и по всему телу словно прошла мощная волна прилива: она свободна.

– Уф! – выдохнул Джеймс. – Тесновато, с удобством никак не устроиться.

Но она даже ответить ему не смогла, пришлось несколько раз сглотнуть.

Они еще долго сидели обнявшись, пока сердцебиение постепенно не успокоилось. Их охватило чувство ликования – от какой же страшной опасности они избавились! София почувствовала на своем лице его теплое дыхание, губы его коснулись ее лба в нежном поцелуе. После небольшой паузы он наклонился, как будто намереваясь поцеловать ее в губы. Но она, сама того не желая, отвернулась, хотя томление, испытывать которое ей не следовало, уже охватило все ее существо.

Глава 44

Через неделю София была очень удивлена неожиданным визитом Шмидта, которого Анна провела в главную гостиную.

– Графиня… София, – сказал он, – простите, но я очень надеюсь, что вы не против, если я без церемоний буду называть вас просто по имени.

Он прошел вперед, протягивая ей руку.

София пожала его пальцы.

– Разумеется, нет, – сказала она. – Чем я могу быть вам полезна?

Он подошел к окну, постоял, глядя на улицу, и только потом повернулся к ней, глядя на нее с таким потерянным видом, что это застало ее врасплох. Он выглядел совершенно уничтоженным, она даже растерялась.

– Собственно говоря, на этот раз речь идет скорее о том, чем я могу быть для вас полезен.

– Что вы говорите? – промолвила она, не скрывая своего искреннего удивления.

– Дело чрезвычайно деликатное.

– Правда?

Он принялся ходить кругами по комнате, не говоря ни слова, и от нее не укрылось, что он невероятно напряжен. Об этом говорили и его руки, и плечи, и весьма озабоченная поза.

– Господин комендант, что-то случилось?

Какое-то время он смотрел на носки своей обуви.

– Прошу вас… Клаус. Меня зовут Клаус. А мою жену – Хильда.

София наклонила голову.

– Да-да, понимаю, – сказала она.

На самом деле, конечно, она пока ничего не понимала. Зачем он явился и что вообще происходит?

– Какой прекрасный у вас отсюда вид, – сказал он, а затем уставился на нее таким напряженным взглядом, что она пришла в замешательство. – Я очень сожалею о том, что наше присутствие здесь доставило вам столько неприятностей.

Теперь настала ее очередь замолчать.

– Но я знаю, на что они способны, – продолжил Шмидт. – Вы меня понимаете?

Казалось, он балансирует на грани, поэтому она постаралась скрыть свое недоумение:

– Кто это «они»?

Он слегка тряхнул головой, словно в раздумье:

– Мы… это мы.

Очень странно, подумала она. Сейчас он казался одиноким и слабым. Таким неуверенным в себе она еще ни разу его не видела.

– Послушайте, – проговорил он, – я еще ничего не знаю наверняка, мне не известны никакие подробности. Я просто пришел сказать вам, что, очень возможно, вы окажетесь, так сказать, в числе «лиц, вызывающих интерес у следствия», то есть подозреваемых. И за вами будет установлено наблюдение.

София сделала шаг назад, в груди прошла жаркая волна страха, и она сразу подумала о Флоренции.

– За мной? Но почему?

– Нет-нет, – быстро сказал он. – Позвольте мне уточнить. Это касается не столько лично вас, сколько ваших близких. Возможно.

Ладонь ее непроизвольно порхнула к сердцу.

– Не понимаю. Что вы хотите этим сказать? Что-то случилось с Лоренцо? С моими отцом и матерью?

– Поверьте, я очень сожалею, что ничего не могу сказать конкретно. Еще ничего не известно наверняка, и я не говорю, что именно вы находитесь в опасности. Но конечно, не исключена ситуация, что они могут…

Снова это словечко «они». Не пытается ли он таким образом дистанцироваться от нацистов?

– Я хотел вас предостеречь и сказать…

– Что? Что вы хотели сказать? – перебила она.

– Если что-то такое, мало ли что… ах, я даже не знаю, как это сформулировать… Если что-то такое в Кастелло, так сказать, происходит… Вы понимаете? Что-нибудь несуразное… да, именно так. Вы должны быть осторожны.

Голова у Софии шла кругом.

– Да-да, конечно, – только и смогла она сказать.

– А теперь я должен откланяться. Я возвращаюсь в Берлин, так что позвольте попрощаться.

– О да, я понимаю. Когда уезжаете?

– Завтра. Сначала мне хотелось переговорить с вами, но теперь я должен идти.

Она перевела дух и сумела восстановить самообладание, насколько это было в ее силах, хотя сердце в груди все еще гулко бухало.

– Что ж, благодарю вас, господин комендант.

– Клаус.

Она кивнула.

– Но в сущности, здесь у нас все тихо, беспокоиться не о чем.

Их взгляды встретились.

– Я очень рад это слышать. Надеюсь, мы еще увидимся с вами и графом в лучшие времена.

Шмидт щелкнул каблуками и направился к двери, но вдруг резко развернулся к ней:

– Видите ли, мы с женой – единая семья. Пусть маленькая, но семья. Как и вы с вашим мужем.

Он еще раз слегка поклонился, прежде чем закрыть за собой дверь.

– Благодарю вас, что посетили меня! – крикнула София ему в спину, не вполне уверенная, что он услышал.

Как-то на вторую неделю марта София открыла заднюю дверь и увидела прижавшихся к стенке узенького крыльца Марко с Джеймсом.

Она поманила их в дом:

– Скорее. Спасибо, что пришли.

Джеймс улыбнулся ей:

– Мы были осторожны. Никто меня не заметил.

– Прекрасно. Не хотите пообедать с нами? – Она бросила взгляд на Марко, который внимательно разглядывал носки своих ботинок. – Марко, вас это тоже касается, если, конечно, вы не против.

Переминаясь с ноги на ногу, он помотал головой:

– Вообще-то, я хотел бы увидеть Максин.

– Она где-то в доме. Найдете – передайте, что обед готов.

– Пойду посмотрю.

– Пока не ушли, хочу вам сказать, что звонил наш общий друг и сообщил кое-какие новости.

– И какие же?

– Авиация союзников подвергает Рим массированным бомбардировкам. И Флоренцию тоже, в который раз. Оборонять Рим немцы, вероятно, не станут – ему сообщил об этом некий член правительства.

– Но в других местах, кроме Рима, они будут держать оборону? – спросил Марко.

– Перекроют дороги, но разведка сообщает, что они в конце концов сформируют мощную оборонительную линию к северу от Флоренции, по ту сторону Апеннин.

– А это значит, что они понимают: Рим и Флоренция будут освобождены, – заметил Марко.

– Ура, – сказал Джеймс. – Я сожалею насчет бомбежек, честное слово. Но думаю, иного выхода нет.

София не знала, что сказать в ответ, и обернулась к Марко:

– Максин, думаю, где-то на улице. Поблизости никого нет. Передайте, что я оставлю ей супа.

Марко кивнул и отправился на поиски Максин.

– А вы, Джеймс, будете суп? – спросила София.

Он улыбнулся ей теплой, открытой улыбкой, и она ответила ему своей, лучезарной. Но ею вдруг овладело острое чувство неловкости в его присутствии; она повернулась и двинулась по коридору, почти не дожидаясь, что он пойдет за ней.

За время обеда, который проходил на кухне вместе с Карлой – Габриэлле подали обед в ее комнату, – София не сказала почти ни слова.

Карла выглядела озадаченной напряженной атмосферой за столом, а София чувствовала себя совсем разбитой, вплоть до физической боли. От Лоренцо уже несколько недель не было никаких вестей, и она ужасно тревожилась, особенно после странного визита Шмидта. София не понимала, почему Лоренцо никак не может связаться с ней; она, конечно, с самого начала знала, что на этот раз в Риме он пробудет долго, но все оказалось гораздо дольше, чем она ожидала. А теперь Джеймс смотрит на нее, лицо как туча, и в глазах тревога. Софии хотелось плакать.

Карла тоже на нее смотрела и хмурилась.

– Графиня, вы же почти ничего не съели, – проворчала она.

София опустила глаза в тарелку хлебного супа с чесноком.

– Что-то у меня аппетита нет, – сказала она.

Карла неодобрительно хмыкнула.

Джеймс отодвинул стул:

– А я, пожалуй, пойду. Большое спасибо за обед.

София бросила на него быстрый взгляд и покраснела.

– Не уходите, – сказала она. – Посидите немножко со мной в саду.

Отказываться он не стал, а Карла принялась убирать со стола.

– Впрочем, может быть, прогуляемся по лесу, если вы не против? – спросила она, не желая возбуждать лишних сплетен в деревне. – Если пойдем по тропинкам поближе к стене, это будет вполне безопасно.

– Прекрасная мысль, – сказал он и выглянул в окно. – Но похоже, надвигается дождь.

– Наденьте макинтош, у нас есть лишние, висят у выхода. Я люблю гулять под дождем. А вы разве нет?

Они вышли за ворота и двинулись по тропинке вдоль стены. Шли молча.

Деревья уже оделись в зеленый влажный наряд, и призрачное освещение порождало потустороннее чувство безвременности. В этом древнем лесу можно было почти поверить в лесных фей и эльфов, обитающих в дуплах деревьев. Она любила размышлять об иных мирах, существующих вокруг нее, но тут услышала, как шныряют в ветвях деревьев птицы, как шмыгают в кустах неведомые зверушки, и вслух рассмеялась над собой. Вот они, ее иные миры.

Он озадаченно посмотрел на нее:

– Чему вы смеетесь?

– Простите. Ничего особенного. Я просто представила, что тут где-то прячутся лесные духи.

Его лицо осветилось улыбкой.

– А что, мне нравится ваша мысль. Можно почти поверить, что на свете нет никакой войны.

– Она скоро кончится, как думаете?

Он надул щеки и шумно выдохнул воздух.

– Надеюсь, что да. Когда выгоним немцев из Флоренции, еще не совсем кончится, но для вас войне придет конец.

– Для меня?

– Я имею в виду, для всех, кто живет в этой местности.

– Вы знаете, ко мне приходил Шмидт, хотел предостеречь меня перед своим отъездом. Во всяком случае, мне показалось, это звучало как предостережение. Он хотел сказать, что мои близкие могут быть под наблюдением. А я уже давно ничего не слышала ни о родителях, ни о Лоренцо.

Джеймс немного помолчал, и оба остановились. Он взял ее за руку, глаза ее наполнились слезами, и руки она не отняла.

– Для меня просто непереносимо не знать, что с ними… не ранены ли… или еще чего хуже.

Голос ее задрожал, и с ресниц сорвалось несколько слезинок.

– Старайтесь не думать о плохом. Впрочем, я знаю, что это непросто.

Он удерживал ее руку еще мгновение, но Софии удалось овладеть собой, она отступила на шаг, и слезы ее прекратились.

– Ну как, вам уже лучше? – спросил Джеймс.

Ладонями она вытерла влагу со щек и кивнула.

– Послушайте, – обратился он к ней, – я хочу попросить прощения за то, что случилось недавно. Это было непроизвольно, под влиянием момента…

– Не стоит.

Он открыл было рот, чтобы сказать что-то еще, но она его перебила.

– Джеймс, – заговорила она, глядя в его красивые синие глаза. – Я замужняя женщина, я очень люблю своего мужа, и сейчас мне очень плохо.

Какое-то время они молчали, атмосфера между ними сгущалась; продолжая смотреть ему в глаза, она видела, что мужчина, который стоит сейчас перед ней, – человек хороший и порядочный. И одинокий, как и она. София отвела взгляд. Слишком близкими стали их отношения. Слишком близок был и он сам.

– Понимаю, – сказал наконец Джеймс.

Она проглотила застрявший в горле комок и снова посмотрела на него.

– Я хочу, чтобы вы знали одно… – начал он.

Она подняла руку и сделала еще один шаг назад:

– Не надо. Прошу вас, не надо.

Последовало короткое, неловкое молчание.

– Позвольте же мне сказать, что вы самая прекрасная, самая добрая женщина из всех, кого я когда-либо знал. Если бы обстоятельства сложились иначе…

– «Если» – слово слишком широкое.

– Да, пожалуй, вы правы.

Они прошли еще немного, и она глубоко вздохнула.

– Вы сказали это от чистого сердца, – проговорил он.

– Не знаю. В наши дни трудно быть неискренним, вы не находите?

Она помолчала, подыскивая нужные слова.

– Я теперь не знаю, что и думать. Вот что вы, например, делаете, когда терпеть больше нет сил?

– Терпеть что? Разумеется, не жизнь. Вы же не это имеете в виду.

– Да, пожалуй. Я говорю о войне. Когда я думаю о победе, иногда приходит в голову, настолько ли она важна, если очень многих уже нет в живых.

– Нет, так думать нельзя, – хмурясь, сказал он.

– Почему?

– Такие мысли бесплодны.

– А разве мысли всегда должны приносить плоды?

Неожиданно над головой раздался удар грома, дождь усилился, и она слабо улыбнулась.

– Сам Бог говорит, что пора возвращаться домой.

– Да, мне тоже надо убираться восвояси.

– Верно, – согласилась она, легко коснулась его рук и поспешила прочь.

Вернувшись домой, София увидела ждущую ее Максин; лицо девушки осунулось от беспокойства. Она попросила Софию пройти с ней в маленькую гостиную.

– Что случилось? – спросила София. – Я думала, ты сейчас с Марко. Он приходил за тобой.

– Марко ушел. Был телефонный звонок.

– Да ты что?

– Звонила твоя мать. Я сообщила, что ты ненадолго вышла, но она сказала, что еще раз позвонить будет непросто.

Сердце Софии сжалось от страшного предчувствия.

– Что-то с отцом?

Максин секунду молчала.

– Говори же.

– С Лоренцо.

– Лоренцо… – У Софии перехватило дыхание, в глазах помутилось. – Он мертв?

– Нет-нет, не мертв, – сказала Максин, протягивая к ней руку. – Куда-то пропал.

София ошеломленно смотрела на нее. Пропал? Что значит пропал?

– Твоя мать сказала, что он собирался их проведать, сообщил, когда точно зайдет, но так и не появился. Они ждали, ждали, но в конце концов им пришлось поменять квартиру. Почти месяц его никто не видел. В министерстве никто не знает, где он. Ни один человек.

– Должно быть, уехал по своей работе, отправился сопровождать груз продовольствия или инспектировать зернохранилища, другие какие-нибудь склады…

Софии так хотелось поверить в это, но она понимала, что хватается за соломинку. Ведь если это так, он обязательно нашел бы способ как-нибудь ей позвонить.

– В министерстве сказали, что нет, – продолжала Максин. – Он просто исчез. Кстати, немецкий офицер, с которым он всюду разъезжает, тоже пропал.

Повисло недолгое молчание, во время которого София пристально смотрела на Максин. Так прошло несколько секунд.

– Ты думаешь о том же, о чем и я? – спросила Максин.

София повалилась на диван – ноги не держали ее. Она уже успела рассказать Максин про странный визит Шмидта. Кажется, новость о Лоренцо имеет отношение к тому, о чем говорил этот немец.

– Ты имеешь в виду предостережения Шмидта? – спросила София.

Максин кивнула и села на диван рядом с ней. Одной рукой обняв Софию за плечи, крепко прижала к себе. Внезапно слезы, которые София удерживала в себе, полились ручьем, и на этот раз остановить их было невозможно. Многое наложилось одно на другое: и горе, испытанное при гибели Альдо, и страх, который она пережила во Флоренции, и зарождающееся чувство к Джеймсу, а главное, постигшая ее новая, несущая полное опустошение беда – пропажа ее возлюбленного мужа. Словно удар молнии поразил ее. Как же много он для нее значил! Она благодарила Бога, что с Джеймсом больше ничего страшного не случилось. В душе она дала Всевышнему обет никогда в дальнейшем никого не предавать, даже в мыслях.

– Господи, спаси и сохрани моего мужа, – прошептала она. – Сделай так, чтобы он остался жив. Прошу Тебя, не наказывай его за то, что я лишь в мимолетных мыслях хотела совершить. Сделай так, чтобы Лоренцо вернулся ко мне. Молю Тебя, Господи.

Глава 45

Софии снилось, что она летит куда-то на юг, скользя высоко над горами; под ней далеко внизу проплывают поля, деревушки на вершинах холмов и крестьянские фермы на склонах. Она то устремлялась вниз, то снова взмывала высоко в небо, парила над облаками, где весь мир сиял голубизной и покоем. И, подгоняемая легким ветерком, она медленно плыла дальше. Совершенно свободная. Ничем не отягощенная. Невесомая. Избавленная от всего лишнего. А когда проснулась, щеки ее были мокры от слез.

– Лоренцо, – прошептала она. – Ты подарил мне счастье, вся моя жизнь с тобой была исполнена радостью, а сейчас я брошена на произвол судьбы. У меня больше нет чувства свободы, которое я только что испытывала во сне. Теперь меня гнетет страшное чувство оставленности, будто я пребываю между раем и адом, и совершенно одна. Без тебя душа моя оказалась пуста.

Прошла уже неделя. Она связалась со всеми больницами, постоянно надоедала друзьям и знакомым, старалась делать все мыслимое и немыслимое, чтобы только найти его. И все это было очень непросто. Она знала, что телефонные линии прослушиваются, и в разговорах с друзьями пользовалась эзоповым языком. Но все было тщетно. Может быть, он давно валяется где-нибудь в придорожной канаве, принявший смерть от бомбы или пули самолета союзников? Или еще того хуже? Посреди глухой ночи, рыдая, она то и дело проговаривала его имя, пусть даже не всегда вслух.

София села на кровати, несколько минут посидела неподвижно, потом встала и, подойдя к окну, распахнула ставни навстречу прекрасному весеннему утру. Но чудесная погода никак не гармонировала с ее душевным состоянием. Она отвернулась от окна и увидела, что в комнату входит Максин. Эта девушка в столь мрачное время стала для нее настоящим ангелом: она уговаривала Софию поесть, помогала мыться и не уставала придумывать все новые способы, как отыскать Лоренцо.

– Я принесла кофе, – сказала Максин.

Тронутая ее сочувствием, София на секунду опустила голову, чтобы стряхнуть набежавшие слезы.

В комнате царила тишина, но в глазах Максин светилось сочувствие и понимание. Слова сейчас были лишние.

София взяла протянутую ей чашку, и обе уселись возле окна.

– Я собираюсь поехать в Рим, – сказала София.

Максин взяла ее за руку.

– Я тоже об этом думала, – сказала она. – Разреши, я поеду вместо тебя. Осмотрюсь, попробую найти Лоренцо. Если честно, ты сейчас не в том состоянии.

– Нет, ехать должна я.

– Твоя мать дала мне пароль.

– Как? Неужели по телефону?

Максин отрицательно покачала головой:

– Это было вчера. Ты уже спала. Она делала намеки, а я вроде как должна была угадать, и она, похоже, считала, что я на верном пути. София, она не хочет, чтобы ехала ты.

– А ты увидишь ее? Убедишься в том, что с ними все хорошо?

– Ну конечно, повидаюсь с твоими родителями и сделаю все, что в моих силах, чтобы найти Лоренцо.

София сжала ее руку:

– Только будь осторожна.

Максин кивнула:

– Я уже говорила об этом с Марко. Он тоже поедет. У него в Риме есть связные. Если от кого и ждать помощи, то прежде всего от Марко.

София заглянула ей в глаза и увидела, что они полны влаги.

– Спасибо тебе, Максин… спасибо за все.

– Для этого и существуют друзья. Ты бы тоже так поступила на моем месте… Ну хватит об этом. Пойдем посмотрим, что нам Карла приготовила перекусить. Я сейчас лошадь готова съесть.

– Ну да, ты вечно ходишь голодная как волк, – улыбнулась София.

– А тебе просто необходимо поправиться, вон как исхудала. Пойдем.

– Иди, я догоню. Задержусь всего на минутку.

Максин вышла, а София вдруг поняла, что не знает, как бы она справилась без нее. Рядом, конечно, находилась Карла, добрая, великодушная, заботливая, но все-таки в социальном статусе между ними существовала большая разница, а это мешало полноценному общению даже сейчас. София чувствовала к Максин глубокую благодарность за то, что в тяжелую минуту девушка была рядом.

Глава 46

Рим

От Максин не укрылось, что бомбежки Вечного города силами антигитлеровской коалиции приняли широкомасштабный характер: воздушные налеты на Рим совершались каждую ночь. Ходили слухи, что американцы отрицательно относятся к разрушению города, но становилось все яснее, что британское правительство военного времени с ними не согласилось. Теперь Рим превратился в страшное для людей место, и Максин угораздило попасть в этот город в самый разгар интенсивных бомбардировок, когда оставшееся население было поставлено в условия повсеместных лишений, обездоленности и всевозрастающего озверения. Согласно директиве Гитлера под названием «Ночь и туман»[32], немцы хватали и старых и малых, заподозренных в том, что они представляют угрозу для их безопасности, и любой человек мог быть арестован и под покровом ночи расстрелян или отправлен в лагерь. Кроме того, все здоровые мужчины возрастом до шестидесяти лет были брошены на принудительные работы. Воздух в городе был маслянистый, пропитанный гарью и пылью, которая оседала во рту и в ноздрях. К тому же казалось, все пропитала несвойственная мартовским дням сырость. И днем и ночью человеку на улицах здесь грозила опасность. Словом, Максин отправилась в Рим, а попала прямехонько в самое адское пекло.

По улицам продолжали маршировать полчища немецких солдат, на город продолжали сыпаться бомбы. На каждом углу, возле каждого здания стояли вооруженные винтовками часовые в стальных касках. В июле авиация союзников нанесла удары по сортировочной станции и сталелитейному заводу в Сан-Лоренцо, но заодно был разрушен густонаселенный жилой район, погибли тысячи ни в чем не повинных людей. И теперь это происходит снова.

Куда возможно, они с Марко ездили на поезде, а куда нельзя, пробирались пешком.

Сейчас она направлялась к месту последнего адреса родителей Софии, Эльзы и Роберто Романо. Шагая туда, она думала о собственной семье, о том, что произошло с ее братом, которого она никогда не видела и о котором прежде не знала, о том, как случившееся подействовало на ее родителей. Кроме вспышек ярости, ее отец никогда не проявлял ни сильных эмоций, ни чувств, и она поняла, что он просто делал вид, что живет. Разве можно нормально жить после того, как потерял ребенка, первенца, к тому же при столь трагичных обстоятельствах? Да еще с такой сварливой женой, как ее мать, которая вела себя так, словно ее гложет какая-то тайная обида. Максин тогда понятия не имела, в чем дело, но мать вечно пилила свою дочь, образно говоря. Иногда Максин просто пропускала все мимо ушей, а потом уже поздно было спрашивать, в чем дело, или огрызаться. Девушка научилась не обращать внимания на колючки и не очень переживать по этому поводу. Ужасные обстоятельства гибели их сына многое объясняли, но ей все же было обидно, что родители не рассказали ей правды.

Продолжая идти, Максин глубоко вздохнула. В городе, полном бездомных голодающих людей, Марко собирался связаться с каким-нибудь отрядом местных партизан в надежде найти безопасное пристанище. То место, где они провели первую ночь, на вторую было подвергнуто налету за несколько минут до того, как они туда добрались, поэтому им пришлось ночевать в заброшенном флигеле неподалеку от главного железнодорожного вокзала вместе с бродягами и нищими из окрестных поселков и деревень, уничтоженных бомбежками. Даже те, кому было где жить, покинули собственные жилища под страхом опознания и ареста, что вряд ли удивительно, принимая во внимание расклеенные повсюду жуткие пропагандистские плакаты нацистов. Теперь люди жили в бомбоубежищах и в смрадных подвалах казенных строений по соседству с канализационными сетями или, если очень повезло, в нетопленых брошенных домах. Днем она видела этих людей, ютящихся на ступеньках церквей, бледных, похожих на привидения, в глазах которых надежда угасла вместе с гибелью всех близких.

С Марко они договорились встретиться позже в маленькой местной кофейне; он сказал, что там «стоячие» столики, как в кафешке «Деи Ритти» во Флоренции. Еще он в шутку предложил встретиться в «Греко» на Виа деи Кондотти, старейшем баре Рима, но она только фыркнула, представив себе, что от немецких офицеров там яблоку будет негде упасть. Время, когда еще можно было вести себя нахально, закончилось.

