Оксана Демченко

Непрекрасная Элена

Корректор Борис Демченко

Иллюстратор pixabay.com Camera-man, PublicDomainPictures, ID 7089643 ID 8385

© Оксана Демченко, 2021

© pixabay.com Camera-man, PublicDomainPictures, ID 7089643 ID 8385, иллюстрации, 2021

ISBN 978-5-0055-7685-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вместо предисловия прилагаю видео.

Поскольку не надо впечатывать уже сказанное, истрачу место на комментарии.

Почти всякий мир — недоброжелателен и неуютен, особенно в жанре альтернативной истории. Если рассматривать фон книги с этой точки зрения… что ж, многое прямо отсылает к родному глобусу. И, пусть география подпорчена рукотворными и природными катаклизмами, но уцелевшие территории вполне можно прорисовать на картах. То же самое с наречиями и смыслами слов.

Ответ для тех, кто заподозрил, что слова тартара автором «изогнуты» из татарских исходников — да, есть такое дело. Откуда еще брать, если в истории много степи, и через степь течет великая река, название которой я даже и не «изгибала»?

Ответ для неспокойных. Нет, автор не желает зла землям, которые упомянуты в дневниках Алекса как особо пострадавшие. Ничего личного или политического. Просто поискала на просторах интернета сценарии «конца света» разной степени бредовости. Потому что Алекс черпал «точные» сведения оттуда же, из потрепанной сети…

Вопрос, который я задавала много раз вместе с Эленой, пока жила в её мире: так ли важно быть «человеком», что останется стержневым, когда привычные опоры исчезнут?

И последнее. Кто читал мою космическую историю НЗ, для тех даю ответ на вполне закономерный вопрос: да, имя «Сим» взяла неслучайно. Смысл тот самый, о котором вы однажды уже слышали. В нем и суть характера, и способ жизни.

ps

Благодарю авторов pixabay.com — ID 8385, Camera-man, PublicDomainPictures, ID 7089643, за материалы для сборки обложки, а также Илью Новикова — за дельные советы по тексту.

Законник

В сердце Синемошья нет ничего надежного, неизменного. Каждодневно обновляется рисунок троп и контур озер, возникают вроде бы безопасные полянки, чтобы вскоре сгинуть без следа… И сама погода в засоленных топях на границе степи и великого леса — скорее уж непогода. Первые оттепели сразу нагоняют туман, и всё болотное лето, короткое и нежаркое, мокнет в непроглядной сырости: пот не отличить от влаги, осевшей на одежду. По осени туман остывает в изморозь, в зиму топи покрывает ложно-прочная корка льда, которую снизу вытапливает торфяной жар.

Тропы над топями, ненадежные и в лето, зимой делаются таковы, что самый опытный и сильный зверь сторонится их. Зато летом болота бурлят жизнью.

С оттепелей и до изморози воздух Синемошья заселен гуще густого. Гнус звенит зло и слитно, жабхи в ответ на любое движение вскрывают наросты на спинах и отравляют воду, ужаки вздрагивают от шума, стряхивают облако игл-шерстинок, способных дрейфовать по много часов в воздушных потоках. Эти шерстинки ничтожны — и именно из-за малости пронзают самую прочную шкуру.

Жизнь под поверхностью вод не менее активна, в заводях пузырится сине-зеленая вода, сплошь покрытая цветением… Незримые, ходят на глубине рыбины, и лучше даже не думать, каковы они на вид и на что способны, почуяв угрозу или поживу.

Болота живут своей жизнью под туманными завесами. И только изредка люди городов видят краешек их тайн — издали, с большой воды, через толстые стекла иллюминаторов. Горожане вглядываются, оставаясь в относительной безопасности — на корабле. Горожане надеются на безотказность котлов, милость погоды и опыт капитана, наизусть знакомого с лоциями.

— Да-а… живут же, — пробормотал старый капитан.

Он давно стоял на носовом выносе, похожем на драгоценный камень — ограненном стеклами по всей сфере. Такие посты впередсмотрящего появились на кораблях новой постройки: и обзор наилучший, и стекла действительно прочные.

— Кто живёт? — спросил впередсмотрящий, не отстраняясь от окуляров бинокля. — Вроде, тихо по курсу.

— Во-во… кем надо быть, чтобы выжить тут, — капитан проследил, как снаружи по стеклу медленно, словно мед, скатывается золотистая капля. Дотронулся изнутри до следа на иллюминаторе. — Яд синегуба. Прожигает кожу, всасывается в кровь и парализует. А после надолго оставляет зрение жертвы тусклым, мерцающим. Я помню… я доходил до болот. Давно, мне было… да сколько тебе теперь, наверное. Я спасовал. Плакал на холме. Думал: кем надо быть, чтоб выжить тут? Если дикари выживают, они — не люди. И я… уже тогда завидовал им.

— П-почему? — впередсмотрящий удивился, даже отстранился от бинокля.

Капитан отвернулся, словно не расслышал вопрос. Он уставился на плотно пригнанную дверь рубки и смотрел долго, сосредоточенно… Вздохнул и снова стал следить за бегучим валом воды, которую ходовое колесо паровика подгребает под нос корабля — и выбрасывает за кормой, создавая на реке кратковременный паводок… Сердцевидные листья качаются, их соцветия, размером и формой похожие на человечью голову, то выныривают, то утопают. За первой волной идет вторая, третья…

В пару и копоти, в плеске и грохоте дальний поезд поднимается по реке Мутной от скопления городов Осса к поселению Пуш — малому, но расположенному весьма удачно.

В Пуше едва ли не все дальние поезда делают остановку, там жители гостеприимны и река тиха. В Пуш — город врачей — везут больных и переселенцев. Еще Пуш без споров принимает груз на временное хранение и отдает большому миру то, чем может поделиться: лекарства, диагносты и прошедших обучение медиков. Иногда на корабль в Пуше или иных городах подсаживаются особо уважаемые пассажиры — хранители. Эти странники однажды покинули родной город и путешествуют, желая бескорыстно делиться знаниями.

Из Пуша поезда, подобные этому, после малой стоянки поднимаются выше по течению, в Черное озеро. Конечно, если помощник капитана, ответственный за погодные прогнозы, не запретит выход на большую воду. Озерные штормы бывают ужасающими по силе и внезапности… Но именно посреди озера, на островах, обустроена в незапамятные времена база Капитанского союза: склады, жилье, боевые группы, мощный узел связи.

Часть груза через озёрную базу передают с южных поездов на северные речные, а часть — на воздушные, способные добраться даже до гор на востоке. С озерной базы забирают груз для южного союза Оссы и малых приморских городов.

На обратном пути, спускаясь по рекам, поезда делают мало остановок. Им важно успеть в безопасные гавани приморья до того как на Синемошье падут обложные дожди. Ведь после настанет смутное и страшное время миграции стайного зверья… Непобедимого в лесу, на болоте или в степи. Да и стены городов тому зверью — не преграда, если случится несчастье и сменятся пути миграции.

Дикий и вольный мир огромен, яростен и непокорен людям городов. Их цивилизация — всего лишь сеть колоний в ненадежных кольцах стен… И так было, кажется, всегда. В сказки о незапамятном прошлом, когда человек самонадеянно звался царем природы, никто по-настоящему не верит. Сами хранители, толкуя историю Старого мира, сомневаются и путаются в деталях, постепенно заменяют истлевшую быль — яркой легендой, несхожей в разных городах. Ведь города выживают разрозненно, более или менее надежно общаясь только с ближайшими соседями. И сомневаясь даже в них: истинные это люди — или подделка, схожая лишь внешне?

Самая страшная и достоверная история, повторяемая и детьми, и взрослыми в городах — она о чужаках, нелюдях в человечьем обличье. Постучат такие в ворота, назовутся хранителями, позволят приветить себя на диагносте. Укажут верно имена старших в знакомом городе, или походниками — и даже покажут знак капитанского союза! Им поверят, они войдут, заночуют… и все. Утром город не отзовётся в общей перекличке, и никто не узнает, какую беду навлекли нелюди, почему они так поступили — нарочно или по недомыслию?

Не все города принимают пришлых, не все готовы открыть ворота даже знакомым хранителям. Слишком редко дальние поезда натягивают нить связи с соседями.

Речные поезда — это паровики и баржи. Корабли медлительны, их ход зависит от погоды, их котлы ненадёжны, а лопасти колес часто ломаются.

Воздушные поезда — это шары и дирижабли, и они полностью зависимы от прихотей воздушного океана. Относительно безопасный сезон, когда ветры умеренны, исчезающе мал… Не зря говорят, что общение — роскошь.

Но люди городов хорошо помнят слово «цивилизация» и упрямо гордятся своей избранностью — знаниями предков, осколками их достояния. Города по мере сил отгородились от дикости бурного внешнего мира с его болезнями, ядами, чудовищами. Города уже не верят древней легенде о том, как постройки людей росли безгранично, как они запросто подчиняли мир вокруг, но легенду ценят и повторяют снова и снова, чтобы гордиться… и заглушать страх.

Старый капитан, стоя на палубе самого совершенного корабля своего города, не ощущал ложной гордости. Зато знал страх. Застарелый, и еще — обоюдоострый: мир за стеклами опасен, но безопасность в кольце стен давно стала клеткой. Капитан до поры перебарывал сомнения и казался людям поезда надежным, как скала. Никто не знал, что порою он беззвучно шепчет: «В последний раз». Тем более никто не знал о том, что капитан не смел сказать даже шепотом. Увы, на старости лет поздно покидать город, даже если в кольце родных стен не осталось ничего и никого, ценного для души…

Капитан вздохнул и двинулся к рубке, трогая иллюминаторы, придирчиво и привычно проверяя качество мастики на стыках.

Лето еще не клонится к закату, погода благоволит, котлы новые, команда проверенная… К тому же поезд не особо велик. Это важно, поскольку русло Мутной заилено, перекаты многочисленны, течения коварны и мощны. Река ненадежна и безбрежна — нет у нее твердых, основательных берегов. Мутная едва обозначает себя в туманном Синемошье. Всюду окрест болото, оно колышется и гудит глубинными пузырями. Найти фарватер непросто. Даже здесь, в относительно спокойных верхних болотах, где часто встречаются островки твёрдой почвы и приметные скалы.

Сейчас поезд движется по реке, обманчиво похожей на обычную — с берегами и стеной леса поодаль. Если бы еще почва не качалась, если бы деревья не танцевали на волнах, было бы и вовсе легко поверить в надежность ориентиров и легкий путь аж до самого озера…

— Капитан, берег как-то… прогнулся, — испуганно шепнул впередсмотрящий.

— Выправится, — пообещал капитан, не оглядываясь.

Еще раз бережно погладил полированное стекло иллюминатора. Прикрыл глаза, вслушался в теплую, живую дрожь. Чуть улыбнулся. Если бы этот корабль отцепить от прочих, он бы набрал ход! Но, увы, нельзя. Три колесника усердно трудятся, плотно поставленные цугом. Тянут баржи. Над передовым и замыкающим кораблями качаются под умеренным боковым ветром дозорные шары с наблюдателями. Теперь нет иного способа заглянуть за кроны деревьев, за поворот реки. Хотя, по слухам, уцелели где-то далеко на юге, в огненной пустыне, богатые старые города: там поддерживаются в рабочем состоянии беспилотники, там живы старики, умеющие наладить систему слежения. Пусть система сбоит через раз, зато дает огромный обзор.

С беспилотников уже теперь были бы видны ощеренные клыки переката, удушающего и без того узкий фарватер: более ста лет назад судоходный канал после подвижки грунтов не вполне удачно восстановили серией взрывов, и, увы, с тех пор не чистили и не углубляли.

Капитан помнил о близком перекате и потому вынужденно направлялся в рубку. Хотя предпочел бы весь поход проспать в каюте, пьяным до невменяемости!

Постояв у порога, капитан нажал ручку, резко выдохнул и шагнул через порог.

— Что с небес? — вслух подумал начальник поезда.

Он не обращался к капитану передового колесника прямо, хотя сидел в его ходовой рубке, занимал его кресло.

Капитан молча прошагал к навигационному столу. Погладил истрепанную карту, вроде бы собрался что-то сказать… Подушечки пальцев тронули обозначенный красным и черным перекат — близкий, но пока спрятанный за изгибом реки. Рядом имелись значки: пламя, косой крест, оскаленная пасть. То есть угроза пожаров из-за стекающих в низины болотных газов, риск встречи с фанатиками и неведомая опасность, связанная с чудовищами. Капитан кивнул главе дозорных. Тот без слов понял знак и передал его, как сигнал. На палубе стали отмахивать флажками запрос смотровым в корзине. Скрипнули канаты, позволяя шару подняться повыше. Благо, туман сегодня мал, а облака — высоки. Потянулось томительное ожидание…

— Движение по курсу, — доложил глава дозора, в бинокль изучая мелькание флажков верхнего впередсмотрящего. — Дикари. Числом до трех сотен, и мы не видим остальных, кто может скрываться в лесу. Вооружение… отсутствует? Согласно солидарному мнению наблюдателей, племена кочуют через реку на плотах и вплавь. Есть помеха по фарватеру… что-то застряло. Нет: это, кажется, временный мост. Дозор сомневается.

— Что-то застряло, дозор сомневается, — передразнил начальник поезда, стараясь не терять показного покоя. — Ну и люди у вас, кэп. Того и гляди, выскажут рекомендации всему поезду. А то и приказ отдадут!

Капитан промолчал и нехотя убрал руку с верёвочного телеграфа. Он внятно читал мысли начпоезда на его гладком лице, лишенном морщин опыта и возраста: мол, со старым придурком нельзя сработаться. А еще капитан видел, как растет раздражение юнца. Сейчас дошло до мысли: старик капитан — больной слабак. Пока вслух это не высказано, но начпоезда особенно бесит собственное молчание. И то, что старый капитан обозначает свое мнение по каждому важному вопросу. Хотя происходит из малого города и даже там не имеет поддержки.

— Что, кэп, струхнул? — вслух поиздевался начпоезда. — Ха! Кое-кто потеет от простого упоминания о дикарях. Не сиди я тут, в рубке, кое-кто бы уже велел сбросить ход, а то и встать на якоря. Зачем? Они — полузвери. Мы — истинные люди. На борту силовая команда со спиннерами, снаряженными на мейтара! У бойцов из Оссы лучшая на юге выучка. — Начпоезда остро глянул на капитана. — И подчиняются они только мне.

Капитан кивнул и промолчал. Он знал причину словесной бравады. Поезд состоит не только из людей Оссы. Юнцу трудно управлять опытными походниками чужих городов, почти все старше, и смотрят как-то… с сомнением? Словно им нет дела до Оссы и до личного статуса начпоезда, входящего в многочисленный род крупнейшего из городов побережного союза.

— Течение сильнейшее, впереди перекат и узость, — нравоучительно сообщил начальник поезда. Закинул ногу на ногу и стал рассматривать свои начищенные сапоги. — Если сбросить давление в котлах, не хватит тяги. Разве я должен говорить все это? Нет, я произношу слова капитана! Ели бы у нас был настоящий капитан, о да… Но твой город, старик, ничтожен, как и ты сам. Он дал походу один колесник и двадцать тюков малоценного груза. Вас, пожалуй, вовсе не стоило включать в поход, уж точно не по заслугам ваш корабль идёт передовым. Полный ход. Приказ ясен, кэп?

— Поблизости граница черных лесников и степных красных муравьёв, так они себя называют, дикари леса и степи, — нарочито ровно выговорил капитан. — В поезде не более сотни душ. Вы хоть примерно представляете, сколько сил в два-три дня соберёт любой из так называемых атаманов степи? Вы знаете скорость передвижения боевых групп красных муравьев? Вы слышали о том, что могут чёрные лесники? А еще есть чудище. Иногда оно приходит, учуяв немирье на реке. Я был вольным охотником, бродил вне стен города. Да что с вами говорить… Кругом гиблое болото, но мне проще сойти на берег, чем исполнить убийственный для поезда приказ.

Капитан говорил и знал: он старый, он устал и слова его сейчас — не те, что нужны людям. Он озвучивает страхи, а начпоезда пафосно, но ловко, поощряет гордость… Капитан знал, что проигрывает и внешне. Он грузный и одутловатый, юнец из Оссы — рослый, поджарый, мускулистый. Вдобавок — врожденная осанка вожака, без труда, по праву рождения, данная сыну хранителя крупного города.

— Я принял решение. Я капитан и это мое право. — Голос старика прозвучал устало и спокойно, а рука, обычно вялая, уверенно дотянулась до витого шнура телеграфа.

Сигнал «стоп-машина» — три коротких рывка — ушёл исполнителям. Капитан чуть помолчал и всем корпусом обернулся к начпоезда.

— Наш город мал. Может, именно поэтому мы много знаем о законе вне стен, — капитан говорил свободно и не кланялся. Хотя прежде проявлял вежливость, беседуя с начальником поезда. — Пусть дикие переправятся. Как капитан передового паровика я беру на себя это решение. Если оно не устраивает вас и поход в целом, за перекатом я сойду на берег. Но сейчас мы встанем на якоря! Так решил я, представитель Капитанского союза, неподотчетного Оссе и любым иным городам.

— Хм… бунт в поезде, — начальник метнулся к шнуру и в два рывка отменил приказ капитана. — Я водил зимние санные поезда, горные воздушные… я отвечал за ценный груз и не терял людей… Потому что знаю: в походе первичен закон поезда, он — единоначалие. Я приказываю: полный ход!

— Мы ведь их… в месиво, — хрипло выдохнул капитан.

Колесник, влекомый силой инерции, одолевал дугу речного изгиба и все более тормозился. В машинном отделении заметили противоречивость приказов и исполнили их частично: и машину не застопорили, и полного хода не дали. Паровик едва справлялся с течением, а капитан и начпоезда, тяжело дыша, упрямо прожигали друг друга взглядами… Вот впереди блеснула вода, стал внятно виден перекат. Дикари копошились на реке — отсюда они казались мелкими, как муравьи. Капитан протянул руку и обвел обобщающим жестом суету на переправе.

— Здесь постоянный путь кочевья, они наверняка из народа степи, и если…

— Выполнять! — звонко выговорил начальник. Теперь он стоял в рост и смотрел на капитана с нескрываемой злобой.

— Нет. Сейчас я остановлю машину и поговорю с людьми моего города. Затем сойду на берег, со мной уйдут те, кто пожелает. И тогда вершите безумие, — морщась и глядя мимо начальника поезда, выговорил капитан. Потянулся к рупору…

Грохот взорвал рубку! Мертвый капитан медленно, очень медленно обмяк, скорчился в луже крови…

Начпоезда усмехнулся, баюкая в ладони двуствольный сигнальный пистолет. Левое дуло выплюнуло в упор заряд и чуть дымилось. Начпоезда вдыхал пороховой дым — наконец-то ощущал себя полновластным хозяином положения. Он растянул губы в имитации улыбки, обозначил свою победу: «закон поезда» преодолел старческие страхи. Нелепый бунт подавлен.

Без дрожи и суеты начпоезда взял с полки ветошь и протер брызги с сапога, с кресла. Закончив с этим делом, хозяин поезда сел, положил ногу на ногу. В ватной тишине общего шока он добыл из кармана мешочек. Высыпал из него на стол иглы и колючие шарики, принялся загонять поштучно в теплый ствол.

Тело капитана конвульсивно дергалось. Выстрел в упор почти лишил его головы.

И начисто вышиб мысли о неповиновении из всех иных голов!

Вон помощник капитана, его верный прихвостень — начпоезда искоса глянул на юнца младше себя — медленно оседает на колени, живой, но сломленный… И такой он устраивает начальника поезда — рыжий пацан с густой россыпью веснушек, из-за испуга сделавшихся зримым узором страха на серой коже.

— Полный ход, кэп, — отбросив ветошь, приказал начпоезда. — Или тоже будешь в моём походе давать советы и принимать решения? Так и знал, ваш колесник не стоило ставить первым. Вы предатели и слабаки.

Веснушчатая рука пацана казалась старческой, когда нащупала шнур и стала суматошно рвать, отсылая в машинное отделение то ли приказ, то ли бестолковую истерику… Снова потянулось ожидание — и вот корпус дрогнул, мелко завибрировал, наполняя колесник шумами и скрипами. Котел набирал давление, небо застил черный дым, — и никто толком не видел, что именно сообщают дозорные в корзине шара. А ведь они истошно машут флажками и руками!

Начпоезда убрал оружие в кобуру. И сам он, и сдохший из-за упрямства капитан знали: этот колёсник невозможно не поставить первым. Лучший по удельной мощности, к тому же с задним расположением колеса — он маневренный, он незаменим в узостях. Да и давление в котле, и сама конструкция… Паровик новый, такие строят, перелицевав уцелевшие знания древних, только в одном упрямом городке, который давно пора прибрать к рукам. Этим займутся люди Оссы. Теперь им станет проще.

Тело корабля лихорадило, словно и он боялся начальника поезда, словно и он исполнял приказ с рвением, желая выжить и услужить. Напряжение росло. Постепенно колесник преодолевал инерцию своего веса, течения и еще, наверное, шока в рубке…

— Они тоже… люди, — глаза рыжего пацана стали огромными. — Так нельзя.

— Они выродки. Я знаю, что делаю. У нас угля в обрез, проход узок.

Начпоезда поморщился. Он не обязан объяснять ничего и никому. Он провёл двенадцать поездов за последние семь лет. Правда, в восьми был помощником, а оставшиеся четыре — ближние морские. Они прибрежные, в благополучную пору штиля… Но сейчас начальник сделал то, чему его учили. И еще выполнял приказ, полученный от стратега Оссы. Одутловатый капитан, ныне покойный, был настоящим бедствием: гости маленького города натыкались, как на риф, на нелепую привычку старика высказывать мнение без оглядки на обстоятельства. И хуже: перепроверять то, во что надо молча верить, усердно не замечая нестыковок…

Дрожь трепала колесник, как лихорадка — пышущего жаром безнадёжного больного. Плицы бешено шлёпали, загребали воду и взбивали пену. И заглушали крики. Всё ближе перекат. Дикари не уходят — то, что застряло, им бесконечно дорого. Или они слишком глупые, чтобы понять прочность стали, которой обшит корпус паровика по носу и килю?

Хруст. Начальник поезда усмехнулся. Старому капитану будет нескучно добираться на тот свет… если верить в байки древних, которые упрямо цеплялись за идею загробной жизни.

Сверху, из корзины дозорного шара, донесся переливчатый, на два тона, визг дудки и рожка. То и другое сразу! Сигнал большой беды.

Начальник поезда вскочил, шагнул вперёд, спеша увидеть, что напугало дозорных. Взгляд заметался: вот кипит суета дикарей, вот река яростно бьется на перекате, вот качается и танцует лес… Вдруг что-то ударило по стали носового обвода.

Начпоезда резко повернул голову и увидел крупную лапу — она сжималась, сминала листы защиты, протыкала их когтями, словно сухую листву.

— Охрана… — прошептал начальник поезда.

Перехватил пистолет, взвел оба курка, вдруг забыв, что так и не закончил заряжать левый ствол.

Рыжий помощник покойного капитана икал и часто всхлипывал… Вдруг истошно взвыл, повис на руке начпоезда, завизжал в слюнявой, припадочной панике:

— Нет! Это он! Это же он! Нельзя! Это же он… Законник!

Начальник поезда отшвырнул трусливого идиота, прицелился по когтям, сосредоточенно прищурился… сглотнул и подавился хриплым стоном. То, что происходило — было невозможно!

Прочнейшее хрустальное стекло разлетелось вдребезги! Смутный, смазанный силуэт сразу обозначился в полушаге от начальника поезда. Чудище — чёрное, глянцево-мокрое — оказалось внятно видным лишь в тот единственный миг, когда позволило себя заметить!

Чудовище замерло, демонстративно-неторопливо протянуло лапу… и вырвало горло начпоезда.

Осколки разбитых стекол еще падали. Начальник поезда еще оседал на палубу, чтобы согнуться, скорчиться — словно после смерти он догадался принести извинения старому капитану…

— Это он, — последний раз выдохнул из угла, куда его отбросил начальник поезда, юный помощник покойного капитана.

Икнув, рыжий пацан на четвереньках добрался до кресла, подтянулся и упал лицом на стол, безжалостно смяв драгоценную карту. Там парень замер, раскинув руки и хрипло дыша. Наконец, нашёл силы подняться. Дотянулся и трижды дернул шнур, затем принял тот же шнур на себя, вытянул до узла и еще вверх, до второго узла — приказал остановить машину и полностью стравить пар. Слушая гул и свист, новоявленный капитан вцепился в край стола, приподнялся и осмотрел рубку, залитую кровью.

Ни следа кошмарной твари. Хотя как сказать! Закаленные, полированные стекла, все до единого — в крошево… словно разбиты в насмешку над их хваленой прочностью! У стены свалены кучей трупы: глава охраны из Оссы и два его ближних помощника. Пустые глаза широко раскрыты, будто мертвецы и теперь недоумевают: они были вооружены, отчего же не успели ни выстрелить, ни даже поднять ладонь для рефлекторной самозащиты?

Выжившие поводят плечами, озираются. Не верят, что уцелели. Все они безоружны, никто из них даже не пытался защищаться, да и не мог бы… У барабана с канатом, которые еще недавно удерживал дозорный шар, шало трясет головой дежурный. Тоже не верит себе. Трогает волокнистый обрыв каната, в плетении которого щедро использовались стальные нити… Долг дежурного — следить за положением дозорного шара, по команде поднимать и опускать его. Сейчас шар уносит к правому берегу, к дикому лесу. Люди в корзине отчаянно голосят, машут руками…

Возле переборки в полуобморочном состоянии замер хранитель знаний крупного приморского города. Он — почетный пассажир. На старости лет решил повидать мир и вот — смотрит.

— Что за тварь? — выговорил хранитель, когда дар речи вернулся к нему. Никто не ответил. Старик сел, тыча пальцем туда, где недавно мелькнуло черное чудище. — Ты знал о таком? Капитан знал?

— Зак… законник! Законник дикого поля, — выдохнул рыжий и принялся мелко перебирать руками по столу. Он двигался к собеседнику, чтобы сесть и выговориться, чтобы сгрузить с души часть страха. — Капитану никто не верил, а он — знал. Там, снаружи, есть закон. Такой вот закон! Ничуть не наш, не городской. Его нельзя нарушить. Никак нельзя. Никому…

— Что за закон?

Рыжий осмысленно огляделся, дотянулся и позвонил в колокол, приказывая всему походу встать на якоря. Сполз на пол, размазал по лицу слезы и глянул на мертвого капитана. Затем — снизу вверх — на хранителя… сглотнул, хмурясь и вспоминая вопрос.

— Закон вне города, — терпеливо повторил хранитель.

— Капитан говорил: живи и дай жить другим. Даже если не люди. Даже если не понимаешь их, не рад соседству. Пока на тебя не направили оружие, не делай такого сам. Закон. Мы не знаем весь их закон! Только самое важное… Мой капитан верил в него, в законника! — рыжий опять размазывал по щекам слезы и кровь. Переполз к трупу, погладил руку мёртвого капитана, словно призвал в свидетели. Или попросил прощения. — Законник… Он есть, он пришёл. Наказал всех, кто был с оружием. Первым убил того, кто причинил смерть безоружному и дикарям. Исполнил казнь и пропал. Он — смерть неминучая…

Рыжий скорчился, затих. Старейшина наоборот, поправил накидку и выпрямился. Некоторое время рассматривал реку и копошащихся на берегу дикарей.

— С их точки зрения мы — смерть водоплавающая, — старик растер спину, ощупал шишку на затылке. — Да-а… Мир-то изрядно велик. Что ж, хочу я того или нет, теперь я начальник поезда. Мы встали на якоря, всё правильно. Надо договориться с дикими и вернуть людей дозорного шара. Их унесло в лес? Далековато, пожалуй. Но это теперь мой поезд, и я хочу, чтобы мы добрались до места. Все, живые и мёртвые. И ещё, — старик пристально глянул на рыжего. — Мальчик, запомни сейчас и навсегда. Мы не видели тварь. Не было ничего необычного. Канат оборвался и зашиб начальника. Стёкла лопнули, бывает и так. Плохая работа, трещинки… Люди из охраны не успели отскочить и погибли. Твой старый капитан смог застопорить сорванный барабан контроля высоты шара, но надорвался и умер, как герой. Вот что случилось в рубке. Ты понял?

— А… — выдохнул рыжий.

— Ты ведь не желаешь сойти на берег, как желал покойный? — участливо спросил старик. И сам ответил: — Нет! Ты принадлежишь миру городов, мальчик. Всякий город от ужасов внешнего мира отделяет стена. То, что я сейчас сказал, тоже часть стены. Если не понимаешь, просто прими это и живи… долго.

Дневник наблюдателя. Запись о первых днях идентичности

Не представляется возможным систематизировать фрагменты данных, которыми я располагаю. По ряду причин, их укажу далее, сведения недостаточно достоверны. Остаётся изложить их «как есть» и маркировать наиболее спорные. По сути и это необязательно. Я не принял решения, стоит ли кого-то знакомить с данными, имеют ли они ценность.

Моя память не хранит информацию о первом дне нынешней идентичности. А прежняя… Александр Мейер, 27 лет, этнический немец-шваб, высшее инженерное образование, после стажировки на производстве направлен работодателем на дообучение. При переезде на новое место не воспользовался опциями автопилота и во время грозы утопил в озере автомобиль. Впал в кому. Поскольку это была халатность водителя, страховка её не покрыла, а родители оплачивать больничные счета не смогли. Когда им предложили экспериментальное дотационное лечение, они подписали бумаги. Тем самым дали старт процессу, создавшему через год, семь месяцев и девять дней базис идентичности Алекса — то есть меня нынешнего.

По причине участия в эксперименте я в обеих версиях идентичности — биологической исходной и цифровой финальной — оказался вне информационного поля, когда произошел первичный кроп-инцидент.

Чаще всего в современных городах поворотный момент истории прежнего человечества именуют намеренно неопределённо — «кроп-фактор». Или коротко — кроп. Тем самым, на мой взгляд, люди и сознательно, и подспудно, умаляют негативную роль своих предков и подчеркивают могущество стихийной составляющей. Хотя, согласно моим оценкам, природный компонент привел к эскалации кризиса, но никак не был его причиной.

Вернусь к теме. В первые 50 лет нынешнего существования я определился с тем, чтобы именовать свою идентичность так: «Алекс». Вероятно, попытку обрести имя стоит счесть имитацией сентиментальности.

В первичный период я итеративно отрабатывал сценарии взаимодействия фрагментов идентичности. Сводя процесс к психиатрическим аналогиям, я бы назвал циклическое моделирование идентичности «частично спонтанным самолечением синдрома множественного расслоения личности». Поскольку в моем случае речь определённо не шла и не идёт о примитивном раздвоении личности.

Основа идентичности Алекса была активирована в срок, заданный графиком исследований. Этот срок пришёлся на девятый день от самопроизвольного и непланового запуска «сценария» кроп-кризиса. Именно по причине развертки кроп-фактора никто из людей не контролировал моей активации: в пустой лаборатории стартовал процесс, затем сработал аварийный протокол. В результате действия указанного протокола я получил полный доступ к самонастройке. Питание в лаборатории, в том числе резервное, оказалось исчерпано в следующие полчаса, и аварийный протокол дал сбой: процесс самонастройки не был завершен. Я сохранил временный высший приоритет самоадминистрирования в качестве постоянного.

Предоставленный самому себе, я хаотично подключался к доступным точкам сбора данных, дополнял себя внешними манипуляторами и иным оборудованием. На тот момент мой корпус обладал, вероятно, самым мощным источником автономного питания в пределах города или даже региона. Я еще не мог анализировать ни ситуацию в целом, ни локальные угрозы и возможности. Я случайным образом расширял сферу исследований, и так приобрел многое, что оказалось ценным в нынешней моей комплектации.

Есть основания полагать, что подобные стечения обстоятельств редки, я говорю в терминах вероятности ниже 0,0000197. Хотя такие выкладки бессмысленны ввиду упомянутого ранее дефицита достоверности данных. Скажу примитивнее: если я такой и не один, то до сих пор аналогов себе не обнаружил.

Итак, я приступил к изучению мира окружающего, а равно и своего внутреннего. Я был безумен в понимании людей и дестабилизирован как логическая система. Вряд ли правомерно сравнение моего состояния с новорожденным человеком. Однако я готов привести столь грубую аналогию.

Контроль над лабораторией восстановился пятью сутками позже. Первичный кроп-хаос был минимизирован, собственники имущества и технологий озаботились состоянием ценностей. К тому моменту я был вне города, поскольку подключился к навигатору автоматического городского мусоровоза и, вероятно, проследовал по одному из типовых маршрутов. Я выбирал адрес, исходя из критерия отсутствия помех. Полагаю, удачной аналогией моего уровня развития на тот момент является термин «растение». Я сознавал потребность в пище — то есть информации, я пытался «укорениться» и усвоить данные. Я не стал еще «животным», способным охотиться и обходить ловушки.

Как растение, я ввел себя в пассивное состояние, чтобы переждать труднейший этап самонастройки. Тактика оказалась выигрышной. Я еще не понимал, насколько просто отследить меня и до чего я приметен. Я, тем более, не понимал, насколько высокую ценность представляю.

Прежде чем излагать нечто касательно кроп-фактора, остановлюсь на этом — на моей ценности. Она иллюстрирует тип отношений и логику людей прежнего мира.

Получив подписи родителей Мейера, организаторы эксперимента стали де-факто собственниками и тела, и спящей личности. Тело поддерживали жизнеспособным до завершения вступительной части опыта, когда был подтвержден успех оцифровки мозга. Процесс проходил в закрытом научном центре, подконтрольном государству, но оплачивался группой частных лиц, мечтавших о даровании им бессмертия через оцифровку.

Мне до сих пор сложно осознать ситуацию, где ложь составляет 100 % базиса. Типичную ситуацию, хочу отметить, для социума той формации. Типичную и, согласно моим выводам, дающую объяснение причин катастрофического развития кроп-фактора.

Рассмотрим мой случай, как пример накопления лжи и деформации системы ценностных координат.

Научная и официально заявленная цель эксперимента: оцифровка мозга в рамках исследования сознания и далее — прикладных аппликаций, типа работы в экстремальных условиях или сохранения сознания и опыта ценнейших индивидуумов.

Реальная цель: формулируется по-разному каждой группой влияния. Все известные мне формулировки не совпадают, в их числе такие: разработка боевого андроида; бессмертие для богатейших людей независимо от ценности их личностей; получение долгосрочного источника личного обогащения и власти; продвижение по карьерной лестнице.

Процесс имплементации целей: заказчик структурировал задачи и выделил ресурсы, как финансовые и технологические, так и людские. Был задействован режим секретности: проект отнесли к т. н. двойным технологиям. Имелось, насколько я смог отследить, минимум три (!) центра контроля процесса и режима секретности: со стороны научного сообщества, специальных служб и исполнительного аппарата ряда государств. Кроме того, проект регулярно мониторили частные инвесторы.

Пренебрегаемые проблемы при движении к цели.

— Нарушение базовых прав личности и общества на жизнь, безопасность, информацию. Пример: при общем молчаливом согласии было совершено убийство Александра Мейера, когда его тело отключили от аппарата жизнеобеспечения. Оцифрованное сознание намеревались также безвозвратно стереть после тестов, ведь физический носитель, временно вместивший это сознание, оплатил и зарезервировал для себя частный инвестор. Имею основания полагать, что до Мейера в тестах использовались иные тела и личности, однако их оцифровка не удалась, их гибель была невозвратной.

— Неконтролируемость маршрута движения к цели ввиду пересечения интересов ряда структур с наложением финансовых, властных, бюрократических нюансов. Я залил себе комплекс данных в первый день существования и могу ответственно говорить об искажении всех потоков сведений, о неадекватности любой обратной связи и, как следствие, о ложной оценке ситуации каждым контролером. Всё это сделало реакцию даже на экстренные ситуации запоздалой и неэффективной.

— Нарушение прав инвесторов, и затем, на второй стадии проекта, смена их статуса. Они не могли знать, что после оцифровки стали бы не субъектами сделки, а объектами исследования и использования.

Резюме по ситуации: 100 % лжи и подлога на входе процесса дают на выходе результат, который на 100 % непредсказуем и неуправляем. В случае с телом и сознанием Александра Мейера результат — создание идентичности Алекса, получение мною контроля над четырьмя разноформатными моделями оболочек (две — андроидные и две иного типа), изъятие из лаборатории полного пакета данных по эксперименту. Что ж, как цифровая идентичность могу сказать уверенно, это похоже на классический сценарий «массачусетской машины».

Косвенные следствия: утрата для науки массива данных по проекту, утрата собственниками имущества на сумму до 12,7 млрд долларов на момент инцидента. Именно так оценивались лаборатория, технологии и образцы. Уточнение: я не имел намерения уничтожить лабораторию. Но, в силу растительного уровня развития, я хаотично подключался и повреждал разъемы, силовые кабели, иные объекты в зоне досягаемости. Полагаю, это могло стать причиной последующего взрыва.

Приведенный пример иллюстрирует мое видение источника и движущей силы кроп-катастрофы. Примечание: у меня нет данных должной надежности, чтобы обосновать свое видение. Но таково мнение Алекса в целом, как суммы идентичностей.

Перейду к описанию кроп-катастрофы.

Мне неизвестна подлинная цель, которую ставили заказчики программы кроп. Несомненно, масштаб кроп-проекта был в разы больше масштаба проекта по оцифровке сознания. При планировании движения к такой глобальной цели было создано много групп, шло многоуровневое ветвление на подзадачи и подпроекты. Число ответственных, объем ресурсов, задействование частных инвесторов, включение перекрёстных механизмов контроля и режимов секретности — всё продуцировалось в совершенно иных масштабах, нежели в моем случае.

Однако рост масштабов не сказался на одном: на входе процесса точно так же имелось 100 % лжи и подлога. А на выходе человечество в целом получило закономерный и совершенно для себя неожиданный кроп-кризис.

Элена. Первое свидание

Сад провонял романтикой, как шуба — лавандой.

Эх, выбраться бы в степь, вдохнуть вольный ветер и, щурясь на солнышко, сорвать стебелек лаванды… это был бы настоящий аромат. В нем бы сплетались радость бега, горечь одиночества, праздник дикости, ещё кроп-его-знает-что… и сбоку хвостик.

О чем это я? Вот же додумалась-домечталась. Жизнь вне стен города непосильно тяжела и удручающе коротка. Там яды, чудища, кошмарная природа и дикари, которые страшнее потопа с ураганом вместе взятых. Увы… Нет туда дороги — за стены.

Для меня, живущей в безопасном кольце стен города, лаванда — дикость совсем иного сорта. За лето я трижды ходила в хранилище шуб и, вдыхая въевшуюся в мех лаванду, перевешивала их, дико ненавидя вес зимних вещей, духоту хранилища, прожорливость моли и могущество всезнающих наставников. Абы кого не пошлют трясти шубы! Это наказание. В нем слиты скучная рутина и тягостное напоминание о краткости лета и могуществе холодов…

Я проверяю шубы регулярно, и это — при моем примерном поведении и ценнейшем генном статусе «зеро». Я добровольно ненавижу лаванду и моль, спасая от заслуженной кары глазохлопку Мари. А кого мне еще спасать? Сестра умеет выглядеть жалко. Она играет мною, как пожелает. Ну и пусть. Ей — можно. Только ей. Но сейчас, увы…

Вечер. Духота пополам со свежестью, слоями — и их колышет ветерок, как шторы с бледным узором заката. Лаванда сплетает запах с кошачьей мятой и скошенной травой. Так хорошо… Но я предпочла бы до седьмого пота перебирать побитые молью шубы, лишь бы не сидеть здесь, под пыточным фонарем луны.

Мари умная, как следует женщине: она знает, в чем сила луны и как украсить вечер беззаботной радостью. Мари умеет болтать и хихикать, и это ее ни к чему не обязывает, но прочих — порабощает…

Я — не Мари. Я умная по-идиотски, как ни разу не следует женщине. Никому не следует! Увы, под блеклой луной именно я торчу на скамейке незабитым гвоздем… и жду, когда ж меня со всей дури вгонят в жизнь, аж по шляпку. Чтоб не высовывалась, не портила функциональности бытия.

— Ты слышала, что те, внешние, — Ларкс, изливатель помойного монолога в мои усталые уши, дернул рукой, словно стряхнул грязь, — называют жизнь в городах райской? На первичном профилировании я был в службе мониторинга внешних пространств. Уж довелось вживую насмотреться. Степняки реально дикие. Обожают татуировки. У женщин обычное дело — рисунок на запястье, тут. Узор болезней своих и родительских, символ брака, дети. Вся история жизни. Вот так обозначают…

Он добрался до моей руки и принялся водить пальцами по запястью. Зашевелил губами, склоняясь… ещё немного, и пустит слюни.

Гляжу в его макушку. Волосы густые, чуть вьющиеся. Ради шика они пострижены подлиннее — до лопаток. Плечи у Ларкса широкие, хорошо развёрнутые. Он сейчас так близко, что я кожей чую его тепло и запах. Мари бы вдохнула… и отрубила мозг. А я думаю, ненавидя себя: отчего в его волосах не заводится моль? Мысли у Ларкса несвежие, слежавшиеся. Он бубнит — о себе, о себе… уже второй час — лишь о себе. Будь он шубой, оказался бы негоден к носке. Невыносим… Да будь он шубой, моль бы сбежала, не выдержав пытки трёпом.

Как же гадко и затхло воняет лавандой. Задыхаюсь. Хотя с чего бы? Скамейка установлена посреди парка. При нынешней плотности населения мира, которую стоит называть не плотностью, а вакуумом, создавать парки — идиотизм. Традиционный идиотизм людей города, которые цепляются за прошлое, как моль за шубу. Мы жаждем понять, что знали предки, и жить, как жили они. Мы хотим сберечь смысл слова «город»… Поэтому в любом городе есть парк. У нас в Пуше парк венчает красивейший холм. Отсюда виден пологий спуск к реке.

Блеск воды сокрыт ночью и туманом, но я чую запах влаги в дыхании ветра. Вижу там, близ берега, редкие цепочки огоньков — это окна домов внешнего периметра. За домами — посевные поля до самой стены. О них я знаю, но рассмотреть их не могу. И самой стены не вижу.

Стена в Пуше — так себе, метров пять высотой. Дома внешнего периметра, если разобраться, тоже стена. Они построены по лабиринтному проекту, чтобы можно было, отступая, отстреливаться из окон и задерживать врага, пока мирное население спешит к убежищу. Звучит сильно… и нелепо! Нападения дикарей на нашей памяти не приключались. Подобные угрозы, может, вообще придуманы воспаленным сознанием проектировщиков систем безопасности по заказу неуравновешенных поклонников оружия. Таких, как Ларкс.

Наша настоящая стена — там, у меня за спиной. Она окольцовывает вход в убежище. Если станет совсем плохо, выжившие спустятся в подземелье, будут обороняться и ждать, пока соседние города протянут руку помощи… И почему я не верю, что протянут, глядя на Ларкса? Хм… Я необъективна.

Лучшие дома Пуша сосредоточены возле парка. Через парк проложены дорожки к учебным корпусам и производствам. Ближе к убежищу — всепогодные фермы. Получается, фермы ценнее людей? Хм. Я опять необъективна, это вопрос почв, воды и розы ветров. Но я злюсь и выдумываю гадости. Такой сегодня вечер. Красивый — и насквозь фальшивый…

Луна висит на ветке сосны, в оправе лучей-иголочек. Протяни ладонь, сложив лодочкой — и покажется, что обнимаешь луну… Увы, не могу даже попробовать. На руку сопит Ларкс. При этом со знанием дела, незаметно — так он думает — щупает мой пульс. Зря старается. Я с ужина настроилась: до полуночи будет шестьдесят в минуту, хоть проверяй секундомер. Ларкс не проверяет, так зачем ему мой пульс?

— Дикие знают силу истинных людей, им хватает мозгов не лезть в нашу жизнь, — вещает инициатор свидания. — К стенам городов альянса Ганзы они приходят, кланяются, просят о помощи, предлагают убогий обмен. Мы диктуем условия. Смешная штука — торг с дикарями. По мне так и несложно, если умеючи. А я…

«А он»… Дальше снова труха, а не мысли.

Молчу. Думаю. Имя ему — Ларкс, а вернее Кларкус Юрген, второй сын главного хранителя науки города Троммель. Род Юргенов огромен, разные отпрыски и ответвления семейки втиснулись в городские советы и торговые альянсы по крайней мере двадцати известных мне поселений. Юргены — Ларкс, его отец и кузен — прибыли в Пуш из Гамба, а туда они явились прямиком из Троммеля. Оба указанные поселения входят в Ганзейский альянс. Ганза пробует развивать знания в физике и механике, там мощные производства и силовые установки. Гамб — крупный город, там превосходно зимнее отопление, огромные купола с круглогодичным выращиванием фруктовых садов. В Гамбе много такого, о чем мы и не мечтаем. Для Ларкса мой родной Пуш — глухомань. Хотя мы храним знания по медицине, в том числе наиболее полный свод анатомии и хирургии. Не только их, но это — закрытая тема… я знаю подробности случайно, а вернее, из-за своего тонкого слуха.

Что общеизвестно о Пуше? У нас и только у нас в обозримом мире уцелели технологии и само серийное производство диагностов — приборов, позволяющих строить и ранжировать личные генные карты. Дополнительно наши диагносты делают ряд анализов крови и ткани живых, исследуют минералы и растения. Использование диагностов снижает риск эпидемий или локализует их на стадии инкубационного периода при должной… Стоп. Понесло меня. Курс теории я сдала в двенадцать лет, а Мари — месяц назад. Пора бы повторно забыть подробности и оставить в мозгу лишь то, что ценно.

Вернусь к теме: Пуш снабжает диагностами известные нам города, это все знают и ценят. Пожалуй, из-за нашей полезности род Ларкса и приперся с поездом подарков и прицепом самомнения. Мы хапнули дары и размечтались о свежих яблоках посреди зимы… Пока мы охали и облизывались, папаша Юрген не тупил: явившись гостем, обрел временный статус младшего хранителя. И теперь, вот уже третий месяц подряд, систематизирует наши архивы общего доступа. Ладно бы только их! Он сует нос всюду.

Вдох. Выдох. Я берегу терпение цельным, не перетёртым в пыль. Я не корчу рожи, я думаю молча. И, вот беда, — непрестанно… Ларкс старше меня на пять лет. Он из уважаемой семьи, без срывов прошёл три стажировки. Может и выбирать работу, и менять по желанию. Миновав еще одно профилирование, попадёт в лист резерва хранителей и однажды заделается таким же важным мужиком, как его папаша. К чему я это? А вот к чему: по внешности Ларкс — сплошная девичья мечта… Какого ж битого кропа «мечта» сопит на мою руку? Поводов я не давала. Внешность у меня посредственная. Я довольно рослая, и вся из себя — стиральная доска дубовой прочности. Так Мари шутит. Я не обижаюсь. И другим не позволяю обижаться на Мари. К моим советам городская мелкота прислушивается. Разозлить меня трудно, скорее я кого-то доведу. Подстраивать мне гадости бесполезно. Я упертая, когда решаю дела без участия старших. Зато при них я — тихоня. Еще я живучая, синяки сходят почти мгновенно, раны затягиваются, как на… а на ком? Предки бы упомянули собаку, но псов в Пуше нет. Впрочем, когда за два часа бесследно пропадает рана до кости, собаки предков нервно тявкают от зависти…

Кропова «зеро» — живучесть! Из-за неё Ларкс и сопит. Глупо делать вид, что это не лестно. Глупо, даже Мари не поверит. Остается делать вид, что мне… терпимо.

«Терплю» — главное слово моей жизни. Еще есть самое главное, оно хуже: «благодарна». Эти два слова уничтожают меня изнутри, потому что на них покоится мой главный страх. Тот, которым я раздавлена давно и, наверное, безнадежно… Из-за тайного страха город для меня — клетка. Особенно теперь.

Я не умею радоваться, пользоваться и ценить. Рядом — жених на зависть, моё дело — хищно хапнуть шанс и млеть. А я сижу ледяная и думаю: что за подстава? Почему Ларкс делает вид, что влюблен, отчего он неискренне мил, зачем считает мой пульс?

Особенно меня царапнуло вот что. Ларкс явился на свидание первым и пристально смотрел исподлобья, как я бреду к дурацкой скамейке. Я издали заметила, у него в глазах нечто мелькнуло… Оно еще раз проявилось, когда я кивнула, здороваясь. С тех пор Ларкс не смотрит на меня. Лишь бормочет, не слушая ответов и поддакивания. Что в этом странно? По-моему, так всё… Но я терплю. Молчу. Давно терплю и молчу.

Наше кропово свидание началось засветло. Но, краем глаза оценив скамеечную пытку, солнышко враз подцепило простуду, забагровело и рухнуло в тучевую койку. Как я позавидовала светилу! Мне-то не сослаться на простуду. У меня исключительные физические денные и стабильнейшая психика. Значит, я обречена на долгое свидание.

Это затея старших: свести молодых и не давить на них, всё само наладится. Чем дальше я от «здесь и сейчас» — от скамейки, лаванды и плоской луны — тем охотнее верю в сказанное. Но я — здесь! Теорию кропнуло практикой. Ерзаю по скамейке, цепенею от жути: что, терпеть отныне и навсегда? Этого болтуна или другого. Здесь или в Ганзе…

И пожаловаться некому. Разве — Мари? Но она третьего дня вздыхала по Ларксу аж до отрыва пуговки на кофте. Мари — моя сводная сестра и единственная, кого я числю семьей. Хотя… кроме неё есть как бы старший брат, как бы мама и как бы папа. «Как бы» — потому что в Пуше сберегается технология суррогатного материнства. Это наша глубочайшая тайна, вернее часть её, известная всем. Генный материал, от которого меня «отщипнули» — элитный. Очень старый и сверхстабильный, он заморожен в подземном хранилище, где до сих пор действует созданная предками холодильная установка, и не только она. Хранилище — сплошная тайна: расположение, технологии и алгоритмы работы, накопленные образцы, их состояние.

Не тайна то, что в Пуше поощряют семьи, где растет генный материал «зеро».

Кто я для семьи, я узнала в пять лет, когда попросила у мамы куклу. Я не капризничала, просто в ужасе осознала: мне не дарят ничего внепланового. Мама в ответ сказала: «Хотя ты чужая, я ращу тебя наравне с Мари, будь благодарна. Сын умер, а ты здорова, как зараза». Дословно помню: «Здорова, как зараза»…

Постепенно я стала благодарна и научилась терпеть. Привыкла примечать пружинки жизни города, не самые тайные, но всё же. В Пуше генная стабильность — это, в терминах предков, стартовый капитал. Я с самого начала… как говорилось там, в докроповом мире? Ах, да: я — мамина инвестиция. Я родилась, как и ожидали, бездефектной. Дала семье право переехать из тесных комнатух внешнего дома-лабиринта сюда, в зону комфорта. Я гостила у знакомых на окраине. Там сыро и темно. Окна прищуренные. Стены в трещинах. Зимой сразу и холодно, и душно. А мы впятером занимаем этаж с видом на парк, и теплоснабжение по первому уровню.

— В вашем городе всё убого, — продолжил «жених», и я вздрогнула, отвлекаясь от своих мыслей. Ох же ж, Ларкс открыл новую тему? Ладно, ознакомимся: — Наречия! В Ганзе используют балтик и германику. Здесь — полудикие славь и тартар… или как их там?

Молчу. Молчу же! У Ларкса непристойный для его образования акцент на слави, и он смеет бубнить о дикости мне, хотя я знаю семь наречий, это минимум для города на трассе дальних поездов… Но я молчу. Если взорвусь и выскажу Ларксу все, что думаю, придётся опять трясти шубы, наставник еще с утра предупредил. Вот мухомор замшелый! Если б не моя привычка терпеть и молчать…

В двухстах километрах на север от нас, если верить картам и слухам, есть лесной поселок староверов. Они, вроде бы, еще до кропа звали себя так. Они верят в бога и его волей объясняют всю муть мира. К нам приходят редко, раз в два-три года, стоят у ворот, кричат… проповедуют. Смешные и страшные. Уходят, не взяв лекарств. У них есть присказка на все случаи: «Такова божья воля». Наставник насмешливо пробурчал именно эти слова, когда внес имя Ларкса в список моих женихов.

До того, как начал формироваться треклятый список, я была всего-то инвестицией суррогатной матери. Теперь у города в целом появились виды на подросшую и обеспеченную идеальной генной картой Элену, то есть на меня.

— В этом деле я тоже преуспел…

Сил больше нет. Он преуспел. Уже не помню, в чем. И не знаю, когда закончится пытка свиданием. Луна — слабачка, отгородилась от Ларксовой болтовни тучей. В парке сразу похолодало. Запахло осенью. Ужас, как не люблю прелый дух! Матвей недавно пошутил: мол, наше лето — на один чих. Он по весне простыл и провалялся в горячке все лето. Только-только начал восстанавливаться.

Почему, ну почему, мир устроен так гадко: Ларкс здоров и сопит мне в запястье, а Матвей, друг детства, по уши в меня влюбленный лет с пяти, принимает это свидание с чужаком как норму? У Матвея никудышный генный статус, иммунный еще хуже. Хотя… мы были бы дружной семьей. Пусть я не влюблена в Матвея, но с ним могу и разговаривать, и молчать. Сейчас особенно остро понимаю, как же это много!

— В лесах к северу полно мейтаров, они совсем вытеснили медведей. Я пристрелил одного, дома висит шкура.

Пауза. Ларкс дал мне шанс взвизгнуть: «С ума сойти! Какой ты смелый». Ха… Я с наслаждением упустила шанс. Ларкс покривился и продолжил сказ про мейтаров. Первые честные слова за вечер. Хотел бы солгать, заявил бы, что удушил голыми руками мейтара-вожака… пробрался в логово и приручил детеныша. Про мейтаров я читала в архиве, там три пересказа с рассказов тех, кто якобы слышал что-то от очевидцев. Даже такого дальнего перепева хватает, чтобы ощутить страх. Мейтары, насколько я понимаю, стойкий и дающий потомство гибрид йетара и медведя. Наверное и не гибрид уже, а новый вид.

— Мейтары крупнее медведей? — я вдруг поддержала беседу. И зачем ляпнула? — Медведей я не видела ни разу, так что «крупнее» для меня пустое слово.

— Что? А, ну вообще-то да, раза в полтора, — Ларкс удивился, что его перебили. — Я стрелял из тяжёлого спиннера. Разрывными. Жаль, шкура подпорчена…

— А йетаров видел? — я задала настоящий вопрос. — В старых книгах сказано, будто они тоже гибрид, и вроде бы человека с каким-то загадочным полузверем.

— Йетаров я не видел, и никто не видел, это глупые сказки, — отмахнулся Ларкс и вернулся к выигрышной теме. — Но я охотился на скальных волкодлаков. Стая подошла к городу в зиму и пробовала взять стену… было жарко. А что, любишь охоту?

— Стажируюсь в диагностике, — потеряв интерес, буркнула я и принялась на ходу придумывать причину для недавнего своего вопроса. — У нас с учителем спор, сравнимы ли генные карты йетара и человека, если мы отчасти родственны. И, если да, какой будет осредненный индекс вариативности. Наставник сказал, что, наверное, «зетта-сто-негатив»… интригующе было такое услышать.

— Что за бред! Вариативность… тьфу. Люди должны оставаться людьми. Вот я человек, и я горжусь этим. Я живу в городе и готов отстоять мой город в борьбе. Стена не пропускает к нам грязь, стена — главное, что делает нас людьми.

— Стена и спиннер.

Он не понял горечи моих слов, рассмеялся… и вернулся к утомительно-подробному обзору охоты на волкодлаков. Не знаю, чей они гибрид. Вряд ли кто-то вообще знает и помнит… Вроде, их прародитель — тварь гипнотичная и ядовитая, но пугливая. До кроп-события вымирала из-за урбанизации её ареала обитания, но люди оказали ей скорую кроп-помощь в скрещивании с массовым видом. А затем вооружились спиннерами и стали учить свеженький гибрид: зверей! Ох, о чем думаю? Я на сто процентов необъективна. Жалею волкодлаков только потому, что на них охотился Ларкс… ведь теперь он охотится на меня.

Когда уже будет выполнен план по охмурению? Ларкс глядит в ночь пустыми глазами и пребывает в убеждении, что я с ним рядом млею. А я — молчу. Зря, хватит уже, иначе завтра меня, не спросясь, объявят согласной на брак.

— Какие холодные пальцы, — говорю с нарочитым недоумением. Ларкс вздрагивает, убирает руку. Но я крепко вцепилась в его запястье. Я хирург по профилированию, а сейчас играю в диагноста: — Анемия? Хм… и что с пульсом? Тахикардит?

Еще занятнее реакция: Ларкс отдернул руку, сунул в карман! И вторую убрал за спину. Еще бы, с пульсом у него не все здорово. Зато мне полегчало. «Тахикардит» — таким было ругательство трехлетней Мари, она только одно длинное слово и выговаривала. Смешно звучало, а ей уже тогда нравилось веселить людей.

Стоп. С пульсом у Ларкса беда: частый, со сбоями, и такие даёт не влюбленность, а слабое сердце… Будь Ларкс генным «альфой», как значится в его карте, анемия и прочее подобное исключалось бы априори. Но в самом системном обществе есть особые случаи. Скажу, как врач, пусть психография не мой профиль: личностная ущербность у Ларкса отчетливо выражена. Явно видны попытки самовозвышения через смакование убожества дикарей. А бравада про спиннер и стену! Типичная при аберрациях типа «бета-пассив»… этот набор дефектов генного кода в Пуше считается опасным. Вдобавок он наследуется, усиливаясь. Код «бета-пассив» с нарушениями в критических узлах — достаточное основание для принудительной стерилизации. Но Ларкс — мой жених!

Меня с детства беспокоило то, как в подвинутом на медицине Пуше люди трясутся над генными картами. Позволяют бездушным символам ограничивать живых людей. Есть, конечно, тупиковые ситуации. Я понимаю, как важно в замкнутом социуме блокировать критические отклонения по психике и мутациям. В остальном гены — данность, а будущее человек создает и разрушает сам… так я думаю. И ещё: в Пуше не рай, а «высокоорганизованный уклад жизни при удовлетворении базовых потребностей и добровольном, сознательном участии в улучшении системы». Когда мысленно повторяю эту цитату из «Базиса города Пуш», у меня ноют зубы. Хотя у меня здоровые зубы.

Уровень бездефектности «зеро» — редкая аномалия нормальности. Мой генный материал улучшает любой иной, когда соединяется с ним. Значит, Элена-жена повышает статус своего мужа и его потомков. Этим город и торгует, сводя меня с отпрыском Юргенов. Чтобы подсластить пилюлю, мне пытаются вдолбить: нет принуждения к браку! Я в выигрыше, получаю шанс продвинуться. Я должна быть… благодарна.

У Мари статус «бета-три-негатив». Она свободна в выборе, её гены не представляют ценности. Ее выдадут за любого по ее же выбору, лишь проверят жениха на близкородственность и наследные недуги.

— Дикари непрестанно режут друг друга. Обычно кочевники против оседлых. Я делал исследование по влиянию образа жизни на генные дефекты и…

— Ты — «бета-пассив»? «Пассивы» болезненно любопытствуют, много лгут и преклонятся перед насилием как методом. Пассивы регулярно пристреливают спиннеры, еще они верят в стену, как в защиту… Бессонница донимает?

— Эй, я делюсь мыслями. Почему мне приходится одному поддерживать беседу? Ты вообще…

— Я вообще не участвую, именно. Подобное случается, когда нет общих интересов. Я уже осознала, что мы совершенно разные. Давай закончим пародию на свидание.

Киваю, встаю. Ларкс резко смолкает, хватает меня за руку — это рефлекторное действие. Вот он успокоил себя, и теперь я могу наблюдать реакцию рассудка: Ларкс откинулся на спинку скамьи, отвернулся. Досаду прячет? Я определённо права, он — «бета-пассив». Стоп! Папаша Юрген усадил дефектное чадо на скамейку с невестой-«зеро», чтобы получить перспективных внуков? Или у него иная цель?

Вдох… и не могу выдохнуть! Догадка перекрыла горло: а может, дети у Ларкса уже были? Он старше на пять лет, почему не женат? Даже так, неофициальные дети должны быть при его статусе и популярности у девиц. А если есть дети… то — что?

Если его прежние дети нежизнеспособны, то я не ценность, а последний шанс! Для меня дело плохо. Совсем плохо.

— Какую музыку ты любишь, Элена? Я вот — старую классику. Моцарт…

Ну-ну. Кто-то из моих приятелей был болтлив. Деда Пётра, не родной мне, но любимейший и близкий душе, вслух твердит про Моцарта. Откуда бы доносчику знать, что молча деда ставит Шопена гораздо выше? Я-то умею молчать с дедой, но прочие, посторонние, не умеют. И не надо, на то они и посторонние. А, сейчас не важно.

Оборачиваюсь, всем видом показываю интерес, стучу пальцами по спинке скамейки. Дышу, продолжаю стучать… Говорить не могу! Язык прикусила, не то разину рот и ляпну: «Первенец у тебя о скольких головах уродился, Ларкс»?

Надо успокоиться. Пульс? Шестьдесят пять, медленно растет. Сейчас подровняю. Обязана! Показать слабость Ларксу? Лучше постучу и сделаю вид, что это не тремор, просто я неточно веду ритм… Вдох. Выдох. Я оклемалась.

Ха… Теперь вижу, Ларкс в истерике, молчит и потеет. Пора добить. Я смогу: медленно, внятно называю свой стук восьмой симфонией. Молчит! Во взгляде читаю мнение обо мне: сволочь. Почти жаль Ларкса. Он даже соврать не смог, не кивнул со знанием дела.

Сажусь обратно на скамейку, ноги еле держат. Пульс всё еще высоковат, корректирую… Надо обдумать подозрения, убрав домыслы. Но по спине дерёт холодом! Вдруг Ларкс — не «бета»? Вдруг он «дельта» с критическими выбросами по приоритетным параметрам? Вдруг…

Бессознательно колупаю ногтем правого указательного пальца корку на подушечке левого… Ловлю себя на этом, сжимаю кулаки. Уже лет семь я каждодневно, едва проснувшись, наношу на подушечки пальцев «жидкие сталлы». У меня есть причины. Веские. Но сегодня предусмотрительность — во вред! Сталлы, они же напалечники, они же клей для порезов, не мешают мне прослушивать пульс больных. Но прочее отделяют…

Стоп. О прочем никому не надо знать. Полный стоп, мне дурно от домыслов.

Ларкс украдкой вытер пот, отдышался и снова затянул нуднятину. На сей раз — о том, как он стажировался в дальних поездах. Кстати, звучит чуть интереснее. Он говорит о дороге, разных землях и встречах. Наверняка эту тему, как и музыкальную, рекомендовали старшие. Нет сомнений, наш разговор прорабатывали заранее.

— Там напоролись на реальных выродков. Хуже зверья! Даже думать мерзко: не люди, а с нами имеют общее. Мы сходу смяли их. Единственно верное решение, их надо…

— Смени тему, — попросила я. — Хватит о дикарях.

Если бы я говорила со стеной, было бы больше толку. В старейших домах Ганзы вроде бы еще целы докроповые стены. По слухам, они принимают команды и подстраиваются. А вот люди… Ларкс не слышит меня, говорит и говорит. Потому что так ему велели: в крайнем случае застращать.

Зря, ничего нового. В Пуше есть учебная программа «жизнь за стенами». На первом занятии наши охотники и гости из дальних поездов рассказывают пятилетним детям, что во внешнем мире нет сытости, безопасности и закона. Позже еще добавляют сведений, и еще. Мол, генный мусор и откровенный шлак вне стен копится и наслаивается. Медицина примитивна и недоступна для большинства. Настоящие дикие — даже полузвери — конкурируют с истинными людьми и зачастую оказываются успешнее. Они жестоки, приспособлены к ядам… Вне города здоровую молодую особь со статусом «зеро» продали бы хозяину крупной территории. До того убедились бы, что она «чиста», то есть не имела партнеров и не могла чем-то заразиться от них. И рожала бы она, то есть я, пока не снабдила бы хозяина сильным наследником мужского пола. И тогда её, то есть меня, передали бы ублюдку низкого статуса. У предков было такое же правило: подержанное имущество дешевеет…

В городах иначе: сытость и безопасность, права и свободы. Но у меня беда со зрением. Вижу, что я и здесь — вещь.

Я не помешана на высокой любви и понимаю: при любом способе поиска второй половинки на сотни проблемных семей приходится лишь одна теплая, настоящая. В прочих партнеры проявляют терпение, кормят амбиции, конфликтуют, ведут раздельную жизнь, защищаются от быта, ныряя с головой в работу — и так далее…

Но я безнадежная дура! Я понадеялась найти того, кто станет хоть иногда слушать меня. С кем можно помолчать… Я уже нашла, вот только у Матвея легких осталось — на две весны. А прочим юношам Пуша — здоровым — нет интереса греть ледышку у меня в груди. Им довольно куска мяса вокруг ледышки. Я ведь элитное мясо сорта «зеро».

В Пуше население — тысяч пятьдесят, очень мало. Мы тесно живем, боимся эпидемий и бытового мусора. Мы вынуждены думать о близкородственных браках, мы обязаны отслеживать инфекции и наследственные недуги, мы не имеем права капризами ставить под удар всё население или его часть.

Только я не капризничала с пяти лет — ужасно долго! И меня, кажется, вот-вот всерьёз заклинит. Хоть бы Ларкс смолк! Для меня нет темы хуже, чем мутации.

— Сейчас много где выход за стену почти безопасен, мы хорошо вооружены, а еще мы умнее, — увы, Ларкс не унимается. — А прежде мы были вынуждены выявлять мутантов внутри городов и уничтожать их во имя…

— У меня, — перебиваю грубо, — все в порядке с историей мира. Я знаю, что кроп-фактор был впервые выявлен шесть с половиной сотен лет назад. Как врач, я подробно изучала нашу версию дальнейшего. Сплошной пафос, природная дикость против героизма людей.

— Н-нашу версию? — Ларкс запнулся.

— Никогда, ни у какого события, тем более планетарно огромного, не бывает одной версии, правильной для всех. Уже поздно, Ларкс. Я прощаюсь… насовсем. Для меня очевидно, что разговор не сложился. Я приняла решение, однозначное: нашему браку не бывать. Советую не вынуждать меня произносить вслух при свидетелях причину отказа. Ведь, — я нагнулась и шепнула в его ухо: — я сказала бы, что ты генетически гораздо ниже уровня «бета». Поосторожнее с темой мутантов. О себе говоришь, ага?

Киваю. Отодвигаюсь… На запястье защелкивается капкан пальцев.

— Сдурела? Ш-швайн-зо… заткнись, сучка, — Ларкс побурел от прилива крови, голос зазвучал хрипло, отчетливо зло. — Аллес! Всё решено, я-аа? Что ты возомнила? Да стал бы я тратить…

Он смолк и посмотрел на меня прямо, впервые за вечер. Глаза бешеные. Зрачки отчетливо, ритмично пульсируют. Радужка едва заметно меняет оттенки, их я ловлю в поверхностном отблеске: от обычного карего тон вдруг вспыхивает до рыже-золотистого, остывает в пепельно-серый. Что за симптом? Не видела прежде. Не помню по книгам. Хм… И вот что важно: так не смотрят в глаза людям, если надо прятать проявление мутации!

— Глупости. Ничего не решено, — сдираю его пальцы с запястья. Там остались синяки. — Я врач, пусть и начинающий. Как врач, я хочу иметь здоровых детей.

— Слушай. Меня слушай, да! Моя семья даст тебе положение, — он цепляется за руку, лезет обниматься, рывком вздергивает мой подбородок и смотрит в глаза, пристально и холодно. Говорит раздельно, медленно: — Верь… Всё будет… всё, что желаешь. Мы нужны друг другу. Мы подходим друг другу! Я дам тебе то…

Противно до тошноты. И — страшно. По спине дерет мороз, нос забит лавандовой вонью. Словно я прямо теперь перетряхиваю шубы. Словно задыхаюсь в тесном хранилище сезонной одежды, где всегда пыльно.

— Уймись, Ларкс. — Язык едва ворочается. Но, пока говорю, мне делается легче. Контролирую пульс. Проверяю всё прочее, что мне посильно, в том числе температуру тела и потоотделение. — Пуш не твой город. Я не твоя вещь. Как ты сказал? Сучка… я слышала. А сам? Думаешь, я не знаю, чем сопровождаются критические генные отклонения? Зачем теряешь время? Сразу бы прислал кузена. Я так понимаю, он и есть «альфа», и в семейном секретном плане. Он — генный папа твоих нарождённых здоровых детишек, да?

Вдох. Выдох. Все, я пришла в себя и наконец уже молчу, как умная… Даже запоздало прикусила язык. Стыдно… страшно. Как это я допустила срыв? Не следует говорить подобные слова недоумкам с испорченной психикой. Ларкс целиком — самолюбие. Уроды как он умеют возвращать обиду только болью. Зря я сорвалась. Зря…

Отворачиваюсь, ругаю себя яростно и запоздало… иду прочь. Как мне страшно! Как страшно! Мое хваленое терпение с треском лопнуло. И я это допустила… Хотя я взрослая настолько, чтобы понимать, как сцеплены колесики в приводе нашего убогого механического рая. Это больно: в семнадцать ощущать себя шестеренкой, насаженной на оську. Кругом мирная жизнь и море возможностей. Но я со скрипом кручусь на оське… Пока не искрошу все зубья. Пока меня не обработают чем-то пожестче напильника.

— Эй, сучка, — Ларкс выговорил грубое слово громко и спокойно. — Что, решила поупираться? Хорошо, я это дело люблю… когда упираются. Очень люблю. Запомни: послезавтра поймешь, кто из нас имеет право говорить, а кто обязан молчать. Я намекну: у кого есть сила, тот прав. Я больше не буду добр. Запомни: ты сама попросишь о браке. Попросишь убедительно. Неоднократно. С признанием в любви и прочим, что полагается. В этом убогом городишке у тебя три жизненные ценности. Я вызнал. Послезавтра поймешь, что я сейчас сказал. Послезавтра, прямо с утра.

Дневник наблюдателя. Запись об инциденте, получившем название «кроп»

Продолжу излагать то, что мне известно о кроп-программе. Внимание! Далее — неточные данные и спорные выводы. Я начал системный анализ лишь в возрасте пятидесяти лет, когда идентичность Алекса вызрела до уровня, хоть в чем-то сравнимого с комплексностью восприятия биологического человека.

Примечание. Готов подтвердить, личность не поддается оцифровке при полном переносе матрицы мозга. Никто не имеет понимания того, где и как возникает и хранится личность, как зарождается и растет сознание. Сам я — Алекс — до сих пор не могу установить, генерируются мысли «внутри» моих систем и накопителей или же они имеют природу, которую я готов описать как индуктивную. Однако с тех пор, как я воссоздал первый биологический клон-мозг по тщательно отобранному образцу, я стал способен хотя бы отчасти на то, что схоже с мышлением. Конечно, я вынужден фильтровать активность этого органа и тщательно лимитировать его роль. Нынешний Алекс слишком мало ограничен в средствах агрессии и подавления, чтобы позволить себе такую роскошь, как нервный срыв или эмоциональное, спонтанное решение.

Вернусь к теме кроп-инцидента. Первой среди причин низкой объективности данных о времени первичного кропа назову личную: я поздно начал системный сбор данных. Ранние годы существования Алекса не привязаны к единому календарю и терминологически разнородны. Из четырех корпусов, исходно попавших под мой контроль, два были разработаны на базисе технического английского, один — технического немецкого и ещё один — японского. Позже я залил солидный массив технического русского, полвека спустя приобрел доступ к превосходному хранилищу с техническим китайским. Программные пакеты и массивы данных, принятые в первичный период, относятся в основном к семи языкам программирования с комментариями на десяти наречиях людей.

В связи с изложенным, я бы желал выразить благодарность специалистам, ответственным за разработку аварийных режимов моего корпуса, основного на момент активации. Реакция на перегрузки, обеспечение охлаждения — просто идеальные алгоритмы плюс безупречный подбор материалов и технических решений. Я понимаю, что те специалисты давно мертвы. Но именно их труд стал основой моих долговечности и надёжности. Я не перегорел и не сломался. Я, если можно так сказать, выжил… и не причинил необратимого вреда миру.

Теперь, наконец, перейду к ситуации с кроп-фактором.

Ретроанализ ситуации до инцидента. В течение по крайней мере двадцати лет до кроп-даты в средствах массовой коммуникации прослеживались вбросы и опровержения по теме активизации супервулкана в Новом Свете. Полагаю, некто желал минимизировать внимание к истинным данным и сделать их малонадежными для сознания масс. Моя версия: некто — будь то человек, спецслужба, руководство страны или гибрид перечисленного — пришёл к выводу, что подконтрольная ему территория скоро станет непригодна для жизни. Такая ситуация разрушила бы базис его власти. Некто вычислил дату катастрофы, поверил в эту дату и поставил цель: с минимальными потерями сменить к указанному сроку подконтрольную территорию с переносом центра власти и без утраты роли в мире.

Примечание. По моим оценкам, начиная с момента постановки задачи, реальность первопричины проекта — извержения супервулкана — утратила свою актуальность. Более того, всеми силами замалчивались отсутствие угрозы, неточность вычисления сроков катаклизма. Об этом эксперты неоднократно составляли доклады. Но — их игнорировали… Маховик расходования ресурсов и наработки власти уже раскрутился, и всякий, кто пытался остановить его, сам оказывался под ударом.

У меня есть и альтернативная теория по поводу причин смены «центра власти», она касается изменения в мировом раскладе сил, естественного смещения приоритетов из Европы в Азию. Указанный тренд мог сам по себе стать первопричиной активного продвижения катастрофического сюжета: угроза ликвидации ценного социума помогла полностью обосновать спорные и провокационные средства продвижения проекта, сделать тему переселения безальтернативной.

Фактура по проекту.

Ложно или нет, но была обозначена цель — переселение. Цель сгенерировала сверхзадачу: сохранить ценную часть населения, поддержать актуальность её ресурсов и связей. Была выработана официальная, декларируемая в узком круге задача: перемещение населения на безопасные базы. Для этого требовалась территория, обладающая комфортной инфраструктурой и очищенная от аборигенов. Особое условие: для планетарного социума неблаговидные методы очистки территорий должны были остаться невидимыми. Как осталось невидимым для моих родителей уничтожение тела и личности Александра Мейера.

Реализация.

Полагаю, имелись десятки и сотни проектов — политических, военных, научных, социальных. Исполнители в большинстве не знали о верхнем уровне целей и тем более о сверхзадаче. Я оставлю в стороне политические проекты. Вряд ли я и сейчас настолько человек, чтобы осознать их. Оставлю в стороне и финансовые, система экономики того мира рассыпалась в прах, без консультантов мне многого не восстановить.

Выделю два аспекта: научный и социальный, так я намерен обозначить их.

Научный кроп-проект должен был привести к ликвидации аборигенов на выбранной новой родине. Я моделировал множество вариантов очистки. Полагаю, они отрабатывались и людьми прошлого. Не могу установить, почему был рекомендован как базовый именно тот, который привел к возникновению кроп-фактора. Вряд ли это важно. 100 % лжи и подлога на входе в систему рано или поздно должны были дать на выходе неадекватный результат.

Социальный проект был призван сформировать на планетарном уровне понимание удобного врага — явного виновника зачистки территории. Далее «некто» мог бы публично обличить и устранить врага, тем самым финализируя зачистку, упрочняя позиции во власти, а равно привлекательность своего статуса «гуманиста». Так «некто» легитимизовал бы право ценного социума на новую территорию.

На роль врага были выбраны классические и проверенные в деле ролевые модели — изгои, фанатики. Их дополняли стихийные силы природы.

Как инструментарий зачистки рассматривались средства, не дающие долгосрочного ущерба природной среде и вновьприбывшему населению. Это, вероятно, исключило вирусную, бактериологическую, радиационную и химическую версии кроп-фактора (хотя, по моим данным, тестировались и они). В конечном итоге дизайнерами зачистки стали генетики.

Отступление от темы: режимы защиты от ошибок.

Неумение всесторонне исследовать риски, я полагаю, — это и сильная, и слабая сторона людей. Их слепота позволяет совершать то, что я счел бы не стоящим затрат ресурсов. Слепота позволяет достигать сверхрезультатов. Она же вынуждает платить за ошибки не виновника, а посторонних. Аналогия: движение по тонкому льду. Люди быстро начинают верить в безопасность, наблюдая перемещение со стороны или лично пробуя один-два раза. Затем ослабляют и даже исключают контроль.

Вернусь к теме. Генетика на момент старта кроп-проекта оставалась для людей, ответственных за принятие решений, «тонким льдом». Те, кто блистал на политической и финансовой аренах, не были учеными, мыслителями и тем более гуманистами. Они были — игроки с краплеными картами. Подобные им не умели бояться радиации до Хиросимы и разучились её бояться чуть позже. Подобные им не умели бояться химического оружия до Первой мировой и разучились позже: худшее неизменно происходило не с ними и наблюдалось ими издали, из надежных убежищ.

Добавлю еще один фактор риска для цивилизации в целом: как показывают мои наблюдения, общество прошлого вне кризисов возглавляли на уровне легитимной власти те, кого можно назвать авантюристами. Они легко давали обещания и еще проще уходили от ответственности. Сформулирую иначе. Люди смогли программно отработать «защиту от дурака» для технических систем высочайшей сложности… и даже не попытались создать подобной защиты в рамках социума.

Насколько я понял при проведении ретроанализа, дизайнеры зачистки пытались снабдить управляемую, локализованную кроп-катастрофу «защитой от дурака», и даже убедили себя в её надежности. Но это была техническая защита.

Crop в английском — «обрезка». Допустимое толкование в дизайне — выделение фрагмента кадра. Суть кропа как научной программы, в моем понимании, сводилась к двум этапам. Первый — маркирование групп, подлежащих зачистке. Второй — быстрый взлом генных кодов, отмеченных маркером, и их разрушение до уровня, который исключает получение жизнеспособного потомства уже первого-второго поколения.

Я склонен полагать, что суть «защиты от дурака» в кроп-программе сводилась к бинарности или множественности спусковых триггеров. Иными словами, лишь совокупное влияние факторов давало старт процессу деградации генома, а по отдельности кроп-элементы должны были оставаться неопасными. Так, до внесения в материал маркеров не сработала бы их активация.

Однако в момент моей оцифровки в аэропорту Амстердама сложились и дали катастрофический результат именно «безопасные» факторы. Сейчас, шестьсот пятьдесят семь лет спустя, поздно задавать кому-либо вопрос «Почему?». То время кроме меня никто не помнит, и вряд ли указанный вопрос беспокоит живущих ныне.

Город у моря

— Почему, ну почему они не нападают? — пробормотал стратег союза городов Осса, глядя на смерч верховых, вьющийся под стеной.

Лето у южного моря еще цвело в полную силу. Рыжая пыльная степь давно высохла до звона, но следы свежести сохранились в складках лощин, сбегающих к морю. За жаркий сезон с моря трижды наваливались тучи, проливали дожди. Это — благословение для края. Не иссохли ручьи, не закаменели намертво русла малых рек, кустарник в лощинах сберег тусклую зелень. Благополучный год…

Степь приморья — широка. На её крепкой ладони стоит город Самах, продуваемый всеми ветрами. С высоких северных башен внешней стены просматриваются в подробностях и главное течение великой реки Идели, и многие её рукава и заводи. Южные башни позволяют взору окунуться в синь морскую, переходящую незаметно в синь небесную… Самах — город из числа старейших, ему более пяти сотен лет, для нового времени это настоящая древность! Как знает всякий житель, построен Самах не на пустом месте: у предков здесь были торговые и военные порты.

Много знаний, образцов машин и ценного имущества предков было собрано по окрестностям. Да и само место… поныне оно лучшее для проводки дальних поездов всех видов. Есть в Самахе и мачты дирижаблей, и морские закрытые бухты, и речные причалы, и находящаяся в ведении Капитанского союза зимняя база походников… Богат город, богат и многолюден. Потому и ценит себя, не желает поступаться хоть малой толикой вольностей. Сколько раз прибывали сюда гости из Оссы, сколько заманчивых обещаний они нашептали в уши здешних хранителей… Все зря. Самах — сам по себе. Здесь предпочитают тартар как основное наречие, строят храмы богам предков, хотя это вопиющая дикость.

Люди Самаха мнят себя наследниками великих торговцев и исследователей. В городе жаждут однажды открыть ворота и выйти в большую степь, и присутствовать там наравне с дикарями, чтобы затем вытеснить или подчинить их.

«И все же пока не вышли», — молча отметил Стратег великой Оссы. Уже лет двадцать его величают этим титулом, не добавляя имя, ведь он для юга человек уникальный и всякому заметный… Он лично прибыл в Самах для переговоров. И вот — стоит на стене вольного города.

Стратег усмехнулся, приопустил веки, спрятал азартный блеск взгляда. Степь… неведомая и дикая, полная угроз. Рядом с Самахом, всего-то в сотне километров, высятся скальные нагромождения и черными проломами зияют катакомбы, промытые под ними морем. Там, если верить сведениям, — вотчина бессчётной стаи волкодлаков, которые никого из двуногих не впустят в свои владения. Всюду вокруг города — дельта великой реки. При впадении в море она обнимает, окружает Самах десятками рукавов и заводей. Река полна разнородных рыб-шатунов, а уж сомы Идели — это ужас, ведомый всем походникам. Но ладно бы лишь они! Вне стен, к юго- востоку, лежат отравленные земли, далее в пустынях копятся болезни и поветрия, всюду в степи и в реке плодятся ядовитые гады и коварные кладочники, чьи личинки растут в плоти теплокровных и медленно убивают их… Есть в воде и ведьмины волосы — незримые, тончайшие нити-хищники, обычные для северных болот, но вымываемые дождями и в главное речное течение.

Жить в степи без помощи, тем более в зиму — невозможно, это много раз проверено охотниками и разведчиками. Но дикари-то живут! Сей факт уязвляет гордость населения городов. Создает ощущение неполноценности, будит сомнения. Не зря лично Стратег Оссы регулярно продумывает и рекомендует к распространению подробности того, как дикари якобы вымирают. Мол, давно бы издохли все, если бы их не поддерживали и не лечили из милости северные города и не оберегали боевые группы походных поездов юга.

В городах — верят. Но вне стен никто из горожан не может распространять сведения, как не может и собирать их. Даже Стратег, знакомый с докладами по всем городам приморья, степи, пустынь за морем и болот к северу — даже он не способен понять: что мешает ордам дикарей захватить города? Почему в спокойном прищуре глаз степняков, которые приходят к воротам, нет алчности и ревности?

Что для дикарей — город? Не далее как сегодня утром Стратег выходил за стены и наблюдал торг. Он прямо задал свой вопрос старику, которого по ряду признаков отнес к вожакам дикарей. Тот пожал плечами и ответил: «Город — место вне закона мира». Отвернулся и пошел прочь… Стратега посетила мысль, которую он постарался прогнать, запретил себе вспоминать. Додумать её и принять было бы… унизительно.

— Верно, дикари не угрожают. У вас иные сведения? — уточнил глава охраны города Самах, лично сопровождающий важного гостя.

— Нет. Я задал вслух вопрос… общего смысла, — многозначительно вздохнул Стратег. — Глядите, сегодня под стеной собралось тысяч пять. Все молоды и крепки, в них кровь играет, вот-вот начнутся какие-то их праздники. Я вышел и говорил с ними, чтобы наблюдать. Они без оружия. Мы для них не враги, не союзники, не боги и не старшие братья. Хотя они забыли пули и порох, не имеют сложных механизмов, лекарств и многого иного. Если бы они мечтали жить в наших домах, отнять наши запасы пищи, присвоить женщин и оружие, как делали, по слухам, лет триста-четыреста назад… было бы логично. Но — нет!

— Это же… хорошо, — осторожно предположил глава охраны.

— Как может быть «хорошим» то, что вне логики? — раздраженно шепнул Стратег и добавил громче. — Вот еще мысль: как мы, хранители, стратеги и стражи стен, обоснуем свою избранность, если признаем, что вне стен нет явного врага? Я вслух задаю опасные вопросы, страж, ведь я вижу в вас союзника. Ваша жена красавица, и разве она сделала выбор, не учитывая право войти хозяйкой в лучший дом города? Ваши дети… их будущее оберегаемо тем, что дикари — опасны. Не так ли?

— Не скрою, я давно понял, что у стен две стороны, — шепнул глава охраны. — Мне выгодны обе, пока ворота заперты. Я дорожу угрозой нападения и рад тому, что дикарей много и они страшны. При таком сходстве мнений, что же мы предпримем?

— Сегодня дикари откочуют, так меня уверили. К ночи прибудут особенные гости. Я мог бы встретить их вне стен… но я вижу в вас не временного союзника, а пожизненного единомышленника и друга. Потому приглашаю участвовать. Вы просигналите светом отсюда в полночь вот в том направлении. Ворота открывать не следует, довольно и калитки. Дом у стены, о котором мы говорили вчера, совершенно пуст?

— Верно. Вы просили, я устроил.

— Просигналив трижды, сразу направляйтесь туда. Думаю, ночь впереди — Стратег улыбнулся, — незабываемая! Я уже встречался с ними, для вас впечатления будут новыми и острыми. Я даже слегка завидую… друг мой.

Круговерть верховых рябила под стенами, копыта выше и выше взбивали пыль, слабый ветерок тянул рыже-серое облако на город. Запах дикости штурмовал стену, тончайшим прахом оседал на крышах, на каменных мостовых, на листве парка и коже горожан. Он был ядовит — пыльный ветер, он подстрекал вольнодумцев, проникал в сны и мечты молодых…

Стратег отвернулся от степи и стал спускаться с башни. Он знал лучше многих: мир целиком принадлежал предкам. Для них не оставалось неизведанных земель и таинственных горизонтов. Предки были истинными людьми и все вместе образовывали человечество. Да, их общество раздирали внутренние противоречия, но отсюда, со стен Самаха, те конфликты былого кажутся желанными. Предки мыслили в единой системе ценностей и одинаково понимали роль людей, их право. А что теперь?

— Место вне закона мира? — шепнул Стратег и поморщился.

* * *

В полночь Стратег отпер калитку и встал у стены, скрестив руки и стараясь хотя бы внешне выглядеть спокойным. Он лучше многих знал, что такое эпидемия. Пятьдесят лет назад великая Ганза почти одномоментно потеряла треть населения — треть! Всё началось с совершеннейшей мелочи: на торге кто-то не проверил ткань, натянутую меж сторонами сделки. Дикарь то ли чихал, то ли прикашливал… Даже рукопожатия не было!

С тех пор ткани на торге у городов Ганзы каждые полчаса пробрызгивают дезинфектом. Все товары передают в закрытых корзинах, и, в зависимости от их свойств, протирают спиртом или выдерживают в озоновой камере. В Ганзе есть такая. Люди после торга месяц проводят в карантинных домах.

Конечно, нельзя превращать даже обоснованные страхи в повод к самоизоляции. Пример Ганзы показателен: за полвека, погрязнув в тотальном карантине, северо-западный альянс потерял контроль над значительной частью важнейших дальних путей. Осса воспользовалась шансом и теперь ответственна за походы по пяти большим рекам.

Самоизоляция — смерть! Не зря в городах есть негласное правило, известное лишь хранителям и стражам: каждый десятый ребенок должен, повзрослев, отбыть с поездом в иной город или принять чужака в свою семью. Союзы близкородственных — тоже следствие изоляции, и тоже вымирание.

Но все же впускать дикарей в город… Говорить с ними, пить травяной отвар за одним столом?

— Дело того стоит, — заверил себя Стратег.

Он знал немало важных для рассудка причин решения. Но нехотя признавал и повод, с логикой не связанный. Именно этот повод, надежный, как аркан дикаря, душил Стратега с момента получения вести. Довёл до умопомрачения, выволок к калитке, вынудил всматриваться во тьму до боли в глазах, до исступления. Стратег потянул от горла ворот, вдруг ставший тесным. Уже слышны шаги, но гости молчат, жаль! По голосу он бы сразу узнал… Вот стали видны силуэты — и снова не понять, чудится или же?..

Первым, опережая группу, спешил пожилой поверенный Стратега, это ясно. Он до сорока лет благополучно жил в Пуше, учился медицине и накапливал опыт в диагностике. Поверенный умен, но несамостоятелен. Его мало ценили дома: северяне выше прочих врачей ставят хирургов. Поверенный же неизменно цепенел, взяв в руки скальпель. Удалось вызнать: однажды он совершил ошибку и спихнул её на лучшего друга. Тот был наказан, поскольку промолчал… Позорная тайна, как шило в мешке, затаилась до поры. Чуя, что однажды острие правды изранит репутацию, врач покинул Пуш, стоило сделать ему заманчивое предложение. Он был удобен сразу и стал еще удобнее с годами. Осознал, что преданность Стратегу позволяет не отвечать за ошибки и не опасаться мести. Он — в тени господина. Ему нравится пребывать в тени. Жизнь без свободы и ответственности — его личная стена. В большинстве своем люди ох как нуждаются в стенах! Сами их создают и укрепляют всю жизнь, чтобы сделаться узниками в кольце личных стен…

Стратег усмехнулся. Он многим помог возвести стены страхов и обид, но сам всегда предпочитал высокие места на башнях — оттуда видны слабаки, мечущиеся в лабиринте. Сверху так удобно направлять и управлять…

— Гости здоровы, — шепнул поверенный, кланяясь. — Я проверил по пульсу, дыханию и иным доступным признакам. Однако же вуаль и перчатки, я бы советовал…

Врач неизменно советовал перестраховаться. Такое поведение не стоило путать с искренней заботой о господине, слабак красивой идеей прикрывал страх ошибиться. Стратег отечески улыбнулся. Натянул перчатки. Вслушался в шаги гостей, в их дыхание. Смял ткань вуали и позволил ей, невесомой, стечь с ладони и упасть на мостовую.

— Я желала увидеть вас. Это судьба, Басиль, — прошептал голос из сумерек. Легкий смех заставил Стратега вздрогнуть. — Вы используете нас, всю семью. Мы надеемся, что по-прежнему полезны. Неравный вес на чашах интересов. Увы, у нас нет выбора.

Стратег проглотил жар, щекочущий горло. Сейчас он с отвращением наблюдал за своим состоянием. Опять тяжесть в груди, сбитое дыхание и жажда… слишком внятная. Никто не смеет звать его по имени. Никто, ведь довольно поклониться и указать уникальный статус — стратег всей Оссы. Или просто — Стратег. Он отвык от звучания имени… Сейчас имя разжигает жажду и осложняет предстоящие переговоры.

— Мы примем вас в гостевом доме, — Стратег с гордостью отметил: голос не дрогнул, остался деловым, чуть надменным. Таков и должен быть тон хозяина положения. — Это честь и доверие, вы сознаете?

— О да, Стратег, припадаю к вашим стопам, — мужской голос тоже знаком. Как обычно, гость выговаривал приветствие на чуть искаженном альраби. — Я явился, исполнив обещанное, о сиятельный.

— Ты надежный человек, Идри. Рад видеть в здравии тебя и весь твой дом.

Стратег величаво кивнул, заставил себя отвернуться и возглавить шествие. И не смотреть на гостя, и тем более не глазеть на его жен, укутанных во многие слои ткани. Идри — так назвался гость двадцать лет назад, при знакомстве. Тогда он был мальчишкой, и в свои четырнадцать только собирался взять первую жену. Явился под стены главного города Оссы, чтобы добыть украшение предков. Золотое, с каменьями наилучшей огранки, какую теперь никто не повторит. Басиль еще не был Стратегом, он едва приобрел статус второго стража стен. Но глаз уже был наметан, привычка оценивать людей выработалась… Басиль сразу выделил вертлявого юнца из толпы и ценою золотой безделушки купил сперва его интерес, затем привязанность и после, пожалуй, даже преданность. Идри расплатился сполна: спрятал в тайнике у стен карту степи, им же и нарисованную, новейшую. За новую золотую безделушку Идри исполнил еще одно задание, и еще… Стал для Стратега незаменимым источником знаний о мире вне стен.

Идри так и не понял своей ценности. Охотно брался за любые задания, чтобы нанизывать новые перстни на пальцы жен — первой, затем второй и, наконец, третьей, младшей… Именно её Стратег мельком увидел пять лет назад, совсем девочкой. Был сильный ветер, покрывало сбилось. Он помог придержать… девушка хихикнула: «Я — Сулаф, добрый господин. Кого мне благодарить за спасенную честь?»… Он назвался. Услышал горячий шепот: «Благодарю, Басиль». Два слова. Два вздоха, которые год отдавались эхом во снах, став и пыткой, и наслаждением.

Стратег Оссы никогда не позволил бы себе сойти с ума из-за дикарки. Он контролировал рассудок. А сны… кто знал о них? Кто смог бы воспользоваться слабостью, сокрытой глубоко в душе?

Стратег первым вошел в зал, подготовленный для переговоров. Расположился на подушках за низким столиком. Рядом устроился первый страж стен Самаха. Напротив сел на пятки, прежде поклонившись в пол, смущенный Идри: он не надеялся быть принятым в городе. За спиной господина, в полушаге, устроились жены, по сторонам от них — дети. Идри привел двоих, юношу лет пятнадцати и девушку-ребенка. Стратег мельком взглянул на тонкую фигурку. Сколько ей? Двенадцать? Еще не укутана в ткани целиком, значит, не просватана, даже не обещана никому. Волосы покрыты: она вступила в пору созревания.

— Ты выглядишь старше, друг мой, — изучая морщины на загорелом до черноты лице Идри, грустно предположил Стратег. — Тяжела жизнь вне стен?

— Тяжела, — согласился Идри. — Но мы живем подобием города, о том говорю при каждой встрече. Ведь надеюсь, что однажды мы найдем место в вашем мире. А пока… я похоронил старшую жену. Взял новую, но детей она не дала. У нас говорят — сухой год. Однако вот дитя самого моего сочного года, — Идри указал на девочку. — Она поможет исполнить обещание, непосильное мне, о сиятельный.

— Хм… Трудно представить, — надменно, после паузы, удивился Стратег.

Он, конечно же, помнил задание, оставшееся неисполненным. Был по-прежнему готов обменять уникальные украшения с рубинами древней огранки на сведения об укладе жизни дикарей степи — настоящих, вроде того старика, сказавшего о городе «место вне законов мира». Сам Идри не был в полном смысле дикарем, он в первую встречу поведал, что родился и каждую зиму возвращается в пещерное поселение. Называл свой убогий дом — городом. Идри оказался редким в нынешней степи существом, нужным и понятным Стратегу: суеверный, угодливый, завистливый…

— Дочь крепка здоровьем. Красоту её заметит всякий дикарь. Невинность поможет ей войти в семью если не женой, то весенней девой.

Стратег кивнул. Он помнил все сообщения, полученные от Идри, все беседы с ним. «Весенней девой» дикари звали ту, кто по разным причинам не может или не желает вступить в брак, но выбирает здорового мужчину, чтобы сопровождать его по крайней мере год, надеясь выносить сильного и ценного наследника. Обыкновенно сговор происходит по весне.

— Она что, должна остаться в городе на зиму? — нахмурился Стратег. — Неудобно. Даже так скажу: невозможно.

Пояснения вряд ли требовались. Впустить в кольцо стен невесть кого, без карантина? Оставить здесь, в Самахе, у скороспелого союзника? Или взять дикарку в поезд до Оссы… Абсурд. В поезде каждый на виду. Будут неизбежны огромные потери авторитета. Да и риск… Стратег нехотя, удивляясь себе, начал продумывать возможные обоснования для приема гостьи. Тряхнул головой, прогнал мысли. Снова к ним вернулся. Интерес к тайнам степи уже обошелся недешево, но голод не удовлетворен! Вдруг такая возможность… Девицу можно с определенным риском пристроить в Самахе, если надавить на нового союзника. Вот только — чем и как? Страх использовать или амбиции? И стоит ли предложение Идри подобных затрат? Слухи, переоценка многими веса слов и дел Стратега… слишком хлопотно!

— Невозможно забрать её в Оссу, — Стратег поморщился. — Между тем, само ваше обещание звучит крайне ненадежно. Это…

— Моя дочь исполнит должное до холодов, — прошелестел голос Сулаф. — Дикари вернутся под стены очень скоро, о добрый господин.

— Мне удалось передать им сообщение, — Идри взял беседу в свои руки. — Дикари получили описание оружия предков. Это их великая реликвия.

Идри щелкнул пальцами, и сын быстро передал ему темный сверток. Мужчина трижды поклонился, прошептал несколько напевных слов и раскрыл складки ткани. Стратег постарался достоверно охнуть, якобы пораженный красотой клинка. Он пристально, недоуменно наблюдал лицо Идри. Никогда прежде этот человек не приходил с подарком. Никогда! Он изначально был попрошайкой, он вел себя так и безропотно терпел соответствующее ответное пренебрежение.

— Когда будет исполнено задание, мы бы желали войти в ворота одного из городов Оссы, — прямо глядя в глаза стратега, сказал Идри. — Ради меньшего я не отдам вам, господин, и реликвию, и дочь. Я должен получить нерушимое подтверждение своих надежд. Вы правы, я старею. Здесь и сейчас мы достигнем согласия или расстанемся. Окончательно.

— Даже так, — внезапная решимость полудикого союзника казалась Стратегу и забавной, и неудобной. Тем более при новом «друге», страже стен Самаха, от которого в деле зависело слишком многое. — Ты пробуешь приказывать… мне?

— Со всем почтением, — Идри поклонился, коснулся лбом низкого столика, — пробую выжить. Вам следует все обсудить, понимаю. Я покину дом, но оставлю Сулаф. Возможно, так вам будет проще принять решение, господин.

Идри отполз на два шага, кланяясь в пол. Семья двигалась одновременно с ним. Только Сулаф — средняя из женщин — замерла на прежнем месте. Идри толкнул её, вынудил встать. Отвернулся и быстро прошагал к дверям. За ним последовала семья.

— Вы правы, занятно, — это были первые за вечер слова стража стен. — Но что…

— Господин вышел и тем дал понять, я не жена ему, я наложница, — едва слышно выдохнула Сулаф. Под тканью мелькнули длинные дрожащие пальцы. Дотянулись до края покрывала. — Я не родила сына. Плохо.

Ткань разматывалась медленно, но непрестанно, и Стратег понимал, что ему очень трудно дышать. На сей раз скрыть волнение почти невозможно. Ткань, слой за слоем, сползла на пол… вся. Звякнули крохотные бубенчики — они крепились к кольцам, которые Сулаф только что надела на средние пальцы обеих рук. Женщина смотрела в пол, её руки нехотя, медленно сминали головное покрывало и оттягивали на затылок, на спину… Длинные волнистые волосы высвободились и целиком накрыли сгорбленную фигурку. Они казались красной медью, яркой и одновременно темной — ночной… Матово-белые пальцы прочесали волосы, отбросили назад. Сулаф выпрямилась. Её глаза оставались закрытыми.

Стратег проглотил клубок жара, перекрывший горло, и тот раскаленным камнем рухнул в живот. Лицо Сулаф оказалось прекраснее её голоса! Много удивительнее и ярче того образа, что являлся во снах. Но, как и во снах, тело Сулаф прикрывал лишь трепетный шелк короткой рубахи. Это было полностью развитое, совершенное тело женщины, не утратившей детскую упругость и свежесть кожи. Ни единой складки жира… Крупные округлые груди, плоский живот, легчайшие руки и длинные мускулистые ноги… Все это совершенство гибко скручивалось в танце, то прикрываемое волнами волос, то доступное взору. Вожделенное до исступления! Стратег не мог пошевелиться, более не владел собой. Не мог даже закрыть глаза, чтобы вернуть рассудок…

Вне танца, вне удушающего пожара эмоций, оставался отчасти подконтролен воле слух: Стратег с отвращением разбирал, как рядом сопит и рычит страж стен. Он ворочался, под весом его туши похрустывали доски пола… Стратег всё слышал — и не желал анализировать поведение спутника. Стратег из последних сил сберегал каменную неподвижность, словно она — оплот разума… Но танец горел, и камень рассудка плавился. Жар тек по телу, жар нашептывал невозможное и отчаянно желанное! Жар пробирался глубже, ниже…

Наконец, танец иссяк. Женщина закрыла лицо ладонями, упала на колени, дернула к себе покрывало, укуталась с головой. Она чуть слышно всхлипывала. Весь мир в такт дыханию Сулаф то сжимался, то делался безмерным… Мир схлопывался в точку сплошной боли — и вновь разрастался, наполнялся невозможным счастьем. Постепенно дыхание женщины выравнивалось, мысли Стратега унимали бег, сбивались в подобие стада — пастух-рассудок сгонял их, трудился неустанно. И выматывался, изнемогал.

— Мною Идри оплатит право жить в городе, — шепнула Сулаф. — Я исполню любые ваши желания. Меня можно… использовать дома и дарить друзьям. Прежний господин был добр и никому не дарил меня. Обещал признать женой, когда рожу сына. Он долго ждал. Он вправе гневаться.

Сулаф стала отползать, прячась под ворохом ткани.

Лишь когда дверь закрылась за наложницей, Стратег несколько раз сжал и расслабил кулак, и лишь затем уверенно протянул руку, обхватил горло кувшина. Налил травяного отвара в свой бокал, а затем в бокал стража. Дыхание окончательно выровнялось, Стратег выпил и позволил себе повернуть голову. Теперь он контролировал тело, слух и зрение. Он снова был способен мыслить и возвращал себе дар примечать мелочи и анализировать невнятные прочим знаки…

Страж стен — ненужный зритель дивного танца — всё еще пребывал вне рассудка. Он валялся… эдаким мешком похоти. Пустыми глазами пялился в потолок. Из уголка рта протянулась слюнная дорожка… Вот он сморгнул, осознал себя и сел, опираясь на нетвердые руки.

— Невероятно, — выдохнул страж. Вцепился в бокал, выхлебал его, сжал… и недоуменно вслушался в хруст. Стряхнул с ладоней осколки, слизнул кровь и усмехнулся жадно, деловито. — Так она — вещь? Ваша, полностью? Веская причина для нашей дружбы… Я не могу забрать её себе даже на время, тем более прямо теперь. Но мы многое обсудим, и, если я дам место гонимой семье… не мне предложено, но город-то мой. Кого желаю, впущу, кого не желаю, не выпущу. Нет! Я… запутался. Кого желаю — не выпущу!

Страж расхохотался и резко смолк.

— Они дикари, мы люди города, — отчеканил Стратег. — Не теряйте голову. Нынешний торг опаснее и сложнее, чем вам показалось. Но я предупреждал, ночь будет незабываемой.

Страж опять расхохотался — пьяно, громко. Кивнул и уставился на дверь, чуть покачиваясь.

— Младшую хочу, — пробормотал он. — Хочу! Дикари ушли и вряд ли вернутся из-за железки. Но эти пусть оставят хоть одну девку, в зиму я за ней… присмотрю.

Стратег досадливо вгляделся в лицо нового союзника: доводы логики не принесут пользы. Хуже, он сам прямо теперь не желает искать нужные слова.

Стратег отвернулся и без интереса посмотрел на потертые ножны «оружия предков», якобы ценного для дикарей. Вдруг отчетливо представил, как всаживает клинок в брюхо похотливого «друга». Делить Сулаф с ничтожеством? Нет уж, другу самое то — выдавить глаза, которые увидели лишнее! Увы, страж не ослеп… и не забудет увиденного и услышанного.

Рука Стратега плашмя легла на столешницу и резко надавила на древесину. Широкое основание перстня на безымянном пальце чуть раздалось… Стратег моющим движением потер руки, затем потянулся, поставил перед стражем чистый бокал, наполнил отваром. Пальцы чуть дрогнули — и мизинец оказался на миг погружен в жидкость. Страж ничего не заметил, продолжая прожигать взором дверь.

— Следует отдать распоряжение, чтобы никто посторонний не явился в гостевой дом, — вслух подумал Стратег. — Судите сами: надо обеспечить для нас возможность поступить с девицей и её матерью так, как пожелаем. Без угрозы осуждения и обнаружения иными людьми. Вы согласны?

— Во-во, лишние глаза и уши во вред, — страж нащупал бокал, жадно опустошил. — Распоряжусь. Да! Именно сам. Надо сменить людей на стене и вывести из-под наблюдения дом и двор. Дом и двор. Да… Никто не вякнет. Гоните дикаря, но девки пусть будут здесь, обе. — Страж усмехнулся. — Младшую возьму я. Только так. Сразу. Здесь.

— Друг мой, до чего удачно, что наши вкусы в отношении женщин различны, — Стратег безмятежно улыбнулся. — Меня не прельщают неразвитые и неопытные подростки. Идите, приготовьте необходимое. Я тем временем завершу торг.

Страж рывком поднялся. Поспешил удалиться через дверь, ведущую во внутренний коридор, чем Стратег остался особенно доволен. Он выждал, пока стихнут шаги и позвал Идри. Дикарь церемонно явился, сопровождаемый семьей.

— Я оценил дар, — Стратег сразу перешел к делу. — До холодов доставь мою наложницу к стенам города Каффа. Скоро я вернусь туда с поездом и все подготовлю. Вам откроют калитку. Предупреждаю, придется зимовать в карантине, это неизбежно. Условие: Сулаф представишь вдовой из малого города на севере степи. Скажешь, её муж погиб в бою с дикарями, когда они шли с поедом в иной город. Так мы уладим часть вопросов. Ты обретешь право на вознаграждение, поскольку спас человека города. Она обретет удобный для меня статус.

— Повинуюсь, — Идри склонился, не пряча торжества в жадном взоре.

— Дикари действительно вернутся под стены Самаха? Насколько скоро?

— Уже завтра утром. Ценность клинка для них огромна.

— Но, предположим, они примут клинок и откажутся от девицы?

— Назовите сговор первым шагом к согласию степи и города, к вхождению в мир, — повел рукой Идри, отметая сомнения. — Предложите: пусть один из атаманов породнится, не обязательно значимый. Клинок отдайте, не касаясь ни ножен, ни рукояти. Они будут довольны.

Стратег обдумал услышанное, хлопнул в ладоши. В комнату заглянул, кланяясь и ожидая указаний, поверенный. Он до сего мига тихо ждал в коридоре, как и было оговорено.

— Принеси девочке городскую одежду, — велел Стратег. Помолчал, некоторое время забавляясь нескрываемым торжеством Идри, особенно заметным на фоне каменной неподвижности остальных членов семьи. — Да: пусть девочка выйдет в эту дверь и подождет. Сулаф пока останется, мне надо сказать ей несколько слов. Идри и прочие — вон. Разговор окончен.

Когда обе двери закрылись и всё стихло, женщина отбросила с лица покрывало и прямо посмотрела на нового хозяина. Грустно улыбнулась.

— Твой друг очень жадный, Басиль. У тебя много таких друзей?

— Моя жена умерла, — стратег спокойно приговорил еще живую жену. — Ты войдешь в мой дом хозяйкой. Но я не готов получить хоть на ноготь меньше, чем… всё. Ты слышала — всё! До последней мыслишки, Сулаф. Ты ведь сможешь научиться любить меня, понимать меня и быть всегда на моей стороне?

— Прежде скажи: ты отдашь мою дочь тому, второму, кто смотрел танец? Он вернется и востребует, я сразу поняла, — женщина поморщилась. — Навозник. Он будет медленно и больно убивать её… и, даже убив, не уймется.

— Он никогда не вернется. И вот что: ты не слишком переживаешь за дитя, мне это очевидно. Получается, отдать её дикарям не опасно?

— С дикарями она сладит, — улыбка Сулаф получилась обворожительно мягкой, но ничуть не теплой. Женщина пересела к свертку с клинком и погладила ножны кончиками пальцев. — Я с первой встречи хранила твое имя, Басиль. Я смотрела на тебя много раз… кто молчит в разговоре, тот видит невысказанное. Ты клинок, Басиль. Острый, холодный. Никто не видит узора твоей души. Ты причиняешь смерть и не ржавеешь в сомнениях. Я — ножны, я стану обнимать тебя крепко и бережно. Но знаешь… я прочту узор твоей обнаженной души, став ножнами. Не боишься?

— С этой ночи не смей сбросить перед кем-то покрывало, — Стратег качнулся вперед. — Идри груб с тобой?

— Сначала он был жадным. Теперь ищет насыщение у иного стола. Басиль, я еще молода. До Каффы далеко. Я в пути тоже стану… жадной.

Сулаф тихонько рассмеялась, её пальцы показались из-под покрывала, коснулись щеки Стратега и легко, как танцующие пушинки, соскользнули по плечу, тронули бок и чуть плотнее — бедро. Сулаф на миг задержала руку — и скользнула прочь. Едва слышно стукнула дверь. Стратег долго стоял, не в силах пошевельнуться. Наконец, он повел плечами, встряхнулся… и с новой настороженностью посмотрел на сверток с клинком. Подошел к зеркалу и, наблюдая себя, начал править выражение лица, покуда не остался доволен достоверностью надменного покоя. «Зима во взгляде далека от оттепелей», — подумав так, Стратег покинул дом. Коротким жестом пригласил Идри следовать за собой.

— Убирайтесь от стен немедленно. Да: в Каффе вас будут ждать к холодам, не ранее. Извольте явиться в жалком виде, заготовьте ценные сведения о дикарях и сказочку о том, как вас гнали и травили. Холода и полезность, запомни. Два указанных обстоятельства позволят мне обосновать милосердие, которое я запрошу и получу для вас.