Максин так вымоталась, что плечи ее поникли, но она твердо решила не поддаваться усталости и упорно шагала по городу, стараясь глядеть в оба. По тихим улицам, усыпанным обломками разбитых бомбами зданий, скитались какие-то люди, но их было немного, и лишь вокруг фонтанов выстроились длинные очереди. Она спросила, в чем тут дело, и ей ответили, что в частных домах отключили воду, зато теперь можно покупать ее по взвинченным ценам на улице у людей, развозящих ее в ручных тележках. В городе исчезли горючее и уголь, не ходили автобусы, хотя продолжали ездить несколько трамваев. Возле редких продовольственных магазинов тоже выстроились очереди, но цены на какие-то сущие объедки были грабительские, так что овчинка вряд ли стоила выделки.

– В Ватикане можно получить тарелку супа, – подсказал ей один человек.

Но ей сейчас было не до супа. Максин прошла мимо группы детишек с раздутыми животами, одетых в какие-то лохмотья, и сердце при виде их болезненно сжалось. Заправив волосы за уши, она плотнее обернула голову серым платком и завязала его узлом под подбородком. Сейчас ей надо быть как можно менее заметной. Рим в эти дни – место куда более страшное, чем в ноябре, когда она была здесь в прошлый раз.

Убедившись, что с ее внешностью все в порядке, девушка наконец узнала нужное ей здание, трехэтажный многоквартирный дом, и заколебалась. Неужели здесь еще могут жить люди? Облупленная краска, трещины, зигзагами расчертившие стену до самой крыши, один почти полностью разрушенный подъезд – все говорило о том, что в дом попала бомба. Идущая по стене вверх внутренняя лестница подъезда сейчас была непристойно открыта для обозрения.

Максин двинулась через руины, вошла в открытую дверь, обнаружила шестую квартиру и постучала. Ее встретили звуки жаркого спора: она слышала пронзительный женский голос, на который ей отвечал сиплый голос крайне раздраженного мужчины. Она продолжала ждать. Наконец дверь распахнулась, и Максин увидела перед собой краснолицую женщину, на голове которой была не прическа, а воронье гнездо.

– Что? – буркнула она, сделала шаг назад и снова проорала что-то находящемуся внутри мужчине.

Максин оцепенела от разочарования.

– Эльза и Роберто здесь живут? – спросила она.

– Впервые о них слышу.

– Немолодые мужчина и женщина. Раньше жили на Виа дель Бишоне.

– Ах вот оно что, – сказала краснолицая женщина и помолчала. – Но с какой стати я стану вам говорить? Кто вы такая?

– Я должна сказать: «У меня есть новости о Габриэлле».

Женщина сощурила глаза, словно раздумывая.

– Ну хорошо, – сказала она. – Они переехали в южную часть города, в Трастевере.

– У вас есть их адрес?

Женщина пожала плечами:

– Откуда? Впрочем, спросите в базилике де Санта-Чечилия.

Максин поблагодарила и двинулась обратно тем же путем, потом направилась в сторону Тибра. Через мост Гарибальди перешла на другую сторону, но еще на мосту обернулась, чтобы поглядеть на синагогу. Случившееся в еврейском гетто снова ужаснуло ее. Это было в октябре, на следующий день после ее приезда. Широко раскрытыми от ужаса глазами она смотрела, как из лабиринта улочек перенаселенного еврейского гетто немцы гнали толпы мужчин, женщин и детей и как скот заталкивали в ждущие грузовики. Нацисты называли их паразитами. Слухов ходило много, но один Бог знает, куда их всех увезли. Теперь эти дома с замурованными окнами казались еще более страшными, чем прежде. Здесь временно расположились жуткие застенки гестапо, где души человеческие страдают и гибнут прежде, чем будет убито тело.

Максин довольно скоро нашла дорогу в район Трастевере, населенный в основном рабочим классом, и зашагала по узеньким улочкам с булыжными мостовыми, удивленно разглядывая все еще не утратившие колоритность дома, по стенам которых, несмотря на войну, карабкался плющ, а на балконах виднелась рано расцветшая каскадная герань. Пару раз спросив у прохожих, правильно ли она идет, Максин без особого труда нашла Пьяцца Санта-Чечилия и католический храм, о котором давеча говорила женщина. Сразу за входной дверью она увидела сидящего престарелого священника; он о чем-то беседовал с бедно одетой и явно голодной юной девушкой. Как только священник достал ломоть хлеба и отдал девчушке, та немедленно сунула его в рот и убежала. Максин подошла к нему и произнесла слова, которые, как обещала ей Эльза, должны были сработать:

– У меня есть новости о Габриэлле.

Он медленно поднялся на ноги:

– И кого же вы ищете?

– Немолодую пару, Эльзу и Роберто.

– Возможно, я знаю, о ком вы говорите. Идите по Виа Джулио Чезаре Сантини. Это совсем рядом. Сверните налево и снова налево. Постучите в дом на углу с Виа Дзанаццо Джиджи, – просто объяснил он ей маршрут.

Максин так и сделала и всего через несколько минут нашла нужный дом. Когда-то он был выкрашен в терракотовый цвет, но теперь краска облупилась, дверь пересохла, покоробилась и выцвела, и дом выглядел не лучшим образом. Девушка постучала и стала ждать. Через несколько секунд дверь буквально на щелку приоткрыл сгорбленный старик и уставился на нее с тревожным выражением на лице.

– Да? – произнес он.

– Меня послал сюда священник.

– А вы кто?

– Меня зовут Массима. Я разыскиваю Эльзу и Роберто.

Он помотал головой.

– У меня есть новости о Габриэлле.

Он открыл дверь пошире:

– Вы одна?

– Конечно.

Он смерил ее взглядом сверху вниз.

– Вы, случайно, не врач? – осведомился он скорее с надеждой, нежели с уверенностью в голосе.

Она отрицательно покачала головой.

Он вскинул брови и надул щеки, а затем жестом приказал следовать за ним. Они прошли дом, пересекли дворик с крольчатником и подошли к задней двери еще одного дома, которую он открыл, пропуская девушку вперед.

– Вторая дверь направо, – сказал старик, повернулся и был таков.

Она подошла к грязноватой двери и тихо постучала.

Дверь открыла женщина.

– Да? – сказала она настороженно.

– У меня есть новости о Габриэлле, – прошептала Максин.

– Ни слова больше. Входите.

Шторы в комнате были задернуты, все помещение казалось мрачным, а воздух затхлым. Сначала Максин не разглядела Роберто, лежащего под тонким одеялом на кровати в углу, но когда увидела, удивленно шагнула назад.

– О, прошу прощения. Я не знала.

Он молчал, только время от времени кашлял.

– У него какая-то грудная инфекция, вот и все, – пояснила Эльза, глядя на пораженную Максин.

Но Максин видела, что такой частый сухой кашель вкупе с ужасной бледностью говорит о болезни куда более серьезной.

– Он страшно исхудал. И очень бледен.

– Между прочим, я тоже нахожусь здесь, – проговорил он и снова зашелся кашлем.

Эльза не обратила на его слова внимания.

– Это Максин. Ты ее помнишь?

– Конечно, – проворчал он. – Кажется, мозги у меня на месте, и глаза тоже.

– Он стал несколько раздражительным, – вскинув брови и печально улыбнувшись, сказала Эльза.

– Но почему вы здесь… в таких условиях? – спросила Максин, озираясь вокруг.

В углу виднелась облупленная раковина, половицы оставались голые, а на единственном деревянном стуле, стоящем вплотную к стене, лежала небольшая стопка потрепанного постельного белья.

– Не так плохо устроились… зато у нас есть керосиновая лампа.

Она неопределенно махнула рукой в сторону раковины, рядом с которой стояла лампа.

– Дело в том, что про Роберто пронюхали немцы. Нам неизвестно, кто его выдал, но нацисты знают, что он прятал у себя печатный станок. Они ищут его. Через каждые пару дней мы меняем квартиру.

– Как вам удается переезжать с места на место? Я слышала, что повсюду засели снайперы.

– Трудно, конечно. Фашисты, нацисты, партизаны. Мы не знаем, кто из них кто. И постоянные карательные меры немцев за все, что угодно, любой самый маленький проступок. Стреляют, как только тебя увидят.

– Боже мой, надо немедленно отправить вас подальше от Рима. У вас есть фальшивые документы?

– Священник обещал достать. Должны принести сегодня, чуть позже. Но вам нет нужды беспокоиться, с нами все хорошо. Люди нам помогают. А теперь расскажите, пожалуйста, как там София.

Максин опустила голову, потом заговорила:

– Сильно расстроилась, когда узнала, что Лоренцо пропал.

– У нас нет никаких известий о нем, но я опасаюсь худшего.

– Есть причины?

– Особых причин, конечно, нет, – покачала она головой, – но когда человек неожиданно исчезает без следа, мы всегда опасаемся худшего.

– Послушайте, я должна скоро встретиться с одним своим другом. Я очень хочу помочь вам обоим уйти в безопасное место. София не простит мне, если я брошу вас здесь. Так что сейчас я уйду, но позже вернусь, принесу еды, и, надеюсь, у нас будет план действий.

Эльза бросила на нее пронзительный взгляд:

– Вы очень добры, но в этом нет нужды… Только вот что… Прошу вас, не говорите Софии ни о том, где мы находимся, ни о болезни Роберто.

– Но она будет спрашивать.

– Если она узнает, то помчится сюда, а я этого не хочу… Пусть остается в Кастелло, там безопасно.

Максин все поняла и решила ничего не говорить им о том, чем София занималась во Флоренции. До нее начал доходить смысл поговорки: в каждой избушке свои погремушки.

Глава 47

На следующее утро перед рассветом Максин и Марко не спали, прислушиваясь к звукам рокочущих в небе моторов, которые становились все громче и громче: волна за волной над городом низко летели самолеты союзников. Пронзительный вой воздушной тревоги сменился громким свистом падающих бомб, криками и взрывами, похожими на страшные удары грома, словно сами боги вознамерились разнести вдребезги все, что ни есть, на земле под ними. Дробно застучали пулеметные очереди, снова и снова. Максин зажала уши, услышав где-то на улице истошные вопли, но они продолжали звенеть у нее в голове. Когда все закончилось, снова послышался вой сирены: отбой. Она выбралась из постели и вышла из дома; облака пыли и дыма немного рассеялись, и по улице помчались немецкие патрульные машины.

Скоро они попытаются тайно вывезти Эльзу и Роберто из города. Накануне они с Марко допоздна сидели и обсуждали свой план, продумывая его до мельчайших деталей. Они выдадут себя за одну семью, сядут на поезд и уедут как можно дальше от города на северо-восток, в холмистую сельскую местность. У Марко есть бабушка, которая все еще живет в горной деревушке к югу от Рима, и было бы лучше поехать к ней, но южные направления усиленно охраняются немцами. И как бы то ни было, с северо-востока ближе добираться до Кастелло.

Она вернулась в дом, снова залезла в постель и свернулась рядом с Марко калачиком. Он что-то пробормотал во сне и протянул к ней руку.

– Я люблю тебя, – прошептала она. – Я люблю тебя.

Она вспомнила, что говорила мать: «Если любишь кого-то, ты просто любишь, несмотря ни на что».

Он повернулся к ней и ласково убрал волосы с ее лица.

– Когда закончится война… – начала она, но он приложил палец к губам, чтобы она замолчала.

Желая непременно продолжить мысль, она начала снова:

– Когда война…

На этот раз он остановил ее, накрыв ее губы своими. Поцелуй на брошенном на пол матрасе в смрадной комнате, которую он отыскал для ночевки, был долгим и многогранным. Его смысл состоял в непроизнесенных словах, его страстность происходила от невозможности загадывать наперед. Максин хотела, чтобы он вечно пребывал в ее жизни, но вечности для них не существовало. Ее просто больше не было.

Они снова отдались друг другу; только так сейчас можно было каждому из них утешить другого. Как он обворожителен, думала она, сколько в нем страсти, мужества, силы духа… она любила в нем каждую клеточку его существа, каждое движение его тела, с каждым вздохом ее охватывало ощущение чуда. Ему удалось пробудить ее окованную, словно панцирем, душу, и столь тщательно возведенные ею преграды рухнули перед ним. Да, она любит его. Это непререкаемая истина, она никогда не любила его так, как сейчас, когда они настолько близки, насколько возможно. Никакие нацисты не могут этого отнять. Это дарованное самим Богом ощущение чуда в тысячу крат сильнее и крепче, чем страх и ненависть. В нем вся надежда, вся жизнь, оно пробуждает в ней силы необъятные.

Когда все закончилось, глаза ее горели невыплаканными слезами. Губы Марко неслышно шевелились, но она понимала каждое его слово. Ti amo anch’io[33]. Каждой частичкой своего существа она поняла: он говорит, что тоже любит ее.

– Я устала, – сказала Максин через некоторое время.

Он приподнялся на локте и поцеловал ее в лоб:

– Мы все устали, tesoro. Устали и боимся.

– И все же делаем то, что должны делать.

Он тяжело вздохнул:

– А что еще остается?

– Найти где-нибудь подальше тихое местечко и спрятаться.

– Пока все не кончится?

Она кивнула.

– Ты это серьезно?

– Нет, конечно… нет.

Но где-то в глубине души она понимала, что для нее это очень серьезно. Ей хотелось укутать его покрепче и спрятать где-нибудь в надежном месте.

– Но тебе разве никогда не хотелось убежать от всего этого?

– А что это изменит? Мы все давно уже от чего-то бежим.

– Интересно, от чего же бежишь ты, а, Марко?

Он насмешливо фыркнул:

– От серых будней, наверное; уж очень я их боюсь.

– Но разве не этого мы все теперь хотим? Чтобы снова жизнь стала нормальной.

Он рассмеялся:

– Если бы ты хотела нормальной жизни, то ни за что не приехала бы в Италию. Хочешь сказать, что теперь жалеешь об этом?

Она отрицательно помотала головой. Нет, она не жалеет о том, что приехала, просто она хочет, чтобы все это поскорее закончилось.

– Да, вот еще что, – сказал он. – Не знаю, может, тебе это когда-нибудь понадобится… я хочу, чтобы ты знала мою фамилию.

– Это мне может понадобиться? А зачем?

– Ну… хотя бы попробовать, как она звучит. Послушай: Максин Валлоне… нравится?

– Уж не делаешь ли ты мне…

– Нет, скажи, нравится?

Глава 48

23 марта 1944 года

Проявляя бдительность, Марко с Максин пробрались туда, где он и прежде встречался с партизанами из Группы патриотического действия. Для того чтобы соблюсти анонимность членов группы, были приняты крайние меры предосторожности: на встречу с британским офицером, скрывающимся в одном из городских подвалов, обоих вели с завязанными глазами. Максин задала ему вопрос о Лоренцо, и офицер выразил уверенность, что Лоренцо был арестован. Они договорились увидеться, но Лоренцо так и не появился.

– Когда это случилось?

– Около месяца назад.

– А раньше вы с ним встречались?

– Да, дважды.

Марко попросил офицера описать внешность этого человека и получил ясный ответ, указывающий на то, что это действительно был Лоренцо: сероглазый, с седеющими волосами, высокого роста.

– Произвел впечатление человека культурного, образованного, – прибавил офицер. – По всему видно, из состоятельной семьи. Хорошо владеет английским. Я называл его «граф», и он сообщил, что действительно родом из Тосканы.

– Как вы думаете, почему немцы его арестовали?

Британский офицер посмотрел ему прямо в глаза:

– Должно быть, поняли, что он помогает нам.

– В министерстве он больше не появлялся?

– Нет. Определенно не появлялся. Более того, он вообще пропал.

Они поблагодарили британца и, договорившись о следующей встрече, ушли. На улице расстались: Марко отправился посмотреть новое место ночевки, а Максин осталась ждать его, пристроившись в очередь за водой.

Часа через три Максин забеспокоилась и стала оглядывать улицу. Издалека заметив наконец идущего к ней Марко, девушка облегченно вздохнула: она не ожидала, что он задержится так надолго. Но Максин отнюдь не обрадовалась, увидев, что теперь он поравнялся с колонной немецкой полиции СС, которая с песней грохотала сапогами по Пьяцца ди Спанья по направлению к узенькой улочке Виа Раселла, где стояла она сама, тем более что колонна была уже довольно близко. Городские жители терпеть не могли, когда немцы устраивали подобные демонстрации своей военной мощи, направленные на запугивание обывателя и подрыв морального духа сопротивления. Обычные люди просто старались не обращать на них никакого внимания, затаив свое неприятие происходящего и делая вид, что им на это наплевать.

Марширующие не обращали на Марко никакого внимания. Ему блестяще удавалась роль невидимки: просто ковыляет еще один какой-то хромой, никчемный человечек, испуганно жмущийся к стене. Нацистов не интересовали слабые, они замечали только сильных, и Марко для них был букашкой, недостойной даже взгляда.

Через несколько мгновений она увидела, что Марко удалось бочком проскользнуть мимо немцев и он заметил ее, стоящую всего метрах в ста от него на Виа Раселла. Она подняла свой бидончик, давая понять, что тоже видит его.

Марко направился к ней, и тут Максин заметила толкающего перед собой тележку с мусором дворника. Следующий момент она вспомнит уже потом: дворник вдруг по непонятной причине бросился бежать, а Марко продолжал идти в ее сторону. Потом огромная вспышка, взрыв, потрясший воздух и все вокруг. Все заволокло клубами дыма, и Максин обдало волной сильного жара, она уронила бидончик и схватилась за грудь. Девушка попыталась осмотреться, но ничего не было видно. Куда же пропал Марко? Куда подевался? Люди, стоящие рядом, в страхе попадали на землю, а иные пустились наутек. От едкого запаха тошнило, во рту стоял кисловатый привкус. Наконец дым стал рассеиваться, и Максин увидела здесь и там неподвижно валяющихся людей. Десятки мертвых эсэсовцев: тела с оторванными руками, ногами, головами, и всюду кровь. Удержавшиеся на ногах раскачивались, поддерживали друг друга, отчаянно пытаясь выбраться куда-нибудь подальше от этого места. Максин увидела человека с разорванной грудью, затем еще одного, которому оторвало обе ноги. Другой пытался подняться, из головы его хлестала кровь. Повсюду валялись осколки стекла, обломки кирпичей и камня. Офицер с трудом ковылял куда-то в сторону, ему, одному из немногих, повезло; подбадривая друг друга, торопливо разбегались случайно оказавшиеся на улице люди.

Она продолжала искать глазами Марко и вдруг увидела, как он, спотыкаясь, идет к ней. С плеч ее словно гора свалилась. Слава Всевышнему! Она была почти уверена, что взрыв захватил и его, но нет, вот же он.

Тут поднялась стрельба, и Максин быстро огляделась – неужели эсэсовцы открыли в отместку огонь? Она снова повернулась к Марко и в ужасе увидела, как он схватился за грудь. Словно в замедленном кино, глаза их встретились, на лице Марко отразилось удивление, а затем колени его подогнулись и он рухнул на землю. Все это произошло в какие-то секунды, но Максин казалось, что весь мир замер и Земля перестала вращаться. Не веря собственным глазам, она застыла на месте, не зная, что делать. «Нет, нет, нет, – шептала она. – Только не Марко».

Ее паралич продолжался не более двух секунд. Спотыкаясь об обломки, скользя на осколках стекла, она бросилась к нему, задыхаясь и в голос умоляя его не умирать, подождать ее. Но когда девушка добежала, Марко уже был мертв.

Она опустилась рядом с ним, положила ладонь на рану в груди, словно желая остановить кровь, потом, обхватив бездыханное тело, прижала его к себе.

– Любовь моя, – шептала она. – Любовь моя.

Между тем стрельба уже поднялась не на шутку, немцы взялись за дело всерьез. Надо было поскорее выбираться отсюда… но разве можно оставить здесь Марко? Максин приникла к его телу, ее одежда пропиталась его кровью; она услышала приказ уходить, но не послушалась. В конце концов ударом винтовочного приклада солдат оторвал ее от Марко. Она умоляла его пристрелить и ее тоже и в какой-то момент понадеялась, что он сможет оказать ей такое благодеяние, но он лишь злорадно усмехнулся и нашел другого, на ком можно было сорвать злобу.

Максин не помнила, как добралась до священника, с которым познакомилась накануне в Трастевере; она просто не знала, куда еще пойти. Тот поместил ее под присмотр каких-то монахинь. Священник, отец Филиппо, ежедневно навещал ее и через несколько дней разузнал подробности о взрыве и последующей жестокой мести немцев. Максин безучастно слушала, как он, покачивая головой, рассказывал о постановлении немцев: за каждого из тридцати трех убитых солдат они казнят десять человек. Максин понимала весь ужас такого решения, но сейчас не могла думать ни о чем, кроме Марко.

Через два дня священник сообщил ей, что вслед за грузовиками с заложниками на велосипеде поехала какая-то монахиня; она-то и выяснила, что массовая бойня свершилась далеко за городом, в заброшенной каменоломне неподалеку от Виа Ардеатина. Монахиня нашла укрытие в скалах и все видела собственными глазами: отобранных для убийства солдат для начала как следует напоили коньяком. Потом отдали приказ отвести арестованных, связав им предварительно руки за спиной, в пещеры. Заглянуть в эти пещеры у нее не было возможности, но она сумела сосчитать количество выстрелов: всего 335. Она говорила, что до самой смерти будет помнить это жестокое убийство и тот ужас, который она там испытала.

Священник продолжил рассказ и сказал, что немцы хотели сохранить место массовой казни в тайне, поэтому Максин для своей же безопасности лучше всего помалкивать о том, что она только что узнала. Девушка обрела способность трезво мыслить, когда поняла, что немцы расстреляли людей, которые содержались в тюрьмах. Более трех сотен отобранных наугад заключенных. О господи! Лоренцо… Неужели он был одним из них?

Что касается взрыва, стало известно, что его устроил отряд, в котором состояли шестнадцать партизан из возглавляемой коммунистами организации Сопротивления «Группа патриотического действия», те самые люди, с которыми встречался Марко. Самодельная бомба состояла из химической смеси, аналогичной тротилу, уложенной в стальную емкость, которую, спрятав для маскировки в сумку, сунули в мусорную урну; подложил ее в нужное место один из партизан, переодетый дворником. Бикфордов шнур, вероятно, был подожжен, когда эсэсовцы находились секундах в сорока ходьбы от бомбы. Всего погибло тридцать три человека, хотя в тот же день погибли не все. Некоторые умерли через несколько дней от ран. После взрыва партизаны открыли винтовочный огонь по немецкой колонне, и, возможно, даже кто-то из них застрелил Марко. Все участвовавшие в акции растворились в толпе и благополучно скрылись. Словом, Максин могла по достоинству оценить этот трагический парадокс судьбы.

Когда Максин становилось немного лучше, она сразу хотела уйти, помня, что должна позаботиться об Эльзе с Роберто, но чаще ей казалось, что она больше никогда не станет по-настоящему здоровой. Плакать по единственному человеку, которого она любила, Максин не могла, но часами сидела и думала только о нем. Почему у нее нет слез? Почему она не может плакать? В голове снова и снова вставала картина его смерти, словно Максин могла каким-то образом изменить финал одной только силой своего желания.

Увы, этому никогда не бывать. Эта пуля уже никогда не пролетит мимо Марко. В конце концов ей пришлось скрепя сердце смириться с тем, что его больше нет. Наконец это дошло до ее сознания. Она никогда не станет Максин Валлоне, но будет чтить его память, отстаивать все, во что он верил, и продолжать его борьбу. Вопреки всему на свете, она нисколько не сомневалась в одном: Марко будет жить в ее душе вечно и навсегда останется единственной любовью в ее жизни. Это был отважный, удивительный человек – и ей тоже надо стать такой же отважной, как он. Нельзя подвести его своей слабостью; она собралась с духом и нашла в себе силы действовать дальше. Нет, она не станет пристраивать Эльзу с Роберто где-нибудь в деревушке поблизости, в холмах, а заберет их с собой в Тоскану, доставит в Кастелло к дочери.

Глава 49

Через два дня Максин забрала получивших новые документы Роберто с Эльзой, и теперь они садились в поезд, ждущий сигнала отправления. И вот раздался громкий свист, за ним шипение выпускаемого пара; поезд со стуком и лязгом ожил и тронулся. Двигался он медленно, содрогаясь и стуча колесами на стыках, и чуть было вовсе не остановился, но в конце концов справился и набрал скорость.

Эльза крепко держала корзинку, где лежала завернутая в синюю клетчатую холстину буханка хлеба. Сидящий Роберто прислонился к Максин, которая стояла возле деревянной скамейки рядом с ним и стерегла чемодан этой пожилой пары. На бледном лице Роберто Максин сейчас заметила нездоровый отлив и очень тревожилась, что он может не добраться до Кастелло живым. Девушка обратила внимание и на тревожные глаза Эльзы, чувствуя, как, должно быть, тяжело на душе у этой немолодой женщины. Еще бы, кому захочется вот так, украдкой, как вор в ночи, уезжать из любимого города, а тут еще резко пошатнувшееся здоровье мужа – есть от чего прийти в отчаяние. Сам Роберто держался молодцом. Ничто не могло выбить из седла этого человека, пока у него осталась хоть капля сил.

Вагон, полный монахинь, солдат и бегущего из города люда, весь провонял дешевым табаком и мочой. Максин с Эльзой обе были одеты в застиранные юбки с кофтами, а головы повязали платками, как носят крестьянки. На полу сидела, склонившись над плачущим ребенком, молодая женщина, а рядом на скамейке, не обращая на нее никакого внимания, расселись двое немецких солдат – им и в голову не приходило предложить ей место. Вот нелюди.

Но вдруг со своего места встал еще один солдатик, гораздо моложе этих, совсем еще мальчик, и предложил женщине свое место. Максин поймала его взгляд и улыбнулась, и он тут же покраснел. Такой юный, подумала она, душа еще не успела очерстветь на войне.

Неподалеку сидели два мальчугана, на их чумазых личиках видны были следы недавних слез, на руках и ногах – кровоточащие болячки, оба испуганно жались к юбке своей бабушки.

– Дом у них разбомбили, – пожаловалась старушка, не обращаясь ни к кому в особенности. – Вот и пришлось их забрать. Никого у них больше не осталось.

Эльза что-то пробормотала в ответ, но старушка просто еще раз повторила то, что уже сказала.

Поезд покинул пределы города; за окном проплывали деревья, кусты, сельскохозяйственные угодья, одинокие фермы. Ехали молча, люди были слишком измотаны и обессилены, чтобы разговаривать, да и что нового они могли сказать друг другу? Под монотонный стук колес и лязг вагонов Максин смежила веки, мысли ее блуждали. Все, кто мог, сейчас снялись с обжитых мест, все куда-то едут, ничто не стоит на месте. Девушка страстно мечтала о покое, о возможности уснуть и спать, спать как можно дольше. Может быть, ей удастся как следует выспаться в Кастелло. Она стала думать о Софии. Пока наверняка известно только одно: человек, по описанию похожий на Лоренцо, скорее всего, арестован. Как сказать Софии еще и об этом, когда она увидит, в каком состоянии ее отец? Максин уже говорила об этом с Эльзой, и та тоже считает, что Лоренцо действительно могли арестовать.

Где-то через час она почти уснула, как вдруг раздался визг тормозов, поезд резко остановился, и все повалились, хватаясь друг за друга и за все, за что можно схватиться. Максин посмотрела на Эльзу: та выглядела удивленной и слегка испуганной. Потом раздались зловещие крики: «Aufstehen, Aufstehen!» – «Всем встать, всем встать!», которые звучали снова и снова.

Несколько секунд Максин раздумывала, что делать.

– Схожу-ка посмотрю, в чем дело, – сказала она.

Пробраться к двери было не простой задачей, но девушке удалось-таки проложить себе путь сквозь толпу. Оказавшись снаружи, она увидела вереницу эсэсовцев, которые вытаскивали из поезда умоляющих женщин и плачущих детей и без всякой жалости швыряли их на землю. Она снова вспомнила про Марко, и в сердце ее вспыхнула такая жгучая ненависть, что смотреть на происходящее стало выше ее сил. Ей удалось перекинуться словом с немолодой женщиной, которая явно собиралась куда-то улизнуть.

– Они уводят мужчин в лес, – сообщила она Максин. – Сами знаете, что это значит. В отместку их всех расстреляют.

Максин послушала ее еще, узнала, что именно произошло, и поспешила обратно в вагон.

– Пути впереди сильно повреждены. Там поезд сошел с рельсов, – громко сказала она на весь вагон. И добавила тише, обращаясь только к Эльзе: – Надо скорее убираться отсюда. Эсэсовцы уже в поезде, переворачивают все вверх дном, проверяют документы и под дулом пистолета выгоняют всех из вагонов. Собираются ближайшим составом отправить всех обратно в Рим.

– Я не очень уверена, что Роберто сможет выйти, – прошептала Эльза.

Вдруг послышалась автоматная очередь, а за ней чей-то крик. Максин посмотрела на Роберто.

– У нас нет другого выхода, – сказала она.

– Это союзники постарались?

– Возможно, партизаны. В этих местах они хорошо развернулись. Формируют комитет национального освобождения, так мне сказали.

Из следующего вагона до слуха донеслись чьи-то рыдания. Эльза взяла Роберто за руку, Максин помогла поставить его на ноги, и вдвоем им удалось-таки вывести его, спотыкающегося и кашляющего, из вагона.

– Сначала пойдем по шоссе, потом свернем на проселочные дороги, через холмы, – сказала Максин.

Глаза Эльзы округлились.

– А ему по силам будет подняться на холм? – тревожно спросила она.

– Ничего, справится. Холмы здесь невысокие и пологие.

Мимо них в сторону города, гудя клаксоном, проехал немецкий военный грузовик с крытым брезентом кузовом, а за ним мотоцикл с коляской, в которой сидел солдат в стальной каске. Потом запряженная лошадью и груженная мешками повозка, а за ней и другая, обе тоже в сторону Рима. И вот, если не считать двух сожженных автомобилей, дорога совсем опустела. Они свернули и направились вокруг пологого склона, но продвигаться приходилось очень медленно, поскольку Роберто очень страдал и едва мог идти.

– Может быть, поищем где-нибудь хотя бы мула? – предложила Эльза. – Посадим на него Роберто.

Слегка надув щеки, Максин вздохнула.

– А что, это возможно, – сказала она. – Сейчас сойдем с дороги, спрячемся с чужих глаз долой, и он передохнет. Возможно, где-нибудь впереди удастся сесть еще на один поезд.

Они двинулись по грязной грунтовке налево, и скоро на их пути стали попадаться овраги, лесные массивы, ручьи. У одного из таких ручейков они уложили Роберто в тени под деревом на заросший мхом бережок. Максин с Эльзой присели рядом. Максин достала из сумки фляжку с водой и передала Эльзе, а та поднесла ее к губам мужа. Максин видела, что на лице у той уже проступила печать обреченности.

– Нам надо найти какой-нибудь амбар или церковь, где можно переночевать, – сказала Максин. – Когда сядет солнце, станет холодно.

В глазах Эльзы застыло страдание, но она согласилась.

Максин пожала ее руку:

– Я сейчас пойду на разведку. Огляжусь вокруг и, может, что-нибудь найду.

– Женщине в одиночку ходить здесь опасно, – встревоженно сказала Эльза.

– Я не боюсь.

– А надо бояться, – покачала головой Эльза.

Максин встала:

– Ладно, я пошла. Может, мне повезет. Главное, не тревожьтесь.

Максин ушла, но уже через несколько минут в зарослях послышались голоса. Немцы. По спине у нее побежали мурашки от страха. Может, померещилось? Затаив дыхание, она сказала себе, что голоса немцев ей почудились, вероятно, с перепугу. Но нет, снова послышались какие-то звуки.

В конце концов оказалось, что это две женщины-беженки, которые искали в лесу съедобные травы. Не говоря ни слова, они прошли мимо, и после этого настала тишина, только самолеты гудели в небе.

Максин нашла то, что искала, и поспешила обратно к Эльзе.

– Там есть амбар, всего минутах в десяти ходьбы. В него попала бомба. В крыше огромная дыра, а в полу воронка, зато вокруг все тихо. Ну что, попробуем добраться?

Эльза и Максин снова подняли Роберто, глаза которого уже были закрыты, и двинулись вперед, то волоча его ногами по земле, то неся на себе.

Когда добрались до амбара, Эльза насобирала клочьев сена, чтобы соорудить для мужа постель на неровном каменном полу. Максин же собрала сухих веток, обломков древесины, оставшихся от бывшего хлева, и соорудила небольшой костерок, чтобы мужчине было не очень холодно. Роберто лежал совершенно неподвижно, подавая признаки жизни лишь тогда, когда у него начинался приступ кашля, после которого он, корчась и задыхаясь, едва мог дышать.

В ту ночь они почти не спали. Максин смотрела в дыру в крыше и видела, как плывут в воздухе осветительные ракеты союзников, которые казались таинственными пришельцами иного мира, когда они медленно опускались, освещая под собой землю. Вот если бы союзники прорвали фронт и пришли сюда прямо сейчас, бормотала девушка чуть слышно. Почему они так долго не могут взять Кассино? А следующим городом будет уже Рим. Но во всех сообщениях говорилось одно и то же: войскам союзников пришлось встретить отчаянное сопротивление противника, немцы все еще прочно удерживают хорошо укрепленную линию обороны. И до тех пор, пока британцы с американцами не смогут форсировать надежно обороняемую реку Рапидо, нечего и надеяться, что они возьмут Монте-Кассино. Просачивались слухи о том, что попытка форсировать реку уже предпринималась, но сотни бойцов пошли ко дну или полегли под ответным огнем противника, так что вода в реке покраснела от пролитой крови. За одну лишь попытку американцы всего за сутки потеряли две тысячи человек.

Луна здесь светила так ярко, что вокруг было светло, как днем, и не требовались никакие ракеты. Где-то возле стены шуршали мыши, а за амбаром возились какие-то крупные животные, возможно дикие кабаны, в поисках съедобных кореньев. Незадолго до рассвета где-то неподалеку в подлеске раздались крики солдат, залаяли собаки. Потом опять наступила тишина, и Максин попыталась выбросить из головы все свои тревоги. Но тишина казалась зловещей, гнетущей, и она неуверенно протянула руку, ища руки лежащего рядом Марко. Ее снова охватила горечь утраты, и слезы застлали глаза. Марко больше нет рядом. И уже никогда его не будет рядом с ней.

Через некоторое время, когда уже забрезжил рассвет, она различила в утренних сумерках Эльзу, которая, свернувшись калачиком, прижалась к Роберто, словно защищая его от опасности собственным телом. Максин вдруг похолодела от мысли: тут что-то не так. Вот уже несколько часов Роберто совсем не кашляет.

Почти совсем рассвело, и она увидела, как Эльза села, потом встала на колени рядом с Роберто. Женщина притронулась к его лицу и склонилась к нему на секунду, затем бросила быстрый взгляд на Максин, и слеза скатилась по щеке Эльзы.

– Что ж… – прошептала она. – Теперь немцы не смогут причинить ему вреда.

Она в последний раз прижала его холодную руку к губам, встала, постояла секунду – высокая, гордая женщина – и направилась прочь.

Максин двинулась было за ней, но потом поняла, что Эльзе сейчас надо побыть одной.

Совсем скоро им вдвоем придется пробираться к Кастелло, но ближайшие несколько часов Эльза и Максин укрывали тело Роберто ветками и утешали друг друга как могли. Они обе пережили страшную утрату, а таких женщин теперь очень много – скорбящих о своих братьях, мужьях, отцах, возлюбленных и, что, возможно, ужаснее всего, о своих сыновьях. Обо всех, которые покинули этот мир. Хороших и плохих, добрых и злых. Все они – жертвы этой ужасной войны. Максин не знала, хуже ей от этого или лучше – быть одной из многих в этом жутком строю скорбящих женщин.

Глава 50

Кастелло-де-Корси

Апрель 1944 года

Максин с вестями о Лоренцо все не возвращалась, но сидеть и киснуть без дела София не могла себе позволить. Она чувствовала, что настало время снова поговорить с Габриэллой, и позвала девушку и ее мать к себе, в свою маленькую гостиную. Сейчас они сидели напротив нее на обитом ситцем диванчике, явно нервничали и чувствовали себя не в своей тарелке. Решать проблемы в разных семьях заведено по-разному, и София была не вполне уверена, что ее вмешательство может дать благой результат, но она ведь обещала Карле помочь, если в этом появится нужда. И хотя Карла была слишком горда, чтобы задавать прямые вопросы, она намекнула, что Габриэлла не отдает себе отчета в том, что ее ожидает.

– Итак, – начала София, сочувственно, как ей казалось, глядя на девушку. – Ты знаешь, когда должен родиться твой ребенок?

– Мы думаем, где-то в конце июля, – спокойно и громко ответила за нее Карла.

– Карла, будет лучше, если девочка станет отвечать сама.

Карла послушно кивнула.

Понимая, что эта тема может быть для Габриэллы слишком деликатной, София решила говорить с ней как можно более мягким, доброжелательным тоном.

– Твоя мать правильно говорит? – спросила она.

Габриэлла пожала плечами и украдкой сердито метнула на мать возмущенный взгляд.

София разочарованно вздохнула, но все же продолжила:

– Габриэлла, ты хоть понимаешь, что мы стараемся тебе помочь?

Габриэлла опустила голову.

– Мне не нужна помощь, – пробормотала она.

– Дорогая моя, ты еще совсем молода. У тебя будет ребенок, о котором придется заботиться без мужа. А это не так-то просто. Ты это понимаешь?

Казалось, Габриэлла очень не прочь испепелить Софию взглядом, просто не осмеливается, но то, как она упрямо выставила подбородок и строптиво сощурила глаза, ясно выдавало ее мысли.

– Ты права, – сказала София в ответ на то, о чем промолчала девушка. – У меня нет своих детей, но я знаю многих женщин, у которых дети есть. Быть матерью – это тяжкий труд, возможно, самый тяжкий из всех, что можно представить.

Габриэлла подняла голову, и София увидела, что внешняя стена упрямства слегка подалась, и за ней стали проступать черты просто испуганной девочки.

– Мама поможет, – дрогнувшим голосом проговорила Габриэлла.

София покачала головой:

– У твоей матери и без того много обязанностей. Ухаживать за ребенком у нее просто не будет времени. Все это ляжет только на твои плечи. Твоей матери я прямо сказала, чтобы она в это дело не вмешивалась.

Габриэлла посмотрела на мать такими глазами, будто не могла поверить в то, что услышала.

– Но…

– Увы, – перебила София, – здесь не может быть никаких «но». Естественно, просить совета ты можешь в любое время. Мы всегда будем рядом. И всегда готовы в этом помочь.

Габриэлла замолчала, словно не в силах сразу осознать услышанное, хотя София знала, что Карла все уже ей растолковала. Возможно, из уст Софии это прозвучало более убедительно. София не хотела пугать девушку, но из того, что сказала ей Карла, она узнала: Габриэлла относится к ребенку как к будущей игрушке, кукле, с которой можно поиграть, а когда надоест, отложить в сторону. Но девушка обязательно должна была понять весь глубокий смысл того, что она сотворила. И не только потому, что она спала с членом фашистской организации, который мог представлять угрозу ее семье, а также самим Софии и Лоренцо, и не только потому, что она покроет позором свою семью, когда родит незаконного ребенка. Нет, все гораздо хуже, потому что она выдала врагу секретные сведения, что, очень вероятно, привело к гибели ее собственного брата. А еще София хотела, чтобы девушка поняла: любой поступок влечет за собой последствия.

Карла не хотела, чтобы дочь всю оставшуюся жизнь тяготилась чувством вины, и в этом была права, однако при этом девушка должна была искренне раскаяться в содеянном. Но с тех самых пор, как Габриэлла, хотя и без особого энтузиазма, порезала себе вены, никаких признаков вины в ней не замечалось. Неужели она настолько бесчувственная?

София не очень-то верила, что Габриэлла действительно хотела покончить с собой, это скорее был крик о помощи, желание раскрыть душу и рассказать им всю правду. С этого София и решила начать.

– А теперь, Габриэлла, – снова начала она, – я бы хотела поговорить с тобой о том, что ты рассказала Марии.

Уставившись в окно, девушка молчала, и в том, с каким видом она это делала, чувствовалась некоторая дерзость.

– Я говорю о планах партизан устроить диверсию на железной дороге. Ты говорила, что рассказала об этом Марии, чтобы она сообщила своему внуку Паоло.

Габриэлла бросила на нее молниеносный взгляд; София не успела поймать его, но сразу поняла, что сделала ход в правильном направлении.

– Почему же ты это сделала?

Девушка быстро заморгала и неожиданно заговорила:

– Потому что он сказал, что любит меня, а потом не пришел. Я сильно расстроилась, хотела, чтобы он снова пришел и сказал, что любит.

– Вот что, милая моя…

– Ну почему он больше не пришел? – спросила Габриэлла с такой печалью в глазах, что Софии стало жалко ее.

Вдруг, даже не постучавшись, в комнату ворвалась Анна, которая явно подслушивала за дверью, и уставилась сначала на Карлу, потом на Габриэллу. Карла с Софией застыли от неожиданности, когда Анна бросилась на Габриэллу, схватила ее за волосы и протащила почти полкомнаты.

– Ах ты стерва такая, грязная маленькая стерва! – прошипела она и отвесила Габриэлле такую пощечину, что та рухнула на пол.

Все случилось так быстро, что никто не успел вмешаться. Габриэлла на четвереньках поползла к Карле, надеясь на ее защиту, но София уже поняла, что Анна на этом не остановится. Та наклонилась, собираясь схватить сестру за руку.

София быстро поднялась на ноги.

– Анна, прекрати! – прикрикнула она. – Прекрати немедленно!

Анна отпустила Габриэллу и огляделась, и София увидела под полыхающим гневом в глазах Анны проступающее страдание.

– Не надо, Анна. Этим делу не поможешь.

Анна стояла, крепко сжав кулаки, и было видно, что они у нее очень чешутся хотя бы еще разок ударить сестру. А еще лучше – бить ее до тех пор, пока у самой Анны не стихнет в груди боль. Правда, эта боль никогда не прекратится. Такая боль остается с тобой навсегда.

Она шагнула к сестре.

– La puttana![34] – яростно, чуть ли не с пеной у рта выкрикнула она. – Нельзя, чтобы ей сошло это с рук. Я размажу ее тупую морду, чтобы она поняла, что натворила.

София оттолкнула Анну прочь и, как ни странно, не встретила с ее стороны особого сопротивления.

– Графиня… – сказала Анна, и лицо ее исказилось от душевной боли.

– Я все понимаю, но это сейчас бесполезно. И ты знаешь, что это так. Бей ты Габриэллу, не бей – Альдо уже не вернуть.

Анна глубоко вздохнула. София отпустила ее руку, и тогда та обратила свой гнев на Карлу:

– Это все ты, ты всегда ее баловала. Теперь полюбуйся, что из нее вышло.

– Я понимаю, – вступила в разговор София, – тебе нужно найти виноватого, Анна. Но при чем тут твоя мать? Чего ты от нас хочешь? Чтобы мы выдали Габриэллу партизанам?

– Почему бы и нет?

– И что, по-твоему, они с ней сделают? Побойся Бога, она же беременная.

– И поделом ей.

– Ну уж нет. Подумай о том, каково тебе самой потом будет. Она же носит под сердцем твоего маленького племянника или племянницу.

– Грязного ублюдка от чернорубашечника, – презрительно прошипела Анна. – Пусть лучше мать отправит ее к старой колдунье из Буонконвенто.

София слышала про старуху, которая снабжала женщин, попавших в пикантное положение, особыми травами. Никто и никогда не признавался, что пользовался ее услугами, но о существовании этой знахарки знали все.

– Ты же знаешь, что это большой грех, – прошептала Карла. – Это преступление против Бога.

Анна с презрением смотрела на съежившуюся на полу Габриэллу, которая обнимала ноги матери.

– Вставай! – приказала она тоном, не допускающим возражений.

Габриэлла вздрогнула и сжалась еще больше, а Карла погладила ее по волосам.

– Мама, немедленно прекрати. Она всегда так делает. Прикинется маленькой девочкой – и ты растаяла, а с нее все как с гуся вода. Она должна немедленно встать.

Карла перестала гладить дочь по голове и что-то прошептала ей на ухо.

– Я сказала, вставай, – повторила Анна.

– Не бей меня больше, прошу тебя, – проговорила Габриэлла ребяческим, вкрадчивым голосом, опробованным и испытанным ею раньше уже не раз.

– Per amor del cielo[35]. Не собираюсь я тебя бить. Вставай.

Габриэлла кое-как поднялась на ноги, и София, уверившись, что Анна не станет больше драться, решила оставить все как есть. Это их семейное дело. Она уже подумывала выйти из комнаты, но ситуация выглядела настолько шаткой, что она не осмелилась бросить все на самотек.

Габриэлла встала, и Анна развернула ее к себе лицом:

– А теперь повторяй за мной: «Я спала с фашистским чернорубашечником».

– Я… спала с фашистским… – тут Габриэлла споткнулась.

– Чернорубашечником.

– Чернорубашечником, – повторила Габриэлла дрожащим голосом.

– «Хотя прекрасно знала, что это принесет зло моей семье».

– Хотя прекрасно знала, что это принесет зло моей семье, – как эхо повторила за Анной Габриэлла на этот раз шепотом.

– «У меня будет от него ребенок, и это покроет мою семью позором».

Габриэлла повторила и это.

– «И я совершила донос, который привел к гибели моего брата».

Габриэлла молчала и казалась в этот момент очень беззащитной. София, страшно напуганная жестокими ухватками Анны, чувствовала, что должна либо отвернуться и не смотреть, либо попытаться прекратить это, но, словно зачарованная, продолжала стоять, наблюдая разворачивающуюся перед ней сцену. Карла не смогла достучаться до Габриэллы. Может быть, сработает этот подход? София затаила дыхание.

– Повтори! – повысила голос Анна. – Повтори!

Габриэлла сделала глубокий, судорожный вдох.

– И я совершила донос…

Она расплакалась.

– Так, дальше давай! До конца! «Я совершила донос, который привел к гибели моего брата».

Габриэлла вытерла слезы тыльной стороной ладони.

– Я… совершила донос… который привел…

Тут плечи ее затряслись, и она отчаянно завыла.

Слышать этот вой, исполненный глубокого, мучительного страдания, было невыносимо, и София крепко сжала губы, чтобы самой не расплакаться. Но глаза все равно наполнились влагой, ей захотелось обнять Габриэллу, прижать к себе, и сердце ее сжалось, когда к этому добавились еще и всхлипывания Карлы.

«…привел к гибели моего брата», – проговорила Анна.

– К гибели… моего… брата… – повторила Габриэлла, в паузах всхлипывая и хватая ртом воздух.

– Хорошо, – сказала Анна, наконец удовлетворенная.

Подолом юбки Габриэлла вытерла лицо от слез.

– Прости меня, Анна. Я очень жалею, что так получилось. Поверь мне, прошу тебя.

– Ладно. Что жалеешь, это уже хорошо.

– Я знаю, ты никогда меня не простишь, я и не жду этого от тебя, – продолжала Габриэлла; голос ее все так же дрожал, но в нем уже слышались совсем другие нотки: с сестрой говорила повзрослевшая Габриэлла.

Анна пристально посмотрела на сестру, и София гадала, что будет дальше. Карла перестала всхлипывать.

– Но я очень-очень жалею, что все так получилось. Честное слово.

Несколько секунд никто не произносил ни слова.

– Я никогда за это себя не прощу, – шепотом продолжала Габриэлла.

Лицо Анны ничего не выражало; в тишине слышно было, как упала на пол булавка.

– Я уеду куда-нибудь далеко. Не хочу всех вас позорить. Я понимаю, что теперь уже ничего не исправить.

В комнате повисла томительная, напряженная тишина. София не знала, чего можно ждать дальше. Она сделала долгий вдох и медленно выдохнула, задаваясь вопросом, не настала ли ее очередь вмешаться. Снова решив, что не стоит этого делать, и бросила быстрый взгляд на окно: ей не хватало свежего воздуха.

Вдруг Анна протянула вперед руки. София так удивилась, что даже рот раскрыла, и Карла тоже посмотрела на дочь широко раскрытыми глазами.

– Иди ко мне, – сказала Анна, но Габриэлла не двигалась с места, словно не понимала, чего та от нее хочет. – Иди же ко мне, – повторила Анна.

Лицо Габриэллы вдруг осветилось, когда она поняла, и девушка бросилась в объятия сестры.

– Никуда ты от нас не поедешь, – прошептала Анна, обнимая ее. – Будем все вместе разбираться, мы же одна семья.

Габриэлла отстранилась от Анны и шмыгнула носом.

– Обещаю, что никогда больше не подведу вас.

– Только попробуй.