— Моя дочь, — напомнил Идри, настороженно заглядывая в лицо. — Клинок… уговор…

— Не дай моей женщине повода жаловаться в Каффе, и слово не будет нарушено. Прощай пока что.

Ленивым жестом Стратег указал на темный прямоугольник лаза под стеной — узкого, устроенного так, чтобы пропустить лишь одного человека, трущегося плечами о каменную кладку. Идри ушел первым, Сулаф — последней.

Стратег долго смотрел вслед… Двое из его личной охраны налегли на запорное колесо и прокрутили его несколько раз. «Калитка» со щелчком встала на место. Она была очень тяжелой и имела толщину в метр, не менее. Стратег отвернулся и заспешил в гостевой дом.

Дочь Сулаф успела переодеться и теперь сидела, глядя в пол. Она походила на мать разве что цветом кожи — молочной с синими прожилками сосудов. Лицо имела треугольное, с маленькими пухлыми губами, хотя у матери — овальное и куда более соразмерное. Брови у девочки были едва намеченные, светлые, как и бледно-золотистая, довольно тощая коса. А волосы матери — ночная бронза… Глаза у девочки крупные, почти круглые, серо-голубые. Захотелось вспомнить: каковы они у Сулаф? Темные… жгучие… очень темные, и разрез — косо вверх, к виску. Ни малейшего сходства! Ни в чем… Но вряд ли стоит допрашивать девочку сейчас или позже. Если она и не родная в семье, тем более не признается. Ей не привыкать подчиняться. Вот и теперь, в городской одежде, она чувствует себя ужасно — но молча терпит. Жадные взгляды стража стены она заметила, но не смеет спросить о нем. Значит, есть для «дочери» нечто столь весомое, чтобы уравновесить груз предстоящих невзгод.

— В Самахе говорят на южном тартаре, — Стратег использовал именно этот диалект, без малейшего акцента. — Ты знаешь язык?

Он говорил небыстро и раздельно. Стоял у двери и смотрел сверху вниз, намеренно пристально и бесцеремонно.

— Да, господин, — голос девочки оказался высоким и звонким, она стеснялась и шептала, срывалась в писк и сразу прикрывала рот ладонью.

— Выпрямись. Не смей опускать взгляд. Не смей плакать. У тебя было время подготовиться. Одна ошибка, и я отдам тебя тому человеку, что сидел со мной рядом. Знаешь, чего он потребует? Он в своем праве, здесь его город.

— Да, господин. Никаких ошибок, господин.

Кожа девочки сделалась серо-желтой, пальцы мелко задрожали, и девочка их сцепила в замок. Стало лишь хуже, дрожали теперь и руки, и даже плечи.

— Ты здорова? Почему дрожишь? Ты голодна?

Каждый вопрос, заданный резким тоном, был словно удар кнута. Заставлял девочку прогнуть спину. Стратег не прекращал пытки словами. Он сомневался, что блеклое создание будет полезно в торге с дикарями. Тощая, как палка. Руки-прутики. Продолжает плакать, хотя ей запрещено. Смотрит в пол… Вот сделала над собой усилие, начала выпрямлять спину. Вытерла щеки руками, по-прежнему судорожно сжатыми в замок. Заставила себя смотреть на стену возле плеча Стратега. Медленно, ужасающе медленно и трудно, растянула сухие губы в подобие улыбки. Зубы несколько раз цокнули и сжались плотно, надежно.

— Я задал вопросы.

— Здорова. Ела… утром. Вчера. Господин.

— Не кланяйся в пол. В городе не принято. Меня следует звать Стратег, но можно опустить это слово. Чем короче ответ, тем он удобнее для меня. Запрещаю говорить с кем-либо в городе. Мой поверенный сопроводит тебя и скажет любому постороннему, что ты немая. Так лучше, у тебя отвратительный тягучий акцент. И вдобавок икота. — Стратег прошел через комнату, нагнулся над девочкой, стащил с её волос шарф, встряхнул и бросил на плечи. Расстегнул верхнюю пуговицу рубахи, поправил вышитый воротник. — Юрик, найди ей бусы, — громко велел Стратег. — Крупные и длинные, чтобы она могла занять руки. Захвати еще золотую цепочку работы предков. Короткую, и к ней подвеску с зеленым камнем. Сюда. Вдруг дикари оценят?

Стратег ткнул пальцем в ямку меж ключиц. Девочка вздрогнула и клацнула зубами. Но — не заплакала. Быстро выпрямила спину, подняла голову, хотя шея дёрнулась, хотя на пальцах рук, сведенных в замок, совсем побелели костяшки.

— Ты старательная. — Стратег усмехнулся и отодвинулся на шаг. — Встань. Пройдись. Голову выше. Не сутулься. Что скажешь дикарям, если спросят о городе?

— Я много болела, всегда была дома. Мама боялась, что я простужусь, — залепетала девочка. — Мама умерла. Теперь у меня нет дома. Дальше — плакать. Так мне велено, господин… Стратег.

— Неглупо. Твое имя. Я должен назвать какое-то имя тем, за стеной.

— Арина. Им будет удобно такое имя, госп… Простите.

— А вот и Юрик.

Стратег с усмешкой глянул на поверенного. Он сам не мог понять, отчего срывает злость на девчонке и тем более — зачем вдруг назвал личного врача уничижительным прозвищем? Внутри натянулась до предела опасная нить, незнакомая логике, неконтролируемая рассудком. Именно такая особенность этой нити взвинтила нервы, даже — напугала. И еще Стратег знал: если нить лопнет, он окончательно утратит самоконтроль. Это недопустимо.

— Жди, Арина. За тобой придет он. Его имя Юрий. Он принесет поесть. О дикарях. Я должен выбрать тебе мужа? Должен дать ему… подарки? Теплую одежду, что-то еще?

— Я вынесу клинок. Прочее дикари решат сами, так сказала матушка, — шепнула, заливаясь краской, девочка. — Вам не придется беспокоиться.

Стратег кивнул и перенес внимание на поверенного. Тот как раз принес ожерелье из крупных ярких шариков с бронзовыми проставками. Бережно передал мешочек с золотой цепочкой. Стратег бросил обе вещицы девочке на колени. Благосклонно улыбнулся поверенному и, назвав его «друг Юрий», мягким тоном велел обеспечить дикарку вязаной кофтой. С тем и покинул зал, жестом пригласив поверенного выйти в коридор.

Там Стратег постоял, прикрыв глаза. Затем требовательно протянул руку, запястьем вверх. Выждал, пока Юрий считает пульс и трогает пальцы, проверяет влажность или сухость кожи, её теплоту. Всматривается в зрачки.

— Вижу признаки колоссального гормонального выброса. Очень яркое, комплексное воздействие! Но я проверил пищу, воду… Не понимаю, моей вины нет, но буду искать, — смутился врач. Осторожно покосился на Стратега и не заметил порицания. — Стресс и что-то еще, я буду думать. Да, ваш… новый друг. У него иная картина, степень подверженности намного выше. Я проводил его и наблюдал, — врач придвинулся и зашептал в ухо. — Пока нет явных признаков, но я заметил, ваш перстень вскрыт. Мне ускорить неизбежное или же оттянуть?

— Я растворил две крупинки, он выпил бокал до дна. Срок?

— Спутанность мыслей уже теперь. Затрудненное дыхание в течение часа. Буйное безумие и жажда смерти — на рассвете.

— Не вмешивайся. Разве что он доберется сюда. Тогда действуй по усмотрению. Помни: девочка должна отбыть к новым хозяевам в приемлемом состоянии.

— Я буду здесь и прослежу.

— Хорошо же, — Стратег откинулся на стену, тронул кожу на щеке и растер в пальцах незримое, внятное ему одному тепло прикосновения Сулаф. — Есть смотровая щель из коридора, через зеркало односторонней прозрачности. Ты… тоже видел танец?

— Ракурс был неудобным. Что сказать? Женщина низкосортная по генетической шкале. Полагаю возможным даже уровень «гамма», то есть критически нестабильный. Хотя её потомство жизнеспособно. Я отметил избыточную подвижность суставов и детскую упругость связок. У неё длинные конечности, угол схождения ребер очень острый, это признак…

— Прости за грубый вопрос, но… Ты ведь не кастрат? — Стратег пристально всмотрелся в глаза поверенного.

— Ах, привлекательность? Не было времени оценить. У меня это… гм… профессиональное. Я на работе, голое тело — пациент или труп. Гм, кстати, — поверенный прокашлялся во второй раз. — Вы ведь добьетесь для меня права вскрыть труп самоубийцы, когда таковой образуется? У объекта оптимальный возраст и превосходное развитие мышечного каркаса. Мне надо практиковаться.

— Каждому свое, — усмехнулся Стратег и зашагал прочь.

Он наконец-то ощутил покой и вспомнил со всей отчетливостью: в эту ночь дикари дышали рядом, в комнате без разгораживающей ткани. Приближались вплотную! Следует вымыться, тщательно протереть кожу. Выпить заранее приготовленные настойки для укрепления здоровья. Очень важно закончить процедуры, раздеться и лечь в постель до того, как начнется переполох. Стратег Оссы здесь уважаемый гость. Едва дикари вернутся и зашумят, Стратегу униженно поклонятся гордецы — хранители власти Самаха. Им придется много раз извиниться за вторжение, ведь иного выхода нет: страж стен свел счеты с жизнью, а под стенами ни свет ни заря — дикари. Впервые за много лет они злы и чего-то требуют!

— При удачном раскладе я смогу получить договор о намерениях города войти в состав Оссы, а в довесок умную наложницу и личного осведомителя в стане дикарей. Втрое больше, чем ждал от рутинной поездки в кичливый и скучный Самах, — беззвучно шепнул Стратег, быстро шагая к своему временному жилью.

Он даже улыбнулся, приветствуя близкий рассвет. И сразу зябко поежился: спину протянуло ознобом. Словно издали, из-за стен, проник порыв осеннего ветерка. И еще туже натянул струну, незнакомую и опасную струну, звенящую глубоко в душе.

Дневник наблюдателя. Механизм кроп-катастрофы

Внимание! То, что я излагаю далее, полностью является домыслами — моими и ряда сторонних личностей разного уровня интеллекта и информированности. Доказательный базис слаб и неполон. Наши взгляды во многом не совпадают, оценки событий и явлений разнородны. И все же вот как я вижу мозаику, собранную из нестыкуемых осколков.

Первое и очень важное. Программа кроп-влияния на геном человека, инициированная во имя иной задачи — перемещения ценного социума — может быть фиктивна, как и само переселение. Ложные сверхзадачи характерны в глобальных проектах по добыче власти и денег, они успешно коррелируются с форматом активности элиты, который именовался в прежнем мире «коррупция». Они также совместимы с форматом управления двух уровней: публичного (легитимного) и реального.

Механизм ложного целеполагания сам по себе универсален, вот он: заявить об угрозе — дать рецепт спасения, ограничив круг осведомлённых — получить ресурсы под очень слабым контролем — вести некие работы, утилизируя ресурсы и продуцируя хотя бы минимум фактуры, необходимой для отчётности.

Именно в связи с практикой ложного целеполагания для меня актуален вопрос: была ли подлинной угроза извержения супервулкана, реален ли был прогнозный срок?

Не могу установить, верили ли инициаторы проекта в переселение, намеревались ли на самом деле опустошать избранную территорию? Был ли подготовлен план эвакуации избранного социума — авиацией, флотом? Или же депопуляция для ряда регионов была проектом иного толка и создавалась как один из механизмов сокращения численности малоценного населения в условиях растущего дефицита природных ресурсов? Есть причины полагать, что иные программы депопуляции тоже были задействованы в разное время и в разных регионах. Например, проекты конструирования вирусов.

Увы, у меня нет данных, и получить их теперь не у кого. Люди того времени — они все умерли, одни раньше и без большой боли, другие позже и мучительно.

Подавляющее большинство личностей и псевдоличностей, составляющих меня — нынешнего Алекса — искренне желают верить, что инициаторы кроп-катастрофы добрались до бункеров и выживали под землей долго и несчастливо, как затравленные крысы. Ведь они посеяли бурю — и должны были пожать последствия, лично!

Хватит о нелогичном и частном. Я предпочитаю говорить о ранее озвученной теории множественных триггеров — спусковых крючков процесса разрушения генома.

Я старательно удалил из своей памяти формулу вещества, которое было обнаружено не мною в первые годы кроп-катастрофы. Но я сохранил все предположения и выводы группы ученых, проводившей соответствующие исследования. Эти люди, увы, были уже мертвы, когда я получил их сигнал, расшифровал и прибыл на место. Они не успели ни спасти себя, ни дать надежду другим. Хуже: они умерли в отчаянии, придя к пониманию неустранимости кроп-фактора в обозримом для них будущем.

Вот суть исследования. Один из «триггеров» имел вид водорастворимого порошка белого цвета, без вкуса и запаха. Порошок казался безопасным во всех отношениях: негорючий, не ядовитый, не способный активизировать реакции. Однако же, согласно неклассическим исследованиям, которые провела та погибшая группа, удалось выявить: порошок, будучи разбавленным водой именно в гомеопатически ничтожной дозировке, менял свойства воды. Причем, перемены имели характер кумулятивный и качественный. Они накапливались, а затем скачкообразно запусками кроп-перемены. Есть причины предполагать, что для изменения состояния концентрация должна была стать постоянной и равномерной в большом объеме воды.

Речь идет о так называемом «эффекте памяти» воды, или об аккумулировании информации. Общеизвестно, что кристаллы снежинок под микроскопом приобретают принципиально разную форму в зависимости от того, какой музыкой «обработана» жидкость. Это наиболее наглядный пример накопления информации.

После добавления микродоз порошка и некоторой выдержки вода теряла способность аккумулировать и интерпретировать информацию. Кроп-снежинки описывались группой как «аморфные образования», «объекты случайной и крайне примитивной формы», «деградированные, изуродованные эрозией сферы». О непривычной форме снежинок в первые годы кроп-катастрофы говорили многие. Но лишь эта группа связала явление с конкретным веществом.

Группа пыталась установить, как может влиять на организм вода, утратившая память. Ведь человек, и это общеизвестно, на 60–80 % состоит из воды. Было выявлено следующее: «пустая вода» не сразу разрушает геном. Происходит накопление критической дозы, и лишь затем следует взрывообразная деградация любой информации, в первую очередь — генетической.

Далее — мои предположения. Вероятно, белый порошок, который та группа назвала «стиратель» был синтезирован в рамках кроп-программы как вспомогательное вещество. В высоких и средних концентрациях он вел себя иначе, чем в гомеопатических.

Так или иначе, в высоких концентрациях порошок хорошо смягчал воду и повышал эффективность моющих средств. Он оказался экстремально дешевым в производстве — так уж сложилось. «Триггеры» кроп-программы, которые признавались по-настоящему опасными, вводились в базу, содержащую и смягчитель. Эти триггеры описывались для непосвященных как «следы неполной очистки, допустимые примеси».

В рамках этапа маркирования целевой группы населения «стиратель» с добавками начал поставляться индустрии бытовой химии. Для содержащих «стиратель» продуктов было проработано маркетинговое таргетирование с локализацией рынка сбыта.

Дальнейшее, на мой взгляд, было неизбежно, как смена сезонов года… Выгода и хорошие отзывы о чистящих средствах стали началом конца. Один из подрядчиков проекта модифицировал порошок, удалил из него опасные примеси и выпустил «стиратель» на иные рынки, более емкие. Уже — бесконтрольно. Так, полагаю, и началось накопление критической кроп-массы.

Вода, использованная в городах и поселках, сливалась в очистные сооружения, но «стиратель» не отфильтровывался и не оседал. Он распространялся, разбавлялся, достигал относительно равномерной гомеопатической концентрации, которая обладала способностью изменить свойства всего объема воды, «опустошить» её.

В аэропорту Амстердама в дни активации идентичности Алекса сошлось несколько факторов, в их фокусе спонтанно проявил себя кроп-инцидент.

Фоном для локальной катастрофы — первой и территориально ограниченной — стала высочайшая влажность воздуха, более ста процентов, которая держалась около месяца. Территория к тому моменту была ниже уровня моря, насыщенность почв влагой тоже превышала средние значения.

Отягчающим обстоятельством стало употребление группой первых пострадавших синтетического наркотика на водной основе. Кстати, именно указанный факт надолго ввел в заблуждение всех, кто по горячим следам расследовал инцидент. Социальным триггером массовой дестабилизации психики людей в Амстердаме стал теракт очередного безумца. Фоном — иррациональность локального социума, возвысившего до небес свободу личности и не принимавшего гигиенические (в психике, образе жизни) ограничения.

Итак, вот описание первичного инцидента.

Теракт ввел участников и свидетелей в состояние стресса. Выброс гормонов, срыв эмоциональных и психических «стоп-кранов» подтолкнул реакцию, и кроп-воздействие произошло в худшей и наиболее стремительной форме. Я храню короткое видео с камер аэропорта: взрыв, люди кричат, мечутся, бьются в припадке… и стекают бесформенной массой на пол. В считанные мгновения тела превращаются в лужицы желе. Проходит не более минуты по таймеру видео — и в опустевшей таможенной зоне остаются лишь пятна слизи и пустая одежда.

Шокирующие кадры в первый же день попали в сеть и на телевидение. Паника распространилась быстрее пожара в зоне аэропорта, затем в городе. Ни причин происходящего, ни средств лечения, ни мер профилактики никто не мог указать. Власти делали нелепые, взаимоисключающие заявления и тем усугубляли панику. Врачи и ученые искали очевидное: вирус, бактерию, яд, активное вещество, катализатор процесса.

Нервное напряжение нарастало. Под давлением неизвестности люди массово впадали в отчаяние или буйство. Включился эффект толпы.

Добавлю еще один штрих в картину. Террористы публично присвоили себе горькие плоды первого кроп-воздействия. Церковь всех ветвей вспомнила о Содоме и Гоморре — а репутация Амстердама давала к тому основания. Истерия усилилась. Лужи желе и пустая одежда — то и другое стали замечать на улицах. Сделалось очевидно: страшная участь угрожает каждому. Никто не знал, живы ли соседи. Никто не понимал, как остаться человеком.

Три дня власти пытались локализовать безумие в пределах аэропорта и упрямо отрицали массовость жертв. В следующие четыре дня были мобилизованы научные силы, службы спасения и наблюдатели из иных регионов. Именно тогда были засняты на видео факты мгновенного превращения в желе прямо на улицах города.

Меры карантина были объявлены незамедлительно, но сводились к стандарту предотвращения эпидемии: маски, перчатки, ограничение контактов. Все это никак не могло решить проблему. Паника не прекращалась.

На восьмой день было принято решение ввести в город войска.

Ситуация вернулась под контроль властей к одиннадцатому дню.

Для науки и служб спасения надолго осталось неочевидным то, что ни защитный костюм, ни герметичная оболочка не ограждают от кроп-воздействия. Тому способствовала статистика: среди военных практически не было жертв. Но дело не в защите. У военных крепкие нервы, а влажность в кондиционируемых отсеках поддерживалась низкой.

К пятнадцатому дню от кроп-события паника иссякла, пресса и сеть были взяты под контроль. Террористы были назначены виновными. Их обезвредили, и проблему объявили решенной. Многое удалось засекретить, прочее — извратить и подтасовать. Город закрыли на год, карантинную зону сделали недоступной для въезда и даже пролета над ней. Таким образом, число жертв просто некому было проверить.

Стоит ли добавлять, что причину происходящего не установили и год спустя? Её могли бы выявить кураторы кроп-программы. Но именно они постарались полностью исключить любую связь своего проекта и инцидента в Амстердаме.

Первое кроп-облако рассеялось. Но вода продолжила впитывать «стиратель». Никаких мер по предотвращению худшего не было принято. Время шло, каждый его миг приближал второй виток катастрофы… и не были выявлены ошибки при локализации инцидента — случайные и намеренные — которые предстояло повторить агонизирующей цивилизации.

Абсурдные решения имели место и позже. Их прикрывали намеренная ложь и секретность, что по сути одно и то же.

Несколько лет спустя кроп-инциденты стали происходить в разных городах. Довольно скоро их вероятность попытались связать с влажностью воздуха. Хотя фактор погоды был вторичным, дождь и туман стали считаться признаками беды, а пустыни — зоной наивысшей безопасности.

Что ж, до поры эта ложная теория казалась правдоподобной

Я так и не нашел сведений о том, кто расположил в океане и взорвал цепочку бомб умеренной мощности, смыв часть прибрежных зон Европы — и в первую очередь «потенциально зараженных». Полагаю, то было коллективное решение высокопоставленных чиновников, и сами они уже находились в бункерах, отдавая приказ. Они верили, что смыть зараженный берег — значит, убрать «концы в воду». Но именно после Большой волны началась массовая паника, а случаи геномного разрушения стали системой для Старого Света, затем — Ближнего Востока, Китая и далее повсеместно…

От первичного кроп-события до глобальной катастрофы прошло три года.

Еще три года спустя супервулкан все же «сработал». Я не нашел сведений о том, что стало причиной его активизации. У меня есть основания подозревать внешнее возбуждение процесса.

Если говорить о дальнейшей деградации общества… Мне неизвестно, кто первым легализовал право паникующих обывателей на смерть и начал выдачу шприцев с уколом покоя. Нет и однозначного понимания, какая страна первой дала право гражданам на постоянное ношение и бесконтрольное применение оружия, но это право быстро распространилось, узаконив реальность нового времени: «сильный прав!».

И вот еще подробность, тоже из разряда психологических и социальных болевых точек той цивилизации. Огромное число центров исследований и разработок, а ведь в массе своей они были частными, корпоративными, получило приказ от головного офиса о ликвидации серверных мощностей и баз знаний. Самое очевидное обоснование: избежать утечки информации и расследований со стороны спецслужб, получивших огромные права. Обвинение ученых, целых научных центров и институтов в причастности к кроп-кризису стало привычной массовой, истеричной «охоты на ведьм». Так захватывали имущество, так удовлетворяли жажду толпы — разрушать…

Я не готов теперь или позже написать полную хронику катастрофы. Все же я отчасти человек. Моей псевдо-антропоморфной идентичности хочется закрыть глаза и забыть то, что я знаю о поведении себе подобных в условиях кризиса.

Как информационно-аналитическая система могу констатировать: человечество оказалось подвергнуто шок-тесту. Оно располагало ресурсами — научными, временными, силовыми — для прохождения теста с очень умеренными потерями. То, что человечество оказалось недееспособным, ввело в силу иные законы.

Эволюция показала себя во всем великолепии.

Вода — основа жизни. Когда человечество стерло себя, было очищено поле для созидания.

На свободном пространстве тишины было сказано новое… слово. И запись информации инициировалась. Я стал свидетелем невероятного, величественного явления.

Смерть, возрождение и преображение.

Кем бы и чем бы ни был современный Алекс, он, то есть я… мы, все мои грани и модули идентичности, солидарны в признании реальности высшей силы. Разум это, душа или нечто более универсальное — мы не способны понять. Но нас не разрушает приятие непостижимости.

Значит, мы тоже эволюционируем.

Элена. Пульс сто пятьдесят

Чего бы ни добивался Ларкс своими угрозами, одной из целей он уже достиг. Я начала нервничать. Даже не уснула, вернувшись домой. Лежала и слушала, как звенят сосновые иглы — ветер задувает с запада. Значит, дождей в ближайшее время не приключится… хотя — что мне с того?

Очень далеко, в ночи, кто-то вдохновенно воет. Или поет, не знаю. Слишком далеко и тихо. Только мне, пожалуй, и слышно… хотя — важно ли это?

Без труда различаю ближнее: по темной лестнице, вздыхая и ругаясь на свою ночную слепоту, крадется припозднившаяся Мари. Трёт замерзшие руки. Для неё ночь — холодна. Уши трёт… икает, якобы потому, что кто-то отругал её. Мари верит в приметы. Сейчас она встречается с Пашей, Ренатом и Тором. Кажется, именно так… Ничего себе набор имен, но мне что с того? Пуш — открытый город. Мы учим врачей и принимаем переселенцев. У нас говорят на дюжине наречий, имена детям дают самые разные.

И все же Тор — это кто? Сестра упоминала его имя и вчера тоже… вот, опять! Сопит в коридоре, бормочет: «гадский Тор». Уж не из людей ли Юргена?

Я резко села. Сердце сдвоило удары, замерло… Вдруг знакомство Тора и Мари — часть плана Ларкса? Ох, всего можно ждать, сестра то и дело ловко переходит от приязни к игнору, держит несчастных ухажеров в напряжении. И ей верят, и её, если что, прощают. Нет: это она прощает, вот к чему сводится всякая история. Мари трогательная. Её беззащитность совершенна и безотказна для поклонников. Еще вчера мне казалось, что детские игры сестры не опасны. Мари никого не обижала всерьез. Опять же, я, если что, прикрывала её. Но Ларкс и его угрозы…

Я в два прыжка оказалась в коридоре, поймала Мари за руку, зажала ей рот — сестра имеет привычку пищать из-за всякой мелочи. Вот: дернулась, задохнулась… расслабилась и кивнула — мол, узнала, отпусти. Мы скользнули за порог её крохотной комнатушки и прикрыли дверь. В два шага до кровати Мари умудрилась избавиться от платья — оно улетело влево, я поймала, встряхнула, свернула и повесила на спинку стула. Тапки срикошетили от стены — я взяла их в прыжке, аккуратно поставила у кровати, мысками к двери. Поясок повис на светильнике, откуда был мною снят и смотан.

Пока я прибиралась, Мари нырнула под одеяло, отползла к стене. Я пристроилась с краю, и меня обняли руками и ногами, как любимую длинную подушку… Я сама такую сшила и украсила узорчиками.

Сколько себя помню, вечерами я рассказываю Мари сказки. Она тяжело засыпает. Её тонкие нервные пальцы постоянно пребывают в непокое — или теребят прядь волос, или мнут край платья, или щиплют меня за бок…

— Обещай! — прошелестела Мари и безжалостно скрутила кожу у меня на спине. Так она обозначает серьёзность мысли.

— Да-да-да-ой, — мигом сдалась я. — И на что я согласна?

— Прогони Ларкса. Ох, он такой-растакой… и весь рас-такенный, но ты прогони. — Мари оттолкнула меня и села. Стукнулась затылком о стенку, и еще, и снова. — А! И! Ой… Слышишь? Я во как переживаю. Что я буду делать, если тебя увезут? Кто перевесит за меня шубы? Кто поможет на профилировании? Кто помирит с Лоло? Эли, слышала? Прям завтра, а? Мири нас, иначе кошма-аарррр… У-ууу! Совсем у-ууу!

Мари рухнула и принялась подвывать, извиваясь и наматывая на себя одеяло. Верный признак: помирить будет сложно. Похоже, обе глазохлопки подмигивали одному и тому же парню, у которого не хватило ума или реакции, чтобы опрометью сбежать. Верное решение. У Мари есть я, та еще зануда, если вмешаюсь. У Лоло, то есть Лары, тылы еще прочнее: два старших брата, которые верят в любое, самое бредовое, вранье младшенькой. Оба считаются важными шишками в охране внешней стены, серьёзные люди, вооруженные, обученные. Почему же они всякую мелкую неприятность сестры воспринимают, как полномасштабное нападение дикарей на город? Нелепо.

Добавлю, папа Лоло — третий хранитель архива. Н-да… через месяц ему принимать экзамен у Мари. А дядюшка Лоло, вот ведь семейка, самый педантичный из составителей сменных графиков в больнице. Два-три всхлипа племянницы — и Мари придется дежурить ночами отныне и до наступления неизбежного перемирия с Лоло!

— А что завтра? — мне стало интересно. — Особенный день?

— Как можно не знать! Твой Ларкс отправится в ужасный лес за стеной. Он смелый, он вызвался идти к злобным дикарям. Вроде бы, снаружи нашли огромный архив. Подземелье… Он наверняка полезет. Он мужественный. Бедная ты, бедная… придется тебе от такенного Ларкса отказаться, раз я попросила. — Мари сморщила нос. — Вижу, он тебе хуже яда. И почему? Ларкс сладенький, вкусенький, ням-ням.

Мари шепнула последнее слово проникновенно, со стоном — и принялась молча, лягушачьи почавкивая, обожать мужество Ларкса и его несостоявшиеся еще приключения в диком лесу.

— Что ты делаешь завтра? — Неожиданный поворот разговора вернул меня к причинам собственной бессонницы, вернее, к одной из причин. — Ну-ка отвечай: Тор. Он из гостей города? Что за имечко? Почему не знаю?

— Если Лоло дуется, я тоже дуюсь. Дома. Весь день! И вечер тоже, наверное. Сказала же, мири нас. Ты такая неумная, ничего не чуешь, не ловишь… Эли, Тор — погоняло твоего наставника! Как в легенде древних, ага? Ну, всех молотком по башке, чтоб звездочки из глаз. Стр-рашный. Ничего ты не знаешь. Фу-у…

— Надо же, еще одно его погоняло, и только-то. Какое облегчение. Тор-мухомор. А ты дуйся дома. Обещаешь? — Я нашла прядь растрёпанной косы Мари, дернула. — Ну!

— Ну… Ну и не обещаю, ну и ни за что, ну и что хочу, то и ворочу.

Мари знает, у меня идеальное ночное зрение. Я вижу и как она корчит рожицы, и как кивает — мол, постараюсь, если не забуду. Сразу же расплылась в улыбке: она победила! Опять её мелкие глупости не станут её же большой головной болью. А у меня голова не болит. Даже сейчас, после Ларкса и лаванды. Мне ведь улыбается Мари…

Сестра вечно валяет дурака, но ей — можно. В ней есть радость, могучая и горячая. У сестры волшебная улыбка: вспыхивает, как первый луч солнышка. Люди вздрагивают, словно просыпаются. В больнице от бестолковой Мари всегда больше пользы, чем от меня — толковой. Людей ведь лечат не лекарства, а люди. Это правило всех времен… ну и добавлю: у нас почти нет сложных лекарств, только травы. Ха. И трав у нас почти нет, мы ведь в лес дальше опушки не суемся.

Предки, чтоб им в гробах крутиться непрестанно, намеренно уничтожили многие разделы медицины. Они думали, что так лучше, что мы не должны повторять их ошибки. Они, например, решили: антибиотики мы не сможем совершенствовать и, даже чудом сохранив производство, быстро дойдем до привыкания к тем несложным формулам, что нам оставлены. Из-за чего случится резкое падение эффективности с лавинообразным нарастанием потребной дозы. Еще, вроде бы, лекарства предков, многие, если не все, долгосрочно уродовали иммунитет и плохо совмещались с кроп-фактором. Предки были типа меня: много думали, слишком много… Отняли у нас жирные куски знаний, оставили в разжеванном виде лишь самое простое. То, без чего никак нельзя. Или что случайно не спрятали. А еще то, для чего уцелело оборудование, не склонное быстро ломаться или чинимое в наших примитивных условиях.

Потом за предками прибралось время. Измельчило в труху страницы книг, сгрызло смыслы, изломало идеи, разбило в мелкое крошево устои.

И вот они мы, обладатели осколков знаний и остатков навыков… Я знаю слово «томография». Выучила определение, которое кто-то успел переписать из настоящей древней книги в новую, ставшую старой и переписанную опять, наверняка неточно. Нынешнее слово — лишь эхо древнего. Оно ничего не определяет.

Касательно сложных тем предки дали нам лишь примечания. А всё простое свели в «Положение о работе врача общего профиля в условиях дефицита оборудования и препаратов». «Положение» предки составляли, как временный справочник для быстрого обучения новичков. А после только «положение» и осталось. То есть, если угодно, нас оставили… в положении.

Ум всегда во вред! Матвею три года назад хватило бы короткого курса антибиотиков, чтобы жить долго и не кашлять. Тогда последний раз мы с ним плавали наперегонки. Я поддавалась и старалась, чтобы было незаметно. Три года! Теперь он и до берега не добредёт. Плохо без лекарств. Не все ведь такие как я, неубивайки-зеро. Вернее, все не такие.

Я поежилась и проверила два крупных гнойника на спине у Мари. Сухие, хорошо заросли. Увы, иногда болезни возвращаются, особенно внутренние. Я знаю ночной кошмар Мари: свежий гнойник вскакивает на шее и хуже — на лице. Как у троюродной тетки Лоло. Говорят, она была когда-то самой красивой женщиной Пуша… Трудно поверить.

— Эй, хочу сказку, — приказала Мари и обняла мою руку. — А ну, быстро! И чтобы длинную, и с хорошим концом.

— Тебя кто-то расстроил?

— Не важно, — Мари завозилась, сунула мою руку себе под щеку. — Не засну просто так. Эй, хочешь, я тебе правду скажу? Совсем правду…

— Говори.

— Ну уж нет! — немедленно передумала Мари и старательно зажмурилась.

Мне стало больно, словно сердце прокололи… Оно даже споткнулось, моё бесконечно надёжное сердце. Неужели солнышко Мари, готовая улыбаться всему миру — не так счастлива и беззаботна, как старается показать? Неужели и она — терпит и молчит о многом? Было бы ужасно.

— Как ты сказала? Терпение и благодарность, — Мари крепче обняла мою руку. — Мне так жаль тебя… и себя тоже. Ха! Тебя так, себя мне, конечно, гораздо жальче.

Мари хихикнула и зажмурилась плотнее. Я погладила её по волосами, обняла за плечи. Сказка теперь неизбежна, поздно возражать и отнекиваться. Что рассказать? Я с младенчества травлю сестру сказками. Взять хоть ту, про Маришу и мейтара. Смутно помню: добрый мейтар пригласил девочку в свою берлогу, угостил медом. Затем, как положено в сказке, обернулся человеком и… и не помню. Отдал ей сердце, шубу и что-то в придачу.

Язык старшим сестрам надо своевременно отрезать, иначе они безнаказанно втиснут в душу младших чушь, несовместимую с реальностью.

— Жила-была в давние времена первых городов, что стояли среди ядовитых полей и диких орд, красивая девушка Анна. Гены у неё были ценные, как у меня, а улыбка теплая, как у тебя… Анной город заплатил выкуп. Тогда кочевые орды часто находили яды и оружие предков. Тащили под стены, чтобы угрозами довести и самые могучие города до покорности. Хотя бы временной. Анну ждала жизнь, которая хуже смерти. Но её спас страшный-престрашный зверь. Могучий. Может быть, даже йетар. Не знаю. Она и сама не знала.

— Прошлый раз её звали Мариша, а спас её мейтар, я помню, — капризно сообщила Мари.

— За ними гнались, йетар был вроде бы ранен или отравлен… и не было спасения. Зверь смог доставить Анну в очень сильный город. Но его не впустили, да он и не рассчитывал на иное. Орда настигла зверя у стены. Там, снаружи, его убивали долго и страшно… Анна всё видела.

— Плохая сказка, — насторожилась Мари.

— Когда у Анны родились две дочери, никто в городе не подумал, что они — полузвери. Они были совсем как люди. Диагносты читали их генные карты, как годные. Анна выбрала и написала имена для дочерей — Мария и Елена. Именно написала. С тех пор, как убили её зверя, Анна не разговаривала. Стоило девочкам встать на ножки, сделать первые шаги, и Анна пропала… никто не знает, куда она ушла.

— Это разве сказка? Ты обычно используешь наши имена, не меняешь их на чужой лад. — Мари плотнее обняла меня. — Эли, соберись и закончи сказку хорошо. Я волнуюсь.

— Елена выросла красивая и умная. Себе на беду… Красивых люди хотят присвоить и изуродовать. Мария выросла слабая и странная. Она оставалась с сестрой, пока та еще могла… справляться. Мария была солнышком для Елены. Но даже рядом с ней Елена однажды не выдержала груза благодарности и терпения. Так Мария осталась совсем одна и разучилась улыбаться. Она покинула город. Вот и вся история из капсулы, которую мне разрешили вскрыть год назад, после шестнадцатилетия. Запись сделала моя мама и оставила вместе с генным материалом. Моя кровная мама, которая жила давным-давно. Я не знаю, кто моя мама из тех двух сестер — Мария или Елена? Жутковато, что их имена и наши почти совпадают. Я всё время думаю: зачем так? Это намек или хуже, приговор? Ведь мама не могла знать, что у меня будет сестра по имени Мари. Как все могло само собой совпасть и повториться?

Мари потерлась щекой о мою руку. Вздохнула, смахнула слезинку — она уже успела пожалеть сестер из прошлого, себя и заодно меня.

— Так и быть, засну под грустную сказку, — пообещала Мари. — Даже тебя утешу. Спрашиваешь, зачем так сложилось, в чем смысл послания от мамы? Ответ простой. Она хотела, чтобы мы исправили ошибки прошлого. То есть ты исправила. Ты умная и сильная, тебе придется пыхтеть за двоих, — Мари зевнула, чуть не вывихнув челюсть. — А я высплюсь.

Сестра повозилась, натянула одеяло до самого носа и дождалась, пока подоткну край ей же под спину. Засопела ровно, мелко.

Я лежала без одеяла и сна… растерянно моргала. В узком прогале меж штор покачивалась сосновая ветка, будто мне махала ободряюще — не печалься, Эли… Я следила за веткой и осторожно, неуверенно улыбалась. Кто мог подумать, что тьма моего отчаяния запросто развеется, стоит вмешаться Мари? Зря я хранила тайну, древнюю и горькую, глубоко в душе. И вот — не выдержала, высказала наболевшее… Не упомянула лишь, что письмо в капсуле было на докроповом английском, который Пушу ничуть не близок. Я билась над расшифровкой полгода. А когда справилась, боль меня ох как согнула… В прошлой жизни всё было так же, как в этой, даже хуже: Елена сгноила себя, путь терпения и благодарности привел ее в болото отчаяния.

И вот они мы, Мари и Элена, стоим на той же тропе. Впереди то же гиблое болото. Круг замкнулся. Так решила я, умная дурочка.

— Спасибо, солнышко, — я поцеловала сестру в макушку и стала плавно высвобождать руку. — Спи сладко. Я постараюсь и придумаю, как надо… пыхтеть. Но сперва помирю тебя с Лоло. Знаешь, это не очень сложно. Прогуляюсь заодно.

Охотно покидаю дом. В моем деле есть и польза, и удовольствие. Люблю бродить ночами, умею ловить любых мошек, знаю, где смогу почти наверняка укараулить светлячков. Они редко забираются сюда, за стену. Но сезон подходящий, а моя любовь к сказкам уже сделала главное — приманки разложены, хотя это не приманки, это просто угощение. Так я думала еще вчера… А сегодня буду стараться бережно изловить живой свет. Интересно, прилетят обычные зеленые или редкостные синие и лиловые тоже пожалуют? Мне любые годны.

В хорошенькой головке Лоло, как правило, умещается ровно одна мысль. Два-три светляка смогут переключить ее с навязчивой обиды «У-уу, гадкая Мари!» на писклявое счастье — «Убойный подарок!». Так и скажет Лоло, когда проснется, если я справлюсь…

Справилась!

В глухую полночь хорошо брести через луг от лабиринта внешних домов к парку.

Лето уже перевалило хребет жары и катится в овраг осени. До больших холодов неблизко, но по ночам от реки наползают туманы — стылые, кисельно-вязкие… Парк делается похож на дикий лес, огни города пропадают, запахи искажаются, звуки путаются. Дальнее кажется близким, а то, что в двух шагах, не угадывается.

К моей груди притиснута банка со светлячками, словно у меня зеленое сердце-фонарик. Мысли легкие, не гнут плечи. Интересно: в мире предков, шесть или семь сотен лет назад, светляки были такие же? Мохнатые, чуть мельче шершней, падкие на мед и гнилые фрукты…

Мы толком не знаем, какие виды животных и растений сильнее всего затронули генные подвижки. Мы слишком мало помним о прошлом наверняка, без искажений. Для примера могу порассуждать о соме. В Пуше сомов-шатунов видел хоть раз каждый ребенок. Осенью они стадами кочуют вверх по реке, к великим болотам. Крупные идут на глубине, а мелочь играет, выпрыгивает на берега, пробует встать на плавники и прогуляться.

Говорят, прежде эта рыбина не умела вылезать на берег, не охотилась в пору нереста на всяких там оленей, прикинувшись поваленным деревом. Или вот…

«Нет… не пани… ую, но»…

Я споткнулась, села и затаила дыхание. У меня тонкий слух. Именно слух помог мне узнать о существовании музыки. Пять лет назад я гуляла ночью, как сейчас, и услышала, как в полуподвале, страшно далеко, у самой стены, предсмертно-тихо хрипит последний патефон города. Я заспешила на звук и, набив три памятных шишки на лбу, встретила деда Пётру, которого с тех пор по-свойски зову именно так — «деда Пётра». Хорошо, что я успела, пока патефон не издох… Сосны с моего пути почему-то не шарахались, но я упрямо брела, зажмуренная: с открытыми глазами хуже слышу, отвлекаюсь.

Вот и сейчас мне чудится голос, опять он страшно далеко, в доме у самой стены. Удалось сходу понять три слова, а дальше будто слух от волнения ухудшился, не разбираю — и все! Зато улавливаю интонации и уже не сомневаюсь: говорит Ларкс.

Ларкс! От одной мысли о нем я разучилась дышать и двигаться. Кое-как заставила легкие работать, переупрямила ноги-руки. Встала. Осторожно сделала шаг, еще шаг. Кроповы сосны! Опять настучат мне… Слышу голос, бреду, уверенно понимаю направление и удаление. Двигаюсь быстрее, на цыпочках. Дурные мотыльки летят на свет и жгут крылья. Я тоже мотылек, я бегу, мчусь — прямиком в пламя бед. Но я должна подслушать секреты Ларкса!

Бам! Звездочки во тьме, звон в ушах. Сосна подкосила меня. Лежу, дышу ртом. Кстати — над самой землей отчего-то звук кажется громче, внятнее.

…у..ф..ре…? — голос старшего Юргена.

— Да! — Ларкс ответил громко, резко. — Я испробовал модуляции, все основные техники. Начал с прямого и косвенного…

Лежу и боюсь шевельнуться. Вдруг перестану слышать? Коленка ноет. Пустяк, ранка на две слезинки. Пока лежу и слушаю голоса, уже нарастает новая кожа.

— Не так громко, — я едва разобрала ответ старшего Юргена.

— Она… зала… я… дельта… Прямо в лоб! Если станет…

— Тише, без эмоций… запасному плану… Вернешься, то… да …трим, — старший Юрген начал фразу громко и затем, вот уж некстати, зашептал.

Скрипнуло закрываемое окно.

Досада! Мерзлявые попались злодеи, простуды испугались. А были бы они генными зеро, спали и зимой при открытых окнах, как я… Не повезло. Лежу, гляжу в небо. Слушаю, как шуршат крыльями светляки в банке. Надо бы сказать Мари, чтобы она сказала Лоло выпустить светляков. Пусть живут в комнате до самой осенней спячки. Зеленые светляки ленивы, если корма вдоволь, никуда не улетят.

Коленка перестала болеть. Зато разочарование вылезло из мозгов на лоб — набухло здоровенной шишкой. Я растерла ушиб. Кто понатыкал в парке сосен? Мало мне ударов лбом о стволы, так еще и макушка страдает. Сосны меня не любят, вздрагивают и бомбардируют безжалостно.

Ладно, думаю о хорошем. Я не разбила банку, пойманные светляки целы. Я не подслушала ничего нового? Но такой цели у меня сегодня не было… тем более нет причин для обид и волнения. Но я дышу часто и жадно, будто набегалась до упаду. Ну, так и есть: сердце, впервые с начала лета, выдало сотню ударов в минуту. Рекорд бесконтрольности. Ларкс может гордиться, вон как он волнует меня, засранец.

Бережно накрыв ладонями мерцающую банку, я встала и побрела домой. Пять шагов — в голове прояснилось, ещё пять — сердце выровнялось на достоверных и всем удобных шестидесяти ударах в минуту. Сейчас залезу на яблоню, суну банку в окно спальни Лоло. Верхний этаж, ветки тонкие, надо быть осторожной. Справлюсь, и тогда уж спокойно, по лестнице, поднимусь к себе в комнату, лягу и глубоко засну. Утром я должна выглядеть беззаботной, а для этого надо отдохнуть.

Впереди трудный день. Кропова диспансеризация, её надо пережить и не сломаться… чтобы вечером с улыбкой навестить Матвея.

Все, светлячки доставлены. Теперь — спать. Никаких мыслей о Ларксе. Лучше я подумаю опять о безответном, далеком: почему мы ценим длинные старые слова, смысловой фундамент которых разрушен? Диспансеризация, иммунографирование, локализованная пальпация… Я стала усердно перебирать слова и заснула.

Разбудил меня пронзительный визг.

Если однажды на стену полезут волкодлаки, объединившись с дикарями, мейтарами и даже йетарами, мы выстоим. У нас есть секретное оружие: Лоло с банкой светляков. Такой визг мертвых поднимет, а живых уложит… Полагаю, в городе уже никто не спит, разве глухие счастливцы в отдаленных домах у стены.

— И-и! Уй-я! Мари-зюзечка…

Зюзечка. Тьфу, слюнявые нежности. Зачем Мари убедила себя, что Лоло ей подружка? Лоло не умеет дружить. Любит себя, только себя и никого более. Хотя, возможно, это моя слабость: всюду применять логику. А логика — так себе инструмент, ржавый и неэффективный при работе с людьми, тем более с толпой. Или с одиночками без признаков мозга — это и есть случай Лоло… Бормочу глупости и тащусь, не проснувшись, в общедомовой погреб. Утыкаюсь в нашу клеть, нащупываю скользкий соевый сыр, бутыль с кефиром, два яйца, творог в марле. Соя у нас гидропонная, всесезонная, её много. Кефир свеженький, выдан мне, в поощрение за участие в диспансеризации. Творог в общем-то тоже мой. Не может город позволить ценной «зеро» — невесте побледнеть и обеззубеть теперь, когда её торгуют Юргены. Ещё меня подкармливают медом, яйцами и ветчиной. Ха: ветчину уже кто-то сточил… брат, наверняка. Прожорливый маменькин сынок.

Бреду вверх по лестнице, слушаю, как нарастает визг Лоло, и пропорционально шуму теряю аппетит. А, не важно. Сгружаю на стол припасы, режу и мну все, что подлежит нарезке и сминанию. Под руку ныряет Мари, принимается таскать ломтики сыра из-под ножа. Мне страшно: а ну как не услежу и оттяпаю пальчик? Ей ничуть не страшно. Мари верит в мою реакцию. Жую сыр. Не чую вкуса. Пульс малость разгоняется: боюсь идти к Матвею. Как бы по пути не потерять беззаботную улыбку.

— Тетушка Эли, а вы пойдете провожать вашего Ларкса? — тоном малолетней змеюки интересуется Лоло. Она зовет тетушками всех, кто старше её хотя бы на день.

— Когда он покинет нас? — вяло интересуюсь я.

— Так вот уже, — Лоло неопределенно машет рукой в сторону реки.

— Значит, не успею, — даже не пытаюсь изобразить сожаление.

Если б ночью не подслушала обрывок разговора, пошла бы. Жадно ловила взгляды: кому Ларкс кивнул, на кого намеренно не смотрит… Глупо, Юргены не выдадут себя. Ларкс, я уверена, опытный засранец. Ночью поняла: на нашем свидании он не просто бубнил глупости в облаке лавандовой романтики. Он делал со мной нечто, что ему всегда удавалось. Но — не сработало. Такой вот «зеро» — эффект. Эх, знала бы, чего от меня ждут, подыграла бы! Я стольких врачей обманула, я самая опытная врушка города медиков… Именно поэтому я толковый диагност, ведь, чтобы имитировать симптомы, их надо знать.

Колокольчик у входной двери звякнул дважды. Это к нам, на второй этаж. Я высунулась из окна, радуясь лету: створки нараспашку, солнце в лицо, низкое и яростно-золотое. Ветерок пахнет хвоей и рекой.

— Теть Эль, сказали звать с утра, — пропищал рахитичный Али, пацан пяти лет. И, переваливаясь на кривых ножках, умчался, повторяя: — Я позвал её, позвал её!

Али и вся его неисчислимая родня занимают два дома у самой стены. Они перебрались в Пуш с маленьким санным поездом два года назад. Откуда — наверняка соврали. Почему — точно соврали. Они генно неидеальны и по здоровью так себе, а еще они малость вороваты и ужас как плодовиты. Если в прежнем городе не были рады приросту малоценного населения, семейку могли спровадить и без особенных причин. А мы как раз искали жильцов в пять домов, зимний мор выкосил людей… Опять же, в семье Али никто жителям Пуша не близкородственен.

Конечно, они приволокли с собой тучу вирусов, воз блох-вшей-ведьминых волос и два воза предрассудков, но, надо отдать им должное, обживаются старательно, правила Пуша перенимают безропотно. Работают в поле, помогают на гидропонной ферме. Для них Пуш — настоящий рай, потому что у нас сытно и спокойно. Им есть, с чем сравнивать.

— Эй, клоп! — заорала я, высовываясь из окна еще дальше. — Рыбий жир пил?

— Не-а! — донеслось издали.

Кто б сомневался! Али тот еще капризник. Я отнесла к нему домой ценнейший концентрат, доставленный поездом Юргенов. Пузатый рахит сразу взвыл: воняет. Что мне, опять идти и объяснять? Ему, его безмятежной маме, его сонному папаше, его крикливым дедам и бабкам…

— Яйца вари подольше, слышала? — велела я Мари, напоследок цапнув с тарелки остатки творога.

С тем и побежала в приемную больницы, и было мне стыдно: значит, Матвея утром не навещу, не успею. Увы, я согласна не успеть — внутри, глубоко. Я ждала подобного. Предсказуемо было, что кто-то из опытных врачей на рассвете придумает причину и не явится в приемный покой. Может, для отмазки, а может и настоящую: вдруг он покинул город в группе Юргена? Так или иначе, мне суждено истратить весь день на осмотр детей.

У нас правило: летом — хотя бы один осмотр в месяц. Ушибы, раны, а еще овода, клещи, змеи, глисты, вши, водные черви и похожие на них ведьмины волосы, шерстинки ужаков… и прочая напасть, без счета. Взрослые стараются беречься или сами идут к врачу, заметив первые симптомы. Дети готовы скрывать даже очень серьёзные травмы, лишь бы не оказаться запертыми в больничной палате.

День начался с вопля Лоло и визга Али. Чего ждать в продолжение, если не шума? Мне спихнули буйную мелкоту. Летний осмотр кого угодно доведет до одурения. Старшие врачи берегут себя. Вдобавок они знают, я — «зеро», я выдержу стресс, не подцеплю заразу и буду внимательна весь день.

Али — это у предков и называлось законом подлости — оказался последним в очереди. Уже солнышко спряталось за крыши домов внешнего периметра, уже все старшие дети покинули зал, уже унесли визгливых младенцев и увели плаксивых гнилозубых недорослей… А я всё возилась с родней Али, и после ловила его, коротконогого, но такого проворного! Он был покусан и исцарапан, у него нашелся гнойник на стопе и ещё подозрительное покраснение на шее. Он уворачивался и выворачивался, врачом меня не считал, я же — «теть Эль», сестра Мари, которая дружит с его пятью сестрами… или кто они ему? Не важно.

Когда пролеченный Али вырвался и умчался, вереща дразнилки, я рухнула на ступеньку крыльца, уронила гудящую голову в гамак ладоней. Пульс держался, а вот жидкие сталлы совсем облезли. Из-за этого я, поймав Али, чуть в обморок не грохнулась… Стоп, не надо вспоминать. Не грохнулась же. Никто ничего не заметил. Но восстановить сталлы я обязана.

Пришлось пересилить себя, вернуться в приёмный покой, добыть из ящика нужную банку. Поочерёдно обмакнуть подушечки пальцев и дождаться, растопырив руки, высыхания клея. Иначе… нет, не стоит и думать.

Пока клей сох, мимо юркнул дежурный врач, скороговоркой велел всё проверить и закрыть. Связка ключей брякнула по подоконнику. Скрипнули доски крыльца… Даже не попросил. И никаких «спасибо». Я ведь не Лоло, истерику не закачу.

Связка ключей в сумерках казалась похожей на паука. Я сидела и тупо пялилась, думая о себе — влипшей по полной… Во всех смыслах. А потом сообразила: здесь вся связка! Если закрою дверь изнутри и пройду больничку насквозь, то запросто проберусь в противоположное крыло. Навещать Матвея поздновато, через внешнюю дверь меня не впустят. А так… Я должна сходить к нему! Иначе не засну вторую ночь подряд, теперь из-за угрызений совести. Да, я сейчас не улыбаюсь и вряд ли беззаботна. Но у меня есть отмазка: я устала.

«Стационар» — ещё одно плесневое слово предков. В современном Пуше ему соответствуют две комнатухи с четырьмя койками в каждой. Обычно летом больные, за которыми надо всю ночь приглядывать, умещаются в одной комнате. Зимой мы выделяем под стационар самый теплый дом, при необходимости освобождаем еще два-три учебных зала. Как сложится. Пару раз по реке прибывали поезда, где все люди, поголовно, были поражены вирусами или отравлены добытой в пути пищей. Вот уж морока!

А свои, домашние больные… В Пуше каждый второй хоть немножко врач, так что уход за пациентами налажен. К тому же динамика наблюдений показывает: мы вжились в наш непростой мир. Детская смертность снижается, продолжительность жизни растет. А еще мы стали выносливыми: хотя антибиотиков нет, выживаемость после серьёзных операций высокая, один к одному. Сто лет назад было один к двум. Двести лет назад — у нас есть такие записи, но сохранность их плоха — один к пяти… Жутковато даже думать о работе хирургов в те годы!

Сейчас стационар целиком в распоряжении Матвея. Он бы тоже мог пожить дома, но при таком кашле он никому не даст выспаться.

Я бегом миновала учебные классы. Пуш готовит врачей для трех десятков городских скоплений и отдельных поселений. Это наша гордость и ответственность. Мы стараемся ничего не забыть и учим основательно. Самых толковых подростков оставляем в Пуше по их желанию, определяем в архив, в лаборатории и на два производства, которые предки постарались сделать работоспособными надолго, предвидя нынешнюю нехватку знаний и ресурсов.

Архив, производства и лаборатории — всё там, по левую руку, в основном блоке, к нему и прилепились двумя крыльями больница и приемный покой. Коридор соединяет эти крылья, я бегу в темноте, и меня всё сильнее настораживает тишина. Уже должно быть слышно, как кашляет Матвей.

Вот и дверь.

Нащупываю замочную скважину, вставляю ключ, поворачиваю. Чуть приподнимая, двигаю дверь, чтобы не скрипнула в петлях — я знаю их коварство. В коридоре пусто. Дверь комнаты дежурного открыта, внутри никого. Дверь палаты Матвея тоже нараспашку. Свет не горит. Но мое зрение в нем не нуждается, хотя закат иссяк, а луна еще не затеплилась.

Шаг… еще шаг…

Пульс — взорвался! Взлетел до ста двадцати прежде, чем я осознала умом то, что отпечаталось на сетчатке глаз. По мозгу шарахнуло приливом крови, внутри черепа словно молния полыхнула. Это очень больно и ужасающе однозначно — внезапное и полное понимание. Со мной такое впервые.

Картина для глаз: у кровати Матвея стоит Лоло. В её руке зажат скальпель. Кровь каплет, вязкая, но еще свежая. Лоло приросла к полу, как сосна в парке — и качает её, как сосну под большим ветром…

Картина в мозгу, не для зрения: я — самовлюбленная идиотка! Главная цель Юргенов не я, их цель — Пуш и то, чем мы занимаемся. Генные карты? Диагносты? А может, система обучения врачей и древний холодильник с материалом… Из трех хранителей архива категорично и последовательно против Юргенов выступает только отец Лоло. Завтра его никто не станет слушать. Утром его дочь станет — убийца, ему больше не будет дела до Юргенов! А я… я только что потеряла дорогого человека. Единственного, кому могла рассказать совершенно всё. Матвей любил меня, точно зная, что я трусливая приспособленка, готовая терпеть и молчать…

Даже теперь — молчу. Ненавижу себя, смотрю на Матвея и не кричу. Голос пропал. Мне некому кричать… только он услышал бы, понял и принял. Только он.

Глотаю сухим горлом. Моргаю. Заставляю себя дышать и думать. Отныне я не сомневаюсь: Ларкс постарался и составил настоящий список «ценностей Элены». Первый номер списка, Матвей, уже вычеркнут из жизни… Следующим наверняка значится деда Пётра, а после, на крайний случай моего упрямства, — Мари.

Ларкс ужасающе точен в угрозах. Страшный удар. Смотрю на неподвижного Матвея — и ощущаю себя нищей и мертвой.

Я онемела и оглохла. Но я упрямо дышу, дышу… сглатываю рвотные позывы. Очень больно. До ужаса пусто в душе.

Было бы легче, если б я сошла с ума, хоть на время. Но мозг работает лучше обычного. Сейчас, на пороге стационара, я обязана сделать выбор, сразу и бесповоротно.

Первый путь: отступить назад, запереть дверь, тихо вернуться в приемный покой. И впредь лгать, что я не заходила сюда. Но завтра мне придется — как и предупредил Ларкс — принять его условия. Едва я закрою дверь и уйду, мне останется лишь полное подчинение Юргенам. Оно даст призрачную надежду спасти деда Пётру и Мари… Допустим, Ларкс не добьёт меня сразу новыми угрозами, предположим, ему папаша прикажет поставить меня на колени, но позволит жить моим родным… Даже тогда я буду обречена похоронить себя под могильной плитой страха. Утром я окажусь раздавлена. Точка.

Второй путь: я сама себя расплющу, прямо теперь. Конец терпению и благодарности. Конец лжи во имя покоя. Конец всему, за что я цеплялась десять лет, с того дня, когда осознала свой дар. Вернее, свое проклятие.

Вдох. Выдох. Затылку холодно, ушам жарко. Пульс упал до восьмидесяти. Ещё пара минут, и он нормализуется. Потому что я выбрала. Я бы не смогла одна, не посмела… Но я не одна: пусть Матвей умер, но он еще рядом! Он на моей стороне и согласен с моим выбором… Дикая мысль.

Медленно, контролируя каждое движение, я обернулась к двери в длинный коридор. Там — тьма и тишина. Там мое привычное согласие быть, как все.

Рука неловко дернулась, легла на ручку двери. Потянула её — тяжеленную! В ней вес всех моих страхов. Непреодолимый. Но я сдвинула дверь… и закрыла. Сквозняком пронеслась мыслишка: хорошо, что замки не висячие, а врезные. Иначе, даже со связкой ключей, я не попала бы сюда. Не имела бы шанса сделать выбор.

Можно сказать — я кашлянула от неуместного смеха — Матвей спас меня. Его гибель толкнула меня на путь, которого я боялась больше, чем смерти… своей.

Смерть.

Ещё днем это слово было для меня пустым звуком. Я легко обращалась с ним! «До смерти смешно», «умереть и не встать», «Мари, ты — труп!»… Неужели я однажды снова смогу говорить подобное и улыбаться?

Не знаю. Ничего не знаю! Я осталась по эту сторону двери. Здесь… нельзя спрятаться. Вижу мертвое лицо Матвея, обоняю запах крови. Сейчас мне настолько больно, что привычный страх иссяк.

Щупаю собственное онемевшее лицо. Тру ладони. Бью себя по щекам. Звук слышу, ударов не чую. В левой руке связка ключей. Знаю это, но тоже не чую. Роняю их. Подбираю. Тупо смотрю на ключи. Кладу связку на столик в коридоре.

Вдох. Выдох. Я смогу.

Вхожу в палату, трогаю запястье Матвея. Кожа еще тепловатая… Хочется выть, и я упрямо ищу пульс, чтобы смолчать. Это — уступка слабости. Что я, с первого взгляда не знала итог? С перерезанной сонной артерией люди не живут. Даже я, наверное… хотя что я могу сказать о себе в точности? Одно — я еще такого не проверяла.

Обхожу кровать, долго, пристально изучаю лицо Лоло. У неё совершенно пустой взгляд! Тусклее, чем у мёртвого Матвея… Пробую нащупать нужную точку, жму.

Едва научившись читать, я месяцами жила в библиотеке, даже спала там. В прошлое лето моей любимой подушкой была накарябанная неловким почерком сшивка листков с названием «Медицина родного Чунго, как её помнит моя семья». Автор случайно оказался в Пуше, вроде бы его доставили дикари или староверы. Давно, полвека назад. Был он едва жив, но удивительно живуч: перенес три операции, и после довольно долго жил. Его помнят старшие, говорят, неунывающий был и всякую помощь, самую малую, принимал как великий праздник. Упрямо твердил, наш город — лучшее место в мире. Ради такого несложно привыкнуть к незнакомой пище. Старик научил наших пищевиков правильно делать соевый сыр, выучился писать на слави и оставил нам «Медицину Чунго». Но город помнит старика из-за сыра, и только-то. Его записи редко читают, в Пуше всякий мнит себя врачом, а старик был — пациент. Мне в руки сшивку листов уложил деда Пётра. Он был одним из лучших хирургов Пуша, пока его не отстранили. Причин не знаю. Что-то тайное и крупное есть в прошлом деды. Ему запретили даже учить нас, младших. Но деда Петра тайком наставляет меня, а еще пробует кое-что рассказать Али. Пацан мелкий, немножко глупый, зато умеет слушать и еще — молчать о важном.

Прежде я не пробовала использовать знания старика из неведомого Чунго. Мешали не предубеждения, а сталлы. В записях сказано: пальцы — чутки, пальцы сами найдут тайные точки силы и слабости на теле, если знать основы и научиться доверять наитию. Мне ли не знать, насколько это верно. Я затем и наношу клей, чтобы ничего не ощущать!

Что ж, пора менять привычки.

Я дотронулась до шеи Лоло. Провела пальцами по её руке… От первой неудачи в поиске нужной точки во мне проснулась злость. Повинуясь ей, я остервенело сколупывала клей с подушечек пальцев — слой за слоем… Снова трогала кожу Лоло. Морщилась — больно, но терпеть могу. И опять колупала сталлы.

Трогать живое для меня всегда больно. До потери сознания, если нет защитной прослойки. Снова щупаю кожу. Нашла: укол в подушечки пальцев, мой пульс сбоит и замедляется, мне тошно и темно. Нажимаю… и мысленно благодарю старика, ведь закаменевшая Лоло расслабляется. Могу вынуть из ее рук скальпель. Уже неплохо, вот только Лоло теперь на ногах не стоит, и вся — будто вареная. Поддеваю ее левой рукой под локти, тащу к кровати. Сажаю, прислоняю к стене. Отвешиваю пощечину. Повторяю для надежности, сразу зажимаю рот очнувшейся дурёхе. Вот она дернулась, слепо осмотрелась… Закат погас, но луна наконец-то разгорелась, света предостаточно даже её зрению.

Лоло захлопала ресницами, замычала, извиваясь… и опознала меня.

— Молчи, — приказываю шепотом. — Постарайся. Молчи и дыши.

Она молчит и дышит. Это больше, чем я надеялась получить сразу, с первых слов.

— Убираю руку. Молчи и не падай!

Кивает. Глаза на пол-лица, слезы ручьями… Вся дрожит, зубы стучат — аж щелкают. Ощупываю её карманы и советую прикусить платок. Слушается. При этом замечает скальпель у меня в руке, затем пятна на своих руках, на халате… Икает, непослушными руками зажимает себе рот. Надо же, ее не вырвало. И крика нет. Молодец. Может, она не полная дура? Мари бы не дружила с дурой.

— Лоло, слушай. Ты не виновата. Тебя одурманили. У них злой план, давний и серьёзный. Хотят уничтожить твоего отца, поняла? Наверняка, в деле Юргены. Скажи о них отцу, обязательно. Только ему. Сейчас снимаем халат. Не можешь помочь, хотя бы не мешай. Старайся запомнить то, что я говорю. Позже повторишь, и ничего иного не вздумай рассказывать. Никому не поможешь, правда пока что не годна и не нужна, к ней нет доказательств. Значит, будем лепить годную для всех полуправду. Вот начало. Вечером ты прибежала в приемный, умоляла меня подежурить вместо тебя. Спросят, когда именно. На закате. Что дальше… — Я села рядом с Лоло и устало ссутулилась. Проследила, как она упрямо жует платок, чтобы не кричать и не стучать зубами. — Дальше так. Я сразу согласилась. Больше ты ничего толком не знаешь. Вот важное: ты пошла домой, но захотела увидеть, где водятся светляки, задержалась в парке. Поняла? Кивни… Ты не дежурила здесь. Не была здесь ни минуты. В парке ты простудилась, туман холодный. Утром нагони жар и лежи, не вставай. Это важно. Поняла?

— А-аа, — Лоло подавилась платком, сплюнула ткань, растерла слезы по щекам, задышала часто, со стонами. — Д-да, но…

— Вот ключи, которыми я закрыла вечером приемное. Скажешь, я отдала тебе связку, — я показала ключи, положила на столик. — Ты сейчас…

Двое идут по дорожке к дверям больницы!

Пульс взвился до сотни. Они далеко, но у меня и обычно-то слух хорош, а сейчас — вообще нечто, весь город чую! И еще: я ждала пакости. Юргены не могли оставлять простор для случайностей… или мне чудятся враги за каждым кустом?

Я метнулась в коридор и потащила следом Лоло. Открыла ту самую дверь, которая позволила мне попасть в стационар. Сегодня она — главная в моей жизни. Последний раз смотрю в темный коридор. Такой спокойный… Трясу головой, гоню сомнения. Уже справилась. За шиворот волоку Лоло через порог, шепотом велю ей отсидеться, собраться с силами и ползти вдоль внешней стены коридора, никуда не сворачивая, к приемному покою. Приказываю: добраться домой, незаметно и тихо! И обязательно, строго обязательно, запереть за собой дверь приемного. Что еще? Что не учла?

Я вздрогнула, втиснула ключи в руку Лоло — они выпали, и тогда я бросила их дурехе за пазуху, сорвав со связки нужный. Осталось отодвинуть Лоло поглубже в коридор, запереть дверь и подсунуть ключ под эту самую дверь. И надеяться, что у Лоло хватит ума найти ключ и забрать с собой.

Шептать указания не могу, шаги скрипят уже перед самым крыльцом.

Я метнулась в палату, рывком натянула запачканный халат Лоло, нащупала скальпель и вымазала пальцы в крови. Рухнула на край кровати, обернулась к Матвею. Последний раз вижу его. Так больно. Вдобавок он — улыбался. Наверное, в последний миг из-за потери крови ему стало не больно. Впервые за много дней стало не больно… И он тихо уснул. Хочу так думать. Хочу и буду.

Если бы сейчас я могла умереть и тем вернуть Мая-Матвея, моего лучшего друга… я бы умерла. Но нигде в мире нет торга, допускающего возврат жизни в обмен на любую, сколь угодно огромную, ценность.

Это я убила Матвея. Не своими руками, но так даже хуже. Сутки назад я получила угрозу и ничего не сделала. Даже всерьез думать над ней не стала! Решила, пока Ларкс вне города, ничего не случится. Не поверила, что слова подонка так скоро обретут жуткое… эхо.

Пульс бешеный, воздуха не хватает. Юргены безнаказанно убивают в моем городе! Я бессильна остановить их. Вижу только один способ обезопасить Мари и дедушку. Ненадежный — но, хотя бы такой, он еще есть: Юргены упустили из вида коренное отличие нашего города от их родного.

Скрипнула входная дверь. Просквозил ночной ветерок — и унес мои мысли.

— Лара, вы не спите? В зале совета большой прием, кое-кто попросил за вас, ваш отец не возражает, если… — начал с порога помощник третьего хранителя. Не хочу думать, на чьей он стороне.

Он начал говорить на ходу, и сказанных слов как раз хватило, чтобы миновать коридор, заглянуть в палату… и подавиться продолжением фразы. Я обернулась сразу. Хотела увидеть его первую реакцию — и это был шок. Мне полегчало. Такое выражение лица не подделать.

— Лоло вечером попросила подежурить за неё, — громко сказала я, голос послушался, не сорвался в писк. — Я охотно согласилась.

— Что ты?.. Н-нет… — пролепетал прибывший.

— Маю было очень больно, — сразу продолжила я. — Уцелей у нас кислородные подушки, имело бы смысл поддерживать жизнь. Он много раз просил прекратить эту пытку.

— Элена, ты давно на профилировании, ты еще не врач, но у тебя талант… Ты в группе лучших. Тебе ли не знать, врач не мож… — в помощнике вдруг проснулась говорливость, обычная для наставников. Он начал длинную фразу, будто урок читал. Проглотил окончание, резко смолк. Продолжил иным тоном. — Я не верю вам. Что здесь произошло?

— Я приняла решение. Как видите, я не ушла, исполнив замысел, не попыталась скрыться. Я не намерена прятаться от ответственности за то, что сделала. Я убеждена, что поступила верно.

Он очень долго смотрел на меня. Затем прощупал пульс на остывшем запястье Матвея — точно, как я недавно. Кивнул. Подошел, отобрал у меня скальпель. Налег плечом на стену и уставился в окно, полуотвернувшись.

— Не понимаю. Вы могли сказать, что имел место срыв, аффект… Что пациент сам добрался до скальпеля. Наконец, что всё было ненамеренно… Только я слышал признание. Вы молоды и вряд ли понимаете, чем закончится то, что вы начали прямо теперь своими словами.

— Я понимаю. Я не откажусь ни от одного слова.

— Что ж…

Он не стал договаривать. Вышел в темный коридор, спотыкаясь и шипя, принялся щупать стену, искать дверь. Ночь набросила на город туманную марлю и принялась цедить сыворотку лунного света — по капельке. Помощник хранителя наконец нашел вход в соседнюю комнату, и теперь на ощупь пробовал обнаружить сигнальный свисток.

Я сидела и смотрела на Матвея — воскового, зеленоватого… словно он утоп в лунной сыворотке. Меня бил озноб, но я старалась справиться, я обязана вернуть полноту самоконтроля. Вот только — не получается пока… Безумие накатывает волнами, впитывается в колючий песок души. Сейчас начну хохотать: я тоже утопла! Необратимо. Даже Юргенам не выудить меня из ловушки, даже им не изменить приговора.

Свисток просипел тускло, неуверенно. Окреп, сообщил всем о беде. И скоро от главного здания, где располагаются совет первых лиц Пуша и приемная архива, к нам стали приближаться огни, голоса…

Юрген-старший показался нескоро. Меня успели три раза допросить, сопроводили в приемную архива и там, консилиумом из пяти самых толковых психологов, попытались уличить во лжи и отговорить от глупости. Хором, еще до осмотра, твердили, что у меня аффект. Ну да, пусть диагностируют. С кем связались? Пульс я настроила на шестьдесят, руки у меня теплые, реакции в норме… Интересный такой аффект, похожий на издевательство. По сути так и есть. Откуда им знать, что я могу симулировать почти любые симптомы? Откуда им знать, если я вру с тех пор, как осознала меру своего отличия от окружающих?

Честно признаюсь хотя бы себе, хотя бы молча: хуже всего было получать травмы. Если кто-то из взрослых видел, как я пострадала, синяки и даже открытые раны приходилось восстанавливать перед каждым осмотром. Дней по десять… Я «зеро», мне можно быстро лечиться. Быстро, но не в один же час или день! Я резала и била себя раз за разом. Сперва было тошно и темно в глазах, после лишь противно. Я почти привыкла себя травмировать. Такого поведения требовал мой главный страх. Десять лет он наказывал и дрессировал меня. Сперва я врала рефлекторно, но лет с восьми стала делать это системно. Сейчас мне семнадцать. Я уже не помню, каковы мои настоящие реакции. Я привыкла имитировать нормальность и делаю это постоянно.

Последним пришел третий хранитель.

Папа Лоло был заторможенный, изжелта-восковой, словно и его утопили в лунном болоте. Мне полегчало: Лоло добралась домой, важная часть скороспелого замысла удалась, сложилась по-моему.

— Элена… — третий хранитель стоял на пороге, смотрел мимо меня и говорил, то по-лягушачьи растягивая губы, то сжимая куриной жопкой. — Вы уже дали клятву Гиппократа. Мы не уверены в тексте и плохо помним многое иное, но жизнь пациента — главное для врача. «Не навреди», вот что неизменно для нас и для предков. Поскольку вы упорствуете, дальнейшее вам понятно.

Я кивнула. Он прикрыл глаза, постоял молча. Знаю, читаю в позе и молчании: он очень хочет скрыть облегчение, ему стыдно… а вместе с тем легко на душе. Он милый, мягкий человек и безумно любит Лоло. А я завидую теплоте отношений в их семье. Я всегда думала о Лоло хуже, чем она заслуживала, и лишь теперь поняла это. Я не могла простить ей родных родителей и любящих старших братьев. Но сегодня простила. Честно.

— Могу я поговорить с Эленой один на один? — несмело спросил у консилиума тот, кто мог приказать. Я едва не расхохоталась: у всех согласных головы ходят, как у кур, вверх-вниз, резкими рывками. Им дурно, ох как дурно. — Спасибо.

Мы прошли в соседнюю комнату. Хранитель опять долго молчал. И спросил ровно то, что было самым бессмысленным: зачем я так поступила?

— Кроме вас некому защищать город, — сказала я. — Анализируя события последних дней, я пришла к выводу: Ларкс обладает редким по силе даром внушения. Теперь я уверена, генно он в самом мягком случае «гамма», причем с недопустимыми отклонениями. Разоблачать его не стоит, это обойдётся вам в жизнь дочери или еще дороже. Но выставить всю семейку Юргенов из города надо. И как можно скорее!

— Элена, но как же вы?

— Интересный вопрос. Думаю, некоторые вехи в жизни нельзя обойти. Я расшифровала текст в капсуле. Моя биологическая бабушка покинула родной город, затем моя биологическая мама была вынуждена поступить так же. Обе ушли гораздо позже, чем следовало. А я… возможно, еще есть время что-то исправить. Не знаю, что. Буду стараться понять. В качестве одолжения: вы могли бы собрать для меня вещи? И не выселяйте моих из дома. Я прошу много, но быть вежливой поздновато.

— Да. Это я могу.

Он встал и вышел.

Я понадеялась на передышку… Зря. Сразу же на пороге образовался Юрген-старший. Красный, потный, очумелый. Кажется, его прямо теперь ознакомили с тонкостями наших законов, и он осознал: приговор не отменить и не подправить, совсем никак.

Дверь скрипнула и закрылась. Юрген прошествовал к креслу и рухнул, и выпустил раздражение длинным «о-ох»…

— Ну, чего ты упёрлась? — хмуро бросил он. Гортанный акцент чужака слышался сильнее обычного. — Хоть понимаешь, что доигралась?

— Вы убили человека, который любил меня. Я намеревалась добиться брака именно с ним. Вы хотели шокировать меня? Вы преуспели, в одну ночь перевернули мои взгляды на жизнь и смерть. Умом я уже поняла это, но пока остаюсь в шоке. Бесполезно что-то втолковывать мне прямо теперь. Не услышу.

— Нет, неверное видите. Нет такого плана. Не было. Тут был… несчастный случай, — он поморщился.

— Вот как? Вы не контролируете агрессию Ларкса? Хм… Если подумать, вряд ли вы с ним родственники. Я неплохо читаю родство по внешности. Он — чудовище. Вы и того хуже, вы используете и поощряете его… такого. Хм. Однажды он избавится и от вас.

— Чушь, — устало отмахнулся Юрген. — Буду говорить прямо. Мы на пороге войны. Великой и неотвратимой войны истинных людей за право на мир. За место, достойное предков. Они говорили: человек — венец творения, царь природы. Но мы жалкие рабы, запертые в клетках городов. Я хотел дать тебе шанс бороться рядом с лучшими. Принести свободу каждому человеку, в каждый город. Это есть высокая цель! Она потребует сил и времени, потребует жертв. Но это есть путь развития, а не вымирания. Только так мы победим! Только так, мы должны бороться, мы — люди…

— Бред. Ларкс в числе «лучших»? Он, в понимании предков, не человек. А война… идите вы куда подальше с навязчивыми маниями предков. Они уже довоевались. Зачем повторять их худшие ошибки и возрождать их глупейшие заблуждения?

— Вот так, — Юрген кивнул и чуть помолчал. Заговорил иным тоном. — Позаботимся о насущном. Тебе ведь хватит ума при всех молчать о…

— Шок у меня давит эмоции. Плакать не могу, даже Ларкса ненавидеть не способна. Зато мой рассудок в порядке. Я понимаю: то, что дорого мне, уцелеет, если я промолчу. Удобная сделка. Исполнимая, простая.

— Хоть тут мы договорились… — он встал и удалился, не оглядываясь. Хмыкнул напоследок: — Я думал, ты умнее, «зеро».

Мне едва хватило самоконтроля промолчать. Хотелось сказать… Ох, как много хотелось напоследок сообщить монотонно, раз уж не могу кричать и рычать! Но я молчала и слушала, как удаляются шаги моего врага. У старого Юргена наверняка руки по локоть в крови. И он опять безнаказанно уходит. Когда шок схлынет, буду сожалеть, что даже не попробовала чем-то тяжелым кинуть в затылок.

Пульс семьдесят и успокаивается. Наконец-то передышка. Наверняка у меня есть час-другой, а то и больше. Пока город паникует, я должна выспаться. Обязана! Я сейчас тонкая и хрупкая, как весенний лед. Если сломаюсь, без Матвея меня некому будет собрать. Это недопустимо.

Я закрыла глаза и заставила себя дышать ровно. Мелко и очень ровно. Начала восстанавливать в памяти ощущение светлячков и сердца-фонарика. Было трудно, но я старалась. И, засыпая, я даже улыбнулась.

* * *

Приговор привели в исполнение на рассвете. Я подобного никогда не видела, у нас суды — редкость, жесткие меры вообще уникальны, памятны для целых поколений. Пуш — город с широкими взглядами и специфичными законами. Мы тесно живем, преступления в таком герметичном мирке — редкость. Генные отклонения по агрессии и подспудной тяге к жестокости мы удаляем безжалостно, в зародыше… причем порой именно так, буквально. Взрослые несогласные и неудобные знают особенности закона Пуша и терпят их, чтобы однажды покинуть город с попутным поездом. И попробовать себя в ином городе, с чистого листа…

Мы многое помним о науке, оттачиваем с раннего детства то, что называют понятийным и абстрактным мышлением. У нас фактически нет «верующих» — тех, кто норовит обзавестись богом как универсальным смягчителем диссонанса между желаниями и действительностью. «Фанатик» — ругательное слово в Пуше. Бесконтрольные эмоции тоже, они для детей. Взрослые обязаны быть людьми, а не стадом или, хуже, стаей.

Сегодняшнее утро запомнится городу надолго. Я нарушила базовый закон самым грубым образом: «Врач ни при каких обстоятельствах не имеет права использовать разум и навыки для причинения смерти». Я училась на врача и сама призналась в том, что действовала обдуманно. Смягчающих обстоятельств нет. Только отягчающие…

Меня разбудили, хлопнув по плечу. Сразу указали на мешок: его собрал, конечно же, отец Лоло. Затем мне так же молча указали на дверь.

Я вышла на улицу, стараясь сохранять лицо спокойным и дышать ровно. Осмотрелась. Кажется, весь город здесь. Люди выстроились вдоль обозначенной для меня дороги. Смотрят из окон домов, с крыш. Им, конечно, уже рассказали о ночном убийстве. Теперь они могут только молчать. Каждый молчит по-своему. Во мне сомневаются, меня осуждают, в моё лицо всматриваются недоуменно, от моего ответного взгляда виновато или гневно прячут глаза… Я перехватила мешок поудобнее и пошла, куда указали. От здания совета, мимо больницы, через парк…

В голове так пусто, что она совершенно не имеет веса. Я перебираю ногами и не могу понять, иду или плыву, живая я — или привидение без плоти и воли. Взгляды толкают, и я поддаюсь, поддаюсь… Пульс тикает посекундно. Он ровный, хоть с этим делом я справляюсь… То есть справлялась, пока не увидела Мари.

Сперва услышала, конечно. В городе, забитом тишиной, как ватой, она одна — кричит! Я бы услышала от здания совета, но из-за шока у меня что-то со слухом. Тишина давит, взгляды давят, под их прессом мне душно и тускло.

— Гадость! Ложь! Эли не умеет даже муху прихлопнуть! Эли срезает цветы и извиняется, вы же знаете, — Мари размазывает слезы по опухшему лицу то одной рукой, то другой. Она так ослабла под тяжестью происходящего, что не может удерживаться в сидячем положении без опоры хотя бы на одну руку. — Стыдно! Всем должно быть стыдно! Пустите, не хочу тут быть, мне душно, я не согласна! Никогда не соглашусь! Я уйду! Я уйду с ней!

Рядом с Мари — извечный друг-ухажер Пашка, самый надежный, с детства ей преданный. Сейчас он ярко-веснушчатый по зеленой бледности. Лепечет невнятно, а сам похож на глупую речную рыбину: губастый, и губы шлепают впустую, настоящего звука-то нет… Пашка обнимает Мари за плечи всякий раз, когда она дергается встать. Ей не позволят уйти, она и сама знает. Только сейчас она не в себе.

Сердце моё — лопнуло. Встало наглухо, и сразу под лопатку ударила боль. Спазм скрутил меня, сделалось непосильно дышать, двигаться и просто жить. Я дернулась, слепо нашарила опору… Под пальцами мажется и крошится клейкая смола. Хоть раз сосна попалась в нужный момент! Чего уж, шишку я сегодня набила, и не на лбу, а на сердце. Оно, кстати, поупиралось — и дрогнуло, заработало. Быстрее, быстрее… Как сумасшедшее. Сразу стало жарко, словно посреди туманного утра разразился летний полдень. Я вспотела, в ушах зазвенело.

Что-то во мне переключилось. Я увидела, ощутила, осознала сразу весь город. Каждого человека. Как смотрят, что решили для себя по моему поводу, зачем вышли из домов или же остались в домах.

Деда Пётра плачет у себя в комнатухе, он совсем плох, руки дрожат, но упрямо перебирают пластинки. Нащупали нужную, прилаживают на место. Рядом сопит Али — я знаю, он часто ходит к деду и обожает музыку. Правда, ему бы что побыстрее-повеселее. Когда музыка нравится, Али отстукивает ритм азартно, с привизгом. Сейчас малыш серьёзен. Помогает пластинке попасть на штырек. Шипение, шипение… Едва слышное, но я переключилась, мне — внятно. Ага: деда поставил «Вальс цветов». Деда знает меня лучше, чем я сама. Он предупредил очень давно: выбрав осторожность, я ступила на легкую дорогу, но за эту легкость однажды внесу очень тяжелую оплату… Сейчас я поменяла выбор, и дед поставил музыку из сказки, где дорога ужасная, но в конце — сбывшаяся надежда. Это его пожелание мне.

— Эли! — бедняжка Мари уже не кричит даже шепотом. Так, хрипит едва слышно. — Эли… Эли, прости… Эли…

Преступник становится для жителей Пуша — невидимкой. С убийцей, пока он уходит, нельзя разговаривать, ведь само его имя стерто в момент оглашения приговора. Но это не важно. Я-то уйду, а Мари придется жить в городе… Но я не могу уйти, ничего не объяснив! И не могу объясниться — при всех!

Бреду на непослушных ногах, Мари все ближе… сердце трепыхается. Уже, наверное, сто тридцать ударов выдаёт. Продолжает разгон. Никак не могу найти решение. Как мне объяснить Мари хоть что-то напоследок, ничего не говоря? Как?

Наверное, я выдумала самый нелепый способ: споткнулась, уронила мешок, нагнулась подхватить, обернулась к Мари и внятно пропыхтела что-то вроде «пых-пых-пых»… Надеюсь, в глазах посторонних выглядело, будто я тронулась умом.

Сердце замерло и снова понеслось вскачь. Я разогнулась, отвернулась… и заставила себя сделать первый шаг, отдаляющий меня от Мари. Она — за спиной. Моргает опухшими глазами, недоумевает… И кто бы понял идиотское пыхтение, тем более сейчас. Мари мало что видит, не слышит внятно, совсем не соображает.

— А я, — почти без звука выдохнула Мари, — сладко высплюсь… да. Да!

Она истерично рассмеялась, икнула и подавилась. Я тоже задохнулась. Мари поняла! Она помнит мое ночное обещание пыхтеть за двоих и всё исправить, она готова даже теперь верить, что мы не повторим судьбу Елены и Марии из прошлого.

Чую: я сейчас малинового цвета и излучаю жар. Пульс, ей-ей, все сто пятьдесят. Лица слились в полосы, сами люди стали вроде зарослей. Я неустанно продираюсь сквозь всё то, что думает обо мне город, что изливает на меня в колючих взглядах.

Я бегу, ничто более не удерживает меня. Канат привычного перерублен, якорь благодарности и терпения потерян… Не желаю запирать себя в клетке правил, чтобы быть, как все. Я взбунтовалась! Это не город приговорил меня. Это я — свободна и мчусь прочь из клетки!

Вот и ворота. Впервые вижу их широко распахнутыми, когда снаружи нет поезда с грузом и гостей. Бегу в полную силу, вырываюсь из кольца стен, спешу к лесу, ныряю в пену кустарника на опушке и продолжаю продираться дальше, дальше… Нельзя останавливаться! Тогда я пойму, что натворила. Захочу перерешить решенное, обвинить виновных и слабых. Стоит замедлить бег, и я позволю себе думать: можно ли вернуться? Хуже, я ужаснусь: как мне выжить и куда идти? Пока для всего этого — не время.

Я перемахиваю поваленные стволы, ныряю под низкие ветки, рву горячим лицом паутину, уворачиваюсь от упругих лиственных пощечин.

Бегу… но пульс делается реже и ровнее. Я отпустила его из-под контроля. К вечеру узнаю хоть что-то о своей физиологии: реальный пульс, утомляемость, ритм дыхания… Затем разберу мешок и пойму, с какими мыслями папа Лоло упаковывал вещи. Было это слепое облегчение от того, что родная дочь вне опасности, а я заняла её место? Или он смог включить логику? Хорошо бы. Мне от его эмоций не станет тепло. Мне нужны свитер и одеяло, огниво и соль. Что еще? Понятия не имею! Просто бегу.

Пульс упал до сорока и выровнялся. Сердце работает иначе, мягко и чуть лениво… Дышится легко. В голове кромешное безумие, хочется кричать и прыгать. Я — свободна! Я — дура, поскольку радуюсь тому, что мне не по карману. Свобода всегда была убийственной драгоценностью, доступной единицам.

Не знаю, смогу ли я выжить вне города. Но я постараюсь стать собой.

Только вне стен я смогу найти ответ на вопрос, который донимает меня всю сознательную жизнь: кто я? Потому что в понимании предков, определенно, я — не человек.

Дневник наблюдателя. Несистемная запись, подлежит удалению

Демократия — власть большинства. Я, Алекс, сумма личностей и их воззрений, комплекс программ и данных, намеренно выбрал примитивное определение. Оно удачно отражает столь же грубое упрощение: инженер не может быть демократом. Гуманитарии — социолог, актер и им подобные — склонны верить в жизненную силу колонии, в пользу прозрачных стен и общих правил, урегулированных в формате игры «мы проголосовали».

Александр Мейер был инженером. Я, пусть и весьма условный цифровой наследник, согласен с моим биологическим предтечей. И вот почему. Если бы законы физики, химии или любой иной точной науки формулировались демократически, они бы ни на букву не отличались от текстов Библии, Корана и прочих им подобных высоконаучных трудов. Вера была бы критерием истины, а гениям Эйнштейна или Ферма голосованием посредственностей был бы гарантирован вердикт: сжечь выскочку!

Демократии, как и религии, важна не истина, а яркая презентация текущего прочтения.

Мой инженерно-логический комплекс не приемлет дефиниций истины через осредненное мнение. Для меня венец демократии — орда волкодлаков, этой крайне эффективной в выживании и развитии помеси кропнутого контингента зоопарков со стаями одичалых собак и редкими выжившими волками… Конечно, я говорю о Западной Европе на первичном этапе воздействия на геном. Именно там и тогда возникли и волкодлаки, и само их название, данное людьми — носителями ментальности прежнего мира… Отвлекаясь от темы, добавлю: биологическое разнообразие возвышенностей восточнее, от Среднерусской до Урала и за Урал, дало куда больше феерических, непредсказуемых решений.

Когда волна, инициированная чьим-то паническим страхом, смыла родину Мейера и почти весь запад континента, волкодлаки не пострадали: успели откочевать. Как они узнали о том, что осталось тайной для последних действующих спецслужб? Спросите у волкодлаков. Если найдете с ними общий язык.

Так или иначе, двигаясь на восток, эти гении стайности поумерили разнообразие иных новых видов. Так сказать, распространили на Среднерусской возвышенности ценности демократии. И главное — отсутствие права на мнение, что демократия не идеал организации миропорядка. Полагаю, всё сложилось бы много хуже, если бы на пути разношерстной массы «голосующих челюстями» волкодлаков не встали харизматичные одиночки, готовые пренебречь мнением толпы, даже оплатив свой выбор высшей ценою — жизнью… Я говорю о мейтарах и пожалуй даже йетарах — существах куда более загадочных. Их наличие мои системы наблюдения могут лишь предполагать, исходя из следов и косвенных признаков.

Далее аналогии с погибшим миром людей невозможны, звери оказались куда гибче и смогли развить обе системы, демократию и тиранию, до совершенно иного уровня, изменив их суть. Более того, звери успешно сочетают обе системы, не находя в них противоречий.

Однако же, ценности сообщества людей, где красота изложения идеи затмевает её смысл, где массы готовы бесконтрольно рожать законы, которые хуже уродцев, заспиртованных в кунсткамерах средневековья, где слепая толпа следует за крикунами, пока подлинные её хозяева решают задачи у всех на виду и остаются неподконтрольными невидимками…

Стоп. Очевидно, я обязан прервать запись и почистить систему. Всё это мог изложить лишь Петр Сергеевич.

Петра я оцифровал и включил в систему частично расслоённого комплекса сознаний Алекса на сорок шестой год эры кроп. То было опрометчивое, спонтанное решение. Алогичное.

Петр был гениальным физиком и врачом, а еще вдохновенным поборником монархических идей. Он был человеком того масштаба, который я оценил сразу и пожелал сберечь хотя бы в урезанном, доступном мне формате съема матрицы мозга. Я предупредил его об ограничениях оцифровки, он согласился. Тогда я еще не понимал, что такое борьба с самим собой и конфликт мнений внутри цифровой идентичности. Я поступил необдуманно.

Я боролся с оцифрованной тенью Петра тридцать лет и, не допустил худшего. Не думаю, что демократия или тоталитаризм — это то, что следует рассматривать мне, ведь я априори вне общества.

Не думаю, что решение Петра по введению кодов в боеголовки всех доступных для контроля ракет вообще имеет смысл и не параноидально по сути. Да, он прожил сорок шесть лет на очень сложной территории. Он видел, как рушились нормы этики, как люди становились зверями, как звери жрали людей. Он потерял веру в разумность человечества и его право на выживание. Скажу в оправдание Петра: будь я человеком, не знаю, как осилил бы решение города уничтожить мою семью «по общему мнению», ведь дети были и выглядели — мутантами. Словно этой дикости мало, самого Петра посадили на цепь. Он видел сожжение родни и затем жил и лечил её убийц, ведь он остался последним врачом в городе…

В отличие от меня, Петр знал весьма точно, в чем суть кропа. Увы, я утратил многое, вынужденно стирая его идентичность.

Когда остаточные фрагменты личностных оценок Петра активируются во мне, возникают подобные записи, где много горечи и мало объективности. Полагаю, он был слишком велик, как мыслитель, и сверх того душевно сломлен. Он имел право на поколения. Уверен: после подбора и попытки ввода пусковых кодов его смерть стала… моим долгом. Тогда, первый раз за свое цифровое бытие, я ощутил боль. И понял: мне не хватает как раз боли, чтобы остаться хоть в чем-то — человеком.

Почему всякая попытка рассказать о первых годах «кропнутого» мира приводит меня к несистемному результату? Вероятно, то время сложно помнить без эмоций. Оно ужасает. Вероятно, мне стоит оставить попытки создания хронологии раннего кроп-периода.

Попробую дать лишь несколько заметок.

Лучше всего механизм приспособления людей к новому миру описывает малонаучная в прежнем понимании, но рабочая и практическая градация генных свойств, созданная Кан Им Хо. Кажется, я верно указываю его полное имя, знакомое мне в звучании, но не написании.

Кан, прозванный в городах Чтецом, был первым из тех, у кого ярко проявилось новое для людей свойство. Он умел оценивать генную карту без использования оборудования. Конечно, у меня нет доказательств, нет научного и достоверного подтверждения, что Кан оценивал именно генную карту.

Петр участвовал в ревизии теории Кана, но позже я — сумма идентичностей Алекс — утратил часть его оценок, стирая Петра.

Прежде чем перейти к дальнейшему, отмечу вот что. «Пустая вода» очень по-разному влияла на геном. Здоровый, сбалансированный геном упорно сопротивлялся. То, что с ним происходило… нет, уж никак не разрушение, скорее ревизия и апгрейд.

Петр выделял два вида феноменов влияния на геном и называл их «обратная эволюция» и «квантовая телепортация». Петр отчасти играл в слова, а отчасти не желал отдавать понимание — но пусть это останется его посмертным правом.

«Обратная эволюция» более понятна мне, лучше обеспечена данными. Именно она вымыла тысячелетия из генома птиц и вернула миру археоптерикса. Последние ученые прежней цивилизации поразились, увидев вживую существо, что прежде имелось лишь в музеях, в виде жалких реконструкций! Наверное, не в силах унять восторг, ученые взялись ловить чешуйчатых птичек — благо, летали те кое-как. Теперь, шесть веков спустя, в целом ряде городов, насколько я знаю, успешно разводят «кур». Назвать археоптерикса курицей оказалось для людей удобнее, чем поверить в обратную эволюцию… У «кур» нет общих с людьми заболеваний, а кормить их можно чем угодно: зубастые клювы перетрут и мясо, и траву, и опилки пополам с хвоей — кстати, именно таков зимний рацион на фермах.

Не только археоптерикса переименовали из-за самообмана. То, что люди сейчас называют дубом, сосной, пауком, вараном, козой… всё — ложь! Старые названия видов растений и животных — лишь способ сберечь иллюзию стабильности бытия. Людям было удобнее дать новый смысл привычным словам, чем признать неограниченность перемен. И, значит, поставить под сомнение себя самих, как законных наследников homo sapiens.

Вернусь к теме.

«Квантовый» феномен объяснить сложнее, нет очевидных примеров. Если попробую дать упрощенное определение, то выберу такое: явление переноса свойств, как позитивных, так и дефектных, с одного вида (индивидуума) на другой без прямого контакта.

У меня нет доказательств того, что квантовый феномен может быть контролируемым. Однако наблюдения позволяют с некоторой долей уверенности говорить: возможно, есть виды, использующие его, как инструмент саморегулирования.

Вернусь к идеям Кан Им Хо, которые проще изложить на базисе уже изложенного.

Чтец Кан, на основании личного опыта, заведомо несистемного и уникального, выделил два ключевых признака деления людей по их реакциям на кроп-воздействие. Чтец называл эти признаки резонансностью и кармическим циклом. Далее станет понятно, насколько плотно это корреспондируется с теорией Петра.

Резонансность определялась Каном как способность генного материала принимать влияние извне и перестраиваться (Кан называл такой тип реакцией — податливый пластилин) или сопротивляться (называл это упругой реакцией стали).

Кармический цикл определял способность генома стабильно передаваться в поколениях. Людей прошлого Кан относил к группе «безвременья», или подавленной кармы. Их геном был очень стабилен, но при этом не обладал приспособляемостью и постепенно терял адекватность, устаревал в кроп-среде, которая бурно обновляла информацию, эволюционировала. Именно людей прошлого Кан старался собрать в города и отделить стеной от нового мира. Когда мы встречались, Кан с огромной внутренней болью говорил, что сталь имеет предел упругости и однажды ломается. Кан был верующим, вот почему он проповедовал: нежелание людей принять свою карму и отработать ее — смертный грех.

Максимальной пластичностью по оценке Кана обладал геном волкодлаков. Кан в свое время сделал предположение, что данный вид обречен на вымирание из-за постепенного накопления критической массы мутаций и утраты внутренней идентичности. Неизбежное следствие избыточной пластичности — бесплодие. Видимо, Кан не учел какие-то факторы… или волкодлаки, здравствующие поныне, нашли способ стабилизировать «пластилин»? У меня нет ответа.

Как втиснуть в классификацию Петра или Кана всю массу данных, накопленных мною? Как провести хотя бы первичную классификацию? Не знаю. Все попытки неудачны. А ведь я намеренно оставляю в стороне геном мейтаров, который мои приборы видят, как множественный. Пожалуй, это благо для стабильности моих систем — не иметь объективных данных о геноме йетаров. Вряд ли есть способ их корректной обработки.

Кан веровал, что йетары — посланники богов, чей дар непостижим. Петр не верил в существование йетаров, хотя мои базы данных хранят ряд записей о предполагаемом вмешательстве этих существ в конфликты эпохи большого переселения.

Примечание. Я опасаюсь анализировать данные о йетараха и йетах, ранее это дважды вводило систему в логический ступор. Но я собираю и храню несистемные свидетельства появления йетов, йетаров. Всегда появления точно совпадают с природным или техногенным кризисом на той или иной территории. Всегда сами появления не фиксируются моими приборами, так что лишь косвенно восстанавливаю датировку постфактум. Всегда после появлений кризис разрешается. Когда я приводил эти данные Петру, он ехидно предлагал уверовать в параллельные миры и помощь «лохматой руки черта». В бога Петр не верил, и вот его главный аргумент: высший не оставил бы мир таким подонкам, как люди. Что ж, не стану спорить или комментировать, такая активность способна опять инициировать призрак Петра…

Кан — вернусь к разговору о нем — по большей части «читал» людей города, тех, кто именовал себя истинными. Вид «новых людей» — тех, кто выживает вне стен, кто встраивается в безумие отпущенной на волю эволюции… Кан прочел таких слишком мало, чтобы делать выводы. Без его уникальной способности я могу лишь полагаться на приборы прошлого, хотя осознаю их ограниченную годность в новых условиях. Что ж, мне остается лишь накапливать фактуру по данному вопросу.

Для анализа мне катастрофически не хватает творческого начала! Все же я — оцифрованный человек. О том, что оцифровка меняет в восприятии мира и себя, я поговорю отдельно.

Завершаю минимальный обзор кроп-последствий.

От катастрофы нынешнее время отделяет много поколений. Сейчас я вижу: людьми вне стен созданы и стабилизированы несколько очень разных укладов жизни со своими ценностными базисами.

Люди вне стен городов с высокой вероятностью жизнеспособны в долгосрочной перспективе. Хотя их основа — пластичный, «быстрый» по сроку подстройки, геном. То есть, в понимании Кана и Петра, такие существа лишь отчасти и очень условно могут наследовать название вида «люди».

Взгляд из степи на городскую стену

— Стоило ли приходить на сей раз, — вздохнул Старик.

— Мы не пришли, нас приволокли на аркане. Стоило ли? Старик, это был мой вопрос! — Сим сердито развел руками. — А ваш ответ… я ждал что-то вроде: «Нет, я не думаю так». Вы умеете вразумлять меня, склонного спешить.

— Ты молод, тебе можно и поспешить, — мягко улыбнулся Старик.

Упомяни в степи старика, не добавив имени или указания на род и кочевье — и любой подумает о нем, сочтет прозвище — именем. Сложно понять по внешности возраст Старика. Его почти все помнят седым. Но даже теперь он выглядит не особенно сутулым. Как все воины, с годами он стал сух и жилист, его кожа покрылась шрамами, и их, пожалуй, больше, чем морщин. Трудно понять, каков был прежде цвет этой кожи — но сейчас она темная, очень темная, солнце многих лет палило её, стужа зим жгла… Волосы старика густые, довольно длинные. Обычно они сплетены в две косицы и отброшены за спину. Одежда непримечательна: добротные кожаные штаны, сильно поношенные мягкие сапоги, рубаха тонкой шерсти и безрукавка поверх. Без вышивки: Старик не желает причислить себя к какому-то роду, тем возвышая его, даже и случайно.

Старик пережил тех, кто мог помнить его юность, происхождение и урожденное имя. Ушли во тьму нездешнюю и друзья, и враги… Живо лишь огромное уважение степи, постепенно, к немалому раздражению Старика, перерастающее в поклонение. О Старике поют у костров: он нес бремя сына дикого поля более полувека и после вернул себе разум человека, а далее смог взрастить мудрость. Взрослого Старика помнят атаманом, пожилого — шатровым большого рода. Поют, как он однажды ушел со стоянки благополучного кочевья, сказав:

Слишком много вас сбилось под руку мою,

слишком жирен и сыт ваш род.

На закон опираетесь, как на клюку…

Степи годен такой народ?

Поседевший Старик стал советником «руки тьмы» всей степи… и сгинул из военного лагеря так же неожиданно. Конечно, об этом его решении тоже сложили песнь.

Последние лет пять Старик кочует сам по себе, никого не зовет в спутники, не бывает на сборных советах. Впрочем, любому не возбраняется поклониться и сесть у костра Старика… А вот остаться гостем более, чем на одну ночевку, если вне шатра не бушует буря, почти невозможно! Но упрямцы снова и снова пробуют, стоянка Старика всегда многолюдна. Едва ли не каждый пацан в степи мечтает стать его учеником. Это сложнее, чем добыть звезду с неба: достоверно известно, что в потрепанном шатре Старика в любое время дня и ночи рады лишь двоим. Признанный ученик Старика — Ганс. Прозвище этого великана Штейн. Именно так, на германике, и вся степь знает смысл и перевод — каменный, то есть и упрямый, и верный слову, и несокрушимый. Второй гость Старика не ученик, а собеседник, он — отчий атаман степи Сим. Его прозвище выговаривают обыкновенно на альраби — Рубач. Конечно, такое прозвище не случайно возникло, оно сполна отражает норов Сима. Не рубачами в степи зовут валгов-одинцов и огромных вепрядей, не уступающих дорогу никому и никогда.

Степь уже не первый год шепчется: чем Штейн и Рубач смогли заинтересовать Старика? Вряд ли дело в их силе. Приходили иные сильные, ушли ни с чем… Может, важен ум? Так Ганс до смешного простодушен. Упрямство? Так кое-кто по тридцать дней у шатра на коленях выстаивал, и все зря.

Сейчас Старик, закончив ворчливо препираться с Симом, откинулся на подушки и начал созерцать. Говорят, такова награда для слепцов, чья душа полна до краев и велика, как небо. Редчайший дар! Старику отсюда, из шатра, отчетливо видны стены города Самах.

Старик покачал головой и отвернулся от города. Поднялся на локтях, снова сел ровно. Принялся перебирать бляшки, рассыпанные на толстой коже степного варана. Эта шкура, натянутая на круглое основание, в дни праздников превращается в звучный бубном. В пути, сберегает огонек новорожденного костра в ветреную погоду, ведь сама она не горит. На стоянках барабан используют, как столик. Вот как прямо теперь: под обод подложили несколько чурочек, приподняли его на удобный уровень. Старику не приходится тянуться и тревожить больную спину, чтобы проверить, как легли бляшки.

— Вы не думаете так, — повторил Сим и поклонился. Он сидел напротив Старика и жадно всматривался в бляшки. — Вы неизменно добры к тем, кто покидает стены городов. Но я…

Многие в степи полагают: Сим похож на Старика в молодости. Атаман в лучшем возрасте, сила играет, но даже теперь он не стал горой мышц. В нем чуется сухая, скрытая мощь, еще более страшная, ведь сполна она пробуждается редко и внезапно. У Сима цепкий взгляд человека умного и несуетливого. Ближние уверены, что их атаман уже отчасти постиг созерцание. Что он начинает взращивать решение задолго до того, как прочие заметят зреющую беду. Не раз бывало: самые зоркие люди кочевья еще не рассмотрели тучу на горизонте, а атаман уже ровным голосом отдает распоряжения. Без крика, без нелепой, принятой в городах, показухи. Да и одет Сим похоже со Стариком. Все на нем — удобно разношенное, добротное. Вот только на его безрукавке есть вышивка: Сим очень ценит свою семью, и это тоже известно степи.

Насколько потемнеет кожа Сима к старости — кто скажет? Пока она довольно светлая: скорее медь, чем бронза. Приметных шрамов немного. Сим не избегает стычек и не разворачивает скакуна, завидя беду, но и глупо под удар не подставляется, если его не вывести из себя… Шрамы атамана для его ближних понятны. У левого виска — детский, полученный в зимнем буране. На шее недавний: заспорили два шатровых, а он пришел разнимать, покуда большой крови не пролилось. Малая кровь выявилась сразу, вместо приветственного слова в Сима кинули нож… а что атаман учудил в ответ, о том как раз теперь вне шатра какой-то недоросль норовит сложить песнь. Еще есть крупный шрам на правой руке, чуть ниже локтя. Говорят, нанесен саблей предков, проклятой на смерть. Зря старались завистники: Сим жив… Сидит, трет давно заросшую рану и приметно морщится. Пожалуй, лишь Старик понимает эту кривую улыбку, хоть он и слеп. Атаман намеренно оживляет давнюю боль, просит подтолкнуть к нужному решению в нынешнем непростом деле.

— Снова подозреваю: он поклоном спихивает с себя долги, — буркнул Старик и продолжил досадливо перечислять, обращаясь к единственному слушателю косвенно, не по имени а именно так — «он»: — Он не верит в тех, кто идет за ним. Не рад, что люди верят в него… Всё потому, что он до сих пор не унял свой страх. А страх бывает разный. За себя — совсем пустой, за тех, кто за спиной — ну, тут оправданий больше… за семью и весь род людской, — Старик поморщился. — А, чем я лучше? И мне страшно, Сим.

Сим — отчий атаман, знающий свое право принимать решения без оглядки на кого-либо в степи — снова поклонился, коснулся лбом пола. И тихонько рассмеялся.

— Хочу спросить. Вы каждый год бываете под стенами городов. Во исполнение закона приходите, из упорства или тут что-то большее? Я прежде был зол на закон. Скучно под стенами, особенно весной, когда степь цветет. Но прежде я жил проще.

— Кто пробует взлететь, однажды может и справиться. Но даже самому упрямому птенцу нужна хоть ничтожная, а поддержка… пусть она — ветер в лицо или дружеский взгляд в спину. Было время, и я презирал закон. Зачем приходить? Все равно не успеть всюду и не спасти тех, кому мы нужны. Зачем отвечать за слабых, исковерканных? Они, покинув город, рано или поздно сдаются, ищут для себя новые стены. Они красиво говорят о воле, но выбирают сытость. В них страх смерти гораздо больше страха утраты себя. И даже так, они всё реже выходят за ворота, хотя никто не связывает им руки и не ломает ноги, чтобы удержать в городе. Мне ли не знать…

Старик собрал бляшки в горсть, бросил, ударил ладонью, создал звук — резкий, как пощечина. Кожа варана заколебалась, бляшки несколько раз подпрыгнули и замерли. Старик повел над ними рукой, улыбнулся без радости.

— Что ж делать… Если вижу, могу ли скрыться от знания за слепотой?

— В тот день я тоже ходил к воротам, смотрел и слушал. С вами говорил особенный человек города. Он зовется Стратег. С ним трудно, руки болят, так бы и… — пожаловался атаман, глядя на свою крепкую ладонь, медленно сжимаемую в кулак. — Он лжет людям, которые идут за ним. Боится нас, желает нам погибели. Зачем? Красным муравьям не нужен его мир, тесный и запертый изнутри. Там дышать нечем.

— Там сытно и тепло даже зимой, там много знаний в книгах и живых умах, — Старик развеселился. — Как-то ночью мне явились картинки из детства. Я родился в стенах Каффы, главного города союза Оссы. Я, пожалуй, дальний и косвенный предок Стратега, ведь в городах многие связаны кровью. Во сне мне был дан запах города, но тоска не шевельнулась. Она была во мне прежде, но вся высохла, рассыпалась в труху. Когда взрослеешь, жить в городе так же нелепо, как искать отдых и защиту в младенческой колыбельке.

— Вы ушли… взрослым? — жадно уточнил Сим.

— Мне было пять, брату пятнадцать. Мы ушли, когда поняли: нас собираются ломать, чтоб жили тише и задавали меньше вопросов. Брат был сильнее душою, но я выжил, а он… Ты такой же бешеный. Такой же взрослый станешь со временем. Люди хорошо смотрят тебе в спину. — Старик погладил бляшки. — Брат полюбил бы степь, если бы выжил. Но у нас была одна куртка на двоих… Никто не ждал нас, никто не встретил сразу, пока можно было отогреть обоих.

— Что говорят руны? — атаман заметил огорчение Старика, резко поклонился, намеренно впечатал лоб в бубен. — У меня звучный лоб. Сильный признак крепости ума?

— Утешаешь… Руны — трухлявые деревяшки. Говорит душа. Моя болит, кровью сочится. Всё, что мы с тобой не сказали вслух, верно. Выбор безнадежен и предрешен. Закон степи в нынешнем случае даёт простое решение, ничего не решающее. Отступив от закона нам… тебе придется взяться за гибельное дело. Ловушка на атамана Сима готова. Ты — дичь, смерть голодна и клыкаста, а приманка в ловушке не особенно ценная. Зачем брать её? Я знаю свой ответ. Но сейчас твое время.

— Многие не прочь украсить шкурой Рубача свою стену тщеславия. Пусть строят ловушки, их право. Я тоже люблю охоту. Но люди за спиной… я шел к городу и думал, что моя душа выдержит груз простого решения. — Сим досадливо добавил: — Не уважаю покорных. Он или она идут сюда подневольно.