Габриэлла молча кивнула.

– А теперь самое время утереть слезы. Не будем же мы целый день сидеть здесь. У нас всех по горло работы.

Габриэлла заулыбалась, лицо ее засияло, как будто страшный груз упал с ее плеч.

– Простите меня, графиня София, за неожиданное вторжение, – чопорно сказала Анна, и София чуть не рассмеялась от такого ее церемонного обращения.

– Ничего страшного, не стоит думать об этом, – ответила она.

Сестры бок о бок вышли из комнаты, и в жизни их начался новый этап.

– Ну, что скажешь? – сказала София, глядя на Карлу. – Я такого даже не ожидала.

Карла недоверчиво покачала головой:

– Да и я тоже. Кто бы мог подумать? Может быть, Анна с самого начала была права и я Габриэллу слишком баловала?

– Мы-то с тобой знаем: ты делала все, что было в твоих силах. Все, что могла, чтобы уберечь своего и без того ранимого ребенка.

– Спасибо. Я думаю, сегодня Габриэлла у нас серьезно повзрослела.

– Нелегко ей придется жить, зная, какую роль она сыграла в гибели Альдо, – сказала София.

– Это правда. Но по крайней мере, она все осознала и теперь может начать… в общем… не знаю, как точно выразиться.

– Искупать вину?

– Ну да, что-то в этом роде, – улыбнулась Карла.

Глава 51

Через несколько дней, незадолго до полуночи, в Кастелло, грязные и измотанные, прибыли Максин и Эльза. Глядя на ввалившиеся щеки матери, ее помутившиеся глаза, София перепугалась и бросилась к ней: Эльза едва держалась на ногах от усталости и, казалось, вот-вот упадет в обморок. Сгорая от нетерпения спросить, где отец, София отчаянно посмотрела на Максин, но, глядя на нее полными печали глазами, подруга лишь покачала головой. И София мгновенно все поняла. Отца больше нет. Дрожащим голосом она попросила Карлу наполнить им ванны и достать ночные рубашки, что та и сделала. Потом отнесла к ним в комнаты по тарелке супа с хлебом и, вернувшись, доложила, что обе легли спать.

Всю эту долгую ночь почти непрерывно над ними с громким гулом пролетали самолеты, но в коротких перерывах невозможно было не слышать приглушенных рыданий матери. София хотела пойти к ней и хоть как-то утешить, но что-то подсказывало ей, что сейчас матери нужно побыть одной. А тем временем у Софии в голове теснились тысячи вопросов. Ей нужно было точно узнать, что случилось с отцом, расспросить, нет ли новостей о Лоренцо. Она страдала от неизвестности, чувствовала себя совершенно несчастной и всю ночь не спала.

Утром София спустилась в свою маленькую гостиную, и уже скоро в дверях появилась Максин, а за ее спиной стояла ее мать, исхудавшая, похожая на привидение. По виду Максин можно было понять, что она словно старается как-то подготовиться к разговору, и, когда они обменялись взглядами, у Софии перехватило дыхание. София осталась на ногах, только слегка оперлась ладонью о стенку и подала им знак садиться. Максин присела на обитый синим бархатом диванчик, а Эльза с мертвенно-бледным лицом села на стул с твердой спинкой и напряженно застыла.

Сначала София бросила умоляющий взгляд на Максин.

– Ну что? – спросила она, со страхом ожидая услышать жуткую весть.

– Роберто… – начала было Эльза, голос ее звучал тихо, совершенно лишенный каких-либо эмоций.

София закусила кулак, чтобы только не закричать.

– Они… они… – заговорила она почти шепотом, – убили его?

– Не совсем так.

Эльза посмотрела на Максин и кивнула, как бы предоставляя ей возможность продолжить.

– Твой отец вынужден был скрываться, София.

София быстро заморгала, не в силах как следует осознать услышанное.

– Скрываться? Но почему? – спросила она.

– Кто-то его выдал, – ответила Эльза все тем же приглушенным голосом. – Немцы узнали, что он участвовал в незаконном печатании листовок. Потом твой отец заболел, и мы не смогли достать нужного ему лекарства.

София переводила взгляд с одной на другую, потом снова посмотрела на мать, которая обреченно покачала головой.

– Нам пришлось вывезти твоего отца из Рима, – сказала Максин. – Мне очень жаль… Он не выдержал испытаний и умер в пути.

– О mio signore![36] Не может быть. Только не отец. Только не он.

София с трудом сглотнула подкативший к горлу комок, ее душили слезы.

Максин и Эльза молчали.

– Ты… ты была при этом с ним? – спросила она у матери со всхлипом в голосе.

Эльза кивнула.

– Я этого не перенесу. Он знал, что умрет? Он сильно страдал?

– Он был очень болен. Да, знал, что ему осталось совсем мало. Но отошел он тихо. Просто уснул и больше не проснулся.

Глаза Софии наполнились слезами.

– Он знал, как сильно я его любила? Мама, я же никогда не говорила ему об этом. Ни разу.

– О моя девочка, конечно знал. Ты была светом всей его жизни.

– Максин сказала «нам пришлось», – прошептала София после короткого молчания. – Кому это «вам»? Только тебе и Максин?

Ломая руки, она оглядела комнату, словно ожидая найти еще кого-то, кто прятался в темном углу, потом повернулась к Максин.

Максин выдержала ее взгляд, быстро моргая и изо всех сил пытаясь подавить подступившие слезы.

– А Марко помогал вам ухаживать за отцом? Где он?

Максин явно боролась с нахлынувшими чувствами, но голос ее оставался ровным.

– Марко погиб, София, – сказала она.

София в ужасе ахнула:

– Боже мой! И Марко тоже? Не может быть! Как это случилось?

– Мы с ним были на Виа Раселла, когда там взорвалась бомба, и когда он пытался уйти оттуда, в него попала шальная пуля.

– О нет, это ужасно; мне очень, очень жаль.

Она сделала шаг вперед, но Максин опустила глаза и покачала головой.

Наступило долгое, мучительное молчание.

София сумела проглотить застрявший у нее в горле комок.

– Но ведь бомбу взорвали три недели назад, – заговорила она через некоторое время. – Почему вы не приехали раньше?

– Мы выехали через неделю после взрыва, – ответила ее мать, – но нам потребовалось две недели, чтобы добраться сюда. Поезд сошел с рельсов. Добирались ужасно, было много опасностей, трудностей… на дорогах множество застав… немецкие войска отступали на север. А самолеты союзников их бомбили. Это все очень страшно.

София закрыла глаза и опустила голову. У нее не было слов, но жутко хотелось возложить на кого-нибудь вину за смерть отца.

– Если отец был так болен, не лучше ли было остаться в Риме?

– Мы уже не могли найти укрытия для ночевки. Не было воды, закончилась еда. Ты просто представить себе не можешь.

– Вам надо было… – начала она, но тут снова к горлу подкатил комок; она справилась с ним и начала снова: – Надо было приехать, когда я просила вас об этом.

Максин ответила ей сочувственным взглядом.

– Надо было или нет – при чем здесь это? Мы делали то, что считали лучшим на тот момент.

София кивнула: конечно, подруга права.

– Боюсь, что это еще не все, – неуверенно сказала мать.

У Софии от страха сжалось сердце.

– Что еще? – спросила она. – Нашли Лоренцо?

– Мы почти уверены, что его арестовали и посадили в тюрьму, – сказала Максин.

Она бросила взгляд на Эльзу.

– Да, мы думаем, что нацисты узнали о его работе на союзников, – подхватила та.

София ахнула и поднесла ладонь ко рту.

– Тебе нужно быть готовой ко всему, София, – сказала Максин. – Мы, конечно, не знаем наверняка, но есть вероятность, что он вместе со многими другими был расстрелян немцами в отместку за взрыв бомбы. Они расстреляли за это около трех сотен человек из тех, кто сидел в тюрьмах.

София продолжала стоять, слепым взглядом вперившись в пространство. Она даже не понимала, говорит ли кто-либо в комнате. Перед глазами вспыхивали огни, волна ледяного холода прокатилась по ее телу. Холод сменился палящим жаром, потом снова холодом, а за всем этим в груди поднималась волна гнева. Она вдруг вцепилась пальцами себе в волосы и изо всей силы дернула, как будто хотела выдрать их с корнем и тем самым приглушить мучительную душевную боль.

Мать попыталась взять ее за руки, но София оттолкнула ее.

– Это неправда, – прошептала она. – Не может быть, это неправда.

У нее вдруг перехватило дыхание, она согнулась пополам и застонала, словно получила удар в живот. Ей помогли сесть. Несмотря на теплую весеннюю погоду, долгое, наводящее ужас молчание будто выстудило всю комнату. София сидела, раскачиваясь взад и вперед, не в силах представить себе жизнь без отца и… она даже не осмеливалась подумать об этом… без Лоренцо. Она взглянула на картину со святым Себастьяном.

– Ты не уберег его, – прошептала она.

А потом откуда-то из самых темных глубин ее существа, столь темных, что она даже не подозревала об их существовании, вырвался крик жесточайшей боли.

– Мерзавцы! – закричала она. – Мерзавцы! Грязные убийцы!

Боль разрывала ее на части, она думала о сидящем в тюремной камере Лоренцо, возможно уже убитом, а также о ее добром, любящем отце, покинувшем этот мир. Она не могла это вынести. Даже если они все-таки победят в этой мерзкой войне, что им останется? София закрыла глаза и представила себе своего возлюбленного мужа. Она видела, как тихо поднимается и опускается его грудь во сне, и не могла поверить, что больше никогда не увидит этого. Она видела, как он смотрит на нее сияющими любовью глазами. Как может исчезнуть что-то, исполненное такой удивительной силы? Этот свет. Эта сущность. Его не могли застрелить. Его не могли убить. Он был слишком прекрасен. Слишком целомудренный и чистый. София отказывалась в это поверить. Она никогда не поверит в это.

– Может быть, он остался в тюрьме, – услышала она шепот матери. – Такое тоже возможно, любовь моя.

– Списка расстрелянных не опубликовали? – спросила София, хватаясь за этот клочок надежды.

Максин покачала головой.

– Они хотят замолчать это дело, – сказала она.

София бросилась из комнаты и скрылась в своей спальне. Она понимала, что должна утешать свою мать, и она это сделает, но прямо сейчас ей надо как следует выплакаться в одиночестве, выплакать свое горе по двум мужчинам, которых она любила больше всего на свете. Она бросилась на кровать и, накрыв голову подушкой, голосила, заглушая боль, пока не иссякли силы и не успокоилось дыхание.

В течение всей следующей недели звуки рыданий разносились по дому, гуляли по коридорам, эхом долетали до самых дальних комнат. Глаза Софии щипало от постоянного плача и полного изнеможения. У Эльзы распухли веки, она почти ничего не ела и так исхудала, что София уже серьезно опасалась за ее здоровье. Мать скиталась по дому как тень – по сравнению с ее прежней кипящей жизнью натурой она действительно стала похожа на призрак, и когда София однажды застала ее, уставившуюся в пустое пространство, она подумала, что готова пожертвовать чем угодно, лишь бы матери стало лучше. Сама София больше ни о чем не думала, кроме как об отце и Лоренцо. Вспоминала, как отец читал ей, маленькой, книжки, как она засыпала под звуки его чудного голоса. Быть любимой, несмотря ни на что, – этот дар он оставил ей после себя. Именно это качество она нашла в своем муже. Она ложилась на их супружескую постель, обхватывала себя руками, жалея о том, что это не руки Лоренцо. Ей хотелось опять касаться его кожи, видеть, как светятся его глаза, но больше всего она страстно желала снова обнять его.

Глава 52

Весна в этот год выдалась прекрасной, словно нарочно задалась целью помучить Софию. Дни становились все длиннее, зимний мрак куда-то почти ушел, и солнечные лучи оживляли окружающий мир, хотя и не ежечасно.

В это время года они всегда ждали дождей и холода, готовясь к этому, но пока погода стояла великолепная. По заросшим травою дорожкам между молодыми виноградными лозами, выплескиваясь на склоны оливковых рощ, радостно тянули к небу головки своих бутонов алые маки. В воздухе порхали бабочки, гудели пчелы. Белые и желтые точки маргариток усеивали поля, по краям которых рассыпались изящные бледные розы, дрок и горчица.

Прогуливая собак, София собирала полевые цветы, и порой казалось, что под такими синими небесами, несмотря ни на что, все-таки стоит жить. Принесенные букеты она помещала в небольшие вазы и расставляла их по всему дому, и от запаха полевых цветов, такого чистого и ароматного, на душе становилось немного легче. Эльза наконец снова стала принимать пищу и уже не все время молчала, погруженная в себя.

Максин периодически куда-то исчезала и снова неожиданно появлялась. Если она говорила, то не о своем горе. София видела, что оно все растет в душе у подруги, растет и растет, и уже стала опасаться, что душа Максин не выдержит и разорвется. София не спрашивала, куда она уходит или чем занимается. Джеймс с несколькими партизанами забрали рацию, чтобы работать где-то в другом месте, и Максин рассказывала, что союзникам было передано огромное количество важной разведывательной информации.

Списка людей, расстрелянных немцами в отместку за взрыв бомбы на Виа Раселла, все еще не было, и, глядя в ясное синее небо, София решила: раз твердых доказательств смерти Лоренцо нет, значит и верить в это не стоит.

Доходили слухи, что в некоторых районах партизаны занимаются мародерством, а это явно недобрый знак. Но с другой стороны, на Монте-Амиата скрывалось уже более четырех тысяч партизан. Настоящая армия.

Однажды, уже ближе к вечеру, на кухню с горящими глазами и в изорванной одежде ворвалась Максин.

– Что-то случилось? – встревоженно спросила София.

Максин возбужденно взмахнула руками.

– Я там была, – сообщила она. – И все видела своими глазами.

София покачала головой, глядя на ее возмутительно растрепанный вид.

– Что именно, ради всего святого?

– А ты что, ничего не слыхала про эту битву?

– Нет, – ответила София.

Она уже догадалась, что Максин пытается пережить свое горе, снова бросаясь туда, где опасно.

– Это было просто удивительно. Я оказалась в Монтикьелло… случайно, конечно.

– Допустим, я тебе верю…

– В общем, понимаешь… – заулыбалась Максин. – До меня дошли слухи, и я поехала.

– И что же такое там произошло?

– Мы вместе с другими партизанами спрятались за старой стеной. Кто-то дал мне винтовку. Винтовку, можешь себе представить? Фашисты атаковали нас снизу. Не немцы, итальянские фашисты. Их были сотни, а нас всего человек сто пятьдесят, не больше. Некоторые женщины помогали заряжать, другие приносили еду и питье. Как жаль, что ты не видела этого, София. Это было потрясающе.

– Вы победили, я правильно понимаю?

Глаза Максин возбужденно засверкали.

– Да, победили, – ответила она. – О, какая радость – убивать этих гадов! Дело в том, что местные партизаны захватили грузовик с зерном и все отдали крестьянам. А фашисты устроили карательную операцию… но позорно бежали, унося за собой убитых.

– А у вас большие потери?

Лицо Максин побледнело и вытянулось.

– Увы, тоже были, но лишь несколько человек. А у них десятки. Придурки. Мы показали им, где раки зимуют. Теперь будут знать… Послушай, я возвращаюсь обратно. Скажу по секрету, будем праздновать нашу победу. Правда, без лишнего шума. В общем, не то чтобы праздновать… так, соберемся, посидим, отметим. Но мне бы хотелось одеться получше.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. А вдруг фашисты снова вышлют карательный отряд?

Максин подмигнула.

– Об этом не беспокойся, – сказала она.

София не смогла сдержать улыбки, видя подругу такой жизнерадостной и полной сил.

– Если хочешь, надень что-нибудь из моего гардероба.

– Спасибо. А еще пришлись бы кстати какие-нибудь сережки и платочек.

Они отправились наверх и несколько минут разглядывали содержимое шкафа, а потом Максин принялась доставать изящные шелковые кофточки, нетерпеливо вертела их так и сяк, но, увы, они все оказались малы. Скоро по всей кровати валялись цветастые блузки, платья и тому подобное, но ничего Максин не подошло. Тогда София открыла комод, где у нее лежали платки.

– Ну-ка примерь вот это. – Она протянула ей яркий темно-красный шелковый платок, окаймленный золотистой бахромой.

– О! – Максин накинула его на плечи, проверяя, к лицу ли ей. – Какой мягкий! Можно я его возьму?

– Только постарайся принести обратно.

Максин все восхищалась, а София припомнила день, когда они с Лоренцо случайно увидели этот платок в магазинчике на Монмартре, в самом конце мощенной булыжником улицы. Она просто влюбилась в этот район, в его деревенскую атмосферу и, если такое можно представить, еще больше влюбилась в самого Лоренцо.

Она улыбнулась.

– Но если случайно его потеряешь, мы просто съездим в Париж и купим еще один такой же, – сказала она.

– Ты покупала его вместе с Лоренцо?

– Да.

– А это ничего, если я его надену?

София обняла ее и почувствовала, как бьется сердце Максин. Эта девушка была так добра к ее матери и теперь так много значила для них обеих.

– Носи в свое удовольствие. Все мы заслуживаем хоть иногда немного радости, правда? И я считаю, если кто и заслужил, так это ты. Ну вот, а теперь давай поищем для тебя сережки.

Они нашли прекрасные золотые серьги кольцами, Максин примерила их, надела черное платье, которое некогда принадлежало погибшей сестре Лоренцо, распустила вьющиеся каштановые волосы и накинула на плечи красный платок.

– Ты у нас прямо настоящая цыганская красавица, осталось только пуститься в пляс, – прокомментировала София.

– Не слишком вызывающе?

– Да разве на тебе может хоть что-нибудь смотреться вызывающе?

Максин расхохоталась, а вместе с ней и София.

– А можно еще накрасить губы твоей красной помадой?

– Конечно.

– Спасибо, – поблагодарила Максин и поцеловала Софию в щеку. – Ты настоящий друг. Я скоро вернусь.

Глава 53

Праздник решили устроить на самой большой площади города, куда явились все горожане. Из-за авианалетов огней не зажигали, и ночь выдалась безлунной, зато было местное вино, и кто-то негромко пиликал на скрипке. Прошло совсем немного времени, и молодые люди не усидели и пустились в пляс. Странные это были танцы: в темноте пары сталкивались друг с другом, стараясь при этом не производить много шума, и это придавало происходящему неповторимый характер. Вряд ли кто-нибудь забудет эту ночь, когда, казалось, сами призраки вышли поплясать и повеселиться. Потому что в известном смысле даже при свете дня все они походили на призраков, превратившись в тени тех людей, какими были прежде.

С самого начала Максин познакомилась с одной местной женщиной по имени Адриана, которая рано потеряла на войне мужа, воевавшего на стороне немцев.

– Тяжко было, – призналась она в перерыве между танцами, когда они сели рядышком немного передохнуть. – Я имею в виду, когда мы переметнулись на другую сторону. Это ведь союзнички убили моего Джанни, и я ненавидела их за это. Я не хотела, чтобы они одержали верх, но потом, когда увидела, что творят с нами немцы, сразу поняла: другого пути нет.

Да, она права, думала Максин, слушая меланхолическую мелодию, которую наигрывал скрипач. Мелодия была столь печальна, что у нее сразу изменилось настроение, и она представила себе, что все собравшиеся сейчас думают о людях, которых потеряли или боятся потерять.

– Я видела, как во время боя ты заряжала кому-то винтовку, – сказала Максин.

– Здорово, правда? – Глаза Адрианы загорелись огнем.

Некоторое время обе молчали.

– Ты тоже кого-то потеряла? – спросила Адриана. – Наверно, поэтому ты с нами, да?

Максин опустила голову.

– Вижу, потеряла. Не говори, если не хочешь.

– Да нет, ничего, все в порядке…

Максин помолчала немного, потом продолжила:

– Он был партизан. Погиб после того, как взорвалась бомба.

– А как его звали?

– Марко. Марко Валлоне.

Ее собеседница округлила глаза.

– Правда? У меня девичья фамилия Валлоне, но брата зовут Лучано.

– Я узнала его фамилию довольно поздно, уже незадолго перед тем, как он… – Максин сглотнула подкативший к горлу комок, вспомнив, как это было. – Вообще-то, о своей семье он никогда мне не рассказывал, говорил, что не хочет подвергать их опасности. Не говорил даже, откуда он родом.

– А ты сама откуда родом? Говор у тебя не местный.

– Родилась в Нью-Йорке, но родители из Тосканы.

– А как он выглядел, твой Марко? Красивый был?

Максин улыбнулась, вспомнив его прекрасные глаза.

– Очень, – сказала она. – И крутой тоже.

– Наш Лучано тоже красивый, – сказала Адриана. – Пошли, покажу тебе фотографию.

Они направились к ее маленькому деревенскому домику. Как только Максин увидела фотографию в рамке на серванте Адрианы, у нее даже голова закружилась. Она взяла фотографию и смотрела на нее не отрываясь, и глаза ее наполнились слезами. Как же теперь она скажет Адриане правду, что он погиб? Тыльной стороной руки она вытерла слезы.

– Это что, твой Марко? – прошептала Адриана, и лицо ее посерело: она обо всем догадалась. – Это же наш Лучано…

Максин молча смотрела на молодую женщину, переживая, что, сама того не желая, сообщила ей столь страшную весть.

– Прости меня, – сказала она.

Адриана быстро заморгала, взяла у нее фотографию и принялась часто-часто ее целовать, лицо ее было мокро от слез.

– Бедный мой, бедный мой братик, – твердила она не переставая, а потом подняла глаза на Максин. – Расскажешь мне, как это произошло? Все до мельчайших подробностей.

После того как Максин отвела душу и выговорилась, рассказывая о том, о чем раньше говорить не хотела, потому что не могла найти правильных слов, обе женщины обнялись и заплакали в голос.

– Он был единственным мужчиной, которого я любила, – сказала Максин, когда наконец у нее иссякли слезы.

Адриана кивнула:

– То же самое и у меня с Джанни… Это ужасно больно, особенно вначале… но правду люди говорят, что время лечит и боль притупляется, становится немного легче.

– Правда? – Максин смотрела на нее во все глаза.

– Точнее сказать, мы к этому, наверно, привыкаем. Брат у меня был такой хороший! Я очень рада, что у него была ты, что ты любила его до того, как он умер. Я очень скучала по нему, но мне кажется, я чувствовала, что он больше не вернется. Всегда ждала, когда мне об этом кто-нибудь скажет. Видно, так у него на роду написано.

Максин не стала говорить, что не верит в судьбу.

– А родители ваши живы? – спросила она.

– Нет, остались только я и мой сынишка, Эмилио. Старший брат тоже погиб, его взяли фашисты еще до войны. Я была еще совсем маленькая.

Максин вспомнила, как Марко рассказывал ей о своем брате.

– Мне так жаль. Должно быть, это было ужасно. Ты потеряла так много близких.

– Зато у меня есть сын. – Лицо Адрианы осветилось, когда она заговорила о сыне. – Вылитый Лучано.

– А где сейчас твой мальчуган?

– У подруги в Монтепульчано. Я знала, что после того, как наши местные партизаны захватили грузовик с зерном и привезли его сюда, у нас будут неприятности. Пришлют карателей. Вот и отправила его подальше.

– Как думаешь, они снова направят сюда кого-нибудь?

– Я тебе вот что скажу. Нынче ночью я бы не хотела спать крепко.

Глядя на Адриану, Максин восхищалась стойкостью и мужеством, которые увидела в ее взгляде.

– Я постелю тебе здесь, на диване, и дам тебе кое-что из моей одежды. Ты же не захочешь, чтобы фашисты видели тебя в таком наряде. Это для них как соль на раны.

Рано утром Максин проснулась от оглушительных ударов в дверь Адрианы, выскочила из постели и спрятала волосы под платок, завязав его узлом на шее. Адриана ринулась вниз по лестнице, и обе слушали, как в другие двери дальше по улице так же тарабанят.

Адриана сделала глубокий вдох.

– Готова? – спросила она.

Максин ответила утвердительно, и Адриана открыла дверь. В дом ворвались двое безжалостных немецких солдат в стальных касках и перевернули все вверх дном, превратив дом в полный хаос, но ничего не обнаружили. Обошлось без рукоприкладства, но недвусмысленные угрозы физической расправы в случае неповиновения прозвучали. То же самое повторялось в каждом доме этого городка.

– Так ты знала, что они ничего не найдут, – сказала впечатленная Максин.

Адриана кивнула.

– Чтобы нам не досталось от этих гадов, – пояснила она, – партизаны забрали все в лес и спрятали.

После этого в городе стало тихо, а потом пришли вести о том, что целый грузовик фашистов попытался выкурить партизан из леса, но потерпел полное фиаско и все закончилось тем, что фашисты чуть сами себя не перестреляли. Что же касается партизан и их оружия – все это растворилось в лесах, будто ничего и не было. Словом, и эта карательная мера закончилась полным провалом; правда, в городок с обыском заявились немцы, но это все, что они могли сделать. В сложившейся на фронте ситуации они бросили все силы на то, чтобы дать отпор наступающим войскам союзников, и дальше поддерживать итальянских фашистов у них не было возможностей.

Глава 54

Май 1944 года

Третьего мая пришла страшная весть о новой мощной бомбардировке Флоренции. С тяжелым сердцем София думала о том, уцелел ли их старинный палаццо. А уже через неделю, едва только рассвело, бомбили и Кастелло, и одна бомба упала так близко от виллы, что ее стены сотряслись от мощного взрыва. София сразу бросилась в комнату матери. Эльза стояла у окна и смотрела на улицу.

– Еще немного, и в нас бы попала, – сказала она. – Чистая случайность… повезло, правда?

Потом уже им стало известно, что оказалась почти полностью разрушенной бомбами соседняя деревушка и среди развалин валялись мертвые женщины и дети. Такие, по всей видимости, беспорядочные массовые бомбардировки союзной авиации серьезно разгневали жителей деревни. «Почему они нас бомбят?» – кричали они, и у Софии не было на это ответа. Что им сказать – она не знала. Разве что объяснить, что, мол, силам антифашистской коалиции необходимо перекрыть для германских войск все дороги и блокировать их отходы на север? Или что союзники тоже не всегда бывают точны?.. Люди все равно про себя думали, что эти союзнички им не доверяют, а возможно, им вообще наплевать на мирных людей. Итальянцы ведь кто? Переметнувшиеся. Совсем недавно дрались на стороне Германии. Вот коалиция и мстит им теперь. Не поэтому ли бросают свои бомбы куда попало? На эти вопросы у Софии тоже не было ответа, но, понимая, что солдатам союзников тоже приходится несладко, она их прощала.

Всюду ходили слухи о внедряющихся в партизанские отряды немецких шпионах, о том, что разоблачения во Флоренции привели к массовым арестам антифашистов. Чтобы спасти свою шкуру, затаившие старые обиды соседи писали доносы друг на друга – на всех, кого, по их мнению, немцы могут счесть предателями. Даже родственники доносили один на другого, если знали, что кто-то из них скрывается от призыва в армию или прячет евреев.

С Джеймсом София виделась редко, но от Максин знала, что он работает с партизанами как радист, получает и передает информацию. Ее тревожила мысль о том, что он нарочно избегает ее.

Но вот настало девятнадцатое мая, по запрещенному радио они слушали новости, и к ним наконец пришла радостная весть. Все собрались на кухне – София, Максин, Эльза, Карла, Анна и Габриэлла; словом, полный дом одних женщин. Все восторженно вскрикивали, даже взвизгивали, и в глазах у всех стояли слезы надежды и радостного облегчения. Войска союзников наконец взяли Кассино. Линия Густава была прорвана, и они устремились к линии Адольфа Гитлера[37]. Карла откупорила две бутылки лучшего красного вина и налила всем по полному бокалу.

– За будущее! – провозгласила она тост.

София помолилась про себя за то, чтобы войска союзников поскорее освободили Рим и выпустили людей из тюрем, в том числе ее Лоренцо. Она была совершенно уверена, что он жив.

Габриэлла даже сплясала, попрыгав на месте, как марионетка; все они пили и смеялись, а надежда все росла и росла, и, казалось, даже воздух в комнате светится ею. Они были счастливы, на сердце было легко и светло.

Даже мать Софии, услышав эту новость, повеселела, и на следующий день они с Софией решили прогуляться вдвоем: впервые Эльза отважилась выйти за стены Кастелло. София свистнула было собачек, но они уже совсем постарели и часто вместо прогулки предпочитали поспать на кухне.

София всегда держала пистолет при себе, вот и сегодня он был у нее в кармане. Она прикинула: если пройти по дорожке вокруг Кастелло, то можно уберечься от бомб; впрочем, самолетов в небе, к счастью, не было видно.

Они подошли к лесу; Эльза присела на ствол упавшего дерева и поманила к себе Софию, приглашая сесть рядом.

– Постарела я, силы уже не те, – пожаловалась она.

– Ну что ты, мама, ты еще меня переживешь.

Эльза лишь улыбнулась и подняла взор к небу.

София смотрела на колонну муравьишек, шагающих куда-то, огибая ее стопу.

– Вы в самом деле думаете, что Лоренцо арестовали за то, чем он занимался? – спросила она.

– Да, мы так думаем.

– Его кто-то предал?

Софии больно было задавать этот вопрос, и когда мать кивнула, она простонала:

– Ну что за люди, как они могут так поступать?

– Такое часто бывает. Твоего отца ведь тоже кто-то предал. Думаю, у каждого найдутся свои причины. Например, чтобы спасти свою шкуру.

Последовало долгое молчание; тишину нарушали лишь птички, пеночки и сойки, распевающие в это время года чуть ли не круглые сутки.

София наконец встала и протянула матери руку.

– Ну что, пройдемся? – сказала она.

Взяв ее за руку, Эльза поднялась, и они отправились бродить по лесу, полному пляшущих солнечных пятен, которые пробивались через густую листву.

София с удовольствием вдыхала запах дикой мяты, одной из ее любимых трав. Она указала на побеги этого растения в траве.

– Обожаю свежий фруктовый салат с листиками мяты, – сказала она. – А ты?

– А помнишь, как мы с тобой вместе готовили этот салат, когда ты была маленькой? – спросила Эльза.

– Конечно, – улыбаясь, ответила София.

– А лапшу с сахаром помнишь? – Эльза легонько ткнула Софию в бок.

– О боже! Ты попросила добавить в воду столовую ложку соли.

– Ну да.

– А я бухнула сахар. Ужас просто. Помнишь папино лицо? Он даже испугался.

Эльза похлопала ее по руке:

– Еще бы не помнить.

– А мне было так стыдно, что я убежала к себе и спряталась под кровать.

– А папа пошел тебя искать.

– Ну да, он сказал, что ничего страшного, ошибаться тоже нужно, на ошибках учатся.

Ее мать вздохнула:

– Да, он знал множество всяких поговорок.

Какое-то время они молчали; София стала вспоминать другие блюда, которые они готовили вместе, а затем ели вместе с отцом за обеденным столом. От матери пахло лимонным кремом и папиным любимым блюдом – фасолью с лесными грибами и чесноком.

– А помнишь, как лущили горох на балконе? – спросила мать.

– Да, и еще жарили цветки цуккини. У меня вечно они подгорали.

– И однажды кухню чуть не сожгла!

– Боже! Я не виновата в том, что кухонное полотенце кто-то повесил близко к огню.

– Нет, это была просто какая-то тряпка.

София расхохоталась:

– Настанет ли время, когда мы сможем готовить что-нибудь вкусненькое? Вот было бы здорово!

– Я бы сейчас не отказалась от брускетты с куриной печенкой.

– Да… Или от кролика в анчоусовом соусе. Впрочем, Карла не так давно готовила кролика. Вообще, из кролика можно приготовить тысячу блюд.

– А где она анчоусы достала?

– В консервной банке, она когда-то припрятала. – София улыбнулась, припомнив, как они с Карлой и Альдо прятали еду.

– Она всегда оставалась преданной тебе, правда?

– Да… ей было нелегко, особенно с тех пор, как Альдо…

– Да уж… А теперь у нее младшая дочка беременна. Как она с этим справится?

София не стала сообщать матери всех обстоятельств этого дела.

– Габриэлла в последнее время очень повзрослела. Справится сама, жизнь научит.

Оказавшись у опушки леса, они вышли на небольшое поле с такими сочными, такими зелеными всходами, что София уже с большей уверенностью посмотрела в будущее.

– Как думаешь, кто к нам придет, американцы? – спросила она. – Или британцы?

– Если американцы, то у них будет шоколад.

– Тогда давай надеяться, что американцы.

Они дружно рассмеялись, и у Софии даже слюнки потекли.

Мать и дочь медленно побрели по самому краю поля.

– Жарко, – заметила Эльза. – Зря не надела шляпу.

– Можно повернуть обратно.

После короткого молчания София спросила мать, как она себя чувствует.

Глаза матери затуманились.

– Мне очень не хватает твоего отца… с каждым ударом сердца я чувствую, что его больше нет со мной. Каждую минуту и каждый день.

– Понимаю.

– Но все-таки жизнь продолжается. Так или сяк, но она идет вперед. Нам сейчас кажется, что это вообще невозможно. Тем не менее это так.

– А я не верю, что Лоренцо погиб. Мне кажется, я бы это почувствовала.

Мать посмотрела на нее с таким состраданием, что София обняла и прижала к себе свою умную, свою печальную мамочку.

– У нас все будет хорошо, правда, мам? Как-нибудь выкарабкаемся.

Они вернулись домой, где их уже ждала чудесная новость: силы союзников прорвали линию Гитлера. Они обнялись, и София бросила взгляд на картину со святым Себастьяном. Все-таки очень возможно, что он хранит и бережет их.

Глава 55

Июнь 1944 года

К югу от Рима состоялось яростное сражение, и, несмотря на свой недавний оптимизм, София не могла избавиться от чувства, что скоро должно случиться нечто ужасное. Местные дороги теперь подвергались таким беспощадным бомбардировкам, что никто не осмеливался по ним ездить или даже ходить. И днем и ночью в твердой решимости задержать немцев небольшие группы истребителей союзников летали ужасно низко и расстреливали все, что движется. Какая все-таки у летчиков опасная работа – София так переживала за них, что сердце ее готово было выскочить из груди. А потом, ранним утром пятого июня, она снова встретилась с Джеймсом. Она знала, что он должен появиться, потому что партизаны недавно принесли к ней радиопередатчик и попросили снова спрятать у себя в тайных туннелях.

Тем не менее для Софии было полной неожиданностью увидеть его в половине девятого утра у себя на кухне. Джеймс выглядел так, будто его только что вытащили из постели: волосы всклокочены, глаза все еще слипаются.

– Вы слышали новость? Я как узнал – сразу явился к вам.

– Что я должна была слышать? У меня плохо работает радио.

– Войска союзников вошли в Рим.

– Не может быть! Неужели правда?

Он закивал, и волна облегчения накрыла все ее существо, а на глаза навернулись слезы.

– Слава богу, слава богу! Но откуда вы знаете?

– У меня теперь есть собственный маленький радиоприемничек.

Он был так оживлен, так радовался этой новости, что, казалось, не мог остановиться:

– Я был уверен, что вы тоже захотите об этом узнать. Партизанские отряды готовы выступить.

София глубоко вдохнула и медленно выдохнула, все еще не в силах как следует усвоить эту новость.

– Помяните мои слова. Теперь мы будем охотиться за этими гадами.

– Наконец-то. Ночью я не могла уснуть: ревели грузовики, они ехали один за другим на север.

– Это немцы. Отступают. Нет, скорее бегут. А наши наступают им на пятки. В войне произошел перелом.

София вдруг вспомнила, что стоит перед ним в одной ночной рубашке.

– Послушайте, – заторопилась она, – вы, наверно, не откажетесь позавтракать. У нас есть яйца.

– Заманчиво.

– Через пять минут я к вам спущусь. Мы можем позавтракать в саду.

– И полюбоваться падающими бомбами?

Она улыбнулась. Впрочем, даже такие шутки нынче казались смешными, даже когда было совсем не до смеха.

– Попрошу Карлу подать завтрак на свежем воздухе.

Она скоро вернулась и увидела, что Джеймс уже сидит за столом в саду и попивает горячий суррогатный кофе.

– Интересно, американцы привезут сюда настоящий кофе?

– Думаю, они пройдут западнее… хотя трудно сказать наверняка. Скорее всего, здесь будем мы, англичане, и мы привезем чай!

Она рассмеялась, потом бросила на него быстрый взгляд:

– Когда придут британцы, вы, наверно, покинете нас?

– Да, надо будет переместиться с рацией дальше на север.

– И даже не сможете сначала съездить домой?

Он поморщился:

– Сомневаюсь. Впрочем, все может быть. Если дадут кратковременный отпуск.

– Я буду по вам скучать, – искренне призналась она.

Повисло долгое молчание; София думала о нем, об их дружбе, которую она высоко ценила.

– Мне очень жаль, если я дала повод и у вас сложилось обо мне ложное впечатление, – добавила она, ощущая некоторую неловкость. – Мне было… да-да, мне было очень нелегко в минувшем году.

– Я это знаю.

– Несмотря ни на что, я очень люблю своего мужа и уверена в том, что он жив. Мне кажется, если бы это было не так, то я бы почувствовала.

– Не извиняйтесь. В этом нет никакой нужды. Война сводит разных людей порой неожиданным образом.

– Или, напротив, разводит.

– В любом случае в такое время чувства становятся…

– Более обостренными? Излишне усложненными?

– Думаю, более обнаженными. Никто из нас не знает, как он отреагирует, когда его припрут к стене.

Она улыбнулась, вспомнив о той ночи, когда они прятались на лестнице под крышей башни.

– В нашем случае это звучит почти буквально.

– Вам было одиноко, и мне тоже.

Она заглянула ему в глаза и встретила теплый, ласковый взгляд.

– Давайте просто забудем об этом, словно ничего не было.

– Разумеется. Моя дорогая графиня, я человек слова. Надеюсь, вы понимаете, что прежде всего я ваш друг и останусь вашим другом до тех пор, пока моя дружба вам будет нужна.

Он взял ее за руки и сжал в ладонях.

– А вы верите, что Лоренцо может быть жив? – спросила она.

– Все возможно.

– Союзники сейчас в Риме, и скоро мы все узнаем, да?

– Думаю, разберутся не сразу, сперва наведут порядок, но… да, конечно.

Снова повисло молчание, потом он выпустил ее руки, и они посидели в тишине еще несколько минут.

– Я благодарю вас… за все, – сказала она.

– Нет, это я должен благодарить вас.

София и Джеймс одновременно вздохнули; оба понимали, что эта часть разговора между ними закончена.

– Ну вот, – сказал он. – А теперь давайте вернемся на землю.

– Да, самое время. На сегодня самокопания достаточно.

– Нам нужно послать союзникам подробную информацию о положении немцев в этом регионе.

– Где вы хотите установить передатчик?

– Снова на самом верху башни, если не возражаете. Оттуда связь гораздо более надежная.

София не возражала. После его ухода ей показалось, что свет за окном как будто изменился, словно сама атмосфера просветлела, и настроение ее сразу улучшилось. Как и самочувствие: гуляя по саду, она заметила, что шагает гораздо легче и в душе рождаются добрые предчувствия. Все будет хорошо. Опасения, будто вот-вот должно случиться нечто ужасное, куда-то пропали. Напротив, ее охватило некое чувство освобождения; казалось, мрак войны рассеивается, как и ее страх за судьбу Лоренцо. С ним тоже все будет хорошо. Пятое июня, незабываемый день, когда войска антигитлеровской коалиции вошли в Рим, – начало освобождения города, день, когда она наконец с надеждой стала смотреть в будущее.

Глава 56

С верхнего этажа дома София и Карла наблюдали, как бомбардировщики антигитлеровской коалиции заходят в пике и бомбят идущие на север немецкие конвои. И каждый раз, когда бомбы ложились в цель, а атакующие самолеты невредимыми выходили из пике, женщины радовались. Какие все-таки смельчаки эти летчики, не боятся летать так низко, когда кругом все кишит немецкими войсками и военными грузовиками. Сердце Софии теперь полнилось новым, гораздо более сильным чувством уверенности в том, что совсем скоро она получит весточку от Лоренцо, и теперь она с нетерпением ожидала, когда же это случится. Надежда ее была робкой и пока не осмеливалась проявиться в полную силу, но София чувствовала, что желанный миг все ближе.

В течение последних нескольких недель фашистский режим наконец рухнул. К югу от Кастелло сотни партизан устраивали засады и нападали на отступающий транспорт немцев. В Кастелло шептались о взорванных мостах, разрушенных железнодорожных путях, автомобильных дорогах, по которым теперь невозможно было проехать. За массированными партизанскими акциями последовало радиообращение генерала Александера[38], в котором тот призывал каждого итальянца принять участие в деле создания препятствий отступлению немцев. И люди, находящиеся под пятой оккупантов, были готовы на все, чтобы защитить свои дома и свою страну.

Бои все еще шли к югу от Кастелло, но неуклонно приближались, и вот однажды утром София услышала рокот кружащих над деревней самолетов, а следом и грохот артиллерийского и минометного огня. Дом встряхнуло с такой силой, что с туалетного столика упали и разбились вдребезги два пузырька с духами и бутылочка парфюмерной воды. Всю комнату заполнил пикантный, чувственный аромат с нотками розы, жасмина и майского ландыша. Софии сразу представилось, как ее обнимают руки Лоренцо и кончик его носа касается ее шеи, на которую она нанесла духи. Этот обворожительный аромат резко, до непристойности не гармонировал со свистом падающих бомб. Но ее затопили воспоминания о том, как Лоренцо в 1927 году подарил ей первую изысканно украшенную коробочку с духами. С тех самых пор эти духи стали ее любимыми.

Она вытерла слезы и, наклонившись, принялась собирать осколки черного стекла, когда вдруг заметила, что порезалась. Из пальца закапала кровь, а София все стояла не двигаясь и с изумлением смотрела на палец. Семнадцать лет у нее были эти маленькие черные пузырьки, а теперь вот последний разбился, и ей показалось, что это недобрый знак.

Днем и ночью они жили в страшном напряжении, и София попросила Анну постучаться в двери всех обитателей Кастелло и сказать, что подвалы ее дома доступны для всех желающих прятаться от бомбежек и чувствовать себя под землей в безопасности. Несколько часов София, Анна и Карла таскали в подвал одеяла, подушки и даже старые матрасы. Принесли емкости с водой и несколько буханок хлеба, оказавшихся под рукой, немного консервированных фруктов и керосиновые лампы. София боялась, что этого будет мало. Еще до наступления ночи, опасаясь мародеров, София с помощью Анны проверила все окна и нашла только одно разбитое, на третьем этаже. Через него в дом вряд ли кто попадет, решили они, поэтому все оставили как есть.

А вечером жители потянулись к ее дому. София привязала собак, провела людей через большой подвал, мимо того места, где начинался лабиринт переходов и коридоров с нишами и тайными помещениями, в самое глубокое подземелье. Чем дальше они спускались, тем становилось холоднее. Из этого подвала тоже можно было попасть в тайные подземные переходы, которые София не стала показывать людям. Она смотрела на худые, изможденные лица односельчан и молилась о том, чтобы все они остались живы. Здесь была и Сара, и Федерика со своим малышом. Некоторые пришли лишь для того, чтобы хоть одним глазком взглянуть на эти погреба, кое-кто совсем не явился, в том числе Мария. Когда Карла спросила ее о причине, та ответила, что не желает быть погребенной заживо. Те же, кто пришел, и старые, и молодые, двое даже с грудными младенцами, устроились как могли; груднички кричали без умолку, и Софья подумала, не будет ли лучше рискнуть и подняться на улицу. Остальные детишки либо спали, либо играли, и она беспокоилась, как их всех накормить. О Максин она тоже волновалась. Девушка уже много дней не показывалась в доме, и София даже не могла вспомнить, когда видела ее в последний раз. Может быть, после победы под Монтикьелло? Нет, скорее всего, в тот день, когда пал город Кассино.

В подвале оказалось не только холодно, но и влажно, и никакие одеяла не спасали. Двое детей, один высокий тринадцатилетний подросток, второй поменьше, направились к двери, ведущей в один из туннелей, но София позвала их обратно и строго наказала туда больше не ходить. Там находилась целая сеть туннелей, настоящий лабиринт под деревней, и если не знать их расположения, легко заблудиться и потеряться в нем навсегда.

Когда раздался первый разрыв бомбы, детишки поменьше принялись плакать, а взрослые затряслись от страха и прижались друг к другу. София услышала, как молится Карла, наверное святому Себастьяну, и почувствовала растущее опасение по поводу башни. Хоть бы ее не разрушили в эту ночь. Расположенные на холмах населенные пункты, такие как их деревня, от налетов авиации подвергаются наибольшей опасности.

Один из стариков достал из кармана губную гармошку и заиграл, чтобы заглушить свист падающих бомб и грохот разрывов. Кое-кто принялся подпевать, и громче остальных Карла, но громыхание раздавалось уже совсем близко. София зажала уши ладонями, пытаясь не слышать этого ужаса, надеясь и молясь о том, чтобы их дома остались нетронутыми бомбами или пламенем. А Карла продолжала петь, стремясь сохранить бодрость духа и надежду на то, что все они выживут. Одна из старух достала вязанье и при свете лампы принялась щелкать спицами. Шум в подвале, усугубляемый потом и страхом, падающей с потолка плесенью и сыплющейся землей, переполнил чашу терпения Софии, и, когда наступило временное затишье, она поднялась на улицу, подсвечивая себе дорогу маленьким фонариком. София жаждала сделать глоток свежего воздуха, но когда в отдалении взорвалась еще одна бомба, она перекрестилась и снова отправилась вниз, где ее встретил шум голосов.

Яростно лаяли собаки, а какая-то женщина отчаянно размахивала руками и громко кричала.

– Мои сыночки куда-то пропали! Мальчики мои! Я только на минутку уснула. Кто-нибудь видел их?

София подняла фонарь и осветила испуганные, вытянутые лица, но ясно было, что тех двух ребят, которых она заметила давеча, среди них нет.

– Может, они пошли наверх? – спросила она.

Возле ступенек, скрестив ноги, сидела женщина.

– Нет, – сказала она, – я бы их обязательно увидела.

Мамаша вне себя завыла от горя, а София подошла к Карле и прошептала, что надо искать ребятишек.

– Но, графиня, – сказала та, – что, если в лампе закончится керосин? Его и так уже почти не осталось.

Нет, не хватало им еще этих утрат. Такого допустить было нельзя. София взяла фонарь и сама вошла в один из туннелей.

Глава 57

Максин вернулась в Монтикьелло, решив погостить у Адрианы и поиграть с ее мальчишкой, который теперь уже был дома и очень походил на своего дядю Марко. Она видела это в его улыбке и смехе, в его манере неожиданно становиться серьезным. О Марко она думала постоянно. Она ни на минуту не забывала, кем он был для нее, как много для нее значил, что́ оставил ей после себя, когда ушел из жизни: способность любить, которой она в себе и не подозревала. Вместе с другими местными женщинами Максин без устали трудилась, помогая партизанам, и теперь вместе с боевыми подругами с глубоким волнением ждала прихода союзников на вершине Монтепульчано. Там же находились ее двоюродный брат Давид со своей женой Ларой.

Когда первые британские пехотинцы медленно, крадучись и озираясь, пошли по узеньким улочкам этого древнего городка на вершине холма, а чуть позже на площадь выкатили их танки, в городе поднялась буря радости. Максин стояла с винтовкой на плече, которую достал для нее Давид, и ликовала вместе со всеми, от всей души радуясь тому, что хотя бы здесь умолкли стрельба и взрывы и рассеялся дым сражений. Женщины постарше открыто плакали, глядя на то, как детишки с радостными криками гоняются друг за дружкой и ловят конфеты, которые солдаты бросали в толпу. Женщины помоложе обнимали солдат, целовали их в щеки и поили вином, глядя на них сияющими глазами. Старики хлопали друг друга по спинам, а что касается местных фашистов, они все куда-то подевались, ни одного не было видно. Максин целый час искала их, но с приближением союзных войск все до единого либо сбежали, либо внезапно перешли на другую сторону. Впрочем, в будущем это им все равно не поможет.

Когда день уже подходил к концу, один из британских солдат сообщил ей, что, отступая, нацисты грабили каждый населенный пункт на своем пути, хватали все, что под руку попадется: одеяла, одежду, книги, домашнюю птицу и вообще все съедобное, а также ценные произведения искусства. Максин поняла, что ей срочно надо вернуться в Кастелло и предупредить Софию, пока что-нибудь подобное не случилось и с ними. А все, что немцы не могли увезти с собой, они сжигали или уничтожали.