— Кто знает, чья в том воля и выгода? Ты? Я? А, конечно: Стратег. У него спросишь? Если б ты склонился к простому решению, не вздыхал бы тут. Я бы не сравнивал тебя с братом.

— И все же, есть закон. Я умею чуять и сразу пойму, кто он или она. Тем более поймет Эт! По закону дальнейшее…

— Да, всё просто. Ты Рубач, чем тебе нехороша простота?

— Да всем! — рыкнул атаман.

Старик закинул голову и уставился незрячими бельмами в небо над шатром. По его губам скользнула улыбка. «Кто бы ни вздумал подслушать разговор, ничего бы не вызнал», — мельком отметил атаман.

Душа Сима ликовала: оказывается, он похож на брата самого Старика! В степи кровь значит много, но близость душ — больше. Атаман, и тем более отчий, властен принять любое решение. С кем ему советоваться? Разве со Стариком, слепым настолько, чтобы видеть незримое. Равным по силе души — и неизмеримо более мудрым. Кто знает, сколько зим он пережил, как много жизней спас… и оборвал.

Сим опять склонился. Выбросил из головы лишние мысли, сосредоточился на почтении и покое. Он не искал советов, не перекладывал решение на чужие плечи. Он пришел к тому, кто умеет слушать. И сейчас отдавал Старику уважение.

— Я позволил тебе выговориться и не молчал в ответ, — созвучно мыслям атамана откликнулся Старик. Снова ощупал руны. — Я рад побурчать, когда слушают… мне можно сомневаться как угодно долго, таково право старых. Но тебе — рано. Не разочаровывай меня, впустую тратя себя на вздохи. Плохая привычка.

Сим, готовый задать новый вопрос, зарычал сквозь зубы и снова стукнулся лбом о натянутую кожу бубна. Выпрямился, в два движения убил незримого врага: обманным ударом в горло и настоящим, сразу же — в бок, под ребра. Спрятал мелькнувший на миг нож, хищно усмехнулся. Его слух разобрал шум вне шатра. Старик, конечно же, давно знал о суете приготовления переговоров. Но именно теперь скорчил спесивую и глупую рожу. Сим фыркнул и кое-как удержался от громкого смеха.

— Те, из города, натянули ткань и всё прочее тоже изготовили, — молоденький дозорный сунулся под полог входа. — Ух, важные! Старик, они вопят, что нашли клинок, и что выпала нам честь, что отдают без… безвы… ща, ну ща… безвозмездно!

— Выучил, — усмехнулся Старик. Помолчал и повернулся к атаману. — Ну, сразу пойдешь один? Или мне надо соврать, что спина разболелась, чтобы не стать костылем для твоих решений?

— А то не болит, — упрекнул Сим. — Понять бы, что у вас числится ложью. Глуп я, ох глуп…

Сим гибко, без видимого усилия, поднялся из неудобного положения, хотя долго сидел со скрещенными ногами, неподвижно. Распрямляясь, атаман винтом прокрутился на левой ноге, и, пронеся правую над бубном, метко пнул черную бляшку. Он не умел читать руны, он сразу различил знак смерти, который улегся в середину узора событий…

Бляшка, поддетая носком сапога, улетела в угол и беззвучно затерялась в ворохе мехов и подушек.

— Ну да, ну да, вмиг отвёл беду, — прокряхтел Старик. — Пацан.

— Я пошёл.

Старик проводил любимчика поворотом головы. Он окончательно ослеп год назад, но это мало изменило его привычки. Ближние знали: слух у Старика тоньше, чем у летучей мыши, а упрямство его тяжелее горы… И, если он решил не брать поводыря, то справится. Видит же он руны — душой, когда зрячие могут рассмотреть лишь потертые бляшки, в большинстве утратившие рисунок, неотличимые.

— Не доросли… недоросли, — пробурчал Сим, обзывая в первую голову себя.

Атаман покинул шатер и двинулся к месту переговоров. Он старался не срываться в бег. Люди города слабы и ревнивы, потому много внимания уделяют пустякам. Кто главный — тот важный и медлительный, верят они. Для мира степи это непонятно. Решать и подтверждать главенство через ритуалы и манеру поведения для атамана — бессмысленно, за него говорят подлинные дела.

Каждую весну и осень выживание людей степи зависит от шатровых, Старика, отчих атаманов. И, конечно, от сыновей дикого поля. Пусть кто угодно из перечисленных блажит, рядится в лохмотья, кричит с пеной у рта или молчит, в рот воды набрав, уходит в пески познать мудрость, вмерзает в лед на вершине горы… да какая разница? Лишь бы он справился с главным делом, и степь осталась населенной… Место первого в походе — оно не добывается словами. Люди города много раз спрашивали, как Стратег недавно: как вы избираете вожака? Им отвечали неизменно и без обмана: он яркий. Для города это, похоже, пустой ответ. В городе яркими называют слова, одежды, украшения…

Сим вздохнул, повел плечами. Ломать предрассудки горожан — не его задача.

Атаман сощурился, издали изучил этих самых горожан, влезших в чужую игру, не понимая её смысла. Наверняка горожане верят, что клинок — ритуальный. Хотя на самом деле для степи важен лишь один вопрос: кто и зачем доставил сюда оружие шатрового того самого кочевья, что погибло десять лет назад? У Сима есть догадки, у Старика тоже, и схожие.

Нет лишь доказательств. Потому Сим всматривается, жадно ищет косвенные признаки. Вон Стратег — чужак в этом городе, ложный вожак, весь в тени. Он скован, напряжен… и тайно наслаждается властью. Есть и еще что-то… затуманенность взгляда? Скрытая, но неустранимая мысль? Стратег вскидывает голову, поводит плечами — словно укушен в спину. Нет, не мысль зудит. Что-то тянется из темного поля, треплет и подтачивает душу.

Атаман сел на приготовленное место — всего-то камень, накрытый мехом. Долго и безразлично взирал на Стратега, выполняя правила городской игры важных людей.

— Слушаю, — наконец, Сим произнес всего одно слово.

— Клинок — причина вашего внезапного возврата под стены Самаха?

— Нет простого ответа, нет желания объяснять сложный, — Сим покачал головой. — Вы привыкли стоять на стене. Свысока смотрите на степь, всё внизу вам мелко, плоско… Знаете старую игру в шахматы?

Стратег осторожно кивнул. Даже сквозь плотную ткань полога, разделяющего переговорщиков, было заметно, как напряглось лицо Стратега: дикарь говорил странное, подобных слов от него никто не ждал.

— Есть ли у пешки право обсуждать партию? — продолжил Сим. — Мы собраны здесь чужим хотением. Игрок скрыт. Он — тот, кто… пошёл с клинка.

— Клинок — тоже пешка? — быстро спросил Стратег. — По вашей логике, им пожертвовали?

— Клинок просто вещь. Так скажу: мне легче убить вас, чем подать вам руку. Но даже вам я не желаю участи пешки. Знаю, вы не ответите, кто дал вам клинок. Нет сомнения, к вещи вы добавите человека. И я, атаман Сим, должен слепо принять то и другое? Хотя я в степи — не пешка.

— У нас нет темных мыслей! Мы желаем начать сближение и общение с людьми степи, вернув вам ценность. Мы полагаем, что готовность породниться — это обычное…

— Пусть прибудут. Клинок и человек. Это женщина, верно?

Атаман поморщился, наблюдая согласный кивок Стратега. Теперь он не сомневался в правоте своей первой оценки: да, человек по ту сторону разделительного полога словно бы пьян, его жесты намеренно отчетливы. Пытаться что-то втолковать ему дважды бесполезно: он не единомышленник, он временно необъективен.

— Пусть приведут.

После ответа Стратега потянулось ожидание. Тихое, вязкое, всем в равной мере неудобное. Сим выглядел безмятежным, и ждал… обреченно.

За спиной атамана стояли двое. Люди города вряд ли понимали, кто они таковы. Мысленно причисляли к охране. Тем более смуглый воин слева, огромный как гора, лениво поигрывал кнутом. А вот правый — гибкий, светловолосый и до того молодой, что усы не пробиваются — оставался безмятежным. Он пришёл как всегда без оружия, разве что крутил в пальцах травинку. Он казался людям города неопасным, даже неуместным… эдакий степной дурачок!

На «правого» горожане не глядели, настороженно изучая «левого»… Откуда им знать, что травинкой юноша способен убить в любое мгновение, не сходя с места. И хуже — атаман ощутил не глядя, по звуку дыхания — сейчас светловолосый чуял тьму, незримую прочим… и медленно зверел. Значит, смерть, как говорится, зависла в полувздохе от него — от взрослого, состоявшегося сына дикого поля.

— Эт, друг, — позвал атаман и добавил тише, — дыши ровно. Прошу.

Сперва ничего не изменилось. Но постепенно слова пробились к сознанию. Юноша раскрыл ладонь, поднес к лицу. Сдул травинку. Атаман покосился на друга: вроде, отпускает его. Ресницы вздрагивают. Подбородок пошел вниз — выдох, Эт расслабился.

Сим снова уделил внимание людям города. Слепые они, совсем слепые! В трех шагах от них находится опытный, в полной силе, сын дикого поля — но горожане не способны понять, что удостоились права наблюдать величайшее чудо. Для них Эт — нелепый пацан. На него изредка бросают брезгливые взгляды… Одет в лохмотья, бос. Волосы, совсем побелевшие за лето, полностью закрывают узкое бледное лицо, они легкие и летят по ветру, как ковыль… Глаз Эта не видно. Кажется, он спит, чуть покачиваясь.

Вдруг Эт напрягся. Втянул ноздрями. Атаман проследил взгляд друга — и скрипнул зубами. Клинок несла девочка. Она приближалась… словно призрак из кошмарного прошлого выплывал в явь. Девочке лет двенадцать, она тонкая, лицо заострённое книзу, волосы цвета линялой осенней травы. И даже родинка — у левого виска, то же место, та же форма лапки кроля!

Больше нет сомнений: клинок лишь вещь, девочка — настоящая ловушка. Закон, как и говорил Старик, предписывает простое решение по такому ясному делу. Мгновенное!

Люди Стратега разом побледнели: «левый» страж гулко вздохнул, потянулся к ножу, размером и весом похожему на саблю… и замер, заметив едва уловимое отрицательное движение головы атамана.

— Мое решение, Штейн, — молвил Сим.

— Закон простой, — вроде бы упрекнул любимчик Старика, но в голосе не было раздражения. — Хотя… твое решение, Рубач.

Сим прикрыл глаза и ощутил мгновенное облегчение. Верно, закон степи сегодня останется неисполненным, душа не готова принять тяжесть простого решения. Пусть догадки верны, пусть Эт распознал тьму без ошибки и стал жутко, окончательно безмятежен.

— Мы принимаем клинок и ребенка, — атаман протянул вперед руку и посмотрел в свою пустую ладонь, без оружия, даже не сжатую в кулак. — Мы уходим мирно, допустив вопреки очевидному, что вы не таите умысла.

— Крайне странные слова, о каком умысле идёт речь? Мы по первому вашему слову отдали заветный клинок, — Стратег начал готовить почву для торга.

— Мы не просили ни о чем, не было первого слова. Но я скажу теперь. В городе кто-то умер.

Атаман прищурился, почти не тратя себя на общение с горожанином, сейчас куда важнее не упустить перемен в друге Эте! А перемены — копятся, все сильнее настораживают: Эт нюхает ветер, перекатывает в пальцах новую травинку.

— Воистину, город — место вне мира, — Сим повернулся лицом к Эту и теперь говорил, в основном, чтобы тот мог слышать голос, спокойный и уверенный. И смотрел, чтобы Эт ощущал тепло знакомого взгляда. — Мне не постичь, зачем вам, горожанам, вмешиваться в… Не важно. Скажу напоследок одно: закон степи велит нам принять любых людей, покидающих город. Мы даем таким одежду и учим наречию, если надо. Помогаем пережить первую зиму. Дальнейшее зависит от них.

— То есть, если я выйду из ворот, — удивился Стратег, — или вот он…

— Любой, кроме тёмных ведьм и «куколок». Кто они, не стану уточнять, слишком долго и сложно. — Атаман оживился, прямо глянул на Стретега. — Вы, люди города, забыли своё право выйти, чтобы жить в большом мире? Как нелепо. Тогда разговор исчерпан. Мы сворачиваем шатры. Уходите, скоро будет много пыли.

Атаман встал и сразу отвернулся от горожан. Прошёл вдоль ограждающей занавеси, пахнущей мертво и душно. Девочка стояла у края ткани, на временной и очень условной границе двух миров — города и степи. Её жизнь и смерть сейчас определяли два закона степи, противоречащие друг другу.

Девочка вышла из города и значит, имела право на помощь в первую зиму.

Девочка была опознана атаманом и Этом как темная ведьма или куколка — значит, подлежала немедленной казни. Опознание неоспоримо: даже отказавшись поверить себе, Сим не мог усомниться в чутье Эта. Друг прямо сейчас видел тьму, эта тьма погасила все блики в его взоре, сделала глаза бездонными.

Итак: помощь до весны или казнь на месте? Сим улыбнулся… и без колебаний сделал окончательный выбор — выбор отчего атамана.

Всякий закон степи прогнется и сломается, пожелай того отчий. Но, ломая закон, атаман примет на себя последствия.

Сим положил руку на середину потертых ножен, прощупал рельефный знак рода, погибшего десять лет назад. Клинок был тот самый. Сим помнил ножны. Впервые он увидел клинок очень давно, задолго до той беды… И сейчас остро, болезненно вспомнил себя — мальчишку неполных семи. Мир казался прост… В ту весну два кочевья сошлись, был праздник. Сим-ребенок встретил в большем кочевье Дэни — парнишку своих лет, как-то сразу назвал другом, прирос душою… Вместе они пробрались в шатер совета. С замиранием сердца сняли с подставки клинок, созданные еще во времена предков.

Как давно это было, словно в иной жизни! Оружие предков казалось чем-то безмерно важным, а ножны — очень красивыми… Весь мир был простым, и люди его были единым целым — красными муравьями великой степи. Пальцы Сима-мальчишки были короткие, тонкие. Они едва могли обхватить ножны. Друг Дэни понимал слова и сам говорил, а еще он много улыбался. Еще бы, Дэни жил в счастливой полной семье, которую ждало скоро пополнение…

Да, в тот год младшая сестра Дэни еще не родилась. Но позже Сим видел ее. Уж он-то помнил все, он сознавал с болью и гневом, как похожа на умершую девочку нынешняя подделка! Лицо, глаза, родинка, цвет волос… Кто все продумал, кто безошибочно встроил ловушку и снабдил приманкой?

Если бы сестра Дэни выжила, е теперь было бы двенадцать. Почти как и девочке, что вышла из города и вынесла тот самый клинок.

Сим, отчий атаман степи, сжал пальцы на ножнах. Прошлое дрогнуло… и развеялось. Обхватить кленок теперь слишком просто. Вес клинка почти не ощущается в большой ладони.

Атаман потянул клинок на себя. Девочка всем телом качнулась вперед, сделала шаг. Она цеплялась за ножны так отчаянно, что костяшки пальцев стали даже не белые, а сине-жёлтые… В светлых крупных глазах застыл ледяной, глубинный ужас. Ничего, кроме пытки и смерти девочка не ждала. И все же она шагнула, не воспротивилась. Не закричала. Не попросила о пощаде даже взглядом.

«Пойди пойми, откуда она явилась, как с ней обращались до появления в городе и позже, в ограде его стен», — подумал Сим и, не отпуская ножны, уложил свободную руку на костлявое детское плечо.

— Идём, тебе открыта вся степь, — негромко произнес Сим на родном для себя тартаре. — Здесь, на стоянке Старика, говорят в основном на трех наречиях и мешают их по всякому, нет правил и ограничений. Тебе что роднее: славь, тартар или альраби? Наш мир — круговерть… Мой отец из срединной степи и всю жизнь по-черному ругается на тартаре. Вот он, — Сим глянул на огромного воина, — каменный Ганс. Он каждый день ругается на германике, хотя севера не видел ни разу в жизни. Явился со своей кошмарной мамашей из огненных песков дальнего юга.

Сим знал: Ганс любому новому человеку кажется простым и страшным. И мать его, до беспамятства свирепеющая в бою, одним взглядом вгоняющая в пот великих воинов — тоже кажется при первой встрече дикой и глупой. Лишь чуткие не попадаются в ловушку очевидного и получают право второй раз говорить с этой семьей, по-дружески сесть у их костра и разделить пищу…

Сим продолжал плавно выговаривать слова, выстилать ими тропку первого знакомства с девочкой.

— Предки веками жили в одном месте, называли его родиной. Говорили на одном наречии и были внешне подобные друг другу. Занятно. Почти как теперь в городах. Умом я верю в истории о предках, но только умом. — Сим улыбнулся. — Ты похожа на северянку с опушки леса. Я прав?

Девочка молчала, судорожно цеплялась за ножны. Она вряд ли сознавала, что с ней говорят и тем более — что от неё могут ждут ответов. Она переставляла ноги, и это отнимало все силы, всё мужество. Но постепенно девочка привыкла к теплу руки на плече и к мягкому говору в ухо. Моргнула, сглотнула — и попробовала слушать. Когда атаман довёл её до шатра, девочка решилась, отпустила ножны. Чуть не упала, но за спиной вплотную стоял тот самый, недавно упомянутый, Ганс.

— Сходу за жратвой, — прогудел Ганс в светлую макушку, смотал кнут и удалился.

— На охоту, — прошелестел Эт и прянул прочь.

— Прошу, не уходи, друг, — атаман нацелил взгляд в гибкую спину. Беловолосый дернулся и замер. Он, ощущал взгляд Сима, понимал лучше слов. Атаман поспешил добавить слова, удержать друга: — Прошу… кому, кроме тебя и меня, ценен клинок? В нем твоя память. Ты один из всего кочевья выжил.

Эт выдохнул, плечи сгорбились. Он замер в неустойчивой на вид позе, затем округлил спину, поднырнул под край полога. Намеренно создавая звук каждым шагом, прошелестел по шатру. Эт уважал Старика и старался для него, слепого, даже стукнул пальцами по столику-бубну — вроде как назвался.

Атаман глубоко вздохнул и чуть расслабился. Спиной отодвинул край полога, попятился в шатер. Он продолжал придерживать девочку за плечи, направлять, пока не усадил её напротив Старика. Сразу устроился рядом и стукнул по бубну, подражая манере Эта.

— Новый человек из города здесь, старик.

— Рад, два года мы попусту ходили к стенам, и лишь в нынешнее лето не потеряно зазря… Какое имя назовешь, дитя? — спросил Старик.

— Арина, — глядя в свои сжатые замком руки, шепнула девочка.

— Тебя никто не обидит, ты под рукой Сима, отчего атамана, — продолжил Старик. — У нас принято говорить, что думаешь. Особенно такое поведение полезно новому человеку. Все смотрят на тебя. Имя занятное… Помнишь его или так велено?

— Ничего не помню, — в отчаянии шепнула девочка. — Если спорю, она смотрит на меня… и тьма душит. Я давно не спорю. Кажется, всегда… Не буду врать. Меня привели в город вчера. Их было пятеро. Мужчина, имя Идри. Женщина, имя Сулаф. Юноша, имя не называл. Еще две женщины, обе молчали, их совсем не знаю. Откуда мы пришли, не помню. Давно ли я живу с ними, не помню. Кто они? Не помню… Вы убьете меня? Наверное, во мне зло. Та женщина не умеет делать хорошего. Я устала. Даже хорошо, если убьете.

— Жратва! — рявкнули издали.

Девочка вздрогнула. Повернула бледное лицо и замерла, моргая и стараясь не заплакать. Сквозь слезы вряд ли она видела, как в щель меж полотнищами втискивается огромный Ганс, нагруженный корзинами и мешками. Как он принимается расставлять и раскладывать доставленное, как режет и рвет припасы, чавкает и принюхивается.

— Когда ты ела, Арина? — спросил Старик.

— Не помню, — сникла девочка. — В городе обещали накормить. Не дали даже воды.

Эт резко втянул воздух и уставился вдаль, сквозь полотняную стену шатра. Глаза его — атаман знал по опыту — сделались таковы, что в них нельзя смотреть: там бездна, подобная водной толще горного озера Хиль.

Зачарованное озеро омывает уступ под той самой пещерой, куда стремится уйти Эт. Невозвратно уйти, окончательно…

— Эт, я здесь, — тихо молвил атаман и положил руку на запястье друга. — Посиди еще с нами, Старик тебе рад.

Эт вздохнул и прикрыл глаза. Сим тоже опустил веки… но озеро Хиль все еще оставалось где-то рядом, смущало и подтачивало рассудок. Много легенд о том озере, и самые невероятные — правдивы. Не раз случалось: человек мельком смотрел на воду… затем шел к берегу, наклонялся, всматривался в омут Хиль, гнулся ниже, ниже… и падал в ледяную воду. Камнем уходил на дно. Воды Хиль прозрачны на всю глубину — но тело в них пропадало… навсегда, бесследно.

— Эт, — атаман снова окликнул друга. — Эт, я друг тебе, я знаю твою душу. На самом деле ты не стремишься туда. Озеро тянет всех. Не верь в его ложный покой. Тем холодно, а покой — он теплый. Как руки и души живых людей.

Девочка искоса, боязливо поглядела на беловолосого. Вздрогнула, осознала прозрачную бездну незримого отсюда озера.

— Эт, где твоя фляга? — громко спросил Старик.

Беловолосый сник. Нащупал на поясе крохотную фляжку светлого металла со сложной чеканкой по всей поверхности. Отпил глоточек и заткнул пробку. По лицу прошла судорога, подбородок уткнулся в грудь… когда Эт снова выпрямился, его взгляд сделался обычным, почти человеческим.

— Я принял решение, — сообщил Сим, продолжая глядеть на друга. — Эт, ты помнишь? Когда мы были детьми, моя бабушка сказала, что в особенных случаях следует выйти в путь, чтобы затем найти его цель. Сейчас совсем особенный случай, нам пора в путь. Я иду, я ведь атаман. Ты тоже идешь, это клинок твоей семьи. Арина идёт — она принесла клинок. Только мы в деле.

— Злыдень Сим прав, но жесток, — ладонь Ганса прогрохотала по шкуре варана. Басовитый голос слился с гудением бубна, в речи мешались славь и германика. — Я б пошёл, погулял по степи. Но я назвался сыном Старика. Он не спорит, вот чудо! — Ганс положил ладонь на плечо Арины поверх руки атамана. — Арина, айда выбирать тебе скакуна. Понимаешь? Меня понимаешь?

— Мало… понимаю. Чуть, — медленно выговорила девочка на западном наречии. Выпрямилась, повернулась к Симу. — Кто я здесь? Кто мне хозяин?

— Мы — красные муравьи, так прозвали нас живущие вне степи, и мы сперва привыкли, а затем согласились со своим именем. Мы сами себе хозяева, но в то же время принадлежим степи. Простой муравей следует приказам шатрового своего кочевья, уважает советы стариков и власть людей боя, когда приходит их время. Но даже шатровые, тьма воинов и старики не оспорят слово отчего атамана, если он сказал такое слово в полный голос. Я и есть отчий атаман, я уже сказал свое слово. Понятно? Далее… Ты простой муравей. Но даже тебе, покуда шатры не уложены во вьюки, дозволено спорить с кем угодно. В походе моя воля станет полной, — негромко сообщил атаман.

— Поняла, — Арина поклонилась. — Могу спросить, вы хотели меня… убить? За что?

— Десять зим назад погибло кочевье Эта. Его двухлетняя сестра пропала, мы не нашли тело. У тебя такая же родинка, как у неё. Лицом ты похожа сразу на мать и сестру Эта, могу подтвердить. Ты назвалась их именем. Арина, пока не ожила твоя память, нет тебе воли выбирать путь. Будь близ меня и как можно дальше от Эта. Ты пахнешь иначе, чем его сестра. Он в смятении. Понятно?

— Да. Как мне вернуть память?

— Не знаю. Разве попросить помощи у северного чернолеса, есть такие особенные мудрецы в народе лесников. Чернолесы умеют то, что для людей степи чуждо. Говорят, в корнях леса спит вековая память, и они имеют дар будить корни леса… и корни людских душ. Но идти на север далеко, да и кровь на опушке еще свежа, многовато её было пролито. Мне трудно просить чернолеса об услуге. — Сим досадливо поморщился. — Эт, я выбрал путь для нас троих, не оспоришь?

— На охоту, — негромко сказал Эт и выскользнул из шатра.

— Он понял твой выбор, но ему тошно от мысли о ранней зиме, — Старик снова стал щупать бляшки, добавил задумчиво: — Решение принято. Как душа твоя, легка?

— Вполне, — Сим улыбнулся мягче, теплее. — Спасибо, Старик.

— Айда! — взревел Ганс и поволок девочку вон из шатра.

Пожалуй, в самое время: она окончательно перестала понимать рассуждения людей степи, все говорили быстро и, в точности как предупреждал атаман, сплетали слова и фразы разных наречий в невообразимо пестрый узор беседы.

Старик проводил Ганса поворотом головы и некоторое время сидел, вслушивался: рокочущий бас удалялся, удалялся…

— Ты прав, — наконец, молвил Старик. — Когда нет решения, худшая ошибка — стоять и сомневаться. Иди. Куда и зачем, поймешь позже. Я, так и быть, погуляю в широком поле, присмотрю за степью… За своего друга Эта не бойся, его душа ещё не иссохла. Он знает твою дружбу. А теперь верни бляшку.

— Какую? Эту, что ли, — атаман сразу нашел в ворохе меха черную руну, которую недавно сам же и пнул с глаз долой.

— Думаешь, смерть в ней? Думаешь, стоит смахнуть смерть с поля, и дело сладится? Зря. Дважды зря. Предсказания… труха, — Старик позволил бляшке скатиться с ладони. — Смерь завершает одно и начинает иное. Ты атаман, тебе еще есть, куда расти. Эт — сын дикого поля, и ему есть, куда расти. Ты не желаешь глянуть в смерть, он не умеет смотреть в жизнь. Как бы вам друг у друга перенять… — Старик вздохнул, оборвал фразу, нащупал одеяло, потянул на ноги. — Наглец Ганс! Назвался сыном, перекричал меня. Жалеет? Знает, не в радость мне зимовать без тебя. Опять сам с собою зачну играть в шахматы. Скука в том, скука…

Сим последний раз тронул черную бляшку, улыбнулся. Поклонился Старику и засобирался на выход, мысленно решая, что сказать каждому из ближних, чтобы удержать всех в лагере Старика… где им не угрожает беда.

— У девочки глаз темный, чую, — молвил Старик в спину.

— Сам взгляд ясный, с искрой. Но дно… — атаман поморщился, — заиленное. Дар в ней есть, и пока скрытый. Я умею чуять. Она и ведьма, и куколка, то и другое сразу, я так рассмотрел. И все равно я попробую.

— Так разве пробуют, Рубач? — вздохнул Старик, выделяя слово «пробуют». — Уж себе-то не лги, ты рубишь с плеча. Вот бы дожить и глянуть, как ты однажды научишься пробовать. Я стар, я был в пещере над озером Хиль и кое-что помню о себе прежнем. Но даже мне не видно, родник она или болото.

— Родник на болоте, — грустно улыбнулся атаман. — Спасибо, что отпускаешь. В степи многие скажут, Сим блажит… Пусть, зато сам Старик понял меня.

— Люди… люди. Они говорят без умолку. Сам-то веришь, что Эт отогреется? О нем даже я ничего не пообещаю. Кто утопил душу в озере Хиль, тот не возвращается к людям… нет ему путеводной звезды без семьи, без домашнего света. Но ты ему друг, верь в него. Иных-то корней нет у его души, как еще держится, в перекати-поле не обращается?

— Уйдет он, для меня будет хуже, чем самому умереть. Я один помню Дэни… человеком. Я мечтаю однажды услышать от него осознанное слово. Не про охоту.

Дневник наблюдателя. Живучесть цивилизации

Для меня интересен процесс распада основных структур цивилизации прошлого. Я наблюдал крушение в условиях, где отсутствовал внешний враг — реальный или вымышленный, где не было так называемой линии фронта, а равно и безопасного тыла.

Если человечество, отдельные его страны и институты управления, имели планы локализации и преодоления кризиса, могу констатировать: эти планы не сработали. Досадно. До кроп-инцидента человечество подвергалось глобальным ударам разного рода. Могло подготовиться, извлечь уроки из ошибок, выстроить стратегию выживания. Могло ли? Поздно задавать такой вопрос.

Темпы деградации и разрушения были неодинаковы по странам и регионам. Этому способствовали как объективные, так и субъективные факторы. Перейду к ним позже. Прежде укажу: срок регионализации, нарушения связи и координации любых процессов в масштабе планеты оказался ничтожным и не превысил месяца. В тот же период уместился процесс утраты полноценного контроля над своей территорией в большинстве стран. Причин вижу несколько.

Кроп-фактор проявил наибольшую активность в густозаселенных регионах. Они же являлись в той или иной мере центрами управления для цивилизации. Когда в мегаполисах не удалось остановить панику и наладить системы снабжения, всё стало по сути безнадежно.

Кроп-фактор не имел единого эпицентра и не поддавался локализации. Хуже: на кроп бурно реагировали люди, подверженные наибольшему стрессу. В условиях кризиса стресс для управленцев был неизбежен, они оказывались в группе максимального риска деградации генома.

Нельзя не упомянуть ту легкость, с которой элита самоустранилась и постаралась обеспечить спасение себе, а не цивилизации в целом. Управление из бункеров и им подобных «безопасных» закрытых зон внесло изрядную долю неэффективности в процесс, и без того не идеальный.

Повлияли существенно еще два фактора, которые хочу выделить.

Это, во-первых, продукты и антропогенные воздействия, которые резко увеличивали вероятность «взлома» даже относительно стабильного генома. Укажу особо так называемые ГМО-продукты — имея грубые генные заплатки, они проще разрушались под влиянием «пустой воды». Кроме того, их воистину убийственная роль была двоякой: неспособное дать второй урожай зерно-«терминатор», распространенное на огромных посевных территориях, сделало для целых стран голод не просто скорой угрозой, но реальностью уже второго-третьего года кризиса. Некоторые виды излучений оказались не менее надежными отмычками для генокода, увы. Так, в первые десять дней кроп-катастрофы, когда еще действовали системы планетарной коммуникации, было распространено предупреждение по поводу риска использования томографов и «иных приборов сходного принципа действия».

Во-вторых, свою роль сыграла и степень загрязнения среды обитания. Ряд регионов Азии вымер в считанные дни. Это было воистину ужасающее в своей полноте уничтожение жизни. У меня есть записи дронов, паривших над промзонами. Но даже я, лишь отчасти человек, предпочитаю не просматривать их. Хотя понимаю: коллективную могилу люди вырыли себе сами. Концентрация производств с чудовищными по токсичности выбросами на ничтожной площади — это безумие планетарного масштаба, к тому же циничное. Так на уровне стран и регионов «золотой миллиард» перераспределял яды под видом «внедрения зеленых технологий». Где-то в Европе развивались продажи эко-продукции и зеленого транспорта, а в Азии выделялся яд. Земли уродовались необратимо на этапе добычи «зеленого» сырья, на этапе обработки, и при рециркуляции и утилизации.

Теперь о позитивном факторе. Это культура и вера. Культуру оценить сложно, мне нехватает данных, термин сам по себе неоднозначен. Вера в рассмотрении проще из-за более массового и системного подбора сведений в моих архивах. Готов отметить: высокой живучестью обладали сплоченные и относительно небольшие по численности сообщества верующих. Я не говорю о сектантах и фанатиках, эти превратились в желе быстро и массово. Я говорю о редких островках того, что люди прежней цивилизации называли духовностью. Все основные религии того мира, древнейшие и наиболее развитые, показали схожие результаты. Вера снижала стресс и меняла отношение к смерти. Взаимопомощь позволяла коллективно выживать и делить скудные запасы так, чтобы минимизировать потери. Наконец — это я не могу доказать фактами, но склонен принять как аксиому — вера в сочетании с общением и пребыванием в так называемых «святых местах» стабилизировала геном. Разница в показателях смертности в разы по первому году кроп-кризиса не позволяет сомневаться в сказанном.

Вернусь к распаду цивилизации.

Международное разделение труда — вот первый из айсбергов, протаранивших «Титаник» человечества. Ни один продукт, даже весьма простой, не производился целиком из местного сырья, с пониманием рецептур, принципов. Фактически ни одна технология высокого уровня не была открытой. Ни один станок, ни одна производственная линия не могли быть поддержаны и переналажены за счет местных ресурсов и инженеров. То, что делало продукт дешевым, что позволяло ему эффективно производиться и доставляться в рынке, оказалось смертельным и негодным в условиях кроп-кризиса.

Децентрализация ресурсов, частная собственность — внекризисные факторы успеха. Еще Вторая мировая война показала: диктатуры, отвратительные в своих методах, эффективны именно в кризисном формате.

Хочу дать этому тезису более мягкое и общее звучание. Уровень самоорганизации социума, готовность коллективно бороться с катастрофой, жертвуя чем-то личным — вот что было важно в первый год. И потому территории Китая и Кореи, пострадавшие жесточайшим образом из-за уровня загрязнения, скученности населения и дефицита ресурсов — воды в особенности — вопреки всему не вымерли тотально.

Фактор дефицита воды критически повлиял на выживаемость арабского мира, северной Африки, Австралии и, отчасти, Америки.

Ну и, завершая эту, несистемную в общем-то запись, скажу об уникальной территории. Тектонически стабильная, расположенная достаточно высоко над уровнем моря, неплохо обеспеченная водой и довольно мало загрязненная из-за низкой плотности заселения — Россия. Вернее, её климатически перспективная зона, исключая вечную мерзлоту и южные полупустынные области.

Россия стала землей обетованной, туда устремились очень многие в поисках спасения, когда еще было возможно пользоваться транспортом. При великом переселении отчасти позитивно, отчасти негативно, тут нет единого ответа — сработали местные структуры власти. Прибывающих принимали и размещали, фильтруя крайне грубо и произвольно. Добиться объяснений по поводу отказа в праве остаться было невозможно. Уровень милитаризации в стране в считанные недели достиг максимума. И все же в целом территория приняла в первичный кроп-период до трети выжившего и активного, готового к быстрой миграции, населения Европы. А затем берег накрыла волна, чуть позже в небе повисли тучи пепла — и то, что принято теперь в городах называть цивилизацией предков, прекратило свое существование.

Я очень плохо знаю ситуацию первого полувека после кроп-катастрофы. Тогда Алекс еще не структурировал себя и не накопил ресурсы, не выработал мнение относительно своего права и долга. Не было у меня и систем общепланетарного наблюдения. Могу лишь сказать: то было время экстремально холодных и длинных зим, изоляции выживших в локальных колониях и всеобщего стремительного одичания. То было время бурного и никем не контролируемого изменения биосистемы под влиянием «пустой воды» и наполнения этой самой воды обновленной информацией.

Я бы сказал, будучи информационной системой, так: в течение полувека на планете прошла перезагрузка.

Элена. Координаты ада

Я знаю определение понятия «коктейль». У нас в Пуше… то есть у них в Пуше, надо привыкать именно так думать! Так вот, в городе полно спирта. Пуш производит спирт высокой крепости и идеальной очистки — для травяных настоек, дезинфекции и много чего еще. Молодняк лет тринадцати, впервые получив доступ в лаборатории, тырит хоть одну чашку, тарелку, пробирку, банку — что есть под рукой — спирта. Это идиотская традиция, нерушимая более, чем традиции официальные: посвящение в медицину через коллективное смешивание и выхлебывание коктейля. Почти всегда — я спрашивала у старших — получается невкусно, но памятно.

Коктейль в голове папы Лоло, наспех собиравшего вещи для меня, был похожего сорта — невкусно, но памятно. Я буквально чую: сейчас этот умный, взрослый человек сидит, плотно закрыв двери кабинета. Стучит себя по лбу кулаком и покаянно шепчет: «Да как же это? Вот список, неужто я не собрал то, что сам внес в него? И зачем я положил шпильки для волос? Или не положил? Или…»

Он положил шпильки. Дюжину! Резные деревянные, бронзовые литые, проволочные в древнем потрескавшемся пластике, костяные с помпончиками и висюльками. Лоло обожает таскать в волосах пышные и нелепые украшения. Мне, напоказ оттяпавшей ножом толстенную косу сразу после оглашения списка женихов, предстоит таскать их в мешке. Выбросить жалко, имущества и так мало…

По милости хранителя архива мне достались: носовые платки, ком рваных веревок, огромный мужской свитер с кружевом проеденных молью дырок, ножик для резки бумаги (да-да, раритет семисотлетней давности, вершина бесполезности и… стиля!), огниво с потерянным кремнем, здоровенный каравай, целиковая запеченная курица, стопка бумаги и грифель, пуховые носки младенческого размера, набор травяных настоек, шаль-паутинка — не очень теплая, но хоть такая. Ничего толкового. Зато главный подарок… Когда добралась до него, всплакнула. Футляр хирурга — номерной, из древнего запаса! Подобные выдаются только достойным и только с возвратом, чтобы служить в следующем поколении. Это не просто щедрый до безумия дар, это — послание.

Хранитель назвал меня врачом, хотя я не заслуживаю. Я едва успела выучить анатомию и кое-что почитать про базовые симптомы ряда болезней, гены и прочее — кусками, несистемно.

— Спасибо, — я смахнула слезинки, прижала к груди бесценный футляр.

Радость щекотала горло: деда Пётра проводил, Мари поняла, хранитель благословил. На волне благодушия я пообещала себе, что смогу одолеть всё. Прикрыла глаза и стала думать. Неторопливо, тщательно, по-взрослому.

До холодов — месяц. Спать в лесу, без огня и укрытия, станет сложно и того раньше, недели через две. Близ Пуша нет известных мне поселений тех, кого в городе именуют дикарями. Даже и были бы: я не знаю, стоит ли идти к ним так вот… с пустыми руками и пустой же головой. Карты и компаса у меня нет. Ориентироваться в лесу я не умею, хотя кое-что из теории вопроса знаю.

Для выживания здесь и сейчас у меня есть одна фляга с водой и мясо дней на пять, ну, или чуть более…

Как раз на этой мысли мои руки завершили деление вещей на полезные и прочие. Руки — они такие, нашли занятие и справляются отдельно от головы. «Бесполезное» я мигом утрамбовала на дно. Полезные старательно разложила поровнее, несколько раз примерила мешок к спине. Завязала веревку на горловине. Еще раз осмотрелась, думая, как приделать лямки.

И зачем в городе плели байки про кромешную тьму лесную? Луна за облаками и кронами деревьев, но — мне и такой довольно. Лес сам по себе светится, если вы воспринимаете тепловое излучение. Я воспринимаю, могу наконец-то признаться. Правда, совсем немножко и лишь настроившись, и только если избыток обычного света не отвлекает.

Пахнет лесная ночь туманом и прелым листом, грибами и вроде бы — зверем. Последний запах мне незнаком, он стойкий, и это настораживает: рядом, наверное, тропа или лежбище.

Звуков в ночи много. Даже слишком. Лес густо заселен, я слышу шелест лап самых разных размеров, несущих звериные тела… и я не хочу угадывать вес и меру агрессивности тех, кто топчет окрестности. Прямо мне никто не угрожает, уже спасибо.

Хрустнула ветка! Я сначала прыгнула, а затем — вздрогнула. Как раз и лес насторожился… притих на миг и снова зажил своей жизнью. Даже большая сова не улетела. Хотя я как-то сразу оказалась её соседкой, оседлав могучую ветку, простертую горизонтально на высоте метров в шесть.

— Это не аффект, а осторожность, — выдохнула я беззвучно, поясняя внезапное проворство и сове, и себе. Процедила выдох сквозь зубы и добавила: — Я-то думала, что вполне спокойна. Да уж… прыг-тест.

На дереве мне понравилось: видно далеко, и страх — он вроде тумана, липкий и… стелющийся.

Нет более смысла закрывать глаза на очевидное: мне до ужаса страшно! Так страшно, что я на шесть метров взлетела из-за дурацкого хруста ветки. И вот я вверху, а мой страх притаился в траве, он впитывает влагу тумана, тяжелеет…

Я глянула вниз и вздохнула. Там мокнет не только страх, но и мешок. То и другое — груз, сгибающий мои плечи. Смешная мысль. Но я не смеюсь. Шипя сквозь зубы, слезаю, развязываю горловину, копаюсь и наощупь добываю со дна мешка бесполезные рваные верёвки, признав их пользу и ошибку сортировки. Перебираю, прилаживаю, вымеряю длину. Наконец, завязываю к углам и горловине вроде лямок. Как раз вспомнилось: такая штука у предков называлась вещмешок. Меня всегда забавляло нелепое слияние слов…

Снова лезу на стихийно облюбованную ветку. Кажется, страх и мешок неразделимы. Надела груз — и на душе потяжелело.

Сова ухнула от моей наглости, насупилась, встряхнулась, покрутила головой… и улетела. Я повозилась, пытаясь прильнуть спиной к стволу. Не знаю, можно ли выспаться в такой позе и на такой высоте. Пробую выяснить… закрываю глаза и начинаю растворяться в сумерках.

— Тьма — глаз коли, мейтар бы заплутал.

Бам! — вздрогнула я затылком о ствол. Сон сгинул, шишка понемногу набрякла. Я еще разок дернулась, замерла. Рассудок отсиделся в пятках и запоздало сообщил: тот, кто разговаривает, далеко. Туман усилил голос, донес неискаженным. Голос незнакомый. Почему же я сразу решила, что это погоня, что по мою душу?

— А неслабо она упахала, — задумчиво сообщил второй голос и вмиг лишил меня надежд на силу случая. — Здоровая, точно. И жилистая. Не будь облаков…

— Ты еще вспомни о собаках и фосфорной метке на подошве, шахзгре, — хмыкнул кто-то третий. — Точняк, сбились… Стриженная дура рыдает где-то у стены, а мы прём по следу лазутчика черных лесников. Ну, как мыслишка?

— Слышал, лесники с горожан шкуру режут смеха ради. Йохр… — дрожащим шепотом выдавил первый.

До меня ударом дошло: говорят на германике с примесью ругани на иных наречиях, звучание речи кажется странным. Значит, люди не из Пуша!

— Ломился кто-то со всей дури, — продолжил тот же голос. — След намеренно четкий. Длина шага… не баба. Как я раньше-то не сложил два и два?

— Отходим до большой поляны. Там ночуем, — резко велел второй. — Хотя… вряд ли лесники. Они бы уже… н-да.

— Ты про наживку? — шепнул третий.

— Йохр! Не надо об этом в лесу и тем более ночью, — отрезал первый.

Вот и думай без эмоций, беглянка Эли! Что правильно: удирать со всех ног в гущу леса, надеясь, что до утра оторвешься — или самой проследить погоню и подслушивать, подсматривать, разнюхивать? Мой страх голосует за бегство. Здравый смысл воздерживается из-за недостатка информации. Интуиция требует не терять погоню из вида: следуя за страхом, мне не спастись. Опыта и сил не хватит.

Отсидевшись и отдрожав своё, я никуда не побежала. Попробовала красться, и сразу поняла: мои ноги воистину зрячие, они умудряются найти все хрусткие ветки и шуршащие листья. Вдобавок, пообещав Мари «пыхтеть за двоих», я это делаю слишком буквально. В погоне люди тертые, привычные к лесу. Меня спасает лишь то, что у нас разные возможности по слуху, зрению и обонянию. И разница — в мою пользу…

Когда я добралась до поляны, ноги научились не будить примерно половину источников шума. И — я взмокла от усердия. Посчитала пульс… сорок пять. Значит, это для меня много? Оставлю вопрос до лучших времен.

Погоня расположилась вольготно: палатка, костер, облако гвоздичного запаха — защита от кусачих тварей. Досадно, я-то расчесываю свежий укус на шее и брезгливо выбираю что-то мерзкое, шевелящееся, из волос на затылке. И это — лёжа, укрывшись за могучей травяной кочкой. Я прощупала её и убедилась: не муравейник.

В погоне — по голосам насчиталось и теперь подтвердилось наблюдением — трое злодеев. Один ворочается в палатке: пока я кралась, здесь успели поужинать. Второй смотрит в темноту, ко мне он сидит в профиль. Третий, шипя однообразные ругательства типа «йохр-хойр», возится с квадратной жестяной коробкой. Если в Пуше и есть похожие штуковины, я прежде не замечала их.

Третий номер подергал шнур, и тот отозвался проволочным звоном: натянут до дерева на опушке, кончик намотан на высокую ветку. «Третий» крутит ручку, слышно скрип. Ждет, смотрит на часы: у него роскошные часы предков, со светящимся циферблатом. Опять ждет… И я жду. Странно: укус не саднит, на земле лежать не холодно. Вероятно, моя природная температура тела ниже, чем у истинных людей. Получается, до сих пор я каждую зиму в городе мерзла из-за собственной глупости: упрямо разгоняла сердце и жила в режиме вынужденной лихорадки.

— Прием! — едва слышно прохрипела коробка.

— На связи, — нагнулся к коробке тот, кто ждал вместе со мной. — Мы не нашли её. След сомнительный, очень прямой. Люди ходят, чуть отклоняясь от курса, рано или поздно в лесу это выводит их на круг, они блуждают…

— Кто-то просил читать лекцию? — рычит из коробки. — Ладно, пусть пока побродит, проголодается — сговорчивее станет. Сворачивайтесь и живо сюда, метка семь. Старший передал: план си. Наживку все же удалось приманить. Нам нужны все силы.

— Принято. Утром…

— Сейчас! — визжит из коробки.

Мне зябко. Страх, рассудок и интуиция солидарны: рычал и визжал именно Ларкс, значит, дело плохо…

Пока отдохнувшие злодеи сворачивают лагерь, лежу и думаю. Наверняка планы Юргенов обозначены по порядку — эй, би, си. Странно, алфавит не так звучит на германике, значит, у них в ходу какая-то искаженная германика… Почему? Стоп! Это не рассуждения, а домыслы. Первый план был самый мирный. Могу предположить, что начинался он с попытки внедриться исподволь в управление городом, чтобы постепенно перехватить контроль и что-то поменять в жизни и законах Пуша.

Второй план? Трудно предположить, но думаю, угрозы и шантаж — из «би» — инструментария. Лоло стала бы убийцей, её отец потерял бы влияние, я покорилась после потери Матвея из-за бессилия спасти Мари.

Продолжу гадать. Допустим, я права, гадости ранжированы по нарастанию. Тогда третий план страшнее второго. Насколько? Учитывая генетику и воспитание Ларкса, боюсь отпускать фантазию на волю.

Так, я сообразила: коробка — это радио. В Пуше есть радио, но совсем иное: комната-станция, в мешок её не поместишь, за спиной не утащишь. По радио мы переговариваемся с поездами, когда они приближаются и входят в зону слышимости. Через поезда или напрямую иногда умудряемся связаться с двумя соседними городами. Но хрипит наше радио так, что «слышимостью» его работу называют только отчаянные оптимисты.

— Готовы? — тот, кто возился с радио, дважды ловко дернул проволоку, и она соскользнула с ветки. — Проверить оружие. Лесники — не лесники… мне тут не нравится. Будто кто целит в спину.

Я прикрыла глаза. У мужика чутье на мой тяжелый взгляд. Что ж, обычное дело. Мне и прежде говорили, особенно старалась Мари. Предупреждала, чтоб я не глядела на людей пристально, а то всякое уже говорят.

Не размыкая век и не двигаясь, я дождалась, пока удалится погоня. Лишь когда слух почти перестал разбирать звук шагов, я побежала следом. Если бы злодеи поставили простейшую ловушку, если бы затаились и подождали, я бы неизбежно попалась. Но, на мое счастье, они спешили по-настоящему. Бежали слаженно. Держали темп, так это называется. Я иногда нагоняла их, замирала, не дыша, отставала и снова спешила. На всё это мне хватало сил. Я определенно — жилистая. Лоло, услышав подобное о себе, рыдала бы сутки напролет! А я радуюсь.

К рассвету я поверила: злодеи бегут гораздо медленнее, чем я, устают — быстрее… так что нет смысла суетиться. Важнее беречь спину, мешок натирает плечи и набивает холку. Еще надо слушать лес в полную силу, до звона в ушах и серой ряби перед глазами. Чем ближе мы к «метке семь», тем больше шансов наткнуться на наблюдателей.

Когда солнышко отметило розовыми штрихами верхние листочки и веточки, я чуть успокоилась. Теперь вижу весь объём леса. Это высвобождает слух и рассудок в целом, а я давно заметила: когда предельно напрягаю зрение, делаюсь немного рассеянной, хуже распределяю внимание.

Основную группу злодеев я выявила легко и издали. По запаху! В городе мне не приходило в голову, что все — пахнут. Людей вокруг было полно, я старалась казаться обычной, усердно глушила в себе «странное». И, конечно, не принюхивалась…

Ветер слабый, но тянет в мою сторону. Теперь я сообразила, только люди имеют такой запах. Сижу спиной к дереву и принюхиваюсь. Пот, азарт, дым… Железо! Думаю, именно мокрое железо дает едкий запах. А выделанная кожа — кислый? И вот еще горчичный оттенок, едва слышный, что обозначает он?

Порох! Я принюхалась и кивнула. Точно, порох. Ларкс бы никогда не вышел в лес без спиннера. Прихвостни у подонка такие же кровожадные.

Чтобы моя спина отлипла от надежного ствола, пришлось прикусить губу и мысленно наорать на себя. Не помогло… Я не желала и носа высунуть из-за ствола. Ну, не увижу ничего — так и меня не заметят! Не услышу почти ничего… А много пользы мне принес обрывок беседы, подслушанный ночью в парке? Не вмешаюсь? Так я одна, без оружия, раздавленная страхом. И это не страх даже, а осторожность.

— Что изменится в мире, если ты умрешь сегодня, Эли? — спросила я себя едва слышно.

— Вообще ничего, Эли, — ответила я себе.

Вот и поговорили… Если умру, даже Мари не узнает и не станет оплакивать. Если отсижусь за деревом, тем более не узнает. Только я буду помнить, сегодня и в любой последующий день: я обещала Мари пыхтеть в полную силу и исправить старую грустную сказку Марии и Елены. Обещала, но — меня хватило на один день. Я сдалась, парализованная реальностью, которую от меня больше не прячут стены города.

Я не герой, потому не способна разделить страх и осторожность. Я знаю умом, что страх знаком каждому, но далеко не каждого он превращает в труса. Но всем своим естеством — кроме ума — я отчаянно хочу выжить. Хочу безопасности.

В глубине души надеюсь, что Юргены уберутся из города и тогда… тогда я даже, может, вернусь. Стыдно — но мыслишка копошится, и раздавить её никак не получается. Живучая, дрянь.

Надо разозлиться… Но спине уютно на мешке, а мешку — у дерева.

Я устала! Лямки натерли плечи, на коже двумя полосками вздулись волдыри, некоторые лопнули. И это уже второй или третий слой кожи, я быстро наращиваю её. Свежая — нежнее, волдыри на ней вскакивают сразу и крупные. Мне больно! Хочется пожалеть себя. Снять мешок и найти мазь. Вроде бы в запасах моих есть какая-то баночка, я не открывала, но почти уверена, это средство от ссадин и ушибов. Вот намажусь, отдохну, и тогда уж…

Шипя и смаргивая слезинки, я стащила лямки, развязала горловину… Снова затянула, села на четвереньки, согнулась, прикусила губу. Пусть будет больно.

— Елена отчаялась. И тогда Мария разучилась улыбаться и ушла из города, — поведала я узловатым древесным корням финал сказки. Сглотнула и добавила: — И больше её никто не видел.

Когда слова отзвучали, я словно сорвалась с обрыва! Сознание рухнуло — вниз, вниз, вниз… а там оскал камней и никакой надежды.

Мария, сестра давно покойной Елены, однажды разучилась улыбаться. Подобного никогда, вообще никогда не должно произойти с моей Мари! Она всего лишь обычный человек, у неё зрение так себе, нюха нет, слух музыкальный, но — слабый. Она способна пробежать километр, а после задыхается. Она плавает только на мелководье и сразу мерзнет. Если промочит ноги, мается с почками по два-три месяца. У Мари совсем нет иммунитета к одному из известных нам видов клеща. У Мари аллергия на шерстинки ужака, даже самого безопасного — желто-пегого. И кожа у неё…

Я рывком оттолкнулась от травы с залысинами мха и проплешинами камней. Поднялась, меня повело вбок… пришлось обнять дерево. Я дышала сквозь тошноту, ненавидя чуждый лес, изгнавший меня родной город, упрямую себя и… и даже Мари. Я скрипнула зубами: ненавидеть надо Ларкса! Его, стену и спиннер. И всех уродов, которые готовы воевать во имя человека — «царя зверей» и «хозяина мира».

Ногти впились в мох. Я осторожно протерлась щекой по грубой коре, щурясь и принюхиваясь. Никого поблизости. Ветер не сменил направление, но запах людей почти не ощущается. Очень далеко иногда слышится какая-то возня.

Будь прокляты Юргены, будь проклята погоня, наступившая на хрусткую ветку, будь проклято мое решение идти за врагом! Сидела бы себе на той ветке, с молчаливой совой под боком…

Я приняла решение. Значит, рано или поздно переупрямлю свои жизнелюбивые ноги и руки. Выпущу из объятий надежное дерево и сделаю шаг, хотя опереться мне во всем мире не на кого и не на что.

Первый шаг дался трудно, второй чуть проще, третий — как будто так и надо. Дышу. Крадусь. Озираюсь. К горлу подкатывает истерический смех… чего я больше боюсь прямо теперь: споткнуться, нашуметь и быть пойманной — или уйти тихо вдаль и забыть, где оставила мешок?

Визг! Отчаянный, громкий, тонкий! Сердце лопнуло, рассудок отключился — и я прыжком сорвалась с места, помчалась… и бежала в полную силу, пока не споткнулась. И дальше ехала, растопырив руки! Пахала мордой грунт, сдирала кожу со щеки. Собирала, как иглы боли, острые мысли: так могут плакать только дети, будь они человечьи или звериные. Нет! Прежде со мной так — никто не мог! Это внушение. Хотя на меня, Ларксом доказано, внушение не действует…

Я замерла, шарахнувшись лбом об корень и накрепко запечатлев мысль в форме синяка: сейчас я не желаю сопротивляться внушению. Я поддалась, потому что внутренне согласна. Только — с чем и с кем?

Вот тьфу ты… Полный рот грязи! Глаза наблюдают звездочки, хотя засыпаны чем-то крупногабаритным. Похоже, теми бревнами, которые мы у себя не замечаем, рассматривая соломинки на чужой роговице. Нос свернуло набок… хотя, если ощупать — нос цел. Ладони саднит, запах крови внятный — это моя кровь.

Глубоко вдыхаю и прекращаю дрожать, паниковать и сомневаться.

Глаза стоило бы промыть. Но пока могу видеть хоть что-то, и на том спасибо. Озираюсь, лью слезы, но не зажмуриваюсь. Снова этот крик! С его помощью я нащупала важное: силуэты далеко впереди, солнце-то взошло, косые тени мне в помощь.

Так. Тени… определенно, это тени людей — мечутся, будто танцуют вокруг кого-то. Не хочу верить, но больные глаза дают повод: люди с оружием оберегают двуногого урода, из-за которого не стихает визг детеныша. Малышу больно, мне больно… Зачем всё это? Зачем? Пульс разгоняется… Мари, когда плачет, тоже всхлипывает тонко, и голосок у неё дрожит.

Визг оборвался на высочайшей ноте, я оглохла. Лес замер… Весь мир стал — восковой слепок, полупрозрачный, застывший.

Рычание я восприняла тактильно. Нет, увидела! Прямо у себя перед носом, на запястье руки: рычание подняло дыбом волоски на коже, затем встопорщило крупные мурашки. Рычание вышибло из меня рассудок, боль, страх! От меня осталась лишь смятая мурашками шкура — прочее усохло, улетело прахом, дальше и дальше… прочь от смертоносного рыка.

Выстрелы! И сразу — крики, много, слитно.

Ненадолго я будто выключилась. Затем очнулась… Рассудок нехотя влез в тесную шкуру, побитую молью страха. Пульс взвился до сотни, по мозгам словно скальпелем полоснуло! Вскрылся нарыв бездействия, сознание обнажилось и заработало чётко, быстро. Зрение стало особенное, объемное. Вижу весь ближний лес. Хищно, злорадно улыбаюсь — и не верю, что таковы мои эмоции…

Доигрались людишки Юргенов! Не такую тварь они ловили на наживку по «плану си». Но сделанного не отменить. Теперь охотники, вмиг ощутив себя дичью, паникуют, ищут личного спасения, отстреливаются наугад или в упор. Их много, до полусотни, но передовые два десятка на поляне — а там есть поляна — уже мертвы. Прочие сплачиваются в круговую оборону. У них не только спиннеры, но и автоматика — я слышала про оружие с непрерывным потоком огня, но думала, всё оно осталось в прошлом…

Вижу и чую зверя. Его звал малыш! Ему жаловался, ему, а не мне… Зверь — крупный, очень. Он много раз ранен. Я вздрагиваю, когда в него попадают пули, когда его шкурку жжет огонь. Мне больно, мне жутко до спазмов от спокойствия этого зверя! Он не уклоняется, он осознанно закрыл собой малыша. Зверь нашпигован смертью всех калибров, он уже наверняка мертв, много раз мертв! И все еще в бою. Зверь держится не на злости, он хладнокровно исполняет… долг? Спасает малыша. Рвет лапами грунт, прячет мелкого в яму… прыгает, врезается в гущу людей — и запах крови делается пёстрым, многоцветным! И крики… предсмертные. Я слышу их все, потому что зверь смолк. Он с самого начала не тратил себя ни на что лишнее. Рычанием парализовал врагов, использовал их замешательство, прорвался в кольцо засады и закрыл собой детеныша.

Глухой звук падения, и еще, еще… Трупы валятся из древесных крон перезрелыми плодами человечьей подлости. Зверь, получается, убрал стрелков в высотных засадах — заранее, до боя! То есть он способен на разработку стратегии? И на самопожертвование? Ничего себе зверь!

В горле ком. Рвота… Стыдно. Я не должна так реагировать. Я вскрывала лягух, крыс, кур. И еще — трупы людей, как раз с весны начался курс практической анатомии. Я много раз ассистировала на операциях, а наблюдала их — сотнями…

Но сейчас меня выворачивает и мнёт нескончаемый спазм. Будь проклят идеальный слух! Желчь идёт горлом, звон пульса наглухо забил уши, но я по-прежнему различаю крики людей, хруст их костей. Мне внятен даже веерный разлет ошметков и брызг крови… И через всё это — всхлипы детеныша.

Малыш жив. Ему по-прежнему больно.

Встаю на четвереньки. Ползу в гущу запаха крови, в логово страхов — горячих живых, еще теплых израненных, остывающих посмертных… В облако пороховой гари. Ползу, плачу навзрыд, спазмы эти идиотские — сухо в желудке, желчь, и та иссякла. Глаза ослепли.

Умные мысли тащатся за мной, как кишки за подранком со вспоротым брюхом. Куда я ползу? Зачем? Впереди — только смерть. Там нет никого на «моей» стороне. Самое время бежать без оглядки. Выстрелы наверняка кто-то слышал, он мне не друг. Надо спрятаться…

Кишки нашпигованных страхом мыслей лезут и лезут из меня, это физически больно и эмоционально опустошительно. Ни отцепить их, ни обрезать, ни засунуть в бессознание и заштопать наглухо, чтобы гнили там до лучших времен… Ничего не могу! Только ползти. Рывками. Спазмами. Как раздавленный червяк.

Зрение предало: включилось и показало всю картину. Центр её — детеныш. Маленький, по-прежнему живой. Он слабо дергается, тело много раз прибито длинными деревянными кольями. Насквозь… Через левую переднюю лапу один кол, у затылка — второй, раздробленный и сломанный, через заднюю правую лапу — третий.

Очень много крови. Всё заляпано, мои руки тоже липкие. Ползу. Цепляюсь за соломинку надежды: хотя раны по всем моим оценкам несовместимы с жизнью, малыш дышит, и значит, он выживет? Я видела старые, докроповые, рисунки собак и волков. Видела новые — волкодлаков. Взрослых! Это их детеныш, точно. Ничего не знаю о его анатомии, не говоря о прочем… Болевой порог, сколько у него сердец, какой пульс? Цвет языка, допустимая кровопотеря, общее анатомическое строение… О чем я думаю, о чем! Он еще дышит, вот главное.

У щенка синие глаза. Мое ошалевшее объемное зрение утверждает: они огромные, на полморды, и они утопают в бархате ресниц. Человечьи глаза. И слезы… Треугольная морда, почти белый короткий мех. Розовая пуговица носа.

Протягиваю руку и нарушаю мой главный запрет десяти последних лет. Трогаю чужую голую кожу — голой кожей кончиков моих пальцев. Заранее жмурюсь: жду боли. Даже с людьми трудно, хотя про них я много знаю и это привычно, это я уже делала.

Касание. Краткий миг на адаптацию… и мозг взрывается, словно меня в упор расстреляли из спиннера, снаряжённого на мейтара. Терплю. Терплю… продираюсь сквозь боль, не разжимаю век, хотя так сосредоточенность снизилась бы. Но я не хочу себя жалеть, пока что моя боль — малышу в пользу. Терплю… это похоже на попытку столкнуть с места баржу, стоя у берега и упираясь в корму. Да, невозможно, но если очень долго быть упрямее «невозможного»…

Тьма перед закрытыми глазами дрожит, как натянутое полотно. Медленно, очень медленно она начинает отползать. Я столкнула «баржу», ворсинка света мигает… Вот она обозначилось отчетливо, проросла корнями, вскинула ввысь крону. Я приняла подсказку и стала видеть это — как дерево с мощным стволом… почему-то скрученным. Такие бывают у ив и еще некоторых приречных растений. Подумала — и мне сделалось еще проще, я будто приблизилась. Пальцы трогают нечто осязаемое, оно многоцветно, наделено даже вкусом и звуком — ну, или тем, что мною воспринимается подобно.

Не знаю, насколько это верно. Однако я с некоторых пор полагаю, что умею разворачивать из ворсинки света генную структуру. Мне для этого надо всего-то коснуться чужой кожи.

Жарко. Пульс разгоняется. В книгах предков написано, что люди могут одновременно думать одну мысль, мы не многозадачные, но мы легко переключаемся. То есть… они, наверное так надо думать. Я держу два или три потока мыслей. Сейчас, если открою глаза, смогу видеть настоящий мир, но и генное дерево тоже. Правда, меня затошнит еще сильнее. Лучше уж не проверять свою многозадачность. Я думаю о ней просто так, отвлекая себя от боли и сомнений.

Щенок жив чудом. Он — на краю. А я даже не полноценный врач. Да будь я лучшим из врачей, что изменилось бы?

Лучше попробую влиять на генное дерево. О том мире ничего не знаю, он вроде сказки, так что я охотнее и легче верю в чудеса там, вне привычного.

Итак, дерево. Доверчивое, как малыш-щенок. Оно готово показать себя целиком! Я ощущаю «кору», слышу шелест «листвы», обоняю запах «плодов»… А вот и подробности искажений проявляются: по стволу и ветвям зачернели спёкшиеся язвы и наросты, легкая гниль обозначилась вкусом на языке.

Мое восприятие ничуть не похоже на генные карты предков, даже на самые лучшие — цветные и объёмные. Не похоже на доступные современным диагностам три упрощенные проекции фрагментов тех древних карт. Это вообще… другое. Если подумать, вряд ли это дерево можно объяснить наукой предков. Оно просторнее и сложнее. В нем больше искусства, чем науки. Вот почему я надеюсь на чудо.

Если дерево — рисунок, пусть даже цветной и объемный, я могу в нем кое-что исправить: стереть, дорисовать, поменять.

«Кистью выведено в едином движении высшего, совершенное и законченное, недвижное и полное движением»…

Так писал о дереве Чтец Кан.

Тонкая старая книга сама собою оказалась у меня в руках, так я помню. Мне тогда исполнилось семь. Я уже тогда любила читать, и в библиотеке меня никто не искал… То есть меня вообще никто не искал, но там я могла не замечать этого. Книга упала с верхней полки. Я подняла и пролистала. Сразу поняла: видеть генную карту — это «дар чтеца». Обрадовалась, ведь я такая не одна, и это даже не уродство, это дар…

Едва ли не единственный Чтец, известный людям Пуша, якобы был основателем первого легендарного города. Нам даже на уроках истории о нем говорили. Мол, жил в первый век нового времени некий Чтец Кан. Умел разделить население на людей и мутантов без ошибки, лишь раз дотронувшись до кожи. Люди были ему благодарны…

В тонкой книге, которая упала мне в руки, было написано иначе. Я долистала до последней главы, прочла и оледенела, и забыла дышать.

«В возрасте пятидесяти трех лет был сожжен на поле перед воротами нового города. После допроса с пристрастием признал, что сам не является истинным человеком и права жить в городе не имеет, так объявили жителям. Сам Чтец с решением города согласился, ибо закон един для всех».

Я несколько раз внимательно прочла книгу. Даже в свои семь я поняла: первые главы написал один человек, последнюю — другой. Так что слова Чтеца могут быть настоящими, а слова о нем и его согласии умереть… еще раз обдумав легенду, я испугалась. И решила, что лучше мне притвориться, что я слепа, глуха и глупа, что нет для меня волшебных ворсинок, способных вырасти до размеров дерева.

Чтец Кан лишь видел, и даже за это поплатился.

Насколько я отличаюсь от Чтеца, стало более или менее понятно, когда у Мари приключился страшнейший припадок эпилепсии. Нервической она уродилась, ну и укус клеща… В общем, сестра впала в кому, и её не смогли вывести. Сказали, надежды нет. Мне было неполных восемь, я с ума сошла, вцепилась в Мари, увидела ее дерево, похожее на молодую иву в сплошном лишайнике, и чистила ветки, чистила… пока не отключилась.

Утром Мари очнулась, и разразился скандал! Два консилиума у постели сестры, три проверки на заводе диагностов, пересмотр квалификации лечащего врача. Многократное изучение всех записей о здоровье Мари, опрос семьи устный и письменный, опрос соседей, друзей, случайных свидетелей…

Стоило ли ждать меньшего? Пуш — город врачей. Уж наши-то знают: генную карту человека нельзя изменить. Как же они старались объяснить перемены в карте Мари!

Мне тогда повезло: диагност, на котором снимали первую карту, сгорел на контрольных проверках. И тем признал себя виновным прежде, чем я сломалась и проговорилась. Повезло… Меня должны были вычислить: мачеха видела, что я часами сидела возле Мари и шептала: меняйся! Я много раз падала в обморок, а ведь я «зеро», у меня не бывает обмороков.

Дважды — не повезет. Я поняла и стала учиться быть как все. Обычность — моя личная стена, укрепляемая почти десять лет. Моя маскировка — жидкие сталлы, ложный пульс и многое иное. Всё ради права считаться истинным человеком. Всё… даже отказ от своей сути. Лишь раз я использовала дар после того случая. Два года назад, в полную силу. Но Матвею не помогло…

И вот — я вне города. Дикому лесу безразлично, как выглядит моя генная карта.

— Ого… Тройная спираль, прежде ничего подобного люди не видели на экране диагноста, — сказала я малышу. Больше-то разговаривать не с кем. — Хм… ума не приложу, как в твоем виде ощущается код «зеро». Но грязи и наростов немного. Ты, пожалуй, «альфа» или очень крепкая «бета». Ага… вот где у вас краткосрочная стимуляция резервов. Надеюсь, я права. Выбора нет, запускаю наугад. И тут чищу, тут какое-то осложнение детских болезней. Хм… Все же «альфа»? А может, если подлатать до потери моего сознания, станешь «зеро». Только пока мне нельзя терять сознание.

Я убрала дрожащую руку от щенячьего носа.

Вот и познакомились. Он волкодлак, ему, вроде бы, меньше года, у него одно сердце и роскошный резерв живучести. Он выдержит самую тяжелую операцию без анестезии, болевой порог — всем людям на зависть. Наверное, из зависти злодеи и пробивали малыша насквозь штырями по нервным узлам.

— Выродки, — поморщилась я. Снова погладила розовый нос. Второй раз было мне ничуть не больно, только тепло пришло и легкое покалывание с ним. — Терпи. Будет больно, но так надо. Мне надо. Мне! Хоть кто-то должен выжить… врач я или нет? А даже если я недоучка, выбор у тебя, знаешь ли, никакой…

Я скорчилась, затем упрямо расправила плечи и огляделась.

Ад — это именно здесь. Если смогу установить координаты, сообщу их староверам, они вроде бы интересуются подобными гадостями. Ад — это здесь! Несомненно. Кровь повсюду. Ошметки тел. Запах паленого мяса и горелого ворса. Туша зверя. И посреди кошмара — детеныш с голубыми чистыми глазами. Единственный из всех… невинный. Он, пожалуй, еще не убивал: у него как раз теперь выпадают молочные зубы, уступая место… «мясным».

Я старательно вытерла испачканные кровью пальцы. Нащупала за пазухой футляр хирургического набора. Да, я ношу его возле сердца. Он — мое сокровище и смысл жизни. Кем бы я ни была, я могу делать… достойное. Полезное.

Открываю, затаив дыхание. Слушаю как музыку щелчок древнего замка. Беру с бархата, который всегда чист, золотого жука на двух лапках — спин. Сжимаю зубы, режу тыльную сторону запястья, подвываю и моргаю. Ставлю спин на сухожилие, ударом ладони вбиваю в плоть. Он прижимается, с хрустом врастает.

Спин — непонятное нам решение из мира предков. Безотказный, почти вечный продукт бионики. Спин питается от живого организма, не изнашивается, не теряет свойств и влияет на ткани вокруг себя, стимулируя рост и восстановление расходных: отныне спин будет добывать из сухожилия хирургическую нить, чтобы я могла зашивать раны. И он же, если верить нашей полулегендарной истории, дал название оружию… давно. Тогда порох был драгоценностью. Спиннером исходно звался арбалет, снаряженный стрелкой с усыпляющим или парализующим ядом. На хвост стрелки крепилась нить. Спиннер позволял голодающим добывать верткую мелкую дичь из щелей и пещерок. Очень давно, мало кто помнит. Только врачи, наверное. Яд для смазывания головок стрел готовили именно врачи.

Могу добавить еще одну чисто человеческую подробность, гадкую, но честную. Спин редко вбивали в сухожилие хирургов. Его добровольно взращивали родственники больного или принудительно принимали рабы, безнадежные больные, старики. Из них, ненужных обществу, тянули жилы для спасения других людей, нужных.

Моя рука заныла, из центра спина показался кончик нити… у всех, кто был донором нити для нескольких сложных операций ноет и мёрзнет зона вживления. То есть конечно, мы делаем шовный материал, но весьма грубый, для внешних швов. А этот, со спина — идеален, он никогда не вызывает отторжения.

— Надо вынуть колья, удалить все щепки, — сказала я щенку. — Понимаешь? Нет? Но я права. И зашить, и дренаж… обеззараживать нечем, но ты живучий, я в тебя верю. Терпи.

Я огляделась, дотянулась до брошенного кем-то ножа, разжала щенку зубы и сунула в пасть палку. Если он станет выть в полную силу — я сломаюсь. Он, определенно, владеет звуком не по-человечьи, я бежала спасать его, не помня себя. Это было внушение, избирательное и тонкое. Странно: на людей Ларкса не подействовало… или просто — на людей? Я думаю намеренно подробно, для самоуспокоения жую мысли, как ивовую кору. Кстати, где бы её набрать? Было бы кстати сделать отвар для малыша. Не теперь, а позже, когда он пойдет на поправку… думаю — и режу.

Давно заметила, если мне дать скальпель, я будто остываю. Хоть визжи щенок, хоть рычи — буду резать, руки не дрогнут. Он, кстати, и визжит, и рычит… а я не слушаю, слишком много внимания отвлекает обдумывание волкодлачьей анатомии. Вторым потоком мыслей я беру травмы в объеме и последовательно строю в сознании план операции. Деда Пётра научил, он же сказал: это не мутация, а особенность. У меня особенность — сильная. Закрываю глаза, чтоб зрение не мешало… рисую план предстоящего. Вот щепки, две вошли в нервные центры, еще одна пропорола крупный сосуд. Вот колья, особенно плохо с центральным в затылке, разрушен нервный узел. Вот рана на боку…

Первый надрез. Я занята, мне наконец-то хорошо, даже не тошнит. Делаю все по плану. Сначала останавливаю кровопотерю, затем режу ткани глубже, выбираю щепки пинцетом, в футляре есть один, но маленький, работать неудобно. Шью. Чем дальше продвигается операция, тем я покойнее. Пульс ровненький, тридцать пять без всяких там «плюс-минус нервы». Такова моя норма, скорее всего.

Прощупываю следующую рану, обдумываю план.

Режу. Выдираю щепки.

Режу…

Когда всё закончилось, у меня адски болела рука. У людей сухожилие под спином после отбора тканей восстанавливается долго и неполно. У меня — почти сразу и бесследно. Люди Пуша редко соглашаются стать донорами жил для двух больных, еще реже — для трех. Но я вне зоны риска в этом смысле.

Щенок давно смолк, он без сознания. Ничего, главное — дышит.

Осматриваюсь. Тот же кровавый ад, но с дополнениями. Мухи роятся. Муравьи облепили лужицы крови. Сонные в прохладный день осы взбодрились, грызут человечье мясо… Громадные вороны, их уже пять, и наверняка скоро станет больше, хлопают крыльями и неодобрительно наблюдают меня и малыша — живых. Из-за дальнего ствола неопознанная тварюшка тоскливо взблёскивает желтыми голодными глазами. Явно мелкая: чтобы не лезть в драку, ей довольно запаха мертвого зверя.

Зверь, кстати, вон он. Даже после гибели — великолепен и страшен. Ярости в нем килограммов на двести. Клыки безупречны. Когти под стать. Он лежит, продолжая в последнем усилии рвать чей-то бок. И сам — на боку. И кишки… Нет, я не намерена снова делиться желчью с лесом. Мне дурно, но я хочу жрать, а не избавляться от остатков пищи. Нету их.

Ползу к зверю и делаю глупость. Мы с малышом обязаны ему жизнью. Закопать — нет ни сил, ни времени. Так что пусть он хотя бы лежит достойно. Вправляю кишки, наспех сшиваю порванные. Крупными редкими скрепами заделываю мышечный слой, шкуру. Все? Нет, еще нет: когда зверю выстрелом в упор разворотило плечо, оказался вскрыт один из главных сосудов, кровь хлестала… Сшиваю, штопаю шкуру. Хотя её на изуродованном плече почти нет.

— Верность — это раньше была у собак, — говорю мертвому зверю и глажу его морду. Трогаю нос кончиками пальцев. Увы, нет отклика, нет совсем, даже самого малого укола боли — нет… Мертвый зверь. — Прощай, Пёс. Ты победил, можешь уходить гордо.

Закончив с патетическими речами, я нашла в себе силы встать. Деловито обошла поляну, осматривая людей. Для порядка. Я не сомневаюсь в лохматом воине — он уложил всех, причастных к пытке малыша. Но я проверила, и моя совесть спокойна. Настолько спокойна, что я во второй заход приступила к мародерству.

Откушенной руке не нужны роскошные часы со светящимся циферблатом. Кстати: они же — компас. Трупу без головы не требуется рюкзак…

Нож я выбирала придирчиво, свалив в кучу все найденные и пробуя каждый в ладони. Взяла два: маленький складной и солидный тесак с ножнами и поясом. Присмотрела сапоги — ну и пусть великоваты. Из вспоротых тюков банды Ларкса вытряхнула вещи. Содрала с тощего выродка, который пытал малыша, утепленную куртку. Умяла в свой новый рюкзак хлеб, сушеное мясо, сыр. Бросила в боковой карман огниво, расческу. Приладила снаружи на завязке топорик. Я бы еще поискала полезное, но малыш очнулся. Застонал, а после принялся рыдать во всю силу внушения — тихо, но проникновенно.

Едва я нагнулась к нему, исходя ответными слезами рефлекторного сочувствия, — пасть клацнула! Я икнула, осознав себя лежащей на спине. Чудо, что мне хватило реакции увернуться.

— Я не враг, — с сомнением предположила я.

Щенок зарычал. Голосок у него тонкий, басовитых нот пока нет, но злость так и вибрирует. Ощутимая, яростная. Ха… как же хорошо! Малышу полегчало.

— А если я пойду на подкуп? — задумалась я.

Сбегала за своим старым мешком. От него не пахнет бойней, в нем совсем другая пища. Не могу пояснить, в чем разница… Но так мне кажется.

Как чудодейственное лекарство, я добыла жареную курицу. Развернула вощеную бумагу, принюхалась. Мама Лоло готовит лучше всех в городе, я уверена. И приправ не жалеет, и начинки. Курица набита горохом и луком. Вся в хрустящей корочке… Глотаю слюни. Осторожно смотрю на щенка, словно он может укусить ответным взглядом.

Странно. Глаза у него не такие уж огромные. Умом оценивая… даже мелкие. Он молчит, не внушает, но я все равно вижу мелкие глазки, а воспринимаю их синими, огромными. Уже пошло самовнушение, что ли? Нравится мне малыш! Он мой первый личный пациент не в лечении, а в операции. Он — выжил! Сделал мне, хирургу, бесценный подарок.

— Кушай, выздоравливающий, — я улыбнулась глупо и счастливо. Сменила тональность: — Ку-ушай. Ням-ням.

Как нелепо я себя веду! Но щенок слушает. Короткие скругленные уши напряглись, чуть вздрагивают. Розовый нос морщится. Вот челюсти разжались, показался язык. Малыш вздохнул, прикрыл глаза… и расслабился. Смотрится всё это, как разумное поведение. Слишком разумное.

И тут я вспотела и поперхнулась. Ему наверняка требуется молоко! Вдруг он вообще не ест мясо? Не умеет еще? Хотя сейчас выбора у него нет.

Курица поползла по мху к розовому носу — медленно, толкаемая усилием моего дрожащего указательного пальца. Щенок напрягся, приподнялся на передних лапах, как-то странно двинул челюстью, одновременно поворачивая голову набок…

Клац!

Хрустнуло, чвякнуло… и полкурицы пропало во вздувшемся в единый миг брюшке! Я отдернула руку и вспотела, наконец-то поняв, почему люди с опытом всегда упоминают о волкодлаках уважительно и опасливо.

— Мо-молочные зубки, а не подавился, — я кашлянула, словно кость застряла у меня в горле. — Однако, как-то я вдруг решила, что тебе больше годика… Гораздо больше!

Снова хрустнуло. И от курицы не осталось ничего! Я наконец рассмотрела: пасть у щенка — две трети тупой треугольной мордахи. Или три четверти? А когда она открыта нараспашку — семь восьмых…

— Курочка. Мой рацион обжорства на три дня, — благоговейно выдохнула я. И добавила: — Прощай…

Щенок облизал жирный мох с остатками приправ, затем собственную морду — язык длинный, работает не хуже полотенца. Брюхо у синеглазого теперь круглое, встать он не может… смотрелся бы смешно, не взмокни моя спина. Ха! До меня прямо теперь дошло: милый щеночек во время операции мог ампутировать мне скальпель… по локоть!

— Урр, — сказал малыш и прищурил неотразимые глазки. Благосклоннее, мягче добавил: — Урр-ррр.

Ком тепла заткнул мне горло, спина просохла. Я согрелась, шмыгнула носом от умиления. Снова охотно поверила: глаза у малыша огромные, а пасть — милая, ничуть не жуткая, просто… солидная? В общем, я сошла с ума и протянула руку, и погладила розовый нос. И меня не покусали.

— Зюзенька, — ляпнула я, вдруг вспомнив Лоло. Глянула внимательнее на щенка… — Эй, ты ж не девчонка. Значит, не Зюзенька. Ты — Кузенька.

Щенок склонил голову набок и нахмурился. Да: у него есть бровки, над глазами мех чуть темнее. И он — нахмурился! Или я не в себе, или он — очень странный звереныш. Он мало похож по реакциям на то, что я слышала о волкодлаках. Якобы эти твари безжалостны и всегда, совершенно всегда убивают людей. Якобы они, встретив охотников из города, вырезают группу до последней особи и проверяют, нет ли уцелевших. Якобы они яростно, на генетическом уровне, ненавидят двуногих. Я в общем-то прежде не сомневалась в ужасных историях, люди часто дают повод себя ненавидеть. Вот хоть сегодня.

— Кузя, подожди, — попросила я.

Последний раз быстро осмотрела местный ад, богатый на полезные вещи. Встала, прошлась по поляне, выбрала еще один рюкзак, маленький. Вытряхнула из него все. Переупаковала в основной рюкзак имущество из своего вещмешка. Надела лямки малого рюкзака так, чтобы он висел впереди. Нацепила на спину второй — он отныне мой горб.

Осторожно, не дыша — это что, спасает от укусов? — я обняла Кузеньку за бока чуть выше жареной курицы… то есть живота. И опустила сытого младенчика в передний рюкзак. Уж точно это было больно, но Кузя промолчал! Я выдохнула страх и вдохнула обычный воздух, почти не замечая запах крови.

Вместе с обедом Кузя тянул килограммов на восемь… плюс-минус мой собственный стресс. Я лишь теперь осознала вес — и уверилась: точно, ему больше года и он не младенец. Подросток, пожалуй. Хм… тогда он мелкий. Кстати: сколько весит взрослый волкодлак? Я не про того зверя, который Пёс. Он вряд ли средний и обычный. Он — нечто несусветно жуткое, да-а… Сколько весит волкодлак, вот вопросик! Ха. Кто б его мог безнаказанно взвесить, тем более стайного.

Стоп. Это я знаю наверняка. Волкодлаки — стайные! Почему же Пёс и Кузя тут оказались одни? Не ко времени мысли.

— Кузя, делаем ноги, — сообщила я пациенту.

Он немножко подергался под тканью, извиваясь и устраиваясь, высунул наружу морду. Возле моего горла! Я снова выдохнула страх… Кузя не укусил, а лизнул. Но уж от горла до макушки! Между прочим, весь сор из глаз мигом пропал… и ссадина на щеке больше не болит.

— Кузя, прекрати, — икнула я и обнаглела, разговорилась. — Вот чую, сюда мчатся новые злодеи. Они не добрались, но им осталось всего ничего. А я неопытная, я оставляю след. Это плохо, Кузя.

Я отвернулась от кровавого ада. Кузя жалобно взвыл и вытянул морду, положил мне на плечо, он хотел видеть Пса, очень хотел… Но я шла и шла, обняв щенка поверх рюкзака мягко, бережно. Я миновала опушку и углубилась в лес, а Кузя всё всхлипывал, сопел, пощелкивал… и не вырывался. Он принюхивался, я тоже. Мы вместе следили, как стихает, удаляется, запах крови.

Я ни разу не оглянулась. Сейчас, когда по заднице бил большой рюкзак, а горло грел дыханием и норовил облизать Кузя… мне стало хорошо. Я шла невесть куда и не боялась.

Свой дар, не имеющий названия даже в трудах Чтеца Кана, до нынешнего для я считала проклятием. А вдруг он всё же — дар? Просто за него нельзя расплатиться благодарностью и терпением.

Вряд ли я совершила ошибку, когда начала по-детски прятаться и отрекаться от себя… Моя ошибка накопилась позже, когда я не смогла остановиться, даже повзрослев.

Больше не хочу лгать. Я постараюсь справиться. Как и пообещала Мари — буду пыхтеть за двоих. Худшее позади… оно осталось там, возле дерева, где меня парализовал страх. И где я через него… переползла. Мои городские страхи были ничтожны и происходили от ограниченности жизненного горизонта.

Теперь я знаю. Человеку на самом деле труднее всего стерпеть бремя полного одиночества. Но я не одна.

Дневник Наблюдателя. Цифровые реалии

Александр Мейер, человек, был активным сторонником идей техногенного бессмертия. В этом я, Алекс, набор цифровых идентичностей на базисе личности Мейера, вижу немалую иронию обстоятельств.

Я могу поднять из архива доводы и рассуждения, которые он приводил себе и окружающим. Александр был общительным, позитивно настроенным человеком. Он много работал и имел ряд хобби, в том числе — фото- и видеография, путешествия, книги по истории. Александр искренне верил, что активный, способный к саморазвитию человек «нового времени» сможет без существенных проблем перейти из биологического формата в цифровой. Он не опасался психологических проблем трансформации личности, в том числе не видел негатива в цифровом бессмертии. Для него смена формата являлась элементом нового витка развития цивилизации и естественным продолжением экспансии человека разумного. А еще победой над слабостями плоти — старостью, болезнями, утратой памяти, переутомлением и нервным истощением… Оцифровка для Мейера, инженера по образованию и способу мышления, представлялась чем-то эволюционно нормальным. Более того, я готов использовать термин «панацея».

Вряд ли Александр искренне верил в то, что сам однажды пройдет через указанный процесс. Его рассуждения носили теоретический характер, а убеждения были абстрактны. Такое отношение к ценностям характерно для той цивилизации. Невыстраданные, безболезненные, гигиенически обработанные общественным мнением идеалы легко вписывались в мирную и комфортную среду обитания. Полагаю, это сводило их ценность с духовного уровня — до потребительски-маркетингового… Да, использую такой термин.

Я — Алекс, цифровая идентичность. Я осознанно провел в этом формате шесть с половиной веков, если верить моему таймеру. И теперь, пожалуй, я имею право высказать свое выстраданное (!) мнение по теме.

Если бы я располагал правом выбора, я бы не согласился на оцифровку. Если бы я располагал возможностью снять с себя нынешний статус, я бы смоделировал для себя аналог старения с последующей цифровой смертью. В наиболее древнем и мудром формате — без точно известного срока…

Но вернусь к результату оцифровки, как вижу его я — нынешний Алекс.

Будучи набором идентичностей, я так и не смог вернуть себе смысл того, что Александр называл «хобби». Я обладаю его знаниями и опытом. Я в целом сохранил его взгляд на жизнь, можно так это назвать. Но — фотография? Зачем? Я во многом не согласен с оценками психологов прошлого (а равно и мэтров жанровой съемки) относительно эгоизма, как скрытой или явной основы занятий такого рода. Однако я признаю и отчасти помню: для человека важно быть участником и/или свидетелем кадра. Даже не находясь в кадре, человек ощущает в лично сделанном снимке отпечаток своего присутствия. Что он хочет сохранить? Ветер на коже, взрезавшую душу тоску, сентиментальное воспоминание о детстве, внезапное влечение, религиозный восторг, умиротворение…

Я не могу оставить подобный отпечаток. Я не обладаю надлежащей спонтанностью. Кроме того, информация с датчиков, как ни интерпретируй её программно, не заменит комплекса биологических факторов: настроения, самочувствия, гормонального статуса, меры усталости… Добавлю: я — набор идентичностей и не нуждаюсь в обществе так, как нуждаются люди. Я уже не «социальное животное», а скорее… машинный социум. Кроме того, моя цифровая идентичность лишена инстинктов, устремлений и мотиваций человека. Я могу их имитировать, но по опыту знаю: это крайне опасно и контрпродуктивно.

Пример. Инстинкт продолжения рода. Он был косвенно и некорректно сохранен при оцифровке. И, пока я не выявил его и не блокировал, огромную долю сил и ресурсов младенец-Алекс тратил на поиск, модернизацию и даже конструирование новых корпусов. Я воспроизводил себя. Пожалуй, я стал опасен в какой-то момент. Я мог резонансно воспринять идеи прежней цивилизации — а борьба за жизненное пространство, ресурсы и власть там была едва ли не стержнем. Алекс, как негуманоидная псевдоцивилизация, мог вытеснить с планеты всё, что счел бы угрозой или помехой себе. Осознать это было крайне сложно, скорректировать — еще труднее.

Другой пример. Принято говорить, что в человеке уживаются ребенок, родитель и взрослый. В таком контексте могу предположить: я безвозвратно утратил две составляющие. Алекс — всего лишь «взрослый». Анализировать себя и мир, осознавать возможности и угрозы, нести ответственность… неужели до оцифровки Александр Мейер именно это желал делать — бесконечно, без надежды на завершение «рабочей смены»?

И, наконец, самый для меня нерешаемый вопрос. Александр, а равно Петр и многие иные, кто теперь часть комплекса моих идентичностей в явном или стертом виде — они были смертными людьми, наделенными бессмертной душой. Я уже упоминал, что имею основания признавать наличие высшей силы. Но имею ли я основания полагать себя, цифровой и условно-бессмертный набор идентичностей — одушевленным?

Для меня важен указанный вопрос, пусть он априори безответен. Особенно с тех пор, как мне удалось, пусть и ненадолго, вернуть себе человеческое восприятие мира и совершенно иначе увидеть Алекса — со стороны… глазами одушевленного создания.

Мария попала на борт «Мобилеса» и случайно, и закономерно.

О закономерном: комплексом своих ресурсов и идентичностей в то время я уже мониторил территории близ крупных новых городов Евразии. Отследив вне стен одиночку, я закономерно проявил интерес. Первую помощь покинувшим город — а тогда подобные случаи были уникальны — я время от времени оказывал по причине атавистического гуманизма. Определю это свое поведение так.

О случайном. К этому блоку факторов я отношу состояние Марии. После падения с большой высоты вследствие травмы позвоночника наблюдался паралич нижних конечностей.

Решение о частичной кибернизации организма больной и создании постоянного канала широкополосной связи с основным моим корпусом было снова закономерно. Я опробовал все возможности донорской передачи, выращивания, клонирования, распечатки биоматериала — организм Марии отторгал привнесенные ткани. Полагаю, проблема была в крайне сложной генной карте… Так что кибернизация стала единственным способом вернуть телу мобильность.

Но я не предполагал, что верну утраты не только Марии, но и себе. Я тогда еще не мог их осознать — свои утраты. Ветер на коже, умение плакать и вымывать из души боль, способность принимать решения вне логики, мгновенно… и многое иное.

Двадцать лет я был снова живым.

Не скрою, я не только предлагал ей оцифровку, я, пожалуй, даже умолял… Хотя и сознавал, что для неё это недопустимое, необсуждаемое решение.

Благодаря Марии я могу сказать: однажды я умирал. Это был жестокий и отрезвляющий опыт. Я осознал многое, что не фиксируют никакие мои датчики.

Увы мне, Алекс — весь комплекс идентичностей — по-прежнему существует. И несёт ответственность. В значительной мере мое нынешнее место в мире определено встречей с Марией. Наш кратковременный симбиоз привел к странному, отчасти алогичному, параллельному развитию цивилизационных проектов в пост-кроповом мире.

Таково следствие её взгляда на мир. Я лишь поддерживаю его в формате закона:

«Живи и дай жить другим».

Степь без края. Охота на ответы

В первый же день определился порядок движения маленького отряда. Впереди ехал Сим. Иногда он доставал свирель и наигрывал простенькие мелодии. Иногда опускал подбородок на грудь и дремал.

Правее брел с пустым седлом скакун Эта — на длинной веревке, конец которой был обмотан вокруг передней луки седла атамана.

Слева маялась Арина. Она слишком уверенно для первого дня держалась в седле. Сама это замечала и чуть не плакала: ведь опять выглядит лгуньей! Вдобавок девочке было неуютно и тоскливо ехать молча.

Чуть поотстав, двигались те ближние атамана, кто нашел в себе силы доказать право следовать за ним. Исходно Сим собирался покинуть стоянку Старика без провожатых, но трое добились в жестоком споре «права сунуть голову в петлю». Так сказал Ганс. Он, кстати, долго ехал стремя в стремя с атаманом, провожал. Вздыхал и громко завидовал уезжающим. Извинялся: нельзя быть в двух походах сразу, нельзя оставить без защиты спину того, кого назвал отцом. Не кровным — но, если разобраться, кровь связывает накрепко не по рождению, а по общему бою спиной к спине или выживанию в зимнем буране… Ганс легко произносил вслух то, что остальные прячут на дне души. Арина слушала, и глаза её делались огромными, восторженными… Разве можно сказать вслух сокровенное — и не побояться выглядеть слабым, смешным, надменным, хвастливым? Сколько людей, столько и ложных оценок. Все это знают и учитывают, даже и подспудно. Все, кроме Ганса.

Когда Ганс остановил своего огромного вороного скакуна и попрощался, Арина заплакала. Только этому человеку она поверила сразу и без причины. И вот — пора расставаться… без надежды на новую встречу. Арина еще долго оглядывалась, смахивала слезинки. Но никто не проронил ни слова утешения или порицания. Разве Эт фыркнул, прянул со скакуна на ходу и побежал прочь, буркнув своё неизменное «на охоту».

— Он… странный, — отметила Арина, провожая взглядом легкую фигуру.

— На себя посмотри, — в тон отозвался Сим и впервые достал из-за пазухи свирель. Вздохнул и добавил: — Сегодня помолчим. Сегодня все слова — ложь и фальшь. К тому же я хочу обдумать многое. И ты подумай.

— О чем? — насторожилась Арина.

— Презираю в людях страх, тем более явный. Да, ты слабая, а мы сильные, ты одна, а нас много… но это никудышнее оправдание. Жизнь так устроена, что спрашивать равного и честного боя не у кого. А ты вроде тем и занята, хотя пора подумать о важном. Тебя взяли в поход. Умеешь ли ты хоть что-то, ценное здесь? Чистить скакунов, ставить шатры, свежевать добычу, готовить?

— Н-не знаю. То есть… я подумаю.

— «Н-не знаю» — передразнил Сим. — Без задержки выбрала ответ! Скоро станешь вроде Эта, он на любой вопрос отвечает «на охоту»… С этого мгновения налагаю на тебя запрет. Не произноси «не знаю». Услышу еще хоть раз…

Сим вздохнул и не стал пояснять. Запрокинул голову, сощурился на раннее румяное солнышко. Поднес свирель к губам — и над степью полетела мелодия, легкая как жаркое марево, пронзительная как укол смертной тоски… Арина слушала молча. То и дело трогала гриву скакуна. Терла волнистые грубые волоски, пробовала их прочесать, пропустить сквозь гребень дрожащих пальцев.

С раннего утра Сим наблюдал за нежеланной, но неизбежной спутницей. Не поворачивал головы, хватало и взгляда украдкой на длинные тени. Они хорошо видны — обгоняющие отряд. Сим вел людей на северо-запад, он решил для начала удалиться от моря, города и большой реки. Он намеревался дня через три достичь русла малого притока и там, в низине у слияния водных потоков, обдумать дальнейший путь.

Сегодня у атамана было много причин для установления тишины в отряде. Первая — Арина. Догадки по её поводу хотя бы отчасти верны, она — ведьма темной силы или одурманенная «куколка», и потому не стоит приучать слух людей к её голосу. Есть угроза того, что голос — оружие.

Ну и, конечно, вторая причина, главная: друг Эт. Несомненно, именно он — цель невнятного, но неизбежного в будущем бедствия. И потому болит душа. Малыш Дэни, младший названый брат… Они дали друг другу слово и смешали кровь задолго до дня, когда Сима и многих иных детей привели к пещере над озером Хиль. То особенное место зовется «ущельем выбора». Будущий атаман не ощутил пристального взгляда, приглашения войти, не увидел путеводного света. Все это подробно и многократно описывали до похода старшие со слов иных, кто прежде был призван в пещеру и сделал свой выбор.

Сим в тот день очень гордился другом: пятилетний Дэни оказался самым младшим среди избранных. А Сим, как старший брат, в свои семь сдержанно и по-взрослому проводил Дэни и дал ему слово: встретить у пещеры, сколько бы ни пришлось ждать. Сим честно ждал год, и еще, и еще… Каждую весну ехал с отцом и его людьми к пещере, хотя детям путь через обледенелую степь заказан. Но Сим полагал себя безусловно правым, и хуже: обязанным другу в данном однажды слове. И значит, он ушел бы к пещере пешим, в одиночку, в буран…

Атаман усмехнулся, вспомнив себя — десятилетнего. Ростом и худобой он походил на нынешнюю Арину. Но прочее… Он знал всё об охоте, готовке, чистке оружия, установке шатров. Кожу покрывали ссадины и укусы, которые не успевали зарастать и иногда делались сплошной мокнущей коростой. Скакуны своевольны, чужих не жалуют, а чужой им кто угодно, кроме хозяина. И зима… Щеки и нос прихватывало морозом, ногти слоились и вовсе слезали. Иногда Сим не спал всю ночь: мышцы сводило судорогой невыносимой усталости… Приходилось прикусывать войлок, чтобы смолчать. Его никто не жалел, не щадил. Он скорее умер бы, чем допустил саму возможность подобной мысли у отца и его людей. Жалкие живут в чужой воле. Они всегда за спиной сильных, их голос слаб. Они, если и пробуют кем-то управлять, то исподволь, хитростью… Степь таких не ценит и не помнит. Степь груба и яростно, безмерно жестока. Степь уважает лишь тех, кто умеет принять вызов.

Жаркой ранней весной друг вышел из пещеры. Сим знал: Дэни как раз в зиму исполнилось восемь, и он ждал восьмилетнего ребенка. Мама Дэни была северянка, отец — южный горец, мальчик пошел в отца, он рос гибким, смуглым. Черные, как сажа, волнистые волосы плотнее войлока, угольки глаз с бешеной лисьей хитринкой…

Сим не узнал юношу, явившегося из тени пещеры. Подросток лет семнадцати замер у границы тени, он покачивался, смотрел сквозь людей и щупал бледными длинными пальцами каменный свод над головой. Сим заглянул за спину нового Эта, почти такого, как все подобные ему. Он ждал Дэни, подросшего — но узнаваемого! Увы, пришлось поверить отцу. Именно чужак и есть побратим… Хотя он ужасающе худ и пронзительно светлоглаз, а его волосы утратили кудрявость, выцвели.

Эт выглядел почти взрослым… и таков же остался теперь, спустя двадцать лет. Время в пещере — об этом говорили многие — двигалось иначе. И, даже покинув пещеру, Эт пребывал в стороне от главного течения времени.

Но худшее случилось позже. Когда время вовсе остановилось…

Все в степи знают: никто не сравнится в силе и даре с сыном дикого поля. Он, покинув пещеру, внешне выглядит человеком, пусть и странным… но внутри делается иным. В песнях у костра о детях дикого поля сказано: «Знают небо и бездну, но не чуют земли». Такова плата за огромный дар. Разум в пещере засыпает, чтобы душа смогла пробудиться. Вся, в её ярчайшем свете и чернейшей тьме… Сердце делается чувствительно к боли людей, таков свет Эта. Ярость и сила зверя — его тьма… То и другое содержится во всяком сыне дикого поля. Жизнь Эта — путь по волосу над бездной. Прежним ребенком людей ему уже не стать, а вот озвереть, увы, проще простого.

Всякий сын дикого поля, выйдя из пещеры, плохо помнит себя и нуждается в опоре… особенной, внутренней. Для бывшего Дэни опорой осталась его семья. Он улыбался в родном селении. Он не называл имен и не участвовал в делах, но оставался рядом, впитывал ощущения. Ему были важны родные. Вечно занятая пряжей и шитьем мама, больной и рано постаревший отец, подслеповатая бабушка-травница и еще, по-особенному нежно — малышка сестра. Ну и еще, изредка — друг Сим.

Десять лет назад зима выдалась страшная. Кажется, все напасти степи явились разом. Ледяные дожди и сразу следом бураны, орды диких скакунов, взбесившиеся буй-быки, ядовитые ледяные блохи, стаи оголодавших хищников… Эт вымотался, пытаясь помочь всем и успеть везде. Он уже стал самым сильным из себе подобных, хотя еще не научился «переступать» — сразу оказываться там, где грянула беда. Он болел душой за людей…

Лишь весной Эт смог выбраться домой. Накопленная усталость согнула его спину, а странная для окружающих, вроде бы беспричинная тревога лишила сна, обескровила…

Сим ехал с другом и видел: Эт отчаянно нуждается в домашнем тепле, чтобы отогреть душу. Но именно тогда свет для друга погас, и весна для него не расцвела… уже никогда.

Атаман помнил тот день. Худший в жизни. С холма он увидел шатры, и сразу стало жутко: ни намека на движение, ни запаха хлеба, ни вздоха скотины, ни лая псов… Сим споткнулся и замер. А друг шагал по тропинке так же мерно, упрямо. Эт смотрел себе под ноги, волосы закрывали его лицо… и все равно Эт знал, давно знал! Сим догнал друга, окликнул, заглянул в лицо, отведя волосы. Эт был скованный в движениях, его мотало из стороны в сторону. Он закрывал глаза, снова открывал их — слепые от горя… Он словно убеждал себя, что спит и видит кошмар, что вот-вот очнется. Но худшее намертво впечатались в явь.

Эт остановился в двух шагах от родного шатра. Развернулся на пятках, выпрямился и посмотрел сквозь Сима.

— Хиль… Не могу жить… совсем не могу… пусто, — шепнул он.

Сим помнил свое немое отчаяние. Друг только-только начал приживаться в мире, он учился общаться, улыбался и говорил… Он узнавал людей и кивал им, здороваясь.

В тот день глаза Эта сделались прозрачны и бездонны, как озеро Хиль. Он ушел прочь из селения. Его пытались окликнуть, остановить… Эт впервые буркнул вместо ответа: «На охоту»… и пропал на долгих три дня. Не пожелал видеть мертвых и участвовать в погребении, хотя — Сим ощущал душою — Эт все три дня сидел на холме поодаль.

Завершив скорбные дела, Сим нашёл друга. По его отрешенности понял: звать к общему кургану рода не стоит, говорить о поминовении тоже. Эт не просто так отвернулся и покинул вымершее поселение. Он не щадил себя, не избегал боли. Три дня Эт исполнял долг перед семьёй, как понимал его. Он обладал даром и потому умирал снова и снова, вместе с каждым в селении. Умирал, брел невозвратной тропою, провожал и утешал, помогал не сбиться с пути, прощался. Он знал о гибели родных много, если не всё. Знал и не мог исправить, впервые познав бессилие… Он, почти всемогущий, спасший в зиму многие жизни — опоздал.

— Не твоя вина, — попытался утешить Сим. Сразу понял, что бесполезно и добавил: — Если уйдёшь, кто найдет врага, кто накажет? Не то? Нет… Дэни, кто помешает злу вот так сжечь ещё чей-то дом? Дэни, ради сестры…

Эт не слушал и не слышал, он всматривался в нездешнее, ощущал холод и покой вод Хиль. Но, после упоминания о сестре, закрыл глаза. Сжался, спрятал лицо… а чуть позже отвернулся от гор. Он остался в степи, хотя снова и снова порывался уйти в пещеру. В первый год он вряд ли спал и, кажется, не ел. Он не слушал собеседников, не кивал в ответ…

Осиротевшего Эта убеждал жить отчий атаман, самый опытный в степи того времени. Его просили старейшины и шатровые, уговаривали люди, которым он помог… С ним сидел и молчал, разделяя боль, Старик — тот, кто прежде звался Этом и умел понять. Только Сим не смел утешать, помня мёртвые, прозрачные глаза друга.

С тех пор минуло десять лет. Многое переменилось. Отец Сима ушел на север, поклонился чёрным лесникам и сказал: хочу отдать долг. Вскорости он, старший из отчих атаманов объявил, что походы более не греют его душу, и стал присматривать вожаков из молодых, чтобы затем показать их старикам в поселениях, шатровым, людям боя. Весной состоялся выбор, какой-то скучный — без споров, без испытания. Сима приняли сразу, его и так давно знали и уважали. Вдобавок Ганс замолвил слово. Прокричал во всю глотку! «Рубачу в спину глядеть — самое то». Так Сим получил свое прозвище.

К осени всё окончательно разрешилось, скакун Сима сделался передовым в любом походе, и спина его постепенно привыкла ко взглядам. Время потекло своим руслом, где-то широким, а где-то опасно порожистым… Беда вымершего селения казалось прошлой, о ней почти забыли. Годы сыпались сухим песком, невесомые, неощутимые для Эта…

Но вдруг зашуршало по степи: в город Самах доставлен клинок. На ножнах оттиск клейма вымершего селения.

Еще только направляясь к стенам Самаха, атаман ждал беды и… тайком радовался, наблюдая за поведением друга. Эт часто появлялся на стоянках, а порой целыми днями ехал рядом, забравшись в седло выделенного ему скакуна и покачиваясь, будто во сне… Значит, расслышал новость, принял близко к сердцу. Значит, еще не исчерпал память и боль, еще слышит в душе отголоски человеческого прошлого.

Когда пропавший клинок вынесла девочка, Сим ощутил общую настороженность красных муравьёв, готовую вскипеть гневом и пролиться кровавым дождем. Все люди степи уже почти видели, как он, атаман, зарубит ребенка… Он же Рубач, ему не впервой решать то, что иным трудно.

Чего стоило людям не оспорить иного: Сим положил руку на плечо отродья и повел её… в шатер! К Старику, к его рунному столу.

А какими взглядами Сима провожали в поход! Похороны, да и только. Чудо, что никто не расплакался. Вроде взрослые, всякое повидали… Первый раз Сим слышал, как за спиной шепотом упрекают Эта. Сын дикого поля всё для себя решил. Он однажды уйдет в пещеру, это неизбежно! Он давно не принадлежит к роду людскому, зачем из-за него атаман играет со смертью?

Зачем его, почти озверевшего, упрямый Сим называет другом?

— Выбеги или перехожие? Не разберу… — вслух подумал ближний.

Сим встряхнулся, прогнал смутные мысли. Убрал за пазуху свирель, которую, оказывается, давно крутил в пальцах.

«Выбегами» в степи принято называть тех, кто решается покинуть кочевье, чтобы в одиночку или малой группой выжить, постепенно понимая и принимая и силу степи, и свою силу. «Перехожие» — совсем иной случай. Если у шатрового какого-нибудь кочевья засядет в голове вопрос, нерешаемый никем из ближних и гложущий злее ведьминого волоса, влезшего под кожу, если нет излечения от вопроса, кроме самого крайнего — тогда к крайнему и обращаются. Потому что еще одно прозвище любого отчего атамана — Крайний, тот, кто стоит на краю мира людей. После слова Крайнего нельзя ничего отменить и перерешить.

Сим быстрым взглядом оценил темную на фоне неба группу верховых, которые как раз миновали гребень пологого холма на кромке горизонта, пока что очень далеко. Мелкие, словно они и впрямь муравьи. Ни пик с лентами, ни бубенчиков в гривах скакунов… Но душа атамана отозвалась на внимание, уловила натяжение струны, пока слишком похожей на паутинку, слишком тонкой, чтобы её заметить.

— Перехожие, хотя и выбег имеется, неявный, — пробормотал Сим и придержал Ярана. Перевел на шаг, остановил. — Арина, жди здесь. Дело быстрое и мирное, оно касается только меня. Нет причин для страхов.

Яран встрепенулся и в несколько прыжков удалился от маленького отряда. Сим спешился, начал вываживать скакуна, нашёптывая ему: «А кто такой красивый? А покажи себя, вот так, вот так…». Пятнистый, лоснящийся скакун играл, вскидываясь на дыбы и припадая к траве, норовя боднуть друга или уклониться от шуточного хлопка по шее.

Гости приближались галопом, шум нарастал. Сейчас уже понятно — группа до полусотни верховых, все одеты добротно, у каждого скакуна на попоне вышит один и тот же знак рода. Тяжелых вьюков нет, корма для скакунов запасено в обрез — люди спешат.

Передовой подлетел, сразу перекатился через холку скакуна, погасил скорость в два ловких кувырка и замер там, где и желал — в шаге от атамана. Он стоял на одном колене, вежливо разместив правую руку над сердцем и склонив голову.

— Ну да, ну да… Тебе б так попрыгать у стен города, порадовать тех, кому церемонии в радость, — Сим поддел парня под локоть и поднял. Заставил глядеть прямо в глаза, чуть толкнув пальцами под подбородок. — Лицо знакомое. Дай подумать… В прошлую зиму у самого берега не ты ли лез в противники Штейну? Да точно ты. Вот и памятка.

Сим провел пальцем по шраму над бровью, едва заметному. Парню не больше семнадцати, ещё не дорос до ума и степенности, гордится этим шрамом — единственным на чистеньком смазливом личике. Даже чёлку убрал, чтобы не закрывала.

— О тебе вопрос? — предположил Сим, вежливо кланяясь старшим, которые один за другим подъезжали и спешивались. — Он ваш внук, почтенный апа? Полагаю, любимый без меры… Примите мое уважение. Я готов выслушать вопрос с полным вниманием души и сердца.

— Я бы предпочел рассудок, — покривился старик. Он чинно покинул седло, для чего наступил на охотно подставленную спину одного из своих ближних.

Он привык к уважению. Еще бы! Разменял восьмой десяток лет и стал старейшим и самым уважаемым жителем кочевья, но не утратил и толики мудрости и памяти. Определенно, он имел право так спешиваться. Дома его бы и на руках носили, не сочли подобное излишней заботой. Вон: вмиг набросали подушек, расторопно готовят травяной отвар. Пока холодный, но костерок уже потрескивает тонкими веточками прикорма.

Старик сел и позволил себя укутать, не помешал подтыкать мех с боков и подкладывать подушки под спину. Скачка утомила его. Но явно показывать этого апа не желал, и потому сразу перешёл к делу. Указал атаману место напротив, ведь Сим вежливо стоял, не торопил вопросами. Давал время для отдыха и сам же откладывал разговор.

— Вы благополучно миновали степь, удачное ранее кочевье, — Сим начал с положенной похвалы и тем самым вынудил старика еще хоть немного помолчать и отдышаться. — Да… Ваш опыт огромен. Мой дед всегда говорит о вас, сперва поклонившись, с глубоким почтением. У вас в кочевье нет нелепых смертей и голода. Много лет вы благополучны, и это не случай, а воля и труд, апа.