С тревожными мыслями о прекрасном фамильном доме Софии она вывела свой мотоцикл и, помахав британским солдатам рукой, помчалась вниз по склону. Деревня Кастелло располагалась милях в двадцати пяти к северо-западу от Монтепульчано, если ехать по трассе, но оставалась опасность, что могут подстрелить, поэтому Максин решила ехать проселками. У нее оставалось совсем мало времени до того, как немцы начнут свирепствовать, и сейчас Максин надеялась только на то, что не собьется с пути.

Глава 58

Утром София пошла посмотреть, не пострадала ли ночью от бомбежки башня. В воздухе стоял едкий запах дыма и еще чего-то незнакомого. София вспомнила про двух мальчишек, которых им так и не удалось отыскать. Половина населения деревни вышла на поиски, надеясь, что дети как-то выбрались из лабиринта уже в лесу, в то время как Анна с двумя своими подругами, вооружившись керосиновыми лампами, фонариками и мелками, чтобы отмечать дорогу и потом благополучно выбраться обратно, исследовали подземные ходы.

К вечеру мальчишек так и не нашли, и Карла сидела в их доме, ухаживая за бедной отчаявшейся женщиной. В небе пока все было тихо, и София лелеяла надежду, что наступило долгое затишье, во время которого они успеют найти мальчиков. Она прошла в свою освещенную лампой маленькую гостиную и взяла в руки книгу. Но как ни пыталась читать, не могла понять ни строчки. После каждого предложения сбивалась, в голову лезли посторонние мысли, и приходилось перечитывать строку снова и снова. Впрочем, какое может быть чтение, когда с минуты на минуту ждешь новых авианалетов! Тогда она отложила книгу и принялась за вязание. Ручная работа в таких ситуациях порой помогает, успокаивает, однако сейчас тревога слишком одолевала ее. София много думала о прошлом, о том, что сулит и чего не сулит будущее. Все окна давно уже были закрыты, чтобы в комнаты не попал запах дыма, но ей показалось, что в доме слишком тепло, даже жарко; она отложила вязанье в корзинку, стоящую на столике возле ее вольтеровского кресла, и, открыв окно, высунула голову и прислушалась к стрекоту цикад. В воздухе стало еще теплее, и она вспомнила, как, бывало, гуляли они с Лоренцо июньскими вечерами, когда еще не наступала вечерняя прохлада; приходилось, правда, пару часов отгонять мух, но все равно они наслаждались прогулкой.

Ее размышления прервал мужской кашель. Сердце радостно сжалось, и она быстро повернулась, ожидая наконец-то увидеть Лоренцо.

Но это был не Лоренцо.

Небрежно прислонившись к дверному косяку, перед ней стоял майор Кауфман.

– А-а, это вы… – проговорила она, смущенная и обеспокоенная столь неожиданным визитом. – Вы что, следили за мной? Я что-то не слышала, как вы подъехали. А где ваш шофер?

Он выпрямился и слегка поклонился:

– Прошу простить мое вторжение. Но я стучал.

– Карлы сейчас нет дома.

– И, не услышав ответа, позволил себе войти.

Глядя в его близорукие голубые глаза под очками в роговой оправе, София сдвинула брови.

– Ей следовало запереть дверь на ключ, – сказала она.

– В таком случае мне повезло. А свою машину я оставил ниже по склону, совсем недалеко. Я пришел к вам по личному делу… во всяком случае, я на это надеюсь, если все пойдет хорошо.

– Я полагала, что вы уже где-то далеко. Ведь ваши сейчас отступают, верно?

– Я бы выразился иначе. Происходит перегруппировка сил… а когда закончим, снова пойдем вперед, вот и все. Но мне сначала нужно закончить здесь кое-какие дела.

– Закончить здесь дела? – переспросила София, пытаясь выглядеть равнодушной, но в душе она совершенно растерялась, не понимая, о чем это он, и чувствуя, как у нее пересохло в горле.

– Ну да, – ответил он и улыбнулся, но улыбка его была так же холодна, как и взгляд глаз-ледышек.

– Скоро здесь будут войска союзников.

– Возможно, вы правы, но поймите вот что: они никогда не смогут сокрушить могущество рейха и одержать над нами победу, – сказал он и засмеялся. – Вы что, не понимаете, что это в принципе невозможно?

Взгляды их встретились, и по спине Софии побежали мурашки. Уж не сошел ли он с ума, подумала она. Не сошли ли все они с ума со своей безоговорочной верой в Гитлера и его рейх? Она постаралась взять себя в руки.

– Тогда позвольте спросить – чего вы хотите?

– Что ж… Я надеялся для начала из вежливости хоть немного просто поболтать, а потом уже перейти к делу, но раз вы ставите вопрос ребром… А дело вот в чем. Мой начальник почему-то уверен, что радиоприемник, которым пользовались партизаны, находится где-то здесь, и он возложил на меня задачу: до того как мы покинем вас, определить его местонахождение. И наша триангуляция указала именно на это место.

Прошло не больше пары секунд, и она успела обратить внимание, что Кауфман вовсе не кажется столь хорошо сложенным, когда на нем нет шинели.

– Я понятия не имею, о чем вы сейчас толкуете.

– Да бросьте вы, графиня. Передо мной нет нужды демонстрировать дворянскую гордость. Мы ведь с вами оба знаем, что это неправда.

София сделала над собой усилие, чтобы ничем не обнаружить своих чувств, но была уверена, что щеки ее окрасились румянцем, и чувствовала, как нарастает внутренний жар. Чтобы скрыть свою первоначальную невольную реакцию, она старалась дышать как можно более размеренно. Но нет, это не помогло. Наоборот. Дурное предчувствие все росло, мышцы горла напряглись так, что она уже боялась задохнуться.

Он склонил голову набок и сделал шаг вперед. Теперь немец стоял позади обитого ситцем дивана, водя пальцами по его спинке. Ногти Кауфмана были чисты и безукоризненно обработаны.

– Вот видите, – сказал он, – я всегда могу определить, когда человек говорит неправду. Я уверен, что вы сказали неправду. Причем не раз.

– Что за вздор, – удалось ей пробормотать. – Откуда мне знать про какие-то радиоприемники с передатчиками?

– А я разве говорил что-нибудь про передатчики? – нахмурился он. – Нет… нет, не думаю.

– Вы говорили про партизан, которые используют радио. Естественно, что у них может быть и передатчик.

– Возможно, вы правы, – сказал он.

– А где же ваши подчиненные?

Кауфман пропустил ее вопрос мимо ушей и подошел к картине со святым Себастьяном.

– Прекрасная вещь, – сказал он и, повернув голову, пытливо всмотрелся в лицо Софии. – Такая красивая.

София не могла на этот раз не вздрогнуть под его холодным, оценивающим взглядом. О чем это он, о ней самой или о картине?

Немец рассмеялся, явно глумясь над ней:

– Разумеется, я говорю о картине. А вы подумали, что о вас?

– Нет.

– Так вы ничего не имеете против того, что я говорю? Это выглядит довольно неестественно. Вы даже как-то слегка побледнели, – хохотнул он. – Но я уверен, что здесь мы с вами сходимся во мнении: эта картина прекрасна, тем более что она никогда не стареет, в отличие от красивых женщин. Таков, значит, расклад.

Он отошел на несколько шагов и притих, разглядывая изысканный узор на расписанных плитках пола.

Последовало короткое молчание, которое опять привело ее в замешательство: она не вполне понимала, что происходит.

– Итак, о чем это я? – снова заговорил он и, подняв голову, посмотрел на нее.

– Вы говорили про какой-то расклад.

Он посмотрел на нее с высокомерной улыбкой:

– Мне кажется, все эти деловые вопросы несколько унижают мое достоинство. Но конечно. Конечно. Расклад таков: вы отдаете мне в дар эту маленькую картину, а я докладываю начальству, что никаких приемников с передатчиками здесь нет.

Она постаралась подавить душивший ее смех. Неужели он не шутит? Впрочем, разве могла бы она помешать ему просто забрать картину, если он этого захочет?

– Что? Моя идея вам не по вкусу? Вам, кажется, смешно?

Лицо его потемнело от гнева, но всего лишь на мгновение. Он постарался поскорее скрыть это чувство, хотя она успела это заметить. О, еще бы.

– Нет, – ответила София, – мне не смешно. Просто я вам не верю.

Она посмотрела прямо ему в глаза, и брови его взлетели.

– О чем это вы говорите? Я – человек слова.

– Значит, я отдаю вам картину и вы поворачиваетесь и уходите? Правильно я вас понимаю?

Он пожал плечами.

Она не знала, что еще сказать. Немец сделал несколько шагов к ней:

– Поймите, это для вас превосходная сделка… Иначе всех вас расстреляют. По подозрению, видите ли. А расстреливать женщин мне доставляет мало удовольствия.

– По подозрению?

Он подошел к ней почти вплотную, пальцем приподнял ей подбородок и заглянул в глаза. Потом убрал волосы с ее лба, и ей при этом очень захотелось плюнуть ему в лицо.

– Вы же неглупая женщина.

– Это безумие, – сказала она и, отступив назад, наткнулась на столик. – Заявились непрошеным гостем в мой дом и требуете картину. Если бы об этом узнал мой муж, он пришел бы в ярость.

Он покачал головой, вернулся к картине и нежно провел пальцем по раме. А София лихорадочно вспоминала, куда она положила пистолет. Она знает это, конечно знает… каждый день о нем помнит, каждый час, но сейчас, как раз сейчас в голове было совершенно пусто.

– Нет, – сказала София.

Ей отчаянно нужно было выиграть время и срочно придумать, что делать. Впрочем, что бы она ни предприняла, он все равно заберет желаемое… да, в конце-то концов, пусть берет, это всего лишь картина. Однако… сама не зная почему, она продолжала стоять на своем. Может быть, просто из гордости или из ослиного упрямства, а возможно, ей так надоело видеть, как немцы хватают все приглянувшееся, что на этот раз она решила упереться как только могла. Возможно, Кауфман расстреляет ее, как бы она ни поступила.

– Я решительно запрещаю вам брать картину, – продолжала она. – Лоренцо никогда меня не простит, если я позволю вам это сделать.

Он оглянулся на нее через плечо:

– Ах да, кстати. Боюсь, ваш муж не в том положении, чтобы прощать вас или не прощать.

Сердце ее сжалось.

– Что вы хотите этим сказать?

Последовала секунда молчания, пока он поворачивался к ней всем корпусом, и София почувствовала, что у нее подкашиваются коленки. Но она успела взять себя в руки, и ей удалось устоять.

– Ваш муж, дорогая моя, оказывается, работал на нашего врага. Какая жалость, честное слово.

Она смотрела на него во все глаза и молчала.

– Хорошо, я подброшу вам другое предложение.

Она подавила подступившие слезы и вдруг в один миг вспомнила, где именно спрятала пистолет.

– Я не только доложу начальству, что никаких передатчиков здесь нет, но и отдам приказ подчиненным не приближаться к Кастелло, не разрушать построек и пальцем не трогать здесь ни единого предмета. Мы оставим всех вас в покое. Ну же! От этого предложения вы не сможете отказаться.

– Что с моим мужем? – прошептала она, с огромным трудом шевеля губами.

– О дорогая моя, видели бы вы, как он отплясывал. Они все, знаете ли, пляшут в петле. Дергают ножками. Немного попляшет – и все, финита ля комедия. Довольно забавно… Я так понимаю, вы согласились с моим предложением?

Он снова повернулся к ней спиной и принялся снимать картину со стены. София шагнула назад, слушая, как он что-то бормочет, расхваливая картину, достала пистолет из корзинки с вязаньем и спрятала его за спину. В голове мелькнула мысль: не подначивает ли он ее, не провоцирует ли, чтобы посмотреть, как далеко можно зайти?

– Майор, – отчетливо проговорила она, – что касается вашего предложения…

Он повернулся к ней с картиной под мышкой, совершенно уверенный, что она согласна, и как ни в чем не бывало почесал затылок. Он был на седьмом небе от счастья, что картина наконец у него в руках, и из-за этого его лицо казалось уже не таким жестоким… но нет, подумала она, ни в коем случае нельзя допустить, чтобы хоть что-нибудь сейчас вынудило ее отказаться от своего намерения, разве нет?

И вдруг он улыбнулся.

До того самого мгновения, как София увидела эту его кривую улыбочку, она еще не чувствовала полной уверенности в том, что сможет довести дело до конца. Она собралась с духом, призвала на помощь все свое мужество, и вся ее жизнь сконцентрировалась в одной точке, словно она стояла на пороге смерти. София бросила быстрый взгляд в окно; это мгновение все никак не кончалось, хотя длилось какую-то долю секунды. Жар в груди нарастал и превратился в пылающую ярость, и тут она поняла: вот оно.

Не успел немец даже понять, что она собирается сделать, как София выхватила из-за спины пистолет, прицелилась и два раза выстрелила ему в грудь. Именно два раза. Один выстрел за Альдо и один за Лоренцо. Пули ударили его, и, подчиняясь инерции, Кауфман шагнул назад, но на ногах удержался, хотя глаза его округлились от удивления. У Софии мелькнула мысль, что первой рухнет на пол она: потрясение оказалось настолько сильным, что она не могла даже вздохнуть. Но нет, она увидела, как он нелепо задергался, со стоном что-то пробормотал и, запрокинувшись на спину, стал падать, затем ударился о стенку, и его подбородок упал на залитую кровью грудь. «Стена запачкается, это будет ужасно», – подумала она. Еще пара секунд, и немец совсем затих. «Немного попляшет – и все, – прошептала она, – довольно забавно». И закрыла глаза.

Несколько секунд она боялась посмотреть: а вдруг он еще живой? Сейчас возьмет и встанет… и задушит ее. Кроме этого, София больше ничего не чувствовала. Потом открыла глаза, увидела разлитую по полу кровь и снова ничего не почувствовала. Посмотрела на пистолет в руке: что с ним делать дальше? Убить человека легко, гораздо легче, чем думают. А потом ее охватило странное, непоколебимое чувство: она совсем не тот человек, каким себя считала раньше. Но кто же она? Как можно ее назвать? Такого слова в человеческом языке нет. Это и существо, и не существо вовсе. Она подняла голову: свет в комнате стал еще мягче, на стену позади Кауфмана падал прелестный золотистый солнечный луч, очень красивый, но она заметила, что по их прекрасной золотистой картине зловеще расползается темно-красная кровь немца. И вся комната как-то головокружительно скукожилась, словно свернулась вовнутрь.

Силы покинули ее, и она впала в состояние ступора. Это истощало ее энергию, опустошало душу… да и все остальное тоже, она пребывала будто в трансе. София не переставала думать, что она должна сейчас что-то делать, как-то действовать – навести порядок, убрать кровь, кусочки прилипшей к стенке человеческой плоти, – но в эти жуткие минуты полной тишины ее словно парализовало.

Потом вдруг в голове зазвучал чей-то шепот: два голоса из ее прошлого манили Софию к себе, призывали слушать то, что они ей скажут. И она стала прислушиваться, сначала к голосу отца, а потом и Лоренцо. Слушать их для нее сейчас было жизненно необходимо, но их голоса становились тише, слова неразборчивее, и София никак не могла понять, чего они от нее хотят. Она протянула руку к Лоренцо, хотела дотронуться до него, заглянуть в глаза, но руки ее встретили пустоту. Она посмотрела на свои руки и снова увидела пистолет. Две человеческие фигуры слились в одну. Двое мужчин, которых она любила больше всего на свете. И оба исчезли.

Когда умолкли их голоса, ей показалось, что она непростительно обманула их ожидания, и ей стало невыносимо больно. Никто не сможет понять, что такое настоящая утрата, пока не потеряет самого дорогого, самого любимого человека.

Теперь она слышала, как ее кто-то зовет по имени, откуда-то очень издалека. Слышались звуки, как будто кто-то скулит, и София не сразу поняла: это она сама. Да, скулит она сама, и никто другой.

Глава 59

Из Монтепульчано Максин вернулась в Кастелло, когда уже вечерело. Ей повезло, бомбы не падали, в нее никто не стрелял, и на душе стало немного легче. Поставив мотоцикл возле дома, она заметила устало бредущую через площадь Карлу.

– Когда я подъехала, мне показалось, что где-то близко стреляли. Вы не слышали?

– А когда сейчас не стреляют? Всегда стреляют, – пожала плечами та.

– Как тут у вас дела? Я заметила немецкий автомобиль на полпути вниз по склону. А в нем никого.

Они подошли к двери черного хода и обнаружили ее приоткрытой.

Карла нахмурилась.

– Оказывается, я не заперла ее, – удивленно сказала она.

– Это вы зря. Нельзя быть такой неосторожной.

– Да расстроилась тут немного… – проворчала она. – Двое мальчишек куда-то пропали. Один нашелся, а второго пока нигде нет. Его братишка считает, что он где-то в лесу прячется.

Они вошли в темный коридор.

– София, Эльза! – позвала Максин.

Ответа не последовало, но Максин уловила странный звук: будто в маленькой гостиной кто-то тихонько всхлипывает. Они с Карлой обменялись встревоженными взглядами и направились к двери. Максин вошла в комнату и, не веря глазам своим, ахнула.

– Боже милостивый, – прошептала она и замолчала, потрясенная увиденным.

Что за кровавая бойня здесь произошла?

Вытирая текущие потоком слезы и неуверенно держась на ногах, Эльза встала.

– Она отказывается говорить. Стоит там, дрожа, скулит и сжимает пистолет. Я попробовала отобрать, но не получилось.

Максин передернуло, но она заставила себя приблизиться к телу Кауфмана.

– О Иисус, сколько тут крови.

Эльза тоже посмотрела на тело:

– Я успела проверить. Он мертвый, это совершенно точно.

Максин оглянулась на Карлу: в глазах той стоял панический страх.

Какое-то время они молчали, не зная, что делать дальше, затем Карла быстро заморгала, пришла в себя и решительно подошла к Софии. Обняв свою госпожу за талию, повела ее к дивану, аккуратно помогла сесть и молча стала разгибать ей пальцы на пистолете, благополучно вынув оружие из ее руки. Тут подошла Эльза и села рядом с дочерью.

– Он что, напал на нее? Как вы думаете? – спросила Карла; на лице ее отразились душевные муки. – Ни за что себе не прощу. Нельзя было оставлять ее одну.

Эльза покачала головой.

– Даже не знаю, – отозвалась она. – Видишь на полу картину? Возможно, он явился за ней.

Карла выглядела озадаченной.

– Не могла же она убить его из-за картины, – проговорила она.

– Ладно, – вступила в разговор Максин, внезапно сосредоточившись и взяв инициативу в свои руки. – Сейчас некогда думать о том, что тут произошло. Нам надо как можно скорее избавиться от тела. В машине, которую я видела внизу, не было ни души, так что, очень возможно, он приехал один, но я бы не стала возлагать на это больших надежд.

Карла бросила на нее быстрый взгляд.

– Обычно они по одному не ездят, – сказала она.

– Вы видели кого-то еще?

Карла отрицательно покачала головой.

Максин пожала плечами:

– Так или этак, действовать надо быстро.

Но вопреки настойчивому призыву Максин, Карла продолжала упорно смотреть в сторону Кауфмана.

– Но почему картина валяется на полу? – спросила она. – И вся залита кровью.

– Сейчас это не имеет значения, – настойчиво гнула свое Максин. – Давайте же, помогите мне завернуть его в ковер.

Переворачивая тело вместе с ковром и затягивая ковер поплотнее, они упаковали Кауфмана, и Максин с Карлой попытались поднять тело немца, одна за плечи, другая за лодыжки, но оно сразу же обвисло посередине, и пришлось тащить его по полу.

– Кладем, – прошептала Максин; ее всю трясло, но она продолжала командовать. – Нам нужен еще кто-нибудь. Если так пойдет дело, размажем кровь по всему дому. Чтобы его нести, нужно как минимум три человека.

– Давайте я помогу, – предложила Эльза, вставая с дивана.

– Нет, – возразила Карла. – Сбегаю приведу Анну. А вы оставайтесь с госпожой.

– Тогда поторопитесь.

Пока Карла отсутствовала, Максин спросила Эльзу, говорила ли София хоть что-нибудь о том, что здесь случилось.

– Нет, – ответила та. – Она только сказала, что его повесили.

– Кого? Надеюсь, вы не думаете, что она говорила о Лоренцо?

– Все может быть, – вздыхая, ответила Эльза.

– Тогда я не удивляюсь, что она пристрелила этого немца.

– У нее кофточка вся в крови.

– Может, она проверяла, жив ли он. Ей надо переодеться.

Максин оглядела себя:

– Нам всем надо будет переодеться.

Через несколько минут Карла вернулась с Анной, которая ошарашенно посмотрела сначала на кровь на стене и на полу, потом на торчащие из свернутого в рулон ковра сапоги Кауфмана и, наконец, на Софию. Перекрестилась и зашептала, повторяя снова и снова:

– Madonna santa[39].

– Все в порядке? – спросила Максин.

Анна быстро заморгала и сбросила оцепенение.

– Может, в туннель? – предложила она. – Мне нельзя надолго задерживаться. А то я Альберто оставила одного.

Карла потрепала дочь по руке:

– Ничего с ним не случится. Но поторопиться все равно надо. Как только начнется бомбежка, туда к нам придет прятаться вся деревня.

– А что, ваши деревенские там от бомб скрываются? – спросила Максин, вместе со всеми поднимая тяжелый сверток. – Господи, да он, оказывается, тяжелый, кто бы мог подумать.

– Мертвые все тяжелые, – сказала Анна и захохотала, довольная шуткой.

– Тихо ты, – цыкнула на нее Карла, качая головой.

Максин посмотрела на Эльзу, которая сидела рядом с дочерью и нежно гладила ее руку.

– А как они? – спросила она. – Ничего не случится?

– Пока вроде все в порядке, – ответила Карла. – Когда вернемся, я все здесь вымою, приведу в порядок, а ты, Анна, спрячь пистолет.

– Будем надеяться, что союзники появятся здесь раньше, чем немцы хватятся Кауфмана, – сказала Максин. – Надо будет увести машину куда-нибудь подальше и спрятать. Я этим займусь.

– А ключи где взять?

До всех дошла эта мысль одновременно, и Максин закатила глаза к небу.

– Боже мой! Так и будем поднимать его и снова класть на пол? Это же не продуктовая сумка.

– А у вас есть идея получше? – пробормотала Анна.

– Тогда опускаем.

Сморщившись, Максин развернула ковер и даже отшатнулась, увидев безжизненные глаза мертвого Кауфмана. Но, взяв себя в руки, обыскала его карманы.

– Неужели вам не страшно? Вы вся с ног до головы в крови.

– Сожгу одежду после.

– После того, как отведете машину? Или до того? – спросила Анна.

– Хорошо. Ты сжигаешь одежду. А я переоденусь в чистое и отгоню машину. А теперь давайте! Ключи у меня есть. Заворачивайте этого подонка.

Она усмехнулась. В безумии всего, что происходило, черный юмор казался весьма уместным.

– Хотелось бы посмотреть на его рожу, когда она нажала на курок.

Неожиданно послышались некие звуки. Кто-то стучит в дверь или это ветка дерева бьется в окно на ветру? Округлив глаза, все переглянулись, все еще находясь в состоянии страшного напряжения, а страх заставлял их ожидать худшего. Неужели немцы? Так скоро?

– Я хоть закрыла дверь на ключ? – до смерти перепугалась Карла: неужели и вправду забыла, когда бегала за Анной?

– Слишком поздно. Молчите, будто нас нет дома, – приказала Максин.

– Да заперла ты, заперла, – сказала Анна. – Не волнуйся.

Карла сморщилась, неуверенно прислушалась.

– Постойте, нет, тут что-то другое. Нам нужна лампа.

– Да ради бога, раз уж на то пошло, может, заодно и пирог испечем? – съязвила Максин и в отчаянии посмотрела на Эльзу. – Простите, можно вас на минутку? Нам нужна лампа, а принести некому.

– На кухне есть лампа, а спички на полке, – прибавила Карла.

Эльза побежала на кухню и вернулась с зажженной лампой. И они наконец пошли из комнаты.

– Кровь капает, – пробормотала Максин, взглянув на пол. – Тоненький ковер попался.

Карла раздраженно хмыкнула.

– Поздно уже беспокоиться об этом, – проговорила она.

Они добрались до погребов, а там и до сети подземных ходов. Карла знала, куда идти, и вела их уверенно; они тащили труп с трудом, то и дело натыкаясь на стены в проходах, но постарались удалить свою ношу как можно дальше от дома.