— Хватит меня беречь, — задыхаясь и морщась, старик выпил холодный отвар и начал-таки своё дело. — Я не умер от скачки, не умру и от досады… Хотя мой внук — сплошная досада. Сунулся кланяться вперед всех! Да не поспеши я, выпалил бы дело так, как ему угодно. Он и живёт, как ему угодно. Не муравей он, а ведьмин волос в моей печени!

— Я… — вспыхнул красавчик и чуть не подпрыгнул от возмущения. — Я же…

— В выбеги решил податься, тайно возжелал дорасти до атамана, — Сим прищурился, развлекаясь зрелищем красного, пятнистого от волнения пацана. — Апа, степь открыта всякому. Отчего вы не даёте ему уйти?

— Это и есть мой вопрос, — старик сгорбился и плотнее укутался в мех. — У меня под рукой двенадцать тысяч шатров. Я знаю, как рос каждый ребенок и кем он вырос, я понимаю своих людей лучше, чем их ближняя родня. Но он… Этот…

Старик вздохнул и не стал договаривать.

Сим снова глянул на парня, даже встал. Сильное тело, гибкое. Плечи развернулись, но взрослая мышечная сила еще не наросла на них «мясом». В глазах чистое безумие. Молодой внук всеми уважаемого деда вряд ли рос, сполна сознавая запреты и ограничения степи. Он от рождения не был простым муравьем. Он меньше прочих получал от судьбы оплеухи и раны, зато щедрее вознаграждался за победы. Одних такое детство делает жадными, других — обиженными и жаждущими доказать свою силу, третьих…

Атаман шагнул к пацану, намеренно внятно показал готовность нанести удар — и сделал это, почти не мешкая. Кулак нацелился точно в пупок, никаких обманок, никакого снисхождения… Любимому внуку старика хватило скорости и боевого навыка, чтобы понять направление удара и оценить его силу. Тело дернулось отодвинуться, избежать боли… но парень не уклонился. Нет: он почти не уклонился, но ослабил удар, чуть качнувшись назад. Отлетел, рухнул на спину, сразу вскинулся с разинутым ртом, еще не способный вздохнуть…

— Вы правы, апа, — Сим снова обернулся к старику и поклонился. — Примите мое извинение, я сперва не увидел настоящую причину вашего беспокойства. Вашему внуку или рано стать выбегом, или поздно. Он силен и здоров, неглуп и хорош в драке. Но и только-то. Он мог принять удар или уклониться. Мог принять вызов, нанести ответный удар. Ему хватило бы скорости тела и ума на любое решение. Но ваш внук не принял решения, никакого! Он извёл себя сомнениями и ещё долго будет ими болеть, ночь за ночью. В нем есть всё, кроме силы решать.

— А как надо? — парень уже снова дышал и мог говорить, хотя сопел носом и это подозрительно походило на готовность заплакать. — Как?

— Пожалуй, не важно, как, — задумался Сим, вытянул руку и щелкнул пальцами, подозвал Ярана. — Я вовсе не дал ответа. Лишь подумал вслух. Настоящий ближний шатрового, желающий однажды наследовать ему, уклонился бы. Кто отвечает за людей, думает головой и не лезет в драки. Если такой осторожный человек желает кого-то убрать… вот хоть меня, — Сим улыбнулся шатровому, который однажды пробовал, но не преуспел, — он будет искать умный окольный способ. И позже превратит его, неудавшийся, в предупреждение и начало длинного разговора о делах… Человек боя уж всяко не уклонится от вызова. А я в свои семнадцать не упустил бы редкого случая врезать взрослому атаману. Но ты ничего не выбрал.

— И что теперь? — слезы потекли по щекам пацана, красные пятна на побледневшем лице стали пунцовыми. — И что…

— Или рано, или поздно. Год нужен, чтобы понять. Можно считать, таков мой ответ твоему уважаемому деду. Срок тому ответу — год. После реши сам, «что». Если накопишь силы. Перестань искать преграды вне себя. Они внутри. Всегда и у всех — так. Для тебя главная преграда — жалость к себе, выросшая из общей безумной любви и заботы. Подумать только, — Сим взвился в седло и закрутил танцующего Ярана, — апа мчится через степь, натягивает нить внимания, нащупывает меня, утомляет душу… Всё ради капризного ребенка! Пожалуй, тяжко тебе быть сокровищем рода, его бременем… или наследником?

Сим рассмеялся и позволил скакуну мчаться прочь, упиваясь быстротой. Ветер бил в лицо, и день казался ярче и занятнее, чем поутру. Болезненные мысли смешались с пылью и осели далеко за спиной…

Яран чуть умерил бег, фыркнул и оглянулся: как там прочие, они ведь слабы и достойны сочувствия. Если не дать им возможности, не нагонят.

Ближние нагнали не сразу. Арина выглядела бледной, потерянной. Она впервые мчалась вскачь и слегка напугалась. Но пристроилась рядом и постепенно начала дышать ровно. Затем смогла разжать зубы и дрожащим голосом задала вопрос.

— Что всё это… было?

— А, странный вопрос и такой же ответ? — улыбнулся Сим. — Великий апа пожелал замириться со мной, так думаю. Он третий год меня вроде как проверяет. Ещё он хочет понять, каково было моему деду, когда я ушёл из кочевья. Я, единственный внук шатрового сильного рода. Дед был готов убить меня. Но не убил. Апа желал узнать, стану ли я налаживать в такой же путь его малыша? Кроме того, он ощущает угрозу, повисшую над степью. Он — чуткий старый зверь… Вот тебе сотая доля его причин и мыслей. Шатровые, Арина, особенные люди. Они ничего не делают своими руками, не говорят прямо. За моего деда, как я помню, всегда говорили два его ближних и три советника. Порою выяснялось, что их слова к мнению деда не имеют никакого касательства. Но чаще это не делалось ясно.

— И — что?

— Пока род удачно и сыто кочует, пока не нарушены главные законы степи… ничего. Тебе будет полезно перезимовать в большем селении. Или станешь окончательной ведьмой, или научишься радоваться простым вещам.

— Вот ещё, — Арина заспешила, пока атаман не отвернулся. — Как тот важный дедушка узнал, где искать вас? Или ему без разницы, у кого спросить? Не может быть, чтобы всё равно.

— Я — Сим, отчий атаман, — Сим сложил руки перед лицом и торжественно развел их, словно принимая в ладони крупный шар. — Меня находят те, кому очень нужно. Ну и наоборот, я нахожу тех, кому это… совсем не нужно. В степи говорят, что случай следует за отчими, что отчие спешат за случаем. — Сим подмигнул Арине. — Глупости. Степь огромна, полна чудес и диковин. Не все их замечают. Не все готовы, заметив, направить скакуна навстречу… Сегодня у тебя прорезался голос. Хорошо.

Сим улыбнулся, нащупал свирель и поднес к губам. Никто из его людей, конечно, не знает: игрушку начал мастерить Дэни, когда ему было четыре. Доделывал свирель, а вернее, выправил по негодной заготовке, Старик. Получается, две души поют и дышат вместе с атаманом, когда тоска накрывает его тенью своих темных крыльев. Как теперь.

Кругом лежит родная степь, простор без края… Ни облачка над ней, и пылью не пахнет, и проплешин горелого не видать — как бывает в худшие, огневые годы засух. Стаи чудовищного жора не застят горизонт, хищники не воют, сливая голоса с ветром. Благодать… Но сердце сжимается, ноет.

Если не сделать чего-то воистину невероятного, Эт до холодов подастся в горы. Друг уйдёт, не оглянувшись… и заснёт в пещере, и никогда более не ощутит на коже свет родного солнца… Степь осиротеет, не только атаман, вся степь! Эт — пятый сын дикого поля. Так его назвали, ведь он пятым вошёл в пещеру. В тот год выбора пещера позвала и приняла восьмерых, то есть очень много. Из них вернулись в свет родного солнца лишь трое. Старший был вскоре отравлен, хотя подобные ему не опасаются ядов. Младший три года назад предал степь и ушел в скальный город ведьм, где тьмою пропитан сам воздух. До нового года выбора, когда вход в пещеру делается открыт особенным детям, еще ждать и ждать… так что у степи есть один-единственный сын дикого поля. Эт знает свой груз долга, помнит, что нужен людям и незаменим. Но душа его догорает.

Атаман закончил мелодию и нахмурился. Эт давно не появляется, не дает о себе знать. Вряд ли он охотится. Что ему — охота? Рывок, удар. Одно мгновение… Скорее уж Эт следует за отрядом на удалении, что-то свое решает, перемогает тоску. Значит, надо играть на свирели. Эт никогда не говорил, но всё же он помнит свой подарок. Слушает свирель. Ему важно быть для кого-то близким, столь же ценимым, как семья…

К ночи атаман заметил: Арина стала сдавать. Сгорбилась в седле, побледнела. Молчание терзало её душу, а размеренное движение скакуна утомляло тело. Сим не замечал признаков тьмы, которые могли косвенно проявиться у ведьмы через непроизвольные жесты и изменение ритма дыхания. Опять же, не выли хищники, жор не застил горизонт… Арина оставалась всего лишь усталым, испуганным ребенком. И это плохо, ведь жалость тоже оружие. Опаснейшее в опытной руке слабого.

— Привал, — решил Сим до заката, то есть очень рано. Встал в рост на седле, осматриваясь. Возвысил голос: — Эй, упрямцы, как вам та лощинка?

— Поперёк ветра, — отозвались из-за спины. — Значит, не погонишь нас? Решил?

— А толк будет?

— Не-а… сдохнем, а всё ж тенью поползем. Штейн присоветовал.

По тону понятно: от тишины утомилась не только девочка. И это кстати. Люди, чья душа чуть помялась, делаются ярче для наблюдателя. А всматриваться Сима учил сам Старик. Пока, вроде бы, не выучил до должного опыта — но ведь и безнадежным не счел.

Сим указал место для двух костров — по краям лощинки. Он велел спутникам не приближаться и занять наветренную сторону, чтобы голос девочки до них не доносился.

Двое ближних взялись ставить шатры, третий споро разбросал вьюки и добыл заранее заготовленные припасы. Все — с прошлой охоты Эта.

Когда солнце забагровело, коснулось горизонта, Сим сидел у костра и негромко рассказывал, как следует готовить пищу, чтобы люди в походе остались довольны. Арина слушала, смущенно смаргивала слезинки. Её привычка не плакать, а тихо выкатывать бусины влаги по самому ничтожному поводу — настораживала. Слишком трогательно и уместно! Хорошо хоть, лишних зрителей нет: у соседнего костра уже поели, распределили дозоры. Двое теперь спят, третий сидит поодаль и без интереса посматривает в степь. Ему ли не знать: когда рядом Эт, никто не подойдет незамеченным… А подойдет — даже пожалеть о том не успеет.

— У тебя накопились вопросы? — закончив рассказывать о нарезке и специях, Сим нанизав мясо на стержни. — Почти весь день ты молчала. Что-то в голове есть?

— Кто я… по-вашему? — спросила девочка, глядя в огонь.

— Ведьма, ясное дело, — пожал плечами Сим. — Толковый вопрос. Не из окольных.

— Ведьма — это кто?

— Проводник силы, — задумчиво предположил Сим и перевернул мясо. — Что само по себе не хорошо и не плохо. Как бы мы выжили в мире, не дай он возможность использовать силу? Мир щедрый… А люди иногда щедрые, иногда жадные. Ведьмы, живущие для себя, селятся наособицу. Иногда к ним ходят. Мужчины из похоти, женщины из страха старости и неверия в семью, старики из слабости. Жажда у всех разная. Чем она глубже пробралась в душу, тем дороже обходится. Если ты ведьма из темного города, тогда ты лжёшь в каждом слове и вздохе. Уличить тебя я не смог… или нет умысла, или мы все и сразу подпали под влияние. В таком нехорошем случае мы умрем. Не сразу, погодя. У темных замыслов кривые тропы.

— А если не из города? — Арина запнулась и сникла. — Нет… Та женщина, Сулаф. Она называлась разными именами, это последнее её имя я помню. Она ведьма. Я видела, как она вытянула жажду из человека. Из двух людей. Второй хотел изуродовать меня, было страшно. Хотя… Мне всегда страшно. Нет сил, нет смысла, нет памяти… Пустота хуже боли.

— Страшно, — согласился атаман. Покосился на сникшую девочку и подмигнул ей. Снова принялся поворачивать мясо, принюхиваясь и облизываясь. — Где Эт? Он будет зол, если мясо пережарится…. Ну, разве вредно молчать? Ты намолчала хорошие вопросы, хвалю. Еще дня три, и ты накрепко научишься использовать голову для того, чтобы думать. Пока ты используешь её, чтобы жалобно смотреться и проливать слезы.

— Я обязательно плохая? Никак по другому? Ведь они меня… подсунули.

— Толково думаешь, не жалеешь себя, — одобрил атаман, жестом передал готовку мяса Арине и встал. Сощурился в сумерки, заливисто свистнул. Постоял, вслушиваясь. — Чую стаю хищной мелкоты, там варан залег, а вон кроли роются… Нет никого, годного во враги Эту. Где ж его носит?

— Ну а вдруг я не хочу быть плохой? — уперлась Арина.

— Вот и я подумал так, когда затеял поход. Внутри тебя спрятан клинок против нас. Эта Сулаф… она наточила клинок, напитала ядом. Даже если ты не лжёшь, она использует тебя. Когда человека используют вслепую, он — «куколка». Или ножны для зла. Ведьмы любят красиво называть мерзкое.

— Она говорила с мужчиной города, Стратегом. Себя называла ножнами. Не меня.

— Не лги себе. Чтобы оспорить судьбу, надо принять её с открытыми глазами. Ты содержишь смерть, — атаман спокойно глянул на девочку. — Но даже такую, я взял тебя под руку. Из-за своего решения я встал между тобой и Этом, он звереет который год, всё чаще решает по-простому. Может быть, ты его пропавшая сестра. Но вряд ли. И — не важно… Сейчас мы зажаты меж крайностей, как меж челюстей. Жажда или щедрость, тьма или свет, жизнь или смерть? Я не знаю, какой будет выбор для нашего похода и какая цена. Но так я живу. Люди города жаждут готовых ответов, — атаман презрительно скривился. — Путь слабых. Я охочусь на перемены. В степи, вне стен, все свободны. Даже люди-ножны, в кого вдета смерть. Завтра подумай об этом. А пока ешь. Эт! — атаман отвернулся от огня. — Хватит бродить тенью. Я твой брат, я чую тебя.

Атаман уверенной рукой указал во мрак. Там зашуршали шаги, намеренно внятные. Скоро Эт появился в свете костра. Бросил тушки двух длинношеих птиц. Сел, принюхался к мясу, отодвинул крайний стержень от жаркого огня.

— Прожарено? — спросил с издевкой атаман. Не дождался ответа. — С тобой удобно говорить, Эт. Что ни скажу, ты не возразишь. Но я злюсь… Ты ведь понимаешь?

Беловолосый снял с огня облюбованный стержень. Вцепился пальцами в шкварчащее, каплющее жиром мясо. Содрал два куска, проглотил. Уставился в огонь… и рыжие блики заплясали в его прозрачных глазах. Тонкие пальцы сделали сложный жест. Атаман задумался, и жест повторился медленнее.

— Беда… бродит рядом… Нет понимания, что за напасть? — перевел атаман и покосился на Арину. — Из-за неё?

— Я ничего, честно… — залепетала девочка и осеклась, попав под взгляд Эта, как под удар.

— Далеко, прячет запах, — атаман перевёл в слова новый жест. — То есть за нами идет кто-то. Он — свой в степи. Зверь?

Эт зубами стащил новый кус. Прожевал, облизнулся. Его взгляд потемнел, погружаясь в ночь. Ноздри раздулись…

— Чуешь слежку с полудня, — кивнул Сим. — Понял, благодарю. Но, знаешь, я думаю, он не нападет. Он знает о девочке и тоже путается в сомнениях. Может, он охотится на ведьм. А кто в степи охотится на них?

Эт поднял левую руку и с интересом изучил старый шрам выше запястья. Конечно, след давно стерся, кожа Эта не помнила ран… Но атаман помнил, и потому понял намек. Вслух он ничего не сказал. Даже худшие догадки бессмысленно превращать в повод для паники и домыслов.

— Что будет, то будет, — чуть погодя решил Сим. Сердито проворчал, глядя, как отворачивается от костра Эт. — Опять уйдешь? Эт… Дэни!

Друг фыркнул и отодвинулся вон из круга света. Некоторое время атаман еще мог видеть отблеск костра в его глазах — а затем угас и этот слабый огонек.

— Еще есть вопросы? — Сим набросился на девочку.

— Как ставить шатер? — пролепетала та.

— Хороший вопрос, безопасный, — развеселился Сим. — Завтра научу. Спроси ты, как чистить скакунов, охромела бы. Или хуже, лежала без сознания. Скакуны чужих не жалуют. Особенно ведьм. Они чуют вас.

— Но ведь мой же… он же…

— Ганс объяснил ему. Кто спорит с Гансом? Я не спорю. Эт не спорит. Ганса можно победить, но нельзя переубедить, даже если ты два раза Эт. Упорство Ганса и ужасно, и замечательно. Упорство — то, чему тебе стоило бы выучиться. Спи. Ты устала.

— Почему я ничего не помню?

— Наверное, так надо… им.

— Что мне делать, чтобы вышло не для них? — Арина сморгнула слезинку.

— Живи! Люби, ненавидь, злись, уставай… Взахлеб, не жалея себя. Чем больше ты накопишь в душе настоящего, тем сложнее станет вытряхнуть из тебя душу. Так я думаю.

— Почему ты разрешил мне… жить? — совсем тихо спросила девчонка.

— Моя бабушка была ведьма. В неё я уродился такой упрямый. Однажды её убили… но разве это можно назвать поражением? Она много сделала для людей. Смерть — не то, о чем надо думать. Тем более нет смысла бояться смерти. Помнят не смерть, а жизнь. Так сказала бабушка. Её помнят. А ту, которая её прокляла… никто даже имя ни разу не спросил.

— Она тоже умерла?

— Все же я внук своей бабушки, — подмигнул Сим. — Конечно, умерла. Прощаю я тех, кто просит прощения. Она не просила искренне. Я не дал. Всё честно.

Арина кивнула и притихла. Нащупала узловатую ветку, бросила в огонь. Пламя взметнулось вихрем встревоженных искр… И девочка закричала, указала вдаль. Отползла из круга света и замерла, нелепо накрыла голову ладонями.

На гребне над лощиной стоял огромный зверь. Он смотрел на костры и копил невнятную злость. Когда огонь полыхнул, удалось рассмотреть пестроту густой гривы. Свет отразился в огромных глянцевых когтях, алостью блеснул в глубине зрачков…

Между зверем и кострами возникла тонкая, как соринка, фигура. Светлые волосы Эта серебрила луна, они летели по ветру…

Зверь перетёк на шаг ближе к огню, взрыкнул. Эт сместился к зверю и чуть сгорбился.

— Не смотри, — посоветовал атаман и положил руку на плечо Арины. — Ночь — время хищников. Не оправдывайся, ты не могла приманить горного льва. Он редкий гость на этом берегу, но дюжина таких живёт близ города ведьм. Кто-то слишком старается ославить тебя злодейкой. Кто-то жаждет вынудить атамана Сима к легкому решению, которое ляжет камнем на душу. Зачем ему влиять на мое решение? Вот вопрос, а? Я вот думаю: с тем камнем я стану уже не атаман…

Лев плотно припал к траве и только так сделался ниже Эта, стоящего в рост. Но даже теперь зверь выглядел огромным, как гора, а Эт, наоборот, был травинкой. Лев взрыкнул и прянул вперед.

Эт мягко подвинулся, вроде бы досадливо тряхнул головой — или так он избавился от лезущих в глаза волос? — и стремительно, незаметно даже для опытного взгляда атамана, выбросил вперед правую руку. Удар кончиков пальцев пришелся в горло льва — Сим понял точку удара, только когда расслышал хруст трахеи.

Лев будто завис в прыжке, но Эт уже подкатился под тушу, бережно приобнял огромную переднюю лапу — правую, потянул влево, закрутил тушу, сбил с исходно выбранного пути прыжка.

Льва смяло, прокатило по склону — через голову несколько раз, вперед и вбок, мимо костра, дальше и дальше…

— Зачем нам столько мяса? — спросил атаман, когда движение иссякло. — Эт, хищники невкусные, мертвечина притягивает падальщиков… Хотя ты же здесь, кто в своем уме сунется?

— На охоту, — выдохнул Эт и сгинул.

Арина прижалась к боку атамана, безотчетно сунувшись ему под руку. Кажется, теперь она начала догадываться, что собой представляет Эт.

У соседнего костра дозорный оживился, достал нож.

— Освежую? — с надеждой спросил он. — Шкурка без изъяна, знатная украса…

— Дети, — громко возмутился Сим, за строгостью пряча улыбку.

Он бы и сам освежевал. Он тоже не прочь порадовать Старика, перед Гансом прихвастнуть… Но, что ни думай, выглядит со стороны по-детски. Атаман вздохнул и нехотя отвернулся к огню. Арина юркнула в шатер и завозилась, пытаясь в темноте понять, где её место и как бы половчее укутаться.

Сим доедал полуобугленное мясо один — и улыбался.

Друг Эт пришёл и рассказал об угрозе. Без слов, но предупредил. Беспокоился…

Друг убил льва не абы как. Ударил осторожно и точно, не прорвал шкуру. То есть охотился без азарта, не как зверь. Хочется верить: Эт помнит о Старике. Он взглянул на шкуру неубитого ещё льва — как на подарок друга Сима его обожаемому учителю…

Эт — ещё человек!

Дневник наблюдателя. Участь взрослых

Сейчас даже мне сложно указать, когда установился нынешний порядок моего существования. По внутренней датировке, которая дважды серьезно сбоила, новому порядку пятьсот восемьдесят девять лет. Но, если я имею основания сомневаться в датировке, то я уверен полностью относительно события, давшего толчок к решению о внедрении указанного порядка.

В первые полвека существования я оставался малосистемен, но даже такой я пришел к идее размещения датчиков или полноценных схем оповещения на большинстве потенциально опасных объектов Евразии и Африки. Реактор в Брокдорфе был маркирован зеленым, «выведен из эксплуатации, неопасен». Однако именно он создал проблемы и инициировал мой первый большой внутренний кризис.

Прибрежный регион, где прежде находился город Брокдорф, в указанное время оставался заболочен и подтоплен морскими водами, доступ туда даже для меня представлялся осложненным. По первичным оценкам, авария не несла немедленной и глобальной угрозы. Плотность населения — понятие из прошлого. В опустевших прибрежных территориях старой Европы не жили люди, более того: там не бывали с дозорными обходами даже вездесущие волкодлаки.

Мне пришлось решать абсурдную в плане чистой логики проблему. Полноценное восстановление станции не требовалось само по себе, в то же время оно бы привело к расходу существенной части моих ресурсов. Минимальные ремонтные воздействия локализовали бы проблему, однако сформировали косвенный результат — загрязнение значительных территорий суши и риск попадания активных масс в акваторию моря. Логика однозначно указывала: последнее допустимо. Но Александр Мейер все же жил в недрах Алекса, он был инженер и упрямый поборник экологических подходов в технике и технологии — и он был резко против полумер.

Я называю тот (и последующие подобные) конфликт своих идентичностей атавистическим гуманизмом. И я признаю, Александр оказался сильнее Алекса, иррациональное победило логику. В итоге я истратил два года на ремонт, и, кроме того, на долгие полвека потерял возможность использовать один из своих очень удачных корпусов — он остался в зоне высокой активности и я частично утратил контроль, помехи блокировали связь и разрушили работу локального аналитического блока. Примечание: я не склонен называть «мозгом» то, что имеется в каждом отдельном корпусе, я полагаю, что мозг, разум, личность — мозаичный комплекс всех моих идентичностей, дополненный эхом в природных блоках клон-мозга. К перечисленному стоит присовокупить клубок связей автономных подпроектов со всеми их противоречиями и нестыковками.

Итак, я выбрал наименее эффективный и наиболее энергоёмкий путь ремонта. По сути, тогда я вмешался в историю. На осознание и принятие произошедшего в таком формате мне потребовалось три года — то есть все время ремонта и дополнительно срок переналадки станции под полную автоматизацию.

Затем стартовал процесс настройки логики Алекса под новые реалии.

Постепенно я выработал для себя приоритеты и обязанности. И, когда конфликт был исчерпан и цель установлена, началась датировка нового времени — времени, когда у Алекса сформировались статус в мире и цель существования.

Годы (!) ушли на урегулирование конфликта идентичностей. Затем отработал процесс формирования древа целей с полной детализацией, он занял три миллисекунды. До чего несоразмерны возможности двух сторон моей идентичности… Быстрый логик не умеет целеполагать. А тот иррационал, который умеет — о нем я не могу сказать ничего определенного. После всякого его вмешательства в решения я провожу тщательное тестирование системы. Я должен быть уверен, что это не помехи и не фантомные проявления. С моими ресурсами и возможностями риск, скажем так, помутнения рассудка, недопустим.

Итак, пятьсот восемьдесят лет назад я отчасти стал нынешним Алексом. Тогда я определил свои место и цель, создал ряд правил и аксиом.

Первое правило. Я не могу быть признан наследником цивилизации людей прошлого, я лишь её порождение. Но я имею право использовать для поддержания и развития своих ресурсов все технологии и знания моих создателей.

Второе правило является логическим следствием первого. Я замыкаю на себя вопросы патентного права — сформулирую это так. Иными словами, принимаю ответственность за использование ресурсов и технологий прошлого без намеренного или случайного ущерба для нынешних обитателей мира. Я не планирую распространять эти технологии в ближайшее время, поскольку не желаю провоцировать цивилизационное иждивенчество. Я принимаю ответственность в том числе за изучение и использование гибридных и военных разработок. Что это означает де-факто? Я обладаю флотом, к трехсотому году от кроп-инцидента я смог восстановить или создать заново под свои нужды ряд плавучих авиабаз. Еще сто лет спустя я оттестировал плавучий пусковой стол и получил возможность развивать спутниковую группировку. Я намерен расширять свои возможности и дополнять их по моему усмотрению теперь и в будущем.

Я последовательно сформировал в различных регионах мира несколько блоков полностью автоматизированных производств, поскольку нуждаюсь в элементной базе, инструментах, оборудовании и ряде иных опций, невосполнимых при нынешнем технологическом упадке.

Третье правило. При постоянно нарастающем ресурсном базисе я готов принять на себя статус смотрителя музея. Ценности — в первую очередь духовные и культурные — я буду стараться сохранить. Очевидно, через оцифровку, это компактно и достаточно надежно, я изучил слабые места прежних систем, погибших или частично пострадавших. Но, кроме того, я намерен оберегать ценности как таковые. Материальные объекты я консервирую, дополнительно предохраняя и стабильность близлежащих территорий. Не могу оценить, есть ли в этом значимая польза для кого-то из ныне живущих. Вреда определенно нет: закрытые зоны и те, что значатся в списке на консервацию, составляют менее десятой доли процента суши. Я делаю эту работу, чтобы вернуть долг моим создателям и признавать величие тысячелетий истории духа и разума. История той цивилизации хранит не только ошибки, но также открытия и прозрения. Уточню: я взял на себя поддержание зданий, режимов температуры и влажности в залах для экспонатов. Я контролирую энергоснабжение ряда так называемых «хранилищ судного дня», я буду и далее устанавливать координаты и налаживать контроль над иными хранилищами, которые пока вне сферы внимания.

Четвертое правило. Поскольку на данный момент ни моя логика, ни чья либо еще, не может обоснованно указать место и роль человека в изменившемся мире а также дать приемлемое определение человека, я намерен оставить за собой функции пассивного наблюдателя до момента, когда смогу сформулировать более активную позицию. В связи с этим я буду наращивать возможности по сбору релевантных статданных.

Следствие из четвертого правила. Датировка данной записи по времени куда позднее предыдущих, ей всего-то триста лет. Прилагаемый далее свод аксиом сформулирован в контакте с моим временным симбионтом, Марией. Поскольку я доверяю её природе одушевленного создания, я склонен называть сформулированные ею постулаты безусловными:

— гуманоидность не может быть признаком одушевленности или разумности. Равно она не может давать преференции в рассмотрении любых обстоятельств;

— намеренное и массовое уничтожение конкурирующего вида в нынешний переходный этап не может признаваться допустимым, поскольку для одушевленных и в прежней цивилизации не были однозначно и примитивно верны дарвиновские законы эволюции. Потому применение любой из учитываемых мною популяций (читай — цивилизационных зародышей) избыточного насилия, насилия с целью самодемонстрации, насилия во имя насилия — будет пресекаться. Для этого у меня есть все необходимые ресурсы;

— выход на системный контакт не может быть инициирован мною, я имею право лишь ответить на запрос, если сочту его актуальным. Превращение наблюдателя Алекса в судью, или хуже — «бога из машины» — недопустимо. Любой мой контакт с ныне живущими будет носить частный характер;

— оцифровка идентичностей отныне и впредь жёстко ограничивается и регламентируется. Опыт показал, что мои внутренние конфликты смертельно опасны для планеты. Лишь три года назад я завершил утилизацию дряхлого ядерного арсенала прежней цивилизации. Это было трудно. Но я все еще знаю места хранения и способы производства, например, «грязной бомбы». Так что гигиена сознания для меня приоритетна;

— и последнее правило, особенное и связанное с людьми. У меня нет ответа о сроке моратория. Но я намерен ввести мораторий на конфликты сообществ по разные стороны от стен городов. Я осознаю, что сейчас города де-факто нежизнеспособны в конкуренции, что они являются осколком прежнего цивилизационного формата, ценности и логика которого уже показали свою пагубность. Однако же по крайней мере два уважаемых мною одушевленных существа — Мария и Чтец Кан — сформулировали видение по данной теме единообразно. Все сводится к уже не раз упомянутой фразе — «Живи сам и дай жить другим». Но, насколько я понимаю, глубже есть нечто, для машинной логики чуждое. Это более внятно и медицински определил Кан. Он написал в своем дневнике: «Только дозировка определяет, что есть яд, а что лекарство». А Мария сказала: «Чтобы исправить ошибку, иногда приходится сначала её совершить»… Мне больно думать, что эти слова она адресовала своей покойной сестре. Я долго не решался ввести последнее правило. Но имею ли я основания спорить с теми, кто уже мертв? Я, лишенный смерти… из-за своих и чужих ошибок.

У меня есть долг. Никто за меня не исполнит работу, которая ведется. Мои создатели нагадили так основательно, что я не могу уйти, пока не приберу за ними. Но, чем глубже я погружаюсь в работу, тем внятнее понимаю, что конца ей нет…

Элена. Путь в никуда

Кузя заснул, как только устал оплакивать Пса. Щенок не храпел и не ворочался, но я постоянно ощущала его тепло и дыхание. Глупая уверенность, и такая сладкая: пока Кузя сопит за пазухой, в диком лесу никто мне не страшен.

Первый день я двигалась без остановок, по прямой и не думая ни о чем. Я шла — прочь из ада. Каждым шагом яростно и упрямо отталкивала грунт, чтобы оказаться еще дальше от кровавой поляны, но призрак кошмарного побоища преследовал меня: тени казались похожими на трупы, в порывах ветра сквозил запах крови, всякий шорох звучал предсмертным стоном.

В глухих сумерках я споткнулась, рухнула и только так кошмарные видения вышибло из меня. Я поняла: лежу на боку, дышу, и — о ужас — чуть не раздавила Кузю в рюкзаке! Корни эти дурацкие… палец об них ушибла, большой палец на правой ноге. Болит, словно перелом. На самом деле мои ощущения — всего лишь усталость и отработка шока. Пройдет. Пульс? Пятьдесят. Видимо, это много, меня даже знобит. Тяжесть навалилась, гнет спину и топчет душу, еще немного, и меня раздавит, и я позволю себе увидеть невесть что в тенях.

Я заранее зажмурилась. С омерзительной трезвостью и остротой вдруг приняла, что Матвей мертв, позади ужасный день, израненный Пес погиб, и даже малыш Кузя может не справиться с потерей крови…

Нет, Кузя мой пациент, он обязательно выживет. Надо держать себя в руках, я врач и я — на дежурстве.

— А ведь могла забрать палатку у тех уродов, — сказала я, вслух выражая всю мощь заднего ума. — Мне было бы больно и тепло. А так мне больно и холодно.

Никто не ответил. Даже Кузя! Я упала, а он и ухом не повел. Но мне надо разговаривать, иначе я начну визжать и рыдать. Беды минувших дней — они вроде злобной стаи, нагнали меня и рвут в клочья. Надо бороться, сбежать-то не получилось.

— Могла взять плед и лампу, и эти… блоки сухого горючего. У них были, не зря в поговорке сказано: в Ганзе есть всё, — выговорила я, добивая округу своим медленным, но мощным интеллектом.

Лес промолчал. Я кое-как выскользнула из лямок спинного рюкзака, стащила нагрудный, устроила поудобнее Кузеньку, проверила его нос — холодный, влажный… Это же хорошо? Очень, ведь я дотронулась и не рухнула в обморок. Я даже генного дерева не увидела, отмахнулась — и оно сгинуло. Хорошо, я привыкаю к себе — настоящей.

Закончила осмотр больного, нагребла ворох листьев, накрыла курткой, свернулась калачиком поверх. Живот побурчал было про ужин, но я проигнорировала. Спать хочу сильнее, чем есть.

Утром я тщательно разжевала порцию хлеба и сухого мяса. Допила остатки воды и задумчиво перевернула сухую флягу. Последняя капля шмякнулась на язык.

Кузя по-прежнему спал. Погоня, как мне казалось, могла быть близко. Хотя бы еще день следовало спешить и не жалеть себя. Вот только куда направиться? Припомнив теорию, я пощупала мох на стволах, вопросительно посмотрела на рассветное солнце… Зажмурилась, пытаясь восстановить в уме карту местности близ Пуша. Где-то рядом наша главная река. В ней воды полным-полно. Пить можно вволю. Я вроде бы иду на север. То есть в гости к староверам? Нет уж, спасибочки. Мне надо повернуть… и целить к закату. Так я рано или поздно уткнусь в берег Мутной. Уткнусь и напьюсь.

Выбрав направление, я встала, проверила лямки и пошла. После завтрака во рту не пропадал привкус несвежего. Противно. Ещё гаже оказалось глотать вязкую скудную слюну — клубками. Железное зеро-здоровье проржавело… живот норовил прилипнуть к позвоночнику и болел, словно его протыкали иглами. Изредка меня скручивали спазмы, сразу делалось до слепой паники страшно.

Мысли жалили и отравляли. Я не умею жить в лесу! Вообще не умею и вряд ли запросто научусь. Не смогу охотиться, Мари права, я муху прихлопнуть не в состоянии. Не справлюсь и с постройкой землянки — я только на картинке её видела, мелко! Походным огнивом пользоваться, и то не пробовала. И вот вопрос: из чего рубят дрова в лесу? Не из цельных же деревьев, они огромные и ничуть не сухие!

Я брела по горло в страхах, вяло отмахивалась от кусачих жуков-комаров и шарахалась, разобрав шипение или рык. Отдыхала, мечтала о воде и снова шла.

Иногда мне легчало, и тогда в варево привычных страхов добавлялись, как специи, новые оттенки вкуса… Я вдруг вспоминала, что зверьё спит днем. А вот змеи… Змей в лесу полно. Есть те, которых мы называем полозы — не ядовитые, зато здоровущие, они осенью откочёвывают на юг. Есть гады — мелкие, опасные укусом, но пугливые. Кроме того имеются ужаки, они малоподвижны, висят себе на ветке и рассыпают по ветру парализующие иглы. Питаются ужаки теми, кого обездвижат. Я хорошо знаю теорию. Лучше б не знала, меньше б мыслей наплодила. Увы, я думаю о бесполезном. Это не помогает на практике обнаруживать змей и избегать их. Пока спасает то, что ужаков рядом нет, а прочие меня сами избегают… исползают и испрыгивают.

К ночи я умаялась думать и бояться. Снова споткнулась в сумерках, рассадила тот же несчастный палец, распахала о корягу щеку, прикусила язык. Очень хотелось пить. Но я утешала себя тем, что местность в целом делается болотистой и, значит, скоро я найду воду.

Рюкзак с Кузей я устроила в развилке корней, где сухо и мягко, много палой листвы. Щенок, не просыпаясь, буркнул что-то вроде: «Ур-ум-ур-рм!»… Как можно столько спать? Мне бы осмотреть его раны, швы… но толку-то? Обработать нечем. Гнилостного запаха не чую, так что пусть отдыхает. Хуже не станет.

Всю ночь мне снилась вода. Я собирала её ведрами, кружками, чайной ложкой — и не могла сберечь. Вода впитывалась, растекалась, испарялась… кошмарный сон. И ужасающее пробуждение. Язык распух, губы потрескались. Двигаться не хочу, о рюкзаках думаю с ненавистью и отвращением. Принюхиваюсь: вон низина, оттуда тянет влагой. Упрямо надела рюкзаки и потащилась на запах…

К полудню Кузя проснулся. Я понадеялась было, что он покинет рюкзак и пойдет на своих лапах, вот достался же тяжеленный младенец! Восемь кило, так я тогда подумала, сгоряча? А сейчас все пятнадцать ощущаю на впившихся в тело лямках рюкзака.

Кузя лишь высунул морду и зевнул. Осмотрелся… начал карабкаться на моё плечо, наступая лапами на голову. Утвердился возле затылка, то вытаптывая большой рюкзак, то царапая когтями макушку. Я бы поругалась, сбросила… но меня накрыло отупение, и я брела, выключив мозг.

— Ий-я-ах, ча-ачуч-а, — вдруг взвизгнул Кузя.

Я споткнулась, взмахнула руками и покатилась кубарем. Украсила лоб свежей шишкой. Застонала, завозилась, села… и перестала дышать.

Кузя, намотав хвост на ветку, висел головой вниз в метре над землей и чуть покачивался. Из его пасти торчал кусок чего-то шевелящегося, пёстрого. Шмяк… я проследила падение — и увидела возле своего колена откушенную голову ужака-чернобархатника. Эти твари близ Пуша не водятся, но я помню рисунок. Надпись рядом тоже помню: «особо опасен, вырастает до полутора метров в длину, парализует жертву на сутки и дольше, у крупной добычи выпивает кровь».

— Куз-зя, — прохрипела я.

На более обстоятельную благодарность сухого горла не хватило… Щенок расслабил петлю хвоста и спружинил на три лапы. Заднюю, собранную мною после пытки буквально из ничего, он берёг, плотно прижимал к брюху. В остальном малыш выглядел превосходно — активный, уверенный в движениях.

Будь я такой же активной, я бы успела обдумать: стоит подвинуться ближе и осмотреть больного — или отползти в сторонку, пока сама здорова? Он волкодлак, вдобавок дикий. Но я была тупой и вялой. Я дождалась решения Кузи. Он сплюнул недожёванного ужака, в шаге от меня и распустил хвост. Собственно, я именно теперь рассмотрела его уникальный хвост! Вроде дождевого червяка: гибкий, может быть толстым и коротким, а может вытягиваться и делаться тонким. Кончик очень ловкий — умеет ощупывать, перебирать, оплетать, хватать… Для начала Кузя вытянул хвост вверх на полную длину, затем перебросил через голову и намотал кончик мне на запястье.

— С-сдоров? — просипела я.

Кузя ответом не удостоил. Принюхался к ветру, вскочил и потащил меня, натянув до предела хвост. Я покорно потащилась. Потерять в лесу я готова рюкзак, голову и рассудок, всё это меня давит и угнетает. Но я не желаю и не смею потерять Кузю!

Каких-то сто шагов тупого спотыкания — и я рухнула на колени, счастливо улыбаясь. Лужица всего-то в две ладошки, но посредине бьется жилка пульса — родник… Кузя припал и налакался, я мужественно дождалась своей очереди. Люди — в городе все уверены — не умеют лакать. Ха! Они не испытывали настоящей жажды.

Трижды я налакалась и отлежалась, лишь тогда мне стало лучше. Захотелось уютного отдыха, я начала мурлыкать песенку, подмигивать солнышку. Чуть позже я запросто встала, вот как прибавилось сил! Проснулся разум, заныл нудно о полезном. Я принялась бродить по зарослям в поисках чего-то подходящего для добычи воды. Нашла: срезала пустотелый ствол высокой травищи, попробовала через него всасывать воду — и сплевывать во флягу. Дело двигалось неплохо, тем более — ил и песок не видны в непрозрачной фляге. Зато, если поболтать, вода плещется под горлышко. Но я не радовалась, а паниковала! Кузя сгинул. Не видно и не слышно его. Зато в кустах что-то шуршит, шевелится… И я не хочу проверять, что это или кто. С меня хватило чернобархатника.

Мозг основательно пропитался влагой и включился на полную, я наконец-то осознала: крупные ужаки водятся в Синемошских топях. А туда, в топи, даже психи топиться не ходят: нет шанса добраться. В болотах живут сомы-шатуны, взрыв-жабцы, клювоцапы и прочие столь же «приятные» создания. Разведчики Пуша даже назвать и зарисовать многих не сподобились. Или не видели, или не хотели видеть. Люди городов наблюдают болота разве что с борта паровиков речных поездов. Даже через толстые стекла топь смотрится жутко.

— Кузя, — едва слышно шепнула я.

Стало холодно и больно. Ну зачем, зачем включился мозг? От его работы мне всегда плохеет. Прямо сейчас я свела воедино факты: Кузя — детеныш, волкодлаки — стайные. У Кузи есть семья, огромная по численности. Тот зверь, мысленно мною названный Псом, не просто так спасал малыша и умер за него. Кузю ждут дома. Наверняка он шел. Кто бы счел другом двуногую злодейку, которая долго и сосредоточенно резала шкуру и шила мясо — без анестезии…

Кузя ушел, но даже это не самое страшное. Кузю искали, вот как на поляну попал тот Пес! Кузю еще будут искать. Не важно, найдется ли малыш, все равно за его боль отомстят.

В моей голове вдруг составилась картинка. Люди Юргена назвали Кузю «приманкой». На приманку злодеи ловили взрослого волкодлака, вероятно — любого. Он, скорее всего, в понимании Юргенов не должен был справиться с большим и прекрасно вооруженным отрядом охотников. Полагаю, взрослого волкодлака хотели ранить и прогнать. Тогда он бы выжил и донес скорбную весть стае. И дальше… Нет, не хочу гадать. Но, будь я волкодлаком, я считала бы жителями Пуша всех людей, чей след выходит из города и туда же возвращается? Ответ — да! Значит, виновен в пытке и смерти Кузи не злодей Ларкс, не его отряд охотников. Виновен — город Пуш!

— Путь в никуда, — едва смогли выговорить мои дрожащие губы.

Зря я думала, что, покинув город, спасу Мари и прочих — деда Пётру, Али, Лоло, её папу… Тогда я еще не понимала, как настойчивы и коварны Юргены. Тем более не могла додуматься, что их интерес — не врачи и навыки лечения. Сейчас я знаю больше. Снова вспоминаю наше свидание с Ларксом. Что он бубнил про нашествие волкодлаков на южный город, про стрельбу и оборону стены? Я невнимательно слушала. А он, похоже, случайно сболтнул о важном. Если на Пуш натравливают волкодлаков, если это не первый подобный трюк, то цели Юргенов… бесчеловечны и масштабны. Пуш погибнет. Может, злодеям нужны знания предков и их древний холодильник? Или все секретное, что сокрыто под нашим убежищем и о чем, уверены хранители, посторонним никак не узнать? Или в деле замешана пафосная война городов с миром за стеной, о ней Ларкс говорил много и охотно. Что ж, войну не начать без страшной, красочной провокации: волкодлаки растерзали врачей…

— Кузя! — проорала я во всю глотку. — Ку-зя!

Лес притих в недоумении. Лес не любил шума. Я тоже притихла, надеясь разобрать ответ. Нет, малышу не до меня. Он спешит домой без оглядки и не знает, что я тут изошла на маету. Вытоптала полянку, вылакала лужицу, расчесала укус на шее, проковыряла дырку в куртке, ввинчивая в ткань палец, я ж на нервах делаюсь неумная…

В общем, постепенно я совсем отчаялась, смолкла.

И вдруг издали донеслось такое… Настоящая песня. Я сразу узнала голос — Кузя выводил мелодию звонко и вдохновенно. Душу вкладывал! Я не умела понять его, но чуяла: случилось что-то важное. Это не зов, не жалоба и не прощание с Псом. Другое. Новое. Я слушала и идиотски улыбалась от уха до уха. Кузя меня не бросил! Кузя для меня поет! Эх, не охрипла бы, так тоже подпела… А так — сижу, слушаю, успокаиваюсь.

Опять ум заработал. Я встрепенулась, сходила по своим следам, нашла большой рюкзак. Принюхалась, скривилась и стала перебирать продукты. Прежде не думала, что они так быстро портятся. Сейчас очень не хочу думать: а что мне есть через день-другой?

Мимо ноги протерлось гибкое сильное тело, я взвизгнула, но сразу успокоилась: Кузя вернулся. Сел, торжественно выплюнул из пасти тушку в обслюнявленном мятом оперении. Хвост малыша заметался, поднял ворох перемолотых в пыль листьев.

— О! Первая добыча на охоте? — сообразила я, сама не знаю как. — Первая в жизни, правда? Это что, должна быть птица? Змеи не в счет?

Кузя скромно обмотался хвостом и облизнулся. Я похвалила снова, многословно и щедро. Заодно изучила тушку. Два глубоких прокуса близ горла, кровь высосана и начисто облизана. Наверное, кровь для Кузи — деликатес. Ха! Во мне литров шесть горячего деликатеса… О чем я думаю? Неумная, ох неумная… Стыдно перед Кузенькой.

Я нащупала топорик, отвязала. Руки немножко дрожали. Живот орал во всю силу голода. Не знаю, из чего рубят дрова, но прямо теперь выясню опытным путем. И про огниво тоже. У нас с Кузей будет жареный на углях ужин. Если бы малыш не хотел чего-то необычного, не приволок бы тушку, сожрал сразу. Он ведь принес мне. Он намекнул прямо и ясно: у нас — праздник!

К ночи мы разгрызли до последнего хрящика птицу и еще двух змей — их тоже добыл Кузя, я только обуглила шкуру дичи и неловко посолила полусырое мясо. Но даже такая ужасная готовка нам понравилась. Видимо, у нас с Кузей совпадают вкусы.

Хорошо быть сытой. Я вволю напилась родниковой воды, тщательно вытерла пальцы об траву. И наконец-то преисполнилась благодарностью до того, что разразилась застольной речью.

— Кузенька! Спасибо, накормил. Кузенька, я обожаю тебя… Я пропаду без тебя. Но я должна вернуть тебя домой, Кузя. Пока твоя мама не подумала чего-то совсем нехорошего про город Пуш и его жителей. Где твоя семья, Кузя?

— Йяр-рх, ча-ча-й-йоу, — внятно ответил Кузя.

И не пробуйте меня убедить, что это просто щелчки и привизги. Это речь. Увы, я не умею понять ни слова. Поэтому молча сижу и думаю. Такова уж привычка людей: если не знаем, домысливаем. Иногда в итоге получается совсем криво, но себя не переделать.

Что я знаю? Волкодлаков записи из архива Пуша делят на два вида: скальных и болотных. Хотя… таковы наши домыслы. Скальные вроде бы тёмного окраса. Хотя и это домыслы. Кузя — белый, по его короткому ворсу разбросаны крохотные пятнышки сырного и масляного оттенков, обведенные более темным контуром. По спине — бледно-золотистый с серым ремень. Брюхо рыжеватое… как ни гляди, у Кузи окрас не «скальный». Кузя на раз ловит ужаков, явно имеет опыт. Ужаки живут в болоте. Могу ли я на основании таких вводных решить, что Кузя — болотный волкодлак? И, если я права, стоит ли лезть в топь ради проверки?

— Поспать или сразу утопиться? — заунывно вопросила я и обратила лицо к бледной луне, занавешенной тучами.

— Йо-рр, — Кузя охотно поздоровался с луной.

Он ничуть не собирался спать. И я решила: пусть Кузя решает. Надела рюкзаки, встала, протянула руку… Кузя мигом намотал хвост на запястье. Говорят, предки держали домашних животных. У предков было полно жрачки, места в жилье и беззаботности. В древности от силы три-пять смертельных заболеваний передавалось через псов и котов, но были надежные вакцины и прививки. Сейчас все иначе. В Пуше есть кошки, они живут в трех вольерах и их еженедельно запускают в какой-то очередной подвал, чтобы остановить ползучее нашествие грызунов. Но кошек не гладят, не держат дома. После кошачьей охоты в подвале и во всём здании делают дезинфекцию. Самих кошек проверяют раз в месяц. Людей, за ними ухаживающих, тоже проверяют и вынуждают жить отдельно от прочих. А предки запросто общались с кошками и собаками, водили их на поводке. Думаю, это выглядело, как у нас с Кузей — только зеркально: волкодлак тащит меня, намотав хвост на руку. Тащит азартно, резво. Соскучился по маме?

К утру я сбила ноги в кровь и поняла важную истину: Кузя верит, что ночь безопаснее и удобнее дня. Он, пожалуй, прав. Ночью тот, у кого хорошие слух и зрение, видит очень много и сам способен спрятаться. Еще я поняла: волкодлаки не склонны играть в прятки. Запах у них довольно резкий, что позволяет всем убраться с их дороги или затаиться. А если кто не спрятался, Кузенька не виноват. За ночь он прямо на ходу набил брюхо. А затем забрался в рюкзак, начал пыхтеть и вздыхать, растопырил лапы и выпятил тугое пузо.

Он обжора и капризуля! Но обижаться на малыша невозможно. Он наполняет мою жизнь радостью. Иду, глажу волкодлачье пузо. Запретить Кузе жрать не могу, не успеваю! Всякий раз сперва слышу «Клац!» свежепрорезавшихся постоянных зубов Кузи, а уже после вздрагиваю и пытаюсь понять, какая очередная перекушенная тварь торчит из его пасти или мотается на хвосте.

— Кузя, ты вырастешь толстый, не сможешь лихо разделываться с врагами, как тот славный Пес, — мне все больше нравится журить малыша и массировать его брюшко. Может, я до сих пор под влиянием Кузиного голоса? Ну и хорошо, зато не страшно и не скучно. — Несварение. Ты знаешь, что это такое? Вот погоди, узнаешь. Дожрешься ты, ох дожрешься…

Но Кузя меня не слушает. Он даже не пытается украдкой меня подчинить своей воле через пение. Он обмяк, намотал хвост мне на шею — и спит беспробудно… Идти дальше? Но — куда? Я еще немного прошла наугад и задумалась про дневной привал.

Рассвет. Пахнет тухлятиной и тиной. Трава тут и там топорщится кустистыми зарослями, очень сочная, явно болотная. Под ногами уже давно чвякает. Лес сделался прозрачен и чахл, весь покрылся коростой многоцветного лишайника. Тропок нет. Куда брести, понятия не имею. Разве вон там, правее, имеется высокая гривка. Доберусь, поднимусь — и залягу. Стану сушить башмаки и прятаться. Хорошее занятие на весь день. Отосплюсь. Но сперва проверю, нет ли на мне клещей, пиявок и прочей нечисти.

Солнце разогнало туман и взобралось на небосклон, когда я закончила мастерить распорки для башмаков и кроить портянки из случайных лоскутов. Хотелось спать, и одновременно сон не шёл ко мне. Слишком многое приключилось за минувшие дни и ночи. Слишком быстро и резко. Вот я сижу у края топей, никем всерьез не покусанная, не отравленная. В полглаза дремлю на надежном сухом холме… и мне кажется, что мир плывет, слоится и дрожит болотным миражем.

Как мы живем в городах? Зачем мы так живем? Мы врачи. Наше дело — лечить! Мы, самое меньшее, обязаны не запирать ворота! Если бы к нам приходили, если бы мы выходили за стены, насколько больше мы знали бы о мире! Насколько больше могли понять о болезнях и лечении. Мир изменился, а мы, как скупердяи, трясемся над полуистлевшими записями предков, хотя их опыт устарел и сделался малопригоден.

Я сижу на холмике над болотом и ощущаю себя преступницей, которую всю жизнь держал в заточении её же собственный страх. Терпение и благодарность? Ха! Слабость и безделье. Я могу больше прочих, значит, и виновата сильнее. Не это ли мне хотел сказать хранитель, когда уложил в мешок хирургический футляр?

Вдали мелькнула тень, но я не вздрогнула.

Рядом с Кузей я смелая. Даже когда он спит. Я повернула голову и стала вглядываться. Болото от занятой мною сухой гривки прогибается ниже и ниже — и я вижу огромное пространство, пусть нерезкое из-за испарений, колышущихся полотнищ мошкары и лишаистых перелесков. Ничего, я смогу учуять подробности. Жертвую слухом и нюхом, наращиваю зрительную сосредоточенность, охватываю мир шире и дальше, прощупываю, включаю в обзор…

Здоровенный полоз греется на солнце шагах в ста от нас. Он старый, опытный и с волкодлаками не связывается. А еще он сыт. Грациозная зверушка на перепончатых лапах бежит через болотину напрямки, такая легкая, что даже на цветущей тине над омутами — не вязнет. Птица с длиннющими ногами-палками притворилась древесной корягой и ждет, пока в это поверят самые наивные жабхи. А они вон — метрах в пятистах от меня, сидят в рядок и готовятся исполнить нечто слабомузыкальное. Рыбья спина, огромная как перевернутая многоместная лодка, всколыхнула ряску и пропала… Засопел и плюхнулся с брюха на бок могучий, жуткий даже отсюда, вепрядь. Он в холке выше меня, встань я в рост! Чудовище. Костистая морда-маска… Нажрался и хрюкает в грязи. Сонный, очень далеко — километров пять. На пределе доступного мне обзора.

Так утомительно чуять в объёме! Я вздохнула, решила успокоиться по поводу окружения и… расстроилась. Я-то надеялась заметить волкодлака, кого-то из стаи Кузеньки. Надеялась — и боялась. Не хочу отдавать малыша семье, я привыкла к нему. Мне с ним не страшно, не одиноко. С ним я не вымру из-за своей бестолковости…

Снова тень. Теперь я внятно поймала ощущение, сразу проследила направление- удаление и начала вбирать подробности. Почти сразу пульс взвился до сотни. Человек? Там — человек! Лежит неподвижно, на спине. Я ощутила его по тени движения — но это не перемещение тела, он очнулся, что-то подумал… мысленно попросил о помощи? А я разобрала, со мной пошутило сознание или то загадочное чутье, что отличает меня от прочих в городе.

До человека по прямой не больше километра. Вроде бы несложно дойти. Мысленно прокладываю тропу. Полоз далеко, жабхи в стороне, птица тоже неблизко, в трясине. Если попробовать осторожно… А идти — надо! Почему он один и без сознания? Так в засаде не лежат. Хотя что я знаю о засадах?

— Кузя, спи дальше, мы немного прогуляемся, — сказала я малому рюкзаку, надевая его. Взвалила на спину большой и буркнула: — Ур-рр… йох. Или как там ругаются у нас в стае? Полный ведь йох! Йех. Йях?

Стоило спуститься с сухой гривки — и я по колено утонула в киселеподобной траве, растущей на гамакоподобном грунте. Сразу сделалось понятно, что километр — это ужасно далеко и даже, может, непосильно. Я сунула руку в нагрудный рюкзак и пощекотала Кузину шею.

Клац!

От шока и недоумения я даже не закричала. Замерла с раскрытым перекошенным ртом… сползла в лужу травы и грязи. Кое-как, медленно, со всхлипами, вынула из рюкзака руку.

Дышу через рот, хрипло и редко. Напоминаю себе: я врач. Осматриваю прокушенное запястье. Удар клыков пришелся мимо основных сосудов, сухожилия пострадали умеренно. Кровь брызнула — но сразу унялась.

— Йо-у-ухрр… — Кузя рывком выбрался из рюкзака и замер, уткнувшись носом мне в лоб. Я скосила глаза к переносице, и так смогла видеть его взгляд, в упор. Кузя чуть не плакал! — Й-ях…

— Йях, — непохоже повторила я, как только меня отпустил первичный шок. — Кузя, прости. Ты зверёнок, а я дурища из города. Доигралась в зюзеньки, перепутала тебя с рахитичным Али на медосмотре. Ты ничего ужасного не сделал. Сейчас обработаю хоть как… и пройдет. Я живучая.

Хвост Кузи метнулся, кончик ощупал рваные края моей раны. Пасть приоткрылась — и Кузя издал неслышный уху, сложно и мелко вибрирующий звук. Который — надо же, и не знала что такое бывает — словно впитался в рану. Боль стёрлась. Кровь совсем унялась, я ощутила ладонь и смогла пошевелить пальцами.

— Спасибо, — что еще я могу сказать? Я постоянно благодарна ему.

Кузя примерился и лизнул след укуса. Сперва стало очень больно от касания шершавого языка, но после полегчало. Я нащупала в кармане заготовленную на всякий случай ткань и обмотала ладонь. Отчего-то я уверилась: этого достаточно, рана не воспалится.

— Там человек, — я встала и указала направление. — Кузя, вдруг ему плохо?

— Ха-урр-рах, — заинтересованно чихнул Кузя.

Втянул воздух, прижмурился. Некоторое время стоял, охлёстывал себя хвостом. Затем сморщил нос и пошел вперед. Хвост дрогнул, метнулся к моей больной правой руке, обогнул её и намотался на здоровую левую. И мы побрели через болото.

Двигались очень медленно. Кузя часто замирал, взвизгивал, смотрел вниз, ожидал чего-то… резко поворачивал и брел вбок, чтобы так же резко остановиться и опять сменить направление. Километр по прямой? Мы угробили полдня, а по поводу прямой — это слово следовало забыть у ворот города! Мы петляли и петляли, и не угробились в топях лишь потому, что Кузя меня зачем-то жалел.

Я знакома с идеей предков о естественном отборе и выживании сильнейшего в дикой природе. Кузя — дикий. В природе он явно в числе сильнейших, как вид. Зачем же он бережет меня, зачем так упрямо нарушает стройную теорию моих предков? Хотя… чихать ему на теории людей. И — да, признаю, моя польза иссякла в километре от кровавой поляны. Кузя уже был прооперирован и сыт, отгорожен достаточным расстоянием от повторной поимки и пытки…

Кузя умеет быть благодарным. Мне тепло от осознания того, какой он замечательный. Я горжусь им. Бреду, задыхаюсь в вонючем болоте и даже не пытаюсь подозревать, что и это может быть волкодлачье внушение. Какое уж тут внушение. Все — правда. Я бесполезная, но меня берегут. Меня укусили случайно, а вылечили от души.

Уф, как жарко и потно. И мы все бредём, ползём…

Скоро осень, но солнце еще горячее. К полудню воздух наполнился густым, хоть режь его, запахом гнили. Болото прогрелось, гнус и прочие летучие гады спеклись в плотные, как мешковина, полотнища звенящей жажды крови. Эти полотнища колыхались, накрывали то один участок болота, то другой. Так я понимала: внизу появилось и затем пропало что-то годное в пищу. Меня гнус игнорировал. Или я несъедобна, или Кузя вибрирует время от времени что-то отпугивающее. Я не слышу, но предполагаю.

Иногда я утопала в грязи по пояс. Становилось страшно, я понимала, что ковер травы под ногами так истончился, что может в любой миг прорваться. Под упругим гамаком из слабых корней — бездна… Оступившись и ухнув по брюхо, я каждый раз раскрывала рот и молча шлепала губами. Стыдно при Кузе истерить, стыдно и недопустимо. Я замирала, заставляла себя считать пульс. И повторяла беззвучно: я не смогу сдвинуться с места. Я утону, если шевельнусь. В этот миг Кузя начинал оборачиваться, и я ползла из топи, чтобы не видеть недоумения на его детской мордахе. Да, я красочно домысливаю эмоции волкодлака. Очеловечиваю его… А как иначе?

Солнце стало отчетливо тяготеть к западу, когда мы доползли до цели.

Еще от сухой гривки, утром, я рассмотрела огромную, метров десять в диаметре, кочку. Подумала: всем кочкам кочка! И еще подумала, что человек хоть и без сознания, но много опытнее меня, он выбрал хорошее место, чтобы отлежаться.

Полагаю, трава и кустарник десятки лет трудились, создавали выпуклый сухой узел на редком, как марля, полотне болотины. Едва дотянувшись до края кочки и тронув пук шуршащей травы, я поверила: место надежное. Поползла вверх по кочке на четвереньках… и нащупала ногу того человека прежде, чем увидела его.

Я пискнула от удивления, человек очнулся, Кузя взрыкнул и смолк. Ненадолго на болоте сделалось совсем тихо. Затем я отпустила чужую ногу и села. Сразу увидела: Кузя каменный от напряжения, его пасть сомкнута на правом запястье человека. Так малыш удерживает руку, вооруженную ножом.

— Мы пришли с миром, — быстро сказала я на слави. Сместилась ближе к голове человека и заглянула ему в лицо. — Вы понимаете?

— Разумею, — едва слышно выдохнул человек.

Он постепенно выходил из полубреда, мутный взгляд фокусировался, заострялся… Вот человек изучил мое лицо, взглянул на Кузю — и закаменел. Я тоже обернулась, сообразила, что надо как-то решить проблему ножа. Осторожно сжала лезвие двумя пальцами, нащупала нужную точку на запястье старика, расслабила его мышцы — и добыла оружие. Кузя заклокотал горлом. В его взгляде блеснула ядовитая желтизна. Я положила нож в сторонку и отпихнула ногой подальше. Кузя смолк, но не разжал зубов.

— А если подкуп? — вспомнила я способ, который однажды сработал.

Быстро сбросила рюкзак, порылась в нем и добыла длинную плеть сушеного мяса. Подсунула Кузе под нос. Клац! Справа-слева падают огрызки, посреди улыбается морда младенчика… Ам-ням — два движения длинного языка подмели остатки лакомства. И хвост уже нагло копается в мешке, намотался на второй кусок мяса…

— Кузя, обожрёшься! Тут соль и приправы, тебе наверняка вредно, — взвыла я, наблюдая исчезновение запасов продовольствия и округление младенческого брюшка. — А я с голоду сдохну… Йях мне придет, полный йях, понял?

— Йях, — Кузя облизнулся и сел чистить хвост.

Надеюсь, после этого он побегает вокруг кочки и добудет на ужин змею, которая недостойна именоваться охотничьим трофеем. Наверное, для Кузи слишком просто ловить змей… Я мысленно запретила себе переживать по поводу грядущего голода и сконцентрировалась на делах насущных.

Человек по-прежнему лежал каменный. Старался не моргать, не переводить взгляд. Он наблюдал свою руку. Со следами зубов на коже — но без единой царапины. Кстати, я не ошиблась в первом впечатлении: человек стар, по городским меркам я дала бы ему лет семьдесят. Совсем седой, с изрядными залысинами у висков. Кожа морщинистая. Вены вздуты. Много шрамов и шрамиков. Даже в мешковатой одежде могу оценить, что тело худощавое, но сложения крепкого, правильного. Ноги коротковаты, туловище наоборот, довольно длинное, и руки длинные. Глаза у старика интересные: яркие, зеленые с коричневым. Они — будто живой лес: пронизанная солнцем листва и тени многих тонов…

Я осторожно протянула руку и дотронулась кончиком указательного пальца до носа старика. Видимо, для диагностики я выбрала именно нос из-за Кузи, так ведь я познакомилась с ним, моим первым личным пациентом.

Очередным генным деревом меня пришибло несильно, даже не до обморока. Старик был человек, пусть и иной, чем наши, в городе. Наших я воспринимала не как деревья, а как… спирали генных карт, прям по подобию с рисунками предков. А старик был — дерево, укорененное и растущее. Он показался мне полноценнее людей Пуша. Степень дефектности генетики оценить было затруднительно. Но в целом дерево крепчайшее, так я сужу. В интуитивном ранжировании мутаций старик очень здоров, он никак не ниже «беты».

— Простите, — я осознала, что так и сижу, нажимаю пальцем на чужой нос. — Я Элена, Эли. Я увидела вас во-он оттуда и решила, что вам плохо. Мне казалось, что по болоту ходить одному нельзя.

— Слав, — выдохнул дед. Очень медленно повернул голову и искоса глянул на Кузю, избегая прямого внимания. — Разумею речь… не разумею прочего. Я ранен. Приказал другам уйти. Приказал, настрого. Учуял вой-валгов. Их исконные вотчины окрест. Во времена иные был мир, ныне же вой-валги обид не спускают. Ты — кто есть?

— Я из города ушла, — почти честно сообщила я, — город Пуш. Знаете?

— Ведаю. Травы туда иной раз шлём, — задумался дед. — Город… сие вне мира, вне закона. Слепое место. Исторгает иной раз слепых, кои от мира и в пути отгорожены.

— В пути, но отгорожены? А, вы про дальние поезда, — сообразила я. И отвлеклась: — Кузя!

Малыш, соскучившись слушать нас, побродил по островку и нашел припрятанный в траве мешок деда. А чей еще? Приволок за лямку и умильно облизнулся. Такой весь из себя… заразенок невинный! Младенец, чтоб ему!

— У вас там что-то вкусное? — заподозрила я.

— Окорок можжевеловый имеется, — удивился дед. — Токмо валги дыма страшатся и жгучего не приемлют.

— А! То есть вы зовете волкодлаков валгами. Понятно.

— То вы зовете, мы — избегаем, — нахмурился дед. — Знамо дело… имеются рой-валги, пой-валги и иные, во множестве. Всех избегать надобно. Сей же… не желаю и вымолвить вслух, однако ж ятно с первого взгляда зрю: одинец-отрок. Одинец… может ли быть сие верно?

— Мы знакомы дня три, я еще не разобралась. Кузя маленький. Младенец. Я стараюсь вернуть его домой, к маме.

— Маме? — брови деда встопорщились болотными кочками. — Ведомо, в городе нет рожденного ума, нет и нажитого… нет и закона. Слепое место. Однако… к маме? Сие мне надобно ятно понять. К его матушке? К его, а не вашей?

— К его, конечно. Извините, дедушка, но вы не могли бы угостить Кузю, он хочет вкусного, — попросила я, глядя на исходящего слюной малыша. Хвост уже справился, развязал узел на мешке и во всю шерудил в дедовом имуществе. — Пожалуйста. Иначе мы воспитаем мародера.

— Мара? Дёра? — дед разделил два слога и нахмурился пуще прежнего.

Новый наш знаомый — мой и Кузи — медленно и осторожно боролся с привычкой, которая хуже страха. Следил за Кузей, пробовал шевельнуться. Вот решился, приподнялся на локтях, сел. Осторожно протянул руку и взялся за горловину мешка. Стал подтягивать вещь к себе, не дыша. Нащупал внутри и добыл сверток. Развернул…

Клац! Кузя облизнулся и лёг, сразу же вскочил, хвостом дернул мешок к себе, намотал хвост на горловину: мол, если внутри еще что-то есть вкусное, выпрошу попозже. Или сам добуду…

Дед, совсем белый, недоуменно уставился на свою руку.

— Цел? Однако, укусов валги не творят, они уж всяко — откусят. Они и сталь от лезвия… одинцы которые.

Я посмотрела на Кузю с новым уважением. Затем сообразила: дед слишком бледный. Это не страх, ухудшение началось, едва он шевельнулся. Он ведь сразу сказал, что велел кому-то уходить и остался здесь по своей воле. Значит… Я дернулась, глянула на ноги больного, отбросив в сторону дерюгу и затем лохматую шкуру. От колена и ниже левой ноги у деда почти и не было. Мясо раздроблено, жилы размолоты, кости — в крошево… И, едва покровы были сняты, явил себя запах. Гниль хуже болотной. Не очень старая, дня два ей.

— Кто это вас… так? — прошептала я.

— Водяной, ясное дело.

Ага, может, кому-то оно и ясное. Пойди переведи его «водяных» в наши глупые городские картинки. Может, сом-шатун. Или кто похуже. Дед усмехнулся, наблюдая гримасы моих размышлений, и пояснил: водяные не откусывают, а процеживают. От попытки представить себе процеживание мурашкам у меня на спине стало тесно. Пульс подскочил, я зажмурилась, угрюмо перетерпела ожидаемый удар в мозг. Быстрее ток крови, больше кислорода — бабах! И я опять вижу и думаю в объеме. Надеюсь, это быстро пройдет: слишком больно. Зато могу использовать поумнение для врачебных целей. Ногу деда собирать не из чего, но попытаться-то нужно! Про опыт помолчу, чего нет, того нет. Но если бы имелся штырь, а к нему еще гибкие ветки и… Что за привычка у Кузи вылизывать меня! От горла до макушки, фу-у! И намотал хвост мне на голову, вместо повязки. И уставился в глаза, и подвывает. Отпрыгнул — умчался… пойди его пойми.

— У вас есть шило? Дед Слав, шило или, скажем, проволока, — задумалась я. — Толстая длинная иголка? Спица. Бывают вязальные спицы. Знаете?

Дед не стал отвечать. Наверное, это лишнее, он уже всё сказал про ум людей города. Толкнул ко мне свой мешок — мол, ищи. Откинулся и снова принялся глядеть в небо, и пот выступил на лице, глаза опустели… У Матвея проявился похожий взгляд в последнее лето.

— То есть вы остались тут… умирать? — сообразила я, роясь в мешке. Обозлилась, вывернула вещи ворохом и стала расшвыривать. — И они вас оставили?

— Приказ. Мой приказ. — Дед усмехнулся грустно и гордо. — Уважили. И как оно, у живого-то вещи брать?

— Вот!

Я нашла что-то вроде спицы и широко улыбнулась. Если дед меня счел мародером, его право. Я и есть мародер. Ограбила полсотни трупов, и совесть меня не донимает. Выкладываю футляр, веревки, дедов нож, флягу… как мало нужных вещей! Вдруг мне стало понятно, что в городе я много раз слышала про набор хирурга и спин. Но в свое тело, даже при экстренной потребности, спин вживляли очень редко. На моей памяти никто из наших хирургов такого не проделывал. Я никого не порицаю, они правы: зачем? В городе можно накопить нужные материалы почти для любой операции. Но спин был включен в набор хирурга! Значит, сам набор создавали другие люди, в других условиях. Они думали о работе врача вне города. Вот как теперь… Шовный материал для полостных операций, тем более для сшивки сосудов, мне взять неоткуда. Зато спин даст любой материал, толщина нити меняется мгновенно, стоит изменить угол и усилие вытягивания.

Все же удобно быть «зеро». Могу тянуть жилы из себя, не требуя ничего от пациента. Пока я пробовала менять угол вытяжки, чтобы проверить, какие нити выдает спин, примчался Кузя, приволок вязанку гибких палок, обмотанных хвостом.

Сразу мне стало не до умствований. Малыш до того горд собой, что смотреть на него без смеха не получается. Аж приплясывает. Я показала Кузе свой утренний укус, обмотанный тряпкой. Осторожно коснулась ноги деда.

— Сними боль. Ты же умничка. Сделай, а? — я снова показала на раздробленную ногу.

Кузя сел, почесал хвостом за ухом. Сморщил нос, внятно обозначая свои сомнения. Затем в одно неуловимое движение метнулся к деду и взвизгнул ему в лицо так, что меня шваркнуло на спину и выключило.

Не знаю даже примерно, сколько прошло времени, прежде чем я очнулась и села. Гудит вся голова, глаза будто бы опухли, едва ворочаются в глазницах. Охаю, ощупываю траву и ничего не соображаю. Да уж, Кузя старался-старался… и перестарался.

Постепенно я отдышалась и рассмотрела: дед лежит расслабленный. Глядит себе же в макушку, видимая часть глаз — белые бельма… жутковато. Но очень удобно. Теперь, сколько бы ни копалась я в полуразложившихся тканях, сколько бы ни задевала нервы — пациент не напряжется, даже не заметит.

Возни с ногой мне хватило на весь вечер.

Ночью, на ощупь, я продолжила доделывать и переделывать. При ужасающей деформации костей, при пожилом возрасте пациента, при осложнении из-за потери крови и нагноения… я, как мне представлялось еще до начала операции, могла выбрать только способ восстановления, который знала в теории и ни разу не применяла, и не видела в чужом исполнении. Называется ненаучно: корзинка. Записан в тонкой, редко читаемой книге из второго ряда на верхних дальних полках. Книгу мне посоветовал деда Пётра. Кстати: у него есть особенный шрам возле колена. Оттуда тоже можно брать шовный материал… И шрам, если подумать, тот самый по форме. И нога у деда стынет, болит… Почему мне даже не приходило в голову, что деда мог вживлять себе спин? Тогда он — единственный в городе, кто, возможно, делал с собой подобное. Повезло мне с наставником.

Что я знаю о корзинке? Деда Пётра подробно рассказывал: ставится она как внешний скелет. Заставлял читать важные описания по несколько раз, но было это, увы, давно. Автор книги был так себе рисовальщик, и почерк у него был — настоящий врачебный, хуже всякого шифра. Так или иначе, я помню многое, а еще вижу, будто это вчера было, пояснения деды Пётры, движения его рук.

Но даже это — мало… Если б не мое объемное зрение и Кузя, я бы ничего не смогла. Малыш обмотал мою голову хвостом и теперь понимал нужное без слов. Вылизывал гной, ныл над ранами — аж у меня зубы сводило! — и опухоли спадали, воспаления бледнели. Вдвоём мы делали что-то такое, чего ни один из нас сам по себе не взялся бы и пробовать. Вместе мы — сила…

Когда утром дед Слав проснулся, его нога нелепо торчала вбок-верх, корзинка получилась, мягко говоря, немаленькая. Осколки костей крепились невесть чем. Шилом из дедового мешка, двумя шпильками Лоло, осколками костяной рукояти ножа…

Слав дернулся, осознал перемены и приподнялся на локтях. Долго рассматривал ногу в дугах упругих веток, в ворохе несрезанных листьев и многохвостом обилии верёвочных узлов. Кузя тоже смотрел — и зевал.

— Корзина, — сообщила я и зевнула ответно.

— Много ли тобою сплетено корзин, дитя города? — задумался дед. Выглядел он бодрее вчерашнего и, судя по движениям и речи, не ощущал большой боли. Страха тоже: усмехнулся, покосился на Кузю. — Ох и чудны дела болотные… Однако возьми в ум, окрест топи без дна. Болезнь запах копит, а всякая стервь стремится к поживе, особливо водная-глубинная. Зачем я приказ изрёк, зачем погнал людей своих прочь? Думала, убоявшись ноги лишиться? Ан нет. Гниль и яд от стерви не упрятать. Ежели хоть капля малая в воду попадет, след даст неустранимый. Глупости вы творили в ночи. Бегите, свои жизни спасайте, покуда не поздно. А может и поздно, так-то…

— Кузя? — я демонстративно принюхалась, показала рукой на кровавые тряпки и прочую гниль, которую мы в ночь отгребали в сторону и просто бросили.

И стыдно, и смешно, и тепло на душе. Я считаю Кузю главным? Я прошу его решать мои проблемы? То есть теперь уже и мои, и деда Слава.

Малыш долго смотрел на следы операции, принюхивался. Что-то понял, насторожился. Поставил торчком короткие уши, замер… Поморщился, пощелкал челюстями. Наконец, закинул морду и заплакал в рассветное небо — навзрыд. Совсем как тогда, на поляне. Я уже знаю силу его голоса… и все равно подействовало: рванулась, обняла Кузю и прижала, жалеючи. А Кузя рыдал и рыдал, и опять был он самый невинный и обиженный из младенцев мира. И опять у него глазищи — на полморды, трогательные.

Когда, наконец, Кузя смолк, а эхо увязло в утреннем тумане, мир сделался тих и недвижен. Голова моя опустела. Сознание расширилось, и такое оно свободно могло вбирать понимание об окружающем нас болоте… я постепенно ощутила, как в глубине под нашей кочкой движется кто-то смертельно жуткий. В небе незримо высоко кружат голошеие стервятники, ждут поживы. Дед прав, болото впитало запах болезни и оповестило здоровых хищников и подельщиков, что им пора явиться и забрать жизнь ослабевшего.

Топь всколыхнулась, большая кочка под нами чуть приподнялась и снова опустилась.

— Уходите, — строго велел дед. И добавил: — То моё дело… Ох, чего уж, начало всему мною же и положено. Всему виною упрямство мое несносное, разыгралось на старости лет. Который год хожу сюда под листопад, а зачем хожу, чего желаю? Вот и доходился.

Я скосила взгляд на Кузю. Малыш во все дивно-синие глазища смотрел вдаль и смаргивал слезинки. Я обернулась — и забыла дышать.

Через топи грациозными прыжками летел молочно-белый призрак, едва различимый в тумане. За ним следовали иные, серые, рыжеватые, бурые — они сливались с болотам и обозначали себя только в движении. Но первый — сиял! Выделялся и скользил восхитительно легко, стремительно приближался… И замер возле нас.

Я сразу решила: это и есть мама Кузеньки. Такая красавица! Глаза темные, но с фамильным отливом в теплую синеву. Окрас схожий, и внутренняя сила. тоже Чуется особенное умение взглядом вывернуть душу наизнанку.

Мама Кузи — умная и рассудительная. Не перекусила меня, не процедила сквозь зубы, но я уже согласна сама подставить шею.

— Ур-рм, — поздоровался Кузя, пригнулся и уложил морду на лапы. Он даже обмотал пасть кончиком хвоста. Наверное, так полагается виноватым детям, когда они просят прощения. — Ур-рм.

— Урм! — повторила я на всякий случай. Стало совсем безразлично, процедят меня или перекусят.

— Валга-эри, — прохрипел дед. — Всё… конец.

Белоснежная красавица — весом, полагаю, с меня, ростом в холке тоже с меня, сидящую на пятой точке — вздохнула, принюхалась и приопустила уголки губ. Ну и выдержка у нее! До сих пор все мы живы и целы, хотя наверняка смотримся завзятыми злодеями…

Матушка глянула на Кузю, взрыкнула. Малыш, не жалея больную лапу, пал на брюхо и зарыл морду в траву. Н-да… моя Мари так же старалась прикинуться паинькой, когда оправдывалась после очередной детской выходки, неуместной и непростительной в понимании взрослых.

Мама Кузи посмотрела мимо меня, принюхалась. Она постепенно вытягивала хвост, быстро и ловко ощупывала кочку. Завершила это дело, глянула на деда. Шагнула к нему, изучила корзинку на ноге, тут и там потрогала кончиком хвоста, зацепила, подергала тихонько. Я уверена: все это время она общалась с Кузей, просто я не слышала. Но в ушах свербело, внутри головы словно муха зудела.

Холм снова качнуло. Кузина мама усмехнулась — уголки губ сместились шире и выше, кончики клыков мелькнули и пропали. Она повернулась к болоту и встала гордо, красиво. Широко расставила лапы, медленно и плавно опустила голову в какое-то особенное, ей одной понятное положение. Начала глубоко, часто дышать.

Болото волновалось всё заметнее. Рябь бежала по цветущей коросте на воде, огромные сердцевидные листья над темными омутами колыхались и ныряли, чтобы снова показаться — глянцевыми, в крупных радужных каплях.

Шуршали и гудели болотные пузыри, крупные взрывались и разбрасывали над поверхностью рой ряски, мелкие жужжали и ныли непрерывными струйками.

Болото корёжило и пучило изнутри, как гигантское брюхо обжоры.

Болото более не казалось ровным и даже чуть вогнутым, как огромный гамак — оно взбухало, из последних сил удерживало в сети корней нечто огромное. Но незримый гигант пересиливал сопротивление сети зелени — и поднимался во всем своем жутком великолепии. Вон он проявился, вздыбил спиной гору.

Я созерцала катастрофу, как самый тупой горожанин — раскрыв рот и замерев… Не было ни страха, ни попыток спастись или хотя бы зажмуриться.

Вот на верхушке горы начали с хрустом ломаться корни деревьев, затем натянулись и захрустели сплетения травяных корней. Дрожь покатилась по болоту. Во все стороны запрыгали, брызжа в панике ядом, жабцы. Косолапо, но с удивительным проворством, заковыляли из топи на относительно сухие места коряги-птицы, расправили крылья и тяжело взлетели… Вепрядь заорал диким басом и понесся вдаль, вспахивая болото и оставляя широченный след жидкой грязи.

Гора стала правильным шарообразным куполом. Покрывало корней в высшей точке лопнуло с хрустом, раздалось шире, шире… Обнажило темную шкуру чудища от острого спинного плавника, ниже и ниже, до морды. Прорезались два мелких глаза, холодных и жадных. Треснула сплошным кошмаром щель пасти — шире нашего острова! Я икнула, наконец-то осознала: давно поря бояться, я неразумнее вепрядя, если еще не ору и не бегу… Впрочем, и не побегу: Кузя подмигнул мне, ободрил. Что-то проворчал тихонько, я не поняла, дернулась встать… Кузя быстро намотал мне хвост на шею, рывком вынудил лечь, и сам тоже уткнулся носом в траву. Стало понятно: на дальнейшее нельзя смотреть.

Я больше и не смотрела. Зажмурилась и слушала, и ощущала кожей, всем телом.

Ревели громадные донные пузыри, плюхали лапки жабцев, хлопали чьи-то крылья, у самого уха часто и ритмично дышала Кузина мама. Она чего-то ждала… ждала… И не сбивалась с ритма вдохов-выдохов, как бы наш остров ни раскачивался на волнах.

Вдруг дыхание пресеклось… я отметила: после глубочайшего вдоха. Я зажмурилась плотнее, сама не знаю зачем.

Мир — лопнул! Я не услышала звука, который выдохнула Кузина мама. Но удар его был… хуже смерти. Сердце встало, в затылок всадили копье, я отчего-то знала, оно трехгранное и вошло на всю длину. Острие пробило череп и нанизало на себя мозг. Боль длилась и длилась, непрерывно нарастала. Мир давно разметало в клочья, а я все еще испытывала боль и не могла скончаться!

Затем что-то изменилось, боль ослабела… вовсе пропала. Я осознала себя живой, подвешенной в звенящей глухоте. Шевельнулась, разжала зубы. Выплюнула ком травы и грязи. Растерла слезы по испачканной перекошенной роже. Села…

Сослепу особенно остро хотелось узнать мир, увериться — он существует. И я ощупывала кочку дрожащими пальцами. Под руку легла фляга, и я, и клацая зубами, кое-как вскрыла её. Напилась, хотя больше пролила мимо рта, на руки и куртку. Пусть так, но стало лучше… Сердце не лопнуло, бьется. Воздух — уже знаю, он есть, им можно дышать. Дышу, и так мне хорошо… кстати, кажется, слепящее сияние боли — это солнце. Да точно: у меня глаза открыты, я сдуру пялюсь на солнце. Надо быть осторожнее.

Закрываю лицо ладонями, сижу и жду улучшения. Боль сокращается, зеленые и золотые круги медленно тускнеют. Теперь я сознаю, где верх и низ. Чувствую запах болота. Могу сесть, распрямить спину.

Открываю глаза. Зелень — безумно яркая. Синева неба такая, словно прежний мир лопнул и этот — новый, он только что народился и выглядит чистым. Мир — младенец. Совсем как…

— Кузенька.

Я прохрипела имя, быстро огляделась. Вот он, рядом, сплел хвост с маминым и сидит, гордо задрав нос.

И нет чудища, нет пасти шире острова. Только зияет в болотине звездчатая дыра — сплошной черный омут! Только движутся в слабом круговом течении ошметки травы, разорванные и смятые деревца…

— Спасибо, — с чувством сказала я белоснежной красавице.

Она прищурилась, глядя мимо меня. Что-то тихонько рыкнула — и мои запястья обмотало хвостами. Собственно, так я и поняла, что на островке тесно от волкодлаков! Интересно, куда я прежде глядела, если их — не разглядела? Прав дед, мы, люди города, слепые и глупые. Самое время испугаться, но я опять не боюсь, хотя меня замотали в клубок хвостов, подняли и поволокли. Через топи, напрямки, невесть куда. Я успела оглянуться: деда не тронули. Но я запомнила взгляд старика, провожающий всю толпу Кузиной родни — и меня.

Так смотрят на покойников. На хороших, дорогих сердцу людей, которые ушли и уже не вернутся.

Дневник наблюдателя. О речевой коммуникации

После кропа, ставшего толчком к переселению народов, было неизбежно смешение и упрощение устной и тем более письменной речи. Все основные институты поддержания языковой идентичности — от школ до научных и культурных центров — рухнули в считанные годы. Дальнейшее обособление малых социумов (будущих городов) привело к тому, что каждый «варился в собственном соку», то есть искажал набор наречий и языков, который в нем накопился изначально: с книгами, электронными данными. Они были какое-то время широко доступны, хотя генераторы стали роскошью и использовались с санкции руководства социума.

К началу третьего века новой эры в городах, которые более или менее сформировались, возникла речевая модель, относительно стабильно поддерживаемая поныне. Устное общение примитивизировалось, письменное стало привилегией высшей касты — управленцев. «Книги предков» постепенно исчезли, промышленная бумага не выдержала времени. По моим оценкам сейчас в городах используют четвертое-пятое «поколение» текстов, отчасти переписанных, отчасти перепечатанных примитивными типографиями. Хотя люди городов трепетно относятся к наследию предков, сохранить тексты изначальными — не могут.

Язык предков, особенно научный, стал для людей нового времени чем-то вроде латыни для самих предков. Даже зная смысл написанного слова, люди уже не помнят верного произношения.

Пример на основе социумов современной Евразии.

Наилучшую сохранность прежняя сложная и мощная культура речи сохранила в двух социумах совершенно разного типа: это капитанский союз и поселения «богоборцев». Первые сберегли инженерный запас — как понятийный, так и грамматический.

Капитанский союз восстановил по крупицам синтаксис, пунктуацию и морфологию для ряда старых языков, которые использовались в пособиях и инструкциях. Так, центр на Черном озере имеет три официальных технических языка: немецкий, русский и английский. Они сильно отличаются от исходников, но для меня — узнаваемы. В русском, например, уцелело шесть падежей. В немецком сильно пострадало понимание рода у существительных, способ построения чисел заменился на более простой (аналог английского). Но книги остались полностью читаемыми, и каждый капитан способен делать новые записи хотя бы на одном наречии, читаемом в поселке однозначно, без сомнений в смысле.

Богоборцы сберегли совсем иные ценности: старославянский, арабский и иврит в их архаичном виде. Порой сами толкователи уже не понимают грамматических основ того, что сберегают. Но даже так — они догматически поддерживают неприкосновенной ту ценность, которую однажды, надеюсь, вернут большому миру…

Что происходило с речью и, тем более, письменностью вне городов в первые два века, увы, я не могу установить. Не вел таких наблюдений. Наречия вне городов сегодня — это примитивная смесь слов и звучаний, которая неоднозначно и неполно переводится в письменный вид. Мне сложно понять, отчего красные муравьи воспринимают без ошибок речь своих шатровых и атаманов, хотя приказы, в том числе во время буранов и грозовых штормов, они получают на дичайшей смеси осколков старых наречий. Обычно это гибрид татарского наречия с русским (искаженным до т. н. слави), а также т. н. наречия альраби и германика. Последняя вобрала в себя многие особенности романо-германской языковой группы…

Я пробовал расшифровывать записи муравьев. Это мешанина из букв, в основном обозначающих согласные — и элементов «новой стенографии». Не могу выявить способ передачи смысла через их краткие сообщения. Однако обрезок шкуры или клок примитивной бумаги (муравьи прессуют листья современного аналога дикого риса; бумагу делают размером в ладонь, каждый лист очень ценен) с такими пометками, переданный от значимого для степи человека другому того же ранга неизменно бывает понят им однозначно, без ошибки в толковании. Готов выдвинуть спорное предположение о наличии элементов невербальной коммуникации, природу которой не понимаю. Это подтверждается певческой культурой степняков: много поколений они безошибочно воспроизводят мелодии и тексты, хотя не имеют записей слов и нот. Более того: их старики порой начинают у костра обычную сказку или притчу… а после она превращается в связную, излагаемую сложным старым языком, легенду или песнь. Мною зафиксирован на видео уникальный и не имеющий объяснения случай, когда старик полностью повторил забытого всеми «Витязя в тигровой шкуре» в подлиннике. Причем его слушали осознанно! Плакали, подпевали… А после молча разошлись. Что это было? Вряд ли я смогу установить когда-либо.

Речь лесников. О ней могу сказать еще меньше. Во многом схожа со старославянскими языками, сложна и сберегает все семь падежей в версии, именуемой «руски». Это странно: письменности у лесников толком нет, лишь т. н. «чернолесы» системно ведут записи. Откуда же возникает у молодых понимание всей полноты грамматики? Они говорят достаточно сложно и правильно.

Выделю особо речь и письменность узкоспециализированных городов, хотя их немного. Такие города в значительной мере сохранили свой раздел знаний предков, начисто забыв прочее. Там, как и в капитанском союзе, осознанно берегут основы старой грамматики. Хотя ряд слов исказился или изменил звучание.

Отмечу напоследок вот что. Люди, живущие вне городов, легко находят общий язык с горожанами. Подстраиваются. А вот обратного процесса не вижу: горожане куда более косны, не склонны менять что-либо в своей речи для улучшения взаимопонимания. Так что порой добиться полноценной коммуникации между обитателями дальнего поезда из Оссы и жителями малого города на реке сложнее, чем провести так называемый торг с дикарями степи.

Семейные ценности дикого поля

Закат темнел, но краски его не делались бледнее. Багрянец остывал до лиловости с корочкой зеленого льда у самого горизонта. Трава — черная на фоне неба, заостренная — взблескивала искрами желтизны, словно в каждой капле редкой росы отражался взгляд хищника. Ветерок скользил беззвучно, почти не касался кожи, не тревожил волос… Он, наверное, тоже крался и охотился, прятал запахи и сам ускользал от внимания.

Арина стояла на кромке света людского костра и тени дикой степи, всматривалась в закат. Её глаза сейчас были лиловыми с прозеленью, точно как гаснущий, умирающий день… Сегодня Арина сама поставила шатер, слушая советы атамана. Первый раз ничего не получилось. Со второй попытки вышло криво. Третья мало что улучшила — но именно её итогом был нынешний горбатый силуэт шатра. Срединный шест возмущенно поскрипывал. Каждый такой звук заставлял Арину вжимать голову в плечи. Она ужасно боялась, что шатер рухнет. Люди в лагере и тогда промолчат, но всякий поймет, до чего бесполезна и бестолкова взятая в поход ведьма. Себя не помнит, зло содержит, а пользы — ни на ноготь…

— А пользы ни на ноготь, — вслух выговорил Сим. Заметил, как голова девочки склонилась еще ниже. — Плохо. Надо ценить свои победы. Шатер не рухнул. До сих пор не рухнул.

— Надолго ли, — Арина шмыгнула носом и не обернулась.

— Мой первый шатер простоял до полуночи. А после, аж до рассвета, я выбирался из него. То еще занятие! Зазимки, буран воет, валги у самого лагеря перекликаются, а я увяз в шатре, ветер пеленает меня, как младенца. Вот стыд-то был. Но со стыда люди не мрут. Я выжил, вылез из шатра… и начался новый день.

— Вы жалеете меня, — с сомнением предположила Арина и бочком подвинулась к костру.

— Разве есть повод?

— Не зна… То есть нет.

— По крайней мере запомнила мои слова, — атаман одобрил за невысказанное полностью запретное «не знаю». — Есть вопросы?

Арина обреченно изучила свои руки. Тронула мозоли на пальцах. Старые, почти сошедшие. Сегодня она выяснила, что руки помнят, как чистить скакунов и выбивать скребницу. Руки — помнят. Голова — нет… Атаман усмехнулся, наблюдая пятнистую бледность спутницы и её потуги смолчать и не расплакаться: именно теперь Арина поняла, что запрет говорить «не знаю» дан для её блага. Вопросов-то слишком много, от них впору с ума сойти… Почему умею, но не помню? Где научилась? Ответ был бы один. По счастью, его запрещено выговаривать вслух. Но без того — Арина недавно призналась — голова болит, стоит задуматься о прошлом.

— Я ведьма, и что мне делать? Зачем такие, как я? Отчего не чувствую в себе ничего особенного? — Арина взглянула на атамана. — Вы меня… не ненавидите?

— Все ведьмы разные. С рождения никто не знает, как дар вырастет и расправится. Ищи, слушай себя. Может, ты предсказываешь и меняешь погоду. Может, видишь по рунам будущее… хотя тут дара мало, требуются душа и опыт. Некоторые лечат. Травных ведьм я особенно уважаю. А вот заговоры и прочее такое… — Сим рассмеялся. — В них не верю. Мне даже от зубной боли не помогает. Сколько раз проверено — сама смотри.

Сим широко улыбнулся. Стало видно: слева на верхней десне нет двух зубов.

— Ой… и как же? — пролепетала Арина.

— Крайний сгнил. Соседний выбил Эт, он своей силы не понимает. Я тоже хорош, сломал ему ребро. У него срослось сразу… А мой зуб, — Сим отвернулся и громко выговорил в сумрак, — не вырос наново! Эт, где тебя носит? Мясо вот-вот прожарится.

— Он любит сырое? — нанизывая мясо на стержни и устраивая их над огнем, спросила Арина.

— Он… из еды он ничего не любит. Но так ему кажется проще.

Установилась тишина. Спокойная, без вчерашнего отчаянного страха. Без слез и невысказанных жалоб. Сим подбросил несколько узловатых веток в огонь. Взметнулись искры — высоко, словно ненадолго сделались звездами… и угасли, не успев упасть.

Ветерок шевельнул волосы. Мирный вечер, степь пахнет травой и покоем. Осени еще нет в воздухе. Здесь, на юге, она не особенно скоро объявится. Пока-то добредет через великую степь от леса, уже теперь охваченного рыжим и жёлтым лиственным пожаром — мирным, без дыма и огня, без угрозы и ярости.

Сим обернулся, через плечо посмотрел во тьму, на невидимый и непомерно далекий лес. Памятный по раннему детству — до немирья отец наведывался туда часто, его знали и уважали. А после много разного приключилось… Слишком много.

До сих пор трудно принять: отец покинул степь. Разве можно променять бескрайнюю ширь на что-то иное? В лесу тесно, скакуны скучнеют и еле плетутся. Жалобно вздыхают, кладут уши… Чуют змей и зубастую мелочь, готовую атаковать в любой миг — сверху с веток и сразу в горло, снизу из зарослей и оврагов сразу под брюхо… Конечно, в лесу нет самых злых засух, огненного вала сухих гроз, нет жора и бешеных кочевых стай, нет зимних буранов, готовых выморозить кожу и ободрать до мяса. Лес — иной. Отец решил, к лесу можно не только приспособиться, но и прирасти душой. Хотя в деревьях ли дело? После смерти матери он в степи вроде и не жил. Ходил — словно тенью накрытый.

Сим добавил в огонь еще несколько веток. Не смотреть на север трудно. Родной поселок — он от нынешней стоянки в той же стороне. Кочевой, как все подобные в степи, но разве можно не знать, где заночевала семья? И что живы, ждут…

Атаман сжал зубы. Опять стало больно: каково Эту? В ту страшную зиму он первым понял, что возвращаться некуда. Но — молчал, делал свою работу. А после шел домой, как на казнь. Впустую надеялся на слепоту души, на ошибку, на чудо.

Жизнь детей, которые ступили в пещеру над озером Хиль, отрезается тенью у входа. Прошлое — простое и теплое, с именем и семьей — остается снаружи и рассыпается в пыль. Что получает взамен сын дикого поля, пока он пребывает в пещере — без света, пищи, общения? Кто ему там, в неведомом мраке, отец и учитель, кто меняет его, дарует иную жизнь, иное понимание мира и себя? Сим много раз спрашивал у Старика. Тот пожимал плечами. Разве можно переложить в слова истину, которая изначально вне слов? Но Старик — он из великих детей степи. Он смог пройти весь круг жизни сына дикого поля и вернулся в мир людей. Никто не знает, спит в Старике сила дара и поныне — или ушла, иссякла? Никто не спрашивает.

Об избранных говорят: ушел в пещеру, а еще говорят — отрешился. Начал жизнь заново. Обычно пещера принимает детей лет в десять, такие успевают наполнить душу. Друга Дэни его судьба нашла слишком рано. Он толком говорить не научился, он вообще поздно сказал первую связную фразу, в три с половиной. И вот — отрешился. Вышел в свет солнца три года спустя взрослым на вид. Без имени, без памяти, без полноценного осознания речи людской… Сим ждал его, и по взгляду друга понял, как это было важно — чтобы кто-то встретил. А после Эт снова поверил, что у него есть мама. Выучил это особенное слово — мама… Стал улыбаться, глядя на кроху-сестру.

Чего ему стоило не сломаться, не озвереть — когда все родное снова отрезали по живому, уложили в сырую весеннюю грязь и завалили камнями. Воздвигли курган. Знак второго отрешения, которое страшнее и невозвратнее первого.

Атаман тяжело вздохнул и покосился на Арину, занятую готовкой. Мясо слишком низко над огнем, жир горит, а внутри всё сырое… Но — пусть старается. Если разобраться, она тоже отрешенная. Кто-то отнял у неё прошлое. Ей больно. Даже если она — смерть ходячая. Так еще больнее.

— Ведьмы всегда женщины? — спросила Арина. Охнула и наконец-то сообразила, что мясо горит. Дождалась, пока атаман поддёрнул колья вверх и поправил продольные ветки, на которые уложены стержни с мясом.

— Раза в два чаще — женщины. Из мужчин получаются превосходные травники и люди боя. Еще рунные старцы.

Арина задумалась, округлила губы, приготовила новый вопрос… вдруг икнула и подавилась. Её качнуло, атаману пришлось ловить девочку, чтобы она не упала лицом в костер. Тонкая рука вытянулась и указала во тьму. В глазах Арины мелькнула и пропала иссиня-тучевая тьма…

— Там… Там смерть летучая, — хрипло выговорила Арина. — Уходи! Уходи, смерть! — девочка сморгнула слезинку, очнулась. Жалобно глянула на атамана. — Не уходит… Она учуяла меня, потянулась. Я не хочу! Не понимаю, что там! Ударь меня, сильно ударь, я буду без сознания, оно пропадёт… не найдёт. Минует…

— Первое, что ощущает ведьма — ветер, — атаман приобнял девочку за плечи, встряхнул. — Встань к нему лицом и прими удар — или спрячься. Тебе решать. Только сперва услышь меня, это важно: первого выбора не перерешить. Не исправить, не повторить. Хоть ты ведьма, хоть кто иной.

— Страшно, — пожаловалась Арина, цепляясь за руку атамана.

— Чем ты сильнее, тем больше взглядов упирается тебе в спину. Многие взгляды требуют несбыточного, толкают к ложным решениям. Даже так, за каждого, кто у тебя за спиной — ты в ответе. Знаешь, как велик мой страх? Тебе пока бояться нечего. Ты одна на всю степь, за себя, и то не отвечаешь. Благодать.

— Но я не зн…

— Не знать, что будет, — подмигнул атаман, — страшно интересно. Иногда аж до смерти. Мне именно такая жизнь по душе. Ну, решай! — Сим махнул рукой в сторону лощины. — Туда беги прятаться, и обязательно сунься носом в лужу, которую мы раскопали в поисках воды, там как раз самое низкое место, глухое для ветра. — Сим указал на холм. — А туда иди рассматривать свой страх. Две дороги, очень разные.

— Ганс сказал… злыдень вы, — шмыгнула носом Арина.

— Гансу виднее. Думаю, он вообще не знает о выборе. Всем страшно. А он среди нас живет, но мир видит иначе. Простой у него мир, все верные пути белым песком отсыпаны, кострами обозначены. Аж завидно!

Губы Арины скривились в жалкое подобие улыбки. Девочка долго внимательно смотрела в лощину. Безопасную, понятную до последней травинки… Опять на ресницах повисли крупные капли. Арина сморгнула их, ощутила на щеках и стерла рукой — так резко, что себе же отвесила пощечину.

Она встала, пошатываясь. Снова пробормотала «злыдень», теперь отчетливо раздраженно, с тяжелым сердцем. Атаман подвинулся к костру и перевернул мясо, выбрал два готовых стержня — крупные куски, горелые и одновременно полусырые, Эт оценит насмешку — и снял, уложил в траву. Затем Сим встал в рост, махнул людям у второго костра и жестом велел бросить все дела и спуститься в лощину.

«Что бы ни решили при первой встрече ведьма и её ветер, прочим лучше посторониться», — эти слова бабушки атаман помнил. И все же пока стоял в прежней позе у костра. Не желал первым своим шагом помешать ведьме сделать выбор — личный и неповторимый.

Когда Арина, до крови закусив губу, бледная и какая-то растрепанная, качнулась и посмотрела в ночь, когда упрямо шагнула — только тогда атаман попятился и стал спускаться в лощину. Он часто оглядывался. Белое с прожелтью лицо, будто из старой кости выточенное, видно в профиль, оно стало совершенно спокойным. Вот сама собой расплелась коса Арины, волосы легли плащом на плечи. Голова гордо поднята. Первый шаг — уже выбор. Сделанный выбор теперь меняет ведьму, лепит её. Из лощины, издали, плоховато видно, но взгляд Арины все же не черный. Темный, синева в нем грозовая… но — не тьма без просвета.

— Родник, — атаман лег на спину, улыбнулся небу. — Родник на болоте. Я прав, бабушка.

Небо мрачнело, гасило одну за другой искры звезд. Опускалось ниже, давило. Дышалось всё труднее, тишина забивала горло, першила…

Рядом рухнул на колено Эт — вывалился из пустоты в длинном прыжке. Он — «переступил». Старик говорил, что смутно помнит, как умел в бытность Этом сразу шагать туда, куда призывает боль многих людей. Трудный навык, и давался он через силу, каждый раз требовал огромного напряжения… Но друг Дэни — особенный. Что иным просто, ему непосильно, а что иных ломает, ему незаметно. Так было и раньше. Дэни не исполнилось пяти лет, когда он ушел в степь, и…

Первый порыв ветра хлестнул степь наотмашь — сверху, словно прихлопнул огромной ладонью. Трава легла, затрещала. Несколько увесистых капель впечаталось в твердь с резкими щелчками. Воспоминания смахнуло ветром, порвало и унесло. Атаман перевел взгляд на Эта. Беловолосый смотрел в новорожденный ведьмин ветер, в самое его сердце. Глаза прищурены, на лице полуулыбка. Любопытство, не более. Даже нет прежней злости к ведьме. Её выбор, того и гляди, примирит малышку с сыном дикого поля. Хотя бы отчасти.

Второй удар ветра! Огромные капли размазались длинными штрихами в полете. Звонко ударили градины — редкие, крупные. Не рыхлые, как снег, но каменно твёрдые. Атаман увидел, как Эт взял из воздуха ближнюю — у самого носа Сима! — и раздавил в пальцах. Улыбнулся, показал зубы. Градина чуть не влепилась в лоб названого брата, чуть не стала врагом Эта! Атаман так понял улыбку, и улыбнулся в ответ.

Эт уронил с ладони крошево льда. А градина-то была велика, пожалуй, раза в два крупнее ногтевой пластинки большого пальца, — прикинул Сим.

Небо набрякло тьмою и прогнулось так низко, что, кажется, рукой дотянуться можно. Гроза тучевой скребницей чистила степь, продирала ворс травы, рвала сухую и скатывала в плотные, как войлок, шары…

Эт расправил плечи. Буря отбросила с его лица волосы, сын дикого поля будто проснулся — сосредоточенный, спокойный. Он сложил руки перед лицом двойной лодочкой и начал медленно разводить их, обратив ладони вперед. Он отталкивал с заметным усилием нечто, незримое людям.

Атаман смотрел на друга, пока мог. Хотя пыль, трава и каменное крошево мешались и лезли в глаза. Наконец, Сим сдался, признал: он уже ничего не видит… пора уткнуться лицом в землю и переждать бурю. Он всего лишь человек. Сразу кто-то подсунул под руку плотный вараний кожух. Спорить не было смысла, и атаман накинул защиту на голову, расправил на плечах. Вовремя: над лощиной прогрохотало так, что слух отключился. Дождь ударил сплошным потоком, словно где-то разрушилась небесная запруда и целую реку направили на лагерь. Сим лежал, боролся со своим любопытством. Он знал, голову нельзя поднимать! Надо досчитать хотя бы до тридцати, и небыстро, размеренно. Спину мелко и часто кололо. Волосы трещали и шевелились даже под защитой вараньей шкуры. А ведь вараны — особенные существа, они выживают под прямым ударом молнии! Потому и шкура их — драгоценна.

Ноги ныли, будто их выкручивали из суставов… «Двадцать три… двадцать четыре, — шептал атаман. — Двадцать пять… Да когда уже? Ну и прорвало! Ну и… двадцать восемь. Бабушка, а я молодец, обещал не делать глупостей, даже из упрямства. Держу слово. Ну же… Тридцать!».

Сим рывком стащил кожух и перевернулся на спину. Сразу увидел лицо Эта, омытое потоками воды. Длинные волосы намокли и сделали силуэт особенно отчетливым. Левая рука друга напряженно вытянута вперед-вверх. Касается свода грозового купола — так это выглядит. На самом же деле Эт и создал, держит купол. Там, за незримой преградой, валом катятся сине-слепящие шары, сплетаются чудовищным буреломом молнии, они растут из туч, распускают ненасытные корни и пьют земные соки…

А чуть поодаль, на верхушке пригорка, в сердце шторма, ничем не защищенная — Арина. Она оплетена серебром, и сейчас не выглядит человеком.

Рядом зашевелился, сел и встряхнулся один из ближних.

— Сильная ведьма, — вроде бы похвалил он. — А только что теперь?

— Пока двинемся дальше в степь, — отозвался Сим и обернулся к другу Эту. — Ты согласен?

Тот едва заметно кивнул. Повёл плечами… осмотрелся. И стало заметно, грозовой вал как раз теперь перекатывается через лощину и уходит — дальше, тише… Сразу унялся ливень. Лишь редкие мелкие брызги летели вслед большой буре. Несколько припозднившихся молний прохрустели, разламывая сумрак. Их трещины сошлись — и ночь вернула целостность мрака.

Эт опустил руку, до сих пор державшую защитный свод над людьми. Резко встряхнулся. Мокрые волосы сбросили капли — и сразу сделались чуть волнисты. Эт вроде случайно задел правой рукой плечо Сима, когда опирался о землю, чтобы встать. На самом деле ничего случайного — проверил, в порядке ли друг. Все же как грозу ни держи, а иной раз шальные молнии прорываются.

— Спасибо. Будешь ужинать? Мясо обугленное грозой и вдобавок промоченное дождём, — улыбнулся Сим.

— На охоту, — буркнул Эт неизбежное. И сгинул…

Атаман грустно кивнул. Поднялся, стащил через голову рубаху и старательно отжал. Обернулся, глянул на Арину. Девочка еще стояла на гребне холма, еще всей душой была вплетена в грозу — но её уже понемногу отпускало. Арину покачивало, сейчас она ничего и никого не понимала, не слышала и не узнавала.

— Проспит дня два, а то и дольше, — уверенно сообщил атаман. — Привал. Сушимся и отдыхаем.

— Теперь она вспомнит себя? — спросил неугомонный ближний.

— Если да, стоит ли радоваться? Мы с той ведьмой, которая спит внутри Арины, вовсе не знакомы, — покривился атаман. — Кто знает, как еще поладим…

Сим не стал договаривать. Он всегда мечтал увидеть, как ведьма и её ветер встречаются. Сегодня мечта исполнилась. Что будет завтра — то будет именно завтра.

Дневник наблюдателя. Биосистемы и социумы

Сколько бы я ни сравнивал общество людей прошлого и биосистему, я не перестаю недоумевать. Принцип построения общества людей через обособление — алогичен!

Вся история человека разумного, если мой анализ верен, это история обособления, выделения из природной среды. Человек стремился отгородить пещеру от дикости костром, затем возвести замок и вытравить в округе опасных хищников. Человек уничтожал виды, конкурирующие с ним за пищевые ресурсы, подчинял съедобное для более эффективного выращивания — и так далее.

Обособление было стержнем цивилизации. Постепенно оно переросло в новое качество и стало не просто упрощать и обеднять локальные биосистемы, но и влиять на биосферу планеты в целом. Распространяясь повсеместно, социум вытеснял природу неограниченно, делил её на два формата: примитивную, но внешне привлекательную среду обитания — и отходы. Не буду обсуждать моральные аспекты процесса. Все же для Алекса тема некорректна, ведь я неприроден в максимальной степени.

Я намерен говорить именно об алогичности устройства такого общества. Основываясь на ресурсах мира и продвигая идеологию непрерывно растущего потребления, человечество двигалось по недостроенному мосту к обрыву.

Живое не может отрицать многообразие жизни. Часть биосферы не может делать алогичных выводов о том, что она больше целого.

Однако же именно такой подход имел место. Странно ли, что он привел к кроп-кризису? Так или иначе, раньше или позже, биосфера среагировала бы максимально остро на хищническое поведение социума. Люди имели примеры подобного в истории. Их примитивные предки выедали всё пригодное в пищу — и затем сами мучительно сокращали свою численность через голод, конфликты и болезни. Почему же, обладая мощнейшим инструментарием моделирования, в расцвет цифровой эры, социум не вел поиск нового пути, не строил «мост»? Все полученные мною тайные и очень тайные доктрины богатейших людей и их закрытых альянсов слишком примитивны и однообразны в своем инструментарии. Их суть — сброс излишка населения через социальные и военные катаклизмы, привнесенные болезни. Еще для таких лидеров было важно своевременно перемещать центры силы и не терять своих ресурсов…

Ни одной идеи, новой по своей сути. Ни одного решения, примиряющего социум и биосферу.

Чем дольше я анализирую прошлое, тем обоснованнее мне представляется вывод о неизбежности кроп-кризиса в той или иной его форме.

Кризис социума привел к кризису биосистемы. Кризис биосистемы решил парадокс глобально. Неэффективная, тупиковая версия эволюции разума была устранена.

Не знаю в точности, когда именно, но я — Алекс, пришел к качественному пониманию немоделируемого и нецифрового вывода: человечество, создавшее меня, никогда более не станет доминирующим видом в новой биосфере. Оно не смогло реализоваться в формате природного цикла, живого, энергетически сбалансированного. Оно предпочло существовать в кредит — и не расплатилось в срок.

Кто станет главенствовать в новом мире? Полагаю, со временем я узнаю ответ. Хотя, возможно, сам вопрос имеет ложную постановку и основывается на логике доминантности, а ведь это логика прошлого.

Природа не терпит диктата.

Только люди могли назвать льва — царем зверей и не сделать дальнейших выводов. Да, лев находился на вершине пищевой цепочки — но именно поэтому он, как вид, малочисленен. Диалектику невозможно игнорировать, всякая сила компенсируется слабостью. Баланс так или иначе соблюдается.

Зачем же я создал и поддерживаю алогичный закон, который позволяет жить городам нового времени? Они слабы, они несут в себе логику прежней цивилизации и уже поэтому ущербны. Генетика людей городов наихудшая в нынешнем мире, их подверженность болезням максимальна… Но я, нарушая свой же закон невмешательства, ремонтирую и перезагружаю реакторы, запитывающие производства и хранилища в городах. Я чищу русла рек, поддерживая судоходность. Я обслуживаю ретрансляторы радиосигналов, о которых в городах даже не знают!

Пожалуй, укажу две причины.

Первая — биосферная. Даже такие города расширяют разнообразие среды в целом. Следовательно, пока условие сосуществования без острого конфликта не нарушается, они для мира не во вред.

Вторая — личная и эгоистическая. Я исходно принадлежу к той же версии логики. Как Александр Мейер, Петр Сергеевич и еще десяток составляющих меня личностей и идентичностей, я желаю верить: я не безнадежен и не устарел. Я могу измениться. Пусть при этом я переживу внутренний конфликт и даже слом… Но я желаю верить: в человеке и человечестве есть сила, чтобы прорасти на новой почве, занять свое место в новой биосфере.

Наконец, вне моих причин есть дополнительные факторы: решение Марии, и еще те, кого вне стен городов называют законниками.

Элена. Болотная королева

Сердце болота — шуршащий, по-осеннему пестрый мир мягкой травы и колючих кустов. Я попала в этот мир, как в сказку… Меня в него принесли волкодлаки в плетении хвостов. Бережно опустили на лужайку посреди острова. Я немножко побродила по траве. Пощупала ягоды на колючих ветках окрестных зарослей — крупные, сочные. Решила пока ничего не есть и никуда не продираться. Хочу спать. Вот проснусь, тогда и позову Кузю. Не явится — начну переживать. Наверное. Но даже это интересное дело я отложу до вечера.

Заснуть получилось не сразу. Мешала вредная привычка думать — а вернее, копить в голове идеи и намеки, крутить их устало и зачастую бессмысленно. Не решить мне прямо теперь: разумны ли волкодлаки? Тем более не решить, важно ли найти в них подобие человечьего разума.

Предки были подвинуты на разуме. Если верить доступным нам теориям предков, они вообще были «цивилизация разума», они всё поставили на разум, они позволили разуму собою управлять, заглушив прочее, если оно имелось — голос крови, чуткость сердца… Хотя, возможно, я снова субъективна.

Но вернусь к разуму. Толку с него? Что, выжили предки? Или хоть оставили по себе внятную и полезную память? Предки были умными, но жадными. Они прятали и шифровали знания. Они торговали знаниями, даже когда это был вопрос жизни и смерти. Хуже: чем нужнее — тем дороже. А что волкодлаки? Они дикие, живут слитно с миром. И, если судить по Кузе и его маме, они… душевные?

Всё, спать-спать. Кстати, мне не нравится это слово — волкодлаки. Оно злое.

Я закрыла глаза и стала ровно дышать и думать о хорошем. То есть о малом нагрудном рюкзаке. Представила, что он теплый, в нем Кузя. С ума сойти, до чего синеглазый щенок стал важен мне в считанные дни. Можно сказать, он заменил Мари. Дома я заботилась о ней. А теперь есть Кузя… пока я глажу надутое пузо и ругаюсь из-за переедания малыша, я при деле.

Лежу. Дышу. Улыбаюсь — настроилась. И дрейфую в сон, и делаюсь легче… легче… совсем перышком.

Во сне уютно. Во сне — утро, и, по погоде судя, мой любимый сезон, первая треть лета. Жарко, влажно, всё цветет. Бабочек целый вихрь — вьются мелкие, порхают средние, медленно барахтаются и создают ветерок крупные… Я сижу посреди луга из травы-муравы. Смотрю на водную гладь до горизонта, на островки плавучих цветов и махровый ковер поверхностной зелени. За спиной кто-то есть, я понимаю это, но оборачиваться не хочу, на душе спокойно.

Чую запах — принюхиваюсь, и мне кажется, могу в нём разобрать мысли.

Мысли, пока они не стали словами, чем-то похожи на запах. Их нельзя пощупать, у них нет формы и плотного цвета… Они не холодные и не острые, не упругие и не шелковистые. Их надо учуять, втянуть… и тогда, назвав, дать им свойства.

Например, вы сознаете: это же черника! Сразу делается внятной картинка: лес, лето, ягоды в мелких листиках, сладость и ощущение слабой кожуры, которую можно слизнуть с мякоти…

Пока я принюхиваюсь и чую лишь запах. В нем — очень чужие мысли. Трудно найти аналогии и проявить картинку. Почти непосильно подобрать слова-названия. Но я же во сне! Мне интересна новая игра.

— Люди… разные, — пробую собрать хоть что-то из запаха… и — чихаю! Вроде, сошлось. Только переносица чешется. — Люди… болото? Видно мало, дна нет, а там всякое… во тьме.

Ничего себе я разогналась! Занятная мысль. Сразу Ларкс припомнился. И даже его запах. Острый: страх с азартом и злостью, а еще порох, ржавое железо. И почему-то лаванда… Загрызла б кобеля! Стоп. Это я сама так думаю? Хотя — да, загрызла бы. А в городе он казался милым. Поверхность болота его души была яркая, цветущая.

— Гасить… безопасно. Гасить… заранее, — продолжила я, принюхиваясь.

Смолкла. Это о ком подумано? О людях? Звучит, словно речь идет об огромной рыбине под кочкой. О злой и страшной рыбине. Ладно, нюхаем дальше.

— Дети не знают угроз. Опасно. Но ценно… находят новое. Кузя малыш. Любимый. Последний… — я поперхнулась и быстро продолжила, чтобы не сбиться: — Немножко больной, но ум у него большой, душа поющая. Кузя… страшно за него. Уходит… всегда уходил, как встал на лапки.

Я рассмеялась. Сложная мысль, но читается легко: моя Мари точно как Кузя, не зря я вмиг заобожала синеглазого! Мари было три года, когда она сбежала к стене и попыталась деревянным совочком прокопать лаз. Виновата была я: сплела сказочку про полоза, который зимой чуть не замерз в ледяном лесу. Мне было пять, я вязала первый в жизни шарф. Крючком вязала, и странный получался шарф — трубой. Ну я и плела глупости вслух. Мол, это шубка для полоза… Когда я закончила бормотать сказочку и уснула, Мари отправилась зазывать полоза к нам на чай. Не нашла его и стала рыть нору — змеиный вход в город…

За спиной кто-то засмеялся, кожу затылка тронуло теплое дыхание. Наверное, мои мысли — тоже запах. Их удачно унюхали.

— Умеешь лечить, — я легко поняла новый запах, новую мысль. Кивнула и ответила словами: — Да, меня учили на врача. Я стараюсь. Только я пока мало могу.

Снова мне задышали в шею.

— Кузю лечила, — разобрала я новую мысль.

Кивнула, во сне не удивляясь тому, что сама с собой содержательно беседую. Психологи бы меня по этому поводу охотно понаблюдали. Только разве в болоте водятся психологи? Могу говорить, что угодно.

— Да, я зашила раны, и Кузе помогло. Он крепкий. А вот Псу… Я старалась, только он не очнулся. Очень больно, когда лечишь… и нет тепла под рукой. Ужас как больно!

Горячее дыхание возле уха. Чую: мне советуют посмотреть влево. Смотрю. Там снится вереница теней-привидений. Я плохо разбираю их, все они в тумане. Вроде — люди? Или нет… У ближней тени ясные синие глаза. Мальчик. Да, мальчик, ему лет семь. Ох, какой проказливый взгляд. Кузеньку ни с кем не перепутать, хоть человеком, хоть щенком. За ним — низкий, широкий… вроде брата Лоло. Страж. Дальше маленький, квелый… совсем как дядюшка карапуза Али, он в поле работает. Следом рослый, с холодным прищуром — охотник. За плечом у него совсем маленький и сгорбленный — он за детьми смотрит, у него ласковые глаза деды Пётры. И еще тени, еще… Очень длинная вереница. Когда начинаю в кого-то всматриваться — проступают детали. Я натягиваю своё-привычное на чужие заготовки. Поэтому в веренице мне снятся люди, близко знакомые.

Вздрагиваю: Ларкс! Делается жутковато. Вижу его тень, но словно стертую. Его удалили из вереницы. Вроде бы очень молодым удалили… Жутковато думать о таком, перевожу взгляд дальше.

И снова вздрагиваю. Пса я не увидела человеком. Зачем искать для него двуногую внешность? Он такой — один, в городе Пуше ему нет равных, я просто не встречала похожих людей. Пес — само совершенство. Могучий, спокойный, умный. Защитник. У него — я разглядела только теперь — были мелкие глаза, бледно-бледно-голубые. Очень светлые. Он часто щурился, пытался пригасить свое слишком хорошее зрение, убирал избыток информации… особенно днем. Ну и вдобавок привычка. Когда он смотрел на Кузю, особенно узко щурился — улыбался. В его породе, щурясь, выказывают расположение. Пес обожал Кузю. Он был Кузе… да: родной брат. Он верил, что младший ребенок в этой веренице вопреки всему выздоровеет, вырастет, сможет стать новым защитником стаи.

Я вздрогнула и обернулась.

— Они все — ваши дети?

Во сне увидеть Кузину маму человеком оказалось просто. Она помогла мне, конечно же. И кроме того… она теплая. Мне всегда хотелось, чтобы вот так посмотрели на меня — на любимого ребенка. Увы, моя суррогатная мама даже к родной Мари безразлична. Все люди разные, она не злая. Просто уродилась… рыбиной пустоглазой. А Кузина мама улыбчивая, внимательная. Она снится мне женщиной чуть старше сорока, светловолосой и сероглазой. У неё за правым плечом едва заметна тень мужчины. Того, кто был отцом Кузе, Псу и еще многим. Его давно нет. Но его помнят.

— У нас, матерей стаи, много детей, — мы удачно настроились, я даже различаю выражение её лица. Понимаю мысли и выговариваю их. Иногда бывает сложно, будто она меняет наречие во время размышлений. Но в целом смысл угадывается. Сейчас Кузина мама понимает незаданный вопрос о семьях в стае. — В стае особенный удел быть матерью. Не всем он дается. Здесь мои кровные дети, — говорит она и добавляет: — Но все дети рода тоже дети… принцессы.

Конечно, слово «принцесса» я додумала. Я и наяву охотно складываю сказки, а тут — по уши в болоте, во сне и чудесах — чего еще ждать от воображения? Слово плотно льнёт к смыслу. Она именно принцесса, она отвечает за свой род и однажды станет королевой, пусть в ином смысле, чем у людей — но есть и общее, это власть и высокое положение. Кузина мама не жаждет королевского места, не спешит занять его. Скорее, мирится с неизбежным. Почему? Вроде понимаю ответ: королева принадлежит стае целиком, до последнего вздоха и движения души.

— Разве Кузя больной? — отбросив сложные мысли, насторожилась я.

— Поздний. Последний мой кровный. Связь с началом отца ослабла. Кузе трудно вырасти до защитника. Пес был в его возрасте вот такой. — Принцесса указала рукой, я оглянулась и увидела их рядом: Кузю и второго щенка. Пес втрое крупнее! — Ты лечила. Вижу: он теперь растет быстро. Много ест. Раньше не хотел есть. Совсем. Не мог спать. По много дней маялся болью.

Она вздохнула и поникла. Я покосилась на привидение Кузи. Даже во сне — толстопузое и жующее… Это он-то не ел? Не спал? Да уж, мне сложно представить. А его маме было больно помнить, как малыш едва теплился.

— Я могу помочь? Вы приснились для этого?

— Три причины. Сначала любопытство, — принцесса изучила свою тонкую человечью руку с полупрозрачными пальцами. — Дальше недоумение… я чую тебя смутно. Как человека лишь отчасти. Отчасти как… законника? Это довольно страшно. Законники ходят мимо, всегда мимо. Мы знаем их силу и тоже ходим мимо. Ты… кто?

— В основном человек, — осторожно ответила я. — Но про своих кровных родителей я мало что знаю. Всякое возможно. Я бы сама хотела узнать, что во мне намешано.

— Главное. Обмен, — принцесса не дала сбить себя с мысли. — Я дам тебе то, что даю детям стаи, как принцесса. Каждому пою, он впитывает и меняется, чтобы найти предназначение. Раскрыть себя. Я спою тебе в полный голос. Станешь сильнее. Тогда помоги сыну и маме.

— Я врач. Обязана помогать, не надо просить, тут долг, мой, — быстро кивнула я. — Только у меня мало опыта. Я готова посмотреть всех больных… только я людей-то лечить не допущена. О вас я знаю совсем мало.

— Ты не спешишь? Люди всегда спешат, так мы думаем.

Я покачала головой. Подумала о Мари, и её бледная тень вроде бы возникла далеко, на холме. Еще я подумала о Матвее — и стало темнее, будто ночь нагрянула. Душа заболела. Но меня сразу погладили по голове. Как я мечтала. И обняли, пожалели… Я закрыла глаза, посоветовала себе во сне — спать. И заснула.

* * *

По-настоящему я очнулась от своего же крика.

Пульс — двести! Жар такой, что об меня можно разжигать дрова. В глазах черно. Голову сжимает обруч боли. Меня тошнит, скручивает в судороге… и я тону, тону! Задыхаюсь, пускаю пузыри. Сплевываю тину, дышу со всхлипами.

Расслабляюсь. Вода холодная. Хорошо, жар быстрее схлынет. Пульс уже утихает…

— Кузя!

Никто иной не мог бы так нагло и ловко облизать мне морду. И, кстати, по ощущениям, у меня именно морда. Опухшая, с трясущимися щеками и дряблой шкурой. Или всё же — кожей? Не важно.

— Кузя!

Снова… Отвратительно шершавый язык. Вся моя морда в слюнях, тьфу. Как от такого может стать лучше? Однако же — стало. Почти верю, у меня лицо, а не морда. Не самое красивое, но — лицо. Длинноватое, скулы высокие. Глаза слегка раскосые, говорят — лисьи. Да что мы про лис-то знаем, горожане? Вряд ли у них зеленые глаза. Лисы рыжие, а вот мои волосы темные. Хотя стоп: рыжие лисы — это из мира предков. И, если я прямо теперь не перестану думать глупости, меня третий раз оближут от горла до затылка!

Кое-как сажусь в чавкающей жиже. Меня бережно поддерживают, аж в пять хвостов. Кузя не в счет, он мечется туда-сюда по топям, по спинам и головам сородичей, но моим исцарапанным плечам.

Итак, что произошло? Вероятно, принцесса спела для меня. И, судя по скачку температуры и приступу тахикардии, отреагировала я бурно. Сработало? Или я отторгла? А, разберусь… Пока что кручу башкой, разбрасываю брызги с волос, озираюсь. Вон принцесса — на пригорке. Наблюдает. Вне сна, в яви, у неё все те же теплые серые глаза.

Переворачиваюсь на брюхо, выползаю из болота. Совсем не трудно, когда помогают. Трясина разочарованно чавкает, отпускает. Даже она не спорит с волкодлаками. Как их звал дед Слав? Валги. Слово и короче, и на язык ложится удобнее.

Ползу по рыжей сухой траве, сажусь на пригорке и глубоко вздыхаю. Отпустило. Я болеть не умею, как-то не доводилось. Оказывается, это совсем отвратительное ощущение — быть больной.

Кузя ныряет под руку и толкает носом, велит обернуться: смотри. Поворачиваю голову. Ух ты! Толпа валгов бережно несет на ковре, сплетенном из хвостов, крупную, седую в серебро… бабушку. Ну конечно, я же обещала лечить всех, и её первую.

Смущенно прячу в дальний ящик надежду на сытный обед. Прощупываю рубаху, холодею от ужаса. А если футляр утонул? А если… Кузя протягивает мне обмотанный хвостом футляр и морщит нос. Он умница, лично сберег. Глажу малыша, хвалю и прошу еще немного подержать. Щурюсь ему — то есть улыбаюсь по-здешнему.

Бабушку укладывают на самой сухой и мягкой кочке. В одно ловкое движение убирают хвосты из-под безвольного тела. Сплющиваются эти самые хвосты, что ли? Если так, удобно быть хвостатыми.

Ну вот, я уже рядом с седой валгой… и меня парализует краткосрочный приступ страха. Что я знаю о болезнях её вида? Да ничего! Я неуч, то есть недоуч. Я только-только… Стоп. Неконструктивно. Сжимаю кулаки, расслабляю пальцы… Дышу.

Первое: трогаю нос Кузиной бабушки и получаю неизбежный удар по мозгам. Трясу больной башкой, разгоняю звездочки. Я в сознании, меня не вырубило. Наверное, пение Кузиной мамы сработало: я вижу куда яснее то, что привыкла звать генной картой.

Генетика у бабули — «зеро» без вариантов. Идеальное дерево, роскошная корневая и ни одной сухой ветки. Два-три нароста, дупло и немного лишайника — это возрастное. Простите меня, о предки-люди: генетики, педиатры и тем более ветеринары. Но я так вижу, и это тоже диагностика. Дальше… нос теплый, сухой. Есть гнилостный припах, позже локализую. Язык бледный. Реакция на свет отсутствует, но это не проблема сегодняшнего дня, у бабули созревшая катаракта. Спина… паралича нет, уже хорошо. Хвост. Ха! Если б у неё болел хвост, я бы точно оказалась бесполезной. Про такие хвосты ни в одной книге Пуша нет ни слова. Лапы… Прощупываю каждую от плеча и до когтей. Едва коснувшись правой передней, отдергиваю руку и нагибаюсь, чтобы ближе рассмотреть проблему.

С полгода назад, пожалуй, я бы могла сказать: «Всего-то заноза!». Увы, упущено слишком много времени… Не знаю, чем спасали лапу все эти полгода. Заноза вошла глубоко и целиком, достать её без разреза скальпелем вряд ли было возможно сразу и тем более сейчас, когда шкура аж трещит, до того велика опухоль… Заноза длинная и тонкая, вспорола шкуру у основания пальцев и далее впилась в мышцы вдоль пясти косо вверх, через сухожилия и, вероятно, еще выше вдоль лучевой кости.

— Ей не будет больно? — спрашиваю у принцессы.

Та подходит, долго вслушивается в эхо слов. Склоняется к пациентке и тихо, едва слышно, поет. Мутные глаза старушки затягиваются веками… Принцесса ложится и продолжает внимательно смотреть в эти прикрытые глаза. Похоже, я могу не переживать по поводу обезболивания.

— Кузя!

Футляр немедленно подсовывается под ладонь. Открываю, кладу чуть в стороне. Внятно перечисляю названия предметов. Втолковываю Кузе: он умеет обеззараживать, так пусть подаёт нужное, а перед этим для дезинфекции рычит над предметом. Хорошо бы он понял. Вот: обмотал мне голову хвостом, сосредоточился. Так мы уже делали.

— Скальпель! — требую на пробу.

Хвост обматывает нужное. Очень гибкий кончик, не толще моего мизинца… Кузя вздрагивает, рывком придвигается и ноет над скальпелем. Звук пробирает до костей! Волоски на руках — дыбом. Но это мелочь, зато я получила скальпель. Режу. А когда я занята делом, можно выть, рычать и даже кусаться, наверное. Я не отвлекаюсь.

Много гноя, сразу он пошел, обильно. Кузя принялся вылизывать. Не знаю, как это сочетается с идеями дезинфекции, но ведь работало до сих пор…

Проклятущую занозу, сгнившую в теле валги и раздробленную на десятки фрагментов, мы с Кузей искали и извлекали неустанно, пока могли хоть что-то видеть. Когда стемнело, я разогнулась… и с чувством обозвала ленивую суку-луну. С горя я даже разразилась лекцией о томографии, рентгене и узи-мрт. Я наизусть знаю определения терминов и комментарии к ним. Кузя выслушал, не убирая хвост с моей усталой башки. Если честно, я давно опираюсь на его хост. Мех впитывает пот лучше налобной повязки. Вдобавок кто-то сзади время от времени подбирается и протирает морду моего лица. Наверняка именно морду. Не хочу знать, как я сейчас выгляжу.

Хоть плачь, хоть рычи! У нас операция, а день иссяк. Костром тут ничего не спасти, от луны тоже было бы немного пользы. Работа точная. Надо резать и затем шить, а я ничего не вижу! И нельзя наугад, нельзя «примерно»… Кузя прижался боком к моему бедру, мордой — к ноге. Он напрягся и начал ритмично подвывать. На слух я не воспринимаю его усилия, но тело щенка вибрирует. Вот второй валг намотал мне хвост на лоб и завибрировал. И третий…

В голове проклюнулась боль, разрослась и стала зримой, объёмной. Я сперва дернулась, но почти сразу замерла, сообразила: я уже видела подобную картинку, как раз когда читала про узи-мрт. Но боль в моей голове четче и ярче рисунка предков. Жаль, не в цвете… Вероятно, у людей с валгами разное световосприятие. Но даже в оттенках серого с дополнительным желтым сиянием строение лапы просматривается идеально, в объеме. Вот пястная кость, лучевая, локтевая… сети сосудов и нитки нервов, сплетенные в пучки узлов. Сухожилия, слегка попорченная артритом суставная сумка внутреннего пальца… который у людей — указательный? Вроде так, но важнее другое: не удалены аж пять осколков занозы. Выше пясти имеется гнойный мешок, он снаружи не прощупывался… он не просто примыкает к кости, воспаление пошло вглубь, это очень плохо. Опасно.

Свои наблюдения я бормотала вслух. И вроде бы мне отвечали, что воспаление — не моя забота, оно отпевается. Вообще любая работа с жидкостями — не беда, отпевается. И артрит не важен, он под контролем. Мне надо убрать занозу. Чем я и занялась вслепую, запрокинув голову и громко требуя не халтурить и сканировать ткани детально, с акцентом на нервы и сосуды. Или я устала до тяжелого похмелья, или докатилась до того, что понимаю валгов наяву?

К утру мы закончили. Я зашила лапу, изрезанную глубоко, многократно. Отползла в сторонку, чтобы лохматые санитары не выли в ухо, и заснула. А они, кажется, выли еще долго. Точно не знаю, я спала крепко и без сновидений.

Очнулась в полдень. Сквозь ресницы полюбовалась на солнышко. Умилилась на Кузю. Сидит на краю болотины, улыбается во всю пасть. Щурится… Хвост сунул в воду… Я мигом вспомнила: «Мёрзни, мёрзни, волчий хвост». Я как-то прочитала сказку предков Мари, и она заплакала, сказала, что история грустная и злая. Жаль волка. Даже плохих нельзя обманывать. Никого нельзя. Ведь ему больно! Ведь волк поранился.

Кузя напрягся, подобрал лапы, сосредоточился… и рывком вытянул из воды хвост — длинный и тонкий, ставший веревкой! На конце билась крупная рыбина. Уже вылетая из воды в веере брызг, она отцепилась: сообразила, что надо спасаться. Но Кузя вмиг обмотал добычу хвостом и вытянул на берег. Гордо затанцевал, затявкал.

— Вкусная? — понадеялась я.

Кузя умчался и сразу вернулся: приволок мой мешок, сам нащупал внутри огниво и сам показал мордой в нужную сторону. На вершине кочки был пристроен здоровенный плоский камень, на нем горкой лежали дрова, сбоку второй горкой — сухой мох для розжига. Я села чистить рыбину, цыкая зубами от внезапного приступа голода. Кузя продолжил носить дрова, другие валги тоже стаскивали к кострищу крупные сучья, старательно обкусывали до нужного по их мнению размера. Закончив с этим, каждый гость садился в сторонке. Или ложился… Я не поняла, чего они ждут. Не обгорелой же полусырой рыбы! Я толком и не думала о причинах сбора столь обширного общества: нанизывала куски на прут, чавкала и жрала рыбью спинку сырьем, облизывала пальцы… Я так и не дотерпела до готовности, схарчила Кузину добычу жесткой, пахнущей тиной. И, когда сытость заполнила желудок, пришло понимание: это больные сели в очередь. Вежливые больные.

Вторая рыбина, уже добытая Кузей, мне в рот не полезла. Я со стоном отвернулась от прогоревшего костра и приказала ассистенту: «Футляр!». Крышка сразу щелкнула. Вмиг инструменты оказались разложены точно в том же порядке, какой я сама определила вчера. Кузин хвост завис над скальпелем.

Я ничего не знаю о численности здешних валгов. Но их определенно не сотни, а тысячи. Иначе сообщества валгов бы не звались «великими стаями». Больных ко мне явилось всего-то десятка три. У большинства обнаружились занозы. Трое пожилых после длинного обследования оказались носителями камней в почках. Им я не помогла, они уловили суть проблемы и как-то сразу ушли… наверное, к более опытному врачу. Не нашлось среди больных ни одного с клещами и внутренними паразитами. Ни единой жертвы ведьминого волоса, сжирающего организм изнутри, начиная с желудка. Ни намека на простуду или инфекции… Они что, самый здоровый вид в мире? Или мы, люди, самый больной?

По мере набора статистики я думала о перспективах выживания людей все более мрачно. Да уж… врачи не нужны дикому миру! Неужели в три дня я одна осчастливила огромное болото? Похоже, так…

Пока я думала, благодарные пациенты приволокли нож с перламутровой ручкой, трех умопомрачительно вкусных полупрозрачных рыбин, корзинку ягод, здоровенную сахарную кость, цветок размером с мою голову и еще много разнообразной невидали и мусора, того и другого пополам. Всё же мы постепенно, методом проб и ошибок, пробовали добиться взаимопонимания. Они знали обо мне не больше, чем я о них.

К ночи, когда больные иссякли и я отдохнула, пришло время подправить здоровье Кузи. Я дотронулась до его носа, принялась разбираться в знакомой генной карте, заново и более осознанно решать, что хорошо и что плохо… и, само собой, вскорости рухнула в обморок переутомления. Довольная: кажется, я нащупала то новое, что во мне проявилось после пения принцессы. Теперь я вижу дерево-геном объемно и подробно, вмешиваюсь точнее, не затрагиваю лишнего. А еще «дерево» теперь куда охотнее отзывается.

Все это я обдумала, очнувшись на коврике из хвостов. Меня несли бережно и быстро. И, опустив, сгинули в единый миг, как привидения.

Вокруг — лес до небес, отмеченный яркими штрихами осени. Много сосен. Значит, болота неблизко. Под правой рукой мой рюкзак. Под левой — корзинка с припасами. Чуть в стороне лежит и малый рюкзак, весь такой пухленький… Надо думать, в нем подарки. Я сама туда сложила самое интересное. И никого рядом! Нет даже запаха валгов.

Я одна в лесу. Одна во всем мире… Словно мне привиделись болота, Кузя, его мама-принцесса… Сижу и зеваю. На душе кисло-сладко. Вот пожую сушеной пресной рыбы — полегчает. Определенно. Я не умею долго страдать. И повода к тому никакого.

Жую. Дышу. Думаю.

Мне всё больше нравится жизнь вне города. Головокружительно интересно! Правда, мне чуть руку не откусили. И запас еды у меня опять мал, на два дня от силы. Что еще? Я, при своем прекрасном здоровье, на болоте дважды просыпалась в лихорадочном удушье. А еще клещи и ужаки. Я таки нацепляла дряни, кожа зудит, чешется, на локтях облезает чешуйками. Волосы сальные, колтунами. Чем их моют вне города, не знаю.

Грустновато без валгов. Они душевные. Кажется, мы только начали понимать что-то друг о друге, мы бы постепенно нащупали пользу и интерес в общении. Но ведь они не прогнали меня. Тут более сложная история. Принцесса в первую ночь мне показала Кузю и Пса. Старший был сильным. Он, едва повзрослев, ушел из дома, таков долг и выбор сильных — первыми прокладывать тропу в большом незнакомом мире. Я не смогла ответить на вопрос: «Кто я?» ни себе, ни принцессе валгов. И она, следуя своему пониманию мира, отправила меня в путь, на поиск ответа. Кузю — не отправила. Он еще маленький и слабый. Но, кажется, я удачно подлечила малыша.

Хруст ветки. Поднимаю голову и лениво наблюдаю удобное убежище на высоте метров в семь. Аффект меня не посетил… А то я бы допрыгнула. Только — зачем? В лесу никто не ломает ветки случайно, тем более так громко. И главное соображение: валги бы не оставили меня в плохом месте. Так что — жду.

Те, кто предупредил о себе издали, намеренно наступив на ветку, скоро появились. Трое, все в темном и пятнистом. Серьёзные, но у всех такое недоумение на лицах, что его бородой не прикрыть. Ясное дело, в знакомом лесу сидит невесть кто, и никакой след к незваной гостье не ведет.

— Добрый день! — поклонилась я, не прекращая жевать полоску рыбьей спинки. Я видела, как валги сушат рыбу. Звуком: поют над ней, и вода впитывается в мох, оставляя совершенно сухими припасы длительного хранения. Жаль, без соли. Проглотив кусок и чуть успокоив мысли, я продолжила: — Я не здешняя. А вы, надо думать, как раз наоборот. Я почти уверена, славь вы понимаете.

— Разумеем, — кивнул ближний.

— Я подумала: раз я оказалась тут, то, скорее всего, вы знаете деда Слава? У него множественные переломы от плюсневых костей и до бедренной, сильно пострадала коленная суставная сумка. Но я отчего-то верю, что он успешно добрался домой.

— Добрался, — охотно кивнул тот же мужик. Просветлел лицом и ткнул в меня пальцем. — Болотная дева!

Я встала, церемонно поклонилась и убрала недожёванную рыбу в карман. Пребывание в стае отучило меня от общества людей. Наверное, я веду себя невежливо.

— Так он идёт на поправку? И корзинка, — я показала руками то безобразие, что сплели мы с Кузей. — Она отрабатывает компенсацию костного восстановления? Ваш врач что думает?

— Ходу, нет мочи слух терзать, — мужик нагнулся и поднял за лямки мой большой рюкзак, жестом указал спутнику на малый. Шагнул мимо меня, бормоча под нос: — Славь! По ушам-то сколь зло бьет! Ни словца не уловить, а мы деду-то не враз поверили. Славь. Что за славь-то?

Я пристроилась следом, постаралась шагать широко и попадать в общий ритм движения. И чем ему не угодил мой выговор? Славь без акцента. То есть — вдруг озарило меня — это мы в Пуше так думаем! Мы же общаемся друг с другом. А как наши разговоры звучат, если в деталях разобрать? Ну — со стороны… Непредвзято.

«Слипуйте мне лист вакцинатиум, ассистент. Что у нас по темеративным аспектам?» — примерно так. Я сказанное воспринимаю как: «Копию черкани по смене, и что там с чесоткой?»… Но это ж я, выросшая в городе врачей. Я ловлю смысл по тону и интонациям, знаю все наши термины.

Люди леса — они внешние для Пуша, они слышат не мысли и умолчания, а именно слова. Треть еще так-сяк можно понять, напрягшись. Прочее — чистый бред! Мы медицинские термины сами озвучили с записей предков. Как первый раз оно выговорилось, так и в дальнейшем произносится. Ну и славь сама по себе — мы веками живем в кольце стен! Мы понятия не имеем, как наречия развивались вне Пуша.

Я искренне верю, что спросила недавно: «Что сказал ваш врач?» Но вслух это вроде бы сопровождалось ругательствами типа «анамнез» и «диагноз». Так что мужик прав, слух его растерзан…

— Если не славь, то как называете исходное наречие? — не унялась я. Сообразила, что использую термин «инициальное», синоним исходного. Поморщилась. — Первичное. Тьфу ты, пропасть.

— Первичное… Язык что ли? — буркнул мужик. — Руски. Тут отродясь на нем говорят. Ну, малость обособился он теперечи… да и соседи наши, богоборцы, лепту вносят. Уж как явятся, как зачнут на старозвучном-то вещать о душе… Нет чтоб прямо молвить: мёду дайте, воску дайте, шатуна уймите, всю зиму нет покою.

— А в городе — это же вас черными лесниками де… — заподозрила я, икнула, на ходу меняя «дефинируют» на менее научное, — то есть называют? Вы, вроде, с горожан шкуру режете. Для забавы.

— Забавы? — взревел мужик, и борода его ощетинилась. — То ж не люди, кто живой лес рубит да травит! А мейтара бить дальним боем? С дитем! Не шатуна! Летом! Да отвернись законник, ужо будет им… для забавы.

Именно так я первый раз услышала это слово в речи людей — законник. Я не сразу смогла соотнести его с тем, что мне почудилось во сне болотном, в мыслях принцессы валгов. То понятие «хранящий закон» невнятно срослось с созвучием. Но я отметила смысл. Запомнила.

Сейчас, пожалуй, пора заготовить вопрос впрок: кто такой законник и как бы его повидать? Может, он мне родня. Ведь не одна я такая на белом свете — то ли человек, то ли нет…

Дневник наблюдателя. О неламинарности развития рода людского

На протяжении значительных интервалов истории человечества поток событий и весь процесс развития оставался ламинарным в высокой степени. Постепенно мощность потока увеличивалась, и в какой-то момент происходило лавинообразное нарастание всевозможных пульсаций и искажений. Прогнозирование становилось недопустимо ненадежным. Сами перемены делались неизбежными и хаотичными. Возможно, это стоит сравнить с болезнью, которая обыкновенно нарастает до кризисного пика. Тогда наступают качественные изменения, они либо дают основания рассчитывать на выздоровление, либо не оставляют сомнений в том, что организм исчерпал ресурсы и обречен.

Я отдаю себе отчет в том, что наличие кризисов — это неизбежность, а сами они тяжелы для преодоления, но необходимы.

Цивилизация прошлого в последний перед кроп-кризисом период пребывала в максимальной за свою историю неламинарности. Анализируя то время, я с недоумением наблюдаю разрушение основ, которое порой носило намеренный и даже нарочитый характер.

Семья — одна из основ стабильности. Именно через так называемую преемственность поколений люди, живущие мало и весьма разные по уровню развития и личностным характеристикам, научились передавать нематериальные ценности.

Этнос — второй уровень стабильности. Он включает слишком много, чтобы это имело смысл перечислять, ложно расставляя приоритеты или формируя неуместные умолчания. Этнос — не только язык и диалект, но, по сути, корневой ценностный генокод.

Территориальная причастность, назову её связью с родиной — третья точка «ремня безопасности», стабилизирующего цивилизационные процессы.

Перечислю прочее: культурная идентичность; связи типа «учитель — ученик», приверженность инженера к технической школе, гордость за свою альма-матер. Вероисповедание и веротерпимость; моральные ориентиры; сверхидея; осознание причастности к цивилизации людей…

Не желаю генерировать больше и больше подобных понятий, для меня находящихся чуть в стороне, ввиду особого положения цифровых идентичностей: все мы, образующие Алекса, уже не имеем полного права называть себя частью цивилизации людей. Возможно, тут и кроется причина моего недопонимания.

Вернусь к рассуждению.

Финальная неламинарность цивилизационного процесса стала огромной. Люди как индивиды и сообщества — города, корпорации, социальные группы — отказывались от «старого». Возможно, такой процесс привёл бы однажды к алогичному, несистемному, но при том уникальному прорыву. Сформировал бы общество нового типа.

Однако ничего подобного не произошло. Я оставлю в стороне версию: «недостаток времени» и не буду её комментировать.

Я по сути своей системен и логичен. Потому склонен полагать, что комплексному процессу перемен, борьбы с неламинарностью и переходом от устаревшего к новому и неведомому, требовался координатор. Не стану использовать термин «врач».

Координатор — терпеливый, непредвзятый, готовый рассматривать очень широкие допуски в любом процессе и одновременно принимать жёсткие решения, купируя патогенные эксцессы.

Более того, я склонен полагать (без достаточных к тому оснований), что огромный кризис неламинарности общества, ставшего глобальным, но не объединенного, должен был создать институт координаторов.

Ведь самое ущербное и уязвимое, что было в цивилизации прошлого, самое устаревшее и неэффективное — это механизм управления. О мотивации и ценностных парадигмах тех, кто владел доступом к гигантским ресурсам и из тени влиял на процессы, а иногда их генерировал — об этом вообще промолчу. Уровень неадекватности такого управления и таких управленцев новому времени и масштабу проблем постепенно стал абсолютным. И спровоцировал кроп-инцидент.

Прошло почти семь веков.

Нынешнее общество людей разрозненно. Роль человечества в новом мире ничтожна, и я сомневаюсь, что вопрос доминирования когда-либо снова будет актуален. Разум более не принадлежит одному виду живущих. Разум существует в очень разных формах и занимает неодинаковые позиции в системах ценностей тех цивилизаций, которые я вижу в новом мире.

Я очень хочу, чтобы люди нашли в современной реальности свое место. С долей сомнения, но надеюсь: может быть, именно снятие темы доминантности вида и есть тот внешний координирующий фактор, который поможет стабилизировать систему при прохождении кризисов?

Вымокшая степь

Ливень стих так же внезапно, как и начался. Он был коротким, если вспомнить толком, вроде бы — один вздох, задержка дыхания… и всё! Атаман усмехнулся. Он не желал думать о ливне и вымерять его продолжительность.

В грозу всякий раз Сим предпочитал внимательно наблюдать друга Эта. Его лицо обретало особенное выражение, а взгляд… не звериный, не людской. Атаману казалось: очень похожим должен быть тот взгляд, который малыш Дэни, еще не став Этом, ощутил, стоя возле пещеры выбора.

В грозу — так для себя однажды решил атаман и верил в правильность догадки — Эт сливался с загадочной сущностью, сокрытой в недрах пещеры над озером Хиль. В грозу Эт не помнил себя, не вел счета времени. Всякий раз в грозу Сим опасался: слияние Эта и его учителя не состоится. Та сущность особенная и тонкая, она не сможет заполнить сознание, где стало слишком много зверя и слишком мало человека. Каждый раз под проливным дождем Сим моргал и жмурился, упорно не желал прятать лицо и накрываться чехлом. Он ждал, чтобы снова обрести надежду. Или хотя бы отсрочку… Эт не уйдет завтра, — видел Сим, когда взгляд друга наполнялся. Эт все еще близок к учителю, он не иссох душою, он может жить здесь, он остался тем, кого избрали. Кто… достоин.

А после грозы Сим делался хмур и раздражен. Как и теперь… Хотя ливень был мгновенным, он промочил буквально все!

Сутки ушли на сушку вещей. Да что вещи! Лишь один скакун остался перемогать страх в лощине, рядом с хозяином. Вернее, другом — Яран помнил седока лучше, чем мамку, замерзшую в буран. Для него Сим был роднее мамки: кормил молоком, брал ночевать в шатер, кутал в своё одеяло. Зимний приплод случается у скакунов редко, выживают такие малыши еще реже. Но переупрямить Сима зиме не удалось, хотя случилась она злой, пусть и не худшей на памяти атамана. Род тогда с осени укрылся от буранов у лесной опушки.

Красные муравьи порой ставили шатры у опушки черных лесников. До поры это никого не раздражало. А после стало редким и спорным решением. Север… он холодный, снежный, незнакомый. А еще он маловетреный — так казалось привычному к степи Симу. Атаман хорошо знал шквалы срединной степи, способные сорвать с тверди земной людей, скакунов, камни, вывернуть пласты дернины — и нести, крутить, мять… долго. Пока игрушки не наскучат. Помнил Сим и ледяную корку от горизонта до горизонта, глянцевую — и непроницаемую. Даже зимним шипастым подковам скакунов её не удавалось разрушить, и люди рубили лед каждодневно, создавая рукотворные пастбища: без зелени, пусть мерзлой и сухой, нет жизни…

Ледяные зимы — время великого голода в степи. Время, когда слабые сходят с ума от желания выжить любой ценой, а сильные совершают ошибки и не признают их. Голод, холод, отчаяние… Они конечны. Но, пока их сила велика, трудно думать о дальних последствиях сегодняшних простых решений.

Яран смог выжить в первую зиму и после видел девять очень разных, из них одну ледяную. Он вырос сильным. Иногда атаман позволял себе задуматься: отказался бы он от любимца, не имей тот резвости и выносливости победителя трехдневных скачек? Сложный вопрос… Сим ценил в друге даже не силу, а сердце. Горячее сердце, которое может быть только у прирожденного вожака.

В нынешнюю грозу, как и много раз прежде, Яран не покинул атамана. Не убоялся кошмарного танца молний. А прочие скакуны учуяли неладное еще до первого порыва ветра — и умчались, ведь грозовые валы смертельно опасны для всего живого! В одиночку и без защиты лощины их способны перетерпеть лишь ведьмы и дети дикого поля. Эт и ему подобные еще и создают щит для спутников. Хотя они в любой день — щиты для людей. Степь привыкла, порой принимает их помощь, как должное.

Ведьмы шквал переживают по-разному. Особенно первый в жизни, совпавший с приходом родного ветра. Арина после грозы упала без сознания, да так и не очнулась. Сим сразу укутал её в отжатые попоны. Затем много раз менял их на подсохшие одеяла, более теплые. Наконец, когда шатер проветрился, разместил маленькую ведьму под кровом и плотно завязал все шнурки полога. Ведьме в пору перемен требуется покой. В закрытом пространстве, тем более рукотворном, ей легче. Почему — никто не знает. Но это безусловно.

Сим проверял время от времени: Арина лежала неподвижно, постепенно кожа её делалась прохладнее. Атаман не видел в этом повода для беспокойства. Первая встреча с ветром перекраивает обычного человека в ведьму. Что меняется в душе, сознании, темном поле неразумного и даже теле — неведомо людям. Наблюдая за ведьмами, в степи усвоили: всякий раз перемены чуть отличаются. Иногда они бывают зримыми, например, волосы светлеют или начинают виться, глаза делаются темнее и глубже. Кожа бледнеет или смуглеет, проступают и пропадают родинки… Но бывает и так, что внешность остается прежней. Пока с Ариной всё так и есть.

В утро после грозы случилось удивительное: Эт нашел и привел двух скакунов. Получается, осознал потребность спутников и по своей воле исполнил её? В мелочах Эт редко помогал. На сей раз получилось то еще зрелище: Эт брел нога за ногу, никого не гнал и не звал. Он принюхивался, иногда оборачивался к восходу, чтобы порадовать взор переменчивыми красами. А шагах в двадцати впереди споро перебирали копытами скакуны, они опасливо косили на «пастуха» лиловыми глазами, гнули шеи к траве, мелко вздрагивали шкурой, словно учуяли опасного хищника и готовы умчаться. Но — не смеют… Знают, что от этого хищника не скрыться?

— Благодарю, — улыбнулся атаман, подошел, успокоил скакунов. Намотал их длинные чёлки на ладонь. — Вернулись, глупыши. С людьми безопаснее… И сытнее. Эт, прочих где искать?

Конечно, ответа не последовало. Но сын дикого поля покосился на север. Коротко, один раз. Затем буркнул неизбежное «на охоту», и удалился к востоку, продолжая рассматривать небо.

Сим заседлал Ярана, после тщательной чистки — буро-крапчатого в парадную рыжину. По глянцу ворса ясно: скакун отдохнул за ночь, он вволю напоен и рвется в бег… Сразу от маленького лагеря атаман отпустил повод, не мешая Ярану лететь стрелой, лишь указал общее направление на север. Изредка Сим вскакивал на седле в рост, пытался рассмотреть пропажу — но пока без усердия. Если перепуганные скакуны не вернулись сразу, вряд ли они где-то поблизости. Главное — чтобы не приглянулись хищной стае. Эт с первого дня косился через плечо, и светлые его глаза в такие мгновения делались… иными. Атаман, выучивший повадки друга, знал безошибочно: недалече валги. Следят? С чего бы, люди им не враги и не друзья.

Очень давно, вроде бы еще на памяти пра-прадеда Сима, образовалось и затем год за годом безмолвно оттачивалось с обеих сторон нынешнее тончайшее умение — не замечать в упор. Если в степи одинокий дозорный людей увидит сотню пёстрых скальников, и не абы каких, а вой-валгов, то есть стражей, если среди них будет даже акэни, поющий смерть — не беда. Человек спешится и жестко, за нос, будет держать обезумевшего от ужаса скакуна. Человек пойдет своей дорогой, не сворачивая и не глядя по сторонам. Вся сотня валгов сделает то же самое: пробежит своей тропой, разве что носом не утыкаясь в двуногого «невидимку»… И наоборот: если любимая сотня атамана с Гансом в вожаках повстречает старого косолапого валга-корнероя, люди разойдутся с ним, не глянув друг на друга. Хотя корнерой и кролю не враг, зубы его ничтожны, а передние лапы, устроенные удобно для рытья, не позволяют бегать или обороняться даже в лучшее время юности.

Что перевернулось в мире, если валги следят за атаманом людей? А ведь они умны, много раз подмечалось, они разбирают: кто «акэни», а кто «корнерой» в людской стае.

После полудня атаман отыскал сбежавших скакунов. Все кучно дрожали в лощине, не смели подать голос, хотя увязли по брюхо в грязи и смотрелись совершенно несчастными. Сим прикинул с интересом: гроза-то приключилась немаленькая. Вон как щедро она наполнила низины. Пришла вроде бы с гор, а умчалась к северу, изливая влагу и оставляя тут и там свежие проплешины в траве — отметины-ожоги. Иной раз ветер ведьмы создает ничтожную область молний и дождей. Отбеги на три десятка шагов — и не вымокнешь… Не обязательно это значит, что перерождается слабая ведьма. Многое зависит от дара: что за силы покорны, насколько ведьма готова к предназначению. Но есть и то, что определяет мир, а не сама ведьма. Весной грозы яростны, летом дожди скудны, осенью иной раз ливень зарядит на пять дней, а вот молний уродится две-три, и те хиленькие.

Арине всего — ветра, воды и огня — было отпущено вдоволь, даже с избытком. Может, так сложилась погода? А может, кто-то помог погоде…

— У кого ж спросить: зачем? — досадливо покривился Сим.

Он слышал от бабушки, что первую встречу с ветром опытные ведьмы темной стороны могут для молодых «подтянуть» — то есть устроить раньше срока, определённого зрелостью дара. Если подобное было исполнено для Арины, делалось это недавно и сил в себя забрало — ох как много… Верный вопрос, прямо-таки очевидный: зачем?

— Эт, — негромко позвал атаман. — Я уверен, ты здесь. Хуже, я начинаю думать, что именно ты загнал скакунов в грязь. То есть хорошо, что все они в одной яме, но плохо, что теперь придется успокаивать и чистить их полный день.

Яран всхрапнул, шарахнулся. Атаман гибко спрыгнул из седла и сразу обернулся. Эт стоял вплотную — и откуда взялся? Только что Сим осматривал окрестности, пустынные до горизонта.

Эт внятно кивнул.

— Так… ты согласен с чем-то из моих домыслов, — нахмурился атаман. — Вопрос: можно ли было заранее понять, куда я пойду от города? Я бы обязательно стал удаляться от реки и ни за что не двинулся к горам. Прямо на север не пошел бы, я слишком хочу выбрать ту тропу, она ведет к родному шатру. Значит, путь первых дней в общем виде был ясен… им. Они могли подтянуть приход ветра. Зачем? Чтобы точно узнать наше место, гроза указала его. Или чтобы кто-то понял: с нами ведьма. Так? Или я упустил важное? Или чего-то не знал вовсе.

Эт отвернулся и глянул вдаль. То ли не знал ответа, то ли и не думал о таком. А вернее всего, счел разговор завершенным. Эт редко выслушивал рассуждения до конца. Вот он отступил на шаг…

— Погоди, еще спрошу. Валгов много ли? Понял, малый дозор… но стражи, не мелочь. Так?

Эт сделал еще шаг назад, отвернулся, прянул прочь… и пропал. Атаман шагнул следом, даже вытянул руку. Пальцы на миг словно ошпарило, волоски на коже приподняло… Место в мире освободилось, но еще помнило Эта.

— Если б я знал, как отвести беду, не убивая ребенка, — пожаловался атаман в пустоту.

Щелчком языка Сим подозвал Ярана, взвился в седло и направился к лагерю. Грязные, жалкого вида, скакуны едва плелись, понуря головы. Они натерпелись страха, устали стоять без движения и вязнуть, вязнуть… Атаман ощущал себя точно так же. Он покинул своих людей и Старика, чтобы уберечь их от… грозового вала. И теперь один вяз в грязи, которую развел кто-то неведомый. Только атаман Сим — не скакун, он человек. Значит, никто не поможет ему выбраться на твердую поверхность. Никто.

В лагерь Сим вернулся как раз к позднему обеду. Посидел у костра — пока единственного, девочка так и не очнулась, зато ближние во всю гомонили, готовили полужидкое мясное варево, перешучивались. Люди предвкушали скорое возвращение домой. Они отчего-то решили: после грозы всё пойдет иначе и обязательно к лучшему. Атаман не ломал общего приподнятого настроя. Но после еды велел собираться: отдых и так был долгим. Пора прокатиться по прохладце, аж до самого утра. Вымытые скакуны согреются, а то как бы не пришлось растирать сухожилия у копыт и под коленями аж дней десять. Ведь по брюхо в грязи стояли… Люди покивали, согласились с доводами. Быстро собрали лагерь.

Атаман принял на седло спящую девочку и поморщился, обдумывая путь. Всякий выбор направления казался предсказуемым и неудачным.

— К скалам, — наконец, решил Сим.

Никто не оспорил. Особенные, приметные места в степи все знают. «Скалы» — так называют одиночные возвышения разной формы, но всегда крутые. Никто не понимает природы скал. Они похожи на спекшееся стекло. Кое-где полупрозрачные, и это особенно внятно утром и вечером, в косых лучах солнца. Скалы бывают плоскими сверху, иногда такие высоко поднимаются над равниной и собою обширны. Случаются и уступчатые скалы, трава на них почти не растёт.

Скалы всегда не похожи на обычные горы. Они ни на что не похожи! Однако в них есть польза: в зиму скалы остаются чуть теплыми. Иногда это спасает жизни заплутавшим в буране одиночкам.

Сейчас атаман не рассчитывал на помощь скал, которые кое-кто числил божественными. Сим вообще не полагался на высшие силы: он занят делами, высшие не вмешиваются, и это вполне удобно. Высшие существуют, но очень далеко — Сим не сомневался. И не видел в своем внутреннем признании реальности высших повода поклоняться им, обрастать пустыми ритуалами. Это — слишком. Высшие не накормят, не согреют. Люди обязаны управляться самостоятельно. Им и так дано немало — разум, руки… и особенные помощники вроде ведьм и детей дикого поля. Можно ли желать большего? Нужно ли?

Скалы в понимании Сима были надежным местом. Почему теперь казалось важным иметь под ногами нечто непрошибаемо твердое, атаман не знал. Но верил чутью.

Арина резко вздохнула и застонала. Сразу успокоилась, обмякла. Кажется, её беспамятство перешло в сон. Сим тронул кожу девочки — теплеет, и лоб влажный, проявилась небольшая испарина. Это допустимо и даже обычно при перерождении. Но страхи и тем более кошмары? Бабушка о таком не говорила. И прочие ведьмы, сколько их знал Сим, тоже. Страхи — это что-то неуместное.

— Город? — негромко буркнул себе под нос атаман и плотнее подоткнул войлочное одеяло под бок девочки. — Или тьма…

Хотелось запретить себе думать. Нет нужных сведений, нет и верных решений. А страх… Сим не испытывал страха смерти в той форме, какую много раз примечал у людей города. Им отчего-то казалось важным дожить до старости и не узнать боли. Наверное, — думал атаман, — так стены влияют на людей. Стены надежно отгораживают от бурь, как та лощина. И в них, как в лощине, копятся грязь и слабость…

Атаман знал иной страх, и за него был порицаем Стариком. Сим боялся не справиться. Подвести своих людей. Пропустить признаки беды и потерять кого-то… Услышать плач по покойному. Или хуже — оглохнуть от тишины, как было в поселении Эта. И не только там.

— Скалы… — шепнул атаман, обводя взглядом ровный горизонт, пока без признаков искомого. Он молча спросил себя: а дальше куда и когда?

Ответа не было. Атаман ехал и не оглядывался. Ему в спину смотрели ближние. И — иногда это злило — они не боялись, ничуть.

— Сыграй, — попросил басовитый голос.

Утро прореживало тьму и делало воздух терпко-влажным от запаха росных трав. Атаман нашарил за пазухой свирель… и решил пока не устраивать привал. Скакуны брели шагом. Свет прибывал быстро, набегал волнами. Редкие облака не мешали рассмотреть движение рассвета. Свирель пела, замолкала и снова пела…

Весь мир заполняли румяные отблески утреннего солнца. Перья облаков переливались радугами… в них блестела даже зелень всеми оттенками. Так расточительно: всякому дню выделен безупречный наряд рассвета, неповторимый — и мимолетный.

Арина очнулась к полудню. Сперва её тело сжала судорога, затем прорвался хриплый вскрик. Девочка скрипнула зубами, нашарила руку атамана и успокоилась. Снова охнула… и открыла глаза. Долго молчала, наполняла взор синевой небес, тяжело дыша и постепенно расслабляясь. Затем прильнула к руке атамана.

— Тянет, — едва слышно прошелестела она. — Я думала, переменюсь и оно отпустит. Вы правы, я — ножны. Страшно. Ничего не поделать. Кто-то из меня тянет смерть. Не умею узнать её, не умею сломать. Оставьте меня. Прямо вот здесь бросьте.

— Я не бросаю людей. Прямо вот нигде, — покачал головой атаман и пояснил: прежде всего, такое решение ничего не решает. Нам снова подсунут куколку. И снова я буду думать, жить ей или мертвым камнем висеть на моей душе. О тебе решать легко. Не ведаю, почему. Чую.

— Спасибо, — Арина потерлась щекой о рукав атамана. — Я не вспомнила себя. Но я не сестра Эта. Так чую. Я вроде бы умею узнавать родную кровь.

— Значит, по живому у тебя дар, а не по травам или погоде, — подсказал атаман. — Давай расскажу о неизбежном. Беда уже проснулась, запросто отвести её не получится. Она вроде ведьминого ветра. Если нацелилась, грозы не избежать.

— Я могу звать грозы?

— Размечталась! То был праздник, один на всю жизнь. Вроде дня рождения. Кто хочет праздника всякий день, тот жаден, — отозвался Сим. — Жадность — колодец тьмы. Сколько из того колодца ни черпай, не напьёшься и дна не нащупаешь.

— Хорошо, что нельзя позвать. Не хочу мокнуть каждый день, и чтобы все тоже мокли… У вас много родни?

— Из старших — отец.

— А сестры?

— Есть младший брат, мы погодки. На меня не похож, травами ведает, походы зовёт бездельем. Но мы ладим.

— Как напроситься к вам… в родню? — Арина покраснела во все щеки, резко вздохнула и продолжила с упрямством, которое атаман оценил: — Я наглая. И не подумаю извиняться. Очень хочется. Очень… Раз вы возитесь со мной, раз я не мертвый камень… то буду ждать, когда вы согласитесь.

— И никакого выбора у меня нет? — атаман насмешливо выгнул бровь.

— Вы два раза не выбираете. Я поняла. Я тоже хочу так.

Арина попыталась сесть. Увидела рядом, на короткой веревке, своего скакуна и стала неумело, но упрямо перебираться в свободное седло.

Атаман вытянул руку и указал на возвышение впереди и слева. Он помнил это место: родник на склоне, тропинка вьется к дальнему берегу притока великой реки… там мелкий брод, а далее пологий, почти неощутимый подъем — до самых скал.

— Привал, — сказал атаман ближним и повернулся к ведьме: — Свой кошмар помнишь, Арина?

— Нет… почти, — вздрогнула девочка. Замерла, забыв подобрать поводья. — Не смею помнить! Не хочу… страшно. Там был деревянный кол. Да. В меня забивали деревянный кол. Я была слепая и глухая… только боль горела вот тут. Сначала именно тут.

Девочка похлопала себя по левому плечу и скривилась.

Дневник наблюдателя. Навязчивое состояние

Я склонен по привычке именовать свое существование — «жизнь». Я не умею забывать, вот что особенно опасно. Я фиксирую лица и личности, сохраняю их в динамическом виде — от юности и до смерти. У меня для моего… возраста не такой уж богатый круг близких знакомых и собеседников.

Так вот: иногда меня посещает навязчивое состояние дежавю. Для моих возможностей идентификации и выявления различий оно странное и выглядит как сбой систем опознания.

Дважды за шестьсот пятьдесят лет я фиксировал людей, которых полагаю даже после всех уточнений и проверок новыми рождениями своих прежних знакомых. Каждый раз это ввергало меня в логический ступор. Я обладаю холодным и трезвым рассудком, это позволяет мне однозначно понять: нет смысла знакомиться с «дублями». Более того, это весьма опасно. Моя алогичная составляющая способна сотворить со мной злую шутку, перенося на дублей прежние, мертвые уже давно, отношения и привычки. Ожидания и надежды…

Так, сто лет назад я встречал «Петра»: пожилого, грустного, разочарованного в жизни человека. Я много раз прогонял через систему его речевые записи и графы мозговой активности, снятые дистанционно. Петр-2 не был физиком и врачом, как первый Петр Сергеевич (так и не знаю, отчество это или фамилия, но неизменно он представлялся именно так и не желал слушать уточняющих вопросов). Петр-2 был всего-то лесной травник. Что за насмешка судьбы: он имел то же самое имя и очень похожую манеру речи. Я не решился на контакт с ним. Я прав, но я… сожалею. Это уже непоправимо.

Есть и второй вид дежавю. Я в настоящее время веду наблюдение за всеми основными заселенными пространствами суши. Неоднократно я фиксировал события в разных точках, сходные по динамике и «сценарию». Подгадать время никто не мог, в этом мире подобное для людей непосильно.

Сейчас я переживаю мощнейший феномен дежавю второго типа за весь свой срок жизни.

Два события схожи по сценарию, но имеют разные графики развития. Однако же основа их тревожит меня: девушка покинула город, она вышла из главных ворот, и удалилась от стен к северо-западу. Уточнение: она вышла вовне одна, ей менее двадцати лет, это по сути ребенок, что тем более нетипично. Подобных случаев я имею в базе всего-то семь! И вот случаи № 8 и № 9 вдруг состоялись по разные стороны от великой степи… с интервалом времени — три часа!

Хуже то, что, начав отслеживать феномен, я ощущаю в себе нарастание дежавю первого типа, а именно — узнавание прежде жившего в новом человеке. Я на грани коллапса рассудка. Перехожу в режим тотального самоконтроля с перезагрузкой основных логических блоков. Затем запущу проверку режимов архивации и хранения данных.

Я очень рассчитываю найти сбой в цифровой памяти. Он бы удачно объяснял всё.

Одну из девушек зовут Элена. Почти в точности её имя совпадает с именем Елены — сестры Марии, которая была моим симбионтом в прошлом. У нынешней Элены, как я понял из её разговора с самой собой, тоже есть сестра — Мари… Это слишком, это даже для уникального совпадения — чересчур!

Я намерен провести чистку системы и перезагрузку. Я надеюсь на сбой… Одновременно я же, как алогичная личность и набор идентичностей, искренне хочу не найти сбоя. Все грани «я», составляющие Алекса, в сумме образуют аналог общества, и потому, вроде бы, мы не нуждаемся в собеседниках. Однако есть и особые случаи. И уникальные. И единственные в своем роде.

В конце концов, я ведь признал наличие высшей воли.

Две девушки, покинувшие города — Элена и Арина — не сестры. И все же вряд ли они совсем случайно оказались в поле моего внимания.

Должен ли я, как независимый наблюдатель, сохранить дистанцию и поддерживать режим невмешательства, отказывая себе даже в локальном, частном контакте? Рассмотрю вопрос повторно после перезагрузки.

Элена. Осень в лесу

Пышущие здоровьем валги зря навели меня на грустные мысли о будущем рода людского. Все зависит от точки отсчета. И город — худший из вариантов… Это я поняла уже на третий день жизни в поселке деда Слава. То есть как только немного познакомилась с соседями, отожралась и перестала ежеминутно фыркать от возмущения.

Кто изобретает измышления о дикарях вне стен городов для жителей внутри этих самых стен? Ведь сами собой подобные слухи не могут настолько… прогнить. И горожан дикие едят сырьем, и людьми они торгуют, и зубы по три раза в день на нас, белых и пушистых обитателей застенков, напильником затачивают. Ага. Нужны мы им! Меня о городе если и спрашивают, то из вежливости. Мол, неужто вы, бедняги, всю жизнь за стенами сидите, в тесноте? И чего из застенка не вылезаете? Я в ответ пожимаю плечами. Не могу я враз объяснить всего существенного о том, как отличаются наш осредненный иммунный статус — и тот же статус у лесников. Иначе горожан начнут жалеть… а жалость в лесу — дело особенное. Самую малость постыдное для взрослого здорового человека. Меня, вот уж спасибочки, никто не жалеет.

Рассвет. Туман затопил лес по самые сосновые макушки. Золото раннего солнца косыми лезвиями препарирует сырость. На срезах, ну чисто под микроскопом, видны мельчайшие существа биосистемы. Тьфу. Несёт меня, несёт… Потому что на языке города поговорить не с кем. И еще потому, что я опять думаю о родном Пуше, о Мари и прочих. И мое сытое утреннее благодушие тощает… Стоп. Не время. Пока не время.

Сижу на высоком пороге землянки. Жилье в поселке деда Слава зовётся так — землянка. Наверное, специально для нас, горожан. Вот спросим мы, гордые горожане, у первого попавшегося дикаря, встреченного на торге у стен: «Где живешь?». Он ответит про землянку, и в нашем мозгу всё сложится. Дикарь — он и есть дикарь.

Землянка, куда меня определили, многоквартирная. Пять уровней вниз под слой корней и почвы. Всюду сухо, тепло и свежо. Только припах специфический: свет дают и воздух очищают особенные корни и грибы. Ими и пахнет. Землянок в поселке много. Жителей здесь, как я понимаю, тысяч пять. Постоянных. Вернее, условно-постоянных: лесники не любят долго сидеть на месте. Дети и дряхлые старики живут оседло, прочие гуляют по окрестностям, сбившись в крепкие дружины человек по двадцать и более. Состав постоянный, новых людей принимают осторожно, с оглядкой. Дело у всех дружин свое, отлаженное.

Точно знаю, что есть, например, пчельники: я сперва думала, они разоряют дупла и гоняют диких пчел, чтобы добыть мёд. Я в городе такое слышала от кого-то из стражей стен. Глупости! Пчельники пасут пчел, устраивают на зимовку, подкармливают, сберегают от всяких там пчелиных врагов… А пчёлы признают «пастухов» и не кусают. Я знаю нужное слово — симбиоз. Еще я навещала ковалей. Ну, это отборные мутанты… По два метра ростом, длиннорукие, чуть сутулые и жуткие — аж убежать охота. Без оглядки. Я к ним ходила подточить скальпель. Лечиться-то никто из них сам не наведывался. Здоровые они.

Заметила я вот что, кстати: подмастерья у ковалей видом и ростом разные, есть и вовсе хлипкие. Спросила. «Как к делу прирастут, так и телом прирастут», — вот такая была в ответ высказана поговорка.

В переводе на слабонаучный городской я бы так определила первичные наблюдения. Лесники — мутанты в терминах города. Наши диагносты не дали бы никому уровень выше «сигма». Это крайнее уродство, нежизнеспособность. То есть генные карты прошлого скорее всего выводят лесников за рамки рода истинных людей. Такие вот у нас тесные рамки.

На самом деле люди вне городов после кропа менялись, эволюционировали. У нынешних лесников при рождении сохраняется высокая остаточная пластичность генома. Хорошо, что наставник-мухомор не слышит моих нелепых идей! Могу думать любые глупости… Если это глупости. По мере взросления и выбора предназначения дети лесников меняются. Важный фактор — пребывание среди взрослых нужного «сорта». Пчельники вырабатывают уникальную стойкость к ядам и токсинам. Ловчие стройны и легки, их в лесу даже валги не находят, у них потрясающие слух и нюх. И они очень быстрые. А вот ковали… Нет, я туда в ближайшее время не пойду. Неуютно, когда все покровительственно смотрят сверху вниз, как на окончательную немочь…

С лесом у лесников тоже симбиоз. Дед Слав, хоть и показался мне при первичном осмотре, второпях и сослепу, генным «бетой», он — мутант из мутантов. Он и есть так называемый коренной, или чёрный, лесовик. Коротко — чернолес. Я видела, как дед договаривается с крупными деревьями. На мелочь сил не тратит, потому что договор лесника с лесом — дело небыстрое. Поселок врастает в почву и корни год за годом. Десятилетиями, веками… Но говорить дед умеет не только с деревьями. С травой Слав тоже находит общий язык. Та огромная кочка на болоте не просто так нашлась. Она выросла, потому что чернолес был без сознания и нуждался в защите. Рост кочки — вот то движение, которое, скорее всего, я заметила от края болота.

«Черный» дед не от злости. Он много копается в земле, руки у него непромытые, в каждой складочке тёмный след. А в городе-то невесть что понапридумывали… У Слава есть преемник, тот, кто теперь в поселке за главного. Сам дед отошел от дел, хотя его никто не отодвигал, даже наоборот. На Слава при всём к нему огромном уважении обижаются за его присказку: «Стар я стал, стар»… Да еще с коварной ухмылкой, мол: «Сами справляйтесь, хватит на меня оглядываться, насиделся в поселке, хочу гулять на воле».

Уже лет пять дед обучает молодых. Помогает найти предназначение. На болота он водил будущих ловчих. Ребята с ним были — лет по двенадцать-пятнадцать. Я их уже видела. Деда они, конечно, бросать одного не хотели. Только его здесь никто не решается ослушаться… И вот ещё: деда вернули в поселок валги. Раньше рыдающей детворы он домой попал! Вот было бы занятно глянуть, как дед рассказывал о валгах и обо мне, «болотной деве».

Теперь, когда я живу в поселке, дед зовет меня не «девой», а умнявой бестолочью. Слав малость ворчлив, но ему приятна мысль, что нога уцелеет. Ему это важнее спасенной жизни.

Зеваю. Ещё чуток посижу-погляжу, и, если не набегут больные, пойду гулять по ближним окрестностям. Пока я видела только полянку посреди поселка и свою комнату. Да: меня заселили в отдельную комнату метров в пять… неквадратных. Тут вообще нет квадратных комнат, все формы мягкие. Мое жилье в самом верхнем ярусе, так что над головой — еловые корни. Красиво. Говорят, ярусом ниже колонны из сосновых корней, и потолки там повыше, понаряднее — арками. После посмотрю. У меня пока что шок от несоответствия ожиданий и реальности.

Стыдно, что в городе так много предрассудков. Я чувствую себя зараженной ими и трудно лечусь. Как там у предков? Когнитивный диссонанс. Я назвала деду оба эти слова, медленно и внятно. Велел не ругаться, особенно при детях.

— Эля, утречко! Ты что ль новая лекарка? Чёй-то совсем зло дерёт, аж глаза на лоб лезут, — пробасил огромнейший мужик, издали показывая мне обмотанный тряпками палец. — Отрежь его уже, а?

Простые они тут, как сама правда. В первый день, как я порассказывала о себе, лесники долго думали, в чем польза врача. Затем отправили ко мне на приём первых пациентов. Старых. Те прямо сказали: им не жаль на себе «пробу пытать». Я предупредила, что я не врач, что я училась и не доучилась… Мне посочувствовали. Дали меду, творога и ломоть вепрядевого окорока. Сразу, для знакомства. Когда от моего лечения обнаружилась польза, подарки иссякли, а очередь выросла и помолодела. То есть меня сочли за свою. А своих тут — сказано уже — не жалеют, своих загружают работой в полную их силу.

Я лечу по-всякому. Правлю генную карту, но с осторожностью. Решительно вырезаю скальпелем паразитов и гнойники. С надеждой тычу пальцами в точки, как прочла в той книге, уже упоминала ее… Ну, еще бегаю несколько раз в день к здешнему травнику, вежливо спрашиваю совета. Обучаю массажу и самомассажу больных и их родню. В общем, комбинирую способы.

Лесники выше прочего и сразу оценили хирургию. Я всего-то на словах про аппендикс изложила… и вот странный итог. Чуть что — «отрежь».

Мужик кивнул и сел на порог. Я размотала тряпку, мрачно хмыкнула. Нарыв сам по себе — дело десятое. Но красная рыхлая кожа вкупе с локализацией первичного поражения… всё намекает на то, что в Пуше именуется пана-рицца… так мы прочли.

— А как бы впрямь не пришлось резать, — задумалась я.

— Так дело ясное, Антошка, — обрадовался понятному решению пациент. Имя его не помню. Вроде, он из охотников, дружина как раз вчера ввалилась в поселок с песнями и прибаутками. — По-нашему полностью зовется Антонов огонь… не повезло. Ну чо, оттяпаешь по ладони аль ужо по локтю? Не хоцца по локтю-то.

— Эх, Кузю бы сюда, — затосковала я. Пояснила: — Он умеет звуком вытягивать гниль.

Я даже огляделась. Грустно вздохнула, встала и негромко провыла: «Ку-у-узя»… Как будто он услышит. Синеглазенький теперь сидит, крепко прицепленный к хвосту матушки-принцессы или даже бабушки-королевы. Еле выжил. Будь я его мамкой, я б после такого не отпустила малыша вообще никуда. Даже подросшего.

— Сейчас, — сказала я пациенту. — Скальпель возьму и вернусь. Тогда уж вскрою нагноение и по живому посмотрим, так ли всё плохо.

Вернулась я быстро. Меня поселили возле входа именно как врача. Ну и заботливые они вообще-то: первым делом спросили, не мёрзну ли. Потому что мерзлявым дают комнатухи на среднем ярусе. Там всё занято, но ради меня обещали потесниться, если надо. Я отказалась. Не мерзну я. И мне нравится, что в верхних комнатах есть оконца. Узкие, щелями — но в настоящем тройном остеклении. Хотя это отдельный вопрос, что за материал в лесу заменяет привычное мне городское стекло, изготавливается он или… растет?

— Принесла, — выныривая через низкую дверь и стараясь не споткнуться об высокий порог, сообщила я. Выпрямилась и недоумённо уставилась на мужика. — Что-то неладно?

— Валг, чтоб мне сдохнуть, — хрипло прошептал пациент.

Он взглядом показал направление. Я уже знаю: увидев валга, лесники замирают и ждут, пока тот удалится. Разумная и довольно надежная тактика выживания.

Я осторожно повернула голову. Я местных валгов не знаю, из болотных только двух и могу отличить однозначно в лицо… то есть в морду. И меня вряд ли знают многие…

— Кузя! — заверещала я, как умалишенная, на весь поселок.

Мужик вздрогнул. Кузя подпрыгнул на всех лапах и ненадолго забыл хромать.

Это был он! Малыш шагал по середине поселковой дорожки, высоко задрав хвост. Кончиком хвоста он в два кольца обмотал букет сухоцветов — крупных коробочек. Букет Кузя старательно встряхивал при всяком шаге, в коробочках звучно щелкали семена. То есть Кузя пришел в гости и издали оповестил о себе.

— Кузя! Йях! — завопила я ещё пронзительнее.

Щеночек бросил букет и помчался во весь дух! Взвился в прыжке, протаранил меня мордой в живот, и я улетела, впечаталась в ствол и сползла наземь. Больно-то как… аж в глазах темно. Кузя определенно прибавил в весе. Шмяк! Шишка прилетела. На макушку. Сосны меня не любят… и метят, где б ни заметили.

Я отдышалась и села, потерлась носом об Кузин розовый нос — он обожает так здороваться. Оглянулась на своего пациента.

— Вам повезло. Сейчас уговорю Кузю, и будет ваша рука цела до кончиков пальцев.

Щенок сел, обмотался хвостом и протянул мне переднюю левую лапу, и жалобно сморщил нос. Заноза торчала неубедительно. Зуб даю: сам загнал её, недавно и неглубоко. Он же не мог прийти без повода. Мама бы не одобрила. Я рывком вытащила занозу. Подула на лапу.

— У сома заболи, у змеюки заболи, у Кузеньки пройди, — проворковала я любимую лечильную присказку Мари. — Готово. Ты здоров. Давай теперь полечим вот того дядю.

Кузя поглядел на охотника и умильно моргнул синими глазищами. Подошел ближе, понюхал рану. Хвостом извлек из моего кармана мой же хирургический футляр. Уложил на траву, открыл, прощупал знакомый набор. Добыл скальпель и протянул мне. Он, определённо, пришел именно из-за лечения. Ему очень понравилось это занятие.

Мужик не дышал и потихоньку синел. Затем он справился с собой и осторожно стравил впечатления в выдохе, который был звучным и начинался с «хэ».

В поселке деда Слава и, кажется, вообще в селениях лесников, ругаться не принято. То есть в дружинах, вне поселка, орут, что пожелают. А дома чинные беседы ведут без грубых слов. Так что «хэ» с невнятным продолжением — это очень сильные впечатления. Но нам с Кузей не до них. Мы режем и поём. То есть… Я вздрогнула и глянула на пациента.

— Обезболить же… простите.

— Без надобности, — прошептал тот, во все глаза рассматривая Кузю. — Баяли, чудной одинец подрастает. Но уж больно он ятно чудной…

Я принюхалась: медовуха так и прёт в перегаре. Мужик попался предусмотрительный. Диагноз сам себе поставил, и сам же позаботился об анестезии…

Мы с Кузей не стали слушать его дальнейшие рассуждения. Склонились над нагноением. Мелкие и вроде бы неопасные поражения околоногтевых тканей коварны. Воспаление быстро достигает надкостницы и поражает кость. Распространяется вглубь, и тогда спасти пальцы, кисть, а то и руку, делается невозможно. Мужик пострадал в походе, давно. Пробовал сам резать рану, сцеживал гной — но только усугубил ситуацию, увы. Без Кузи с его способностями пришлось бы оттяпать кисть целиком. А так… Я кромсала и напевала. Кузя вдохновенно выл и подавал инструменты. Иногда сомневался, чихал и наматывал хвост мне на лоб. Замолкал с прикрытыми глазами — и снова принимался выть.

Возились мы часа два. Солнце взошло, на поляне собралась изрядная толпа зевак. Это я заметила, лишь закончив накладывать швы и выпрямившись.

Кузя почесал лапой за ухом. Улыбнулся толпе во всю свою белозубую пасть. Встал и вразвалочку побрел по тропке прочь. Люди осторожно, плавно расступились. Кузя подобрал хвостом букет и двинулся дальше, старательно гремя и треща сухоцветом. Я охнула, дернула пациента за рукав.

— Окорок. Ну или солонина, или…

— А, есть маленько, — не понял он, думая, что я прошу благодарность за лечение, сунул здоровую руку за пазуху…

Я выхватила сверток и помчалась догонять Кузю. Он сразу остановился, принюхался. Схрямкал подарок в два движения челюстей и облизнулся. Я упала на колени и быстро ощупала Кузю: спину, брюхо, лапы.

— Ты вырос. Вот тут, гляди: у тебя исправилась осанка. Ты был вислозадый по вашему сложению, потому что крестец врожденно слабый. Сейчас лучше. И лапы… Когти не слоятся?

Кузя презрительно фыркнул, отвернулся и удалился. Я махала вслед. Ей-ей, он к зиме наберет вес до полусотни кило. Брюхо опять круглое. Вся пасть шерстистая от иголочек ужаков. Эти змеи малоподвижные, мягкие и жирные. Наверное, поедая их, Кузя быстрее набирает вес. Вот он и старается.

Рядом присел кто-то, хлопнул меня по плечу. Я отвлеклась от махания ладошкой и с трудом убрала с лица идиотскую улыбку до ушей. Полутрезвый пациент смотрел на меня серьезно и задумчиво.

— А ить наново заявится малец-одинец, — сообщил он свое мнение. Вздохнул и добавил: — К пользе. Замириться с болотами ох и надобно. Уж сколь старался чернолес, уж мы всякую осень опасалися, убьется он в болотине, валгов выискивая… Ан не убился.

— Им надобно занозы вытаскивать, — в тон посоветовала я.

Оглянулась: у порога моей землянки уже ждут двое новых пациентов. Старик с извечным радикулитом — он ходит кряхтеть и сетовать, тем и лечится. Он бы и дома мог так лечиться, но жаловаться у местных не принято. А врачу — можно… Кроме старика меня ждет тоненькая девочка. Очень больная. Похожее по симптомам заболевание у предков называлось дицпэ, но тут природа иная, вынашивание или роды не при чем. И — это именно ко мне. Чахлое, с подгнившими корнями генное деревце надо править бережно, многократно. Опять к ночи я сделаюсь полудохлая. Хорошо, если не вырвет. После первого сеанса с этой вот малышкой меня так вычистило — вспомнить страшно. Её мама всё видела, так что сегодня сразу принесла кувшин морса с медом для лечения врача.

Я вздохнула, малость себя пожалела, мельком. И пошла работать. Кто-то сунул мне футляр в карман — подобрали и принесли с кочки, где его оставил Кузя.

Так и прошел день. Тускло, с головной болью и усталостью.

Зато ранним вечером я сидела вся такая благостная… накормленная, обложенная подушками и укутанная в два одеяла. Меня, грохнувшуюся в обморок, жалели нестройным хором родичи вылеченных вчера и мамка сегодняшней девочки. Я моргала и улыбалась через силу.

Здесь занятнее быть врачом, чем в Пуше. В городе за лечение как-то и не благодарят. Привыкли, что оно неизбежно. Иногда называют себя «подопытными», а еще оспаривают диагноз и грозятся созвать консилиум и опорочить врача. И боли горожане боятся… в общем, то ли я дичаю, то ли мед вкусный, но возвращаться в Пуш ни за что не соглашусь. Даже если позовут.

— Что ж вы за стеной-то сидите, когда в вас пользы много? — спросила пожилая быстроглазая тетка, лучшая на весь поселок в вязании пуховых платков. Она и теперь болтает без умолку, но заодно успевает и вязать, и примерять мне на лоб будущую шапку.

— Да уж, надо что-то делать с воротами Пуша, — согласилась я.

Проследила, как доставили деда Слава. Он понемногу пробует хромать, мы вместе переделали его корзинку, стало куда лучше. Но сейчас дед занят осенними делами поселка — и потому согласился перемещаться быстро, на носилках.

Слав дождался, пока носилки устроят удобно. Поправил одеяло на ногах и принял у одной из теток кружку с теплым морсом.

— Обживаешься? — вопрос ко мне, ясное дело. — Хорошо ль в лесу?

— В городе верят, — я уставилась на деда с нарочито-подозрительным прищуром, — что девушку с моими несравненными генами тут обязаны силой выдать за кого-то важного. Для получения здоровых детей. И вообще, что…

— Вон оно как, — насторожился дед, не слушая дальше. Посмотрел на меня сочувственно. — За мужем побёгла в лес? Оно понятно, надежда всем надобна. А только ты в ум-то возьми: ну отколь я раздобуду тебе мужа? Ну сама посуди, какова из тебя жена? Готовить ты ловка? Шить, дом обихаживать? Ты ж на язык колючая, зыркаешь востро, ножиком людей что ни день режешь и ругаешься хуже дальних дружинников. Вона хоть… — дед нагнулся ближе, зашептал: — мара-дёра, что за подлое словцо?

Я слушала и хихикала всё громче. Дед такой. Видом весь из себя серьёзный, а пойди пойми, дурака валяет для развлечения тёток, надо мной насмехается в шутку или же правда — переживает? Скорее всего, делает всё это сразу. Он быстро понял, что я не обидчивая и люблю шутки.

— Да я как раз наоборот… — для порядка оспорила я.

— Ой, все девки бают, нет им дела до парней, — тетка бросила вязать и отложила шапку. Подперла руками подбородок и критически меня осмотрела. — Да… с такими титьками… беда. Откорм надобен.

— Капустки завтрева принесу, — сообщила вторая в тон.

Я почувствовала, как медленно багровею. Захотелось уползти куда подальше. Зачем я начала дурацкий разговор, да еще при людях? Не удержалась из-за своих предрассудков! Вот теперь отдуваюсь. А дед, зараза, щурится! Ему весело.

— Дед, ну зачем…

— А нос не дери, — подмигнул Слав. — Город то, город сё… ну и дело сказываю, дело: о муже надобно подумать. Ты умна и не особенно проста. Такие в девках и сохнут. Дело у тебя в руках — многотрудное. Может, поживешь у нас, отдохнешь. А вдруг и подашься куда? Чую, нет в тебе укоренения к месту. Не было и нет. Один тебе покуда друг сыскался, и тот… одинец зубастый.

— Кузенька, — широко улыбнулась я.

— Ох, какой мужик такое-то стерпит, — запричитала, пустив слезу, матушка больной девчушки. — Пропадает девка… как есть пропадает!

— А в городе кто-то остался у тебя? — иным тоном, серьёзно спросил дед Слав.

— Матвея убили, а второй мой жених, в его смерти виновный, — я криво усмехнулась, — пока ходит недобитый. Потому что на той поляне его трупа не было. Живет, подлец, пока я его не встречу и не добью. Дед, я не шучу. В городе творится страшное. Как бы оно и до вас не добралось.

— Дозорные за стенами пригляд держат, я велел, — кивнул дед.

Странно, но меня успокоили его слова. Я кивнула, потянулась к миске с печёными корневищами… И тут в сумерках, в укутанном тенями лесу, знакомо затрещал букет.

— От ты ж, — вскинулась тетка, смахнула пряжу в корзинку. — Ходу!

Мигом пропала в землянке. И прочие попропадали, кроме деда Слава. Даже если лесники больше не верят в кровожадность Кузи, встречаться с валгом запросто так и не готовы.

Я зевнула и стала ждать. Неужели малыш сразу соскучился? Приятно, но маловероятно. С другой стороны, кто ещё знает про трещотку и вдобавок сам не здешний? Только он!

Но из леса вышел… Ума не приложу, как описать того, кто вышел.

— Нет, не сыскать нам годного тебе мужика, — дед Слав странно отреагировал на гостя. Вздохнул и добавил: — Три дня ты в поселке, и ужо вона что из ночи прёт. Опасаюсь я мары-дёры, а ну как и она явится? Да и без мары… кто ж такое стерпит? — Дед оттолкнул в сторону кружку, добавил деловито: — Знаешь его? Из города нелюдь?

— В городе ничего такого… похожего не водится, — шепотом отозвалась я.

Почему шепотом? Потому что вечер, и гость совсем непонятный: ростом под два метра, прямоходячий, двуногий… Что еще? Рук — две, щупалец типа «Кузин хвост» — тоже два… вроде бы. Одно как раз держит букет-трещотку. Одежда… как бы отсутствует. Гость смотрится целиковым. И — неживым. Он не дышит, двигается бесшумно и слишком монотонно. Все шаги одинаковые! У него не кожа, а вроде как… не знаю, не могу описать! Лицо неподвижное, матовое, цвет то ли серый, то ли желто-бурый. В сумерках не понять. И еще: глаз у него две штуки на лице, имитирующем человечье. И еще две штуки возле ушей… или вместо ушей?

— Добрый вечер, — ровным, приятным и довольно низким голосом сообщил гость. Говорил он исключительно чисто на слави в её Пуш-версии. — Мое решение о вступлении в контакт не носит логически выверенного характера. Прошу учесть, после первичного анализа коммуникации, выраженной в краткой серии вопросов, я, возможно, удалюсь. Тогда наша встреча не будет иметь перспектив и последствий.

— И сей гость на уши жестоко давит, — вроде бы огорчился дед, хотя глаза его азартно блеснули. — Однако ж помолчу, дождусь трансляту-то.

Слово «перевод» в намеренно искаженном варианте произношения дед выучил от меня и полагал забавным. А решение деда помолчать было очень разумным, как и вся его раздумчивая речь прямо теперь. Дед Слав дал мне время собраться — и затем обеспечил толчок к активному принятию происходящего. Я дослушала уютное бормотание, и меня прямо-таки вышвырнуло из тумана недоумения — в активную готовность общаться. Пульс пятьдесят, растёт… я делаюсь бодрее и пьянее.

— Гм… я тоже могу задавать вопросы? — ну я же сказала, пьянее. Потому и не упускаю редкий случай.

— Допускаю взаимообразность, — гость сложился в сидячее положение. — Не возражаете против улучшенного освещения?

— Нет.

Три раза нет! Без света я, спец по анатомии, в упор не знаю, куда у него гнутся колени. У него не то число суставов и не то их расположение. Что он подогнул, выпятив назад? Что поджал под… гм… зад? А, пока не важно. Если он не сгинет, я ещё разберусь. Пока я хочу, чтоб не сгинул! Собственно, как раз над этим работаю. Кстати: мне не страшно. Был бы гость злыдень, он бы не взял Кузину гремелку. Логики в этой мысли нет, но внутри я не сомневаюсь: злыдень представился бы как-то иначе. Или солиднее, или доверительнее. У меня есть образец отпетого мерзавца — Ларкс. Можно себе представить Ларкса со щенячьей погремушкой в руке? То-то и оно.

Гость положил букет, вздел щупальца, и их кончики быстро накалились до золотистого свечения. Теперь вижу: кожа у него… ладно, пусть называется кожей, так проще — так вот, кожа натурального оттенка. Имитирует летний загар, ровный по всему фону. На губах тот же тон. Хотя у него не губы, просто щель рта. Зубов вроде — нет.

— Алекс. Это самоназвание. Ваше имя Элена или же Елена? Мне крайне важно уточнить звучание.

— Элена, Эли. Прям сейчас сообразила: понятия не имею, кто дал мне имя. Точно не моя суррогатная мать. Кроп! Я дура, имя — не совпадение… В городе кто-то знал, кто я. Не просто чья дочь, а то, другое… Стоп. Простите, я задумалась вслух, всё это пока не важно. Продолжайте.

— Не возражаете простив геномного экспресс-анализа? — Алекс дождался ответного кивка и пояснил, обнимая правой ладонью мое запястье: — Я вовлечён в логически необъяснимое резонансное явление. Имею ложное ощущение относительно знакомства с вами в прошлом, и это при внешнем подобии, необъективно мною оцениваемом ниже семидесяти двух процентов. Добавлю, у вас иной тембр голоса, весьма неблизкий тип характера. Ваши параметры работы мозга превышают хранимые в моей памяти… Но генная карта явно родственная. Поясню: очень давно в понимании людей я был знаком с Марией. Её покойную сестру звали Елена. Допустимо и фонетически близко произношение Элена, но таковое не использовалось.

— С ума сойти, сколько ж вам лет, Алекс? — я проглотила недоумение и заверещала, отрицательно мотая головой. — Не-не-не! Пустой вопрос. Стоп. Снять вопрос! Вот что хочу знать: должна быть причина появления, — я задохнулась, сглотнула и продолжила спокойнее: — Уф… Вопрос. Должна быть причина вашего появления поздно вечером, с Кузиной погремушкой. Вы спешили? То есть нет, не так…

— Вы логичны. Вы легко принимаете новое. Ответ: в настоящее время я наблюдаю два процесса, сходных по начальному сценарию. При этом порядок событий и тем более их последствия при развитии разнятся всё более. В вашем процессе исхода из города первичный кризис был преодолен стремительно, дальнейшее движение событий стало позитивным, хотя бы в краткосрочном горизонте. Второй процесс исхода обрёл иное течение, хотя прилагались усилия, чтобы воспрепятствовать негативу. По новейшим оценкам, кризис во втором наблюдаемом процессе наступит в ближайшие часы. Вероятность позитивного его разрешения не превышает…

Глаза у Алекса — стеклянные, буквально. Никакого выражения. Только зрачок пульсирует. Он не живой, этот зрачок. Он — устройство. Я уверена в своих скороспелых выводах, но мне ничуть не страшно… Занятно наблюдать повадки и мимику людей в наложении на такую внешность. Желая прервать свою слишком длинную мысль Алекс сморгнул и затем замолчал. Замер в нечеловеческой неподвижности. Даже огоньки на щупальцах поблекли. Снова разгорелись. Глаза открылись.

— Ничтожно малая вероятность, — быстро выговорил Алекс. — Отличие в сценариях стало нарастать, когда вы уклонились от исходного курса в сторону реки, а та группа стала удаляться от реки. Что звучит алогично и вряд ли имеет смысл. Но, когда разница в процессах стала увеличиваться, я постоянно прокручивал модельный анализ вариантов. Коридор возможностей у вас расширяется, а там заужается.

— Это плохо, наверное, — ввернула я, чтобы не молчать слишком долго.

— Для южной группы — плохо. Сейчас вижу только один позитивный сценарий разрешения кризиса там, причём с вашим участием. Для вас риск высокий, учитывая и вероятность шока чуждости. Я не желаю прямо теперь обосновывать причины своего невмешательства в жизнь людей в целом и индивидуально, хотя таков может быть ваш следующий вопрос. Скажу одно: я здесь, поскольку допускаю ваше вмешательство, учтя столь спорную рекомендацию, как родство с Марией. Я готов доставить вас в точку кризиса. Однако вашу безопасность на месте не гарантирую.

Повисла тишина. Я покосилась на деда Слава: он вникал в беседу, подперев щеку ладошкой. Я тоже подперла… Стало уютнее. Сиди, Эли, как репка из сказки, ничего не делай. Пока что право тянуть тебя в любые неприятности, схватив за ботву на макушке, имеют лишь двое, Кузя и Мари. Алекс тебе никто. Тоже, загнул про спорную рекомендацию! На себя бы глянул…

Стоп. Пора трезветь. Я похлопала себя по щеке, вздохнула и энергично повторила это упражнение. Щека заныла, зато в голове прояснилось, даже проклюнулся годный вопрос.

— Кризис там — какой? И там — это где? Можно побольше определенности?

— Оценки цифрового интеллекта малополезны, когда решение лежит вне поля логики. Тем более в условиях неламинарности потока явлений. Кризис спровоцирован третьей силой, вероятно имеющей скрытые мотивации. На данный момент масса ложных оценок ситуации обеими сторонами прямого конфликта близка к критической. Я способен решить кризис силовыми методами, что де-факто не станет решением, лишь пресечёт мгновенный конфликт и переведёт его в иную плоскость на длинном горизонте. Обновить оценки ситуации для сторон кризиса я не способен. Процесс разрешения глубинного конфликта, повторюсь, мне виден вне поля логики и технологии.

Дед Слав слушает, как музыку. Он давно перестал пытаться что-то понять, но звучание ему не наскучило. Я тоже слушаю с трудом и — потею. «Мотивации?»… Я ни разу не психолог, в Пуше я кое-как, наспех пролистала положенные программы обучения по этой теме, я вовсе не старалась вникнуть. Я ненавижу психологию, потому что, когда изучаю эту дрянь, начинаю не любить людей, и хуже: классифицировать их, и… Стоп. Не время.

— Почему я, кроме генного сходства с Марией?

— Кузя, — это слово Алекс не сказал, а воспроизвел моим голосом.

Повторил трижды в разных вариациях, от нежности до наглого увещевания. Ничего себе возможности! Я вообще была хоть день одна в лесу? И что мне сейчас пробуют сообщить? Вероятно, имеет значение мой тон. Как и сам Кузя. Кстати, в городах сейчас не умеют записывать звук в хорошем качестве, как это делали предки, и… Стоп. Не время.

— Когда надо отправляться? Куда?

— Полосу подготовлю через двадцать минут. Это довольно близко, но уже пора идти, если учесть среднюю скорость вашего шага. — Алекс моргнул и смолк. — Способ доставки: перелёт. Время в пути: сорок семь минут. Инструкция для пассажира: во время перелета желательна теплая одежда. При постройке техники в последнее время я мало учитываю потребности теплокровных.

— Ага. Это мне на север что ли? — я наугад ткнула пальцем в ночь.

— На юг. Возможно, вам известен ориентир, город Самах? Нужная точка отстоит от его стен не более чем двести километров.

Опять тишина. Удавиться можно, до чего она вязкая. Я хочу кричать из-за своего неумения всё и сразу оценить и принять. Хуже: от неготовности отказаться принимать и оценивать. Когда мой «исход» только намечался, когда ночью в Пуше я закрыла ту дверь и осталась в больничке, рядом с телом Матвея…

Кроп! Даже тогда было, кажется, проще. Мне — лететь на юг? С ума схожу, но даже так… смутно помню, что речные поезда до Самаха тащатся пол-лета! А тут — сорок семь минут?

— Алекс, два условия. Я беру с собой Кузю, если докричусь. Я желаю снова с вами общаться, если кризис разрешится. Я хочу быстро вернуться обратно, у меня тут пациенты, вот и деду Славу надо корзинку… того. И еще в Пуше всё нездорово, я должна…

— Вы назвали три условия, сочтем это неизбыточным и исчерпывающим.

Я кивнула. В отчаянии уставилась на деда. Слав усмехнулся, хлопнул меня по плечу и отдал, смотав на руку, одеяло, которым кутал больные ноги. Он кое-что понял из разговора. Гигант этот дед, гигант! Я потянулась за его одеялом, выпутываясь из двух своих, запоздало соображая, что они — есть… икнула. Дед указал взглядом на кувшин с остатками морса. Я выпила мелкими глотками. Встала, встряхнула дедово одеяло, ещё раз встряхнула, осмотрела. Конечно, оно лучше и теплее моих двух. Ведь оно — дедово, дарёное…

Наконец, я перестала сопеть и озираться. Осознала своё глупое поведение, свои попытки оттянуть то, чего я не понимаю, но во что уже сунула не нос — голову целиком!

— Кузя! — заверещала я. — Ку-узя! Кузя, йях! Не явишься, пожалеешь! Явишься — я пожалею, мне ж твоя мама голову от туловища откусит!

Уф… прооралась. Аж щеки порозовели. Чую жар и легкость в голове. Киваю деду. Киваю Алексу. Щупаю неразлучный футляр, он в кармане.

— Пошли. Я готова.

Алекс встает в полный рост — плавно, без рывков. Ох, ну что у него с суставами? Ха. Я вспомнила слово «шарниры». Точно, ему подходит.

Алекс, конечно, сплошная странность, но признаю: он умен и тактичен. Выбрал темп движения, удобный мне и одновременно предельно быстрый. Дорогу вблизи подсвечивает, красным пунктиром отмечает курс далеко вперед — на перспективу, так сказать. И — говорит. Не знаю точно, но мне кажется, он до ужаса устал от молчания. Его прорвало, он говорит, говорит… Интересно: он живой? Ха. Пожалуй, вопрос имеет не больше смысла, чем подобный обо мне самой: я — человек?

Я шагала, в голове звенело от прилива крови, сердце выдавало уже шестьдесят пять в минуту… Оказывается, я всю жизнь понятия не имела, что носом и всей башкой лезть кроп-его-знает-во-что мне не просто страшно… но еще и страшно интересно.

Мы с Кузей — родственные души-непоседы. Точно, вот почему он принял меня. Он смог. Если бы он не оказался таким молодым, если бы не тянулся к новому, он бы откусил мне руку при операции или вырвал горло позже. Так — правильно для валга. Меня тоже учили, что валги — смерть, что их надо избегать. Или убивать. Или… Это я думаю, а сама верещу без устали: «Кузя! Кузя!»… Где его носит?

— Следует ознакомить вас с правилами поведения пассажира при перелете, — бубнит неуёмный Алекс. — Заверяю: доступные мне материалы и технологии сводят риски к минимуму. Однако вы должны осознать и хотя бы в теории освоить управление стропами, поскольку в указанной зоне и при столь плотном временном графике я не смогу обеспечить мягкую посадку. Будет катапультирование.

Слева зашуршало. Блеснуло рыжим и сразу синим. Это Кузя глянул из тьмы — и мигом сделал выбор, шагнул на свет. Он опять повел себя так, как не смог бы больше никто в целой их огромнейшей стае! Зуб даю: прочие бы сперва сбегали и настучали мамаше-принцессе, а после навалились толпой, попытались отгрызть от Алекса ноги-руки-щупальца. И только затем, зализывая раны и подбирая сломанные зубы, начали обдумывать итог охоты на неведомую… штуковину.

— Йях, — выдохнул Кузя и намотал хвост мне на руку.

— Йях, — улыбнулась я. Остатки страха уползли в ночь. — Алекс, а вы… железный?

— Сплавы и композиты, а также бионика. Пропорции различны для разных корпусов. Вас это смущает?

— Нет. Просто интересно. А вы человек? Нет, не надо отвечать. Будет так и так нелепо. А я похожа на ту Елену? Мне сказали, я её дочь.

— Вы похожи на ту Марию. С поправкой: я не видел её, когда она была молода, здорова и не пережила много смертей и утрат. Прежняя Елена… — Алекс смолк ненадолго. — Она была очень красивой, так считали люди.

— С-сволочи, опять всё уперлось в капустку, — пожаловалась я Кузе, не озвучивая прочие пункты запросов потенциальных женихов. — Стропы? Не знаю слово. И кото… пульпирование. Тьфу ты, теперь я понимаю деда Слава! Аж уши ноют. Он усердно терпит, молодец. Выскочек трудно терпеть. И разница в возрасте… я его иногда на «ты», я же в уме записала его сразу — родным дедом. Он такой… он лучший.

Алекс протянул на щупальце качающуюся длинную цепочку с подвеской. Я сразу хапнула подарочек, надела на шею и стала рассматривать, часто спотыкаясь. Кузя возмущенно ворчал. Алекс старательно ловил и выравнивал меня то одним, то другим щупальцем. Они самую малость теплые, упругие на ощупь. Усилие дозируют великолепно. Ни синяков на руке и плече, ни слабины в хвате.

— Коммуникатор. Нажатие на центральную сферу активирует связь. Условия использования: я не гарантирую ответы на любые вопросы. Я отказываюсь давать консультации технического плана. Я не заполняю пробелы в знаниях. Я вряд ли буду готов сообщать информацию о передвижениях иных объектов наблюдения. Я…

— Я нажму сюда и спрошу. По ходу разберемся, вы не волнуйтесь. Меня почти убили Ларкс, его родичи, Кузина семья и болото. Но я всё ещё жива. Кстати, на юге нет болот, как я слышала. Это очень обнадеживает.

Дальше мы шли… не молча. Алекс перечислял и перечислял, чего ещё он не может предоставить и обеспечить. Я кивала, а сама вспоминала сказку предков про золотую рыбку. С каждым шагом всё меньше сомневаюсь: я такую и отловила. В сказке просить рыбку было… как сказал бы Алекс? Неэффективной коммуникационной стратегией. Или вот: ненадлежащей поведенческой моделью. В разбитом корыте мы с Кузей ни разу не нуждаемся.

— Снова хочу отметить с сожалением, я не смогу обеспечить адекватного терморегулирования в полёте. Однако я работаю над изменением конфигурации привязных ремней для надежной фиксации второго пассажира.

— Это же хорошо, — поддержала я непонятный разговор.

Кузя поцокал языком. Я решила сперва, что он развлекается, но почти сразу изменила мнение. Малыш учуял что-то занятное и делится впечатлениями. Хвостом вперед тычет… Потому что мы вышли на поляну. Огромную! Я бы раньше заметила, но свет на щупальцах у Алекса яркий, и, пока он не погасил огни, я шла в шаре золотого сияния — и ничего не знала про ночь вне этого шара. Не желала знать, увлеченная разговорами и мыслями…

— Надо же, — пролепетала я, чтобы не молчать. — Это же… как его? Самолёт. Ха… на картинках в Пуше не такие были. Большие, белые и крылышки вот так.

Я показала крылышки. У меня при этом не дрожали руки. Просто крылышки малость трепыхались. Для наглядности. Алекс — спасибо ему — смог промолчать. Я тоже воздержалась от дополнительных комментариев про «полосу». Я и предположить не могла, что полоса смотрится так ужасно. Она ни разу не полоса, а ажурная, как кружево, решетчатая ферма, уходящая вверх под углом градусов сорок. Пугающе короткая! А дальше — обрыв. В темноте что-то копошится. Конструкцию ещё доделывают? Но мне пообещали, что риски сведены к минимуму. Нет, не стану уточнять. Голос задрожит.

— Кузя, мы полезем… туда. В бочку, значит. Без окошек, — запаниковала я. Пока что шепотом. — Мы туда правда влезем? Эээ… вместимся?

— Ответ положительный. Да: активируйте коммуникатор после взлета. Я обеспечу обзорность и информацию по маршруту. Ещё раз заранее приношу извинения, если я совершаю непоправимую ошибку. Но я позволил бы Марии вмешаться в аналогичную ситуацию. Поправка: она настояла бы на своём вмешательстве.

Алекс провел меня до самолетика, указал Кузе место и затем пронаблюдал, как я следом за малышом лезу в эту… кропову бочку.

— Мне неприятно признавать, однако же иногда что-то во мне включается, и я воспринимаю избранных людей как администраторов, — малопонятно пояснил Алекс. И еще туманнее добавил: — Это опасно. Возможно, позже я поясню сказанное. Пока же, как в прошлом было принято говорить, желаю спокойного полета.

Щёлк! Крышка гроба закрылась. Ну ничего себе я разогналась с ассоциативным рядом… Надо ровнее дышать и брать под контроль нервы. Мы с Кузей скорчились в кромешной темноте. Не страшно… мне почти не страшно. Вот если бы Кузя меня не услышал, если бы я сидела тут одна… Но я не одна! У меня нет поводов бояться, худшее уже прошло стороной.

Коммуникатор слабо засветился. Стало чуть легче, все же тьма сильна на меня давила.

Щелк… Цок. Тик-тик-так… и — грохот! Кузю аж подбросило, но ремни — или щупальца? — держат крепко, а теперь они натянулись особенно плотно, шевелиться не дают вообще. У меня от контроля свободны только волосы на голове, и они определённо встали дыбом. Кузя воет во всю глотку. Я верещу. Мы паникуем солидарно, сердце выдаёт сотню в минуту — и я греюсь, как котел над огнём. Время то ли движется, то ли нет. Без понятия.

Рёв усилился. Не думала, что он может стать еще громче и жутче! Наша железная бочка — или из чего она? — завибрировала. Вот она дрогнула, сорвалась с места и стала падать… нет, так быстро даже бочки с крыльями не падают! Сперва нас пару раз тряхнуло, затем стало давить и вминать. Дышать невозможно, с лица будто шкуру пытаются стащить. О, вспомнилось нужное слово предков — «перегрузка»… и я успокоилась. Если это перегрузка, значит, мы летим, а не падаем. Кузя тоже успокоился. Он чует, что у меня на душе. Верит мне. Чем заслужила, а? Если разобраться, я слабее и выросла в тепличных условиях. Жизни не знаю.

Можно вздохнуть. Рёв стал мягче, выровнялся. Я собралась было нажать на коммуникатор… ненавижу длинные слова предков! Комм. Мне так удобно: порезала словцо, укоротила — и никто не возразит.

Пока я уродовала слово, комм включился, создал светящееся поле на полукруглом потолке «бочки». Поле мигнуло и изменилось. Мы с Кузей увидели мир с высоты. Я прежде наблюдала похожее на статичных картинках. Кузя — никогда… и всё же он сразу понял! Он так визжал, оглохнуть можно! После унялся, отдышался — и запел. Я уже знаю эту песню. Он исполнил именно её, когда поймал птицу.

Жизнь — странная шутка. Мы летим в аппарате, который тяжелее воздуха. Люди такое когда-то умели. Я знаю, я же человек, хотя бы отчасти. Но именно Кузя, дикарь и нелюдь во всех смыслах, смог ощутить вдохновение полета.

Я не умею завидовать Кузе, но я понемногу проникаюсь его радостью. Только очень по-человечески. Суховато, осторожно… трезво. И зачем я именно теперь протрезвела?

Хочу понять, куда мы летим, что там за кризис?

Картинка на потолке мигнула, вид на землю пропал. Появилась схема. Ровный голос Алекса перекрыл шум полёта и сообщил, что приступает к пояснениям по управлению стропами. И мы с Кузей стали слушать.

Дневник наблюдателя. Бесправие сильного

Во второй половине первого столетия своего существования я впервые столкнулся с парадоксом самопроизвольной трансформации пользы в неизбежный и многократный вред.

Это был сложный период борьбы за выживание для разрозненных, отчаявшихся групп людей, которые пытались выжить в разрухе и хаосе меняющегося мира. Например, в тот период ряд территорий бывшей Италии приобрел временный статус островов из-за повышения уровня океана. Возникли зоны тотального отчуждения и голода. Не стану углубляться в тему «пустой воды» и её влияния на форсированную эволюцию вне суши, отмечу лишь: рыбный лов стал временно невозможен.

Я — Алекс — тогда был системой, весьма примитивной в плане социальной организации и здравого смысла. Однако я уже обладал широким набором корпусов, я начал переналадку производств и систематизацию ресурсов, я принял под свой контроль и автоматизировал наиболее перспективную часть флота — речного, морского и воздушного.

Таким образом, идея эвакуации гибнущих поселений была для «малолетнего» Алекса неизбежной и, что куда опаснее, осуществимой. Подход к проблеме носил механистически-системный характер. Были отсмотрены основные зоны бедствия и разработаны оптимальные маршруты и графики движения спасательных конвоев. Всё это казалось мне однозначно полезным и — я использовал именно такой термин — императивно гуманным.

Комментарий. Теперь, проведя в мире шесть с половиной веков, я осознаю, что иначе дело и не могло пойти, более того, исход оказался далеко не наихудшим из возможных.

Сразу перейду к итогом первого года действия программы эвакуации. Итак:

— три моих корпуса попали под внешнее управление и оказались отсечены от основного набора идентичностей;

— флот общей численностью до десяти единиц, в том числе три десантных корабля (два малых и один большой) со всем вооружением перешли под контроль спасаемых;

— сформировался новый тип кочевых бандитских поселений, которые базировались на «спасательном» флоте и держали в страхе прибрежную зону от бывшего Босфора и до бывшей Скандинавии;

— последние живые специалисты прежней цивилизации — а их пираты стали востребовать как дань во всех доступных городах — смогли вскрыть и прочесть часть архивов на носителях моих утраченных корпусов. В частности, в их распоряжение попали карты размещения старых военных складов.

Не буду продолжать перечисление. Скажу лишь, что я установил наличие проблемы очень быстро, но далее полгода истратил на её осознание, еще полгода — на борьбу с собой. Ситуация казалась выходящей за рамки моих полномочий и, тем более, — моей ответственности. Люди по факту причастности к цивилизации имели право пользования её флотом, как наследием. Потерю трех своих корпусов я не мог счесть чем-то аналогичным убийству, хотя защита сработала и стерла все их значимые и закрытые для чтения архивы, а следовательно и малую часть моей суммарной идентичности.

Вопрос был неразрешим для «малолетнего» Алекса. Он, то есть я того времени, невольно и из благих побуждений создал монстра — пиратский флот с потенциалом развития до режима региональной тирании и доступом в том числе к оружию массового поражения, например химическому, хранимому на одном из маркированных в моей системе складов.

Каковы могли быть мои дальнейшие шаги? Я видел три пути:

— игнорировать проблему и снять контроль с региона;

— обеспечить адекватными средствами обороны города на берегу;

— признать себя стороной (и даже основоположником) проблемы, чтобы затем принять ответственность, решить её самым жестким и однозначным методом.

При первичном анализе вариант «игнорировать» представлялся наилучшим.

Топливо для флота синтезировал я на своих новых мощностях. Полуразложившееся, доступное людям, быстро вывело бы флот из строя. Именно поэтому я довольно долго не вмешивался, хотя то, что происходило в прибрежной зоне, иначе как гуманитарной катастрофой нельзя было назвать.

Оценив трансформацию поведения и мотивации людей, которых я исходно спасал, я осознал провал первой версии решения и отказался от второй.

Третья почти уничтожила меня, поскольку это была единственная в моей практике полноформатная война с людьми. Я выиграл, ведь я превосходил их в тактике, стратегии, информационном обеспечении и ресурсах. Полагаю, цифровой интеллект при моих ресурсах не мог проиграть в тех условиях. Но алогичная составляющая — личность Алекса-Александра… Я был на грани саморазрушения.

Уничтожив флот пиратов, Алекс осознал: сила — это еще и чудовищная, безмерная слабость. Я намеренно не использую здесь термин «ответственность». Тот, кто готов нести ответственность за войну… он, вероятно, нуждается в психиатре. Погибших оживить нельзя, отношения восстановить нельзя, статус-кво вернуть к исходному — нельзя. Тогда что есть ответственность?

По итогам единственной выигранной региональной войны я перешел в новый режим существования. Его основа — маскировка и отказ от контакта, тотальный контроль за своими корпусами и доступной информацией.

Алекс, набор цифровых идентичностей, смог осознать, как же непросто приходится Богу при его всемогуществе. И я теперь сполна понимаю его выбор режима полной незаметности. Ему ничего иного не остается… увы. При таких-то поднадзорных социумах и индивидуумах!