– Пусть полежит, пока не придут союзники. А потом пускай они сами делают с ним что хотят, – сказала Максин. – Они уже в Монтепульчано, долго ждать не придется.

Карла немного приободрилась.

– Интересно, этот мальчонка все еще здесь? – спросила Анна. – Может, заодно и поищем?

– Мать у него там с ума сходит, а брат твердит, что он где-то в лесу. Но сейчас не до него. Своих дел много.

Они кое-как поплелись обратно, и каждая готовилась выполнить свое дело: Анна – прятать пистолет, Карла – наводить порядок, Максин – заниматься немецкой машиной, а Эльза – успокаивать дочь. Но, войдя в маленькую гостиную, они обнаружили, что Софии там уже нет.

Глава 60

Карла принесла ведро воды, швабру, тряпки и железную щетку, продолжая беспокоиться о своей госпоже. Перед своим уходом Анна обыскала весь дом, но нигде ее не нашла. Дверь в студию была заперта, поэтому женщины решили, что София закрылась там. Карла хотела поискать еще раз, но у всех были срочные дела, которые следовало закончить до того, как начнется бомбежка, поэтому Эльза начала поиски самостоятельно, на случай если Софии в студии не окажется.

Карла, войдя в маленькую гостиную, испуганно оглянулась через плечо: а вдруг сейчас появится какой-нибудь немецкий офицер и увидит, что она замывает следы убийства Кауфмана. Союзники еще не пришли, а немцы наверняка здесь еще остались, и такое вполне могло бы случиться. Более того, если Максин не удалось быстро отогнать машину, она могла попасть под пулеметный огонь.

Карла вздрогнула при звуке отдаленного взрыва, перекрестилась и начала усердно скрести пол. Надо было успеть закончить до того, как жители придут прятаться в подвал от бомбежки. Но, господи, она в жизни еще не видывала столько крови. Сладковатый тошнотворный, как от больного животного, запах назойливо лез в ноздри. Она окунала в ведро с водой тряпку, надевала на швабру и собирала ею кровь, затем полоскала тряпку в воде и каждые несколько минут бегала менять воду, но все равно на узорчатых плитках пола оставалось бледное розовое пятно. Карла отбросила швабру, вышла в другую комнату и принесла оттуда другой ковер, чтобы прикрыть это пятно. После этого она занялась стенкой, где кровь разбрызгалась по большой площади. Она терла, терла, но тут еще приходилось отковыривать ногтями кусочки прилипшей плоти. Наверно, она никогда больше не избавится от крови под ногтями.

Когда это было сделано, Карла принесла чистую тряпку, ведро чистой воды и принялась приводить в порядок картину; чтобы не испортить позолоту, она уже не терла, а только осторожно прикладывала к ней мокрую тряпку. Ее любимый святой Себастьян. Карла наткнулась на очки Кауфмана в роговой оправе и сунула в карман, чтобы позже избавиться от них. Далее она осмотрела и оттерла дочиста кровавый след, который они оставили, когда несли тело по дому. Да, Максин была права, тоненький оказался ковер, и кровь просочилась и капала всю дорогу.

Наконец Карла стала тщательно отмывать руки и не успокоилась до тех пор, пока они не стали у нее чистенькими, как у младенца. Сняв испачканный пятнами крови фартук, она побежала в бойлерную, где в печи уже горела одежда Максин. Она стояла без движения, прислушиваясь к гулу летящих в небе самолетов, к звукам первых разрывов, хотя бомбы, слава богу, рвались еще далеко. В любую минуту могли постучать в дверь жители деревни.

Наступившая ночь стала самой кошмарной. Никто не знал, куда пропала София, и Эльзу чуть ли не силой пришлось заставить прекратить поиски и спуститься в подвал. Она много раз принималась стучать в дверь художественной мастерской, но безрезультатно, выходила в сад, чтобы заглянуть в окна, но все окна мастерской были закрыты ставнями. Анна столкнулась с ней в саду, где та бродила под окнами дома и с плачем звала дочь.

Бомбежка была мощной, но, похоже, цели самолетов теперь сдвинулись несколько к северу. Союзники, видно, изо всех сил старались задержать бегство немцев. В подвале теперь никто не пел, только молились. Никто и не спал тоже. Мать потерявшегося мальчишки хотела искать его в лабиринте подземных ходов, но Карла сказала, что в лампах больше нет керосина, а без лампы там делать нечего: темно хоть глаз выколи. На душе у самой кошки скребли, потому что это была не совсем правда, но следовало исключить риск: женщина могла наткнуться там на труп Кауфмана. Утром Карла сама поищет ребенка; как только сельчане разойдутся, возьмет с собой собак и пройдет с ними по всем ходам. И лес тоже прочешет. Она здесь выросла и знает каждый уголок этого леса, каждое дерево с дуплом, все укромные места, где мог бы спрятаться испуганный ребенок.

Глава 61

29 июня 1944 года

Розовое сияние утра уже накрыло землю, но, как ни стучала Карла в дверь студии, ответа все не было. По наитию она отправилась к башне и, увидев, что дверь не заперта, стала подниматься по ступеням. Прежде она о башне даже и не думала; еще бы, какой безумец полезет на самый верх во время авианалета? Комната наверху оказалась пустой, но Карла на этом не остановилась, а полезла по узенькой лестнице дальше, вышла на крышу и увидела там на каменных плитах свернувшуюся клубочком Софию.

Карла застыла на месте. Найдя свою госпожу, она сперва облегченно вздохнула, но, увидев, что та совсем не шевелится, так и обмерла. В ужасе, что случилось худшее, она протянула руку и легонько потрясла графиню за плечо. София что-то пробормотала и отмахнулась, и тогда Карла снова спустилась и, побежав домой, захватила одеяло с подушкой, а заодно кувшин свежей воды со стаканом. Она помогла Софии попить, а потом укутала в одеяло.

– Скоро поднимется солнце и здесь будет жарко… Может, спустимся в вашу студию?

Карла взяла ее за руку и повела за собой вниз по лестнице. София не сопротивлялась.

– Неужели вы всю ночь провели здесь? – спросила Карла.

– Я хотела, чтобы бомба попала в башню.

– О-о, дорогая моя графинечка, что за мысли… нехорошо!

– Они повесили его, – прерывающимся голосом сказала София. – Повесили моего Лоренцо.

Сердце Карлы болезненно сжалось. Так, значит, это правда. Надо держаться… чтобы помочь Софии, надо держаться, хотя такого известия вполне достаточно, чтобы сломать и самого сильного, что уж тут говорить об их хрупкой госпоже.

– Ну же, – сказала она, помогая спотыкающейся Софии добраться до стула. – Сядьте вот здесь, а я вас укрою. Может, поедите?

София покачала головой:

– Нет, просто оставь меня здесь.

– Как, одну? Вам нельзя оставаться одной.

– Очень тебя прошу. И не пускай сюда никого. Не говори никому, что я здесь. Скажи, что я чувствую себя хорошо, просто решила отдохнуть.

– А как насчет вашей матери и Максин?

– Скажи им, что со мной все хорошо.

Она помолчала немного.

– Карла, я убила человека. Преднамеренно и хладнокровно. И теперь мне нужно побыть одной.

– Вы поступили правильно.

– Он хотел забрать картину.

– «Святого Себастьяна»?

– На самом деле это не имеет значения. Я бы позволила ему взять ее. Он вообще мог забрать все, что угодно, но… он сказал, что они повесили Лоренцо.

Охваченная ужасом, Карла молчала, ожидая продолжения, но София больше не сказала ни слова.

– Хорошо, спуститесь потом, когда сможете, – тихо сказала наконец Карла, будто разговаривая с ребенком. – Я оставлю вам водички и приготовлю вкусный ужин, что-нибудь ваше любимое. А вы поспите, постарайтесь выспаться как следует.

София кивнула.

Карла с ужасной, мучительной болью в душе поспешила вниз, на кухню. Ей сейчас хотелось лечь и забыться сном. Или превратиться в другого человека. Только чтобы не испытывать этого ужаса, от которого можно сойти с ума. Пытаясь хоть немного успокоиться, она сделала долгий, глубокий вдох, села и, уронив голову на сложенные руки, разрыдалась. Плакала она отчаянно и долго. Тяжело видеть ее любимую госпожу в таком ужасном состоянии, но Лоренцо… Карла знала его чуть ли не с того самого дня, когда он родился. Если бы это она стояла перед Кауфманом с пистолетом в руке, то застрелила бы его не задумываясь. Если говорить прямо, расходовать на него пули – много чести, слишком легко этот фашист отделался. Она представила себе Софию, одну-одинешеньку там наверху, с ввалившимися глазами, упавшую духом. Так не должно быть, это несправедливо.

Чуть позже она прокралась на самый верх башни и увидела, что София крепко спит. Карла не отважилась прерывать ее забытье и решила заняться тем, что обещала: постараться найти что-нибудь вкусненькое и приготовить ей на ужин, надеясь, что вечером София все-таки спустится. Горе по-разному сказывается на людях. Одним нужно находиться среди людей. Другие предпочитают одиночество. Надо только поддержать и обнадежить Эльзу. Карла пойдет и скажет, что с ее дочерью все будет хорошо. А потом поищет пропавшего ребенка.

Но вот настал вечер, найти ребенка ей так и не удалось, и она уведомила о случившемся Максин; Карла тревожилась не только о ребенке, но и о графине, поскольку София все еще не спустилась.

Максин большую часть дня проспала, но, узнав от Карлы новости, быстро схватила халат и накинула на плечи.

Глава 62

Даже в конце дня запах дыма отчетливо чувствовался в воздухе. Казалось, он пропитал собой все: волосы, одежду, даже саму кожу, – и большинство обитателей деревни сидели по домам; одни отсыпались, другие просто отдыхали после бессонной ночи в подвалах. К вечеру жара усилилась, к тому же стояло безветрие. Издалека доносилась артиллерийская канонада, но на деревенской площади слышался лишь писк крохотных ласточек. И все же, когда с вершины башни слетела большая чернокрылая ворона, грохот канонады стал оглушительным. За первой в воздух поднялась вторая ворона. Потом еще одна.

– Три вороны, – прошептала Мария.

Три. Им что, все еще мало смертей? Старуха подавила зевоту и, несмотря на вечернюю жару, поплотнее закутала плечи в старый шерстяной платок. В лазурном небе все еще сиял огромный желтый шар солнца, однако совсем скоро он медленно покатится к горизонту. Бомбы ложились уже совсем близко, но старинные каменные здания вокруг площади оставались нетронутыми. Залитые жаркими солнечными лучами, они казались отлитыми из чистого золота. Каким прекрасным было это место, какая тишина стояла здесь всегда, как мирно и спокойно протекала тут жизнь, пока не разразилась проклятая война.

Вдруг по площади эхом прокатился чей-то крик. Через некоторое время распахнулись темные ставни, и в окне показалось испуганное лицо Анны, взгляд ее сонных глаз обратился туда, откуда донесся звук. «Что там еще на этот раз?» – читался на ее лице немой вопрос. Еще бы, ведь больше ничего страшного не должно случиться. Разве союзники не совсем близко? Старая Мария посмотрела вверх с таким видом, будто точно знала, «что там еще», но ничего такого там не происходило, разве что несколько голубей вспорхнули и подлетели к бассейну с водой посередине площади.

Свежий ветерок шуршал в плоских листьях смоковницы, и, прислушавшись, можно было услышать, как поет сам воздух.

Снова раздался крик, и через главную арку на площадь вбежал юный Альберто; он гнался за трехлапой собакой Габриэллы, сжимающей в зубах корку хлеба, отнятую у ребенка. Альберто обежал вокруг бассейна и поскользнулся на неспелой смокве, Анна подозвала к себе мальчишку, а собака удрала.

На площадь из дома вышла Максин в синем халате, который одолжила ей София, и заговорила с Карлой:

– Она очень долго просидела одна. Идите. – Максин махнула рукой направо, понимая, что Карла пойдет через тайный подземный ход. – Будьте помягче с ней. У меня есть от башни запасной ключ на тот случай, если она там заперлась. В любом случае она должна сейчас вернуться домой.

Карла скрылась в темноте дверного проема, а Максин зашагала к башне. Услышав в отдалении шум мотора, девушка остановилась. Неужели опять немцы? Нет, этого не может быть. Она скрестила на счастье пальцы и поспешила дальше.

Но в эту самую минуту, которая могла бы остаться в ее памяти навсегда, Максин услышала сверху, с самой верхушки башни, сдавленный крик. Прикрыв ладонью глаза, она посмотрела вверх и не поверила собственным глазам. Там, на самом верху, на краешке одной из зубчатых бойниц, повернувшись спиной к площади, сидела София. Без единого движения, не глядя по сторонам, со склоненной, будто в молитве, головой. Во рту у Максин сразу пересохло; она крикнула Софии, чтобы та была осторожна, и, не зная, что делать дальше, сощурилась, вглядываясь в залитое солнечным светом пространство.

Прошло несколько секунд, хотя для Максин время сейчас будто остановилось. Ей показалось, что вместе с Софией там есть кто-то еще, но потом свет изменился, и Максин убедилась, что ее подруга там совершенно одна. Это был просто обман зрения, игра света и тени.

А потом что-то медленно полетело вниз, меняя на лету форму, кувыркаясь и порхая на ветру. Это был всего лишь шарфик; но София вдруг слегка сдвинулась назад, и Максин бросилась бежать.

Глава 63

Через два часа

Лоренцо сидел в британском армейском джипе, который медленно карабкался наверх по дороге, спиралью опоясывающей холм, и постепенно приближался к Кастелло. Испытывая легкое головокружение, он свободно, полной грудью вдыхал воздух родных мест, исполненный его любимыми запахами розмарина, лимонов, запаха самой земли, – хотя не мог не обратить внимания и на запах дыма, до сих пор тяжело висящий в воздухе, – и с нетерпением предвкушал встречу с родными. После всех испытаний, опасностей, бегства, необходимости постоянно прятаться, после ареста и тюрьмы сердце его ликовало: наконец-то он дома.

Джип остановился перед великолепной аркой, ведущей на территорию Кастелло. Британцы направлялись на север, но согласились подбросить его до дому, несмотря на то что им пришлось сделать небольшой крюк. Он, конечно, и пешком одолел бы эти две сотни километров до дома, но на машине сэкономил время и теперь не мог уже больше ждать. Проявляя учтивость, Лоренцо спросил, не хотят ли его попутчики осмотреть Кастелло, и все трое британцев с готовностью вышли, радуясь возможности размять ноги. Все вместе они прошли сквозь арку и мимо знакомых каменных стен, охранявших покой и безопасность многих поколений его семьи, и оказались на площади. В воздухе жужжали многочисленные насекомые; британцы с изумленным восхищением оглядывались вокруг, обеими руками отгоняя комаров.

– Пожалуй, не стоит везти к нам в Йоркшир этих кровососов, – пошутил один из них.

Лоренцо любил сумерки, когда уже не видно теней и силуэты прекрасных зданий четко выделяются на фоне чистого безмятежного неба, когда кажется – если не обращать внимания на насекомых, – что на мир опустились покой и умиротворение. Становится совсем тихо – может быть, даже слишком? Но скоро опустится темная ночь, и все, кто вышел на вечернюю прогулку, вероятно, уже приближаются к дому. От глубокого волнения у него гулко стучало сердце, он представил себе прекрасное лицо Софии, расцветающее в улыбке, когда она бежит ему навстречу. Слишком долго он ждал этой минуты, ох как долго… поэтому Лоренцо провел с бравыми британцами самую коротенькую экскурсию и тепло распрощался с ними, похлопав каждого по спине и пожелав им доброго пути.

В последний раз они окинули взглядами старинные здания, еще пару секунд полюбовались видом на Валь-д’Орча, меркнущий в последних лучах заходящего солнца.

– Роскошное у вас тут местечко, старина, – сказал один из них, и остальные дружно закивали.

Лоренцо был счастлив слышать эти слова и, довольный тем, что ничего особенно страшного здесь не случилось, на всякий случай снова огляделся. Ни одно здание не пострадало – да это просто милость Божия, честное слово. Лоренцо двинулся к парадной двери, сердце его продолжало гулко стучать от поистине невыразимого желания поскорее увидеть Софию. Он скучал по ее глазам, улыбке, ее длинным темным волосам. Хотел снова увидеть, как она смотрит на него, поглядывает исподтишка, одновременно занимаясь чем-то другим… Ловя ее взгляд, он глубоко сознавал, как она его любит. Но тут Лоренцо почувствовал легкий укол дурного предчувствия – так порой случается после долгой разлуки. В душе он упрекал себя, посмеивался над собственной глупостью. София обязательно обрадуется его приезду и долгожданной встрече, как радуется он сам.

Он достал ключ, отпер дверь, вошел в дом и, не в силах сдерживать горячее нетерпение, позвал Софию. Ответа не последовало, и с неожиданно муторным ощущением в груди он почувствовал, что это все неспроста. Подходя все ближе к маленькой гостиной Софии, он услышал чье-то взволнованное перешептывание. В ответ на его зов из комнаты вышла Карла, лицо ее было покрыто пятнами, а красные, распухшие от слез глаза она вытирала фартуком.

– Карла… – проговорил Лоренцо.

Карла увидела его и раскрыла рот.

– Карла! – повторил он.

Она продолжала молчать, лишь указала рукой на комнату Софии, и по спине Лоренцо пробежал ледяной холодок. Что здесь происходит, черт побери?

Он быстро вошел в комнату и увидел Максин; она стояла на коленях перед диваном, на котором кто-то лежал.

– Максин… – начал он.

Сначала девушка, похоже, его не услышала, потом подняла голову и ошарашенно посмотрела на него широко раскрытыми глазами, словно увидела привидение.

Задыхаясь и глотая воздух, он подошел поближе и увидел свою дорогую девочку, лежащую на диване; лицо ее было мертвенно-бледным. От страха к горлу Лоренцо подкатил комок, такой большой, что проглотить его никак не получалось, а грудь сдавила страшная боль.

Максин поднялась на ноги и вытянула руку в его сторону, словно в попытке остановить.

– Нет-нет… Это не… Она не… – проговорила она.

И тут глаза Софии широко распахнулись, и она уставилась на него так, словно не верила, что это действительно он стоит перед ней. Хватило доли секунды, чтобы она вскочила на ноги, дрожащей ладонью закрыла рот, громко дыша, словно ей не хватало воздуха, и все тело ее застыло, словно в трансе. Когда она покачнулась, Лоренцо бросился к ней и подхватил на руки: с Софией случился обморок.

Он уложил ее обратно на диван. София была такая легкая, такая хрупкая… Когда она снова пришла в себя, он прижал ее к груди, будто больше никогда не хотел отпускать. Ни за что и никогда. Он целовал ее в губы, в щеки, в лоб, но синеватая кожа ее оставалась холодной. София все еще смотрела на него с растерянным изумлением, и он никак не мог понять ее замешательства.

– Я чуть было не подумал, что ты умерла, – сказал он. – Господи, я бы этого не перенес.

София протянула руку и погладила его по щеке; качая головой, она все смотрела на него и никак не могла наглядеться.

– Неужели это и вправду ты? – проговорила она.

– Ну конечно, я, – улыбнулся он. – Ты так на меня смотришь, будто перед тобой призрак.

– А кто же ты еще, как не призрак. – Она быстро заморгала. – Такого просто не может быть. Мне сказали… – Она закусила губу и судорожно вздохнула, перед тем как вздрагивающим голосом произнести ужасные слова: – Мне сообщили, что тебя повесили.

Они сидели рядышком, глядя друг на друга, и, представляя, какие страдания она, должно быть, пережила, ему хотелось выть от ярости.

Глаза Софии были лишь слегка влажными от слез, но она не плакала. Боже мой, сколько же в ней силы, думал Лоренцо. Сколько силы в его обожаемой девочке! Ему так много нужно было сказать, но этому мешали растущие эмоции любви и всепоглощающей радости. Он положил ее ладони к себе на колени, погладил ее руки, затем поднял и принялся целовать… А потом и сам принялся плакать, глотая воздух и захлебываясь, и плечи его судорожно тряслись. Слезы его капали на их соединенные руки, горячие, яростные слезы. Она подняла к губам его руку и стала осушать их поцелуями… так они просидели до самой темноты.

В комнату вошла Максин с двумя чашками кофе; Лоренцо поднял голову и только сейчас понял, что они были не одни. Мать Софии, Эльза, тихо сидела в углу, глаза ее опухли от слез, и безмолвное горе запечатлелось в каждой морщинке ее лица.

София встала и подошла к матери. Они обнялись и, раскачиваясь взад и вперед, простояли так несколько минут.

Потом София вернулась к Лоренцо, протянула ему руки, и вот так, рука об руку, они поднялись к себе в спальню.

Войдя, он ласково уложил супругу на стеганое пуховое одеяло и, обретя наконец голос, принялся нашептывать ей все, что хотел сказать, все, о чем мечтал ей сообщить и что станет повторять ей снова и снова всю оставшуюся жизнь. Те несколько секунд, когда он думал, что она умерла, нанесли ему жестокую душевную рану. Он говорил ей, что любит ее, любит глубоко, всем своим сердцем, как он скучал без нее.

– Ты – любовь моя на всю жизнь, – повторял он снова и снова. – Ты моя единственная любовь…

Потом, когда уже были сказаны и многократно повторены все слова, София и Лоренцо просто держались за руки и смотрели друг другу в глаза, всматривались в их бездонную, таинственную глубину, и каждый время от времени покачивал головой, все еще не в силах поверить в случившееся. София обняла мужа, желая утешить, успокоить, лицо ее так и светилось, и глаза излучали живой свет.

– Сейчас ты гораздо теплее, – заметил он. – А была вся такая холодная.

– Слишком долго пробыла на башне.

– Почему?

Она покачала головой и приложила палец к его губам.

Она права, подумал он, у нас впереди еще много времени и рассказывать, и слушать друг друга. А теперь все, в чем они нуждались, сосредоточилось в этой комнате. Чувства в их жарко бьющихся сердцах были столь велики, что их невозможно ни описать, ни пересказать. Словно им отменили смертный приговор и выпустили на волю. Но самым ярким было чувство глубокой и смиренной благодарности Богу за то, что они остались живы.

– А помнишь тот день, когда мы с тобой познакомились? – ни с того ни с сего вдруг спросила она.

– Помню, как осветилось твое лицо, когда я в шутку сказал какую-то глупость, и ты расхохоталась.

Он снова пережил этот момент их общих воспоминаний, и обоих обуял такой же радостный смех.

Глава 64

Сентябрь 1945 года

Восьмого мая 1945 года силы антигитлеровской коалиции приняли капитуляцию Германии. София прожила в Италии всю войну, собственными глазами наблюдая всю ее бесчеловечность, как, впрочем, и все остальные жители деревеньки Кастелло. Они много страдали, но, несмотря на все невзгоды, не теряли мужества и не признали себя побежденными. И те, кто непосредственно участвовал в Сопротивлении, и те, кто поддерживал его как мог, были настроены решительно, проявляли поистине чудеса изобретательности в своей борьбе и выстояли перед лицом фашизма, как доморощенного, так и навязанного извне. София очень гордилась тем, что тоже внесла в эту борьбу свою лепту, хотя Лоренцо был искренне изумлен, когда она рассказала ему обо всех антифашистских акциях, в которых принимала участие. Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами, исполненными глубочайшего восхищения и любви, и у нее замирало сердце.

Теперь они знали, что, едва последние немецкие солдаты покинули Флоренцию, по опустевшим улицам этого города первыми прошли партизаны, а за ними всего горстка солдат союзных войск. Они мельком могли видеть, что в щели закрытых ставнями окон за ними молча наблюдают сотни глаз, но потом послышались поначалу робкие, а затем усилившиеся аплодисменты, которые перешли в настоящий гром рукоплесканий. От такой встречи у партизан слезы наворачивались на глаза, а иные просто плакали, не скрываясь, да и солдаты тоже. София нисколько не сомневалась, что и большинство жителей города тоже плакали от радости.

Стоял прекрасный солнечный сентябрьский день; София сидела в саду, в тени гранатового дерева, размышляя обо всех произошедших событиях, и благодарила Бога за то, что все испытания наконец позади. Услышав скрип открывающейся двери, она оглянулась.

– Максин! – воскликнула она, встала и, широко улыбаясь, побежала навстречу подруге. – Господи, как я рада снова тебя видеть!

Они обнялись и долго стояли, прижавшись друг к другу.