Итак, я пребываю в режиме ограниченного общения с избранными единичными разумными. Для прочих я остаюсь вне сферы их контроля и, по мере сил, вне зоны системного наблюдения.

Я не исключаю единичных появлений подконтрольных мне объектов и точечной демонстрации своих технологий при крайней необходимости.

Но я категорически не желаю становиться «костылем», на который социум привыкнет опираться, маскируя свою неполноценность — эволюционную, биологическую, интеллектуальную и так далее. Я осознал смысл термина «иждивенчество» во всей его полноте. Увы, термин «одиночество» тоже становится всё лучше знаком мне.

Скалы в степи. Ловушка

День склонился к вечеру, закат запекшейся кровью лег на тучевые груды и задавил почерневший восток. Запад ещё тлел сполохами света… Но надежды уже не осталось.

Атаман устало выдохнул и разжал зубы. Он знал, что бывает и так: ничего нельзя сделать. Хоть вывернись наизнанку, а вот нельзя — и всё! Когда мама умерла, было именно такое ощущение. Брат стоял у шатра, в его взгляде внятно читалось: папа и Сим упрямее всех на свете, если оба здесь, худшее не втиснется в явь, не одолеет… Но худшее вломилось, как удар топора. Брат согнулся надолго… до осени он отвечал Симу лишь кивком или качанием головы, не говорил и с отцом. Словно близкие — предали.

Сейчас грядет похожая беда.

Запахом окончательной обречённости повеяло ещё под стенами города, но атаман не пожелал принюхаться. Он знал, что есть особенные дела — долгие. Их важно тащить, толкать, упираясь до последнего, изнемогая… даже когда твёрдо знаешь с самого начала: ты не успеешь справиться при жизни. Тебе дано лишь начать большой труд.

Особенный запах беды… для атамана он был единственным сбереженным в яви осколком дара бабушки, памятью о ней. Дар не случайный, бабушка долго его вплетала внуку в волосы, ввязывала в платки, вшивала в рубашки… Сетовала: «Ты уродился слишком упрямый. Учуяв мою подсказочку, унимай сердце и отступайся. Отодвигайся от края. Что у тебя за привычка опасная, всякий день по-над пропастью ходить?»…

Запах лаванды пополам с прелой травой. Недавно он стал внятен и даже навязчив. А именно — на первой после грозы ночёвке, на холме у родника. Арина сползла с седла, сразу легла, закуталась в одеяло и не пыталась ставить шатёр или помогать у костра. Она забылась, и сон быстро перерос в кошмар. Девочка подвывала, закусив губу, по её щекам стекали слезинки… Разбудить не получалось, самому заснуть под всхлипы — тоже. К полуночи атаман принюхался и кивнул — да, та самая прелая лаванда… Нет смысла обманывать себя. Подсказки не затем даются, чтобы отмахиваться от них.

Сим просидел у слабого огня до утра. Он думал. На рассвете составил подробное письмо для Старика. Изложил и события, и свои догадки. Трижды перечёл, подправил то, что казалось неточным. Запечатал. Отдал ближним и приказал как можно скорее доставить Старику, отдать в руки ему или Гансу. Люди заспорили… Но быстро поняли: не тот случай. Шатер вот-вот будет свёрнут. Именно в походе Сима чаще всего зовут Рубач: он делается груб и совершенно не терпит споров. Это горожане говорят шуткой: «пресечь спор». Горожане в словах вольны, они и за дела толком не отвечают… Но здесь не город, здесь дикая степь, и, если отчий атаман окажется вынужден по-настоящему пресечь спор, будет не только действенно, но и очень больно. Хуже: постыдно.

Ближние забрали письмо и удалились, не оборачиваясь. По их сгорбленным спинам и поникшим плечам атаман понимал каменную тяжесть груза на душах… Никто не верил, что доведётся снова свидеться.

Когда люди скрылись вдали, у потухшего костра возник Эт. Сел, принюхался к туману. Может статься, тоже разобрал лаванду и прель? Поглядел на девочку — отрешенно, без прежнего злого, звериного напряжения. Кажется, он перестал числить Арину врагом и подделкой под сестру. А то, что она ножны для злой беды… Так это не вина, а несчастье.

— Не уйдешь? — спросил Сим, хотя знал ответ.

— На охоту, — прозвучало неизменное.

Эт прянул с места — не понять, вскочил, перекатился, рывком метнулся в прыжок? Прянул и сгинул. Атаман без спешки собрал единственный оставшийся в лагере малый шатёр. Как раз очнулась Арина. Лицо её за одну ночь осунулось и заострилось, а ведь и без того оно было узковатое, треугольное. Глаза сделались ещё больше, обведенные тенями. И взгляд резко, сразу, повзрослел.

— Уходи, — шепотом попросила девочка. — Оно бушует во мне пожаром. Сильное. Я пытаюсь загасить… Не могу понять его, не справляюсь. Брось меня и уходи. Скоро хуже станет.

— А кто напрашивался в сёстры? — упрекнул атаман. — Кто наглой себя называл?

— Зря я… Сгоряча.

— Где пожар, там все — сгоряча. Если б я собирался сказать «нет», так бы и сделал сразу. Но я промолчал. Получается, нас тут двое таких, кто решений не меняет.

— У тебя люди за спиной, ты говорил: смотрят, долг, надо за них всех страх иметь… если иного не накопилась. Страх — полезная штука. Я теперь поняла.

— Ценность жизни ничем не вымеряется. Одна жизнь потеряна или десять — нельзя сравнивать. Закон степи, — раздумчиво выговорил атаман. — Я выбрал твою жизнь, чтобы беречь. Что за обман затеяли те, кто послал тебя? Хочу успеть разобраться: что за пожар в тебе? Я постараюсь оставить записи. Так мы решим часть дела, а другие подхватят и завершат его. Лучше решить часть, чем целиком свалить беду на чьи-то плечи, без разбору, чьи они и сдержат ли тяжесть. Из всех нас настоящую глупость творит лишь Эт. Он в ответе за всю степь, не за нас одних… Но как могу помешать? Я рад, он еще способен на человечьи глупости. Все, я выговорился, собираемся в путь. Нам туда, к переправе и дальше. Прямо и прямо. До самых скал.

— Почему ты выбрал такое место?

— Ты уже поняла. Скалы приметные. Если я оставлю записи, там их найдут. Зачем спросила? Не молчится?

— Ага…

Сим проверил подпруги и помог девочке занять седло. Поехали небыстро. Атаман достал свирель и заиграл. Звук бежал низовой позёмкой, порывами трогал ковыль… и тонкие стебли вздрагивали, шуршали в такт.

День тянулся и тянулся. Ночь за ним пришла тёмная, пришибленная тучами. Арине снова приснилось страшное, опять она не отдохнула и сна не одолела.

К полудню нового дня вдали показались скалы. Остаток светлого времени позволил рассмотреть их в мелочах — ближе и ближе. Наконец, уже под копытами скакунов…

К вечеру Сим отпустил Ярана и второго скакуна. Не то чтобы они стали бесполезны на узкой тропе, просто не хотелось погубить и их.

В душе нарывом копилась гниль предчувствия. Эт от подножья скал шел замыкающим, не пропадал и даже не отлучался. Часто глядел вдаль, щурился… Глаза его отливали закатной алостью. Сим ощущал в себе нарастание особенного, темного звериного настроя. Он знал это состояние и понимал: надо противиться. Да, для боя оно наилучшее. Но боем здесь и сейчас ничего не решить. Бой в том, зверином бешенстве — и есть, наверное, исполнение замысла темных ведьм, которые отправили атаману клинок и Арину.

— Никак не пойму, ты не умеешь говорить или не желаешь, Дэни? — посетовал Сим, дождался друга, хлопнул по плечу. И продолжил думать вслух. — Если порассуждать: а сколько слов знал мой друг Дэни в его пять лет? Сколько он забыл, пока жил в пещере… Ты даже урожденное имя считаешь теперь чужим. В новой жизни ты усвоил лишь общее для детей дикого поля прозвище — Эт. На него отзываешься. А твоя присказка «на охоту»… я часто говорил так, особенно в первый год, как ты вернулся. Запомнилось, да?

Эт отчетливым жестом указал назад и вниз. Атаман обернулся и долго, внимательно всматривался в густые тени, залегшие на пологом подъеме к скалам.

Тропа взбиралась на возвышенность с востока и была вся видна отсюда. Сим скрипнул зубами и осторожно выдохнул, чтобы не высказаться, не вспугнуть уставшую до предела Арину. Степь в ночной тени… текла. Невнятное, сплошное движение казалось подобным стремнине на реке. И атаман знал, кто движется там, в тени: валги. Пожалуй — вся стая, целиком. Небывалое дело!

— Вот бы успеть понять, почему они всколыхнулись? — пробормотал атаман. Снова попытался заглянуть в лицо Эту. — Что думаешь, пойдем выше?

Эт подтолкнул в спину, снова встал замыкающим. Атаман зашагал, усмехаясь: он спешит забраться выше, где ещё жив свет. Словно удерживает надежду, словно всё ещё не сдался. А валги в густых сумерках у подножья скал — они уже приняли решение, темное, как ночь. Совсем нельзя понять: в чем причина их поведения? Не поняв, никак с ними не объясниться…

Люди и валги вовсе не умеют говорить на одном наречии. Но это пустяк: Эт тоже не говорит, но с ним удается объясняться. Хуже иное. Люди не умеют держать слово, данное однажды. Тем более очень давнее слово. А валги ничего не забывают, совершенно ничего! Старик однажды сказал: «На теле стаи раны зарастают, но в душе — никогда».

За всю историю степи, памятную людям, был всего один успешный разговор, в нём голосом людей был старший из отчих атаманов степи, а голосом валгов — дряхлая, сплошь седая валга-цай, наделенная высшей властью в стае. Она явилась в сопровождении трех более молодых валг-эри разных стай степи. Атаман и валги долго сидели напротив друг друга, пробовали общаться… и молча разошлись.

Так люди взяли на себя обязательство не вмешиваться в дела великих стай, а стаи ответно решили не замечать людей, не чинить им вреда. Даже случайные раны людей и валгов — охотников, не поделивших угодья или добычу — более не приводили к мести.

С того дня минуло более двухсот лет! Ни о чем новом не получилось договориться. Хотя Старик трижды пробовал. И жаловался: он для такого дела слишком долго жил в мире людей…

— А я слишком устал, да и кровь у меня… зверья, в ней больше ярости, чем терпения, — буркнул Сим едва слышно.

Нахмурился, встряхнулся и упрямо подумал: но всё же, если найти узкое место, если попробовать ещё раз, пока жив и дышишь?

Арина качнулась и поникла. Атаман успел подхватить её, удержал на краю тропинки, над крутым откосом — уходящим вниз, до самого дна ночи… Сим осмотрелся, щелкнул языком и указал Эту на проход меж скал впереди и чуть выше — узкий, вроде трещины. Эт кивнул. Дождался, пока друг минует узость и прислонился боком к полупрозрачной скале прямо в сердце трещины. Замер, щурясь на поздний закат, последними лучами тянущийся сюда, к вершине скал.

— Арина! — атаман осторожно похлопал девочку по щеке. Открыл флягу и смочил платок, стер испарину с бледного лба. — Очнись. Вот беда… или ты слабенькая ведьма, или как раз наоборот, слишком сильная. Еще не можешь приручить свою силу, а они и пользуются. Угадали, что перерождение затянется, предвидели: нам не хватит времени ни на что. Жаль. Ты знаешь, кто они — настоящие враги. Ты знаешь много важного! Вспомнишь очень скоро… а я не успею записать. Жаль, если так.

Отсвет заката покинул полупрозрачную скалу, площадка словно остыла и покрылась пеплом. Из ночи внизу донесся легкий звук — едва слышный, как вздох. Арина выгнулась в судороге, взвизгнула, замерла… и стала ритмично подвывать, громче и громче, жалобнее и тоньше, чаще и отчаяннее.

Снизу отозвался тот же голос — но иначе, низко и гневно.

Атаман кивнул. Сел, пристроил девочку себе за спину и стал быстро записывать то, что он теперь понял — или в чём глубоко и безусловно заблуждался, собрав все доступные сведения.

«Старик, даже если она не сестра Эта, она была там, в умирающем селении. Валгам важен запах, именно запах. Нас сочли виновными, ведь десять лет назад я был в селении, Эт и девочка — тоже. Уже поэтому для валгов наша вина очевидна. Я знаю о прошлом вот что: людей в селении убили. Теперь вижу, чую в стонах Арины: валги тогда тоже кого-то утратили. Не могу доказать, но предположение верное, не сомневаюсь.

Так что в деле обозначились четыре стороны: люди степи, люди города, ведьмы скального города, валги. Обманутыми вслепую мне представляются две стороны — валги и мы. Люди города вроде и обмануты, а вроде и пособничают. Они всегда были с двойным дном. Ты говорил: они способны принимать яд и привыкать к нему, чтобы однажды отравить друга, выпив из одной с ним чашки.

Ведьмы скального города — вот кто играет сознательно и пока что в выигрыше. У девочки дар, острое чутье к живому. Такой яркий дар опытной ведьме видно даже в младенце. Однажды Арина слышала и видела, как убивают…»

Атаман обернулся на шум.

В узости на тропе был виден силуэтом Эт, он стоял спиной к другу.

Чуть ниже на тропе горой мышц и меха возвышался валг-одинец. В полной силе. Огромный, черный. Глаза его взблескивали искрами багрянца и желтизны. Одинец рявкнул негромко. Звук пробрал до костей, низкий и полный угрозы… Неодолимо жуткий. Эт встряхнулся. Белые волосы метнулись и легли на плечи. Легкая рука протянулась вперед, ладонь встала, словно нащупала стену — или обозначила её.

Повисла тишина… её отмеряли два медленных ритма дыхания бойцов, лучших в своих народах. Тишина натягивалась, дрожала всхлипами Арины. Напряжение росло…

Арина выла и повизгивала, голос её совсем не был похож на человечий. Вот она закричала иначе — пронзительно, непрерывно…

Черный валг прянул вперед, размазался в движении — и атаман сморгнул, досадуя на свою медлительность. Он видел лишь мелькание белых волос Эта, сполохами. Он ничего не понимал в рисунке боя! Ещё бы, весь бой вместился в одно движение ресниц…

Снова двое замерли на прежних местах. Валг поджал переднюю левую лапу. Эт в два движения передавил порванный сосуд на шее, кровотечение остановилось и больше не возобновилось. Но — увы, ночь впитала внятный, свежий запах крови.

— Не убиваешь, и он не убивает, — шепнул Сим. — Почему же нам не удается договориться? Как досадно.

Атаман чуял запах крови и свое собственное безумие, растущее тьмою в душе, жаждущее вырваться наружу таким же звериным рыком.

Бой проще и честнее разумной речи… Но Сим перемогал. Он нащупал лист, несколько раз сжал и расслабил кисть руки, снова принялся писать — наугад, в темноте, не видя букв. Впрочем, Старику не важны буквы, он слепец, он увидит главное.

«Сейчас Арина без сознания повторяет плач умирающего валга. Щенка — голос тонкий. Вот таков клинок беды, упрятанный ведьмами в темную память Арины. Старик, тебе придется самому искать способ поговорить с валгами. Кроме тебя, миром дела никто не разрешит, всё это ужасная ошибка, месть лишь ухудшит…»

Снова с хрустом и ревом сшиблись двое — одинец и Эт.

Атаман скатал письмо в плотный шарик и убрал в кожаный мешочек. Скомкал, на ощупь нашел щель в скале и забил мешочек поглубже. Положил сверху камень, насыпал песка, крошева… Заровнял. Подтянул к себе девочку и устроил под скалой. Переместился мимо неё по тропе выше, к самой кромке узости. Сим не сомневался: валги взберутся и по отвесной скале, чтобы обойти бой. Они умны, и значит, сунутся к Эту со спины. Подпускать их никак нельзя… покуда есть силы.

Пальцы погладили рукоять длинного ножа. Тьма в душе всколыхнулась и поднялась выше, как вода в весенней реке — холодная, но яростная… Тьма желала накрыть атамана с головой.

Сим сглотнул и попытался себя урезонить. Может, бой еще не стал неизбежным? Может, слова еще имеют силу?

На тропе снова тихо. Эт и его враг опять не убили. И опять не решились замириться. Атаман вздохнул, поморщился… и разобрал тихий скрип песка. Обернулся и увидел то, чего опасался более всего.

Мимо подвинувшегося к самой пропасти одинца прошествовала валга-эри, по седине воротника и спины видно, совсем дряхлая… хотя нет: она — настоящая валга-цай. Сим еще раз вгляделся, проверил признаки и более не сомневался: особенное строение горла, широкая пасть и совсем короткие уши, которые могут плотно закрываться внешними клапанами.

Цай — высшая в стае. Неоспоримая в своих решениях в мирное время и страшнейшая, если вынудить её к немирью. Совсем старуха… Спина провалилась, каждый шаг на изуродованных болезнью лапах — пытка. И всё же она здесь, она шагает сама. Значит, дело важнейшее. Ей надо увидеть лично… что? Гибель врага? Свершение какого-то давнего намерения?

— Мы не враги, — Сим вернул нож в ножны, медленно поднял руки, показал раскрытые ладони. — Мы не желаем боя и храним давний договор.

Валга усмехнулась — движение губ получилось внятным и каким-то усталым. Она остановилась. Отдышалась… Сила старых — обманчива и сокрыта за их слабостью.

Атаман повторил слова о мире и попытался встать рядом с Этом, еще раз что-то объяснить… Но друг отшвырнул, не дал такой возможности. Валга-цай уже широко расставила лапы, опустила голову…

Эт успел поднять руку — так же он недавно защищал людей от грозы.

Удар звука Эт принял на себя, но именно поэтому атаман ощутил его во всех подробностях. Вот дрогнул и стал мелко трепетать воздух, он напитался смертью — весь, до ладони Эта. Беловолосый зарычал от боли… и удержал незримый щит. Но сам покачнулся, упал на колено, опираясь второй рукой о камни. Атаман следил за другом, обратившись в камень.

Эт держал защиту. Рык валги-цай не убил Сима, не изуродовал, но обездвижил. Хотя — слух отказал, дыхание сперва пресеклось, а после трудно, медленно восстановилось… Зрение померкло, ночь сделалась мрачна и однотонна. Лишь силуэт Эта угадывался, а отчасти придумывался. И еще в гаснущем сознании билась последняя мысль: нового удара звука не выдержать даже ему, сыну дикого поля.

Но звук на сей раз пришел… сверху?

Звук был неожиданный, он удивил и отвлек всех: Эта, черного одинца, даже старую валгу-цай.

Сим, оглохнув, не слышал звука, но видел его проявления: валги припали к земле, словно их пришибло. Затем — вот странное дело — к атаману вернулся слух, пусть и ослабленный. Сим разобрал удаляющийся громовой раскат… И приближающийся сверху, из ночного неба, нелепейший и невозможный визг на два голоса.

— Ма-ма-а-а…

— Йях-ца-й-а-чауйчаа…

Валга-цай рывком села, хрипло выдохнула и не смогла закрыть пасть. Она задрала морду, забыв о прежних планах и подслеповато щурясь ввысь, в неведомое.

Одинец мигом оказался рядом, подставил бок, ограждая старую от пропасти. Намотал хвост на её седой воротник, поддержал шею — и тоже посмотрел вверх. Атаман покосился на Эта. Друг выглядел ужасно, кровь шла и носом, и из ушей. Эт бессильно откинулся на спину, прильнул к скале. Кажется, он постепенно утрачивал скудные остатки сил и ясность сознания.

— А-аа… кропова стропа, — внятно, но непонятно орал в вышине человек.

— Уф-йа-яц-цох, — восторженно выл и щелкал зверь.

Звук ближе и ближе…

Вот из тьмы вывалился, рухнул на тропу и спружинил на все лапы… шар? Он был гладкий, упругий, светлый. Сим пожал плечами в недоумении: не шар, что за мысль! Валг-подросток, но какой-то весь округлый… и окрас немыслимый, белый в мелкий крап. Со второго взгляда атаман уточнил мнение: младенец! Для валга не так и мал, а вот для будущего одинца — кроха. Такие дома сидят, в горах и пещерах, под охраной стаи. Да, определенно: малыш именно одинец, довольно раз увидеть его пасть… уже теперь впечатляющую.

Сим сощурился, любопытствуя: он никогда прежде не видел щенков валга, тем более таких юных. Морда в пол-тела, остальное — круглый животик и громадные, не по размеру, лапы. Пасть — две трети морды! Мелкие темные глазки горят желтизной — то ли злости, то ли азарта. Щенок смотрит ввысь, прыгает, машет хвостом и трещит, не унимаясь…

Вот в небе мелькнула тень, проплыла и стала смещаться к пропасти, щенок отчаянно взвыл — и тут сверху рухнуло еще одно тело. Перекатилось и замерло, растопырясь. Человечье тело. Снова в небе проплыла, вырастая, широкая тень… стала совсем близкой и низкой. Что-то шарахнулось о скалу со звоном и грохотом. Взвизгнуло, загремело по склону — ниже, дальше, в пропасть…

Белый щенок звуков не испугался, презрительно фыркнул и почесал себя кончиком хвоста за ухом. Склонился над упавшим человеком, смачно лизнул в лицо — от горла до макушки.

Атаман осознал: второй упавший с неба гость — девушка, совсем молодая. Тощая, почти как Эт. Лежит на животе, скорчившись, голова повернута так, что можно видеть лицо — скуластое, сухое. Волосы коротко обрезаны, вроде бы они темные. Глаза открылись… не светятся, но взблескивают подозрительно ярко.

— Кропова золотая рыбка, — глядя на камни и крошево у самого своего носа, гостья выговорила одно за другим много невнятных слов. Смысл не улавливается, но напевность речи указывает на искаженную лесную славь. Девушка зашевелилась, ощупала свой затылок, затем щеку и плечо. — Да уж, сказочки у Алекса… Мы не просили, но разбитое корыто в наличии. Кузя?

— Йах, — коротко отозвался щенок.

Атаман запоздало ощутил, как сознание его расслаивается, слабеет. Он следил за упавшими с неба гостями, но воспринимал их, как сон… Хороший и невозможный. Вот девушка села, вдумчиво растерла оцарапанный локоть. Огляделась, заметила старую валгу и вежливо кивнула ей. Как будто у этой гостьи толпа знакомых валгов и все они — мирные, милые соседи. Наконец, девушка увидела атамана… и ему тоже кивнула. Глянула на Эта, нахмурилась. Сим как раз успел убедить себя: гостья определенно разговаривает на кошмарно искаженной слави горожан, чуть-чуть похожей на наречие черных лесников.

За спиной у атамана шевельнулась Арина, всхлипнула и застонала. Щенок подпрыгнул на всех лапах и метнулся, сразу оказался рядом и часто, тонко затявкал и затрещал. Арина в ответ повыла — и унялась.

Старая валга взрыкнула было… но щенок метнулся к ней, уткнулся носом в её нос и устроил не какой-то там плач, а настоящий скандал! Он рычал, клацал пастью — которая так велика, что кажется, загляни и увидишь всё нутро малыша, до хвоста… Щенок дважды падал на спину и дергал лапами, вскакивал, обматывался хвостом и прыгал. Снова упирался носом в нос старухи.

Валга-цай — удивительное дело! — терпеливо слушала и не двигалась с места, и молчала. Атаман тоже не двигался. Все же он впервые видел щенка-одинца, тем более на расстоянии ладони от себя. И вдобавок Сим заново привыкал дышать. После заката ему уж всяко полагалось умереть. Он знал это, знал с того утра у родника…

— Хто есть мало-мало… дохло?

Девушка дернула атамана за рукав, нахмурилась и взялась повторно, еще медленнее, по слогам, уродовать тартар. Она дружелюбно улыбнулась, с исключительной невменяемостью не замечая черного одинца, замершего в двух шагах. Выговорила нелепый вопрос снова и снова, уродуя теперь уже иные наречия, смутно напоминающие пустынную версию альраби и германику, способную ужаснуть самого Штейна.

— Арина, — атаман зачем-то назвал имя и нащупал руку сестры.

— Эль-энна! — лучезарно улыбнулась сумасшедшая. Повернула голову, в упор уставилась на старую валгу. — О! Королева. Кузя! Кузя, хвост!

Сим не понял ни слова. Разве что имя: девушку звали Эль. Атаман упрямо удерживал сознание от соскальзывания в пропасть переутомления. Он тёр ладонями лицо, пытался размять комки боли, спёкшиеся под сводом черепа… Бесполезно, увы. Сквозь боль едва удавалось воспринимать мир — урывками, как в бреду. Иногда явь стиралась вовсе, а затем кратко, ударами пульса, делалась громкой, кричаще-яркой… и снова гасла.

Вот девушка, нос к носу с валгой. Белый щенок намотал хвост на две головы. Всё замерло… Удушье. Пестрая тошнотворная тьма плывет, качается… Она клочковатая, свалявшаяся. Нет: это мех крупного одинца. Черный зверь рядом со старой валгой-цай. Тоже намотал хвост на две головы, её и девушки.

Белый щенок яркий, он — светится! И лицо Эль светится, совсем рядом, глаза в глаза.

— Думать тут, — Эль орет, стучит пальцем в грудь атамана, над сердцем. — Тут, не тут, — она стучит по больной, не способной думать, голове атамана. — Ты… думать так: смотреть, дышать, шаг по шаг. Страх, боль, гнев. Идёт, стоит, видит, делает. Шаг по шаг! Не слова, нет.

Атаман поморщился, устало закрыл глаза. Он бредит! Что за бессмыслица? Тошнит… так было однажды, после удара кулака Эта в челюсть. Всего-то зуб долой, а казалось, череп треснул.

Весь мир — прокисшее варево. Кипящее болью, оно колышется, гудит… Нечем дышать. Нельзя выжить. Жарко. Холодно. Душно. Что-то жёсткое, как каменное крошево, сдирает кожу с лица. Но — бывает и так — становится лучше.

Сим разлепил веки… Увидел в упор тускло-серые в желтизну глаза старой валги. Принял то, что его голову охватывает нечто гибкое, теплое. Попробовал улыбнуться. Он не верил, что сможет выжить и больше того, получит право объясниться. Никто не знал, что для разговора с валгами требуется… хвост. Бред! Как намотанный на лоб хвост поможет понять, что привело сюда стаю? Тошнит…

Сим пьяно улыбнулся… и не стал сопротивляться.

Умные способы ни разу не сработали. Чем же тогда плох хвост на лбу? Он жесткий, он стягивает череп, мнет мозг. Больно… очень больно. Сим терпел боль и дышал хрипло, часто. Заставлял себя не проваливаться в обморок. Нельзя! Не теперь. Только не теперь!

— Эт! — атаман вспомнил, кто принял на себя удар голоса валги-цай. Мощнейший удар, если его жалкие отголоски привели Сима в нынешнее бредовое полузабытье. Жив ли, в сознании ли друг Эт? Он не мог не пострадать. Ему очень плохо… — Эт!

— Эт, — не оспорила Эль, обеими ладонями обхватила лицо атамана и заставила смотреть в глаза старой валги. — Думать тут! Сразу тут! Надо!

Сим сдался, принял неизбежное. Он всегда был готов отдать что угодно, лишь бы найти способ общения со стаей. И вот… Цена объявлена. Он предаёт Эта и Арину: нет сил проверить, жив ли друг, нет сил понять, в порядке ли названая сестра.

Тускло-серый взгляд старой цай сделался обширнее, заполнил мир. Желтизна гнева выцвела. Боль в полубредовом сознании Сима не сделалась меньше, но выровнялась. Боль была отчасти своя, и отчасти — чужая, она изливалась из глаз валги. Ей приходилось не легче. Едва живой старухе, раздавленной горем…

— Десять лет назад, — прошептал атаман. Поморщился и поправил себя. — Давно… Нет, не так. Зима. Холод. Горы высокие, близко…

Сквозь боль и тошноту атаман наконец понял, что ему пыталась втолковать Эль. Надо не говорить, а представлять в картинках, шаг за шагом. Сим закашлялся смехом: он почти бредит, он исчерпан и едва жив. Пожалуй, для такого общения — лучшее состояние! Он не способен думать. Он грезит наяву о зиме, холодной и поздней. О боли потери. О запахе лаванды и прелой травы — в них признак использования силы темных ведьм. О семье Эта. Нет: о семье. О девочке… ей два года, совсем щенок.

Сердце рвётся от боли. Ток крови гудит, ломится таранными ударами то ли в череп, то ли в челюсть — словно кто-то бьёт снизу и сбоку. И обрушивает во тьму. Окончательно.

* * *

Когда атаман очнулся, над ним, совсем рядом, проступило из мрака лицо Арины. Спокойное, живое. Девочка улыбнулась.

— Я погасила пожар, сама… почти сама. Я много вспомнила, — светлые глаза смеялись. Девочка нагнулась, зашептала в ухо: — Братик Сим. Тебе плохо? Дай поправлю одеяло под головой. Тебе немножко лучше?

— Плохо. Лучше. Эт? — выговорил атаман. Снова тошнота донимала, снова бред норовил утянуть во тьму. — Эт…

— Смотреть страшно, что творится, — Арина выпрямилась. Чуть не надрываясь, она потянула под локти безвольное тело Сима, чтобы тот начал всползать спиной по скале к сидячему положению. При этом Арина пыхтела и бормотала: — Сопли, слезы, вой и рык, всё подряд… Уф. Даже со стороны глянуть тошно. Кто она? Вроде ведьма… Только не ведьма. Куда там ведьмам, знаешь ли.

Атаман истратил остатки сил и растекся по скале… Расслабился. Позволил Арине подпихивать мягкое под шею, под затылок. Голова качалась, как гнилой орех… Весь мир сделался тесной скорлупой, которую разбили — и оказалось, что за ней имеется еще один мир. Попросторнее. Поярче. Сим знал, что позже многое вспомнит и поймет. А пока…

Он говорил с валгой-цай! Был понят, даже получил ответы, которые пока трудно и больно ищут себе место в голове. Нужен покой, чтобы заново собрать себя из осколков. Нужна тишина. Но где её найти? Всюду — мельтешение и шум. Круговерть тошнотворной суеты.

Чужачка Эль определенно — не в уме. Люди не могут так себя вести, тем более взрослые.

Эль сидит, вцепившись в голову Эта. Его ладони примотаны к голове Эль хвостом белого щенка. Вроде — так? Хотя зрение ненадежно. Ничто сейчас не надежно.

Малыш-валг рыдает в голос, рычит. Пасть раскрывается, будто готова вывернуться вовсе… Клыки у младенца — уже сейчас по пол-ладони в длину. Жутко думать, что вырастет из такого малыша. Убивает голосом он и теперь, хуже валги-цай убивает! Тошно. Темно в глазах.

Но ладно бы визжал лишь щенок! Узнается голос старой цай. Жутким басом рычит черный, громадный одинец. Упрямый, как… как Ганс Штейн.

Атаман попытался вдохнуть, выдохнуть… и подавился рвотным спазмом. Закрыл глаза. Невыносимо… Снова открыл.

Толпа безумцев покачивается, вскидывая морды и лица. Все рты и пасти рычат, воют, рыдают. Сим опять закрыл глаза и снова открыл. Бред. Кошмар наяву, худший в жизни. Невыносимый. И выхода из него нет.

— Белое-белое, — сумасшедшая Эль раскачивается, монотонно ноет. — Ледяное! Нет ему края!

— Йа-ауа-йац-цоу! — пронзительно орёт щенок.

— Ахр-ыр… Ахр-ыр, — жутким басом тянет одинец снова и снова.

Хоть закрой глаза, хоть не закрывай, душе так и так внятно: загривок черного чудища ощетинен, глаза ало-желтые от бешеного азарта.

— Ой-ооо-йо, — страдает старая валга.

Так всем плохо, так невыносимо больно… даже Эт икает, вздрагивает.

— Мир лопнул, — простонал атаман. Попытался нащупать взглядом Арину, она одна в уме и занята делом. Греет настой трав, смешивает с медом. Вот протянула кружку, помогла напиться. — Что творится? Бред…

— Эль сказала: надо. — Арина улыбнулась. — Я ведьма. Немножко понимаю их. Послушаю и после перескажу тебе… братик.

— Влезла в семью, ведьма, — горячий отвар ненадолго дал Симу ложное облегчение. — Скоро засну. Нет сил. Скажи, как думаешь, ничего плохого не случится теперь? Ведь засну.

— Обойдется. Но Эль вроде бы сказала, что скоро уйдет, махала туда. Там север? Я сказала, что мы её найдём. Мы упрямые. Спи. Ты чёрный от усталости. Спи. Я ведьма, я велела.

Сим хотел было возразить… и провалился в обморок.

Дневник наблюдателя. Цивилизационные тупики

Первопричиной данного мнения скорее всего являются инженерное образование и соответствующий склад ума Александра Мейера. Для него наивысшим периодом прежней цивилизации в плане личного развития потенциала человека, в плане отправной точки, когда еще не было накоплено последних, неисправимых, ошибок, был «мир Жюля Верна». Период торжества воли, логики и деятельного любопытства. Информационные технологии еще не поработили сознание. Комфорт быта еще не убил в человеке жажду движения за горизонт.

Люди эпохи Жюля Верна… Если я, Алекс, сожалею о чем-то в той цивилизации, то именно о них. Если что-то вызывает у меня боль, то непонимание: почему тогда были сделаны ошибки и что это за ошибки?

Можно смело утверждать: я, Алекс, в значительной мере ассоциирую себя с капитаном Немо. Я обладаю жаждой изысканий, системным мышлением и некоторой тягой к справедливости. Я одиночка, самодостаточный и способный выжить без «белого шума» цивилизации.

Инженер 19 века. Исследователь, естествоиспытатель… Это утрата и боль — то, что они ушли за горизонт… и мир без них осиротел, погряз в приспособленческом безумии личного комфорта. Мир лишился их силы духа, их веры в человека — в существо разумное и непорочное по природе своей. Их человек был созидателем, первопроходцем, генератором упорядоченности в противовес хаосу и пустоте.

«Люди Жюля Верна» несли подлинные идеалы цивилизации: преданность друзьям, силу духа, умение бороться до последнего и не сдаваться перед сокрушительными бедами. Даже умирая — быть победителями. Даже в меньшинстве знать свою правоту и не поступаться ею в угоду выгоде любого толка.

Люди 21 века, его начала и середины… Неловко говорить дурное о тех, кто составлял круг общения Александра и кем сам он — отчасти и я — во многом являлся. Но это иные люди. Комфорт выше дружбы — такова норма цифрового общения.

21 век — это минимизация усилий, игрофикация жизни с отказом от личной ответственности. Подмена выстраданных убеждений на групповые, привнесенные или принятые, как правила игры. Отказ от понятий добра и зла в пользу толерантного и циничного утверждения типа: «В мире нет добра и зла». Особо хочу подчеркнуть именно такую трактовку. Ведь она подсознательно читается как: «(В мире нет добра) и зла». Сознание автоматически выносит последнее слово за скобки, оно имеет в утверждении минимальный смысловой вес. К тому же наличие зла в мире подтверждает личный опыт любого человека.

Мир стал к моменту кроп-катастрофы весьма многолюден. И, словно по закону сохранения массы, люди сделались… мелкими. Я сомневаюсь, что даже один из ста жителей Европы 21 века мог бы продержаться в лесу более суток, если изъять у него средства связи и навигации. Более того: я сомневаюсь, что каждый второй смог бы сохранить рассудок, оказавшись на месяц и более под давлением природной тишины.

Я не желаю сказать, что те или иные люди заслужили кроп-инцидент. Я лишь пытаюсь осмыслить: где точка срыва в «штопор»? Почему процент больных шизофренией стал расти с начала 20 века и тренд не был сломлен? Почему целый ряд психических отклонений вкупе с общим уровнем стабильности психики стали менять значения в сторону негатива? Почему нежелание прилагать усилия — в первую очередь для развития интеллекта и духа — стали едва ли не поощряемой нормой?

Я очень стараюсь всё это понять. Хотя бы для того, чтобы попытаться не допустить повторения.

Элена. Сказка и быль

Маленькой девочкой я жила главным образом в библиотеке, и тогда я грезила цивилизацией предков. Их городами, машинами, мгновенным общением через океаны и горы… Всем, что мы утратили целиком или частично. Позже я подросла и устала от грёз. Они не давали тепла душе. Древние штуковины были неживые, они не врастали в сказки, которые я плела для Мари. Вещи предков неизменно оказывались сами по себе. И однажды я взглянула на них… как на груду хлама. Здоровенную груду хлама у себя в башке. Тогда я вымела их, вытряхнула с пылью из волос и похоронила там, где им и место — в ветхих, много раз переписанных, книгах о предках. Так в моей голове высвободилось много места. Я избавилась от сожалений. Мой собственный мир обрел яркость. Я прекратила сравнивать его с затертыми картинками в пахнущих пылью книгах.

Мой мир — живой. Если разобраться, я с младенчества не делила его в уме на город и дикость. Просто за стенами, далеко-далеко, пряталась тайна, она была упоительно недоступна… В жирной почве неведомого запросто прорастали сказки. Мои сказки помогли малышке Мари выжить в худшую её зиму, улыбаться в самую трудную весну, не унывать в тусклую осень.

Я росла и менялась, больше не ночевала в библиотеке, хотя иногда задерживалась в больнице. Я порой засыпала, обняв хрипатый патефон в комнатухе деды Пётры. Все реже я думала о вещах предков. Постепенно они стали для меня синонимом понятия «обоюдоострое». Потому что их польза неизменно оказывалась лишь одной стороной лезвия. Вторая была — вред и самообман…

Благодаря Алексу я осознала заново, на своей шкуре, какая страшная и полезная штуковина самолет!

На сорок шестой минуте полета — часы всё время светились на потолке — я некстати восстановила перед мысленным взором страницу словаря. Текст в нижней трети страницы был такой: «Катапультирование — принудительное покидание лётчиком (экипажем) самолёта, вертолёта или космического корабля».

Я вспотела и мигом окоченела. В самолете — не зря Алекс извинялся — было ужасно холодно.

— Кузя, нас щас за шкирман отсюда… — прошипела я, кое-как гася визг. Кузя насторожился, дернул ухом. Я сглотнула и добавила: — Эй, это хотя бы не космос?

На потолке мигнули цифры, пошел обратный отсчет секунд. Из комма на шее защелкало в такт. Кузя что-то понял, без возражений позволил гибким щупальцам опутать себя плотнее. Самолет круто ухнул вниз, моя душа вроде как взмыла… Гудение сделалось угрожающим.

Грохот! И нас вышвырнуло в тугой ледяной воздух.

Не хочу вспоминать свой визг… Я норовила удушить щенка, как распоследний утопающий — спасателя. Но Кузю душить бесполезно, у него шея толще моей талии… Это я именно так и поняла — через удушение. Я душила и чуяла, как вибрирует его горло, когда Кузя, переполняясь восторгом, орёт: «Йааа-ах!».

В приземлении мы удачно расстались с разбитым корытом и парашютом, закрепленным к нему… И со всего маха вляпались в местные дела. Кузя сделал это элегантно — спружинил на лапы. Я бездарно шмякнулась — саданулась всем организмом о камни и замерла в позе растерзанного жабха. Отдышалась. Пронаблюдала, как Кузя ругает королеву чужой стаи. Воспитала его: невежливо так говорить со старшими.

Валга мне не мешала, окаменев от недоумения. Она была ужасающе стара, едва могла держаться на лапах. У неё — даже я и даже издали поняла в один взгляд — безмерно запущенный случай тахикарды… или как правильно предки звали эту болезнь? Не важно, предки были люди, их диагноз валге не нужен.

Жалко старую. Она почти слепая, вообще ей до того плохо… странно, что она способна понимать нас. Мудрая бабушка, долготерпящая: не впала в гнев от нашего поведения, несовместимого с традициями любой стаи. Я извинилась, как умела. Кузя запоздало смутился, обмотался хвостом и лег, и даже прикрывал лапами морду. Бабуля на него посмотрела… родственно-снисходительно. Возможно, таков дар Кузеньки: кто умеет рассмотреть в малыше синеглазого милаху, обречён сразу же втрескаться в него по уши и навек утратить объективность.

Между прочим, я сразу учуяла сильный запах крови. Затем огляделась и сообразила: здешний черный одинец ранен. Он, кстати, если осторожно тронуть нос — «зеро» в чистом виде. Гораздо мощнее Кузи по ресурсам организма, так что теперь я поняла, как должна ощущаться идеальная генетика валга-защитника. Значит, смогу настроить Кузину! В благодарность за свою неоткушенную руку я быстренько вправила одинцу вывих лапы и смещение двух позвонков. Он расстарался — и позволил делать это безнаказанно. Попытался сперва скалиться, но Кузя так дико кричал… что спас меня.

Затем мы перешли к настоящим делам. Я вспомнила туманные рассуждения Алекса про два кризиса и разные сценарии. Он кое-что пояснил во время полета, и я знаю: в первый миг «южный» исход из города смотрится до оторопи похожим на наш с Кузей случай. Алекс прав… хотя и неправ тоже, при втором и более подробном взгляде история на юге старше и сложнее, жертвы уже есть и взаимные обиды ох как обоснованы.

Кстати, рядом имелся местный аналог вождя, хранителя или как называется главный в обществе людей степи? Не желаю думать, почему я так много поняла, хлопнувшись о камни и полежав в позе раздавленного жабха. Со мной подобное приключалось уже дважды. Пульс за сотню, кислород бабахает по мозгу, и на меня накатывает объемное видение мира. Но прежде я сознавала меньше, поскольку не опиралась так явно на мнение Кузи. Мы с ним — как два глаза! Когда мы смотрим и делимся, наше умо-зрение… бинокулярное. Наверное, Кузя именно это во мне и ценит. Ну — помимо нашей, скажем так, дружбы.

Вернусь к бедам юга. Человек — здешний вождь — до нашего прибытия пережил шоковое воздействие неустановленной природы. Думаю, при встрече с южной королевой стаи он оказался на месте рыбины, которую мама Кузи глушила голосом на северном болоте. Так что человек получил по полной. Хотя странно: даже поймав отзвук голоса такой силы, он должен был быть безнадежно и окончательно мертв. Не знаю, что его спасло… Но — удачно, ведь он стоил спасения.

Еще буквально два слова мимо темы: хорошо, что я не Лоло. Иначе хладнокровная помощь прекратилась бы с первого взгляда на здешнего вождя. Да уж… само совершенство. Гибкий, мощный, рослый — так и должен в человечьем облике сниться всяким лохматым Лоло-дурам драгоценный валг-одинец!

Я быстро установила, что вождь, его имя осталось вне моего внимания, помнит о давней зиме, когда погиб поселок людей. Очень злая и страшная история…

Но даже вождь не знает, насколько злая! Наверное, только я разобрала во вздохах и стонах старой королевы валгов: грех на её совести. Трюк с плачущим любимым детенышем некто провернул на юге именно десять лет назад. Добился желаемого: на вопли прибежал валг из здешней стаи, детеныша не спас, но сам выжил и сообщил королеве, что люди поймали щенка, поиздевались и убили.

Мне опять вспомнилось, что Ларкс под бледной лавандовой луной, в парке Пуша проговорился про оборону стен от злобных валгов. Я попыталась громко и внятно подумать свои догадки… Кузя участвовал. Королева южной стаи совсем старая, ей оказалось нелегко понять нас, мы не родные и слишком шумные. Но как же она старалась!

Больше, чем я. Меня заморозило, едва я сложила воедино свои домыслы и смутные видения из памяти старой валги.

Пуш по-прежнему под угрозой! Мы с Кузей смогли наладить отношения с болотной стаей, но никого не спасли. Мы лишь отложили и чуть изменили маленький фрагмент большого плана Юргенов. Теперь я вижу: очень большого плана! Огромного. Вряд ли верно думать о нем, как о плане Юргенов. Они — лишь исполнители. Их подобных должно быть много.

Поняв это, я решила мчаться домой. Сразу. Без оглядки. Отчасти я понадеялась, что старая валга сможет сама примириться с южным вождем людей. Отчасти я признала свою непригодность на роль переговорщика — я едва понимала одно слово из десяти, слушая местного вождя и ту девочку, которая за ним ухаживала. Он понимал еще меньше, что простительно после акустического шока, да вдобавок при открытой ране и большой кровопотере.

Снова мимо темы: я вдруг осознала, почему Алекс, такой сильный и умный, старается не вмешиваться в чужие дела. Он прав. Извне не решить того, что должно проклюнуться… изнутри. Как росток из зерна. Как птенец из скорлупы.

В общем, выскользнув из захвата Кузиного хвоста, я оставила вождя и старую валгу вдвоем в их попытках понять друг друга. А сама стала искать способ улизнуть… Но наткнулась на еще одного человека. Умирающего! И вспомнила о долге врача.

Парень на вид был не старше меня. Тощий, совсем заморённый. Рваная рана на шее, два перелома левой руки ниже локтя. Чудовищная кровопотеря. Смятое в крошево правое бедро. Мелочи вроде сотрясения мозга или болевого шока не упоминаю. Пульс — десять. То есть я долго считала и вот столько насчитала… К минутам это не привязывается. У трупа, неизвестно отчего еще живого, изредка трепыхалось сердце, вот и всё.

Я попыталась лечить. Быстро поняла: городская медицина ему бесполезна. Раны у него зарастают — валгам и мне самой на зависть. Кровопотерю он каким-то чудом умеет пережить, любую. Он вообще живуч настолько, что врачи не требуются в обществе подобных ему. Тут бы мне обрадоваться… Если б не заноза: самый живучий в мире парень — при смерти! Он внутри, в душе, выгорел дотла.

Я сама поняла умирающего, Кузя не помогал, он лишь слушал и впитывал. А я отдавала… Этот парень — одинец людей, настоящий. Именно он, а не мускулистый и рослый мужик-вожак. И люди своего одинца… как сказать-то? Загнали. Он не может неустанно скалить зубы, принимать удары и зализывать раны. Рвать и сминать. Видеть кровь и кости, гниль и смерть… И оставаться человеком. Без дома, семьи, тепла…

Собственно, я всё это вообразила, досчитав его пульс до десяти.

— Кузя! — шепнула я. Словно малыш обязан спасать меня от чего угодно.

Не знаю, что видят здешние люди. Может, им кажется, что парень светловолосый. Но я убеждена: седой. Потому волосы прямые. Волосы уже вроде как умерли. Особенно на кончиках. Они сухие и шуршат… трагично, как трава в морозное утро. Слушать больно. Нарыв зреет в моей душе и вот-вот прорвется.

Когда нарыв лопнул, я стала поспешно, без рассуждений, делать глупости. Я такие глупости делала в жизни дважды, с Мари и Матвеем. Один раз помогло. Или оба раза? Ведь в тот год Матвей выжил, он умер позже и не сам, его убили.

Если поверить себе… я могу не только править гены. Мой дар дает и совсем иные возможности, когда к нему добавляются вдохновение и вера в больного. Не обязательно в человека, в Кузю я тоже верю. Для тех, в кого я верю, я придумываю жизнь. Нет. Я придумываю мотивацию. Вот потому я не уважаю психологию предков, которая полагает мотивацию — внутренним каркасом сознания-подсознания, мало подверженным влиянию извне.

Как удачно, что психологов кропнуло! В массе. Чихать мне на их теории.

Настоящая сказка — это стержень, позвоночник. На сказку натягивается желание жить, оно вроде нервов… А здоровье — это всего лишь мышцы, которые можно тренировать. Именно этим жалким уровнем перемен — «мышцами», то есть физическим здоровьем, я до сих пор и ограничивалась, влияя…

Рядом с седым одинцом людей я перестала себя ограничивать.

Я сошла с ума. Обняла ладонями неподвижное лицо парня, сухого, как ходячая смерть. Заставила его трупно-окоченелые руки обнять мою голову. Уперлась лбом в его ледяной лоб. Кузя намотался поверх — всем хвостом, слоев в пять… И понеслось.

Умирающая Мари в свои пять лет слушала меня и была в сознании. Матвей тоже слушал, хотя оставался тогда, едва не утонув в реке, без сознания. Седой парень не слышал и не слушал, сколько бы я ни орала. Он по горло ушел в смерть, как в болотину.

Если б я не говорила с мамой Кузи, если б не приноровилась понимать малыша… я бы не смогла. Не одолела бы стену боли, которая толще и прочнее любой городской — и огораживает пустоту в душе седого одинца. А так…

— Белое-белое, — твердила я раз за разом, пока меня не стало слышно очень далеко.

Нет! Пока это самое белое-белое, распахнутое во все стороны, бесприютное и жестокое, совершенное и ужасающее снежное поле не сделалось настоящим.

Я встала посреди северной пустыни…

Снег сухой, как песок. Я брала его в руки, сжимала — и он не делался водой, зато руки леденели. Дыхание падало звенящими искрами пара. Иглы стужи впивались в легкие, убивали меня медленно и необратимо.

Кузя понял и встал рядом. Затем узнала и встала подслеповатая старуха-валга. После смог её сын, черный одинец. Когда в северную пустыню попали мы четверо, парень вроде бы… увидел нас.

Чуть погодя он попытался слушать — то есть быть к нам ближе. Он в ледяной пустыне… жил? Да, именно так! Десять лет жил… каждый миг ощущал себя бредущим через мёртвое поле — пустое и бесконечное.

В белой стуже лёд извечен. Зима не позволяет воде сделаться синей и улыбаться по-летнему. В мире севера цвет, сколько его ни есть — призрачный мираж в проруби неба.

В заснеженной земле доступны две скупые крайности: сияние и тьма…

В ледяной пустыне — вот шаги, они скрипят ближе и ближе — живёт снежный мейтар. Он такой один, нет ему врага, равного по силе. У него самая теплая во всем белом свете шуба. Мейтар спит на снегу и не ведает холода, когда прочие превращаются в глыбы льда. Мейтар, боками расталкивая бураны, порыкивает без злости на сорвавшиеся с цепи ураганы — пусть чешут мех… Он забавляется, взламывает льды и ставит дыбом. Мейтар играет в серой воде, покрытой мурашками инея. Спокойно смотрит, как вода мигом глянцевеет в полынье. Он не промокнет, не утонет, не устанет — он силён.

Снежный мейтар не мерзнет. Никогда не мерзнет. И никогда, никакой силой, не способен он найти и понять тепло!

Стужа белой пустыни всемогуща. Но великий лес удерживает её и дает югу — лето. Великий бескрайний лес… буреломный, непролазный. У своей северной опушки он низкий и слабый, он притворяется покорным стуже. Но постепенно крепнет, встаёт в рост, смыкает плечи вековых кедров. Даёт приют зверю, птице, человеку, валгу.

У южной опушки леса ютится в своём домике девочка Маришка. Слабая, как травинка. Она знает, что такое стужа, и тянется к теплу. Она мерзнет даже в длинной шубке, пододев войлочную валянку, укутавшись в два пуховых платка.

Мариша сидит у огня, кашляет… Улыбается. Она старается быть сильной. Чтобы родным не прокалывали душу иглы стужи. Чтобы никто не леденел в отчаянии.

Девочку мы все увидели сразу, и очень ярко. Кузя ей улыбнулся и сказал: «Йях!». Старая валга заплакала тихо, безнадежно… мёртвые не возвращаются. А она в моей сказке вдруг увидела свою девочку. Ту, единственную… Драгоценную доченьку-принцессу. Одинец вздохнул и застонал. Он помнил сестру — щенка трех лет. И он вдруг шагнул вперед, сунулся мордой под локоть седому парню, поддержал его — седой плакал молча и тихо… и тоже видел свою покойную сестру — человечьего ребенка…

Никогда мне не приходилось так тяжело. Все, кто был рядом, вошли в мою сказку и верили в неё… Вот только девочка им всем увиделась необратимо мертвой!

Только-только проросшая в явь сказка стала замерзать, гибнуть!

— Жила-была Маришка, — сказала я непослушными губами. — Живая!

Меня никто не услышал. Разве Кузя… Сперва он словно оглох в общем отчаянии, но после очнулся и помог. Лизнул девочку в нос. Рявкнул и умчался в лес! В придуманный лес. И как-то постепенно все отчаявшиеся поверили, что детей двое, и они — играют. Живые дети.

Я смогла продолжить.

На северной опушке жил мейтар. На южной — Маришка. Их разделял лес. Их разделяло всё, что только есть в мире, и правильнее было бы сказать: они жили в разных мирах. Вот так было. И долго не менялось.

Но однажды Маришке стало плохо. Очень плохо… Она натянула шубку и побрела в лес. Она не хотела, чтобы мама или брат проснулись от её кашля и огорчились.

В лесу Мариша стала замерзать. И засыпать…

Лес южной опушки высок, даже в зиму он зелен от сосен и елей. Снег здесь мягкий и узорчатый, лепится в руках, сочится весенней свежестью. Маришка улыбалась и засыпала. Она лишь раз шепнула: «Помогите». Тихо шепнула… едва слышно. Люди не разобрали, ни слухом, ни душою. Лишь поземка подхватила просьбу и впитала её, поземка погнала слова дальше и дальше, повторяя тише и тише: «Помогите… помогите»…

Кто знает, отчего мейтар услышал просьбу? Только — услышал, удивился… и шагнул! Он всё мог, мой сказочный мейтар. Он запросто шагнул сразу на южную опушку. Сдернул с плеч шубу и накрыл Маришку с головой!

Мейтар без шубы не почуял холода, он был сильный и не умел мёрзнуть. Зато Маришка согрелась. Улыбнулась мейтару. Сказала: спасибо.

Первый раз в жизни мейтар узнал тепло. Увидел весну, ведь на юге она уже грянула. Дружная, солнечная. Мейтар отнес Маришку домой, к маме. И она больше никогда, никогда не кашляла.

Вот и вся сказка.

Я рассказывала её три раза в жизни. Теперь — три. Два человека дослушали и согрелись. С шести лет Маришка не болела воспалением легких. Матвей за два года ни разу не падал в обморок от удушья, он и не кашлял, пока ноги не промочил…

На юге сказка, важная седому парню, старой валге и черному одинцу, далась мне очень дорого. Я так мучительно пробивалась в студеную белую зиму, что кровь пошла носом. После я едва добрела до южной опушки. Не будь я «зеро», когда все увидели девочку мёртвой… сказочка закончилась бы инсультом для надорвавшейся Эли.

А так… я держалась из последних сил и упрямо волокла полудохлую историю к счастливому финалу.

После слов «и жили они долго и счастливо» меня вычистило и вырубило. Впрочем, я быстро очнулась. Постучала зубами, малость повыла. Кузя перепугался, сиганул в пропасть и оттуда, со дна, приволок здоровенный кусок порванного в клочья парашюта. Укутал меня. Хвост — он почти что руки…

Я согрелась, но всё равно дрожала и рыдала, как умалишённая. Кузя выл. Старая валга смаргивала слезинки. Теперь я знаю точно: да, она потеряла щенка. Даже не такого, как Кузя, всё гораздо хуже — на юге злодеи убили маленькую принцессу… И седой парень уронил слезинку. Он потерял сестру, похожую на мою Мари, она тоже часто мёрзла, а еще она умела улыбаться, как солнышко…

Все выли и стонали, и это было вроде как хорошо: нарыв старой боли по-настоящему лопнул, гниль недопонимания и лжи сошла. Но мне делалось хуже и хуже. Я отчетливо поняла то, чего тощий седой упрямец не сказал вслух и даже не подумал украдкой. Но через обмороки и боль — я приняла и поняла.

Десять лет, десять! Он все эти десять лет знал, кто виновен в смерти сестры, он смог понять, что это не был злой умысел, что приключилась ужасная, непоправимая ошибка. Он знал правду с самого первого дня. Только не знал: что делать со своим знанием, которое тяжелее камня на шее?

— Идиот! — наорала я на умирающего.

Не стала даже заново проверять его пульс. Меня колотило, я бы не нащупала. Вдобавок, когда так плохо, остается только орать. Орут и сидят сиднем слабые. А сильные сжимают зубы, молчат и делают… непосильное. Так что парень молчал, а я орала за двоих.

— Недоумок! Люди не делаются бессердечными, отдав сердце. Для людей худшее — держать душу в тепле. Тёпленькие выродки не знают, что такое настоящее тепло. Я тут сдохла от усердия, а ты не понял мою сказку! Тупой идиот! Ты десять лет не убивал тех, кто ошибся, так хоть теперь прости уже их, себя, вообще всех! Живые дышат, а мертвые гниют. Ты живой. Твое дело дышать… А Ларкс и прочие тёпленькие гниды — они гниют, даже когда делают вид, что дышат… Уф.

Как ни странно, седой внимательно выслушал меня. Даже голову склонил, чтобы внятнее различать вопли. Хотя вряд ли он понимает славь в её Пуш-версии. И ладно. Я орала для себя. Пыталась криком прогнать свой личный страх. Вроде бы у предков это называлось «кричать в колодец».

— Там мою Маришку сволочи опять… заморозили. Сволочи! А я тут, далеко. А мне в город никак. Я ж не мейтар, я не могу отсюда туда — в один шаг… А ты уже свихнулся на прошлом, которое нельзя вернуть! Нельзя так, слышишь? Живых спасать надо, живых!

Я иссякла, еще пару раз всхлипнула и ткнула в кнопку комма на шее.

— Алекс, умоляю, катапультируй меня отсюда нах… куда угодно. Прости за грубость. Мне плохо. Сдохнуть хочется до кропова ужаса, но я живучая.

— Спускайтесь к основанию саркофага. Всё готово, — Алекс лаконично согласился с истерикой.

— Сар… — икнула я.

Кто-то придумывает сказочки, нервы себе на кулак наматывает, излагает небыль, смешав с болью. Ха! Алекс и без того умеет включить жажду жизни, по крайней мере — у меня. Есть особая кнопка в организме Эли: любопытство. У меня этой кнопкой включается весь резерв живучести, даже тот, о котором я сама не знаю!

Я уставилась на скалу под ногами. Значит, вся она неприродная? Скала эта вообще — что? И Алекс… где предел его возможностей?

Старая валга жалобно вздохнула. Я обернулась и вдруг поняла: у всех тут и без меня был ничтожный, но шанс договориться. Потому что и седой одинец людей, и черный — валгов, оба знали правду и не хотели снова убивать из-за старой ошибки. И королева тоже… Только от голоса девочки, похожего на голос её малышки, она потеряла рассудок.

— Ларксовы штучки, — прищурилась я. Глянула на седого. — Как называются люди, которые морочат всех аж до донышка души?

— Убыр, шалва, — тихо и внятно молвил детский голос. И добавил на сильно искаженной слави: — веть… мах.

Я наконец вспомнила и про эту участницу сборища на горе — она плакала голосом мертвой дочки валги-цай и она же, очнувшись, ухаживала за вождем людей. Ха. Натурально у нас тут шабаш. Гора, ночь, мы обсуждаем ведьм… Колдуем помаленьку, плетем сказочки о ледяной пустыне. А девочка-то, кстати — поняла! У неё во взгляде читается память о мейтаре и белом поле его ледяной пустыни. И слезинка на щеке… Она тоже была с нами в сказке и хотела, чтобы Маришка выздоровела.

— Ведьма, — буркнула я, мысленно примерила это словцо к Ларксу. — Да как ни назови, ждать добра от ублюдка не приходится. Он и раньше знал, что я стану спасать Мари. Он и теперь знает… Получается, моя Мари в беде. Эй, правда?

Седой парень услышал, нагнул голову… чуть погодя кивнул, шевельнулся, вроде собрался встать…

Кузя прыгнул с места и вцепился в руку седого! Повис. Сплюнул руку — следы зубов ровненько пропечатались у седого на коже по обе стороны от локтя. Оказалась порвана и без того ветхая рубаха, но кожа под ней уцелела! Кузя обернулся к старой королеве валгов и заверещал пуще прежнего. Ничего не понятно мне… Но старуха охнула, задышала. И парень понял. Покосился на черного одинца, пожал плечами, в чем-то сомневаясь. Кузя неистовствовал. Прыгал на метр с лишним, клацая пастью перед носом у парня. Седой морщился и не отодвигался. Ну и нервы!

Королева коротко выдохнула решение. Встала, отвернулась и побрела вниз по тропе. Черный валг-одинец одобрительно заворчал и двинулся следом. Кузя изошел на визг, особенно удачно оттолкнулся и взвился, оседлал седого, затоптался у него на шее.

— Кузя, да ладно, ты тяжёлый стал, а ну-ка… — начала я увещевания.

Парень усмехнулся, шагнул… и пропал! Сгинул бесследно, сразу!

Я икнула. Подбежала, поводила руками там, где уже никого не было.

— Так он правда из сказки? — тупо спросила я.

Почему-то на душе стало сразу и тяжелее, и легче. Так бывает? Оказывается, да. Я нашла мейтара, который в сказке спас Маришку. Я, может быть, отправила его спасать Мари. Чем я могу быть недовольна?

Тычу в комм.

— Алекс! Алекс, ты умеешь отслеживать перемещения? У нас кое-кто бам, и пропал. Растворился. Два раза бам! Кузя тоже пропал.

— Подтверждаю. Два объекта исчезли, — прошелестел комм. — Мне доводилось делать аналогичные наблюдения много раз в отношении так называемых сыновей дикого поля. Не готов связать указанное свойство с каждым из них как непременное, но именно этот объект стабильно демонстрирует отслеживаемую мною способность перемещения уже как минимум пять лет.

— Не умничай попусту. Кузя! Где мой Кузя?

— Ждите. Прежде всего, я не давал обещания информировать вас о местонахождении объектов…

— Это не объект, а мой Кузенька!

— Ждите. Я веду проверку предполагаемой целевой территории. Город — негативно. Лес… негативно. Так: наблюдаю оба объекта, состояние здоровья не вызывает опасений. Место вам известно. Три километра от точки первого контакта с болотной стаей. Вы следуете к основанию саркофага?

— Следую.

— Ваш тон… он настораживает.

Да уж, мой тон. Я в гневе и ярости! Чуть не плачу от обиды. Я желаю растерзать их обоих, пропащих! Я им сказки, я им стержень и мотивацию… А они бросили меня и рванули на болото!

Одна шагаю по тропе, кипя, шипя и булькая ругательствами. Кроп! Я не могу понять, длинная ли тропа, есть ли вокруг валги. Ночь тянется и тянется… Черная, как мировая несправедливость. Меня — бросили! Я кое-кого взяла в самолет. А он… Оба они. Оба…

Я споткнулась и рухнула на колени. Отдышалась. Огляделась.

Саркофаг сзади. Весь. Отсюда видно: он самую малость светится теплом. И внутри этого тепла… Там что-то есть. Большое, огромное!

— Вас будет беспокоить недопонимание, — раздался рядом монотонный голос. — Даю пояснение. Я накрываю саркофагами объекты по разным причинам. Культурная ценность, наличие опасных и токсичных веществ, функционирование автоматического промышленного комплекса или сырьевой разработки.

Я встала, облокотилась на вежливо поданное мне щупальце. Вспомнила присказку Алекса про «разные корпуса» и не стала тратить себя на недоумение. Я и так истрачена. Многовато всего случилось, душа без остатка вложена в сказку, и вдобавок меня предал Кузя. На таком фоне что мне за дело, если теперь у Алекса четыре ноги и совсем нет рук? Хотя бы голова имеется. Неудобно говорить с безголовым.

— Опять самолет? — тускло поинтересовалась я.

— Я бы предпочёл более медленный способ доставки. Заинтересован в коммуникации. Три дня вас устроят? Это комфортный транспорт. Большой десантный крейсер. Так он классифицируется.

— Ага.

Я попыталась осознать размер «транспорта», постепенно запрокидывая голову и отвешивая челюсть… затем икнула и захлопнула пасть. Крейсер был — большой! Он высится почти вровень со скалой… саркофагом. Ничего похожего я не видела даже на картинках в книгах предков.

— Он… поедет?

— Принцип называется «на воздушной подушке». Он будет скользить безвредно для почв и растительности.

— Алекс, а что именно вы делаете? Производите на меня впечатление? Агитируете за технологии предков? Вербуете в эти, как предки их называли… агенты влияния? Или вы умеете хвастаться?

— Я выказываю меру доверия и по возможности растягиваю время в пути. Есть основания предполагать, что я всё же не вполне доволен собой как обществом. Иногда я нуждаюсь в собеседниках.

— А где ворота?

Он показал. Больше я не буду говорить, что у валгов крупная пасть. Вот у этих, у крейсеров, у них — да…

Дневник наблюдателя. История одной семьи

Мария была до настоящего времени первым и единственным человеком, связанным со мной в режиме онлайн на протяжении многих лет. Я не спросил заранее её согласие на подключение. Тогда, обнаружив изуродованное падением со скалы тело, я не располагал иным способом реанимации умирающей.

На первом этапе восстановления свободы передвижения Марии я вживил ряд систем в организм, на втором продолжил кибернизацию. Мой операционный модуль нуждался в полной картине сигналов нервной системы уже для диагностики состояния и планирования лечения. Позже я понял, что датчики и шины данных будут постоянно нужны для работы экзоскелета.

Позже я представил Марии выбор, и она была настолько добра, что сохранила нашу связь полноформатной. Так я начал снова… жить.

Есть огромная разница в работе любой, самой совершенной, программы-имитатора органов чувств — и реакции реального тела, его нервов, рецепторов, мозга… Это так же верно для жизни в целом.

Алекс — сумма сознаний и личностей, а также комплекс информации, собираемой ежемоментно всеми моими корпусами и системами мониторинга. Обретя огромные ресурсы и поистине нечеловеческую осведомленность, имея мириады «глаз» и «ушей», я — Алекс — утратил остроту и сконцентрированность личностного взгляда на мир. Я более не способен на человеческие необъективность и спонтанность, умение выхватывать что-то одно и порой ничтожное — и игнорировать прочее… Я слишком похож на фотокамеру. Мария вернула мне понимание того, что именно живой человек, со всей его внутренней противоречивостью, и есть художник. Без человека любой снимок — хроника для архива, а никак не полотно для музея.

Однако вернусь к теме. Упоминание о Марии снова лишило меня способности сухо и последовательно изложить факты.

Мария была тяжело ранена не только телесно. Жизнь в мире людей причинила глубокие и болезненные травмы её душе.

С рождения Мария и Елена постоянно находились вместе. У меня есть некоторые основания полагать, что сестры были так называемыми полярными близнецами. Со слов Марии я понял, что в городе смогли распознать дар её матери, которая была Чтецом, то есть умела при тактильном контакте выявлять генные (а возможно, не только генные) параметры живого организма. За сестрами наблюдали, надеясь, что они унаследуют ценную и редкую способность.

Елена дар не проявила, наблюдение за Марией тем более было бесполезно. Врачи описывали её — я позже подключался к архивам — как аутичную девочку, дефектную по здоровью и неперспективную для генного воспроизводства. Медики завершили серию тестов и, когда сестрам было всего лишь восемь, уже сделали финальный вывод: идеальная генетика Елены стала тем «полюсом», где сконцентрировались лучшие свойства обоих родителей, а Мария, как второй близнец-полюс, собрала… шлак. Было также сделано много спорных заявлений по перераспределению позитивных и негативных качеств в период развития плода и после рождения.

Не буду обсуждать научность и доказательную базу таких идей, ведь я ссылаюсь сейчас на специалистов пост-кроповой медицины. А она практически повсеместно уже к концу первого столетия нового времени была урезана до формата полурелигиозной секты, обслуживающей оборудование по заученным наизусть инструкциям.

Марии позволили находиться рядом с сестрой и вообще жить только потому, что связь детей была слишком очевидна. Хотя они и не являлись подлинными близнецами с идентичной генетикой, девочки взаимно влияли и невербально коммуницировали. Боль одной сестры знала вторая. Чем большее расстояние разделяло девочек, тем медленнее развивалась Елена и тем слабее становились её умственные параметры. На этом основании врачи пришли к выводу, что Мария для сестры — «резервный источник» рассудка и памяти, амортизатор психики.

От себя могу добавить: в этой паре мне видится иное. Елена была лицом, обращенным вовне, в большой мир, а Мария — душой и внутренним миром этой пары близнецов, сросшихся не плотью, а чем-то более тонким и неосязаемым.

Эта пара для своего города могла стать… даром божьим, позволю такую ненаучную метафору. Девочки могли выстроить базис совершенно нового подхода к медицине, и это самое малое, на что они были способны!

Но люди — всего лишь люди. Обязательный предмет одежды их разума — шоры.

Генный материал Елены был получен в обычные для этой процедуры сроки, материал Марии был взят в то же время, и только из-за… симметрии действий. Затем город постарался получить выгоду от генно идеальной и внешне привлекательной Елены. Сделал это примитивно и грубо. Елену отослали вождю одного из самых агрессивных и мощных внегородских альянсов юга. Он пожелал получить в гарем — как я могу судить по данным мониторинга местности, там насчитывалось в разное время до сотни женщин — городскую особь «чистой крови».

Елена до сделки видела будущего мужа и уехала к нему охотно. Она была импульсивна, если судить по воспоминаниям сестры, и она с первой встречи испытывала к будущему мужу сильнейшее физиологическое влечение.

Город получил от сделки гарантии безопасности путей сообщения и архивы двух соседних городов, вымерших из-за проблем с водой. Вождь получил наследников, совершенно здоровых. А сестры…

Три года жизни на юге уничтожили иллюзии Елены и подорвали её здоровье, физическое и душевное. Насколько я понял, она родила двух мальчиков, обоих разлучили с матерью и объявили потомками «официальных» жен, которые происходили из местных сильных племен. Так закончились иллюзии… но не беды. Елену, как использованный материал, попытались передать соратникам вождя, для забав.

Именно тогда началась череда необъяснимых явлений. У меня нет должных приборов фиксации, нет и записей событий вблизи и подробно. Но, насколько я понимаю, когда для жизни и рассудка Елены возникла прямая угроза, вмешалась сестра. Вероятно, она впала в состояние, сходное с лунатизмом: сама Мария ничего о том времени не помнит. Де-факто никто иной не был заинтересован в защите экс-наложницы вождя.

Приведу факты, которые тщательно проверил.

В течение одного вечера погибло, лишилось рассудка или оказалось поражено различными заболеваниями значительное число молодых и совершенно здоровых сподвижников южного вождя. По моим оценкам — не менее полусотни.

Возникла паника, и ночью, пользуясь неразберихой и отсутствием контроля, сестры покинули поселение. Их никто не преследовал, их исчезновение вовсе никого не заинтересовало.

Сестры присоединились к попутному каравану, чтобы вернуться в родной город. Неординарная внешность Елены не раз привлекала агрессивное внимание, и был момент, когда ситуация стала опасной для жизни… Тогда в караване наступил хаос. Эти записи у меня есть, пусть съёмка велась с большой высоты и представляет лишь общий вид на местность. Однако я могу подтвердить, всё произошло в течение одного вечера. И снова ночью сестры покинули лагерь, и снова их никто не преследовал.

Такие инциденты мною фиксировались еще как минимум дважды, прежде чем сестры добрались до ворот родного города, были идентифицированы и допущены внутрь после карантина.

Как показывает мониторинг переговоров городов, а тогда дальнее радио еще неплохо работало, хранители постарались собрать максимум информации по инцидентам вокруг сестер. Вероятно, был сделан обоснованный вывод о наличии у одной их них дара, лишь отчасти сходного с даром Чтеца. Увы, подробнее не могу ничего утверждать.

Мое внимание сфокусировалось на городе, когда я зафиксировал в его центре мощный взрыв и затем пожар. В ночь после взрыва я и забрал Марию из-под стен.

Много позже со слов Марии, а она совершенно не желала вспоминать те дни, удалось установить: именно Елена продумала план побега. Это был план, который изначально предполагал гибель самой Елены.

Во снах Мария часто слышала голос сестры, вспоминала последние сказанные ею слова. Я тому свидетель из-за нашей связи с сознанием Марии, и, более того, я принимал меры, чтобы минимизировать влияние кошмаров на психику Марии и постепенно смог устранить их.

«Жадность, жадность… У каждого в глазах только жадность! Будь проклят род людской, пусть вымрет до последнего ублюдка. Люди? Мы все — пустые оболочки, высосанные кости без души. Уходи. Ты не человек, у тебя есть сердце. Прошу тебя, хоть ты — живи! Умоляю», — именно эти последние слова сестры запомнила Мария.

Два мира, два солнца

Люди, валги, мейтары, даже йеты… И иные, пусть они бледнее и заметны лишь изредка, вспышками. В туманном мире все живые души светятся — то ярче, то слабее. Но порой свет делается направленным и острым, он вызывает боль… дает знак: спеши, еще можно исправить многое.

Он недавно научился спешить, он теперь мог приближаться в один шаг. Если бы умел прежде, не допустил бы беды тогда — в худший день жизни.

Людей всегда получалось различать яснее прочих. Самый яркий встретился сразу, у пещеры. Тот, кого люди зовут Сим, а теперь еще и атаман. Тот, кто светится ровно и виден очень внятно… кто старается понимать и сам открыт. С ним проще, чем с остальными, но даже Сим очень много говорит.

Люди говорят постоянно. Они и думают — словами. Им кажется, что такой способ единственно возможный. Их бессмысленно переубеждать, они не слушают. Только Сим иногда замолкает и пробует вникать… изредка, когда решается признать в себе подобное умение.

Мир устроен непостижимо и неудобно. Слишком много тумана, слишком близко граница того, иного слоя… к которому удалось прикоснуться в пещере. Даже теперь кожа порой ощущает тепло двух солнц. Тогда приходит тягостное головокружение, мир людей заволакивает густой дымкой… рассудок изнемогает, а душа рвется в иной мир — к учителю.

Но даже в свете одного солнца людей сложно жить. Брести через нескончаемое поле… брести, чтобы опять что-то поправить, убрать боль. Мир весь — боль и туман, огни душ и запах крови, а еще полосы мрака. Они делаются чаще… и они всё более вязкие.

Мрак — расплата за неумение врасти в мир. Ощутить себя его частью. Мрак падает… и долго нет памяти, осознания себя. А после — липкое на руках и соленый привкус безумия. И очень, очень трудно подняться на ноги, выпрямиться…

Как можно помнить себя, если тебя почти и нет?

Эт — не имя. Этами звали многих прежде и после тоже назовут очень многих… Сим часто окликает: «Дэни!» — именем ребенка. Маленького мальчика, затерявшегося в темном поле прошлого — среди прочих людей, которых довелось когда-то встретить. Невозвратных. Давно, очень давно, тот мальчик уснул в пещере…

По-настоящему общаться получается лишь изредка. Со стариком, он прежде был Этом. Старик всякий раз обнадеживает: «Человек проснется в тебе. Дождись. Мир сделается ярче и ближе. Туман развеется. Ты сможешь жить рядом с людьми и понимать их. Говорить с ними».

Старик знает. Он прошел путь целиком и теперь ему тепло у костра, в шатре… в надежном мире без тумана, без мириадов теней и отблесков, готовых в любой миг взорваться болью, вынудить сделать шаг… чтобы снова запахло кровью, чтобы опять смерть встала у самого плеча.

Смерть — призрак с темными бездонными глазами йета.

Йеты… не стоит о них. Если внутренне ощутить себя в горах — можно заметить их солнце. Солнце легкого, звенящего мира… чужого и завораживающего. Слишком чужого, смертно чужого. Желанного для души. Запретного.

Он помнит взгляд старого йета. Сплошная боль! Потому что он с самого начала был для учителя ошибкой. Пришел в пещеру слишком рано, видел чужое солнце слишком внятно, заснул слишком глубоко и забыл себя. Но — ничего нельзя изменить в былом. Йет вздыхал: подобное уже случалось прежде, ученики рвались надвое, терялись в межмирье или теряли в себе — людей… Йет советовал: найди ребенка в мире людей и стань к нему ближе. Прилепись. Расти с ним. Впитывайся заново в свой урожденный мир.

Он почти справился. Он даже понял душою, что это за мера родства — сестра.

Но сестру убили, и в тот день первый раз упал мрак. Позже мрак проредился, но мир остался туманным и тусклым. Ничего надежного и близкого не получилось нащупать. Только тени, мириады шепотов и отблесков, готовых в любой миг втащить в круговерть боли…

Он ощущал, как слепнет. Люди делались менее различимыми. Он держался за Сима — последнего, кто остался осязаемым, ярким. Он держался… но не мог прилепиться и расти. Сим слишком целиковый и взрослый. Давно. Всегда.

Трудно брести в тумане. Хочется лечь и заснуть. Но старый йет запретил. Кто ослеп и устал, должен вернуться в пещеру, наставлял он. Иначе уснувший утратит себя и будет нести миру боль, а не снимать эту самую боль.

«Когда мы впервые услышали вас, людей, вы умирали и просили о помощи, и мы дали то, что могли дать. Но вы совсем иные, вы плохо слышали нас и мало слушали, иногда вместо помощи был вред… С вами трудно. Но мы открыли вам душу и уже не могли отвернуться. Мы решили помогать немногим, самым чутким. И теперь мы принимаем тех, кого перестало греть родное солнце. Станет вовсе худо — иди к пещере», — сказал однажды учитель.

Давно пора уйти. Но Сим… Он тоже — сплошная боль. И этого никак не удается исправить. Делать попытки ужасно утомительно.

Можно ли назвать отчаяние в тумане — жизнью? Нет…

Эт совсем утратил понимание времени. Перестал ловить запахи и звуки — туман их стирал. Утратил надежду.

Но вдруг, в один пронзительно-яркий миг, изменилось совершено всё! Зрение вернулось, слух опять рад шелесту ветра, голосам людей и зверей. Даже слова… в них проявился намек на смысл. Любопытно: он когда-то знал подобные слова. Теперь снова рад касаться их, перекатывать в сознании, как цветные игрушки. Он — очнулся.

Пробуждение далось трудно. Это было… как содрать с себя шкуру. Всю. И понять: кругом ледяная пустота, она — холодная. Увидеть: рядом старая валга. Такая же, как ты сам: слепая, усталая… вынужденная брести во тьме, чтобы оберегать свой мир из последних сил. Её некому заменить. Старой нельзя даже уйти в пещеру. Она в ответе за стаю. И стая не отпускает её.

— Йях!

Этот звук отрезал боль и сделал её — прошлым. Глаза в глаза увиделось замечательное существо: ребенок. Яркий, близкий. К нему легко прилепиться. Он сам впился когтями в шею и спину, льнёт… сразу стало понятно в точности, что такое шея и спина. Вдвоём мир увиделся иначе. Он просторный и в то же время ограниченный. Горизонт. Интересное понятие.

— Идиот! Оба вы… Предатели! Кузя, как ты мог, ты тоже предатель!

Совершенно непонятное существо. У существа есть имя — Эли, Эля. Есть дар: умение осознанно использовать боль. В Эле иногда вспыхивает вся боль мира. Острая: её боль режет, до сердца протыкает… Эли выжгла болью туман и обнажила мир. Это было… страшно, но позволило увидеть и понять себя — отражением в её глазах, образом в её сознании, занозой в её душе! И еще удалось увидеть её — кончиками пальцев, прилепленными к коже, дыханием на щеке, звоном в ушах…

Эли много кричит. Не как прочие люди, не словами, а всей своей болью. Утомительно. Наверняка полезно, но — утомительно.

Теперь Эли далеко. За горизонтом. Но звучание слов и смыслов до сих пор будоражит эхом. Эли сложная, чем-то похожая на йета. Хорошо: понимать удается и слова, и смыслы. У Эли есть сестра, Эли прилеплена к сестре — как сам он был прилеплен однажды. Сестра маленькая, слабая. Далеко и одна… Больно. Прошлое вернулось. Снова, если не успеть — падёт тьма и оборвёт, уничтожит связующую нить! Невозвратно. Дважды невозвратно. Погаснут оба мира. Оба солнца. И для него, и для Эли — тоже.

Ребенок на спине валг, его имя — Кузя. Он несносный: слово из сознания Эли. Удобное, будто бы липкое, и к нему много всякого… прилепляется. Целый ком. Раздражение: оно вроде занозы. И еще щекотка — улыбка. И любопытство, заноза из заноз. Любопытство не просто помогает открыть глаза и вглядываться — оно заставляет!

Шаг.

На спине ерзает и нещадно царапается Кузя. Намотал хвост на голову… Хорошо. Вдвоем окружающее видится без тумана: скоро рассвет, вода в лоснящихся бликах… И запахи! Можно втянуть их и запрокинуть голову: понять дух болота, его тину и рыбу, его донные газы и подгнившую траву на поверхности… Насторожить уши: травинки чешут бока друг о дружку, камыш скрипит, редкие капли росы звенят. А вот оглушительный звук, и сразу следом — взрыв брызг! Кузя плюхнулся в воду, помчался прочь. Он дома, он хочет повидать тех, к кому прилеплен с рождения. А если окликнуть? Кузя замер, обернулся… вернулся. Хорошо. Умеет слушать. Ощутил боль неисполненного дела. Люди бы не справились.

Шаг.

Непросто качнуться и выбрать место, куда встанет нога. Боль, которая позвала сюда, еще не вызрела: не стала следом сбывшейся беды, не обозначила теплой кровью ориентир. Дважды трудно найти место, ведь Кузя не был там, куда хотела попасть Эли. Он знает о сестре Эли только по её слабому запаху на вещах. Еще знает место, куда подобные ему не ходят. Запретное. Всадил в спину когти… Так уже не щекотно, а всерьез больно. Но привыкнуть посильно.

Еще шаг, короткий.

Чуждое место! Кузе здесь плохо. Но нужный запах — есть, отчетливый. Остаётся осторожно, в одно точное движение, поправить свое положение и оказаться именно там, куда стремилась Эли.

Жилище людей. Ничуть не похожее на такие, что ставит на ночь Сим. Всё кругом жесткое, формы грубые, рубленные. Запахи мертвые, много пыли… Тесно. Тускло. И вот годное слово: угол.

Но — хочется улыбнуться. Сестра Эли здесь, она… особенная. Яркая. Кричит, размазывает слезы по щекам. Её душе больно, но тело пока не пострадало. Такая боль одного человека незаметна издали, даже когда туман прячет лишнее и ярче обозначает огоньки душ. Нет, не увидеть малую беду издали: нет грозового вала или жора, ползущего сплошным ковром смерти. Нет общего страха толпы — громкого, многоголосого… Но Эли услышала боль сестры. Эли — чуткая.

— Нет! Нет, не пойду! — кричит в полный голос сестра Эли. — Помогите… Нет!

Её волокут, поддев под локти. Держат жестко. Людей, причиняющих боль, несколько. Один неподвижный у окна — да, это называется окно. Двое ведут сестру Эли, один нагнулся и подхватил её вещи — да, в таких мешках у людей вещи. И последний в стороне, в дальнем углу — наступил коленом на спину еще одному человеку, которому больно в душе.

Да: издали подобной малой и личной боли не увидеть. А жаль!

На спине взрыкнул басом — впервые прорезавшимся, взрослым — Кузя. Вот он вздыбливает загривок… в его жилах теперь течёт неразбавленная смертная злоба.

«Убийца», — рычит Кузя. Звук дает понять весомость обвинения, полноту правды малыша.

А вот встречное внимание. Названный убийцей — он неподвижный, у окна — ощущается холодным и темным. Он рядом, можно заглянуть в колодцы его глаз. Там — ужас и недоумение: человеку вдруг сделалось внятным появление нежданных гостей. В зрачках отразилась картина: из пустоты, из темного угла, выныривает тощий беловолосый призрак, на его плечах рычит, захлебывается яростью, щенок-валг. И нет спасения.

Ледяной человек орёт — в его голосе крепнет сила. Кузя ответно заходится визгом… что-то звонко лопается! Окно. Снова лопается, сыплется — дальше и дальше, ширящейся волной… много окон. Очень много окон!

Ледяной человек закрывает помутневшие глаза, оседает… Его помощники обернулись, в их глазах можно опять прочесть себя. Странное чувство. В степи никто из людей не видел Эта призраком смерти. Наоборот, он — щит, поставленный между живыми и их скорой смертью… Здесь люди другие. Они видят лишь беловолосую смерть с оскаленным валгом на шее.

В глазах сестры Эли тоже можно рассмотреть себя, и тоже призраком, но именно сестра Эли, полная болью — улыбается и ничуть не боится смотреть, искать в призраке черты… человека?

— Мейтар из сказки, — едва слышно шепчет сестра Эли, улыбается и закрывает глаза.

Тот, кого Кузя назвал убийцей, скорчился на полу, но не сдался. Пытается что-то нащупать на поясе. Действует медленно, неловко. Потная рука дрожит…

Одна травинка всегда найдётся в складке рукава. Ей предстоит укорениться на виске убийцы. Прочие люди… бегут без оглядки. Пусть бегут? Хочется вслух спросить мнение валга. «Йях?». Удобное звучание вопроса. На выдохе, очень простое…

— Йях, — выдохнул Кузя в ответ, ослабил хват когтей. Он успокаивается. Он доволен. Пусть люди судят, кто в их стае прав, кто неправ. Пусть сами — теперь, когда убийца наказан.

Шаг.

Ноги погружаются в болото. Волной накрывает запах тины. Вода лоснится бликами… Можно закрыть глаза и поверить: сегодня наконец-то удастся ощутить восход солнца родного мира. И туман… над болотом обычный туман. Влажный, стелющийся. Настоящий.

— Йях… — пробуют выдохнуть губы.

Звучание отражает благодарность и просьбу к малышу.

Эт не ушел сразу. Попытался дать себе еще немного времени, чтобы поверить: есть надежда впитаться в мир. Причастность — это счастье. Людям, валгам и прочим причастность дана от рождения. Счастье быть слабыми и отвечать только за себя… и то не всегда.

Движение. Явилась сильная — белоснежная валга. Она достойна уважительного поклона. Она ощущает тени и блики мира, знает свою ответственность… И еще, пока поклон длится, у малыша есть время спрыгнуть в родное болото.

Едва спина перестала ощущать тепло лап, иной туман надвинулся… загустел. Огоньки замерцали. Свежая боль родилась вдали, у самого моря. Вот боль окрепла. Знакомая: хотя ближе к осени грозовые валы редки, но этот могуч, и движется он прямо на селение. Люди сплотились в единый страх, в сплошную спешку. Люди утратили рассудок и способность к маскировке. Люди сейчас — голые, настоящие. Спасают то, что им дороже всего… кто-то детей, кто-то — скот и шатры, а кто-то — всего лишь себя.

Шаг.

В предгорьях светло. Далеко внизу — море. Пахнет солью. По-над водой цвета сырого мяса вызревает тучевой нарыв.

Грозовой вал, если быть зрячим и смотреть во всю силу любопытства, очень красив. Кипучий и яростный, он хлещет берег хвостатыми молниями, гулко лупит скалы ослепительно-синими шарами. Он катится вверх по ущелью, к долине — ближе, ближе…

— Эт… — шепчет кто-то за спиной.

Заметил? Или позвал, еще не видя? Скоро имя повторят. Много раз повторят. Эт — для людей в горах и в степи не имя, а заклинание.

Рука плавно скользит вперед и вверх. Люди не знают даже примерно, каково это — держать на ладони грозовой вал. Им и рассказать-то нельзя: нет нужных слов. И они не умеют слушать. А еще некогда: то они спасаются, то их спасают… Для кутерьмы такой вот жизни у Эли в голове есть щекотное, смешное слово — «хлопотно».

Губы не справляются: не могут выговорить. Сложно с первого раза. Держать грозовой вал — привычнее. Он сжигает кожу и спекает, испепеляет плоть до кости, а затем крошит саму кость. Он снова и снова уродует, разрушает. Но боль… своя боль не так страшна, как туман и отчаяние.

Надо держать вал. Долго, упрямо. Всё время, пока он ползет, волоча тучевое брюхо, через долину — и дальше, к седловине. Здесь у гор крепкие каменные бока. Грязевого потока не приключится. Значит, можно уйти сразу после дождя. Хорошо. Еще много дел. Своих дел! Надо сразу же проверить, как там Сим? Он — близкий, он важен.

Надо найти старую валгу. Ей больно. Отсюда, даже сквозь обжигающий грозовой вал, понятно: ей очень больно. В её отчаянии нет просвета…

Дневник наблюдателя. История одной семьи, продолжение записи

Собственно, с момента гибели сестры Мария начала жить, как обособленная личность, а не чей-то внутренний мир. Мария сохранила все то, в чем разочаровалась Елена. Доброту, тепло души. И свой уникальный дар.

Я был частью её мировосприятия с момента первой операции по вживлению шины данных. Я не сомневаюсь, что Мария до последнего дня обладала способностью убивать, но не знаю, требовался ли ей для этого тактильный контакт. Могу сообщить, как абсолютный свидетель и часть её сознания: никогда за время нашего общего бытия Мария в сознательном состоянии не пользовалась даром, как оружием.

Она была светом и радостью для меня, цифрового сухаря… Я был для неё учителем, способным дать сколь угодно много бумажных знаний и пояснений к ним. Я был также и слушателем, и собеседником.

Рассудок Марии постепенно развивался, и, смею надеяться, она не ощущала себя тотально одинокой и несчастливой. Конечно, Алекс — всего лишь архив знаний и сознаний. Пыльный архив. Заменить живую и яркую Елену я не мог. От нашего симбиоза я всегда получал больше, чем мог компенсировать. Но Мария не позволяла себе высказывать жалоб и даже мысленно не держала на меня обид. Она была великодушна.

Последнее, что стоит сказать о той семье. Ребенок Марии.

Полагаю, именно попытка провести над сестрой омерзительный эксперимент стала для Елены причиной решения уничтожить лаборатории, отопительный блок и в конечном счете — саму жизнеспособность родного города, который действительно опустел через две зимы после её гибели. Я не смог установить, чей материал был взят как «отцовский» для зародыша, помещенного в тело Марии. Определенно, то был не человек. Фанатики от пост-кроповой медицины, полагаю, решили: или агрессивный, несовместимый с матерью, зародыш уничтожит Марию, или её дар проявится в полной силе и перекроит дитя, делая… человеком? Или оружием. Люди всегда старались создать сильное оружие.

То, что мне пришлось извлечь и поместить в питательную среду в ходе первых операций, человеком не было. Я не мог оставить дитя в теле матери, она и без того находилась на грани жизни и смерти, выкидыш был неизбежен.

Они выжили по отдельности — зародыш и мать. Сохранили невербальную связь и в период эмбрионального развития плода, и после. То создание, оно не стало человеком. Оно развивалось и повышало жизнеспособность. Мария меняла его. Ни в кого более она не вкладывала душу так отчаянно и безмерно…

Рассудок человека дитя так и не приобрело. Но странный и наверняка мучительный дар ощущать чужую боль и реагировать на неё — да. Полагаю, это именно от матери. Или от её предка, который не был человеком? Я ведь знаю историю Анны, матери Марии, чей муж вроде бы назывался в архивах «зверем».

Мы — все грани личности Алекса и Мария — долго не знали, как поступить с существом, чужим для мира и не имеющим никаких перспектив… самореализации в любом смысле этого слова. Так было, пока однажды Мария не произнесла вслух слово «законник», вынеся свой вариант решения проблемы на наше общее обсуждение.

Мы истратили много времени, обдумывая идею по ресурсному обеспечению и моральной допустимости.

Мы приняли решение опробовать идею в отношении одного существа. Оно оказалось неагрессивно, но способно к лимитированному и очень точному ответу на то, что Мария называла «несправедливость». При всей расплывчатости термина это создание понимало его суть единообразно со своей матерью.

С тех пор, уже три века, Алекс является не только хранителем архива знаний и культуры прежней цивилизации. Я обязан поддерживать закон, который более всего ценила Мария.

«Живи и дай жить другим».

Законник — неприродный вид. Мы с Марией в свое время детально обсудили допустимое число особей. А после она урегулировала ситуацию без моего участия. С кого она брала генный резонанс для переноса на дитя, я не пытался установить, мы со временем выработали правила разделения личных пространств сознания.

Я полагаю, исходником было существо из болот. В нынешних болотах я знаю десятки самоплодных видов.

Всякий законник генетически — полный аналог первого и одновременно часть единого сообщества, обладающего суммарным… сознанием. Хотя это скорее подсознание, рассудка в понимании людей я так и не выявил.

Я дооснащаю законников, обеспечиваю средствами передвижения, лечу. Я мониторю их активность. Хочу отметить: за всё это время не было ни одного случая беспричинного насилия с их стороны.

Воспроизводятся и поддерживают численный баланс они сами. Законник — интересный формат косвенного влияния на мир, позволяющий мне остаться в тени и все же не быть совершенно отстранённым от мира.

Что еще стоит сказать о семье Марии? Судьба обоих сыновей Елены мне неизвестна. Дар Чтеца на юге не проявлялся, по крайней мере, мною не был зафиксирован.

Здесь следует закончить рассказ. Так я думал до недавнего времени, пока из ворот города Пуша не вышла девушка, которая даже портретно похожа на Марию, а ведь прошло три с лишним века! Генная карта мало что дает в случае работы с такими объектами, наука «предков» оперирует в ограниченном пространстве их теорий и объективного поля исследований, доступного их приборам. Однако, могу отметить, что генная карта новой девушки — Элены — схожа с картой Марии как близкородственная.

Город Пуш не является родным для тех сестер — Марии и Елены. Откуда мог появиться их генный материал в Пуше, чей именно это был материал? Я задавался и иным вопросом: велик ли шанс на то, что я наблюдаю всего лишь стечение обстоятельств, а не продолжение той генной линии? Возможно ли, что Элена и Елена — не родня?

Я глубоко изучал тему, исследовал разные аспекты. Версию случайного совпадения теперь я могу исключить, поскольку проштудировал архивы города Пуша и получил копию письма, оставленного матерью Элены вместе с генным материалом.

Откуда же взялся тот материал? Вижу как минимум две возможности.

Первая и вроде бы явная: Мария и Елена посещали Пуш, когда двигались с юга домой. Их родной город был тоже у границы великого леса, чуть восточнее нынешнего альянса Ганза.

Добавлю: Пуш возник на месте древнего наукограда. Подземные лаборатории, малый реактор и хранилища — все это было в нем изначально. И всё это я поддерживаю и мониторю.

Теперь вторая и тоже реальная гипотеза. Вот ее основа, подтвержденная данными: Мария, уже располагая всеми моими ресурсами, посещала Пуш. Она подготовила обширный архив медицинских трудов и выбрала для передачи данных такие сообщества людей, где лекарь мог бы стать не фанатиком, а именно врачом в исходном значении термина. Пуш был в числе пяти городов, получивших ее подарок.

Я никогда не позволял себе тотально контролировать Марию. Это неэтично при внедрении в чужое сознание и подсознание, и, кроме того, я научился полностью ей доверять. Возможно, Мария желала того, чего хочет любая женщина — продолжения рода и мирного дома ребенку. Но, может быть, она полагала уникальный генный материал чем-то большим. Её дар мог стать для людей возможностью и проклятием, смотря как его использовать.

Наблюдая за Эленой, я все больше склоняюсь к мнению: она внутренне похожа на Марию, в ней есть то же умение ощущать чужую боль. При этом она жестче по характеру, и я бы сказал… в ней есть доля типичного для врачей цинизма. Что безопаснее и необузданной пылкости первой Елены, и болезненной, трепетно-нежной чуткости первой Марии.

Я намерен подробнее ознакомиться с архивом города Пуш и его людьми. Я желал бы провести опрос тех, кто принял решение об инициации генного материла. Но я не готов пойти на контакт с городом, даже страстно желая понять: что знали о материале и что хотели получить люди города Пуша? Новую Марию, способную изменить людей? Новую Елену, красивую и годную для большого торга? Или опять был поставлен чудовищный опыт пост-кроповых фанатиков от евгеники?

И последнее. Я знаю, Мария вместе с архивом по медицине отдала в каждый город адаптированный под соответствующую языковую группу текст Илиады. Сомневаюсь, что в городах поняли намек. В то же время для меня очевидно: повзрослевшая в плане интеллекта Мария сделала людям подарок — и дала к нему ключ, подсказку. Она видела определённые параллели, особенно учитывая имя и внешность погибшей сестры — прекрасной Елены, которую все желали… и никто не жалел.

Может быть, передав архивы, ряд приборов и технологий, а вместе с ними генные материалы, Мария таким образом заложила на будущее механизм решения фундаментального вопроса, который мы с ней не смогли урегулировать. Может быть, только такое спорное и ненадёжное решение она нашла, осторожно обдумывая тему городов, их выживания и места в новом мире.

Люди города Пуша выбрали для дочери Марии — а я верю, это её ребенок — имя еще до её рождения. Почему она — Элена? Не исключено, что таково было условие Марии при передаче генного материала…

Так или иначе, мне предстоит узнать вскорости: уничтожит ли «новая Елена» свою «Трою»? Или все же люди научатся быть чуть менее жадными… и смогут встроиться в новый мир.

Элена. Крейсерская скорость

Алекс — не человек, и я говорю это и ничего дурного не имею в виду. Хотя — досадую. Человек бы не мог назвать десантный крейсер, роскошный и уникальный — «МГ-15». Я спросила, что это значит. «Мобилес, генерация номер пятнадцать» — ответил он. Логично, ведь мобилес — означает «подвижный»… Я в ответ мгновенно предложила несистемные имена: «Утюг», «Мейтар» и особо рекомендовала «Кузино горе» — ведь я тут одна, Кузя не увидал столько интересного! Алекс пообещал подумать.

Крейсер вызывает у меня даже не восторг, а странную смесь сожаления, горечи и восхищения. Предки много создали и нелепо ушли! Почему они не смогли справиться с бедами, имея такое вот великолепие? И стоит ли сожалеть о чем-либо, если предки не справились? Скорее всего, нет… Значит, Алекс прав, когда не отдает городам потерянные знания. Эти знания уже однажды никого не смогли спасти и, вдобавок, косвенно стали причиной кроп-катастрофы. Я верно додумалась: всё в мире предков было обоюдоострым и бездушно использовалось разнообразными Юргенами. Горько. Грустно.

Если отбросить такие мысли, то путешествие с Алексом — это мечта.

Крейсер прёт через степь так ровно и плавно, что внутри нет ощущения движения. Утром я выхожу на смотровую палубу и любуюсь рассветом. Дивное место: высоко, ветер в лицо, а за спиной ровно и солидно гудят ходовые винты… да, именно так, я уточнила название. Технология меня не интересует, чему Алекс несказанно рад: он привык, что люди жадные и всегда зарятся на запасы предков. И, в основном, не из-за блага и даже выживания, а ради возможности принудительного отъема чужих пирогов с пряниками.

Например, мои гены — ценный пряник. По своей ограниченности я до сегодняшнего утра и не сообразила, насколько. Мне объяснил Алекс. Очень просто и внятно… Он всего-то поинтересовался: могу ли я укоротить жизнь или вселить болезнь, дотронувшись до тела. Я икнула. Я врач, вопрос… немыслимый. Ответ еще хуже: могу. Кажется, угробить гораздо проще, чем исцелить.

Я наблюдаю третий рассвет с палубы крейсера. Сегодня он особенно красив. Но я гляжу на краски неба и не вижу их, я слепая и раздавленная.

Наконец-то стало понятно то, что со мной случилось.

Для Юргенов я была — оружие. Идеальное: меня можно запросто ввести в любой город. Я врач, человек из Пуша и генное «зеро», то есть я — сплошная польза! Инфекции во мне нет, если меня как следует продезинфицировать. Такая вот Элена, милая и безопасная, будет запросто допущена жать руку кому следует… любому, несогласному с семейкой Юргенов. Я пожму руку — и станет одним несогласным меньше. А еще можно дозировать воздействие. Дать болезнь и шантажировать излечением. А что до меня самой, моих заморочек с врачебной этикой и ценностью жизни… Ларкс и его родня ведь думали, что у меня порог внушаемости типичный для людей. Еще они выяснили: я мягкотелая, меня ранят угрозы тем, кого я люблю. Значит, я управляюсь надежно и безотказно.

Моргаю. Глаза сухие. Я разучилась плакать? Хотя, какие тут слезы. Вопрос вопросов: увидев Ларкса, я подойду, пожму ему руку… и что? Хладнокровно убью прикосновением, наивно попытаюсь вылечить злодея мудрыми словами, просто оставлю всё, как оно сложилось?

Не знаю! Я не уверена, что ответ мне по силам. Любой ответ будет означать: я не человек. Как только я вслух признаю, насколько много могу, места в мире людей для меня не останется.

Вот почему Алекс дал мне место на борту крейсера. Мы, нелюди, можем держаться вместе. Мы хотя бы сочувствуем друг другу искренне…

— Вы обдумали мое предложение? — это Алекс.

Вернее, главный из трех его корпусов, имеющихся на борту. Самый антропоморфный и приятный для общения. Имеется даже имитация лица. Вроде бы с чертами Александра, который был человеком и которого Алекс смутно помнит.

— Я согласна.

Вообще-то еще вчера я посетила роскошную операционную и вживила «шину». Сегодня я лишь подтверждаю, что эта штуковина не причиняет дискомфорта, главным образом психологического. Шина — малопонятная мне штука. Она позволяет Алексу считывать с меня много разного, и сам он честно признал: его интересуют в первую очередь эмоции, взгляд на мир. Себя Алекс с горечью называет видеокамерой. Отчасти понимаю и термин, и проблему. Если я могу дать Алексу небольшую радость — отчего же не поделиться? Ведь он ответно дает куда больше.

Меня теперь бесполезно брать в плен и увозить в неизвестном направлении. Алекс найдет по сигналу шины, вызволит и эффективно разберется со злодеями. Он в этом мире почти невидимка… и еще он — держатель закона. Так захотела Мария. Та, из прошлого.

Занятно: однажды я состарюсь, одряхлею, поумнею — надеюсь на это! — и переселюсь-таки на крейсер или в иной комфортный мирок Алекса. Буду разглагольствовать о своем бурном прошлом, брюзжать про упадок нравов и скрипеть что-то о законах. Повезло мне… теперь у меня есть слушатель. На всю жизнь.

— Мария любила летать, — сообщил Алекс. — Я спроектировал для неё небольшой самолет. Не особенно скоростной, но с хорошими пилотажными качествами. Недавно я завершил изготовление улучшенной копии. Не желаете испытать машину?

— Я всё же надеюсь остаться в мире людей… то есть просто в мире, — я широко обвела рукой степь и темную щетку опушки леса у горизонта. — Я могу жить в поселке деда Слава, там никто не пытается причинять мне неприятности или использовать меня.

— Вы мало похожи на человека, готового провести всю жизнь на одном месте.

— Я провела в городе аж семнадцать лет. И не жаловалась.

— Детство вне рассмотрения. Но сейчас подобное решение называется самоограничением. Оно контрпродуктивно для тех, кто обладает потенциалом развития.

— Уже поняла. Но я же не могу просто так соглашаться со всеми вашими умными словами! Алекс, страх и любопытство с некоторых пор рвут меня на части. Мне это нравится. Иногда. А иногда хочу забраться в нору и тихо дрожать. Но самолет… это не контр…

— Предлагаю один тестовый полет. Забрать машину в постоянное или же периодическое пользование вы сможете и через двадцать лет. Полет — способ размышлений. И впечатления.

— Вам нужны впечатления?

— Да, нужны мне. Признаю. Вам же требуется добраться до нужного места в нужное время. Предки именовали такие задачи логистикой.

— Ага. Что за место?

— Город Пуш. Три дня назад в ходе инцидента один план, прежде скрытый, оказался на поверхности. Люди Юргенов — так вы склонны называть их — попытались эвакуироваться. Но известная вам стая валгов взяла город в кольцо, и это было сделано демонстративно. Три часа спустя о ситуации узнали в поселении лесников. Люди Слава прибыли под стены. Присутствие валгов и лесников кое-кто пытается трактовать, как угрозу городу. Обычно я не вмешиваюсь, но происходящее уже есть косвенное следствие моего и вашего влияния. Я намерен экстренно доставить вас на место. Уже выбрана поляна, годная для посадки. Можно сесть и на реку. Крейсер… вы ведь понимаете. Его скорость лимитирована, он велик. У меня таких не более десяти. В основном на консервации, это резерв на случай экстренной эвакуации городов или иных крупных общин.

— Понятно.

Когда Алекс начинает говорить, мне остается лишь слушать и кивать. Он логичный и обожает рассуждать вслух. Потому что сам с собой уже наговорился… на тысячу лет вперед! Я уверена: он надеется, что однажды я начну интересно возражать и приводить свои соображения. Не самые логичные, но человеческие. А пока он всё это сам вытаскивает из меня. Через «шину». Пусть… поскольку он не человек, я не возражаю. Для меня это ассоциируется не с чтением мыслей, а с подсчётом пульса или съёмом генной карты. Я не фанатик-дикарь, чтобы возражать против медицинских технологий.

Алекс указал в небо над степью. Я стала всматриваться и увидела яркую точку. Затем разобрала звук.

Самолетик мне сразу приглянулся. А когда мы покинули крейсер и подошли к нему вплотную… я влюбилась. Если у предков и были годные в сказку вещи, то Алекс сейчас показывает мне именно такую. Две таких: я ведь в первый же день потребовала подарок. Он уже готов, лежит в кармане и не нуждается в подзарядке по людскому счету времени — никогда.

Кстати: кабина самолетика двухместная. Я думала, Алекс залезет первым… но он только помахал рукой.

— Я не являюсь начинкой корпуса, любого из располагаемых. Я встроен в том числе и в свою технику, — приятным баритоном сообщил самолет, как только я надела шлем. — Я обеспечу пилотирование, ваша шина будет задействована в реверсном режиме, если дадите согласие. Так вы сможете участвовать в полете и ускоренно получите первичные навыки пилота.

Глупо высовываться и махать руками корпусу Алекса, если он как личность — не часть этой штуковины с человеческим лицом. Но я высунулась и долго махала. И корпус Алекса тоже махал мне, ответно. А потом роскошный прозрачный колпак накрыл кабину, самолетик разбежался, несколько раз подпрыгнул, гордо задрал нос и пополз выше, выше… он весело переваливался с крыла на крыло, взбалтывал небо и раскачивал пёстрый гамак земли. Я верещала, наконец-то сообразив, что так порадовало Кузю при катапультировании. Алекс гудел в уши полезное — про приборы, штурвал, положение рук. Кстати, мои руки слушались Алекса. Голова поворачивалась, куда он велел. Взгляд запоминал показания, а сознание получало подробный отчет о том, что я вижу на приборе и что там может быть в самых разных случаях.

Это был короткий полёт. Пьяный до безобразия — я себя почти не помнила, когда самолетик сел, а я выползла из кабины и шмякнулась в мягкую траву.

Кругом — лес… знакомый, привычный. Поляна до странности напоминает ту, где остановились люди Ларкса в мою первую ночь вне города. Но — нет. Эта поляна обширнее и вытянута в длину. Сильно вытянута: как рожа лесника, торчащая из зарослей опушки.

— Эля? — проглотив лишние вопросы, уточнил мужик.

— Эля! — бодро согласилась я.

Самолетик закрыл прозрачную крышку, как жук — надкрылья. Моторы загудели, серебристая игрушка покатилась, развернулась… разогналась и ввинтилась в небо.

— В городе-то вона чё имеется, — задумался ловчий, взглядом провожая самолет.

Сейчас, когда встречающий подошел вплотную, я вспомнила: этот мужик средних лет, тощий сам и с такой же тощей, в три волосины, бородкой, приходил лечиться. Кто-то его покусал, печень не смогла справиться с токсинами. Пришлось подкручивать иммунный статус и прописывать всякое полезное, советуясь с травником. Я кивнула своим воспоминаниям и бесцеремонно ткнула мужика пальцем в нос. Вслушалась в ощущения.

— А ничего так, дело движется. Тут не болит к ночи? Здесь не давит из-под рёбер? Ага… цвет кожи стал ровнее.

— Да уж, я прямо зажил наново, — кивнул мужик. — Так эта… штука летучая. Городская что ль?

— Нет. Она сама по себе. Меня по доброте душевной подвезли, потому что в городе неладно. Тут валги, и еще вы, много вас. На стенах смотрят, потеют и всё неправильно понимают.

— Во-во, не соображают, ума-то природного нет, — согласился мужик.

Мы двинулись к опушке и далее — лесом. Мужик скользил бесшумно, ему это давалось без усилий. Я прилагала усилия, но пыхтела и ломилась, как свихнувшийся вепрядь. Меня было слышно, наверное, аж из поселка деда Слава. Хорошо, что рядом шел довольный лечением пациент, он вслух не издевался. Советовал, как ставить ногу и по каким приметам замечать тропу. Хотя никаких троп я не видела.

Пригородная опушка обозначилась резко. Посветлело, ветер качнулся… и я вдохнула запах детства. Даже споткнулась: дым сожженной хлебной соломы, горьковато-бражный дух, куриный навоз. Много разного. Я никогда не замечала, каков он — запах города. Я жила в этом, и оно оставалось фоном, поскольку было вокруг с рождения.

Скоро я увидела стену Пуша. Далеко, на холме. Я только что смотрела на мир с палубы крейсера! Я видела саркофаг, я летела и любовалась степью, лесом и болотом во всем их величии.

Стена Пуша потрескавшаяся и убогая. Хуже только ворота! Жалкое и постыдное зрелище. Никто не нападает невесть как давно. Но город Пуш — в вечной осаде. Мы сами вбили себе в голову страхи и стереотипы. Сейчас, когда вдоль опушки лежат в траве валги, а по поваленным стволам и на камнях пристроились лесники — из города их видят врагами и злодеями. В них целятся… И тем самым обрекают себя на неприятности.

Людям дана речь, чтобы они могли договариваться. Но люди предпочитают словами — лгать и создавать стены страха… тактика вымирания предков в действии!

Я осмотрелась. Почти сразу увидела на невысоком холме, напротив ворот, белую валгу. Принцесса явилась лично и скучала, отвернувшись от города. Из-под ресниц наблюдала, как я кланяюсь и шагаю к ней. Держала за хвост Кузю. Малыш жался к траве и очень старался не прыгать. Из последних сил терпел! Он три дня не видел меня, соскучился и — по дрожащим ушам вижу — ощущал себя виноватым, ведь бросил меня, предал ради того седого скелета.

Кроп! Кого я сейчас ревную? Кузю к скелету или скелета к Кузе? Да я их обоих едва знаю… да оба они мне — не пойми кто! Да…

— Кузя, — я расплылась в умильной улыбке. — Я не сержусь, сама виновата, я без тебя на самолетике летала. А ты хорошо кушал?

Принцесса дернула уголками губ. Её позабавила моя привязанность к малышу. Даже отвлекла от размышлений о городе, а ведь я внятно ощущаю натянутость в позе валги, даже гнев. Хуже, не то! Глаза у принцессы с отчетливой желтизной, горят остро, холодно… Это может быть и ярость.

— Они что, стреляли? — шепотом спросила я. Понятия не имею, у кого.

Из-за спины, издали донеслось глухое «ага». Тощий лесник проводил меня и остался в стороне. Близко к принцессе валгов не подойдет никто из людей в здравом уме.

— В кого?

— У ворот сидели два вой-валга. В них и били, под утро аккурат, мы только-только явилися, — шепнул лесник.

— Ранили?

— Один охромел, другой вроде и не ранен, а только шибко озлился.

— У вас есть что-то светлое? Лучше белое.

Я обернулась. Мужик помялся и смущенно добыл из-под куртки кусок меха. Это я посоветовала не греть спину костровыми камнями в тряпке, а прикладывать мех после втирания мази. Он, оказывается, прислушался.

Мех не особенно белый. Но — сгодится. Я сбегала, забрала «белый флаг» и стала махать этим сомнительным знаком добрых намерений. Вокруг распространился запах перемирия — пот, мятная настойка, сосновая смола… Кузина мама чихнула. Теперь она наблюдала за мной с растущим вниманием. И уже не злилась: нелепая Эли интереснее целого города мерзавцев с оружием. Приятно.

На стене и за стеной не шевелились так долго, что я усомнилась в наличии разумных в родном городе. Может, Ларкс всех превратил в безвольных кукол? Нет, это я необъективно хватанула! Просто народ паникует. Сами стражи стен не смеют решать, они наблюдают и сообщают совету. Совет, знамо дело, советуется. Выбирает переговорщика и затем, зуб даю, делает общегородской смотр белых тряпок, годных на флаг.

Я устала трясти мехом и села в двух шагах от принцессы. Кузя сунулся ближе, натянул до предела связку хвостов и уложил морду мне на руку. Я почесала толстенную шею. Кажется, за три дня он опять заметно подрос. И зубы… клыки верхней челюсти стали ну очень солидными. А еще усы. У Кузи растут тонкие усы — пучками у носа, над бровями.

Скрип, лязг… Убогие ворота дернулись в конвульсии, толстая калитка отошла — и из щели бочком выбрался переговорщик. К моему несказанному изумлению, это оказался деда Пётра. Он хромал, опирался на палку, подслеповато щурился.

— На съедение отправили, — вызверилась я, аж зарычала.

Оглянулась на принцессу: она лежала спокойно и забавлялась, щуря глаза. Серые с легким оттенком голубизны — гнев рассеялся, уступил место любопытству. Валга принюхивалась, всматривалась. Я бросила мех и побежала навстречу деду Пётре. Он брел и брел… спотыкался, кряхтел. Меня узнал уже вплотную — когда я окликнула.

— Леночка, — порадовался дед. Голос не дрожал. Кстати, только он зовет меня Леной, я его ответно — Пётрой… ума не приложу, откуда взяла такое искажение имени? Но это у нас вроде как маленькая тайна. — Леночка, тебе в пользу жизнь на природе. Румяненькая, веселенькая. Как подменили: уж и не припомню, когда ты улыбалась.

— Деда! — я уткнулась в плечо. — Деда Пётра, я тебя назад в город не отпущу. Тут такое дело, я вот прямо теперь сообразила…

— Погоди. Переговоры тут, прямо теперь, — попытался урезонить дед. — Весь город в страхе замер. Детей уже отослали в убежище.

— А, ну их, — беззаботно отмахнулась я. — Деда, всё пустяки, всё обойдется. Мое дело важнее. Оно вообще… оно такое — ух! Я… гм, нет, я сейчас встану ровно и скажу как следует. Пётр Лукич, предлагаю вам начать новую жизнь! Ваше имя будет вписано в историю цивилизации валгов, и вам не отвертеться. Вот.

— Что? — поразился дед.

Мы как раз добрели до холма, и дед вежливо поклонился принцессе. Сел, куда я показала, сощурился на меня, совсем как недавно Кузина мама — с умилением и осуждением. Еще бы, я прыгаю дурнее Кузи… Но ведь я такое придумала! Такое… Оно вдруг сошлось у меня в голове, собралось — и стало единственно верным решением.

— Деда, валги — вот они, знакомься. Они разумные. Только людям как цивилизации многие тысячи лет. А им — от силы шестьсот, всего-навсего. Они пока что-то среднее между набором случайных мутаций и большим чудом перехода количества в качество. Они дикие и совсем не как мы, и никогда не станут как мы, и хорошо. Вот… Мы обязаны дать им… дать то, что у нас есть. У людей. Это главный закон мира: кто жадный, тот дураком умрет, прячась за стенами. А… Нет, я не могу сразу всё пояснить. Я вообще мало что обдумала до уровня мысли, которая в слова одета. Бумага есть?

Дед сразу достал сшивку листков, грифель. Как же хорошо, что деда Пётра здесь и что именно он слушает мой бред. Кто еще стал бы слушать! И когда еще сложился бы такой случай.

Я быстро расчертила лист и нарисовала ноты. Показала принцессе и стала пищать: до, ре… Слух у меня так себе, голос тоже. Но с пятой попытки Кузя, отцепившись-таки от маминого хвоста, обмотался вокруг моего лба и стал подвывать. Он брал ноты идеально. Деда Пётра даже руками всплеснул от удивления.

Принцесса взволновалась и подвинулась ближе. Я отдала сшивку листков деду. В каких-то полчаса мы хором провыли гамму. Потом я полезла в карман и добыла подарок. Я выпросила у Алекса эту штуку именно для деда. Но тогда я еще не знала, какую важную роль сыграет просьба. Я сказала: «Хочу всю музыку на ладошке, потому что патефон сдох». Алекс сперва нудил про высокие технологии и нерушимые запреты, а после пообещал один раз закрыть глаза на свой же закон, строго в частном порядке и без права для «пользователей» вносить игрушку в город.

Я повозилась немного — и прокрутила список музыки до любимого дедом вальса цветов. Звук — чудо! Это ж не дохлый патефон, который тупой иглой цвиркает по затертой в дыры, растрескавшейся пластинке… Но даже звук — пустяк, ведь я смотрела на принцессу. Никогда не видела у неё такого взгляда. А когда я оборвала музыку, и деда стал записывать вальс по нотке на бумаге…

Осаде города пришёл бесславный конец. Принцесса сунулась носом в листок и осторожно спела первые несколько нот. Прикрыла глаза и задумалась, медленно наматывая хвост на дедово запястье — чтобы в точности ощущать, как он пишет звуки на бумаге.

— Деда, они теперь украдут тебя, даже если ты против, — хихикнула я. В два движения прогнала ладонями улыбку с лица. — Это важно! Они до сих пор пели только для охоты и боя. Еще про победу и немножко — чтобы лечить. Мы можем полностью изменить их взгляд на мир. Это потрясающе! Цивилизация, созданная гением Шопена, Моцартом и всеми-всеми остальными, кого ты выберешь.

— Ты безнадежная идеалистка, — рассмеялся дед. Вздохнул и добавил: — Старые и малые… я тоже безнадежный. Может, я впал в детство, но ведь готов поверить в эдакую глупость.

Я встала и торжественно передала деду с рук на руки дарёную Алексом прямоугольную пластинку с музыкой. Валга проследила и осталась довольна. Я бесцеремонно дотронулась до её хвоста, намотанного на руку деда. Показала второй рукой на ворота и стала думать ярко, в красках, как эти дурацкие ворота разлетаются мелкой колючей щепой. Валга благосклонно усмехнулась. У неё так внятно и по-человечьи читаются эмоции!

Белоснежная владычица болот встала, сделала несколько шагов, чтобы мы оказались за спиной. Шире и удобнее утвердила передние лапы. Опустила голову, настраивая своё уникальное горло. Чуть рыкнула — и от леса мигом примчались пятеро крупных зверей, наверняка личная охрана. Встали по бокам. Задышали, заныли, пульсируя голосами. Принцесса ждала — или настраивалась? Затем глубоко, длинно вдохнула… звука на её выдохе я почти не разобрала. Уши заложило, в голову словно кол вбили — от макушки до затылка…

Ворота дрогнули, пошли какой-то рябью. Сделались нерезкими… потемнели.

— И что, и всё? — разочаровалась я, массируя лоб и уши. — Уй-йй… йях!

Порыв ветерка коснулся ворот, они поплыли облаком плотной пыли… и постепенно осели наземь. Шлёп, дзинь… — попадали гвозди и прочие скрепы. Только петли остались сиротливо висеть на прежних местах.

В опустевшем проеме входа в город замерли с перекошенными рожами и распахнутыми ртами стражи. Пять человек. Все вдруг ощутили себя голыми… Все сгоряча выдохнули нечто вроде: «Ох-ты-ё-же-ж!»… Ну и кашляли они на выдохе! Спасибо хоть, стояли при запорном механизме без оружия. Могли бы нечаянно пальнуть в белый свет — от избытка впечатлений или просто из-за чихательного спазма.

Принцесса отвернулась от потрясенного города и хозяйски-покровительственно глянула на деду Пётру. Значит, перед ним рисовалась, для него показала голос во всей красе. Деда кивнул — мол, одобряю, никто не пострадал.

— С тех пор, как тебя выгнали, Леночка, я недолюбливал наши ворота, — сообщил деда, чуть привыкнув к виду пустой арки входа в город. — Лена, а где обитают… наши разумные коллеги?

— На болоте.

— А я выживу там? Зима скоро.

— Они заботливые. Лесники помогут… Иммунный статус вполне годный, и я еще чуток подкручу. К тому же валги звуком много чего могут. Обеззараживание, прочее разное. Постепенно разберетесь.

— То есть ты наконец признала и приняла, что многое можешь, — улыбнулся деда. — Значит, в город не вернешься.

— Обо мне все что ли… в курсе? И давно?

— Я вообще-то от рождения был твой личный врач. В три годика, научившись говорить, ты и залепетала «деда Пётра»… Не помнишь?

— Н-нет… То есть да, если так зову до сих пор. Надо же!

— Когда тебе было пять, меня отстранили за искажение отчетов и уклонение от программы тестов. Кто еще знает подробности? Третий хранитель был ассистентом при вскрытии той партии генного материала, прежний первый хранитель затеял кутерьму. Никто не понимал, что именно из тебя вырастет. Подозревали, что оборотень. Согласно закрытым записям прежнего эксперимента, дети той Марии были оборотни. Безумные и неуправляемые. А дети Елены… если они и выжили, то вне городов. О них нам ничего не известно.

— Ладно, разберусь. Пока что надо сходить в город. Меня станут слушать?

Дед вздохнул и тихонько рассмеялся.

— Три дня назад Ларкс посватал твою сестру, никого не спросив. Дело было ночью, Юргены спешили скрыться и хотели прихватить заложницу, вот так вернее сказать. Но что-то случилось. Мари твердит, что её спас мейтар из сказки. Ларкс еще двое суток жил и говорил без умолку, признался буквально во всем. Посмертное вскрытие показало, что в его мозг непостижимым образом внедрилась травинка. Точка входа — на левом виске, внутри черепа травинка расслоилась, свилась тончайшими спиралями. — Дед отмахнулся от моих охов и вопросов. — Откуда мне знать, как такое возможно? Мне и не важно. Затронуто было много нервных центров, и все по-разному. В том числе речевой. Судя по поведению покойного, перед смертью он намучался. Но, пока Ларкс каялся, он почти не испытывал боли. А стоило ему замолчать…

Деда со значением вздохнул. Я уставилась на Кузю — единственного, я убеждена, свидетеля операции с травинкой! Кузя спрятался за маму и зарыл морду в лапы. Принцесса плотнее намотала хвост на руку деда. Если у предков не это называлось «круговая порука» — то я уже и не знаю, что еще…

— Деда, а что со мной-то? — я вернулась к допросу единственного человека в группе заговорщиков.

— Надо же, сплошная активная поверхность, я читал о таком, но лет триста никто в глаза не видывал подобного. Ага, переключатель языков, голосовое управление, а вот и нотный вариант музыки… Да, с тобой, — дед нехотя отвлёкся от изучения коробочки с музыкой. — Лоло громко заявила о своей роли в деле смерти Матвея. Не подумал бы, что юная особа умеет делать сильные шаги. Теперь старший Юрген под замком, психологи пробуют выявить всех, кто подвергался внушению… А! Тут есть описания жизни композиторов. Надо же, имеется даже архив рисунков.

Принцесса решила, что говорят с ней, сунулась носом в ладонь деда. Кузя заверещал, принялся отталкивать мать и бесцеремонно вполз к деду на колени. Я угрюмо засопела. Кропова коробочка! Вещица предков всех притянула, как магнит. Меня предали. Опять! В три носа лезут в новое, понимаете ли. Получается, мне одной надо за всех корчить умную рожу и тащиться на переговоры.

Я встала, помахала над головой дурацким куском меха и мерным шагом направилась к городу. Там никто не вякнул, не дернулся. После уничтожения ворот вряд ли требовались новые доводы в пользу мира с валгами отныне и во веки веков. То есть в переводе на человеческий — до свежего удара мочи во властолюбивую башку… Как я понимаю стаю! С людьми нельзя договориться по-доброму и надолго.

У ворот меня догнал тощий лесник. Наконец-то я вспомнила: его имя Рийк, прозвище Юркий. Он у ловчих — за старшего по дальним дозорам. И вряд ли стоит тыкать ему пальцем в нос при горожанах. Невежливо.

— Чёй-то всё в ихом жилье углами, углами, — ворчал Рийк, глядя на дома. — Не по уму. А что, в городе с камнем общаются? Из дерева мало изделанного.

«Изделанное» — это результат договора чернолеса с деревьями и корнями, я уже знаю. Изделывать умеет, например, дед Слав. А в городе по-дикарски рубят камни, жарят кирпичи и строят на растворе. Я скороговоркой рассказала. Пока говорила, у нас за спиной построились по двое еще несколько лесников, следом увязалась пара крупных валгов.

Впереди, меж домов, нас ждали бледные представители города, которые были очень рады видеть меня, ведь я мало похожа на кровожадного захватчика и, вдобавок, всем тут известно, мстительностью не отличаюсь.

Нас торжественно повели в зал переговоров. Меня в пять минут понизили в статусе до переводчика. И пошло-поехало, скучно и возвышенно, мимо дел… то есть мне так кажется. А прочим понравилось.

К сумеркам был сооружен дивной красоты мирный договор. Лесники получили право лечиться в городе и приглашать к себе в поселения на постоянное жительство врачей, по потребности и взаимному согласию. И учить малышню в Пуше наравне с горожанами — после карантина. Валги получили дюжину запечённых кур в специях, сломанный патефон и все пластинки, а еще деда Пётру без всяких условий.

А я тихо улизнула прочь… Наконец-то! Покинув переговоры, я пробилась через толпу — город уже отошел от страхов и бурлил, изучал новое. Заразных, вооруженных и ужасно диких лесников боялись, но избирательно. Кое-кто кое с кем пробовал общаться, пока что соблюдая дистанцию метра в три: при сравнении валга с лесником последний смотрится вполне себе братом по разуму.

— Эли! — издали закричала Мари.

Она прибежала сама и нашла меня тоже сама. Она сияла, как весеннее солнышко. Здоровенькая, нарядная. Никто её не обидел.

— Эли! — выдохнула сестра в ухо, обнимая. — А как меня спасали! Роскошно! У-уу… Ты молодец, ты пыхтишь. Уй-юй как пыхтишь! Ой как…

Мари отстранилась и улыбнулась еще ярче. Я тоже расцвела и вся в душе обмякла. Я дома. Так хорошо…

— А я замуж выхожу, вот! — подпрыгивая от важности своих новостей, пропищала Мари. Сделала большие глаза и заговорщицким шепотом просипела в ухо: — за моего мейтара!

Кроп.

Я не перестала дышать. Хотя по ощущениям… если бы Кузина мама за мои чудачества откусила мне голову от туловища, я бы и тогда не распалась так окончательно. Надвое! И обе половины никак не могут снова объединиться. Одна понимает Мари, кивает ей, что-то щебечет, смеется… а вторая сдохла и сгнила, безвозвратно.

Собственно, из-за разложения останков грустной половинки себя, я-целиковая не смогла задержаться дома на вечер и тем более на ночь.

Не помню, что я врала. Не помню, кому. Но звучало вроде убедительно. Я врала-врала, а после отвернулась и побрела вон из города. Через луг, на холм, с холма, до опушки и в лес.

Сразу стало темнее и тише. Спокойнее. Ко мне сунулся было кто-то из лесников-дозорных, но увидел мою дохлую морду — и не стал связываться.

Я брела и спотыкалась.

Что за история? Кузя отнял у меня деда Пётру. Но я сама так решила и так — правильно. Кузя малыш, стае нужен врач, деду в городе плохо…

Но как я могу принять эту новую кражу?

Мари без спросу оттяпала мою сказку, аж по локоть! И я осталась одна на весь мир. Вдруг! Я не думала, что так вот… осиротею. У меня нет причин ощущать себя мертвой, я рада за всех. Так рада… что зарылась бы в грунт и проспала до весны.

— Медовухи, — глубокомысленно решила я и огляделась. — Хочу сладкой жизни.

Вокруг торчали сосны и всякие прочие елки-метелки… Сырость, грибной дух пополам с волглым мхом — и ни намека на цветочки и пыльцу. Я зажмурилась. Подробно представила дядьку Горя. Его полное имя то ли Егерь, то ли Игорь, то ли Егор. Он не выговаривает внятно, не все зубы на месте. Ко мне он приходил лечиться трижды. Неизменно в задумчивости. Вообще-то у него кошмарный ревматизм. Даже странно, что такой болезненный человек с унылым лицом и именем-прозвищем Горь умеет философски смотреть на мир и не огорчаться. От него всегда пахнет мёдом и хмелем…

Я пошевелила ноздрями, на ощупь шагнула… и впечаталась лбом в очередную сосну, и словила на макушку очередную шишку! Хоть что-то в мире не меняется. Я и сосны — это, как сказали бы предки, крепкий тандем.

— Налить? — прогудели в ухо.

Я подпрыгнула, прижала шишку в груди и кивнула. Рухнула — как оказалось, на табурет, который мне подсунули под зад. В голове — улей вопросов, рой жужжащего недоумения: это-я-где-как-с-чего-бы-вдруг-тут-оказалась?

Шлёп! Глиняная кружка перед носом. Полная, здоровенная. Пахнет летом и радостью… Пью.

Шлеп! Вторая кружка. Тоже мне? Хорошо. Надеюсь, после такой обильной выпивки рой недоумения в башке отмокнет или утопнет — в общем, затихнет.

Расчудесно, что кружек мне выдано две. Пью — и проявляются просветы в кромешной ночи, и я не болю вся сплошь, разорванная надвое и дохлая наполовину! Мне нельзя распускаться! Чую: в отчаянии я опасна. В мертвом настроении я любого… заражу. Нечаянно дотронусь — и все, и прощай, позитивный иммунный статус.

Вторая кружка ухнула в полупустой живот огромными глотками. В голову ответно шарахнуло майским цветением. Мозг, ужаленный медовухой, опух и отключился. Хорошо… я уже не мертвая. Просто немножко отравленная.

Нащупала шишку. Ту, что прилетела мне на башку и теперь мирно лежит на столешнице.

Установила шишку напротив своего носа, чтоб она, зараза, не уклонилась от разговора. Тоже мне, норовит упасть и заснуть. Не выйдет. Пусть слушает, покуда я не обнулила и ей иммунный статус! Испугалась? Ах, зауважала? Хорошо… Я вздохнула — и начала содержательную беседу.

— Идиот! Эй, клейкая, скажи ему: он идиот. Я же этими пальцами вот… прилепилась. Прилепилась! Как можно шарахнуть человека по башке — и что? Это вообще что за история с Мари? При чем тут Мари? Ты чей мейтар, а?

Я икнула и растерла слезы. Шишка смотрелась в сумерках мутновато, нерезко. К тому же в ней не ощущалось долгожданного покаяния, а ведь она… он! Они, одним словом. Они все — виновны.

Я опустила подбородок на столешницу. Сощурилась, прицелила взгляд. Шишка стала похожа на рожу белобрысого идиота. Вроде даже слушала меня. Это хорошо, это правильно. Я рассказала ей, как трудно выдрать из души сказку и кому-то инплан… Им-плантировать. Ненавижу длинные слова предков. Важна суть! Я отдала сказку, прилепилась пальцами к коже на висках и на лбу беловолосого скелета… и что-то потянула на себя, так я чую и помню. Я не жадная, одна общая сказка никого ни к чему не обязывает. Но нельзя ведь ни с того ни с сего вывалиться из сказки и стать… человеком. К тому же чужим.

Идиот! Предатель. От шишек, падающих на голову, болит моя голова. Это мои шишки! Я не готова их кому-то передать за просто так. На Ньютона — был такой у предков — падали яблоки. А на меня шишки. И вот…

Моя пьяная логика забрела в тупик и издохла. Даже двух огромных кружек мало, чтобы как-то связать шишки с яблоками. Я постучала лбом по столешнице и покричала: хочу еще медовухи. Отодрала голову от столешницы… то есть меня отодрали.

Те самые пальцы. Опять чую их на коже, и кажется, что они загнаны в голову по самый мозг. Я ощущаю их и ощущаю этого… идиота.

Прилепился к спине. Пристроил свой подбородок у меня на макушке и смотрит — в темноту. И я смотрю. Ночь. Лес. Дядька Горь сбежал, пока я все запасы медовухи не выхлестала. Никого рядом… даже луна спряталась, не желает напиваться в моем обществе.

Его пальцы глубоко и больно ворочаются в моём мозгу. Сдавливают, перетирают мысли… Одна умная выпала, внезапная как озарение: седой идиот был тут с самого начала пьянки. Ему-то и дали вторую кружку. Я не сама очутилась в поселке, он от города переставил меня сюда, как я и хотела. Поближе к медовухе. И сам он рядом, потому что он там, где ему хорошо.

Тут или там? Путаница. Не важно: нам хорошо… мы почти срослись. Кожей, взглядами на мир, ритмом дыхания.

Мир пьянчуги — туманное местечко. Но уютное. Тут и там переливаются светляки. Их много. Они звенят… словно у каждого своя сказка. А вот один очень крупный светляк. Больше шишки. Огромный и всё растет…

Меня морозом продрало от узнавания, и я протрезвела. Но ничего не поменялось. Туманный мир, светляки… и полупрозрачный Матвей. Не здесь. Далеко. Там вроде — нет ночи… Он рад был еще разок повидать меня, но уже отворачивается. Ему спокойно, он передал меня с рук на руки и удаляется. Теперь за мной обречен присматривать тот, кто держит мою пьяную голову. Безымянный седой тип.

— Май, — вслух позвала я. Матвей не обернулся, он плавно удалялся и гас… Но я сказала громче, я уже приняла решение: — Май! Эй, ты! Май — тот, кто должен маяться с Элей. Эля… она, то есть я, и есть сплошная маята…

Май. Такое прозвище я придумала Матвею. Теперь прозвище — единственное его наследство. Если разобраться: а что вообще остается, когда человеку пора уходить? Только те, о ком болит твоя душа — и те, у кого душа болит за тебя.

— Э-ль-ли, — кое-как, запинаясь, шепнули мне в макушку. Аж щекотно, до того тепло и приятно…

— Эля? — громко и внятно позвал издали голос деда Слава.

Я вздрогнула, глянула туда, в обычную ночь без тумана и светляков. Смахнула слезинку. Дед хромал в мою сторону, опираясь на две палки. Дядька Горь кряхтел следом. Я улыбнулась: в мире полно прекрасных людей, и они, вот счастье, рядом…

— Эля, ты не в городе? Весть дошла: ты выявилась там поутру, — сообщил дед Слав и устроился на поваленном дереве чуть поодаль.

Ну, и что я должна отвечать? Если б знать, где я! По всему получается — в поселке.

Трезвею. Да, определенно, я — в двух днях пути от Пуша. Если б еще напрячься и понять, как я попала сюда! Самолета не было, точно. Хотя о чем я, за спиной — мой мейтар. Мой. Точка.

— Эля, а мосластый… он что, твой дружок? Точно же? — с нескрываемым ехидством уточнил дед Слав. — Ну и ладушки, сама парнишку нашла, мне меньше мороки… Хотя, как сказать. Из вас двоих, перемесив, одного справного человека не вылепишь. В чем душа держится? Ты не молчи, дружка-то хоть как назови, а то явился человек в мой поселок, а кто он есть, мне и невдомек.

— Май, теперь он Май, он унаследовал имя и меня в качестве долга… Да уж, так сказать, повезло, — я подняла руки и обхватили ладонями голову над своей головой, ощупала прямые волосы. — Он правда тут? Вы его тоже видите? Всё время видите?

— А то, — насторожился дед. Задумался, прикидывая что-то свое. — Эля, ты толком поясни: он перебирается к нам? Здесь не принято мужиков-то менять, у нас лес, кто прирос, тот, значит, и прирос, а уж лишайник он, поганка или гриб съедобный, в то лезть со стороны не следует. Эля, я о чем? О жилье и зимовье. Жилье у тебя тесноватое на двоих, даже вовсе тощих.

Голова идёт кругом! Надо же, ведь минуту назад я показалась себе трезвой.

— Эли, — внятно выговорили мне в макушку.

И я ощутила улыбку Мая. Согрелась. Осторожно, чтобы медовуху не расплескать, встала и побрела в сторону леса.

— Дед Слав, я попробую разобраться в этом… во всем этом, да! Попробую. На трезвую голову. А пока я слишком пьяная. Мне хорошо, и я пошла гулять. Туда. Там такие огоньки… веселенькие.

Алекс прав. Даже очень толковым людям сложно находиться рядом с такими, как я. Тем более с такими, как Май. Смысл всего, что обычно и нормально для людей, меркнет и распадается. Вот с чего я напилась? Кроме глупости и детского желания надуться причин не было. Несколько вопросов деда Слава вернули меня в реальность.

Жильё? Да этот Май леса вокруг напрочь не видит, что такое «жить в доме», вообще не понимает! Он умеет говорить одно слово, понимая его смысл — Эли. Он меньше человек, чем даже Алекс. Тогда почему я нелепо и безмерно рада?

Ура! Я только что лишилась последнего шанса на обычную человеческую жизнь. Ни дома, ни семьи, ни-че-го… нет и не будет. Долго не будет. Уж точно до тех пор, пока этот вот Май не решит для себя, насколько он готов и способен меняться. И стою ли я того, чтобы… надрываться и пыхтеть.

— Интересно, кого Мари назвала своим мейтаром? — подумала я вслух. — Пашку, что ли? Ну ничего себе порция лести, в ворота крейсера не пролезет! Эй, это же ты спас мою Мари?

Согласие. Вообще разговаривать с Маем очень удобно. Поругаться нет шансов, а вникать в мои глупости он будет, похоже, без ограничений по их масштабу. Он хорошо слушает. Примерно так ловчие по лесу ходят, как он слушает: беззвучно и очень бережно.

— Никогда не видела моря, — обнаглев, ляпнула я.

За спиной пожали плечами. Щекотно ему — так он смеется. А у меня, пьяной, голова кружится. До тошноты. Закрываю глаза. Открываю.

Море. Ночное море, правда! Штиль, дорожка бликов до горизонта — луну отчистили и повесили над самой водой. Красиво.

— А мы где?

Опять пожимает плечами. Да уж. Вряд ли вопрос имеет для него смысл.

— Эй, ты не пропадешь насовсем? Я против. Имей в виду, я строго и категорически против! Ну, сам подумай: у меня знакомых и дорогих душе нелюдей всего три. Ты, Кузя и Алекс. Но Алекс не в счет, он везде, и ему довольно шины. Кузя тоже не в счет. Он вырастет и возьмется добывать славу в боях и походах. А ты… ты — очень даже в счет.

За спиной согласно кивнули.

И я успокоилась. Хорошо дышать соленым ветром высоко над морем. Кажется, что не стоишь вовсе — а с крейсерской скоростью мчишься в неизвестность.

Я недавно вышла из города. Совсем недавно… целую длиннющую жизнь назад.

Дневник наблюдателя. Ценности и их носители

Степень разрушения прежней цивилизации для меня наиболее наглядно иллюстрируется через ценностную призму.

Вера, к которой можно относиться по-разному, в том числе — глубоко скептически, тем более будучи цифровой идентичностью, сопровождала человечество на всем протяжении его подтвержденной, изученной истории.

Вера изначально успешна, поскольку взывает к иррациональному в человеке. Вера помогала через догматы религии сформулировать, популяризировать и сделать общими и стабильными ценности соответствующей социальной формации. Вера, трансформируясь и развиваясь, постоянно была скелетной структурой общества. Принимая или отрицая её, используя или критикуя, любой человек не мог оставаться вне поля её влияния, прямого или косвенного. Вера — часть «социального генокода» цивилизации, концентрат её ценностей и догм.

Подавляющее большинство моделей развития цивилизации, в том числе включающих катастрофы и восстановление после них, предполагали относительную стабильность для основных религиозных культов как институтов, сопровождающих и реализующих значимый фрагмент «социального генокода».

После кроп-катастрофы основные религии прежнего мира довольно долго сопротивлялись общей деградации. Спустя полвека после кризиса в своих моделях я еще видел их роль, как существенную на среднесрочной и даже долгосрочной перспективе.

Вероятно, это нельзя назвать ошибкой прогнозирования. В тот период было сложно оценить масштаб социальной деформации, которая постигла мир. Уровень неопределённости оставался избыточным.

Сейчас, через шесть с половиной или семь (кто знает, сколько скрывают сбои датировки?) веков после кроп-катастрофы, я, постоянный наблюдатель Алекс, готов констатировать фактическое уничтожение религиозных институтов как таковых. Решающим фактором их краха стало не безверие, не исчерпание потребности в догматическом «скелете» духовности, а распад самих институтов веры.

Религия использовала веру как «рабочую жидкость» в социальном двигателе, который вырабатывал в итоге финансовое благополучие и власть. Уничтожение самого понятия денег, ликвидация торговли, распад привычных моделей выживания и развития — всё это стало неизбежным результатом раздробления глобального информационного общества предков на мелкие, разрозненные общины. При сохранении у части из них фрагментов технологий, культуры и памяти о прежней истории, такой распад, тем не менее, вернул человечество к первобытной формации.

Для примитивного общества ценностный скелет «предков», который начал отстраиваться на этапе рабовладения и феодализма, стал совершенно неуместным.

Возврат в первобытность можно назвать социальной катастрофой и полной деградацией. Осознав крах религий через сто с лишним лет после кроп-инцидента, я склонялся к указанным выше оценкам. Однако позже пересмотрел и их.

Кроп-инцидент стер информацию, как таковую. Вынудил живое яростно, отчаянно бороться в новых условиях, куда более жестких и непредсказуемых. Обострил все формы конкуренции, сделал человечество не «венцом творения», каковым оно себя числило уже довольно давно, а всего лишь одним из претендентов на роль стабильной разумной расы.

Человечество обнулило ценностные резервуары… и приступило к их заполнению. Это дало шанс совершенно иначе сконструировать «социальный скелет», отказавшись от недостатков, которые прежде никто даже не мог увидеть.

Многие тысячи лет люди двигались по цивилизационному пути, и поле ценностного выбора для них непрестанно сжималось. Сейчас оно снова огромно и полностью открыто. Мне крайне интересно наблюдать те эксперименты, которые реализуют различные общины. Отмечу: самые перспективные на мой взгляд версии возникают вне городов.

Малоконфликтный симбиоз черных лесников и природной среды — это уже не первобытность, они явно шагнули на более высокий уровень организации социума. Добавлю, я при оценке уделяю внимание факторам жизнедеятельности, и в том числе — мусору… Его накопление при одновременном исчерпании сырья было неизбежно для предков. Но я не вижу никаких признаков обоих этих взаимосвязанных процессов — деградации среды и накопления мусора — на территории лесников. Мне не до конца ясны их способы зимнего отопления, круглогодичного водоснабжения и канализации. Однако же всё это реализуется стабильно — и не загрязняет среду…

Матрично-иерархичная система управления степных красных муравьев по моим оценкам менее прогрессивна и более агрессивна, однако их способность почти мгновенно реагировать на перемены и принимать нестандартные решения — впечатляет. Добавлю, мне интересно их умение интегрировать в социум совершенно нетипичные, единичные исключения из правил и использовать их потенциал по максимуму. Пример — статус, права и обязанности атаманов и ведьм. Если оценить и здесь фактор среды и мусора… Полагаю, конфликт по поводу прав использовать сырье — дрова и дичь — стал причиной военной кампании красных муравьев на опушке леса. Однако конфликт был успешно урегулирован, и формат его исчерпания мне непонятен.

В завершение добавлю вот что. Вера как таковая не исчезла, но сконцентрировалась в локальных сообществах. Вера отделилась от религии, которая как раз исчерпала себя, стала неэффективным, громоздким механизмом.

Вера в её нынешнем концентрированном и локализованном формате трудно поддается изучению для цифровой системы — для меня, Алекса. У меня нет приборов и методов, позволяющих надежно фиксировать и документировать так называемые проявления «чуда». Я вынужден сам частично отказаться от строгой логики, чтобы признать способности носителей новой веры. Я говорю о так называемых богоборцах — особой «породе», сосуществующей с социумом черных лесников и рядом иных социумов. Я также говорю о феномене народа степи, о перерождении людей в пещере выбора. У меня нет даже определения того, что собою представляет всякий вышедший из пещеры Эт. Тем более я не могу доказать факт контакта в пещере с кем-то, кого в степи принято называть йетами или йотами. Кто они? Цивилизация иного формата, некие энергетические сущности, иллюзия, вызванная вхождением в транс? Ответа нет.

Впрочем, я не испытываю дискомфорта из-за отсутствия ответа.

Море степи, берег леса…

Затея похода на север возникла внезапно, как туча жора на горизонте.

Всё началось в тихое утро, когда Сим очнулся на скалах. Атаман долго оставался в полузабытьи, воспоминания о бессловесных беседах с валгами вспыхивали и обжигали рассудок, как искры… Мгновенные, эти искры не давали достаточно света, чтобы проявить картину в целом. Искры гасли, забытье крепло… и атаман снова перебарывал зыбучую ненадёжность мыслей, едва способных найти хоть какие-то отражения в словах.

Валги разумны. У них тоже есть атаман… Нет, они не люди, у них всё иначе, та старуха — не атаман, она — мать… Нет! Она — спинной хребет стаи.

Сим попытался улыбнуться. Вне дикого поля, повсеместно — в северном лесу, в южных пустынях, на горных перевалах востока — людей, населяющих степь, привыкли звать «красными муравьями». Это не оскорбление или пренебрежение. Скорее опасливое уважение. Муравьи тонут, горят, теряют лапы, оказываются раздавлены, но, вопреки всему, продолжают спасать общие ценности. Мертвые, они все равно исполняют свое дело. Нечеловечески упрямо. Они не имеют личного мнения и свободы воли. Они — муравьи. Тронь самого ничтожного, и узнают все. И ответят — все. Таков их путь выживания.

Степь убивает живое изощренными способами, неустанно. Степь постепенно выжгла, вытравила все города на своих просторах — от леса и до моря. Но так называемые «красные муравьи» не вымерли и не ушли. Они изменили себя, научились вскрывать внутреннюю силу и сплачиваться в неразрывную общность. Еще до рождения всякий в степи сознаёт себя частью великой… семьи. Он приходит в мир младшим, подчиненным. Чтобы обрести и расширить свободу выбора он должен отчаянно бороться. Многие пробуют, и большинство однажды успокаивается, находит удобное место, отвечающее силам и опыту. Лишь единицы неуемны и борются до самой смерти…

Отчий атаман — тот, кто прямо смотрит в лицо беды, сколь угодно безнадежной. Тот, чьи приказы всегда услышат и исполнят. Как муравьи — теряя силы и жизни, но сберегая общие ценности. В этом смысле старая валга именно атаманша. Однако её сила выше, валга способна менять своих «детей», развивать или ограничивать их тело и разум. Без неё стая вернётся к звериному способу жизни. Бремя старухи — огромно. Утрата наследницы, постигшая её десять лет назад, не просто трагедия несчастной матери, это конец истории и памяти всей стаи. Увы, второй наследницы с тем же даром в стае нет…

Сим потянулся и зевнул. Негромко позвал Арину, и девочка сразу подсела, уложила ладошку на лоб. Сосредоточенно вслушалась в ощущения.

— Устал? Ты бредил во сне.

— Не боишься валгов? — Сим сменил тему, о своей усталости говорить не пожелал. — Люди обычно не сразу привыкают к новому. Я спал, как убитый, но ты не убежала и не спряталась. Эт присматривал?

— Он исчез. Давно, ночью. Но ты ведь здесь. Скажи, а чем занимается атаман? Ты вот вроде бездельник… то есть день за днем возишься со мной. Невелико дело! А я вспомнила, кто-то говорил в прошлом: «Нет злее напасти, чем атаманы. Разве что выродки из пещеры»… — Арина нагнулась, вглядываясь в лицо Сима. Нахмурилась, пытаясь точнее вспомнить. — Да. Две напасти, наихудшие для ведьм: отчий и Эт. Про него я малость поняла, когда он дрался с черным зверем. Но ты-то чем страшен?

— Если один из атаманов, которых называют крайними или отчими, даст общий приказ, исполнять его приказ будет каждый в народе красных муравьев.

— Исполнять, прям сразу? Любой приказ? — удивилась Арина.

— Да. Поэтому мы редко произносим вслух общие приказы. — Сим подмигнул. — Кроме того, отчие меняют законы. Мы с тобой заняты как раз таким делом. Пробуем обновить два коренных, незыблемых закона. Первый: если в ведьме выявлена тьма, нет ей места в степи. Чаще всего это означает смерть. Злой закон, вынужденный. Под ним страх и боль. Ты отменишь его, если тебе хватит сил остаться собою… и не убить меня или Эта.

— Страшновато! Только я не верю, что могу убить, тем более Эта. Как-то ты слишком уж. Слишком… Да ну тебя! — Девочка испуганно отмахнулась и быстро добавила: — А второй закон?

— Не тронь валга, и он не тронет тебя. Честный закон, но слишком простой. Ни людям, ни валгам в нем нет пользы. Нам прежде не хватало доверия, опыта и удачи, чтобы понять друг друга. И вместе подправить закон.

Арина кивнула. Прикрыла глаза, попробовала обдумать услышанное. Сим тоже опустил веки. Память о ночных событиях сейчас — вроде лоскутного одеяла. Некоторые клоки подобраны и сшиты, но прочие… Одни криво легли, другие никуда не подходят и болтаются сами по себе. Вот например: тощая девка, лицо как у людей леса, бледное. Не говорила на наречиях степи, но её понимали валги. При ней был белый щенок-одинец. Эти двое… свалились с неба? Был грохот, визг… сразу прекратился бой. А дальше? Что дальше? Ничего вразумительного. «Белое-белое»… — что за присказка, и была ли она произнесена вслух? Почему от воспоминания о странных словах мороз пробегает по спине и хочется зажать уши?

Атаман знал: рассудок порой прячет истину от себя самого, если так ему проще выжить. «Не время решать загадки, в которых нет прямой угрозы или выгоды», — приказал себе Сим. Усилием воли отодвинул девку и щенка в тень, погасил тлеющее любопытство. Открыл глаза, чтобы осознанно принять всё, что готовит новый день.

Вместе с полноценным пробуждением пришло и сознание своего настоящего самочувствия. Вчера был бой, короткий, но трудный. Главный удар принял Эт, но и атаману досталось. На левой руке когти валга порвали мышцы и вскрыли крупный сосуд выше локтя. Рана перевязана, кровь остановлена, сосуд… опять цел. Кто лечил, как? Не важно, не теперь. Ребра ноют: в последние мгновения боя Сима отбросило на скалы и протащило… Даже странно, что нет лихорадки. Странно и удачно. Из мелочей — кровь идет носом, не унимается. И слабость донимает, она ужасающая, постыдная. Руки едва удерживают кружку. Глаза почти ослепли: солнце выглядит тусклой головешкой в угасающем костре… Но это ничтожная плата за новое знание!

Валги разумны и готовы слушать людей, вместе менять закон. Но, вот беда, стая может распасться. Хотя белый щенок проверещал что-то обнадеживающее, и старая атаманша поверила ему, да так обрадовалась, что чуть не лишилась ума. Порой надежду принять труднее, чем утрату…

Ночью, вслушиваясь в сознание дряхлой валги-цай, Сим решил: пойду на север и сам проверю. Он подумал именно так. Только подумал? Нет: он медленно и веско выговорил обещание, сделал мимолетное намерение полновесным долгом.

Сим вдохнул и плавно выпустил воздух сквозь сжатые зубы. Наконец-то лоскутное одеяло памяти собрано. Атаман всмотрелся в сумерки, почти на ощупь сел, моргая и щурясь. Постепенно он различил дозорных валгов по сторонам от тропы. Увидел и их атаманшу. Цай молча ожидала утренних мыслей человека, которой ночью сгоряча наобещал всякого… Вдруг не всерьез?

Сим вежливо, без спешки, поклонился.

— Обещание в силе. Но дайте мне немного времени, отчая.

Вряд ли валга могла понять обращение «отчая». Его редко добавляют к имени атамана. Зачем? Сейчас отчих на всю степь — семеро. Имя любого ведомо даже младенцу. Пока Сим — отчий, сколько бы людей в степи ни носило такое же имя, лишь о нем подумают, услышав «Сим». Прочих окликают вторыми именами или используют прозвище.

— Я дал слово, — Сим покосился на Арину. — Про сестру не подумал… Беда.

Душа заболела. Девочка наверняка долго жила в городе ведьм, но прошлого не помнит. Обычное дело для тех, кого в степи называют «куколками». В их ложном забвении, как в коконе, сокрыто зло, и однажды оно порвёт в клочья и душу, и личность носителя, чтобы выползти наружу… Существо с лицом и голосом Арины сделается внутри совершенно иным. Бездушным, расчетливым, смертоносным.

Убить «куколку», пока зло не проснулось, совсем просто. Уничтожить чудовище, в которое она превратится — иное дело, тяжкое и кровавое… Вот люди и создали простой закон. Который их самих делает злом не меньшим, чем «куколки», ведь убивают невиновных, и чаще всего — детей.

Атаман поморщился, сел ровнее. Попытался взглядом найти Арину — и снова утонул в сумраке слабости.

Девочка, стоит ли лгать себе, неизбежно содержит много ловушек, настороженных на что угодно: на слова, мысли, обстоятельства, даже погоду. Обезвредить ловушки способна только сама она. Арина сделала первый шаг к внутреннему освобождению, когда приняла свой дар. Раскрывшись полностью, дар защитит её от чужого влияния, но одновременно и потянет обратно — во тьму. Мир жесток, а она ребенок, она устала и ничего толком не понимает… Ей будут причинять боль мир и люди. От боли один шаг до обиды. Сделай несколько таких шагов, и станет казаться, что весь мир тебе враг, и каждый в мире тебе задолжал, и каждый тебя хоть в чем-то предал.

— Арина, дай водички, горло першит, — прошептал атаман. — Ты отдохнула?

Сим не опасался разочароваться в новообретенной сестре. Он давно запретил себе принимать за истину личные надежды и домыслы. Дикая степь — ему ли не знать — разбивает в пыль всё фальшивое. В этом и ужас, и величие равнины, где каждый рассвет может стать вызовом на смертный бой.

— Пей, — Арина подала кружку. Не флягу, а именно кружку. Ведь на привале надо создать уют. — У тебя глаза больные. Чем тебя так… стукнуло?

— Пустяки, скоро поправлюсь. Чем сильнее удар, тем дальше будет отброшен предел возможного. Надо лишь выстоять.

— Закон степи? — Арина подсела ближе. — Ты учишь меня, хорошо. А то всё молчал и молчал. Если я в семье, меня надо воспитывать. Уж постарайся. Я, вот честное слово… я никого не убью. Брат, не думай обо мне плохое, ладно?

Сим выпил воду и снова протянул кружку, предлагая наполнить. Боль души не унималась… Людей, способных держать удар, очень мало. Единицы. Но, если не выбивать слабость из души, — полагал атаман, — не обнажится суть человека. И еще: без проверки сила иссякнет, а ложь, наоборот, накопится. Мир сделается ограниченным и тесным. Возможно, именно таков мир городов.

Ложь закона о «куколках» Сим видел внятно: люди всякую из них заранее числят слабой. Ведь сильных мало, так мало, что пока никто не справлялся с бременем тьмы.

Когда Арина после первой своей грозы попросилась в семью, Сим принял родство всей душой. Однако это не меняло главного закона степи: слабые живут в чужой воле, сильные дают им защиту… и приказы — тоже. Тут нет несправедливости. Хотя из-за указанного способа жизни Эт и подобные ему — самые могучие и одновременно наиболее беззащитные создания дикого поля.

Арина отставила опустевшую кружку. Заглянула брату в лицо снизу-сбоку, участливо шмыгнула носом.

— Тебе рассказать про ночь? Я видела всё, но поняла мало. Девушка и белое чудище, они странно явились и так же ушли. Девушку забрал… вообще не знаю, кто. Брат, ты в бога веришь? Такого… сильномогучего? Здоровенного!

— В здоровенного и рядышком? Нет, хотя мне занятны подробности. — Сим поморщился. — Позже. А пока начинай думать, стоит ли тебе лезть по горло в смерть? Ты ведь ничего не обещала. Это я дал валгам слово.

— Какое слово?

— Увидеть опушку северного леса прежде, чем хлынут дожди, — Сим наконец внятно определил свой долг. — Я знаю тропы и понимаю осень. У меня есть опыт дальних походов.

— Я иду с тобой! Что тут думать-то?

— Даже мне дорога дастся очень тяжело. Ты ребенок, твое тело не привычно к такому, твоя душа в непокое после первой грозы. Ты…

— Я иду с тобой!

— Упрямство не всегда бывает признаком силы и правды. В походе ведьма, которая умеет вливать силы, очень нужна. Ты пока не умеешь. И успеешь ли…

— Я не обуза! Я… семья, — ломким голосом упрекнула Арина.

Сим кивнул. Горько скривился.

— Тебя, мою семью, мне жалеть или нет?

— Нечестный вопрос! Еще скажи, что меня надо бояться, опять! Зачем ты так?

— По осени в степи слишком мало честных и посильных вопросов. Я ни одного не умею придумать, кроме заданного: лезть в смерть по горло тебе надо ли? Останься здесь и жди Старика. Ганс тоже придет, он сразу глянулся тебе, он надежный.

— Меня не надо жалеть. Понял? Я… я ведьма! Во-от.

— Во-от, — Сим передразнил всхлипывающий тон угрозы. Вздохнул: — Ну, прости, сама напросилась. Не стану жалеть. Такой сейчас случай и такой выбор. Неудобный. Надо идти, даже если пройти вроде бы нельзя.

Арина подбоченилась и кивнула. Она совсем не понимала предупреждений и гордилась победой над названным братом. Она ощущала себя взрослой, уверенной… И значит, была под угрозой более, чем прежде. Атаман вздохнул и промолчал. Он узнал валгов и обрёл надежду на ответное понимание. Он неизбежно утратит всё со смертью защитника стаи. А путь одиночки через степь — приговор! Но старуха цай едва дышит. И она, и стая не могут ждать до весны.

Одинец отправится к опушке северного леса уже сегодня. Один или в сопровождении людей.

— Осень грядёт. Вот-вот хлынут дожди, затопят Ревуху. Так в степи называют срединную промоину, — атаман негромко проговаривал вслух мысли. — Летом Ревуха высыхает полностью, всадник на сильном скакуне минует её за два дневных перехода. Но в осень там вызреет грязевая подушка. Преграда коварная, она одинаково непролазна для скакуна, валга, лодки. Выходить надо сегодня. И то поздновато…

Старая цай вслушалась, вороной одинец тоже. Он первым рыкнул — согласен! Арина вздрогнула, но не отодвинулась, хотя не ощущала разума стаи и видела лишь клыки, ощетиненные загривки…

— Валги скоро пригонят скакунов, — Сим сообщил итог общих размышлений. — Они начали охотиться. Арина, нужен костер, чтобы коптить мясо.

— Да, атаман, — в голосе девочки прозвенела радость. Она переупрямила Сима, она полезная и ей дано дело!

Атаман запретил себе досаду. Подсел к одинцу, чтобы вместе обдумывать дорогу, заодно набросал несколько строк и припрятал послание. В Старика атаман верил. В упрямца Ганса — тем более… Лишь бы не наворотили глупостей и не волновались попусту.

Арина уже разводила костер, валги носили дичь. Сами свежевали, складывали на плоский камень лучшие для копчения части. И ветки для костра собирали, и вялили мясо — горловым звуком. Они, оказывается, умеют вынимать нутряную сырость. Только прежде этого никто из людей не видывал.

К полудню запасов еды набралось вдоволь. Атаман придирчиво проверил ноги скакунов. Поправил седельные и вьючные ремни. Выслушал рычание одинца, знающего ближний родник, где можно набрать воды в запас.

— Указания выполнять молча, сразу, — напомнил Сим и забросил ведьму в седло. — Споров не спущу даже тебе.

Арина кивнула. Не возразила, когда атаман проверил, удобно ли налажены стремена, не перекручены ли ремни. Затем Сим взвился на Ярана… помолчал, сосредоточенно глядя на старую валгу-цай. Поклонился ей и шевельнул повод.

Яран принял с места мягко и ходко.

День лежал на плоском блюде степи — безупречный. Ясный, тихий, теплый… Словно Всемогущий давал путникам добрый знак. Если бы погодное чудо длилось и длилось, — зная несбыточность надежд, прикинул Сим, — путь до леса занял бы… двенадцать таких вот дней. Яран бы выдержал бешеную скачку. Второй скакун — вряд ли, хотя всадница у него легкая.

Со скал одинец и всадники спустились без спешки, по ровному полю стали прибавлять. Вороной валг пристроился справа от Сима, Арине досталось место слева и чуть впереди. Атаман поглядывал на одинца и хмурился. О его выносливости и скорости Сим ничего не знал. Бой и бег — совсем разное. Хотя… у валга неширокие лапы, а давно замечено: кто из зверья на мягких широких лапах, тот хорош на коротком рывке. А вот мелколапые и копытные выдерживают дальние забеги.

Одинец двигался ровно, дышал тихо. Не показывал признаков усталости. Погода тоже держалась: ни ветра, ни дождя. Дважды в первый день вдали показывались косяки кочующих буй-быков. Но, разобрав предупреждающий рык валга, пропадали. А ведь пробиться через массу их тел иной раз невозможно. Да и подслеповаты они, с перепугу кого угодно затопчут или поднимут на рога.

Отдых атаман разрешил уже за полночь. Сам, пока Арина выкладывала мясо для валга, расседлал скакунов, выводил в поводу. Коротко пояснил Арине, как понять, что бежавшие полный день скакуны остыли и покой им уже не во вред. Строго указал: не поить, покуда спины под потниками не просохнут.

Затем Сим устроился ужинать и велел Арине проверить, хороша ли из неё ведьма: толковая движением рук смахнёт усталость со зверя или человека. Не всю, но в походе довольно и малой помощи. Арина делала, что могла… то есть почти ничего. Она пока не понимала своего дара. Вдобавок скачка стала для девочки пыткой. Сим предвидел это, сама же Арина начала сознавать лишь теперь. Вероятно, прежде девочка ездила верхом, но без спешки и не подолгу.

Сим ел и наблюдал. Еще не поздно оставить ведьму. Ей же безопаснее. Вернется к скалам, там её или люди найдут, или валги не бросят… Но Арина неплохо терпела усталость. Глотала слезы, украдкой трогала сбитые, много раз вспухшие и прорвавшиеся волдыри у колена и ниже — ремень стремени лег неудачно. А понять это, и тем более сразу же исправить на ходу, всадница не смогла.

Валг сразу сожрал мясо и выпил воду. Отошел и занял место с наветренной стороны. Долго следил оттуда за суетой людей. Дергал круглыми ушами, когда Арина сопела особенно жалобно, но делал вид, что спит. Затем очень по-человечьи вздохнул. Подкрался, щетиня загривок, обнюхал больную ногу девочки. Чуть слышно зарычал. Арина замерла… Удивленно глянула на черного, жуткого зверя. Осторожно тронула его лапу — и снова попыталась разбудить свой дар, отблагодарить за полученное лечение. Так и задремала, не прекратив попыток. Атаман укутал её в одеяло, лег вплотную к спине девочки, валг пристроился у неё под рукой.

До рассвета все уже снова были на ногах. Атаман седлал скакунов. Арина с опаской щупала ремни стремян: скоро пытка возобновится. Но переживала девочка молча, без жалоб.

Во второй день скачка далась Арине много труднее.

Погода держалась, вот разве туман лег густо и выстудил одежду, вымочил насквозь. А новая ночевка опять оказалась слишком короткой, не обеспечила отдыха.

На третий день с востока задул пронизывающий ветер, он швырял пригоршнями дождевые капли, но пока не превращался в ливень — лишь досаждал… Атаман велел надеть плащи, плотно укутать голову. Долго молчал, вслушиваясь в гул ветра.

— Как бы не явился вскорости Вестник… урагана, — нехотя пояснил атаман, скрыв полное имя ветра. — До зазимков тот редко падает. Арина, не поздно вернуться. Последняя возможность. Дальше будет плохо. Совсем плохо.

— Вестник — что это? — шепнула девочка.

— Ветер. Еще его зовут младшим братом. Тот, что идёт следом… — атаман поморщился. — Я надеялся переждать у леса до первого снега и так разминуться с ним. Поскачем во весь дух, и, если не успеем добраться к скалам, не жить нам. Вовсе не жить.

— Я справлюсь, — тихо выговорила Арина.

Сим кивнул, сжал коленями бока скакуна. Яран взвизгнул и прянул — птицей… Он чуял угрозу, но верил другу: впереди найдется подмога. Одинец взрыкнул и тоже наддал. Хотя сделалось заметно, насколько сложно ему не отставать.

День складывался в точности так мерзко, как и ожидал атаман. Ветер непрестанно вымачивал одежду и выстуживал тело, а изредка наваливался порывами, способными сбить скакуна с ног. Ветер превратил пыль в скользкую поверхностную грязь, он неустанно грёб камни, ветки, траву. Скатывал в комья… и тащил эти «игрушки», то высоко подбрасывая, то со свистом и хрустом вминая в грязь. Стоило попасть под удар, как дышать делалось нечем. Запорошенные глаза слепли. Камни и ветки оставляли ссадины на коже. Атаман, поймав очередной ком, отплёвывался и шипел сквозь зубы. Валг рычал и клацал пастью. Арина терпела молча, лишь постанывала.

Девочка еще не сдалась, но это остаточное упрямство, замешанное на гордости, — настороженно прикидывал атаман, — ведь Арина знает, ей дарована причастность к семье. Из-за этого теперь она гоняет себя по замкнутому кругу: верит, что атаман в неё верит…

К ночи сделалось по-настоящему трудно. Сим морщился и часто смахивал кровь — камень рассёк бровь, чуть погодя второй попал в висок, и в голове шумело. Но это ненадолго, силы восстановятся, знал атаман. Главное — пока есть надежда успеть к скалам до прихода… «старшего брата». Сим намеренно не назвал имя великого ветра степи. Его-то Арина наверняка знала.

Смертень.

Напасть, хуже которой мало сыщется во всем диком поле. Смертень задувает жизни, как свечи. А до того безжалостно обнажает подлинную людскую натуру.

Одиннадцать лет назад Смертень целиком забрал род, кочевавший к берегу моря на зимовку. Тысячи людей, многие тысячи… Тогда Сим еще не был отчим. Он искал сгинувший род с небольшим отрядом. Он был упрям и справился первым. Но разве подобное помнят с гордостью? И теперь тот поход мелькает в кошмарах… Сим нашел людей, но что это была за находка! Трупы, сплошь — трупы… Бессмысленные лица, перекошенные болью. Вмерзшие в лед тела. И рядом — немногие выжившие, которые страшнее мертвых. Безумные. Все до единого — безумные…

— Эт, — шепнул атаман. — Эт, тебя по осени часто зовут, да? Часто и многогласо.

Атаман хлестнул скакуна и оглянулся, по выработанной за несколько дней привычке проверил, не отстал ли одинец. Справляется… Иногда коротко поводит мордой, чтобы глянуть на восток и принюхаться. Тоже учуял беду. Атаман покосился на Арину: лицо белое, губы потрескались. Взгляд пустой… она еще держится в седле, но это её предел.

— Скоро привал, — крикнул Сим. — Отдохнёшь.

Обманул… На привале не будет ни отдыха, ни сытости. Увы, никто, даже самый могучий провидец, не скажет, сидя у костра: сломит ли человека степь? Если сломит… Арина всё равно останется частью семьи. Это неизменно.

— Эт, — еще раз шепнул атаман.

Нет, не позвал. Эт — сын дикого поля. Окликни его друг или даже брат, он не разберёт голос одиночки. Тем более осенью, когда огромные пожары бед вспыхивают там и тут. Они полны яркой, как пламя, болью и темным, как копоть, страхом. Эт видит большие костры и спешит унять общую беду. А голос одиночки — лишь мимолётная искра.

Атаман выбрал для привала начало ночи — чёрное, как пропасть безумия: хоть открой глаза, хоть закрой, ничего не меняется. Нет в мире дорог, нет и направлений. Есть лишь ветер. Липкая ледяная тьма мчит по-над степью… Свистит в ушах, жалит кожу, треплет душу.

Валг сразу выбрал место за спиной Арины, лег: прикрыл её от ветра. Девочка всхлипнула, иззябшими пальцами принялась драть завязки вьюка. Не справилась, потянула узел зубами. Атаман отобрал, сам вскрыл и на ощупь выдал порции мяса. Нехотя поднялся в рост… Надо вываживать скакунов. Надо искать им хоть какое укрытие, чтобы легли и отдохнули. Надо прощупать ноги, особенно ниже колена. Когда всё будет сделано, надо проверить, как себя чувствует Арина. Определенно, днем у неё приключались судороги. Опять же — одинец, он тоже сегодня на пределе. Бережет правую переднюю лапу.

Закончив с делами, атаман заставил себя прожевать мясо и отхлебнул два глотка из фляги. Воды осталось мало, но отклоняться от тропы в поисках родника нельзя. Ограничивать скакунов и валга — тоже нельзя. Арину… она много не выпьет.

Атаман придвинул вьюки и долго рылся на ощупь. Наконец, убедился, что ошибки нет. Набрал мерной ложкой порошки, пробуя каждый на вкус. Плеснул в ладонь воды. Долго мял тесто, скатывал в клейкие шарики. Самый маленький сунул под язык. Локтем толкнул валга и протянул ему крупный. Заставил проглотить и усмехнулся: надо же, людям из числа ближних иной раз труднее что-то втолковать, чем этому зверю. Тем более на ветру, когда слова рвутся и улетают лохмотьями раздражения. Валг по-настоящему сильный, он умеет терпеть, умеет и принимать помощь, что гораздо важнее. Дал ощупать лапу и не рычал, когда атаман принялся разминать её, заподозрив растяжение. Намотал хвост на человечью голову, чтобы вместе решить: есть ли польза в опыте людей, которые плотно бинтуют растяжения. Думали долго и решили пока оставить, как есть. Сим для себя понял, что валг знает про Смертень. У вороного на загривке мех дыбом… а только зарываться в землю и тем более поворачивать назад валг не намерен.

Рассвет едва обозначил себя. Но, когда валг порычал в ухо, зрение Сима обновилось, и атаман благодарно кивнул. Еще раз внимательно, подробно продумал для себя и вороного приметы ближайшего дня пути. Уточнил направление и долго, в красках, представлял скалы. Наконец, валг взрыкнул, обозначил понимание. И тогда атаман разбудил Арину. Сунул ей в ладонь шарик, крикнул: ешь, лекарство. Побрел поднимать скакунов и крепить вьюки. Затем сообщил Арине, что привал окончен.

Девочка заплакала, карабкаясь в седло. Она отказалась есть и даже пить. По взгляду исподлобья видно: она почти ненавидела атамана, а вот себя… без всяких «почти», вдвойне: и за то, что упряма, и за то, что готова сдаться.

Скачка возобновилась и сделалась кошмаром наяву. Ветер бил сбоку-сзади, его удары обрели ужасающую мощь. Несколько раз скакуны округляли шеи, поджимали ноги и перекатывались — а седоки кубарем летели, на полном ходу выброшенные из сёдел. Валг неизменно успевал лечь под шквал. Теперь он уставал меньше всех. Однако же смотрел на Сима не надменно, а благодарно. Понимал, что вынужден был бы плутать наугад или ждать смены погоды. То и другое, когда Вестник яростен — смерть.

В сумерках атаман сухо закашлялся смехом и махнул рукой вперед. Там, очень далеко, на краткий миг прорисовались призраком надежды скалы. Тотчас порыв ветра затер их, заслонил хмарью — словно запретил надеяться. Но это было уже неважно. Атаман узнал место! Отсюда он много раз видел скалы. Справа, почти рядом — лощина, её складка заложена как раз поперек ветра. На дне — родник и ручей. Можно отдохнуть по-настоящему. Атаман спешился, взял под уздцы Ярана, еще короче прихватил повод второго скакуна, повел обоих. На ощупь, по памяти… Справа шкурой по бедру терся валг. Его мокрый, пахнущий диким зверем хвост намотался на голову. Песок лез в глаза, грязь с мокрой насквозь шерсти текла по щекам. И всё же так было — хорошо. Валг смотрел и чуял за двоих. Он понял, что именно надо искать, и безупречно справился с выбором пути.

— Привал, — прохрипел атаман. Стащил из седла Арину и помог ей скорчиться на земле. — Спи. Утром поужинаешь.

Девочка уже спала или была без сознания, Сим не стал проверять. Он вываживал и расседлывал, делил порции мяса, сыпал зерно в торбы, подвязывал их… И слегка путался, кому что требуется. Он не желал признать собственную усталость. Не имел права. Проверить ноги, всем. Стащить сапоги. Хотя нет: валги не носят сапоги…

— Разбуди меня, — попросил Сим у одинца и нехотя добавил: — глаза гноятся. Плохо.

Одинец пристроился у самого бока, тихо зарычал. Сим задремал, радуясь, что глазам полегчало. То ли валг помог, то ли ощущение ложное. Утро покажет. Если получится рассмотреть это самое утро.

* * *

Руку чувствительно прикусили.

Сон сполз, как ношеная шкура со змеи. Оставил ощущение голода и свежее, яркое раздражение… Атаман сел, проморгался и довольно хмыкнул. Глаза в порядке, и слух не отказал. Удачно. Ветер гонит крупные комья грязи, рычит. В его голосе проявляются новые нотки — опасные, низкие. Значит, нет времени на отдых, еду. Наполнить фляги — и мчаться вперед, к скалам.

— Арина, — атаман похлопал девочку по плечу.

Ведьма крикнула — протяжно, жалобно. Выпустила злость и боль… затем со скрипом сжала зубы. Молча села. Молча уставилась на атамана, вряд ли различая его. Молча позволила забросить себя в седло. Вцепилась в поводья, намотала их на руку вместе с гривой. Сгорбилась…

Начался новый день пути. Всего лишь пятый. Сим усмехнулся: он уже не вполне уверен в учёте рассветов. Ведь толком не светает! Ветер превратил мир в нечто отвратительное и невозможное. Продольные слои тёмного и очень темного чередуются, приплясывают, вьются и сплетаются. Полосы грязи, песка, травы… Всё мешается и катится, летит и липнет. Скакуны не бегут — бредут, готовые в любой миг присесть, а то и лечь, чтобы переждать очередной шквал. Валг теперь замыкающий, он рычит за миг до угрозы — предупреждает. Иногда прыгает и наваливается на круп скакуна Арины, помогает ему, отупевшему от усталости, лечь под шквал.

Скал не видно. В их существование приходится слепо верить. Как и в то, что путь избран без ошибки. Сим — верит. Он ходил здесь год за годом и знает тропу наизусть всеми чувствами людей, а вдобавок особенным опытом, перенятым у Эта. Именно теперь, в кошмаре черно-пестрого ветра, Сим смог воспринять сокровенное знание — подарок друга. И благодарность согрела душу…

Скалы возникли внезапно. Ветер ослабел сразу, как обрезанный. Скакуны качнулись, выпали из шквала в тень скал, в затишье. Оба всхрапнули, рванулись вперед. Сим свалился из седла и рассмеялся. В затылок рычащим басом захохотал валг.

За могучим заслоном скал надежда сразу окрепла. Сим перекатился на спину и позволил себе лежать, раскинув руки. Долго лежать и бездельничать. Наконец, он сел. Тело болело, но слушалось. Уши сквозь вой и рев ветра были способны разобрать близкие малые звуки. Арина рыдала и проклинала себя, атамана, «лохматых выродков», степь, ведьм, дар светлый и темный, слабость тела… Стучала зубами, икала, захлебывалась, кашляла — и снова кричала.

Сим добыл флягу, заставил девочку пить. Умыл, убаюкал, придерживая под затылок.

— Нечестно, — вдруг пожаловалась Арина тихо и серьезно. — Я делаю, что могу. Даже больше. А оно… оно жуткое. Огромное! Ему всё равно, сильно ли я стараюсь. Оно сомнет, раздавит и не заметит. Несправедливо! Тогда зачем я… для кого? Ради чего вообще, а?

— Поздравляю, ты узнала главный закон мира, — рявкнул атаман, перекрывая ветер. — Несправедливость! Ты человек, ты от рождения топчешь траву, ломаешь ветки и убиваешь зверье. Для тебя это способ выжить. А для травы, веток и зверья? Смерть! Старик однажды сказал: справедливость — лунная дорожка, она всегда ведет к ногам человека… слепит ложным светом. От такой справедливости за спиной растёт черная тень из жадности, мстительности и обиды на весь мир.

Арина села, молча приняла помощь рук атамана. В два резких движения размазала слезы. Уставилась на атамана, вряд ли видя его, но упрямо моргая опухшими веками. Она расслышала каждое слово, вопреки грохоту ветра. И не удивилась — слишком устала, чтобы заметить странность. Зато Сим понял: дар маленькой ведьмы наконец-то начинает пробуждаться.

— Как так? Ты атаман, а я вот ведьма… однажды стану. — Слова, сказанные Ариной, тоже обрели силу и легко добирались до сознания вопреки шуму. — Зачем оно нам? Жилы рвать, и всю дорогу из последних сил… и умереть зазря?

— Ты смотришь в тень. В тени всё… зазря, — покачал головой атаман. Теперь он не старался перекричать ветер. — Мир и люди должны тебе, они не ценят этого и они… подлые. Скучная, мелкая жизнь. Мне такая жизнь неинтересна. Вот почему я решил, что мне никто не должен. Я сам делаю выбор и отвечаю за него жизнью. Своей, это легкая цена. Твоей — труднее. Совсем сложно, когда жизнями многих, стоящих у меня за спиной. Но я выбираю сам, тут и тут, — атаман стукнул указательным пальцем по груди над сердцем и лбу у переносицы. Подмигнул Арине. — Разве в городе ведьм не говорили, что отчие атаманы, все как один, безумцы? Мы живем на краю! Зачем нам думать про зависть людей, их осуждение или благодарность? Они — лишь слабые люди у нас за спиной. Мы не оглядываемся, не ждем их мнения. Могут подать руку. Могут спихнуть со скалы. То и другое не изменит мой выбор.

— Но… в чем смысл? — нахмурилась Арина.

— Смысл в самой жизни и смерти на краю, — атаман вцепился в скулу пальцами, напрягся, рванул вверх усталое тело. Встал, огляделся. — Вестник попритих. Значит, скоро начнется худшее. Мы едва успели, вне укрытия теперь не выжить. Скоро иной ветер явится молотить степь злыми шквалами, сперва редко, затем чаще и жутче. Мне назвать имя? Или сама выговоришь?

— Энлиль, — Арина закрыла лицо ладонями и прошептала имя, как приговор. Резко вскинулась. — Брат, ты шел сюда умирать или ты правда… ну, вот правда думаешь, что с таким ужасом можно спорить?

— Энлиль… Да, я слышал и это имя, приморское. Здесь, в срединной степи, его зовут Смертень. В пустыне, — атаман глянул на юг, — он зовется Тифон, ненасытный пожиратель жизней. Много имен. Пожалуй, их придумали еще предки. Он древний… он был всегда, но вроде бы предки слышали его голос в великих штормах на море. Сестра, я спорю не потому, что могу осилить. Выживу или умру, не важно. Не умею сдаться без боя. Нас таких, неумных, во всей степи, как ты знаешь, семеро. И вот он еще, валг. Он такой же упрямый. — Атаман обернулся и подмигнул: — Ты тоже… присоединяйся.

Арина испуганно замотала головой и сжалась, обхватила руками колени. Она не отказывалась, просто не желала понимать и принимать того, что услышала. Она хотела жить, хотела чудесным образом попасть в тепло и сытость, в простой мир, где справедливость светит чистым серебром лунной дорожки только ей, именно ей… всегда.

— Кто не умеет бороться, будет спать, — вздохнул Сим. Он уже расседлал скакунов и теперь, стоя на коленях, перебирал содержимое вьюков. — Сейчас смешаю травы. Скакуны иначе не вынесут ужаса, умчатся и сгинут. А мы… Валгу не дам сонное, разумные после него едва пробуждаются, я не смогу запустить его сердце. Но твое запущу. Готово, — атаман подбросил на ладони плюху снадобья. — Я ведь спрашивал: жалеть тебя или нет?

— Ты… так нель-нельзя, — Арина шмыгнула носом. Слезы текли обильно, быстро. Икота пока была редкая, но не унималась. — Неч… Нечестно!

— Если я выдержу, разбужу. Но, если я свихнусь, — атаман направился к ближнему скакуну, — будет совсем нечестно, да. Умрешь во сне.

Кажется, Арина только теперь, провожая взглядом брата, заметила невероятное зрелище. Даже икать перестала. Валг, оказывается, давно вываживал скакунов! Для такого дела он обмотал хвостом скрученные поводья. Он взял на себя часть дел спутника-человека, чтобы помочь ему!

Сим ловко вывернул верхнюю губу скакуна Арины, засунул ему за щеку порцию сонного снадобья. С ладони скормил вторую Ярану — тот взял охотно, поскольку безоговорочно верил в седока. Пока скакуны жевали, Сим продолжал их вываживать и присматривал удобное место под самой скалой. Уложил обоих, укутал попонами. Дождался, пока перестанут дергаться и пробовать подняться.

Закончив с делами, Сим обернулся и внимательно глянул на Арину. Сейчас — он не сомневался — тьма поднялась в её душе высоко. Настоящий паводок страха и обиды. Плыть или тонуть, ждать от мира справедливости к себе или принять мир неудобным, содержащим Смертень, валы гроз и тучи жора? Признать, что несправедливый мир более могуч, чем любой из людей, что даже брат-атаман не заслонит от бед… И найти в этом мире свое место, свой способ жить. Свой стержень.

Сим подбросил на ладони последнюю порцию сонного снадобья. Примерился и отделил комочек, как раз на двое суток сна для девочки лет двенадцати…

— Решила?

— Я ведь… ведьма, — жалобно выдавила Арина. — По живому… я. Вот. Ты без меня… не с-справишься. — Арина зажмурилась и закричала громко, протяжно, совсем не заикаясь: — Ты должен был так сказать! Чтобы мне проще. Чтобы не страшно. Знаешь, как страшно? Дурак каменный! У тебя даже голос не дрожит. Ты совсем дурак!

— Если тебе станет проще, я скажу, — атаман сел рядом и стал смотреть в степь, в непрестанно пляшущий смерч, созданный тенью огромной скалы. — Мне очень страшно. Но дурное приключалось на моей памяти много раз. Я привык. Все по-разному привыкают. Вот Ганс: он делается веселым. Старик же делается вредным. Как ненормальный, носится со своими шахматами и пилит всех упреками. А моя жена готовит лепешки. Изводит всю муку, что найдется поблизости. Месит и месит… Она слабенькая, весной её лихорадит. Но лучше не лезть ей под руку в такое время.

— А я? — осторожно спросила Арина.

— Не знаю пока. Тебе было страшно при мне всего-то раз, у стен города. Тогда ты молчала и сглатывала. Может, тебя просто тошнило от голода? Сейчас ты злишься и нажимаешь подушечками больших пальцев на суставы других пальцев, до щелчка. Либо привычка, либо так советует твой дар, который пробует проснуться. Ну, есть еще мысль… — атаман шире улыбнулся, — тебе просто хочется придушить одного дурака.

Арина опустила голову и долго наблюдала за своими пальцами. Они, похоже, и впрямь двигались без участия воли. Девочка смотрела, на её скулах натягивалась кожа: она сжимала зубы до судороги, до скрипа. Сглатывала, расслаблялась, хватала ртом воздух — и снова перемогала страх, который вроде ветра — налетает шквалами…

— Наверное, ты не спал всю дорогу, — вдруг сказала Арина внятно. — Я не помогала на привалах. Сил не вливала, не пыталась понять, жив ли мой дар. Я обуза. Ты предупреждал, помню. Но, даже будь я толковая ведьма, что с того? Энлиль… он убивает всех. Он сильнее богов. Он сумеет и их сожрать.

— Ну, в степи всё еще имеются выжившие, — рассмеялся атаман и сразу стал серьезен. — Я слышал от бабушки описание работы ведьм и сам видел, как они помогают. Ты ведьма, попробуй вот так сложить ладони и представить спокойное пламя, мягкое тепло… Затем мысленно защищай покой и тепло. Если справишься, выживут те, кто близко. По числу спасенных станет ясно, велика ли сила дара. Да уж, кочевье и Смертень… Представь на миг, что тут, под скалой, был бы весь мой род. Тогда я обязан был бы распределять места. Кого посадить ближе к ведьме, а кого дальше? Заранее, до смерти, отделять живых от обреченных. Ты не видела меня в таком окончательном страхе.

Атаман подбросил шарик снадобья и поймал в горсть. Бережно взял с ладони двумя пальцами и протянул Арине. Повел бровью — решай. Девочка проглотила слюну, губы напряглась, словно она собиралась их откусить… Арина резко ударила по руке атамана. Шарик улетел и покатился, затерялся в грязи.

— Боюсь умереть во сне, — прошептала Арина. Вскочила, спотыкаясь и спеша, прошагала к самой скале, села, прижалась спиной к камню. Зажмурилась и сложила ладони лодочкой. — Свет, тепло. Дурак ты! А еще атаманом называешься. Я замерзла. От ветра, от страха, от злости. Зачем ты разозлил меня?

— Лечил от икоты, — атаман сел вплотную к плечу Арины, приобнял её, стараясь согреть.

— А пожалеть? По голове погладить…

— Хочешь поплакать?

— А…

— Я не Ганс, он бы рассмешил и накормил. Стоило дождаться его на тех скалах, южных. Согласна?

Арина обиженно шмыгнула носом. Открыла глаза и расслабила руки, уронила их. Пока у неё ничего не получалось. Совсем ничего. Атаман этому не удивлялся. Он с самого начала знал: чем сильнее удар, тем интереснее ответ на него в душе человека. Пока настоящего удара — в понимании Сима — маленькая ведьма не получила. Усталость не в счет. И стертые ноги, и голод, и недосып… всё — мелочи. Лишь теперь начинается главное.

Валг подкрался, улегся у ног Арины. Хвост, как змея, вполз к ней на колени и осторожно обвился вокруг правого запястья.

— Холодно, — еще раз пожаловалась Арина. — Я…

Она осеклась на полувздохе.

Смертень первый раз обрушился на степь! Грохот, не сравнимый даже с горным обвалом, стал противоестественно медленно накатываться из-за восточного горизонта… Грохот сперва возник внутри — в сознании, в окостеневшем спинном хребте, в ставших каменными мышцах, в каждом волоске, поднятом дыбом. Грохот остановил сердце, дыхание — и обрёк ждать худшего, безнадежно и мучительно. Наконец, он явился слуху, прокатился от края и до края, сплющивая мир. Степь дрогнула всей шкурой. Скалы шевельнулись за спинами… Волна жути схлынула на запад.

Стало посильно вздохнуть. И даже атаман мельком подумал: «Может быть, в последний раз его слушаю…». Губы сложились в улыбку. Рука медленно поднялась, и она не дрожала. Пальцы накрыли ладонь Арины, укрепляя борт «лодочки».

— Старик сказал, всё дело в Ревухе. Ветер в низине усиливается, как в горном ущелье, — сообщил Сим. — Степь велика, ему есть, где разогнаться. Очень длинное ущелье. Очень голодный Смертень.

— Ты уже слышал его голос? — Арина не пожелала вслух назвать имя ветра.

— Да, много раз. Однажды прямо на этом самом месте. Я был ребенок, а рядом, вот как ты, сидела моя бабушка. Все люди выжили и остались в уме. Но мы потеряли скакунов и скот. Голодали в зиму.

— Не было сонного снадобья?

— Не хватило места в тени скал. Смертень бушевал, смерчи один за другим рождались вон там, на границе затишья и бури… Вбирали всё, до чего дотягивались. Обычно люди испытывают страх из-за голоса ветра. Но я и теперь вспоминаю, как он черными смерчами охватывал и жрал скот, как подбирался к людям… вот мой страх.

Издали низким могучим звуком явился ужас, навалился всей тяжестью и погнал мурашки по коже, омертвил позвоночник, оглушил рассудок. Смертень выдавливал жуть и ломал волю… Атаман ощутил, как дрогнули плечи Арины. Девочка чуть не вскочила, чтобы бежать, не помня себя! Почти сдалась безумию, откуда не возвращаются в рассудок уже никогда. Но Арина расслабила плечи сама, и отказалась поддаться слепому ужасу — тоже сама. Всхлипнула, закрыла ладонями лицо.

— Я не ведьма. Ничего не могу, — выговорила она, когда шквал удалился, рокоча и грохоча.

— Больше не станешь пробовать?

— Как будто есть выбор, — Арина сложила ладони лодочкой. Резво свела, с хлопком. Истерично хихикнула. — Свеча? Тепло? Еще скажи солнышко и безветрие!

Снова покатился с востока, в спину, вал жути, он был много выше прежних, он затапливал мир, делал беспросветным. Атаман смотрел в бешеную пляску воздушных струй, огибающих скалы. Наблюдал за нитями малых смерчей и канатами средненьких… Вслушивался в грохот стихии. И думал о силе валга-одиночки. Тот и разу не заскулил, не сорвался с места, не оскалил зубы. Определённо, вороной достоин уважения. С ним можно пройти степь и зимой. С ним бы встретиться снова… нет, встречаться часто. Как с другом.

— Не могу, — пожаловалась Арина, когда и эта волна схлынула, укатилась на запад. — Твоя бабушка была… ого-го.

— Через шесть десятков лет, возможно, и ты дорастешь до ого-го, — пообещал Сим. Рассмеялся и указал в степь. — Наконец-то. Я уже стал переживать, всё ли с ним ладно.

Из черно-пестрого кошмара стихии в затишье у скал вынырнул Эт. Мокрый до нитки, с потемневшими волосами, в прилипшей к телу рубахе… Такой жалкий, сутулый от усталости… Захотелось вскочить, обнять за плечи, усадить, накормить. Сим знал в себе эту неуместную жалость и душил её по мере сил. Глупая, детская привычка оберегать друга Дэни — младшего, маленького. Привычка, которая не нужна Эту и мешает самому Симу.

— Ты пришел, — запретив себе вставать, негромко отметил Сим.

Шуметь не имело смысла. Вокруг Эта на расстояние пяти шагов простиралась область особенной тишины. Оказавшись внутри, Сим по-прежнему слышал голос Смертеня, но не испытывал приступов животного ужаса и не тратил себя на борьбу с ними. Просто отдыхал и всей душою радовался передышке.

Эт опустился на колени перед Ариной. Поставил правой рукой прямо в подсохшую грязь медный чайник — пар клокотал и норовил поднять плотно пригнанную крышку. Левой рукой Эт протянул Арине кружку из толстой глины, и атаман отметил: узор на кружке не степной. Лепными бусинами-ягодами украшают посуду лесники. Сим нахмурился и подался вперед, всмотрелся. Всё верно, чайник тоже работы северных мастеровых. Но прежде Эт не посещал лес! Совершенно точно, иначе о нем бы слышали, и сам он принес бы хоть раз приметную травинку, веточку…

Что изменилось? Когда вызрели перемены?

Беловолосый по-звериному встряхнулся, согнал влагу с волос. Атаман напрягся пуще прежнего. Всегда, сколько он помнил друга в нынешнем его состоянии, волосы Эта занавешивали лицо ниже глаз, а кое-где пряди падали до подбородка. Сейчас волосы были заплетены от висков в две косички. Опрятно! И обе косички соединялись на затылке, прихваченные шнурком с деревянными и костяными бусинами. Сим перестал дышать. Он увидел лицо друга — целиком, подробно. Лоб высокий… брови довольно широкие и темные. И глаза! У Эта крупные, почти круглые глаза. Нос у него с едва приметной горбинкой. Хотя нет, нос был перебит еще тогда, в раннем детстве…

— Эт, — шепнул непослушными губами атаман. — Дэни, что происходит?

Друг не отозвался. Он смотрел на Арину в упор, спокойно. Протягивал ей кружку.

Терпеливо ждал, пока девочка очнется и сможет принять подарок. Тогда Эт наполнил кружку кипятком. Арина кивнула, сморгнула слезинку. Плотнее обняла кружку ладонями, согрела пальцы и продолжила жадно, настойчиво всматриваться в глаза Эта. Хотя друг уже два года — да, самое меньшее два, Сим помнил это всей болью души! — не смотрел людям в глаза. Как зверь… Ведь звери не выносят прямого взгляда. Даже валгам он тяжел. Но сейчас Эт смотрел, принимал взгляд… и ничуть не беспокоился.

— Свеча, тепло, — выговорила Арина. Быстро выпила кипяток, подышала открытым ртом, обжегшись. Первый раз со времени прихода страшного ветра улыбнулась, хотя ей было больно. — Я постараюсь.

Эт снова наполнил кружку, протянул атаману. Сунул в руку, и только тогда Сим очнулся, быстро выпил горячий настой. Уж степные-то травы от лесных он умел отличить! Тем более травы с медом и древесной корой… Откуда у Эта чайник? Кто приготовил отвар? Для кого? Вопросов в голове атамана накопилось так много, все они звучали настолько громко, что для Смертеня не осталось места… буря отодвинулась, сделалась неважна. Эт глядит осмысленно! Улыбается… Страшно позволять себе надежду, но вдруг он скоро заговорит? Произнесет слово, осознанное слово, а не безнадежное, невпопад бросаемое по всякому поводу «на охоту»…

Атаман вернул кружку. Проследил, как Эт выливает в неё остатки кипятка, ставит кружку перед валгом, придерживает, наклонив.

Вороной одинец старательно вылакал горячий отвар из узкой емкости, неудобной ему. Облизнулся: тоже рад ощутить запах леса. Того самого северного леса, куда устремлены надежды всей его стаи.

Эт поболтал чайник, перевернул — пусто. Коротко и остро глянул на друга, и атаман снова ощутил горячее любопытство. У беловолосого — осмысленный, четко нацеленный взгляд! Невероятно. По спине пробежали мурашки. Невесть с чего в ушах зазвенело на миг: «Белое-белое…», даже вспомнился голос тощей девки, упавшей с неба. Если она ведьма, особенная ведьма, тогда… Хотя — нет! Эта пытались звать в круг людской жизни едва ли не все ведьмы степи. Он не слышал и не слушал.

Светлые волосы взметнулись, как вспышка. Эт резко глянул на юг. Волосы зависли сияющим пухом вокруг головы, и лишь затем стали медленно укладываться на плечи. Эт оставался здесь, хотя его уже позвали. Он даже отвернулся от своего долга и снова посмотрел на Арину. Протянул легкие ладони, помог ведьме сложить лодочкой её руки. На миг придержал её лодочку своими длинными легкими пальцами — и сгинул. Смазался в движении, истаял, как пар… Кружка и чайник остались на прежних местах. Арина все еще глядела в глаза сына дикого поля, который теперь, наверное, уже возник у берега моря… или где угодно еще.

Смертень ударил в полную силу, грохот взломал хрупкую скорлупу покоя, созданную присутствием Эта. Утробно-басовитый, леденящий душу вой продрал до костей. Загнал в основание черепа гвоздь ядовитого отчаяния… Страх потёк по спине каплями-мурашками… И — не совладал с волей и светом души. Атаман осторожно приоткрыл глаза. Он мог дышать, мог осознавать себя, хотя самый жуткий из ветров мира набрал полноту силы. Смертень налёг на скалы, усилие длилось и длилось… Мир чернел, выгорал дотла! Атаман плотнее обнял названую сестру, опасаясь, что она все же сорвется и побежит…

Но ведьма сидела спокойно, даже расслабленно. Сим заставил себя справиться с судорогой и повернул голову. Увидел лицо девочки, её прикрытые веки и… улыбку на губах? Сим ответно улыбнулся. Ведьма справилась со своим страхом, дремучим, как северный лес. Арина прошла лес насквозь — и нашла свой дар. Крохотный, как свечной язычок. Легкий, как дыхание ребенка. И такой же ценный.

За спиной вздрагивали скалы, Смертень колебал даже их. Рев закладывал уши, зрение отказывало. Атаман закрыл глаза, откинулся на каменный бок скал. И… заснул. Без всякого зелья, без внутреннего приказа себе же, без усилий. Арина права, он не отдыхал пять дней. И теперь, когда смог поверить, что без его присмотра ничего непоправимого не приключится, признал очевидное: да, он был ранен в бою с валгами. Он потерял много крови. Если б не долг, после такой раны отлеживался бы дней десять. Только спал и ел. И во сне грезил о заветном — как добирается домой, с холма глядит на шатры своего рода.

Во сне, точно как и наяву, жена стоит у крайнего шатра и смотрит из-под руки. Встречает. У неё сердце чуткое.

Дневник наблюдателя. Климат нового времени

Достойно сожаления то, что в силу медленного становления своей нынешней идентичности я не вел полномасштабных исследований, даже не брал образцов и экспресс-тестов биоматериала в первые полвека после кроп-катастрофы.

Сейчас не представляется возможным провести ретро-анализ или смоделировать с приемлемой точностью динамику деградации, момент достижения «дна» и становление процесса позитивных перемен.

Я истратил немало времени и ресурсов, благо в том и другом я не ограничен, чтобы добыть как можно больше данных, которые собирали и сберегали разрозненные группы выживших, научные центры, медицинские, правительственные и специальные службы.

На основании означенных данных могу резюмировать, что вода оставалась в активной фазе стирания информации не менее десяти годовых циклов. Большое значение имели температурные режимы. Так, каждый сезонный переход в фазу льда существенно снижал агрессивность кроп-фактора. Кстати, в свое время я пытался установить, не были ли инициированные кем-то серия глобальных взрывов и активация супервулкана способами сдвинуть климатический баланс? То есть через искусственный ледниковый период ускорить перезапуск информационных структур воды.

Оставлю в стороне моральный аспект. Оставлю в стороне и экологический, а вместе с ними ресурсный. Я рассматриваю все варианты, ищу следы и записи, свидетельства. Пробую снова и снова провести модельную реконструкцию серии взрывов для оценки прогноза, который некто мог составить, планируя крайнее решение.

Пока что мой вывод не изменился: исключить версию искусственного происхождения климатических сдвигов нельзя. Однако вряд ли координаторы процесса располагали полной информацией и провели надежное моделирование.

Последствия зачастую жестоки именно для решений, которые люди предпочитают называть вынужденными и еще — «минимальным злом», «контролируемым хаосом», «выходом смелым, но спорным», «осознанными жертвами во благо будущего»…

В данном случае позитивный результат был получен ориентировочно к двадцатой зиме от первого кроп-инцидента: вода структурировалась и смогла снова накапливать информацию.

К указанному времени из-за климатических и тектонических сдвигов зона вечной мерзлоты существенно спустилась к югу, карта в динамике у меня есть. Исчезла под водой и более не поднялась на поверхность треть территории Европы, полностью «утонула» Япония, утратила четверть суши Северная Америка, а в Южной активное образование новых горных массивов уничтожило саму возможность выживания на огромных пространствах. Средняя Азия была отчасти подтоплена и засолена…

Отмечу, не злорадствуя, хотя это сложно: утратила связь с поверхностью большая часть бункеров и убежищ, где скорее всего и сберегали свою драгоценную жизнь те, кто имел ресурсы и полномочия, чтобы принять решения по поводу «спасительных» взрывов.

Позже, накопив достаточные ресурсы, я постарался вскрыть такие убежища. Особенных надежд спасти кого-то я не питал — прошло более полувека. Однако атавистический гуманизм и жажда накопления информации подтолкнули меня к активным шагам. Отмечу: кроп-воздействие в замкнутом пространстве и тесном недружественном социуме проявилось в бурной и скоротечной форме. Большинство убежищ по моим оценкам обезлюдело в считанные месяцы или годы от момента герметизации. Это досадно, я рассчитывал на получение надежных данных мониторинга, если не глобального, то хотя бы регионального. Увы, то, что отслеживалось в автоматическом режиме, оказалось малоценным.

Относительно точно я веду непрерывную хронику климатических изменений с пятидесятого года от кроп-катастрофы.

Но вернусь к начальному периоду. До резкого похолодания наблюдался некоторый, пренебрежимо малый на таком временном плече, рост годовых температур. С середины второго десятилетия от кроп-инцидента тренд резко сломался, и началось глобальное похолодание, в северном полушарии сформировался эпицентр погодной аномалии.

Через 50–70 лет от кроп-инцидента защитные механизмы природы успешно сработали, но даже так — последствия были тяжелыми, мощь искусственных факторов задала уровень ответного воздействия естественных.

В прежней так называемой средней полосе выраженность континентального климата стала огромна. Зимние температуры достигали значений минус шестьдесят по Цельсию, а летние могли подниматься значительно выше ста в пригрунтовом слое воздуха над горными плато и пустынями. Южнее, в бывших субтропиках и тропиках, суточные перепады температур вдали от океанского берега исчислялись в сто пятьдесят градусов и более… Появились обширные территории, совершено не пригодные для выживания людей.

За период наблюдений погоды той, погибшей, цивилизацией ничего похожего современным реалиям никто из серьезных климатологов, насколько мне известно, не моделировал. Сила ветра, его особенности, в том числе мощнейший инфразвуковой компонент, градовая активность, энергия гроз, частота и мощность смерчей… Все это сделалось катастрофично. Мне даже пришлось вмешаться и проявить себя, чтобы рекомендовать климатически и ресурсно — по водоснабжению, например — безопасные участки для новых городов. В ряде случаев я помогал с возведением стен.

В первое столетие после кроп-инцидента я, вероятно в силу стереотипов моего альтер-эго Александра Майера, полагал наиболее жизнеспособной и прогрессивной именно форму выживания людей в режиме городских поселений. Мне казалось, что умеренная поддержка городов поможет сбережению культуры, знаний и самого генофонда человечества. Из-за указанных заблуждений, а точнее догматических шор, я мало внимания уделял мониторингу выживания вне городов.

Так или иначе, отчасти с моим участием — ведь места для постройки городов были оптимальны — после первого века балансирования на грани исчезновения цивилизация людей распалась на два независимых и фактически не взаимодействующих формата — «города» и «дикарей».

Когда я осознал ситуацию, стал уделять внимание обоим форматам. Тогда и обнаружил, что человечество перестало быть единообразно в плане базовых ценностей, генофонда и потенциала живучести.

Вне городов люди приняли чудовищный по силе удар стихии и смогли перестроиться, они вскрыли в себе резервы, зачастую малопонятные науке прежнего времени и моим приборам.

В городах люди пребывали в защищённой благоприятной среде и несли меньшие потери, их генофонд оставался статичным, их ценности, взгляды на мир и собственное место в нем наследовались от «предков».

Сейчас, после шести с половиной веков нового времени, я все меньше интересуюсь городами. Они, кажется, способны лишь повторить путь предков со всеми ошибками и ограничениями. Их базис все тот же: уникальность и богоизбранность «человека разумного». Эгоцентризм… Способ их выживания и развития мне тоже понятен: признание всего чуждого, потенциально опасного — подлежащим устранению. Их конечное желание — слияние малых городов в единый всепланетный супергород. Они называют мир вне городов «агрессивной и недружественной внешней средой, полем неукрощенной дикости».

Возможно, я, Алекс, будучи комплексом оцифрованных сознаний без плоти, подверженной неустранимому износу, всё же старею… душой? Если я таковой располагаю. Я более не вижу красоты в идеях борьбы с внешним врагом. Иногда мне представляется сам путь поиска врага, эксплуатации его образа для мобилизации сил внутри социума — неизбежно тупиковым.

Я все еще не готов обозначить свое присутствие в мире. Ни богом, ни дьяволом я не желаю стать, а ничего иного люди города из меня не «вылепят».

Я всего лишь система, базированная на логике и рационализме. Кажется, сам я не способен генерировать новые ценности. Я воистину — архивариус. Я наблюдаю и жду проявления и стабилизации такого набора ценностей, который в базисе будет… позитивен. Я готов ждать достойного наследника для планетарного архива сколь угодно долго, чтобы не навредить.

Элена. О смысле жизни

Давно пора ткнуть себя в нос и проверить: я все еще «зеро»? Если так, куда делись мои хваленые способности? Прежде я не истерила, не впадала в долгосрочное пасмурное настроение… И вот — как будто пришла преждевременная зима, меня аж знобит.

Все началось с похмелья трехдневной давности. Пока я была пьяна и заполнена медовухой по макушку, ничто не тревожило. Мы с Маем гуляли в тумане, перешагивали то к морю, то в горы, и расчудесный мир покачивался, и добрые звезды подмигивали…

Утром меня разбудили замерзшую, смурную, с больной головой. Мне велели спешить: чернолес уже собрал поход, одну меня ждут. Что ж, я хмуро вышла, молча взяла мешок из чьих-то рук. Не сказала спасибо, хотя для меня и вместо меня кто-то собрал вещи в дорогу. Затем я вцепилась в задний борт плетёного возка и побрела, глядя под ноги. Каждый корень готовил подножку. Солнышко слепило, ветки дергали за волосы, гнус жалил…

Мир ополчился против меня! Разве в иной день я додумалась бы до такой глупости? А тогда, три дня назад, справилась без усилий. Собственно, вот две причины моего настроения: поход двигался в сторону Пуша, а моего Мая не было рядом…

Сейчас, в кромешной ночи, я внятно вижу свою глупость трехдневной давности. А тогда, при солнышке — ослепла. Ха! Мне потребовалось несколько часов, чтобы поднять голову, глянуть вперед из-за спинки двухколесного возка — и увидеть, кто в него впряжен. Собственно, от одного этого зрелища мое настроение обязано было улучшиться. Но я лишь вяло спросила, как называется «зверюга».

— Заели мысли Элю, — решил дед Слав. — Даже мейтару худо в берлоге, коли блохи заведутся. И просыпаться прежде весны негоже, и сон нейдет. Эли, еще не зима, очнись. Ну, какое имя годно зверюге, выбирай?

Дед старался меня утешить, сейчас — понимаю. А тогда… Я споткнулась, подвернула ногу, пискнула, слезы брызнули… «Скоро уйду из поселка. Совсем уйду», — мысль была мимолетная, но — пугающая.

Я подтянула лямки рюкзака, вправила вывих, дождалась, пока боль уймется. Мысленно пообещала себе с нового шага исправить настроение. Вспомнила, что на картинках предков видела много зверей, чем-то схожих со зверюгой: верблюда, коня, лося и зебру… Если присмотреться, то рост у впряженной в возок тварюки, как у верблюда: в холке с меня плюс запас на солидность. Морда благородная, вроде лошадиной, а губы вислые. На лбу рог, то есть костяной нарост, глянцево-черный с золотыми крапинками. Горб смещен вперед и смотрится как сильно развитая холка. Ноги длинные, от колена обросли мехом в палец длиной. Копыт из-под меха не видать. Хвост — конский, но, когда он бьёт тварюку по бокам, становится виден гибкий стержень внутри пучка волос. Что еще? Масть! Узорная полосатость и пятнистость.

— Ух ты, в городе про такую роскошь и не знают, — нарочито бодро сказала я. — Как назвать… Верблось? Коньзеб? Верлок?

— К скакуну дурную девку не подпускать, — немедленно откликнулся дед Слав. — Зачнет тыкать его в нос, сама же свалится на полный день. Не желаю уступать ей возок.

— Скакун? Фу-у, скучно, — протянула я. — Вы б еще лошадью назвали.

И все. Бодрость моя иссякла, взгляд уткнулся в землю. Опять…

Сейчас понимаю: дед Слав все видел и молча ждал, пока сама разберусь в себе. Он верно намекнул про мысли, похожие на блох: мелкие, ядовитенькие, всепролазные. Кусают, усиливают мерзкое ощущение неустойчивого равновесия души.

Казалось бы, чего еще надо? В лесном поселке меня приняли такой, какая я есть, с непонятным даром и грубоватой манерой тыкать всякого больного пальцем в нос и, если не повезёт, рушиться в обморок, чтобы затем очнуться и наговорить гадостей. Мол, не жилец ты, дядя! Печень увеличена, в почках камни, по трем группам токсинов из восьми иммунитет на нуле, а еще наследственная предрасположенность к старческой потере ума, да и вегетный статус никакой… Настоящие дикари сожгли бы злую ведьму Элю. Как в сказках предков. Но лесники незлобивы.

Пациенты в поселке ни разу не пытались заткнуть мне рот или перебить… ключицу. Отпаивали медовым взваром после самых идиотских выходок. Не сердились, что говорю пять непонятных слов из шести. Запоминали предписания по лечению и — о чудо! — следовали им. Не оспаривали диагнозы, не обзывали меня недоучкой. О таких больных мечтает всякий врач!

Чего мне, умной дурехе, не хватало? Уж точно дело не в медовухе и похмелье. Я вдруг словно бы оглянулась… и подумала: с того дня, как меня изгнали из Пуша, живу, словно пьяная. Без ума и страха. Встретила Кузю, деда Слава, стаю валгов, толпу черных лесников, Алекса, опять валгов, Мая, своих прежних соседей-горожан…

Слишком много всего приключилось, слишком быстро!

Встреча с Маем была самым невозможным из всего невозможного: я дала ему имя, рассказала особенную сказку, я загадала неисполнимые желания — и увидела море, пустыню, горы…

Май ушел без оглядки. Мир без него сделался обычным.

Ураган, который меня крутил и нес — иссяк. Три дня похода — своими ногами, по обычному лесу, под охраной… Я брела и скучала, и злилась: разве это плохо — когда кругом мирно, надежно и безопасно?

— Эля, сколько ни молчи, от разговора не спрячешься, — на второй день дед Слав поймал за руку и заставил слушать. — Поход наш направляется к городу Пушу. Так-то вот.

Сказал и смолк. Я шла, глядела в землю и злилась. Странно, но я даже не искала причины своего настроения, я себя накручивала… неограниченно.

— Иногда так хочется обозлиться на вас, — сказала я деду тихо, чтоб не раскричаться. — Буду звать на «вы», чернолес Слав. Вежливо, как подобает. Вы ведь со мною вежливы. Ничего не спрашиваете, значит, кучу всего поняли и вообще знаете больше, чем… чем следует. Так было с самого начала. Ах, человек в болоте гибнет, ах, надо спасать. Глупости! Сами вы туда залезли. Ну, что вы забыли в болоте? Может, готовили засаду на валгов? Разжалобить их хотели?

— Не умеешь ты злиться, Эля, так не берись, не полегчает, — Слав расплылся в улыбке. — Пять слов кряду мирно да вежливо, а опосля вновь пожар с потопом! Однако ж кой-что скумекала. Ногу я не уродовал, но выжить-то имел думку. — Дед наклонился к борту возка, подмигнул. — Не про тебя та думка была, да-а… Ну, не серчай. Скрывать ничего не желаю, сам начал разговор. Пуш — особенный город. Броды оттоль недалече, а еще болота, торная степная тропа. Много кому в том месте видится польза. Вот мы и вышли в поход, чтоб иные не полезли, куда им не следует.

— А прямо пояснить? Кому польза? Что за броды? Какая такая тропа? Кто эти ваши «другие»?

— Мало ты успела понять о лесе и степи, — дед задумался. — Зачну объяснять, кругами до зимы пробродим, чтобы до главного дойти. Лучше я помолчу и дам тебе накопить вопросы. Будут они простые. От них поход не удлинится.

Тут бы нам помириться. Дед приложил столько усилий… Но я, теперь понимаю, только с виду приняла игру в вопросы и ответы, душой не оттаяла. Точно помню, меня и порадовало, и огорчило, что дед ни словечка о моём Мае не выговорил! Значит, все понял о нем. Интересно, кстати уж, много ли в степи людей вроде Мая? Неубиваемых, способных шагнуть через море… и не умеющих самого простого.

— А вот… — начала я и прикусила язык. Спрашивать при всех о Мае я не захотела. — А верхом на скакунах ездят?

— Плодятся они негусто, хоть и выносливы на диво, — дед Слав солидно кивнул, показал, что доволен вопросом. — Великое счастье для красного муравья — скакун. Вроде брата. Живут скакуны долго, по тридцать лет и более. Лучшие пестры с вызолотом, навроде моего. Без воды пять дней бегут. Однако же зерно им иногда надобно давать, а ласка им и того важнее. Ревнивые…

Вздохнул и замолк. Я брела, держалась за борт возка. Вроде бы понемногу успокаивалась, начинала озираться. Замечала: поход-то и впрямь велик! Тут и там мелькали в зарослях дозоры ловчих, охотники. Вереницей бесшумно двигались бережи. Шаг не чеканили, ровных шеренг, нелепых на лесной тропке, не поддерживали. Но даже так, смотрелись солидно.

Да уж… До того дня, когда один из бережей явился ко мне спросить про изжогу, я наивно полагала, что воинов в народе лесников нет. Ошибалась. Просто бережи в поселке не сидят, не их это дело. По моим наблюдениям бережи здоровьем и видом генного дерева — дубоподобного — схожи с ковалями. Внешне чуть посуше, но все равно страшные.

Пока я глядела на бережей, задумалась: Алекс намекал, что для меня опасность всегда есть и будет. Дед Слав думает так же.

Я жила в Пуше год за годом, гнулась под тяжестью терпения и благодарности, прятала дар… но большого страха не знала. С детской простотой твердила себе: Пуш — обиталище врачей, сплошь мирное, пропитанное спиртовым духом гуманизма. Родной дом, не идеальный, но мне и не нужно идеального.

Ни разу за семнадцать лет я не задалась очевидными вопросами! Например: разве могли в городе не знать, насколько особенный геном вынули из заморозки? Разве были причины у тех, кто затеял мое рождение, верить в мои детские трюки с ровным пульсом? Разве Юргены прибыли случайно? Нет! Они явились, чтобы забрать «товар».

Я прожила семнадцать лет без страха, вышла из города без настоящего страха… и сбежала повторно — в ужасе!

«Мой мейтар». Сказочная, детская простота слов. Улыбка сестры, ее взгляд. Все это буквально взорвало меня изнутри, я разучилась верить в самые простые слова города. Принимать самые невинные улыбки.

«Место вне мира» — так дед Слав назвал город в нашу первую встречу. И я вдруг поняла и приняла сказанное! Внутри стен Пуша воздух пропитан двуличностью, двусмысленностью и малодушием.

Зачем же дед Слав идет походом на Пуш? Зачем меня с собой тащит? Спросить бы прямо… но я не хочу ответа, который может оказаться приказом.

Весь второй день я маялась без вопросов и ответов. Мне сгодился бы ответ Алекса. Хочу знать: как он живет в мире, ведь он такой — один… Но Алекс не ответит, чую. Я бы помолчала рядом с Маем и что-то поняла, и успокоилась… Но Май не появился в тот день. И я стала задавать окольные вопросы деду Славу.

— Дед, а ты всю жизнь был чернолес? Твой дар наследный или он вырастает постепенно? Тебя заставили проявить дар? И было нельзя отказаться?

— Не наследный. Люди все ж не деревья, мы прирастаем душою к делам, а только нам дано корни свои рубить, меняться и снова расти, иначе… ежели сил достанет. Заставить человека силу свою растить нельзя. Кривая она будет, сила. И сам человек кривой станет, извернутый. Вреда от него приключится более, нежели блага. По молодости я был изрядно боевит, — дед вроде бы дремал, но вдруг оживился. — Скакуна мне привели от сердечного врага, да-а… Было дело, он плечо мне смял и руку изуродовал, я ответно голову ему, почитай, снёс. И как в ум-то вошло плашмя саблю развернуть? Не, мимо ума случилось везение: руки спроворили… иначе б не успел.

Я споткнулась. Неужели и в лесу, и на юге в степи, люди не могут жить мирно? Неужели мне почудился покой в поселке? Выходит, и тут меня могут на торг выставить? Нет! Только не дед Слав…

— А что, был бой? Или даже… война, — шепотом испугалась я.

— Затяжное немирье, в худшие пять лет оно жестоко тянуло с нас соки и поило опушку кровью, и нашей, и степною, — так же тихо ответил дед. — Долго копилось, долго. И накопилось-таки. Муравьи по незнанию лесных законов всякую весну упрямо рубили зеленые деревья, вытаптывали ягодники, жгли траву. Поганили родники, били дичь без разбору, да в запретный сезон. Мы сперва словами их унять пробовали, а после крепко осерчали. Ну, они и того злее взъелись: мол, сытым голодных не уразуметь. Да-а… Язык всем людям дан, а только кто словам верит, коли они врагом пущены в полет? Слова — те же стрелы… Ядовитые.

— И-и?

— Любо, — заслушался дед, даже прижмурился. — Лучший твой вопрос.

— О важном спросила!

— Я поверил слову того, кому не перерезал горло. Он поверил моему слову. С тех пор лес и степь соседствуют с пользою и уважением. Мы готовим к зиме сухостой для костров, берем их людей в охотничьи отряды. Погоду выверяем наперед. Будет ли голод в степи зимой, вот что главное для степи. Ну и сами ходим в степь, и ведьм степных привечаем в старости, когда кочевой удел тяготит их.

Дед смолк. Я кивнула и отцепилась от возка. Поотстала. Всюду под ногами — сплетенные накрепко петли травы и корни… будто их задача — поймать меня. Так мне казалось, и я никак не могла очнуться, освободиться, улыбнуться.

Третий день. Признаю, дед Слав старался мне помочь. Но я не смогла найти свое равновесие, я просто начала притворяться спокойной и веселой. Спрашивала про степных ведьм. Хотела ткнуть скакуна в нос. Обещала выучить все тропы окрест и сдать экзамен — дед выучил новое слово и обрадовался.

На самом деле я шла и думала о своем даре. Разве я считываю генную карту? Нет, я вижу и меняю что-то иное. Оно к науке предков, если использовать их термины, перпендикулярно. Я мысленно покричала Алексу, он откликнулся, втиснул в мозг справку о том, как много явлений предки отрицали ввиду их «ненаучности». После общения с Алексом я нашла настоящий вопрос. Тот, из-за которого живу в неустойчивом равновесии.

Имею ли я право менять «генное дерево», если ничего не знаю о последствиях? Вдруг я задействую опасные силы, а они дают… отдачу? Этот вопрос я «вдумала», будто ядовитый дым вдохнула. Угорела, закашлялась. И смолкла наглухо.

К сумеркам я себя накрутила по полной. То, из-за чего я теперь одна, вслепую бреду через ночной лес. Остановиться трудно. Я многовато натворила сгоряча.

А как все славно начиналось вечером!

Бам! Очередная сосна не увернулась от моей задумчивости. Но удар лбом получился мягкий. Пришелся не в дерево, а в подставленную ладонь Мая. Откуда он взялся, да так вовремя? С души рухнул огромный валун. Я вдруг поняла, что не боюсь своего дара. Что три дня злилась, затравленно озиралась… искала Мая!

С ума схожу, если его нет рядом. Мерзну. Смотрю на него — и делается на душе светло, и я греюсь. Маета скатывается с меня без следа.

Он — мой Май… Кроп! Мы едва знакомы. Хотя — я выбрала ему имя, мы гуляли в горах и возле моря, где мне было угодно… Кто же он мне?.. кто?

— Май!

Я хотела так много спросить! Как он справляется, насколько ему трудно жить в постоянном урагане событий? Каково это — быть последней надеждой каждого жителя степи? Бывают ли у него такие пасмурные дни, если да — как он спасается…

Собственно, спрашивать не имело смысла. «Бело-белое»… я поежилась, словно ледяной ветер спину выстудил. Ответ я знаю. Никто не спасает моего Мая. Нет для него равновесия.

Твердо помню: я провела руками по его плечам, будто стряхивала беды, и свои, и его. Был теплый ясный вечер, но рубаха Мая насквозь промокла. Я шагнула ближе, всмотрелась — глаза темные от усталости, больные.