София отстранилась первой, взяла Максин за руки и всмотрелась ей в лицо.

– Как долго тебя у нас не было. Больше года, – сказала она.

– Да, я знаю. Надо было слетать домой. Британцы такие молодцы, устроили перелет туда и обратно, да и все остальное.

– У тебя прическа другая, тебе идут короткие волосы, – сказала София протягивая руку.

Максин улыбнулась, покрутила головой, и подстриженные волосы качнулись из стороны в сторону.

– Нравится? – спросила она.

– Очень эффектно.

– Спасибо. – Максин замолчала на мгновение. – София, а ты хорошо выглядишь.

– Карла старалась, откармливала. А теперь расскажи о себе.

– Ну, если в двух словах… приехала в Италию совсем недавно, разыскивала родственников и знакомых родителей из Санта-Чечилии.

– Ты говорила с родителями о Маттео?

– Да, немного. Признаюсь, это было довольно непросто. А прежде чем прибыть сюда, я съездила в гости к сестре Марко.

– Ну и как она? Как его племянник?

– Прекрасно… Но ты-то как поживаешь, София?

– У нас все хорошо. Честное слово. Давай присядем.

Выдвигая стулья, она вдруг посмотрела на подругу каким-то серьезным взглядом.

– Что такое? – спросила, усаживаясь, Максин.

– Мы так и не успели тогда поговорить. Ты так быстро уехала… когда вернулся Лоренцо.

– Ну да, понимаю. Мне показалось, так будет лучше. Вам с Лоренцо надо было побыть вдвоем, чтобы никто не мешал.

София нахмурила брови и опустила голову, прежде чем снова взглянуть на Максин.

– Мне ужасно неловко говорить об этом, но я, знаешь ли, собиралась сделать… это.

– Да, – кивнула Максин. – Мне кажется, понимаю.

– Я не могла смириться с тем, что после всего, через что мы прошли, мне предстоит всю оставшуюся жизнь прожить без Лоренцо. Думаю, я слегка помешалась после того, как убила Кауфмана.

Максин протянула ей руку. София пожала ее.

– Я тогда чертовски испугалась, – сказала Максин. – Никогда в жизни так не бегала, боялась, что сердце разорвется. И вдруг что я вижу: ты совершенно спокойно спускаешься по ступенькам.

– А ты на всей скорости врезаешься прямо в меня и сбиваешь с ног.

Обе дружно рассмеялись.

– Ты бы видела свое лицо! Красное, как помидор, – надо же, так бегать вверх по лестнице!

Максин покачала головой:

– Да вы же, сударыня, на всю жизнь меня перепугали. Смотрите! – Она коснулась своей прически. – Я вся седая!

София внимательно осмотрела ее волосы.

– Ни одной седой волосинки! – со смехом воскликнула она.

– Не поверишь, как я рада, что ты одумалась, – заметила Максин и опустила голову, а затем искоса взглянула на Софию. – Правда, мне так и не представилось случая спросить почему. Когда мы вернулись в дом, ты была бледная как мертвец и такая же холодная, мне было просто неловко приставать с вопросами. Надеюсь, ты не против, если я спрошу сейчас?

– Нет, конечно, – сказала София и глубоко вздохнула.

Да, вспоминать этот самый страшный день в своей жизни было очень болезненно; она остро чувствовала стыд за то, что чуть не совершила. Но София понимала, что кто-кто, а Максин заслуживает ответа.

– Причин было сразу несколько, – пояснила она. – Мне не хотелось больше жить, и это чистая правда, но я подумала о матери, и эта мысль заставила меня отойти от края. Я живо представила, каково будет ей, особенно после того, как она потеряла мужа, моего отца. Про тебя подумала тоже. Нельзя было подводить тебя, а также Карлу и Анну, да и остальных жителей. А разве можно было подвести погибших, которые так сильно хотели жить!

Глаза Максин наполнились слезами.

– Марко, – прошептала она.

– Да, и Марко. Разве можно было такое сотворить над собой, помня о нем? Или об Альдо, о других, которые так храбро воевали с врагом. Нет, конечно, мы должны чтить память тех, кто погиб ради того, чтобы мы жили… чтобы я продолжала жить, а не уходила из жизни.

– Может быть, ты и ради себя тоже и своей жизни решила не делать этого?

– Да. – София медленно кивнула. – И ради себя тоже, но это уже потом, в конце. Словом, я выбрала жизнь. Но что тут говорить… я действительно чувствовала почти непреодолимое желание прыгнуть вниз, уйти в небытие, оставить этот мир навсегда.

Последовало долгое молчание. Максин сидела и вытирала слезы.

– Спасибо тебе, София, за… за то, что рассказала мне все, – наконец проговорила она и поднялась на ноги. – А теперь, может, прогуляемся немного?

Они побродили по деревне, а потом постояли, любуясь видом на Валь-д’Орча в сиянии солнечных лучей после дождя. С деревьев капало, листья сверкали тысячами бриллиантов. Лето подходило к концу, солнце пекло уже не так сильно. Виноградники ломились от благоухающих виноградных кистей. И обе подруги понимали, что в некотором смысле это завершение определенного периода жизни.

– Одно я знаю совершенно точно, – сказала Максин, глядя на далекие мерцающие холмы. – Я ни за что не прощу этому Кауфману то, что он так подло тебя обманул. Каких только ужасов мы с тобой не повидали, но этот его поступок по жестокости не имеет равных. Слава богу, у тебя было время все это обдумать.

– Да, я не перестаю благодарить Бога за это. Но ты же понимаешь, я убила человека, и за это надо платить.

– В каком смысле?

– Сама еще не знаю. В душе это чувствую, но словами сказать пока не могу.

– А Лоренцо что об этом думает?

– Я ему еще не сказала. Пока не могу решиться. Может, чуть позже… А пока, я думаю, нам обоим хочется поскорее все забыть. Он про свой арест и тюрьму тоже молчит, но на теле есть отметины, которых раньше у него не было.

– О-о, София…

София слегка покачала головой:

– Понимаешь, мне кажется, не нужно было убивать Кауфмана. Я могла бы просто отдать ему картину, и все.

– Но он тогда мог застрелить тебя.

– Да что теперь говорить. Что сделано, то сделано. Я и подумать не могла, что на такое способна.

Несколько секунд длилось молчание, потом София снова заговорила:

– А ты, Максин, что можешь сказать о себе?

– В каком смысле?

– Ты ведь тоже изменилась, разве нет? Гляжу на тебя и думаю… ты стала вроде как помягче немного?

Максин улыбнулась:

– Я и сама не знаю, честное слово… но мне все-таки кажется, что самооценка у меня стала теперь более четкая. Глупо звучит, да?

– Да что ты, конечно нет.

– Оказавшись здесь, я еще не вполне понимала, что я такое. А сейчас вот, думаю, хотя бы на полпути нахожусь к тому, чтобы это понять.

София улыбнулась:

– А вот я, как мне кажется, всегда понимала, что ты такое, даже если ты сама этого не понимала. Ты самая смелая, самая энергичная и жизнерадостная девушка из всех, кого я встречала в жизни, и мне будет очень тебя не хватать, я не могу даже выразить насколько. Но ты должна знать, что двери нашего дома в Кастелло всегда открыты для тебя.

– Спасибо.

– А когда ты будешь от нас далеко, я буду часто думать о тебе и каждый день за тебя молиться.

– Ты стала молиться Богу?

– Лучше поздно, чем никогда, – рассмеялась София.

– Я тоже стану по тебе скучать. – Максин шмыгнула носом и сморгнула слезу.

София взяла ее за руку:

– Слава богу, дела теперь у нас наладились. Моя мать, похоже, потихоньку возвращается к жизни, начинает забывать мрачные времена.

– А как Габриэлла, уже родила? – спросила Максин.

– Да, да! Мальчика. Карла с Марией теперь соревнуются, кто из них лучшая бабушка – или прабабушка в случае Марии, – и даже ссорятся порой, споря, чья очередь присматривать за маленьким Альдо.

София вспомнила тот день, когда они узнали, что Мария, оказывается, никому не рассказала о том, что поведала ей Габриэлла; словно гора с плеч свалилась, когда им стали известно, что их девочка ни в чем не виновата. Но вот предателя так и не нашли. Поговаривали насчет Джулии, служанки, которая так неожиданно от них ушла, но прямых доказательств не обнаружилось, хотя подозрения были серьезные. Пропавший мальчишка нашелся, к счастью, ничего страшного с ним не случилось, хотя ему пришлось поголодать. Он все это время прятался в дупле дерева.

– А портрет Альдо, ты его закончила?

– Конечно. Карла повесила его себе в спальню.

– Наверное, смотрит на него и утешается.

– Надеюсь, – вздохнула София. – А ты когда обратно в Америку?

– Через недельку отплываю. Прости за такой короткий визит, но бедные мои родители совсем уже по мне исстрадались. Мы действительно говорили с ними о Маттео, как я уже сказала тебе, но нам еще о многом нужно побеседовать. А сюда я еще приеду – может быть, даже в следующем году или через год. Обещаю. Но сначала надо заработать немного денег.

– Опять журналистикой?

– Да, – кивнула Максин. – Я уже получила несколько предложений и даже успела написать несколько статей, когда в первый раз была дома.

– Очень рада за тебя. Приезжай в любое время, наши двери всегда открыты для тебя. Душа твоя находится здесь, по крайней мере частичка ее всегда останется в этом месте.

Они не торопясь, рука об руку, шагали обратно к дому, и София знала, что ни она, ни Максин никогда не забудут тот день в июне: жару, яркий свет, приход союзников и солнце, уже готовое упасть с неба. День, когда Лоренцо вернулся домой, день, когда она сама сделала выбор между жизнью и смертью. Интересно, думала она, будут ли грядущие поколения или даже гости этих мест иметь хоть какое-то представление о том, что здесь произошло, когда приедут любоваться этими прекрасными холмами и долинами, а также аллеями кипарисов? Когда они увидят весь блеск и великолепие весны – поля, сплошь покрытые ковром ярко-красных маков, обочины дорог, утопающие в полевых цветах, – когда станут упиваться ароматом этого воздуха, в котором порхает множество бабочек, о чем они будут думать?

И когда они станут вдыхать запах свежеиспеченного хлеба, прогуливаться в садах, наполненных благоуханием розмарина и жасмина, будут ли петь их сердца так же, как пело ее собственное сердце? Или перед их внутренним взором предстанут немецкие танки и солдаты в железных касках? Станут ли они завидовать простоте деревенской жизни или удивляться тому, как это сельчанам удалось в эти годы выжить?

И, проезжая по этой местности, чья красота захватывает дух, будут ли их сердца ощущать мир и покой? «Мир» – такое маленькое слово, а какой огромный смысл прячется в нем; мы не ценим его, как и воздух, но лишь до тех пор, пока он у нас есть.

Да, возможно, для них было бы лучше не знать о том, что происходило здесь в прошлом.

Хотя, с другой стороны, знать о прошлом жизненно необходимо.

Послесловие автора

Источники, оказавшие мне ценную помощь в создании атмосферы, в которой происходит действие романа

КАСТЕЛЛО-ДИ-ГАРГОНЗА

Основное место действия книги я представляла себе примерно таким: красивое, достаточно изолированное, самодостаточное поселение, жители которого поначалу думают, что война идет где-то далеко и никак их не затронет. Но действительность оказалась иной, и многие деревни и небольшие городки Тосканы были вовлечены в самые яростные сражения Второй мировой войны.

Образ вымышленного поселения Кастелло-де-Корси в моем романе был навеян реальным, расположенным на вершине холма укрепленным поселением Кастелло-ди-Гаргонза, хотя я включила в этот образ и некоторые элементы других отдаленных средневековых поселков и деревенек, попадавшихся на моем пути, когда я рискнула свернуть с наезженной дороги и колесила во взятом напрокат внедорожнике по итальянским грунтовкам.

В рамках повествования я поместила свое поселение несколько южнее реального месторасположения Гаргонзы. Я выбрала участок холмистой местности к северу от Валь-д’Орча, южнее Крит-Сенези и западнее Валь-ди-Кьяна. Моя задача состояла в том, чтобы перенести место, где разворачиваются основные события романа, поближе к главному фронту сражений в Тоскане во время Второй мировой войны.

Само поселение Гаргонза находится в провинции Ареццо, в нескольких милях от Монте-Сан-Савино. Сворачиваешь с трассы на Сиену и едешь по узкой извилистой грунтовке через лес, и вдруг перед тобой предстает это обнесенное стеной поселение. Точно так же, как описано в моей книге, одна-единственная арка позволяет попасть в деревню, где некогда обитало сто десять жителей, которые трудились на принадлежащих землевладельцу окрестных фермах. Проходишь сквозь арку, и тебя охватывает чувство, будто ты попал в поистине легендарное, почти сказочное прошлое. Идешь по узеньким, мощенным булыжником улочкам и проулкам, и тебе хочется остаться здесь навсегда, в этом зачарованном и чарующем царстве покоя.

Я побывала там в ноябре, когда древние стены поселения окутывались волнами утренних туманов, дополняя и без того потрясающую атмосферу оторванности от всего мира ощущением некоей тайны. Но как только первые лучи солнца падают на селение, туман рассеивается и перед тобой открываются такие прекрасные виды, что от них захватывает дух. А над небольшой площадью селения нависает встроенная в защитные стены древняя башня – один из основных компонентов моей истории.

Я должна поблагодарить Нери Гвиччардини, нынешнего владельца этого поселения, который провел с нами здесь небольшую экскурсию и в непринужденной, легкой манере рассказал об истории этого места. Но он ни словом не обмолвился о том, что сам принадлежит к древнему роду графов и маркизов, родословная которых восходит к самим Медичи; я уже не говорю о том, с какой любезностью и радушием он здесь встретил нас.

В руки предков Нери, Гвиччардини Корси Сальвиати, деревня перешла в 1696 году. До самого конца Второй мировой войны, когда начался массовый исход населения из деревень, приведший к запустению и этого населенного пункта, в нем располагался административный центр поддержки окрестных фермерских хозяйств. К началу семидесятых годов прошлого века деревня совсем опустела, превратившись в одно из многих пресловутых селений-призраков. Квалифицированные плотники, кузнецы, механики, строители и прочие умельцы, которые своим трудом поддерживали крестьянские фермерские хозяйства, разъехались кто куда.

Ныне селение Кастелло окружено лесом, в котором оставшиеся жители продолжают заниматься охотой и собиранием трюфелей, но прежде здесь располагались сельскохозяйственные угодья, где выращивали пшеницу, оливки и виноград. В Гаргонзе есть чудесный ресторан, где подают оливковое масло собственного производства и рагу из дикого кабана со свежими трюфелями, собранными утром.

Отец Нери, Роберто Гвиччардини Корси Сальвиати, поставил перед собой амбициозную цель восстановить поселение, создать здесь нечто такое, что напоминало бы о прежней его славе, и, воодушевленный этой идеей, начал постепенное его превращение из поселения-призрака в один из привлекательных туристических центров страны. Слово «кастелло» означает не только «замок», но и любое укрепленное стеной поселение, расположенное вокруг усадьбы землевладельца. Вокруг небольшой площади обычно группировались строения с прессами для выжимки оливкового масла, общественная пекарня, кузницы; такое поселение нередко гордилось своей церковью и часовней. Ныне часовню перестроили, и сейчас здесь проводятся сеансы дегустации вин. Небольшая, зато искусно расписанная фресками церковь остается действующей, в ней проводятся службы и обряды венчания.

Дома работников и должностных лиц теперь превращены в гостиничные номера. Внешне все выглядит как обычная деревня, но все поселение в целом представляет собой гостиницу с конференц-центром, где устраиваются музыкальные выступления и заседания ведущих научных организаций. Неподалеку от ресторана имеется великолепный бассейн. Телевизоров здесь нет, зато подключен Интернет.

Пребывая здесь, мы словно выпали из привычного мира, забыли о бешеном ритме жизни современного общества, наслаждались прекрасной едой и впитывали в себя невероятную атмосферу этого уникального, пробуждающего вдохновение места. Если читатель захочет узнать о Кастелло-ди-Гаргонза больше, увидеть фотографии с видами этого поселения, он может заглянуть на следующий сайт: www.gargonza.it.

САН-ДЖИМИНЬЯНО

Образ башни в романе «Тосканская графиня» навеян архитектурными особенностями городка Сан-Джиминьяно, где с целью изучения итальянского языка я провела несколько месяцев, работая и проживая в доме Роберто Гвиччардини Строцци в качестве гувернантки двоих его детей. Это было в 1967 году, задолго до того, как городок превратился в объект паломничества туристов, каковым он является в наши дни; его многочисленные башни я часто вспоминаю до сих пор. Я не могла тогда не представить, как страшно было бы упасть с такой башни, так что, как видите, это семя для моей книги было посеяно давно и проросло лишь через много лет.

ЛУЧИНЬЯНО-Д’АССО

В эту деревушку я влюбилась с первого взгляда, она стала для меня еще одним источником вдохновения для создания образа вымышленного, окруженного кипарисами мирного поселения на вершине холма с видами на холмистые пейзажи вдали. Впервые я наткнулась на нее, когда ехала из Монтальчино; долина, раскинувшаяся за Лучиньяно, клубилась туманами, и я просто не могла не вернуться туда в мае, когда распускались весенние цветы. Мы остановились в бывшем деревенском доме, который ныне сдается внаем отпускникам и туристам. Как и в Гаргонзе, многие дома здесь входят в состав гостиничного комплекса, и это место – одно из самых очаровательных, где мне когда-либо довелось побывать. Вот его сайт: www.borgolucignanello.com/en.

БУОНКОНВЕНТО

Этот изумительный средневековый город с домами из красного кирпича тоже следовало включить в роман, но у меня он получился размерами несколько больше оригинала. Этот город просто великолепен благодаря насыщенному колориту и меланхоличной атмосфере.

Мои изыскания

Об Италии периода Второй мировой войны я прочитала множество книг, включая следующие:

The Other Italy: The Italian Resistance in World War II, Maria de Blasio Wilhelm, Ishi Press International, 2013.

Gargonza, the Castle, the People: Memoirs of a Landowner, Roberto Guicciardini Corsi Salviati, Edifir Ediziono Firenze, 2014.

Italy’s Sorrow: A Year of War 1944–45, James Holland, Harper Press, 2009.

War in Val d’Orcia: An Italian War Diary 1943–1944, Iris Origo, Pushkin Press, 2017.

Особенно полезными для меня оказались два художественных фильма:

Rome, Open City, Roberto Rossellini («Рим – открытый город» Роберто Росселлини)

Tea with Mussolini, Franco Zeffirelli («Чай с Муссолини» Франко Дзеффирелли).

Мои поездки

В разные времена года я предприняла четыре чудесные поездки в Тоскану и одну – специально во Флоренцию, где мы остановились в палаццо, которое подсказало мне образ дома Софии в этом городе. Несмотря на то что в 1967 году я жила в Тоскане, до 2018–2019 года я там ни разу больше не бывала. Каждую минуту моего нового пребывания в этих местах я была счастлива и теперь с нетерпением жду возможности новой поездки.

Благодарности

Я по-прежнему безмерно благодарна за ту поддержку, которую получала от поистине великолепного коллектива издательства «Penguin» и особенно от Венеции Баттерфилд, обладающей чрезвычайным талантом. Хочу также выразить огромную признательность своему агенту Кэролайн Хардман, которой я безоговорочно доверяю и которая всегда была рядом, когда мне требовались ее поддержка и ее светлый, проницательный ум. А теперь о моих читателях. Я благодарна каждому из них и не могу выразить словами глубину своей признательности за то, что они читают и получают удовольствие от моих книг. И конечно же, нельзя забывать о книжных блогерах, которые неизменно поддерживали меня и мои книги: огромное вам всем спасибо, ваша помощь много для меня значит.

Осенью 2019 года я посещала курс под названием «Раскрой свой потенциал» и хочу поблагодарить Берти Экпериджин и Филиппу Грей, а также свою нуклеарную семью за то, что они изменили мою жизнь, подарили мне уверенность, что я могу пройти через самые жесткие правки, и наделили меня мужеством верить в свою способность пробовать и создавать что-то новое.

Что касается членов моей семьи, все вы для меня – источник вдохновения, причина, по которой я встаю по утрам и продолжаю заниматься писательским трудом. Вы для меня – всё. Мне хочется поднять бокал за наше будущее, за множество наших с вами совместных удивительных приключений.

Дайна Джеффрис

Примечания

1

Пьетро Бадольо – маршал Италии, герцог Аддис-Абебский, маркиз Саботино, премьер-министр Италии; приняв власть над страной после свержения Муссолини в 1943 году, объявил нейтралитет и вывел Италию из Второй мировой войны.

2

Валь-д’Орча – культурный ландшафт в Центральной Италии, объект Всемирного наследия ЮНЕСКО.

3

Кампо де Фиори – прямоугольная площадь в центре Рима. Мрачную славу Кампо де Фиори обрела в Средние века как арена публичной казни и наказаний. Здесь был заживо сожжен Джордано Бруно.

4

УСО (англ. SOE – Special Operations Executive) – Управление специальных операций, британская разведывательно-диверсионная служба времен Второй мировой войны.

5

Боже мой! (ит.)

6

Комитет национального освобождения – итальянская подпольная общественно-политическая организация, созданная 9 сентября 1943 года в Риме по инициативе Итальянской коммунистической партии для координации деятельности всех политических сил с целью борьбы с фашизмом и освобождения Италии.

7

Ворота Сан-Паоло – ворота в Риме, являвшиеся частью Аврелиановой стены.

8

Мортаделла – сухая копченая колбаса.

9

Крит-Сенези – название местности в регионе Тоскана.

10

Валь-ди-Кьяна – долина в Центральной Италии, расположенная на территории регионов Тоскана и Умбрия.

11

Группы патриотического действия – отряды, сформированные общим командованием бригад Гарибальди в конце октября 1943 года. Представляли собой небольшие группы партизан, которые возникли по инициативе Коммунистической партии Италии и действовали в основном в городах, ориентируясь на опыт французского Сопротивления.

12

Эллис – остров в устье реки Гудзон в бухте Нью-Йорка. Был самым крупным пунктом приема иммигрантов в США, действовавшим с 1 января 1892 года по 12 ноября 1954-го.

13

«Назион» (ит. La Nazione – «Нация») – одна из старейших региональных газет в Италии.

14

Гвидоччо Коццарелли – итальянский художник XV века.

15

Римские ворота – памятник архитектуры, часть древней крепостной стены. От них начиналась дорога, ведущая в Сиену и Рим.

16

Objet d’art – на французском языке буквально означает «объект искусства», но в английском языке этот термин уже давно используется для описания произведений искусства, которые не являются картинами, крупными или средними скульптурами, гравюрами или рисунками.

17

Святые Небеса (ит.)

18

Красное вино (ит.).

19

Понте Веккьо – символ Флоренции, мост, возведенный в XIV веке над рекой Арно. Чудом уцелел во время Второй мировой войны.

20

Брускетта – традиционная итальянская закуска из хлеба, приправленного чесноком, оливковым маслом и другими ингредиентами.

21

Рикотта – сорт итальянского сыра.

22

Дерьмо (ит.).

23

Giubbe Rosse (ит.) – красная куртка.

24

Имеются в виду ворота или башня Святого Николая, памятник архитектуры, часть древней крепостной стены во Флоренции.

25

Джардино Бардини – ренессансный сад виллы Бардини в холмистой части Ольтрарно, откуда открывается прекрасный вид на Флоренцию.

26

Бабушка (ит.)

27

Боже мой! (ит.)

28

Сокровище, дорогая (ит.).

29

Боже правый (ит.).

30

Ради бога (ит.).

31

Черт подери! (нем.)

32

«Ночь и туман» – директива Адольфа Гитлера от 7 декабря 1941 года, которая разрешала похищение антинацистских политических активистов на всей территории, оккупированной Германией во время Второй мировой войны.

33

Я тоже тебя люблю (ит.).

34

Шлюха! (ит.)

35

Ради всего святого (ит.).

36

Господи боже мой! (ит.)

37

Имеется в виду серия немецких и итальянских военных укреплений в Италии, построенных во время Второй мировой войны.

38

Гарольд Александер (1891–1969) – британский фельдмаршал, крупный военачальник Второй мировой войны, руководил Сицилийской и Итальянской кампаниями.

39

Святая Мадонна (ит.).

Content

Дайна Джеффрис
Тосканская графиня

Краткая хронология Второй мировой войны в Италии

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Послесловие автора

Благодарности

Примечания