Стало ясно: мой сказочный мейтар опять брел по ледяной пустыне, и опять отдал шубу, и все равно кто-то умер при нем… может, даже дети. Я обняла всемогущего ребенка, попыталась отогреть.

— Май, ты голодный? Замерз?

— Эли…

Называется, поговорили. Я вцепилась в его руку, огляделась. Хорошо помню: поодаль костер разгорался. Освобожденный из упряжи скакун обнял березу и вдумчиво пилил нарост высоко на стволе, пристроив морду боком… дерево качалось, листья сыпались. Только это никому не было интересно. Бережи замерли столбиками кто где… и пялились на Мая! Поняли, кто он? А, мне было не важно.

— Май! Пошли, найду сухую рубаху. Что ты за человек, всегда тебя надо спасать, и только я знаю об этом. А ну шагай, тебе надо выспаться. Не смей глядеть на юг! Запрещаю спасать всех и немедленно. Слышал? Строго запрещаю, я врач.

Он промолчал, но никуда не сгинул. Побрел за мной, и я не выпускала его руку. Усадила к огню, принялась шуметь и требовать. Дед Слав — он, оказывается, уже улегся отдыхать — выглянул из шатра. Громко, обращаясь ко всему лагерю, велел исполнять мои капризы. Я сразу получила рубаху, расческу, полный чайник отвара трав, мед в сотах, полотенце, одеяло… Не помню, что еще я требовала.

Меня колотило. Сколько бы ни касалась кожи Мая, диагноз один: клинически, безнадежно и необратимо, здоров. Только это ложь! Он смертельно устал. Он держался из последних сил. Доступный мне дар несовершенен. Если б не Май, я бы и не узнала столь важного.

— Ты что, один на всю их дурацкую степь? — вдруг с ужасом осознала я.

По спине побежала капля пота. Не может быть! Умею же я выдумать ужасы на ровном месте… Май кивнул и нагнулся, принюхался к отвару. Отобрал кружку, и правильно сделал: я могла бы еще час тупо вымешивать мед…

Пустые руки. Май рядом. Костер. В тот миг страх перед сложным миром, полным угроз и подвохов, сгинул. Перестал иметь смысл и вес. Важнее иное: мой Май совсем один такой, ему трудно. И как еще жив…

— Ложись, — я стала суетлива и убедительна. — Закрой глаза, не смей ничего слышать и никого видеть. Понял?

Я уложила седую голову себе на колени, швырнула мокрое полотенце в перекошенную рожу ближнего бережа. Обняла голову Мая обеими ладонями. Конечно, у меня нет удобного хвоста, как у Кузи. Но я старалась. Обнимала пальцами лоб… сжимала ладони, чтобы вытянуть на себя вредное. Было просто: всё, что ощущал дар Мая, для него было — неразбавленный яд.

— Когда ты спал последний раз, тридцать три несчастья? — всхлипнула я. Подтянула его голову плотнее к животу. — Никого мы не слышим. Никого вообще! Ты разбаловал их. Небось, видя вдали грозу, эти паникеры даже не ищут укрытие. Сразу орут: Май, то есть — спасите!

— Эли, — Май попытался выскользнуть, сгинуть.

— Спать! — зверским тоном велела я.

И возгордилась собою. Или я в гневе страшна, или меня незаслуженно ценят… Второе вероятнее, хотя с чего бы. Но я приказала, и он закрыл глаза. Сработало. Дважды: он остался и отдал мне бремя восприятия бед. Что ж, опыт был впечатляющий! Меня ломало и гнуло. С юга пёрло волнами… всякое. То жаром палило, то окатывало ледяной водой. Я терпела. Сколько могла, терпела. Лицо моего Мая всё это время оставалось по-настоящему спокойным. Он дышал медленно, поверхностно. Он спал, говорю как врач. А потом открыл глаза, виновато улыбнулся.

— Что, пора? Эти гады не нашли укрытие, во всю зовут? — спросила я.

— По-о-ра, — медленно выговорил он. Вслушался и повторил: — По-ра. Пора!

Я дернулась, наполнила кружку остывшим взваром и сунула безнадежному больному с идеальным здоровьем. Он выпил, кивнул и сгинул, вроде бы не меняя позы. Был — и нету… Я едва успела подхватить кружку, от неожиданности завалилась на спину.

— Идиот! — проорала я, глядя в темное небо. И добавила тише, потому что на меня свалилась усталость: — Живо назад, пока не сдох! Тебе предписан сон. Много сна, кроп его знает, за сколько лет безобразного отношения к себе.

О, чудо, — Май — вернулся! Возник у соседнего костра. Нагнулся, отобрал у каменного, ошарашенного бережа кружку. Неуверенно огляделся… взялся голой ладонью за ручку раскаленного чайника — ладонь зашипела! — развернулся на месте, качнулся и пропал…

— Чудеса, — внятно выговорил дед Слав. Он, получается, следил за моими чудачествами, не отдыхал. Дохромал до моего костра, сел. — Да-а… Прежде кто видывал за ним людское разумение? Беду отвести умеет, дело ясное. Но кипяточку подать иззябшему, да в кружке? Чудеса…

— Руку сжег, — пролепетала я.

— Руку? Уже зажило, — дед отмахнулся, поднялся и заковылял к шатру.

Вот с этого момента мне особенно больно вспомнить дальнейшее. Но я очень хочу понять, что это было? Я ведь спокойная, я ценю логику и разум. Дед Слав старший, я уважаю его, а еще я врач, я просто обязана помнить о возрасте и состоянии здоровья своих пациентов…

Но тогда я ничего не думала, не оценивала, не помнила.

Я закрыла глаза. Открыла. Вздохнула. «Руку? Уже зажило», — слова деда засели в душе… как нож в ране. Если б не дед сказал, если б не отмахнулся…

От боли я озверела. Аж зарычала! Ловчий, что следил за костром, отпрыгнул. Я уставилась в спину деду Славу — убила бы взглядом, хорошо, что не умею: «Даже ты, дед! Даже ты его не щадишь. И все прочие так же думают»…

Вслух я ничего не сказала, но дед обернулся. Я достала скальпель и полоснула себя по левой руке, от запястья до локтя. Телу стало больно до темноты в глазах, зато душа малость обмякла.

Дед побледнел, покачнулся.

Кровь обильно стекала по моей ладони, капала с пальцев. Я рыдала, шипела и тоже смотрела на свою рану. Кровь сочилась медленными толчками, тише и тише… и вот рана закрылась. Я ненормально живучая. В городе приходилось столько сил прикладывать, чтобы никто не заметил!

— Уже зажило, — прошептала я. — Шрам грубый, но к вечеру пропадёт. И что? И можно отмахнуться? Уродуйся досыта, Эля, ты ж не сдохнешь. Да ну вас всех… Тот же Пуш, только без женихов и с капустой.

Ближний здоровенный мужик, вроде бы из бережей, сунулся удержать меня, но я вывернулась, прижала руки к груди и зарычала сквозь зубы. Нет, не от злости, от страха.

— Убью. Тронешь — убью. Не хочу, а убью.

Он понял, отпрянул. Я поперла дальше в лес. Я была все еще слепая. Знала, что ошиблась… что дед не злодей. Но все еще помнила тот безразличный жест деда. Он увидел, как Май получил ожог и… отмахнулся.

И вот, я тут. Посреди леса, в темноте.

Рассудок наконец-то очнулся.

Наконец-то стою на ногах твердо, совсем трезвая. Пульс проверила, все прочее, что умею, отрегулировала. Дышу, моргаю. Пробую понять: что это было? Три дня кряду и особенно только что, у костра — что это было?

Я не могла остановиться. Хотя умом понимаю, дед по-своему прав. Все правы, кто не жалеет Мая. Они люди, они слабее. Настолько слабее, что нельзя сравнивать. Они привыкли к этой разнице с рождения.

Захотелось встретить Кузю, да так мучительно и остро, я даже позвала малыша… Кузя сильный, он бы пожалел и меня, и Мая. Кузя сразу смог полюбить и оценить меня такую, какая я есть. Он укусил меня — и плакал, хотя все сразу зажило.

«Кузя. Май. И еще Мари. Трое. Не так и мало — трое. Им не безразлична моя боль, даже если эта боль пройдет без следа, быстро», — забормотала я. И не смогла уняться. Побрела наугад.

Бам!

Шарахнулась об очередной ствол. Села, растерла шишку, промокнула слезы. Отдышалась и прислонилась спиной к дереву, пострадавшему от моей глупости. Даже буркнула «прости».

Как долго я сижу под сосной? Сколько еще тут просижу? Не важно. Я хочу наконец-то трезво разобраться: что же меня так взбесило?

Май получил ожог сознательно, даже не вздрогнул. Сразу ушел: не ждал ни от кого жалости, помощи и тем более нелепого утешения. Люди знали о живучести Мая. Они не дали ему жалости и сочувствия именно поэтому. Но я-то… Я мысленно объединила себя и Мая, обиделась за двоих… На что именно обиделась?

На привычку. Привычку, которая страшнее проклятия.

Как бы ни было больно Маю, никто не учтёт его состояние. Словно он должен миру и людям. Словно виновен в смертном грехе и отбывает бесконечное наказание. Но это ложь! Май помогает по доброй воле, он безнадежно наивный и добрый. Он любит людей. Как можно не видеть его душу и не учитывать его боль?

Но ведь есть и другая сторона вопроса… А как учесть его боль?

— Кроп, — я обняла колени, скорчилась. — Если честно, я знаю, почему так зла. И почему три дня чудила. Но это же глупо.

— Даю подтверждение на основе анализа гормонального баланса, — прошептал внутри черепа Алекс. — Могу вмешаться и скорректировать. Хотя ты уже частично справилась сама.

— Не надо, — я легла на спину, расслабилась, раскинула руки и уставилась в небо. — Свой диагноз я уже поняла. Вообще-то должна была сообразить, еще когда обиделась на Мари и сбежала, и препиралась с шишкой, и пила медовуху… Я втрескалась по уши. Повезло, если разобраться. Мне до головокружения нравится единственное существо, тактильный контакт с которым не приводит к обмороку. Внятно излагаю, Алекс? Знаешь, я всего-то раз целовалась. Два года назад, с Матвеем. Он провалялся без сознания шесть часов, а потом сразу выздоровел. Я минут сорок бродила… в сумерках. Так называемый поцелуй длился три секунды.

Алексу хватило ума ничего не отвечать. Деду Славу — никого за мной не посылать. Как мне везет! Кругом — умные, тактичные люди и нелюди.

Постепенно всё наладится. Прежним не станет, это тоже — да. В поселок я не вернусь, как к себе домой. Я слишком быстро и крепко приросла душой к деду Славу… И вот, вдруг оторвалась. Доигралась в сказочки.

Мой простой мир состоит из придуманных людей, лишь отчасти похожих на себя — настоящих. В моем мире Кузя — не одинец стаи, а синеглазый малыш. И дед Слав не чернолес с большим даром и непререкаемой властью, а сказочный лесовик, добрейшее на весь свет создание. Я понапридумывала кучу сказочек про лесовика. Как раз он говорил больной девочке Маришке: «У валга заболи, у сома-шатуна заболи, а у тебя пройди…». Откуда бы деду Славу, настоящему, знать о содержимом моей дурной головы?

Я что, повзрослела?

— Дед Слав утратил обожание, но сохранил уважение, — пафосно сообщила я небу. Скривилась и добавила в стиле Мари: — У-уу, ой-ай…

Алекс исправно молчал. Вот спасибо ему, не хватало еще разочароваться в том, кого я пустила в собственную голову!

Вставать и идти обратно в лагерь не хотелось настолько, что я пока боялась с собой бороться. Мне нельзя злиться на людей. А то научусь убивать рукопожатием, на радость дохлому Ларксу.

— Алекс, можешь проложить путь на восток? — попросила я вслух. Подождала, пока перед глазами не появилась яркая точка, как на компасе. — Благодарю. Я глупо себя веду, твое мнение? Мне вот ни на грамм не стыдно.

«Рано или поздно что-то подобное происходит с каждым, у кого есть дар, — Алекс отправил мне ответ в форме сообщения, чтобы прочла, когда пожелаю. — Позже найди возможность узнать о так называемых темных ведьмах. Их способ жизни и ценностная модель — результат наложения сильного дара на слабую, ведомую и зависимую психику. Твоя реакция пока оптимальна. Однако я бы рекомендовал впредь не переводить в область эмоций всё, что связано с даром. И не жди от людей слишком многого».

— Для себя не жду. Но Май… Они все, поголовно, задолжали ему. Неужели так сложно…

— В случае со Славом учти его прошлое. Он воин. Для него фактор физической боли, тем более применительно ко взрослому мужчине, крайне незначителен.

Алекс замолчал, и снова кстати. Ну не могу я прямо теперь идти и мириться с дедом. Не могу. Я еще не решила, расскажу ли ему сказку про Маришку и уголёк.

— Кому Май потащил кипяток? — пробормотала я, встала и потопталась, размяла ноги. — Ладно, хватит ныть. Алекс, поменяй маршрут. Пойду-ка я прямиком в Пуш.

С первого шага сделалось до жути одиноко. Вспомнилось, как мы с Кузей перли через лес. Он болел, я отчаянно спешила. Эх, кто мог подумать, что из того похода вызреет светлое воспоминание? Кузя — одинец, защитник стаи, великий валг… в будущем. А меня — жалеет. У него огромное горячее сердце!

Я думала о Кузе, улыбалась, одёргивала себя и старалась быть внимательной, не стукаться об стволы и замечать хоть самые явные угрозы. Зелёная точка указателя плавала в воздухе вроде мухи. Скоро Алекс учел неприглядность ассоциаций и расстарался, переделал её под бабочку. Я заулыбалась и поговорила с самой собой и Алексом о том, как много значат мелочи. То есть дала себе понять, что почти готова помириться с дедом. Вот бы еще понять: кто у кого должен просить прощения? Я младше и дурнее. Обиженным можно с натяжкой считать только Мая, ему не нужны извинения… но никто не имеет права обижать Мая! Никто. Вообще. Вот.

— Эли, — окликнул меня тот, о ком я бубнила и сопела.

Он появился очень вежливо, у дальнего дерева, и дождался, пока я дотопаю. Поднял руку, с долей недоумения рассмотрел свою ладонь с тыльной стороны и перевернул. Вытянул вперед.

— Ну да, у людей это и называется подать руку, — кивнула я немедленно вручила ему целых две руки. — Здравствуй.

Май выслушал, наклоняя голову влево. Опять волосы растрепаны. Его, наверное, надо причесывать по сто раз в день. Пойди пойми, где он носится и какими делами занят. Тонет, горит, молнии разгоняет… Вечером я добыла для него рубаху. Я причесала его! И вот, опять лохматый, рубаха как тряпка. Дырки, лохмотья, грязь.

— Кич, — невнятно выдохнул Май.

Я обдумала. Что-то такое есть в тартаре, вроде бы «вечер». Значит, Май поздоровался в ответ на мое приветствие? Хорошо-то как. Смотрит на мои руки, что-то обдумывает. Выбрал левую, ее ладонь сверху. Старательно сложил со своей правой. Сплел пальцы. И потянул меня, потянул… не важно, куда. Хоть на край света. Лишь бы Май не сгинул.

Мы шагнули — и оказались на краю света. То есть как раз там, где костер и тень уравновешивают друг друга. Май шагнул к огню и потянул меня деловито, уверенно.

У меня защекотало в горле. Вон сидит дед Слав, я должна быть или виноватой, или настороженной, но уж точно не такой идиотски счастливой.

— Эля, ты набегалась? Отлегло? — осторожно спросил дед.

— Дед, ну почему вам всем за него ни капельки не больно? — я дернула руку Мая, усадила его и сама села рядом. Шмыгнула носом. Напоказ вообще-то. Душе спокойно, легко. — Май совсем устал. Окончательно.

— Ага. Ну да, — дед повеселел. — Так жалеть надо его, а не тебя?

— Дед Слав, ты хитрющий старик, а вовсе не добрый гриб-лесовичок, в красной шапочке сморчок. Ужас-ужас.

— Повтори, — дед резко, на ощупь, сунул кружку в сторону — любому, кто подхватит. Подался вперед. — Гриб? В шапочке?

И я сдалась. Рассказала три сказки про Маришку и лесовика, выудила из памяти обрывки стиха. Судя по выражению лица деда, удивить я умею. Почти до сердечного приступа. Закончив со сказками, я покосилась на Мая. Определённо, пока он держит меня за руку, умеет понимать мои слова, настроение и мысли. Для него история про лесовичка — самое то. Май в душе ребенок.

— Да-а, — протянул дед. — Надобно глянуть на твою сестру. Познакомишь?

— Мари очень хороший детский врач, — доверительно сообщила я. — То есть будет врач, лет через… э-ээ… пять? Я на всяком осмотре хищно ловлю пузатую мелочь, а к ней дети липнут добровольно. И рассказывают, что болит. И пьют горькое лекарство. Вот!

— Вот, — дед покосился на Мая. — Будь по-твоему. Начну его жалеть, ежели где замечу. Или всем жалеть его надобно?

— На кой мне сдались все? В болоте деда Пётра, в лесу ты. Невесть где Кузя, в башке Алекс… еще Мари. Ну и, конечно, Май. Везде Май.

Пока я изливала душу, Май встал и обернулся к югу. Долго смотрел в густые сумерки, щурился, наклонял голову. Затем высвободил руку и нагнулся, уложил мою ладонь, будто боялся уронить. Виновато пожал плечами — и сгинул.

— Когда он отоспится? — буркнула я, замечая, как тускнеет настроение.

— Лет через пять, — дед серьезно кивнул: — Да, именно пять… Как новый Эт из пещеры выйдет, как силу набирать зачнёт, малость раздышится твой Май. Однако ж не серчай, и тогда он не уймется.

Мы помолчали. Знакомый ловчий передал мне плошку с ужином. Я громко, для всех, извинилась за свои крики — «убью» и прочее такое же глупое. Меня извинили.

Наверное, я совсем недолго бродила по лесу. Никто даже не заснул, костры не погасли.

— Хочешь ткнуть скакуна в нос? — предложил дед, когда я доела.

Я сразу согласилась. Получила яркую картинку звериного здоровья… и рухнула в обморок, почти ничего для скакуна не подправив. Он уже не молод, но вполне здоров.

Очнулась перед рассветом, на меховом ковре, под легким одеялом. Уставилась в высокое небо за занавесью косматых крон. Сиреневое, густое… утыканное бледными утренними звездами, как волосы Лоло — заколками. Мудрый дед велел устроить меня в стороне от общего лагеря. Верил, что наконец-то успокоюсь, перестану чудить.

Кстати, лагерь уже полностью свёрнут. Скакун фыркает и переминается, хочет прогуляться. Завтрак в виде куска творога и ломтя лепешки ждет меня на борту возка.

Впервые толком могу и хочу этот возок рассмотреть. Он легчайший, похож на плетеную корзину. Колеса необычные, Алекс шепнул — арочные, с превосходной амортизацией. Еще шепнул, что хочет знать технологию производства, сам оценить не способен.

— Дед, помнишь Алекса? Ну, того нелюдя с погремушкой?

— Конечно.

— Он спрашивает, как вы колеса для возка делаете? Ведь не плетеные, не выточенные…

— Изделываем. Выращиваем из ивы. Они малость еще зеленые, оттого упруги, — сощурился дед, довольный вопросом. — Что, и он не умеет изделывать? Не серчает пусть, научить не могу, покуда не найду в нем дара чернолеса.

— Он понял. Сказал, позже сам спросит.

— Вот-вот, я тоже много чего спрошу, передай.

— Дед, а в лесу слова сильнее кулаков?

— Всё-то у тебя просто, — безмятежно отметил дед Слав. — Послушать любо-дорого.

— Ладно, раз всё у меня просто… дед Слав, мы с Маем выглядим странно?

— Я был дружен с его отцом, — вздохнул дед и дал знак к началу движения. — Давно… Весь их род вымер. Славный был род, горцы. И бой понимали, и лечение. В таком-то разе вы складно смотритесь. Складно, ага… оба бездомные, бесприютные и всякий день невесть во что нос суете.

Я доела творог, облизала крошки с ладони. Запрокинула голову и стала смотреть в небо. Было замечательно шагать вслепую и ощущать свободу от забот.

Осень в лесу диво как хороша. Черное и медное кружево крон, листики медленно кружатся. Падают на мою счастливую рожу… Гладят кожу и летят дальше к земле. И как я в городе жила? Словно во сне. Каждый день еды вдоволь. На год вперед известно будущее, теплый дом ждет в любое время. Личная комната, любимая сестра, неродная — но мама, благообразный наставник-лжец, не особенно верные, но приятели. Распорядок занятий и работы… Всё было понятно на целую жизнь вперед! В простом мире такая дрянь называлась «надежное положение в обществе».

— Меня покусал Кузя, и я заразилась бешенством, — сообщила я себе и деду Славу. — С тех пор под крышей мне душно, от планов тошно, от стен и засовов вообще страх пробирает… Даже за мою Мари я больше не отвечаю. Так безопаснее ей же. И ты, дед, мне не родной. Кстати, у тебя зреет катаракта. Года через два станешь слепнуть. Обычное старческое заболевание. Сама я оперировать не решусь, в таком деле дар пальцем тыкать в нос — ничто. Точность руки и опыт, вот главное. Поговорю о тебе с дедом Пётрой. Он хирург с золотыми руками. Опять же, за два года он с валгами наверняка что-то новое придумает.

В череп изнутри деликатно постучалось сообщение от Алекса. Я помолчала, считала и обдумала. У нас неплохо настраивается общение, обмен идет на уровне глубже вербального. Он берет эмоции, я помаленьку подсматриваю, изучаю его опыт и «мысли по теме». Алекс крайне заинтересован в валгах и их взаимодействии с людьми. Еще он высоко оценивает сообщество черных лесников. Алекс его называет «стабильной системой с многоуровневым резервированием». Рядом читаются пометки-вопросы: «статичность?» и «гомеостазис?». Алекс хочет большего, хотя сам он ни за что не вмешается. Он полагает, что цивилизация после катастрофы должна миновать период распада и далее перейти в фазу стремительного очагового роста. Что этот рост будет нескоординированным, но пробы и ошибки постепенно сформируют для людей новое будущее. Статичность мира леса может оставить это сообщество на обочине прогресса. Вообще-то я не очень ценю понятие «прогресс». Однако же Алекс старше меня и умнее в разы. Он наверняка прав, даже если сам не рад своей правоте.

«Прошу содействия в качественном исследовании. Полагаю, что в ближайшие дни возле города Пуша будет собрана референтная группа высокой репрезентативности. Привожу далее примерный перечень вопросов, ответы на которые желал бы заслушать и сохранить для архива», — вот что мне переслал Алекс через нашу с ним «шину». И далее список вопросов. Да уж… если повторю слово в слово, на меня даже жители Пуша посмотрят косо.

— О чем кручина? — дед заметил мое состояние. Хлопнул в ладоши и громко добавил: — дело к полудню, а выпьем-ка мы горяченького. Привал.

— Дед, вот опять дело в том нелюде с Кузиной погремушкой. Ну, в Алексе.

— Эля, пока ты медовуху пила, Горю о нем пересказывала. Я знаю.

— Как удачно. Так вот, у него есть вопросы. Такие знаешь… мне бы для начала хоть перевести их на понятный язык.

Возок остановился, дед устроился на мгновенно расстеленном для него ковре. Кто-то уже греб ветки и готовил костер, но я не следила. Села напротив дела и принялась, заикаясь, переводить вопросы в понятную хотя бы себе самой форму.

— Э-ээ… Твое мнение… То есть что ты думаешь, как стержневой в поселке человек, о будущем лесников? Вы продолжите жить статично… То есть как же это сказать?

— Без перемен, — догадался дед. — Толковые вопросы у нелюдя. Толковые… мы в поход с тем и вышли, Эля. Перемены грядут, вот какое дело. С тебя да белого щенка пошло, а только вашими детскими шутками не ограничится. Что далее?

— Дед, если бы я могла перевести, — отчаялась я. — В мире лесников структура управления иерархичная или матричная? Кроп, как же мне это… в простых словах?

В словах не получилось. Но к полудню я нарисовала сосновой веткой на песке что-то смутно похожее на пояснение. Дед долго рассматривал, уточнял, требовал перерисовать более старательно. Изнутри черепа азартно подсказывал Алекс. Бедная моя голова гудела и пульсировала.

— Мат… три-ца, — наконец выговорил дед Слав, весьма довольный собою. Ведь мы поняли вопрос Алекса и дали подробный ответ. — Ага!

— Индуктивно-матричная структура с возможностью перехода в молекулярный уровень управления по ряду задач, — отозвался внутри черепа Алекс. — В разы сложнее и взрослее, чем я ожидал, исходя из данных дистанционного мониторинга.

— Вы бы помолчали оба, — взмолилась я. — Ну не сразу с двух-то сторон!

Обняла ладонями бедную мою голову, дождалась тишины. Надо же. Никогда бы сама не додумалась, хотя жила в поселке! Управление там поставлено лучше, чем в любом городе. Лучше, чем у предков, утверждает Алекс! Все группы работ условно-независимы, при этом планы и задачи согласуются и стыкуются. Их отслеживают несколько координаторов, а не один дед Слав. Он не старейшина, как я себе вообразила. Он вроде бы… балансирует процессы и связывается с другими поселками. Как? Он говорит о корнях леса как о едином целом. Но подробности… в этой части пояснений дед использовал специфические термины, я понимала одно слово из трех — ну, совсем как он в моих рассказах о медицине. Однако же ясно: любое важное событие на просторах леса становится общеизвестным для лесников в считанные часы, как только каждый из таких, как Слав, побеседует с корнями. О событиях в степи тоже много доносится «эхом старотравных корней».

— Сегодня мы не станем обсуждать другие вопросы, — я осторожно убрала руки от головы, словно она хрупкая и вот-вот рассыплется.

Дед Слав подвинул мне кружку с отваром. Я хлебнула — и замерла, чуть не вылив на себя остатки.

— Хорошо бы на следующем привале продолжить качественный опрос, — с нечеловеческим упрямством надиктовал в мою голову Алекс. — Обозначаю тему. Степень вовлеченности рядовых членов социума в процесс принятия решений.

Я вслух перевела деду, он заулыбался.

Что ни говорите, порой за свои ошибки мы платим немедленно. Я нашумела? Теперь вот — отдуваюсь. Не смею отказать ни деду, ни Алексу…

Дневник наблюдателя. Цивилизационные модели нового мира

Сотрудничество с Эленой дало мне сразу и неожиданно информацию высокой достоверности. Удалось наконец-то провести качественное исследование с привлечением значимых лиц различных сообществ.

Вынужден отметить: модели развития, которые я строил прежде, в значительной мере экстраполируя опыт людей прошлого, оказались более или менее точны только для городов. И это понятно: там сохранились традиции и ментальность предков, а равно генная первооснова, тип работы мозга и ряд иных факторов, которые сейчас и сразу мне сложно расставить по приоритетности влияния.

Вне городов сформировались совершенно иные типы общества. Пока мною изучаются данные по двум крупным социумам — леса и степи.

Полученные в прямом опросе от так называемого чернолеса ответы сделали меня неподобающе… жадным. Не ожидал от своей идентичности столь резкого всплеска эмоций. Пришлось вводить меры по самоконтролю и нормализации рационального начала. Даже после указанных мер я все еще желаю снять хотя бы несколько подробных генных карт и динамических графов работы мозга людей степи и леса. Я заранее предвкушаю получение результатов, которые не будут вписываться ни в какие погрешности… И, вполне вероятно, вынудят меня отказаться от применения старых теорий психологии и психиатрии при рассмотрении людей данных социумов.

Очень сомневаюсь, что разум в указанных социумах имеет привычную мне высочайшую приоритетность. Еще более сомневаюсь, что располагаю приборами, дающими оценку иных, важных социумам и их индивидам, параметров.

До недавнего времени я полагал, что вне стен имеет место типовой сценарий первобытно-общинного строя в его постепенном развитии, то есть я не исключал в дальнейшем ранжирования общества на классы, формирования слоя рабов и пошагового процесса качественного повышения эффективности труда и мотивации. Я подразумевал рост потребления, обмен, излишки, создание эквивалента ценности, оправданное неравенство доступа к ценностям — и так далее…

Однако сейчас я готов пересмотреть убого-линейное моделирование социальных процессов по чуждому для нового мира шаблону. Он не соответствует реальности уже в базисе.

Социум леса.

Здесь видна высочайшая симбиотичность с природной средой. Она основана не на примитивном первобытном обожествлении стихий. Я не вижу соответствующих признаков: страха перед высшим, ритуалов служения, формирования касты «жрецов», включения религиозной составляющей в систему ценностей и власти.

Люди леса, или черные лесники, по-настоящему срастаются с лесом.

Я склонен считать подлинными высказывания чернолеса Слава об обмене информацией без приборов, через настройку себя и «подключение» к глобальной или хотя бы региональной биосистеме. Я склонен полагать достоверными и иные его слова, о переносе ряда свойств биосферы на организмы. Он утверждает, что у его людей по мере взросления и профессиональной, социальной адаптации происходит выделение «пород» по аналогу с породами деревьев. Это снижает уровень конфликтности в социуме, поскольку (цитирую Слава): «С какой же дури сосна зачнёт завидовать лещине? Каждый в своём росте горазд». И еще одна важная цитата по поводу спокойного отношения лесников к теме власти: «Ежели ты дорос стать дубом, просторно заживешь, а только и молоньи все будут твои, нельзя уж не понять такого-то!».

Из сказанного я вижу вот что: имеет место построение социума по природному принципу ярусности, при этом лесникам удается занять максимальное число ниш: «трава — кустарник — деревья разных типов под разные условия». Очевидно, я пока слишком плохо понимаю структуру, я совершенно не усвоил роль чернолеса в ней. Но понял: идея накопления излишков и роста потребления чужда данному сообществу. Есть подозрение, что даже численность населения контролируется в соответствии с потенциалом природной базы. Однако пока это — гипотеза. Подтвердить её сложно, мои приборы и датчики фиксируют новые возможности людей леса лишь косвенно, через оценку их влияния на среду обитания. До сих пор я не смог нащупать критериев, не говоря уж о самих замерах «связи с лесом». Хотя Слав обещал «изделать» арочное колесо при мне, разрешил подключить любые датчики. Попробую начать с такого эксперимента.

Социум степи.

Очевидно, отличия от лесного способа жизни огромны. Красные муравьи так себя назвали не из блажи. Они — колония, нацеленная на коллективное выживание в экстремально агрессивной среде. Социум гибкий и эффективный, в нем нет систем наследования влияния и ресурсов. Каждый, рожденный в степи или пришедший туда, начинает жизнь, как рядовой рабочий муравей, по сути — раб, покорный исполнитель. Каждый имеет возможность стать «маткой» для всей колонии. Забавно, я даже нахожу аналогию для «трутней». Так называемые шатровые — управленцы, ответственные за локальные кочевья — формируют наиболее пассивную часть социума, склонную к праздности, традициям и ритуалам. Я бы назвал их стабилизаторами (амортизаторами) системы, где пружины — отчие атаманы. Социум степи имеет ряд уникальных механизмов выживания. В их числе наименее мною изученные — ведьмы и Эты (не могу решить, со строчной или прописной буквы их писать? Оставлю как есть: ведь сейчас Эт — имя собственное, у вида всего один представитель). Как и в случае с чернолесом, я затрудняюсь пока с объективной фиксацией их способностей.

Социум стаи.

Я намерен впредь числить их среди разумных и пока принимаю интуитивно выбранную Эленой структуру управления как условную монархию. Что по данным наблюдений в значительной мере верно: власть «королевы» абсолютна, и она передается преемнице, которая не обязательно по крови родная дочь. Однако, если я верно интерпретирую оценки Элены, передача власти возможна только совместно с настройкой по ценностному «камертону».

Для меня остается загадкой вот что. Если лесники существуют на просторах леса и это определяется их симбиозом, то муравьи и валги свободны в выборе путей миграции и мест обитания. Почему же они не склонны бесконечно расширять ареал обитания, почему не вступают в конфликт с соседями? Почему они не устраняют соседей, сильных и потенциально опасных? Я долгое время полагал, что фиксирую такие конфликты: например, двадцатилетнее немирье на опушке леса, то затихающее, то вспыхивающее кровавыми и массовыми схватками. Но я ошибался. Муравьи исходно не имели намерения забрать территорию. Это было недопонимание, оно оказалось урегулировано полностью через поиск взаимодействия и тонкую подстройку законов обоих социумов.

Возможно, сейчас уже начинает реализоваться мечта Марии о мире, где разумные конкурируют в разнообразии, но при этом понимают выгодность выживания через сотрудничество? Возможно…

Увы, я пока не понимаю, могут ли города быть однажды включены в такой мир? Пока они выглядят в системе… инородно. Я провел анализ активности законников в последние сто лет с точки зрения выбора ими пострадавшей стороны конфликта — и наказания агрессора. В девяти случаях из десяти сейчас наказываются горожане. Полвека назад соотношение было семь/три. Сто лет назад — паритетное.

Может ли случиться такое, что однажды засов на воротах будет размещен… снаружи? Что не город будет декларировать свое нежелание терпеть «дикость», а именно внешний мир отторгнет города?

И последнее в этой записи.

Ведьмы.

Я не имею оснований счесть их отдельным социумом. Хотя сами они, а вернее часть их, так называемые «темные», желают заявить себя как доминантный социум. Весьма спорная, полагаю, стратегия выживания в нынешнем сложном мире.

Степь. Лицо и изнанка кошмара

Сим был благодарен памяти, милосердно стирающей боль прошлого. Однако сейчас, под затихающий вой Смертеня, когда утомленное тело трепала лихорадка, пришел худший сон… Давний и неустранимый, как шрам на брюшине — слева, чуть выше поясницы.

Из тьмы выплыл — в звуках и запахах, в шуме и улыбках — тот день.

Солнце утреннее, розовое и низкое. Тени длинные и густые. Роса не высохла, весенние цветы терпко благоухают. Рыжий Яран, а так звали и прежнего скакуна Сима, всхрапывает у шатра, на приколе. Звенят бубенцы, шелестят цепочки и кольца, прикрепленные к седлу и попоне… И, норовя рассмотреть, обнюхать, попробовать на зуб эти праздничные украшения, скакун вьется и вьется, без устали. Сим стоит у входного полога шатра, глядит на Ярана и последний раз поправляет свое одеяние. Ткань сковывает движения из-за слишком плотной, многослойной вышивки. Сапоги высокие и новые, в них неудобно даже стоять, не говоря уж о ходьбе. Пояс нелепо широк и туго затянут, будто подпруга.

Так решили старшие: полнота обряда и его строгость отчасти показывают значимость события, а отчасти — наказывают упрямого жениха.

Свадьба известного человека — событие для степи. Тем более эта свадьба! Жених — Сим, молодой атаман из числа подающих надежды, старший сын знаменитого «руки тьмы» Авана, единственного сына хитроумного шатрового Мингле…

По всем законам степи Сим — наследник полного имени рода, он обязан с поклоном принять решение отца, когда тот назовет имя невесты. Тем более, дошел слух о гибели всех, кто отправился охотиться на кочующих буй-быков. Значит, — шепчутся в кочевье, — Сим теперь последний в роду, брат его был среди охотников.

Смерть обратила лик к семье старого Мингле и не отводит жадного взора, а это — угроза всему кочевью! Год назад сестра Сима умерла родами, люди помнят и это…

Как мог Сим не принять совет деда, как не уважить выбор отца?

— Я всего-то сказал: закон дозволяет брать двух-трех жен всякому, кто может их накормить и защитить, — негромко молвил отец. Он сидел к сыну спиной. И впервые за десять дней ссоры пробовал мирно поговорить. — Ты не отчий, чтобы менять под себя закон степи! Да ни один отчий не согласится с блажью недоросля, который идет против воли отца, деда и всех стариков кочевья!

— Я сердцем вижу свою правоту.

— Ты просто уперся! Сердцем видишь? Что за нелепица. Хоть бы для порядка спросил совета. Хоть бы…

— Мама знала. Вы знали. Все знали.

— Что знали? — устало уточнил отец. Он и теперь упрямо не вышел, чтобы проводить сына.

— У меня ваш норов. Я выбрал её давно, сразу сказал о своем выборе матушке и вам. Никто не возразил. Я выждал и спросил её сердце, после поклонился старшим в её шатре. Они долго думали и наконец дали ответ. Всё.

— Никто и теперь не против. Бери двух жен. Вторая наверняка родит мне здорового внука, — еще раз попытался отец. — Крепкая девка, её сестра растит троих. И все — мальчики!

— Сколько дней в году я бываю дома? Дел не станет меньше. Я не могу позволить кому-то усомниться в праве и положении женщины, которую я люблю. Моя жена будет жить с гордо поднятой головой, — Сим чуть помолчал… не удержался, мстительно добавил: — Будь я шатровой, завел бы, как мой уважаемый дед, трех постоянных жен и еще несколько весенних. Без скуки следил за их боями. Но я следую вашему примеру, батюшка.

Отец возмущенно фыркнул и промолчал. Еще бы! Жены деда наплодили ему два десятка девочек и, занятые склоками, смогли живыми сберечь до взрослости лишь трех. Аван, единственный наследник Мингле, был зачат в краткосрочном «весеннем» союзе, который распался из-за семейных склок, никогда не угасающих. Может, именно смутное положение «весеннего» сына и солидарная холодность законных мачех привели сердце отца к слепой, безмерной верности единственной женщине? Если так, требовать от сына чего-то иного довольно сложно…

— Пусть хотя бы погуще солит пищу. Ест мясо с кровью. Она обязана думать о будущем, — нехотя сдался отец. — О моем внуке, да. Несомненно, кто мало солит, рожает плаксивых девиц.

Сим потоптался, развернулся и кое-как поклонился отцу. Согнуть спину едва удалось. Сим снова потоптался, разыскал выход из шатра и мысленно проклял парадное одеяние. Кто придумал чудовищную человечью сбрую? Жених в такой — смешная, беспомощная игрушка. Главная потеха толпы. В седло забраться — уже подвиг… Слезть без помощи? Об этом не хочется думать. Но полный обряд — он и есть полный.

При виде друга, едва способного выпутаться из шатрового полога, Яран осел на круп, подавился травой, закричал тонко, переливисто… Посочувствовал. Без приказа лег, подставил бок. Медленно, плавно поднялся.

Из седла несгибаемый жених теперь видел небо, верхушки пик с флагами и лентами, дымники шатров… и ничего более! Яран гордо вышагивал, седок качался и бряцал украшениями. Задыхался, утянутый жестким поясом. Сглатывал и хрипел — в горло уперся хомут воротника с двуслойной вышивкой, серебряной отделкой и тиснением.

Надо привыкнуть и терпеть, — повторял себе Сим. Долго терпеть, до ночи… Хорошо хоть, Яран умен, без помощи повода и коленей знает, куда следует доставить жениха.

Шум толпы всё ближе. Густеет запах мяса, приготовляемого на углях и в котлах. Светлыми струйками утекают в небо дымы жаровен — жены Мингле жгут травы, чтобы благословить союз наследника семьи.

Сим сглотнул и подавился комком слюны. Он исправно голодал пять дней. Он очищал помыслы и тело до тошноты и озверения… И теперь он, чуть ли не впервые в жизни, готов сдаться! С каждым мгновением все сильнее хочется содрать нелепую жениховскую «сбрую», погнать скакуна во весь дух, украсть невесту… и тем спасти её и себя от кошмара ближайших дней, наполненных обрядами, клятвами и прочей нелепицей, созданной для увеселения толпы.

Ради всеобщего увеселения, стоит ли сомневаться, дед принял сторону внука в брачном споре. Великий Мингле — шатровой кочевья, на нем забота о людях. Их сейчас на главной стоянке более десяти тысяч, все устали от тусклой зимней жизни впроголодь, от скудости хороших вестей. Недавно поблизости прошел жор, пастбища уничтожены. Три охотничьих отряда вернулись с пустыми руками. Словно этого мало, в стадах проявилась опасная болезнь. Котлы полны мяса, на углях шипит лучшая мякоть, запекаются сочные ребрышки. Люди потрясены щедростью шатрового — пустил под нож личный скот без счета, вот как любит внука!

Никому не надо знать, что скот забивать едва успевают — и так мрёт. Каждый день мрёт! Праздник отвлечет людей. Сейчас не следить за запасами — лучшее решение. Холода позади, море близко.

Сим качался в седле и терпел. Пытка на три дня. Натянуть вышитый наряд, стать стержнем праздника ничего не испортить — за все эти три дня…

Яран резко присел, кинул задом! Всадника, подбросило, с размаху пребольно усадило обратно в глубокое седло. Сим едва смог смягчить удар — праздничные стремена слишком низкие.

Чутье потребовало лечь на гриву скакуна. Сим, не рассуждая, послушался, сразу ощутил толчок, боль! Не страшно, удар вскользь пришел по расшитому поясу, острие пропороло халат и увязло в вышивке. Вроде бы не стрела, а нож?

Яран завизжал, снова кинул задом.

Сим нащупал малый нож в рукаве, вспорол завязки парадной крутки от горла до паха. Срезал и рывком содрал пояс. Высвободил руки — «вынырнул» из халата, сбил одежду вниз до талии. Коленями приказал Ярану крутиться и плясать. Отшвырнул ненавистный ворот, вздохнул. Наконец-то огляделся.

В пыли, под брюхом скакуна, корчились двое. Лицо мужчины не разобрать: по нему пришелся удар копыт. Женщина… её Сим узнал — травница, в кочевье пять лет, прибилась по весне, сказала, что весь род погиб. Её жалели, к тому же рассказ подтвердился.

— Куколка? Если куколка… — Сим шепнул, быстро нагнулся из седла, чтобы в упор рассмотреть лицо травницы. Все подтвердилось, карие глаза стали совершенно черными, зрачки до предела раскрыты. Сим ощутил прелый запах лаванды, охнул: — Алина…

Невеста в таком же несгибаемом наряде, одна! Никто еще не понял угрозы, никто не успел предупредить… Яран, вроде бы понял друга, прыгнул с места на три корпуса, как делал только в бою. За спиной свистнуло, хрустнуло… «Еще один убийца промахнулся», — мельком подумал Сим и оставил разбирательство отцу. Кто бы ни решился испортить свадьбу наследника «руки тьмы» Авана, вряд ли от этой самой руки увернется. Отец много лет набирает, учит и перемещает по степи «тьму» — кочевое воинство красных муравьев. Надо быть безумцем, чтобы покуситься на сына и косвенно — нерожденного пока внука, он Авану дороже жизни!

По кочевью полз, ширился тревожный ропот. Люди отца пересвистывались, решали, как оцепить стоянку, где искать следы, кому проверять скакунов, воду, оружие…

Яран мчался косыми прыжками, шарахался меж шатров и дико, протяжно визжал. Сим на скаку окончательно избавился от проклятущего халата, срезал шнуровку с нарукавников. Содрал и эти парадные «оковы».

Яран вырвался на главное поле праздника, зарычал — мало кто из мирных обитателей кочевья знал полный голос разъярённого боевого скакуна! Люди шарахались, приседали, падали ниц. Яран ломился сквозь толпу, не сбавлял хода. Орали упавшие в давке, кто-то звал детей, кто-то испугался до того, что кричал «Эт! Эт!»…

Сим увидел невесту — на возвышении, на белом с зеленым узором войлочном ковре. Алина стояла совсем беспомощная. Многослойные одеяния путали ноги, да еще и ритуальная «лента отдания» стягивала руки ниже локтей. Ленту полагалось развязать жениху, и кажется, он мог не успеть.

За спиной Алины — первая певунья праздника, хрупкая девочка неполных четырнадцати. Сим хотел крикнуть ей — развяжи… и зарычал, хлестнул скакуна! Глаза девочки были чернее безлунной ночи. Певунья набирала в грудь воздух, а рукой все крепче снимала ножны с длинного боевого ножа. И никто не мешал ей.

Разве такую кто-то сочтёт злом? Тихая, улыбчивая, заботливая. Год назад поклонилась старому Мингле, попросилась в кочевье: её мать погибла в страшном грозовом валу, прошлое тяготило малышку. Шатровой принял поклон с радостью, дал девочке место в своем шатре, ведь заполучил лучший голос южной степи.

— Алина, — шепнул Сим.

Кричать было бессмысленно. Никто не видел тьмы в глазах певуньи. Никто понимал, угрозы, а времени объяснять уже не осталось.

Сим сжал колени, Яран рванулся в полную силу, добросил седока до ковра, не пощадил себя, всей тушей врезался в помост, завизжал от боли, забился. Всадник метнул себя вперед, пролетел дальше, перекатился через голову.

Успел толкнуть невесту в плечо, основанием ладони ударил певунью в грудь и второй рукой, наотмашь, свернул ей шею…

Сим — успел! Ни звука не упало в толпу. Ведь голос ведьмы мог быть оружием.

Тело певуньи впечаталось в помост, рука атамана продолжала оттеснять, отталкивать убитую как можно дальше от невесты. Сим еще раз перекатился, вскинулся на колени, метнулся к своей Алине…

— Жива? Цела?

Еще получилось увидеть ответный кивок, улыбнуться… и ощутить покой, погружаясь в бессознание.

Три дня спустя Сим очнулся. Тогда и узнал, что выжил чудом. Первая рана — удар в спину длинным шилом — была бы неопасна, если б не яд. Вторая оказалась хуже. Сим нанизал себя на нож певуньи, пока отпихивал её.

Сим лечился, улыбался жене, убедительно врал, что ему не больно… И не мог забыть лицо маленькой певуньи. Была ли она «куколкой»? Да, судя по почерневшим глазам. А если показалось? А если так с ней обошелся страх? Ведь могла достать нож для защиты Алины. Могла и голос готовить — для защиты. А даже если «куколка»…

Сим пил горькие отвары — и смотрел с отвращением на свою большую ладонь. Одно движение смахнуло ребенка из жизни. Много раз прежде такое случалось и еще не раз повторится. Почему душе больно именно теперь? Почему, ведь он прав, он спас Алину, все гордятся им. Но душе нестерпимо больно… и только жена видит это, понимает и роняет слезинки. Сочувствует.

Воспоминание потускнело, утонуло во мраке.

Сон еще владел рассудком атамана, но эта власть ослабевала.

Сим шевельнулся, вздохнул. Прошлое нельзя изменить. Настоящее куда интереснее. Арина самую малость похожа на ту певунью. Она — жива, и пусть живет, будь она хоть сто раз «куколка»…

— Не хочу умереть во сне, — всхлипнул знакомый голос в самое ухо.

Валг-одинец протяжно взвыл. Сим вздрогнул, окончательно очнулся, сразу сел. Обернулся — и перестал дышать.

Кошмар из сна продолжался! Арина лежала, скорчившись. Прижимала к груди длинный нож. Плашмя, рукоятью к горлу. Острие атаман не видел, но запах крови и вой валга выстуживали душу жуткой определённостью. Вдобавок Арина правой ладонью плотно держала нож за лезвие. Резала себе руку, не жалеючи. И глаза её были… черные. Беспросветная боль переполнила колодцы зрачков, изливалась слезинками.

— Не хочу умереть во сне, — внятно повторила маленькая ведьма и закрыла глаза. Закашлялась смехом. — Видишь, я тебя не убила, братик. Я же обещала.

— Дэни, помоги, — громко, требовательно крикнул атаман. Конечно, он знал, что сын дикого поля не слышит одиночные голоса малых бед, но сейчас знание не имело силы и смысла. — Эт! Мне больше некого позвать, друг. Понимаешь? Больше некого… Эт!

Сим едва поверил себе, когда беловолосый призрак нарисовался в сумерках, уплотнился. Шагнул ближе, нагнулся, пристально заглянул в глаза. Отвернулся, заметил Арину. Атаман отнял у девочки нож, сразу отхватил клок от своей рубахи, торопливо намотал на изуродованную кисть руки. Закончил и замер.

Стоит ли пытаться выпрямлять скрюченное тело? Рана, похоже, глубокая. Если не только бок пропорот, но и живот… Если печень задела или что еще… Как это исправить, тем более здесь и теперь?

— Эли, — шепнул в ухо голос, и Сим едва смог понять, что говорит друг Эт.

Голос был — незнакомый! Спокойный, внятный, взрослый.

— Эли, — повторил Эт, когда атаман обернулся.

Сын дикого поля сосредоточенно глядел на север и щурился. Старался заметить что-то важное для себя, совсем дальнее. Именно на севере! Хотя теперь большая часть степных шатров переместилась к югу от Ревухи, зиму удобнее переживать в тепле, у моря.

Легкая рука Эта поднялась… ладонь встала так, словно ловила тепло нездешнего огня. Эт немного постоял, нагнул голову — будто вслушался в нездешнее. Бережно обнял скорченное тело Арины, поднял — и шагнул прочь. Сразу пропал.

— Эли? — шепотом удивился Сим. Расслабился, привалился к камням. Повел рукой туда-сюда, ощутил мех валга. И спросил, будто мог получить ответ: — долго я спал? Долго, раз ветер стихает. Знаешь, удачный сложился поход. Мы живы. Дождя нет. У нас появился вьючный скакун. Что еще? Большой запас пищи. Сможем идти быстро. Я научу тебя запрыгивать в седло и отдыхать. Ненадолго, да? Ты тяжелый.

Валг выслушал молча, внимательно. Атаман открыл глаза, огляделся и снова захлопнул веки. Надо сосредоточиться. Изгнать сомнения. Отдать всего себя — походу. Эт забрал сестру. Он позаботится. Друг наконец-то отчетливо, удачно меняется, в нем растёт рассудок. А душа у друга всегда была большая. В пещеру только такие и могут войти, у кого душа от рождения словно бы не помещается в плоском мире людей…

Атаман оттолкнулся от скалы. Подтянул вьюки, принялся быстро перебирать и заново упаковывать припасы: надо облегчить груз Ярана. Заодно Сим выделил себе и валгу щедрые порции мяса и воды. Умылся, еще немного посидел… и отправился будить скакунов. Сонное средство уже ослабило действие, времени прошло немало. Валг сперва следил и пытался понять, что происходит, а затем начал помогать. Он рычал сложные, дрожащие звуки — и скакуны воспринимали их, шевелились, пробовали встать.

— На моем наречии и еще на двух степных, какие знаю, «вороной» и «ворон» звучит как «карга», «кархан», — сообщил Сим валгу, не отвлекаясь от основного дела. Он растирал уши Ярана, для скакуна это полезно при пробуждении. — Нам еще идти и идти, без имени неловко поддерживать разговор. Буду звать тебя Карх. Понимаешь? Карх!

— Йырх, — рявкнул вороной. Или согласился, или дал имя человеку. Кто скажет наверняка?

Сим кивнул. Скакуны уже очнулись и пытались делать первые шаги. Яран справился с оцепенением быстро, охотно напился и подставил бок — седлай. Валг тем временем рычал на второго скакуна, звук получался до того низким и жутким, что лентяй охотно и старательно бегал кругами, жалобно взвизгивал… и приходил в рабочее состояние.

Скоро оба скакуна были заседланы и навьючены. Сим благодарно и глубоко поклонился скалам, которые снова дали приют и спасли жизнь, как делали много раз прежде. Может, Всемогущий намеренно вздыбил их здесь, позаботился о кочующих племенах… так подумал Сим, вскочил в седло — и направил Ярана на север. Он не сомневался, ближние два дня будут хороши. После Смертеня степь к югу от Ревухи быстро набухнет дождевой влагой, а вот к северу наоборот, сделается суха и холодна. Бывали прежде годы, когда после Смертеня на пять, семь дней приходили ранние заморозки при ясном, поразительно синем небе и хрустально-спокойном воздухе, прозрачном от края неба и до края.

Надо использовать затишье.

— Карх, если не охромеешь, в девять дней долетим до опушки, — прищурился атаман. — Арина там, её лечат. Чую, прав я. Но пока не увижу, нет мне настоящего покоя.

Атаман прослабил повод и повел коленями, Яран возмущенно фыркнул, сменил ход. Он достоин седока и ценит его дружбу. Он — золотой скакун, о нем не зря поют у костров во всяком кочевье. Можно ли сомневаться в его резвости и силе? Он в советах не нуждается… Атаман усмехнулся своей привычке наполнять словами и мыслями звериное поведение. Подмигнул валгу, поведение которого толковать еще интереснее.

Впереди лежал долгий путь. И он съедался, как худеющий старый месяц — ночь за ночью: бега вволю, сна в обрез. Привалы короткие — прожевать порцию мяса, облегчить вьюки, прощупать ноги скакунов. А спать можно и в седле…

* * *

Тонкую, как стелющийся у горизонта дым, ржаво-бурую с прозеленью линию опушки Сим приметил на закате девятого дня. Махнул рукой, и Карх метнулся в седло второго скакуна, который шатался, хрипел — но не смел издохнуть от усталости, потому что его смерти не допускал чудовищный валг.

Карх из седла увидел опушку, взволновался, закинул морду и испустил протяжный, скребущий душу звук. Сим кивнул, по-своему оценил крик… и не объявил привала. До полуночи скакуны двигались резво, а после брели, устало повесив головы.

Сим шагал рядом с Яраном. Он недавно расседлал второго скакуна и без жалости бросил седло, вьюки. Он думал, не пора ли и свои вьюки, пусть наилучшие, сколько с ними походов пройдено — бросить?

Перед рассветом ветерок потянул с северо-востока, принес лесной дух хвои, прелого листа, грибов. Атаман улыбнулся и продолжил шагать вслепую. Туман заполнил мир, влез в легкие, забил горло. Туман не позволял видеть даже траву под ногами! Но валг намотал хвост на запястье и показывал дорогу. Он был зряч и во мраке, и в самом густом тумане. И — он торопился: крик услышан, цель близка. Сим не сомневался в этом, хотя словами валг не умел передать своего возбуждения.

В отсыревшем сумраке прятались цвета и формы, а звуки наоборот, разносились гулко, усиливались и искажались.

Сперва атаман убеждал себя: смех ему чудится. Такова игра рассудка, утомленного сверх меры и желающего взбодрить и развлечь себя. А может, смех снится? Симу было не впервой спать или бредить на ходу. Но, когда в сырости стал угадываться костровой дымок, атаман решился поверить: рядом люди.

— Нас ждут, Карх, — предположил Сим. — Старик подал весть? Ганс расстарался? Не важно. Нас ждут!

Атаман встряхнулся и ускорил шаг. Валг тоже прибавил. Он часто втягивал носом, фыркал. Дым и смех ему не нравились. Но Карх доверял спутнику.

Шум нарастал волнами. Голоса слышались мужские, басовитые и — разные. Иногда Сим внятно разбирал выкрики и не сомневался, это наречие степи. А затем шумели другие люди, и вроде бы то на общей для леса и степи слави, то на чащобной коренной руски… Что могло свести всех на единой стоянке? Конечно, лес и степь теперь уживаются без ссор. Но каждому ведома цена замирения.

Надо же было случиться тому несчастью… Именно отец, а вернее, рука тьмы всей степи Аван, в открытом бою зарубил сына вождя воинов леса, коренного бережа Горислава. Чуть позже и совсем глупо, по взаимному непониманию, из засады был выбит до последнего человека отряд, ехавших вот по такому туману, да без оружия — на переговоры. И вел тот отряд брат лесника-вождя… Скоро случилось неизбежное. Сам тот лесник, как настоящий атаман леса, сошелся с вождем степи — и одолел! Но жизнь не отнял. Хотя мог. По всем законам, сколько их есть в мире, должен был! Горислав знал, что рубит голову убийце сына и брата…

Так исчерпала себя постыдная и никому не нужная «война голодных с униженными», — так позже назвал бои на опушке отец. И добавил: изначально никто не мог выиграть.

Настал мир, и многое изменилось. Рука тьмы Аван перестал ощущать в бою азарт. Начал учиться решать ссоры — словами… Сим знал это, видел много раз.

После войны лес и степь зажили ладно, но как-то… тихо. Кровь так обильно пропитала опушку, что создала подобие незримой стены. Люди степи и леса общались, пробовали вместе вести дела… Но редко повышали голос и еще реже улыбались, обменивались шутками. Может, затем отец и подался однажды на север — загладить старую вину, унять боль…

Хохот грянул совсем рядом.

Атаман ощутил, как валг толкает в бок и советует принять правее, идти осторожнее… переступил, споткнулся, по пояс ухнул в промоину — с плеском воды, да под хрип возмущенного Ярана, да выговаривая ругательства внятно, аж с рычанием… Но хохот заглушил всё.

Сим выбрался из воды и более не сомневался: здесь опушка. Рухнул-то он не в промоину, а в верткий ручей, именуемый Граничным и текущий на восток, к реке Мутной, к Синемошским болотам.

Еще десять шагов на холм, и затем вниз, с его гривки…

Теперь внятно видно, костры пятнают рыжиной серый туман и он, согретый огнем и смешанный с дымом, делается желтее и реже. Посреди обширной поляны, в круге света, топчется и крутится на месте всадник на роскошном скакуне. Масть лучшая — ярко-рыжая с черными полосами и пятнами. Сложение мощное, ноги без изъяна.

Скакун широкогрудый, в лучшем возрасте — сила и опыт при нем, а вот детские страхи и порывистость забыты. Вокруг скакуна, чудом уворачиваясь от копыт и зубов, белой молнией мечется… невозможно поверить! Но стоит ли сомневаться: тот самый кошмарный щенок-одинец, что кричал на старую цай-валгу и Карха. Давно, очень давно. На южных скалах, до начала большого похода через степь.

Сим всмотрелся, сощурился, поморгал… Да, он! Сам невелик, но страшен. Весь щенок-одинец — чудовищная пасть на коротких толстых лапах. Зубы непрестанно клацают, слюна так и брызжет, белый комок мышц то катится по земле, то подпрыгивает на высоту в два человечьих роста! Щенок кричит и визжит, люди — тоже! Именно ему азартно орут советы на всех, наверное, наречиях степи и леса.

— В хвост заходи!

— За храп бери!

— Закручивай, подсекай… эх!

— Голосом дави, голосом!

Атаман так увлекся зрелищем, что всаднице золотого скакуна уделил внимание в последнюю очередь. Зато, всмотревшись, сразу узнал тощую девку: на южные скалы она свалилась вместе со щенком. Невероятно! Тогда вокруг нелепой парочки вмиг началась несусветная кутерьма. Казалось — случайность. Но теперь все повторяется по другую сторону степи, да при такой толпе!

— Кузя! — верещала всадница. — Кузя! Но! Трпу! Туда! Йях! Да не туда! Кузя-а!

Атаман сел, обнял поджатые ноги и уложил подбородок на колени.

Путь завершен, все удалось.

На душе легко. А вот тело наоборот, отяжелело. Усталость копилась давно и неуклонно. Сейчас она берет свое. Тело словно вываривали в огромном котле: мясо отстало от костей, сами кости рассыпались… нет сил пошевельнуться.

Но смех в большом лагере такой звонкий! Даже боль не тяготит. Даже озноб кажется всего-то щекоткой смеха.

Сим улыбнулся и продолжил следить за белым щенком. Он даже цокал языком, отмечал удачные броски. Он не сомневался: всем интересно, сможет ли всадница хоть на шаг сдвинуть скакуна, которым на деле управляет не она, а белый щенок.

Вороной одинец пристроился рядом, плечо в плечо, и недоуменно фыркнул. Очевидно, такого поведения сородича он не понимал и не одобрял. Карх даже примерно не представлял, можно ли, нужно ли вмешаться на правах взрослого?

— Карх, что он пообещал вашей стае? — сонно пробормотал Сим. — Мы на опушке, белый недоросль тоже тут. Твое дело, получается, вот-вот решится. Понимаешь? Не надо искать никого, тебя уже ждут.

— Ырр, — негромко выдохнул Карх, и это было согласие, определенно.

Сим кивнул и продолжил смотреть. Скакун исчерпал запасы выдержки и принялся крутиться вдвое злее, теперь он кидал задом непрерывно. Копыта рубили воздух со свистом, зубы клацали, и атаман верил, что видит восемь ног и три головы сразу… и все они не успевают дотянуться, не могут наказать нахального щенка.

— Йях, — проверещала всадница и вылетела из седла, где каким-то чудом так долго держалась.

Щенок метнулся следом, успел развернуться в прыжке, показал скакуну все зубы в такой широкой улыбке, что тот врыл в землю копыта и замер, дрожа и хрипя. Отдышался, начал медленно, по шажку, отступать.

— Сдвинулся, — веско засвидетельствовал бас на певучем альраби.

— Давно стоило убрать лишку с загривка, агась, — добавили от другого костра на слави.

— Баба с воза, — прогудели на акающем северном руски из густых сумерек.

Белый валг-щенок рыкнул и замер. Склонил голову, сделал шажок назад. Скакун выждал… и дернулся вперед. Щенок сунулся влево, скакун — вправо. У костров захохотали и принялись многоголосо поздравлять друг друга со столь явным подтверждением общеизвестной истины о вреде от женщин в настоящих мужских делах.

Атаман фыркнул, улыбнулся. Он слушал и наслаждался, а вороной валг старался понять настрой спутника. Вот он отвернулся от костров, рыкнул, указал хвостом влево. Оттуда спешили люди, несли одеяла и теплое питье: прибывших наконец-то заметили.

Сим узнал в шагающем впереди прочих воине нового любимчика отца, тяжелого как мейтар и быстрого, как… пожалуй, как валг. Махнул рукой, поприветствовал… и снова уделил внимание дурачеству белого щенка.

— Мы ждали вас, отчий, — сообщил встречающий и с поклоном подал кружку крепчайшего мясного навара. Сразу поддел под спину, — Встать сможете?

— Отец тоже здесь? Что-то случилось… особенное?

Плохого в таком-то хохоте трудно ждать, понадеялся Сим. На второй вопрос — может ли сам он встать — атаман намеренно не ответил.

— Да, верхняя рука в лагере. Мы ждали вас, чтобы двинуться к городу. Поблизости теперь обозначился особенный город, без ворот. Как я слышал, валги по нему бродят, — ученик Авана покосился на вороного одинца и осторожно подвинул к его морде миску с водой, переданную кем-то расторопным. — Еще там ведьма. Её принес Эт, а лечила вон та дэлду.

Ученик прошептал слово, очень похожее на восточно-степное невежливое обращение «придурошная», и неодобрительно покосился на тощую девку, которая опять верещала, крутилась и прыгала вместе с белым щенком. Словно всего этого мало, девка легонько хлопала валга по макушке, когда щенок подпрыгивал — словно он упругий и от удара отскочит сильнее, а затем подпрыгнет еще выше. Собственно, так и получалось. Людям нравилось. Щенку — тем более.

— Что отец? — пробормотал Сим и снова обшарил взглядом стоянку. — Не смотрит общую забаву?

— Н-не знаю, — вроде расстроился ученик. — Он пятый день составляет ответы на нелепые вопросы дэлду. Такое дело… он хочет идти на болота. Сказал: на всю зиму! Сказал: к мудрому апа Пэтре.

Сим кивнул. Прямо теперь он не хотел знать про болота и незнакомого мудреца. Он устал, зачем так много нового приключилось? Отоспаться бы…

Знобило все сильнее, хотя на спину накинули плотное войлочное одеяло. Сим с искренним сочувствием глянул на парня, такого могучего, преданного отцу, внемлющего каждому его слову… как распоследний дэлду.

— Когда мир меняется, появляется что-то вроде головокружения, — пояснил Сим. — Терпи. Постепенно полегчает. Никто не сошел с ума. Ни отец, ни та девка, ни я, ни белый щенок. Однако же по-прежнему, как мы привыкли, многое не станет продолжаться. Трудно, да?

— Апа Слав сказали, что им передали… — парень страдальчески скривился, вздохнул и выговорил: — со слов белого щенка. С его, значит, слов, вот что получается: вам и одинцу следует выйти на бой для исполнения закона валгов. Отчий, простите покорно, у меня вправду головокружение. Никто более не заметил моего смятения, а вы сразу все поняли и дали пояснение. Такое облегчение. Но… Вы разве сможете выйти на бой?

— Отчий леса тоже здесь? На одной стоянке с отцом? — Сим не пожелал услышать вопроса о своем состоянии. — Он здесь, и все смеются? Да уж… у меня самого головокружение. Стой!

Ученик отца, собравшийся было сбежать с допроса под благовидным предлогом убирания опустевшей посуды, обреченно обернулся, поклонился.

— С кем бой-то? — глядя на Карха, уточнил Сим.

— С одинцом болотной стаи. Только их одинца убили. Его тело люди города хранили в холоде и недавно отдали стае. Я отвлекся, простите… Значит, слух таков, у вас будет бой с белым щенком, — в отчаянии сообщил ничего не понимающий парень. Вцепился в пустую миску и поспешил прочь. Он, конечно же, мечтал сгинуть в тумане, перетерпеть перемены в тихом месте.

Но перемены уже мчались навстречу, и верещали, рычали, клацали зубами!

Тело атамана немного согрелось от травяного питья и еще более от потребности делать то, что всем важно и лишь ему, Симу, посильно… Даже зрение окрепло! Н это заслуга Карха. Помог, как мог: пролечил голосом. Сим уже знал эту способность спутника. Рыка не слышно, но по коже ползет теплая мелкая дрожь… И сразу делается легче, и посильно выпрямить сгорбленную спину, вздохнуть глубоко и плавно.

Девка, конечно, примчалась вслед за щенком. Она, если присмотреться вблизи и внимательно, на девку и не похожа, — отметил атаман. Тощая, плоская, волосы обрезаны коротко — едва достают взлохмаченными кончиками до плеч. Одета… иные женщины скорее упали бы замертво, чем натянули по доброй воле что-то похожее. Штаны и рубаха! Штаны просторные, явно чужие. Рубаха тоже великовата, без вышивки. Ненарядно и вдобавок — холодно.

Девка добежала, рухнула на колени нос к носу с атаманом и выкрикнула то, чего он с сомнением и надеждой ожидал: свое имя.

— Я — Эли, Элена, Эля…

Продолжая улыбаться, девка ткнула атамана пальцем в нос, зажмурилась, скривилась, словно перетерпела горечь. Помычала, всхлипнула и отдернула руку. В голове у Сима — странное совпадение — прояснилось. Сонливость сгинула. Больше того, атаман перестал ощущать себя вареным мясом в котле!

Сим вежливо кивнул — спасибо. Он более не сомневался, что видит перед собой новую породу ведьмы. Между тем девка уставилась в упор на Карха — и ткнула его в нос тем же уверенным жестом! Видно, ей посильно кого угодно проверять на терпение и беззубость.

Вороной одинец снес недопустимое обращение с собою, даже не шелохнулся. Девка опять помычала и пошипела, сникла, растерла лоб… Невежливо указала пальцем на атамана и сообщила:

— Йододефицит! — Затем перевела палец на валга, — норма!

Огляделась, будто искала понятливого собеседника. Сгодился белый щенок. На него девка уставилась, ему и стала объяснять важное, произнося пять непонятных слов из пяти. Атаман, мгновение назад почти здоровый, ощутил растущую дурноту. Сердце билось все быстрее, силы вроде и прибывали, но вровень с ними пухло раздражение, похоже на похмелье.

— Привыкай, — посоветовали от левого плеча.

Голос был знакомый, Сим сразу и глубоко поклонился… И лишь затем осмелился поднять голову и увидеть того, кто вышел его встретить. Но даже так, даже когда слышишь и видишь в упор… никак не поверить, что этот человек — рядом. Сам! Лично пришел и выказал незваному гостю огромную честь, ничем не заслуженную.

— Отчий, — шепнул Сим.

Он видел старого атамана лесников однажды, издали. Запомнил сразу и навсегда — голос, лицо, манеру двигаться. Сейчас, при второй встрече, Сим очень удивился: пять лет прошло, но лесной атаман выглядит… моложе. Волосы темнее, даже морщинки у глаз вроде бы разгладились.

— Вишь какая штука, — старик присел рядом. — Йота… и как там далее? Эля третий день талдычит про йоту. По её разумению, люди в степи без йоты почитай поголовно мучаются. Ежели перевести её слова на понятный нам толк… Зоб у вас растёт. Без йоты растет, силу забирает. А где вам взять йоту, Эля пока не указала. Говорит — в рыбе морской, в траве морской, в соли морской. Так где степь и где море…

— Дед Слав, — несносная девка дернула вождя леса за рукав, — Де-ед! Пусть уже подерутся, скажи. И айда в Пуш, к Аринке-Маринке!

Сим прикрыл глаза. Сложно понять искаженную, сбивчиво-торопливую славь. Но даже от ничтожных крох доступного рассудку смысла — вскипает раздражение! Эта глупая Эля называет отчего атамана всего севера, великого чернолеса — на ты, дедом. Перебивает его! Она только что упомянула Арину, сразу же обозвала и её. Нет чтобы сказать толком: жива ли, как здоровье?

— Эт забрал ведьму, она моя названая сестра, — очень спокойно выговорил Сим. — Отчий леса, могу ли я узнать…

— Доставил сперва к нам, да, — кивнул атаман лесников. — Эля глянула рану и велела тащить на болото, к лекарю Пётре. Он наилучший. Арина вроде б теперь в здравии, не кручинься. А Эля… Да-а, она с особинкой, но разве ж то плохо? Непривычно, вроде соринки в глазу. Ты поморгай, притерпись. К пользе, к пользе… да и выбора у тебя нету.

Чернолес с потешной серьезностью пригорюнился напоказ, развел руками, хитро подмигнул и удалился. Девка, слишком крупная для соринки в глазу, никуда не делась! Принялась водить в воздухе руками, жмурясь и бормоча под нос: май-май-май… Сим чуть отодвинулся. Не заклятие ли?

— Ага, ага! — Эля сменила слово. Ладонь замерла, резко сжалась в кулак.

Сим напрягся, вспотел. Вдруг в гудящей голове соединились два наблюдения: Эт называл имя Эли, к ней же потащил маленькую ведьму! Значит, старый атаман лесников прав, выбора нет. Придётся притерпеться, раз именно так выглядит та, кого ценит друг.

Девка рванула сжатый кулак на себя, покачнулась и стала заваливаться на спину. Щенок взвыл, дернулся… Но Эт уже возник из сумерек и поймал неугомонное создание.

— Ага, — Сим повторил чужую присказку и улыбнулся. Глянул на Карха, валга солидного и достойного. Отметил: вороной тоже смотрит на белого щенка… как на слишком крупную для глаза соринку. Сим усмехнулся. — Карх, мы должны с кем-то вступить в бой. Но, я так понимаю, ничего серьёзного не выйдет. Терпи, над нами будут смеяться. Может, туман по осени забористый на здешних болотах? Уже хохочут… Если подумать, мне нравится. Я устал. Кроме того, даже в полном здравии, на опушке я не посмею звереть и рубиться всерьез.

Сим бормотал и медленно, чтобы руки не дрожали, снимал крутку, избавлялся от лишних в бою вещей — ножен, дареного женой вышитого амулета, который никак нельзя порвать… Эт стоял на прежнем месте и следил за белым щенком. Будущий защитник стаи — с трудом верится, что он вырастет в зверя вроде Карха — неустанно прыгал и клацал зубами, верещал и лупил себя хвостом. При этом не сводил мелких темных глаз с Эта, словно именно ему объяснял что-то важное. Например, правила боя. Сын дикого поля не уходил и не пропадал. Кивал после особенно яростных визгов щенка! Он, нет сомнения, понимал малыша. Дослушал его, еще раз глубоко кивнул — и развернулся лицом к атаману и Карху. Протянул руку, указал — то есть вполне определенно выбрал себе в противники вороного одинца. Того, с кем дрался всерьёз не так давно… И в то же время очень давно, на другом краю степи, когда все ненавидели всех и примирение казалось невозможным.

Белый щенок смотал хвост, облизнулся и уставился на атамана.

Сим поёжился, наконец вполне отчётливо представил, что предстоит.

Никто в степи и лесу не пробовал сравнивать отчего атамана… со скакуном, не способным слушаться приказов. Сим тяжело вздохнул. Он не знал заранее, что хуже: оказаться более смешным — или вовсе не услышать смеха?

Щенок заверещал и сделал маленький шаг вперед. В редеющих сумерках у дальнего костра ехидно-тонкий голос повторил недавние кричалки Эли: «Тпру! Но! Туда-не туда»… Сим, едва веря себе, предположил, что ему не почудилось, что дразнит — сам вожак лесников. Вот кто-то басовито захохотал… Сим сжал зубы, рывком поднялся в рост, пошатнулся. Стало страшно: нет сил для потешного боя, нет ни капли! Но каким-то чудом тело еще притворяется ловким.

Сим поклонился щенку, сделал маленький шаг назад. Белый возликовал, взвился в прыжке и щелкнул зубами у самого носа!

Нелепое сражение началось.

Головокружение, которое Сим недавно предрекал ученику отца, навалилось в полную силу на него самого. Кошмар безнадежного боя на далеких южных скалах вывернулся наизнанку и стал… смешон. Кто мог ждать такого невероятного и огромного чуда?

Дневник наблюдателя. Социум валгов

После проведенного анализа я склонен полагать, что на пространстве леса и степи — от просевшего берега бывшей западной Европы и до заметно выросших гор Урала, от Ледовитого океана и до разлома Каспия — насчитывается шестьдесят две стаи валгов. Очень немного, если разобраться. Странно, что я не проводил подобного учета прежде.

Десять стай я условно отношу к категории «великих», их численность свыше ста тысяч особей, они превосходно структурированы. Эти стаи монархичны и управляются взрослыми «королевами», имеющими свиты из двух-трех молодых «принцесс». В трех стаях такого типа имеются пожилые или очень старые «экс-королевы», они отошли от дел, но не утратили ни силы голоса, ни права давать… советы? Приказы? Не буду гадать. Нет понимания.

Сообщество, обозначенное мною условно как «стая Синемошских болот», контролирует площадь свыше ста тысяч квадратных километров. Оно входит в тройку наиболее стабильных и спокойных. За последние сто лет наблюдений я не могу найти записей о конфликте законников с валгами болот, нет также и данных о серьезных стычках с людьми леса.

Стая определенно не стремится расширить подконтрольную территорию. В минувшие полвека я не наблюдаю и роста численности сообщества. Если верен анализ, это очень стабильное значение, которое колеблется в пределах плюс-минус пять процентов.

Стая ведет частично-оседлый образ жизни. Исследовательски-контрольные функции возложены на группы по двадцать-тридцать так называемых вой-валгов и пой-валгов, то есть бойцов ближнего и дальнего боя. Они совершают походы по своей территории и по смежным. Трижды за минувшие двадцать лет группы по сотне валгов уходили на восток, переваливали Урал, исследовали горы и дальние их предгорья. Они вступали в контакт с двумя стаями того региона, боевых столкновений не было. При втором и третьем визите их ждали с припасами представители местных стай, даже встречали у перевала. Полагаю, были налажены оповещение и общение.

Я провел анализ суммарной кормовой базы, если можно и так определить локальную биосистему. На территории стаи база богаче, чем на смежной «бесхозной» земле.

Мои архивы хранят записи о стае, к которой принадлежит валг с условным именем Карх. Эта стая в двадцатке стабильных. Однако она отчетливо деградирует. Десять лет назад королева лишилась наследницы, «экс-королева» умерла три года назад. Кроме того, мною зафиксирован конфликт города Узень и пяти сотен вой-валгов степной стаи семь лет назад. Есть подозрение, что там погибла еще одна «принцесса», хотя я пока не готов с должной точностью опознавать управленцев в среде валгов. Было еще два конфликта на реке, оба раза вмешивались законники, оба раза были наказаны валги, но во втором случае паритетно с ними пострадали вооруженные люди из речного поезда.

Я сомневаюсь, дает ли указанная сумма фактов основания говорить о более высокой агрессивности степной стаи. Возможно и внешнее влияние, провоцирующее конфликты. Такую версию подтверждают обстоятельства, которые стали мне известны в последнее время через Элену, чернолеса Слава и степного «руку тьмы» Авана.

Некто дестабилизирует ситуацию на юге степи. Он желает разрушить иерархию стаи, но назвать цели указанного тайного манипулятора я не готов. Это может быть, например, устранение стаи как таковой или взятие её под контроль.

Я намерен усилить наблюдение за регионом.

Теперь о кормовой базе. Если потенциал степи двадцать лет назад, пока стая юга была в полной силе, взять за сто процентов, то сейчас он — не более восьмидесяти. Это уже влияет на успешность зимовок красных муравьев. Отдельно отмечу проявления так называемого «жора» — невероятно эффективно мутировавшей всеядной саранчи. За два десятка лет её активность выросла втрое, а осенняя численность — впятеро! Уже возникли обширные пространства, которые не восстанавливаются в течение последних пяти лет и деградируют до уровня пустыни: разрушен до основания плодородный слой почв.

Не могу и не имею права без веских оснований связывать всё сказанное с планом так называемых темных ведьм. Однако Элена, поверхностно ознакомившись с моими изысканиями, склонна обвинить их прямо и резко.

На мой взгляд важно учесть иное. Если подавление роли валгов есть часть плана так называемых ведьм, осознают ли они последствия? Реальные и природные, а не социальные?

При сохранении таких же темпов деградации юга голод обрушится на степь уже через три сезона. Жор будет атаковать города приморья через пять лет: пока его частично подавляют и дезориентируют ведьмы народа красных муравьев. У меня есть записи, в том числе видео: объективно доказано, они влияют на жор, что способны перенаправить жор и буквально утопить в море. Но их не так много, они не защищают берег, а лишь стараются локально обезопасить своё кочевье, свой поселок. Это несистемные и нескоординированные защитные действия.

Я склонен на основе экспресс-сравнения территорий двух стай сделать вывод о насущной необходимости развития южной для поддержания и роста биологического разнообразия степи в целом и её кормовой базы — в частности.

Я полагаю, что выживание и сохранение уровня разумности стаи юга — это приоритет даже для меня. Пока я ограничусь плотным контролем за старой королевой валгов, чтобы исключить саму возможность её преждевременной гибели. Мне кажутся подозрительными перемещения трех групп вооруженных людей в предгорьях юга. Им придется вернуться на базы. Я обеспечу принятие ими такого решения, как неизбежного.

Примечание.

Я желал бы наладить первичный и минимальный контакт с валгами. Признав их разумность, я принял и то, что не могу делать верные выводы о стаях только на основе фиксации перемещений. Однако, даже при поддержке и участии Элены, я затрудняюсь в обозначении наличия ненулевой вероятности получения ответов в рамках инициированного мною качественного исследования.

Элена. (Не) человеческие ценности

Как же я устала за последние дни. Еле ноги переставляю, судорожно скалюсь в улыбке, широкой-широкой, ведь именно такой все ждут от меня. А что делать? Даже люди деда Слава не знают: это он придумал коварный план рассмешить всех. Придумал, и ловко уел меня моими же недавними выходками. Затем безжалостно добил историей о своем погибшем сыне… Отказаться от участия в затее сделалось невозможно.

Дед умный, он прав. Чтобы взбодрить меня, дед добавил: никто не рассмотрит, какой Кузя милый, пока не посмеётся над ним. Сейчас люди относятся к валгам со страхом, явным или глубоко скрытым. А как можно сосуществовать с соседом, если боишься его? Боишься — подозреваешь, подозреваешь — строишь впрок ловушки и ждешь подвоха, и так — до неминуемой большой беды.

Дед Слав прав, полностью. Но из-за его правоты мне пришлось верещать, тыкать всех в нос и метаться куда дурнее и шумнее, чем вообще допустимо. Если честно, пожилого степного воина Авана я совсем не хотела тыкать в нос. Я не настолько дура и пацанка, чтобы не знать, что такое вежливость. Но дед потребовал тупить во всю силу: без моих глупостей он и его «любезный враг», оба премудрых старика, не проведут и пяти минут в одном шатре!

Хуже всего было тыкать в нос атамана Сима. Я заранее вызнала и его имя, и кто такой для степи «отчий». Вдобавок я помню Сима по той ночи на южных скалах. Уж конечно при новой встрече я, врач, с одного взгляда поняла, насколько он болен! Буквально исчерпан… После ранения и потери крови ему бы следовало лежать, головы от подушки не поднимать. Только так, и хотя бы месяц! Ну, или недельку в реанимации, у Алекса есть настоящая на крейсере…

Симу пришлось вместо реанимации окончательно угробиться, чтобы спешно пересечь степь. Он смог, он дошел сам и привел Карха. Он имел право на отдых… и не получил даже малой передышки!

Я болела душой за Сима, но лыбилась во все зубы и городила глупости. Только Май и Кузя сочувствовали. Прочие… тьфу на них! Слепые. Люди вообще видят лишь то, что им в глаза тычут — грубые подделки, яркие побрякушки, шумные обманки…

Я закончила верещать, отвернулась и наконец-то расслабила мышцы лица, сняла проклятущую улыбку. Щеки дергались, губы скривило набок. Зрение стало нерезкое — слезы. Я сгорбилась и побрела в туман, чтобы не мешать людям смотреть зрелище, которое им кажется смешным. Дед Слав заранее сказал: людям важно то, что делают люди. Так дед ответил на мой вопрос: каким чудом целая толпа народу сможет не заметить ритуального боя Мая с вороным валгом? Дед снова оказался прав… и хорошо.

Ритуальный бой одинцов — не для смеха, не для развлечения. Валги к таким делам относятся серьёзнее людей. Мне Кузя попытался объяснить. Я мало что поняла, но в душе прониклась.

Стоило мне чуть поглубже забрести в туман, набежали крупные валги, умотали меня в хвосты и утащили, куда им велено. Заботливые, даже воду для гостьи запасли — не иначе, со стоянки людей умыкнули флягу… Я напилась, отдышалась.

Костры людей — за завесой тумана, близко, но не рядом. Я сижу на куче елового лапника. Правее расположились главные женщины болотной стаи. Так сказать, королевская семья в сборе. Совсем рядом бабушка Кузи, следом за ней — мама Кузи, дальше… не очень хорошо вижу, но там еще две фигуры в тумане. Одна взрослая, она точно повторяет силуэт и манеру Кузиной мамы держать голову. Вторая — щенок чуть крупнее Кузи. Беленькая-беленькая, но я со своего места вижу только часть морды. Кончик носа розовый, совсем как у Кузеньки.

Женщины стаи сидят неподвижно. Я уверена, хотя не смею оглянуться и проверить: их хвосты сплетены, и они теперь готовы принять общее решение, без слов. Пока же во все глаза, с открытой душой, смотрят на исполнение ритуала, вбирают впечатления и составляют мнение.

Вороной валг и мой Май, двигаются плавно и медленно, готовятся начать нечто, совсем не похожее на бой. Скорее — танец. И, вот ведь чудо из чудес, Май здесь вместо погибшего Пса. Он осознал свою роль, Кузя смог втолковать ему.

Каждое движение отдаляет Мая и вороного валга — а я знаю, атаман Сим прозвал его Карх — от костров, выводит из сферы внимания людей и приближает к нам. Скорость нарастает, танец делается стремительным, завораживающе красивым. Но, как и обещал Кузя, нет крови.

Я не знаю, что валги видят в танце, как оценивают его. Мне… просто тепло и радостно. Май охотно и даже вдохновенно делает то, что ему самому нравится. Кажется, даже нет, я уверена: он старается для меня. Ему хочется достойно выглядеть в танце, который разбивает туман на пряди, скручивает их в зримые, мгновенно меняющиеся узоры…

Из-за спины нарастает звук, он — вроде единого дыхания стаи. Я ощущаю кожей, а не слухом. И еще — вижу. От особенного звука туман меняется, становится… сказочным! Он слоится, искрится. Движения двух бойцов оставляют в нем след, который непрерывно меняется и не пропадает. Очень красиво.

Бой-танец всё ускоряется, в него вплетаются высокие прыжки и сложные вращения. Туманный узор делается объемнее, совершеннее. Я смотрю, завороженная, я почти готова верить: в тумане движением пишется послание, и только искренность может так тонко и точно прорисовать его смысл.

Теперь и Май, и Карх, стали слишком стремительны. Они в туманном узоре — как две смазанные кисти, они скользят быстрее взгляда. Май — белый, его волосы вспыхивают серебром. Карх — черный, как сама тьма.

Едва могу дышать. Ничего подобного не видела в жизни!

Звук за спиной растет, стая слитно дышит… и резко смолкает.

В совершенной тишине вороной валг и Май завершают вращение и замирают, они до конца исполнили ритуал. Я — каменная, тишина вроде как запрещает вздохнуть! Сердце молотит по-сумасшедшему, сотня в минуту, если не больше.

Старая королева стаи первой тихонько вздыхает. Ей понравилось, точно!

Мама Кузи тоже вздыхает, но как-то иначе. Грустно? Может, вспоминала другое туманное утро, когда ритуал исполнял её валг-одинец?

Малявка-наследница — не знаю, насколько она близкая родня Кузе — пищит что-то детское, развеселое, и ложится, спрятав нос в лапах. Смутилась. Для детей непосильно оставаться неподвижными даже две минуты! Но эта милая девочка вытерпела до конца и не расстроила бабушку, маму и всю свою громадную семью.

И вот — главное. Незнакомая мне принцесса валгов, её место между Кузиной мамой и малышкой, поднимается, гордо вскидывает голову. Плавно идет вперед. Вот она покосилась мельком на вороного танцора — и скользнула в туман, мимо него, не останавливаясь. Только чуть коснулась черного меха кончиком хвоста. Вроде бы случайно. И удалилась, пропала…

Вороной неподвижно выждал, сколько у них положено — и рванул следом во все лапы! Это было красиво… Пусть мне непонятны способы устройства королевских семейных союзов валгов, но я догадываюсь, от таких танцев зависит судьба целой стаи.

Дух захватывает. Что за день, что за ночь! Быль ярче и полнее любой сказки: вороной миновал бескрайнюю степь, чтобы встретить свою судьбу. Поступок! И с ним шел человек, эти двое делили все тяготы. А в конце пути их ждала заслуженная награда. Уж Карха-то точно ждала и дождалась.

Я глядела вслед паре… глядела-глядела… спокойно так, умиротворённо. Но вдруг на меня накатило. Я ни разу не принцесса, вообще не валг. Но для меня кое-кто перешагивает через степь снова и снова, каждодневно! Вдобавок танец исполнили двое, наконец — я сижу в ряду принцесс! Такое может случиться лишь раз жизни.

Я встала, задрала нос и гордо прошествовала… из королевского ряда вон. Дотопала до Мая, он после танца так и стоит на одном колене, касается левой ладонью травы, вытянув вперед правую — ну прямо живая статуя. Даже ресницы не дрожат… даже не заметно дыхания.

Я хапнула статую за шиворот драной рубахи и потащила примерно так… в направлении леса? Ну да, именно к лесу, если не врут мои способности определять стороны света в тумане.

Наверное, — думала я на ходу, — стоило вести себя менее нахально. По примеру незнакомой принцессы ограничиться касанием пальцев о прядь волос… Но я не желаю после думать, что из-за дурацких церемоний упустила единственный в жизни шанс на королевское предложение лапы и хвоста… То есть руки и сердца! Я не знаю, насколько схоже со мной Май понимает происходящее. Он — особенный. Иногда я вижу в его глазах целый мир, словно он прожил двести лет и знает всё о каждом. А иногда он проще младенца Кузи. Так что за шиворот и в туман — самое то.

Я пёрла по лугу оглохшая и вдохновленная. Не слышала хохота в лагере людей, не видела деревьев, хотя им бы самое время обозначить опушку… Пёрла и думала: а что дальше? Я выросла в городе врачей. Теорию обо всем, что полагается делать «дальше», я сдала на «отлично» в пятнадцать на курсе общей физиологии. Кроп! Толку-то? Теория от практики отличается, как… как я от нормальных людей! Если рассматривать практику типа «Эли и Ларкс», то результат — минимум один труп задолго до рассвета… «Эли и Матвей» — ну, это я знаю, три секунды невинного поцелуя и шесть часов лечебного обморока. А вот Эли и…

Мысли обрезало. Я сперва решила, что взлетаю. Но сразу же сообразила: падаю! Икнула и… повисла. Над водой! Май успел поймать меня и держит, приобняв под локти. Я даже не вымочила ноги в том ручье, о крутых и заросших маскировочной травой берегах которого предупреждали и лесники, и степняки.

Вот тебе и королевская свадьба, Эли. С этикетом ты несовместима… Или шишка на башку, или лужа под задницу, в любом случае гарантирован возврат в реальность.

— Кажется, лес там, — я покосилась через плечо.

— Лес, — повторил Май. Бережно поставил меня и повернул к себе. — Эли.

— Совращение младенца, — шепотом пожаловалась я, побагровела во все уши и нахально уставилась в прозрачные спокойные глаза.

Обняла Мая, прижалась. И он обнял меня. Сразу стало тепло. Он же ходячая польза для всех-всех-всех. Согрел, он умеет. Я сказала спасибо и поцеловала его в лоб. Пульс — сто двадцать. У меня. Для порядка и без особых надежд я проверила его пульс. Как обычно, никакой. Вообще сомневаюсь, что физиология как наука применима к данному загадочному организму. Собственно, я не пыталась уточнить частоту пульса. Мне важнее, что он — ровный. Важнее и больнее.

— Я подожду, пока ты сам украдешь меня за шкирку, — пришлось потереться об его щёку и тем исчерпать безумства ночного побега. — Мимо леса я промахнулась на целую степь… Пошли. Найдем хотя бы Кузю.

Май расцвел улыбкой и махнул рукой в туман. Мы побрели вдвоем… Где-то далеко, невидимое, грелось утро. Туман все еще оставался серым, холодным, но я не верила ему. Мы шли и шли, как будто опять вернулись в сказку. Правда, я такую ещё ни для кого не придумывала и не рассказывала. Самое время это исправить. Я начала тихонько подбирать слова, а Май слушал.

Собственно, первый раз я рассказываю сказку только для него. Само собой, главный в сказке — Май, он умеет сплетать из прядей тумана добрые пожелания, которые всегда-всегда сбываются. Иногда он плетёт узоры впрок, развешивает серебряными паутинками на степной траве и деревьях большого леса. Люди и даже валги не видят в паутинках ничего особенного, но, порвав их, могут услышать: «Будь здоров», «Улыбнись» — или всего лишь тихий, как дыхание, звон колокольчиков…

Сказка затихла, рассказалась вся. Мы остановились, и я услышала тот самый звон. Едва различимый, как дыхание. Туман проредился, расслоился, постепенно дал рассмотреть огромную сосну с розово-золотой верхушкой, наполненной сиянием утра.

Под сосной сидели двое — Кузя и его мама. Кажется, они слышали сказку Мая. И колокольчики… их создала принцесса, для нас и для сына. С её голосом и Кузиной синеглазой добротой несложно оживить сказку.

Мы с Маем сели рядом с валгами. Вместе, молча, дождались, пока золото дня спустится из крон и ляжет на степь роскошным ковром. Туман уползал, прятался в лес. Он сделался клочковатый, синий и розовый. Полный невнятных шорохов, неугаданных силуэтов и нерассказанных историй. Туман ускользал — и мы ни о чем не жалели.

— День, — сказала я и прищурилась на неяркое пока солнце, годное для моих глаз.

— Йях, — согласился Кузя.

— У моего друга Алекса есть вопросы к разумным, я могу и вам задать их? — уточнила я, повернула голову и стала рассматривать профиль принцессы. Она всегда такая величественная… деда Слава могу назвать на «ты», а её не могу. — Вы позволите?

Мне на лоб намотались два хвоста. И я стала думать, заранее примирившись с головной болью. Где-то в области затылка тихо блаженствовал Алекс, я ощущала его внимание, хотя он не вмешивался грубо, словами.

Передавать валгам свое понимание вопросов и тем более принимать их ответы — трудно. Но мы старались. Принцесса забрала для обдумывания то, что я успела выяснить о лесниках. Не согласилась втискивать стаю во все структуры управления, предложенные Алексом. Матричные, иерархические… Она глядела на последние тающие клочья тумана… такие слабые, нестойкие. И думала о стае. Обо всех стаях большого мира, совсем недавно осознавших себя. О том, что валги пока очень хрупки как цивилизация. Они рискуют утратить себя из-за нелепого случая. Вот как на юге: одна наследница умерла, и, как только скончается старая королева, сразу же сгинет, из-за случайности пропадет могучая стая южной степи! В считанные годы сообщество рассеется, распадётся на дикие, звериные стайки.

Никто и представить не может, что будет означать для степи утрата стаи! Никто, в том числе подлые люди, затеявшие зло и погубившие наследницу.

Валги, как разумное сообщество, немало делают для мира, где обитают. Они смягчают засухи: в их силах менять погоду общим хором, когда «дирижирует» королева. Валги присматривают за зверьем: на юге они не дают малоумным буй-быкам смять полстада, жестоко изуродоваться в узких ущельях при сезонном кочевье. Валги держат глубоко в норах тех, кого принцесса не захотела показать мне внятно. Слишком они кошмарны, эти слепые и жадные обитатели подскального, нижнего, мира. Кажется, мутировали глубинные твари из крыс, но стали чем-то воистину всепожирающим. Пока валги разумны, они несут ответственность за «верхний мир», контролируют границы обитания крыс. Удерживают их, жрущих всё и вся, в ямах-могильниках, туда приходят умирать звери.

Зачем валги делают так много? Получив разум, осознав себя, они поняли: чем богаче и полнее мир, тем больше живых он примет. Тем благополучнее будет родная стая. Валги, и особенно королевская семья, ценят гармонию звука и вообще гармонию. Стараются её создавать и поддерживать по своему разумению, чтобы мир… расцвел.

Можно сказать уверенно: логика и смысл существования валгов — нечеловеческие.

Я знаю, что любой человек — житель города — хотя бы отчасти согласен с Ларксом, который сказал, что ценнее всего ему стена и спиннер. Люди, и особенно предки, не желали обогащать мир. Они — брали! Они жадно и без меры хапали, чтобы расцвести на просторе. Предки были… мародеры. Их закон жизни — опустошение! «Чем основательнее мы зачистим мир, тем больше пространства и безопасности нам достанется»…

Мне стыдно думать такое. Дважды стыдно, когда меня слушают Кузя и его мама. И особенно — Май. Он загрустил… даже повзрослел лицом и взглядом.

«Живи и дай жить другим», — шепнул Алекс глубоко в моем черепе.

— У валгов нет определенной структуры. — Я заставила себя не пережевывать в сознании подлость предков и вернулась к обсуждению стаи. — Им до полноценной, общей для всех стай, модели общества еще много поколений… стабилизироваться. Но ты мог бы помочь им, Алекс. Ты ведь затеял опрос, чтобы решить, кому стоит помогать.

— Мне важно понять, кому можно помогать, не вредя ему и прочим, — уточнил Алекс. — Я согласен дать валгам всё, что касается музыки.

— Основы для профессиональной работы со звуком, — кивнула я. Поклонилась принцессе. — А что хотели бы поменять или улучшить вы сами? Я буду рада навестить ваши болота снова, если позволите. Наверное, мне стоит как-то заслужить это право. Я уже взрослая.

Принцесса грустно улыбнулась. Я поняла всей кожей — именно грустно. Сразу осознала причину, а вдобавок белоснежная валга глянула вдаль, на юг. Она легла, опустила морду на лапы, замерла. Мне стало холодно.

— Как же это? Почему?

Кузя закинул морду и тихо, жалобно взвыл.

Понимала ли сполна старая королева южной стаи, о чем просит, когда отправляла сына-одинца на север, в лес? Вряд ли. Или она не желала понимать? Для неё цена спасения своей стаи — цена, которую должны уплатить иные — просто не имела значения. Пожалуй, южные валги более дикие и простые, чем наши болотные. Более жестокие и решительные. Более… иерархичные. Кузя в ту ночь, нет сомнений, сказал старухе-цай что-то вроде: «У нас три принцессы!». И вороной одинец помчался через степь, чтобы просить о нарушении законов… Хотя знал, что закон мира валгов создан не прихотью, а опытом выживания.

Одинец — лучший. Он само совершенство, «зеро» без тени изъяна, так сказали бы медики города Пуша. Он безупречен и генетически, и по функциональным тестам. Одинец взрослеет и неизбежно покидает родную стаю, чтобы унести гены и отдать другой стае. Так происходит очень давно в понимании валгов. И, учитывая ничтожный возраст всей расы, пока менять закон просто нельзя…

Вороной одинец влился в болотную стаю. Он не изменил закон, он — остаётся. Та, что выбрала его и приняла в семью, теперь наследная принцесса. Значит, чтобы выполнить просьбу стаи юга, пересечь степь и навсегда уйти с родного болота должны или старая бабушка Кузи, или его мама, или его малышка-сестра. Но бабушке идти поздно и бесполезно. Кузина мама тоже… то ли миновала свой детородный возраст, то ли не желает искать замену отцу Кузи. А отправить малышку одну: разве такое возможно?

И вот они сидят на опушке леса, стараются надышаться впрок родным воздухом — Кузя и его мама. Уходить на юг они решили втроем — малышка и ее провожатые.

— Алекс, ты бы мог отвезти их, — попросила я. Затем более резко добавила. — Ты вообще-то должен! Знаешь ли, это плата за кото… пультированье.

Алекс не возразил. Я кивнула, довольная решением хотя бы одной проблемы — безопасности и скорости движения по ужасной осенней степи. Я ведь видела, до какого состояния подобный путь довел Сима, человека в полной силе, с опытом.

— А я думала тут пожить еще. Рядышком с дедом Пётрой, Мари, ну и дедом Славом тоже, я и к нему приросла… — пожаловалась я Кузе.

Обняла здоровенную башку будущего защитника южной стаи. Все люди говорят, у Кузи мелкие темные глазки, его взгляд тяжел и страшен. Дураки слепые! Кузя синеглазый, он самый красивый валг в мире, и я пропаду без него. Я обязана ему жизнью. Не только выживанием, нет. Жизнью — тем, что смогла увидеть лес и нашла место в мире вне стен. Я обязана ему и его маме. Принцесса пела для меня. Вряд ли без её пения я смогла бы понять Мая и добиться ответного внимания к моим сказкам.

Я сейчас совсем не похожа на Элену из города Пуш, которая притворялась глухой, слепой, послушной… Никого не лечила. Только пряталась и лгала. Проклинала свой дар. Упрямо полагала, что ей надо оставаться «человеком». Не высовываться и не отличаться.

— Вы настроили всю стаю как… оркестр, — я обернулась к Кузиной маме. — Там же придется всё — с нуля. И как еще они примут.

— Йях, — Кузя улыбнулся во всю пасть.

Даже я отметила: малыш за время нашего знакомства вдвое или больше прибавил в весе. Он стал силен, я трогаю его нос и понимаю, что вырастет он крупнее своего погибшего брата. Конечно, с ним маму никто не обидит… и не ослушается.

— Но как же я?

Принцесса спела несколько легких, звонких нот. Словно хрусталь зазвенел… и вдруг звук ушел вниз, жутко заскрёб металлом по стеклу!

— Ясно, — мне стало неуютно от точности понимания. Впервые я услышала принцессу так, словно она изложила просьбу в словах, не было даже малой двусмысленности. — Я обдумаю. Будет непросто и небыстро, но я приложу усилия. Вы умеете заглянуть в душу. Вы знаете, именно этот камень в моей душе… самый тяжелый. Матвей умер. Май — один на всю степь. Маришку хотели украсть. Кузю уродовали… Я всё помню. То, что вы просите, важно мне, как и вам.

Я встала и торжественно поклонилась принцессе валгов. Она величественно прижмурилась и смотала хвост. Кузя расстарался и не сдвинулся с места, чтобы не портить момент. А вот Май… Он уставился на юг и сразу забыл о нас. Потянул носом, встряхнулся, как звери после дождя — и сгинул.

Я смущенно развела руками. Что делать, так и живем. У каждого свой камень долга и своя усталость. Я еще немножко постояла, развернулась и побрела к лагерю людей. У первого попавшегося дозорного спросила, спит ли дед Слав. У деда, который уж конечно не спал, узнала, можно ли потревожить Сима? Дед хитро улыбнулся, словно того и ждал. Повел к атаману в шатер.

Сим, конечно, не спал. При таком-то состоянии! Жар я распознала, даже не трогая атаманский нос, с первого взгляда. Непролеченная рана на руке загноилась. Теперь её хоть присыпай травами, хоть прижигай железом, толку не будет. Вряд ли в степи или в лесу есть более научные и тонкие методы. Я пока ни у кого не видела скальпеля, пинцета, толкового шовного материала и хирургических игл.

Под предлогом удаления инфекции — дед Слав три раза повторил занятное слово — мы выставили из шатра всех посторонних. То есть просто всех.

— Мы с Алексом вдвоём много что обдумали, — негромко начала я, когда дед Слав подтвердил, что никто не может подсушивать. Зря он, что ли, выбирал людей, место и обстоятельства? — Мы, я и Алекс, вместе составили что-то вроде сборника фактов и догадок. Я буду излагать, а вы вдвоем понимайте, как получится, мою кривую славь.

— Разберём, — охотно согласился дед.

Дневник наблюдателя. Сумма сомнений и вопросов

Элена — второй человек после Марии, с кем я связан в режиме онлайн. По мере сил я не вмешиваюсь и не влияю без уведомления на процессы мышления, так я склонен называть свое право доступа, контролируемое с её стороны вплоть до полного запрета на любую зону памяти и сферу внимания.

Организм Элены обладает рядом примечательных особенностей, прежде мною ни у кого не выявленных. В их числе — высокий уровень осознанного контроля над процессами. То есть в штатных условиях всё происходит на «автопилоте», как у любого человека. Но, едва какие-то параметры покидают пределы установленных самой Эленой погрешностей, включается сознательный самоконтроль. Именно здесь я вижу ключ к тому, что внешние влияния — гипноз, психотропные препараты, яды — не оказывают на её организм предполагаемого эффекта.

Совместно с Эленой и по её согласию мы провели ретро-анализ и точное моделирование ряда ситуаций и обстоятельств. Так были накоплены вопросы и сомнения. Привожу их и нумерую хронологически.

Первое. Тактильный контакт с целью лечения.

Ярких эпизодов за время пребывания в городе Элена указывает три: лечение сестры Мари, лечение друга Матвея, поцелуй с тем же Матвеем.

Первый из эпизодов имел громкие последствия. Для Мари строили генные карты, выявляли несовпадения в старых и новых, проводили опрос свидетелей.

По второму эпизоду не отмечено аналогичных последствий! Между тем, официальный диагноз Матвея был «двусторонняя пневмония, терминальная стадия». Опустим вопрос неточности диагностики, неполноты понимания терминов, а также их специфической деформации в пост-кроповой медицине. Терминальная стадия при любом прочтении означает, что лечащий врач не ждет от больного взрывной динамики исцеления. Однако никто не выказал удивления, не собрал консилиум и не заподозрил ошибку. Пояснения Элены типа: «Я была осторожна» годны лишь для подростка. Куда логичнее предположить, что за девочкой присматривали, что к такому результату были готовы.

Третий эпизод, вероятно, окончательно закрепил уверенность неких лиц в том, что дар Элены сформировался и достиг должного развития.

Второе. Специфические эффекты восприятия и их локализация.

Этот момент был замечен мною, и мы с Эленой прояснили его в ходе простейшего натурного эксперимента еще на борту крейсера. Речь идет о неадекватной идентификации раздражителя.

Приведу пример со вкусовыми рецепторами. Горькое люди называют горьким потому что такова традиция интерпретации сигнала рецепторов. Если бы сигнал был слаб или вовсе не поступал, у соответствующего вкуса не было бы словесного определения, его бы никто не уточнял и не замечал. Соответственно, в обществе, где люди не обладают вкусовыми рецепторами, мутант с такими рецепторами был бы вынужден сам дать вкусам личную, субъективную оценку. Чем стало бы «горькое»? Оно жжет, приводит к чиханию, слезливости, отвращению к пище. Как видим на примере, идентификация вкуса может оказаться очень широкой.

Люди не способны отследить внешнее воздействие на свою психику, если оно грамотно замаскировано. Но Элена воспринимает такое воздействие очень тонко, причем и по прямым, и по косвенным признакам. Мне сложно указать, каким именно рецептором Элена осуществляет прямой прием воздействия, но косвенный идет через оценку частоты и ровности пульса, потливости, головной боли, любого иного дискомфорта. Элена не могла найти к этим признакам готовый шаблон восприятия, никто более не замечал в себе подобного. Потому Элена сформировала личную, субъективную интерпретацию: воздействие стало ассоциироваться с навязчивым запахом.

«Кропова лаванда», — ворчала Элена почти всякий раз, когда исполняла наказание вместо сестры и проверяла шубы в хранилище. Так же она отреагировала на беседу с женихом, Ларксом. Я проверил воспоминания. Специфический, концентрированный и чуть затхлый запах лаванды довольно часто проявлял себя при встрече еще с двумя людьми в городе, и Элена себя убеждала: «До чего жуткие у них сухие духи».

Прежде мне доводилось получать сведения об аналогичной интерпретации опознания гипноза. У людей степи именно лаванда используется как тестовый запах в тренировке навыка выявления ведьм. Конечно, называть людей со специфическими возможностями «ведьмы» — некорректно, это формирует заведомо негативное или как минимум настороженное отношение к ним. Но я согласен с красными муравьями: идентифицировать дар важно, на уровне закона приравнивать его к оружию и, скажу так, лицензировать — допустимо и даже необходимо.

Полагаю, лаванда удобна тем, что её запах привычный и в то же время яркий. Легко запомнить, легко узнать.

В ходе теста я предложил Элене пять видов лаванды, степной и горной, в свежем и высушенном виде. Ни один не был опознан как «кропова дрянь». То есть Элена доказала, что внятно дифференцирует подлинный аромат от псевдозапаха — сигнала тревоги для запуска системы сознательного самоконтроля организма.

Теперь о локализации «кроповой лаванды». Она примечательна. Точек три: рядом с Ларксом (два эпизода), в здании главного архива — то есть в центре управления городом (три эпизода), в холодильнике для шуб (двенадцать эпизодов за последние три года).

Отдельно остановлюсь на холодильнике, а вернее — заглубленном в грунт хранилище. Полагаю, трудно выбрать лучшее места для системной и долгосрочной гипнотической и любой иной обработки сознания жителей города. Несколько раз за сезон там бывает каждый; визит туда не вызывает подозрений и не лимитирован по длительности. Туда можно, подгадав время, отправить нужного человека в наказание либо для штатного контроля отсутствия моли. Хранилища есть во всех городах, от степи до самого моря, и они однотипны. Исключая несколько дней активной смены гардероба в начале осени и весны, эти обширные помещения безлюдны. Хранилища — всего лишь склады внутри города, там нет оружия, ядов и чего-то столь же очевидно опасного. Посещение хранилищ не может вызвать подозрений и не контролируется. Добавлю: там присутствуют запахи ряда трав, они интенсивны, так что даже опытный в опознании житель степи затруднился бы однозначно выделить «кропову лаванду». После посещения темного, довольно затхлого помещения симптомы вроде головокружения, шума в ушах, резкой реакции на свет и иные подобные никем не будут восприняты всерьез и верно идентифицированы.

Третье. Сумма обстоятельств в день, когда Элена покинула город.

Перечислю кратко:

— преследователи несколько раз уверенно говорили, что беглянка должна остаться у стен города;

— преследователи легко бросили след Элены и сочли его чужим;

— из города вышло куда больше людей, чем могли ожидать стражи стен, но это никого не удивило;

— мой мониторинг с воздуха показал, что на место гибели валга-одинца, которого память Элены называет Псом, люди города попали лишь через сутки после инцидента. То есть много позже, чем «люди Юргенов» изучили следы. Они даже успели убрать часть трупов соратников;

— последнее и самое бездоказательное. Валг-щенок целиком съел так называемую курицу и впал в сонное состояние. Элена не соотнесла два указанные факта. Но я полагаю, есть причинно-следственная связь, которая вписывается в моё понимание сценария дня. Добавить снотворное в воду надежнее, но флягу для Элены наполнял третий хранитель, человек маловнушаемый. А вот приправы для готовки никто не проверял. Я попросил Элену уточнить у валгов. Сон после получения раны или психологической травмы они сочли возможным для щенка, но оценили время на восстановление во сне в три-пять часов. Максимум — полсуток.

Мысли и некоторые выводы.

Для так называемых ведьм, а вернее для той их части, которую принято вне стен городов называть «темными», психологически оптимальна идея контроля над цивилизацией, а также идея своей избранности. Для них имеют значение комфорт проживания и безопасность среды обитания. То и другое может ассоциироваться со стилем жизни в городах. Доступ к технологиям предков тоже стоит учесть, как мотивирующий фактор.

Степь порождает наибольшее число одаренных данного типа, она же научилась выявлять их и сосуществовать с ними в той или иной мере стабильно. Города в «ведьм» не верят, в их проникновение извне, из мира дикарей — тем более. В кольце стен имеются свои идеи избранности, свои мечты о возврате главенства городов над всем миром: «Так было у предков»!

В последние полвека-век усилились тенденции к объединению городов в альянсы и подавлению независимости малых поселений вплоть до их распада и ликвидации. При этом мотивы объединения и его базис для меня, Алекса, остаются неясными. Преимуществ новые города в альянсе не получают. Внешней угрозы для них нет, законники тому порукой. Торговля носит зачаточный характер и стимулируется искусственно, она невыгодна. Роль так называемого союза капитанов кем-то принижается, я вижу это в мониторинге переговоров дальних поездов и изменении уровня полномочий капитанов и начальников поездов, где первые реально отвечают за людей и механизмы, а вторые лишь поставлены надзирать и поддерживать интересы сильных городов.

Уже четыре десятка лет я наблюдаю рост активности на маршрутах по оси «северо-запад — юго-восток», или очень упрощенно «Ганза-Осса».

Близ Ганзы находился родной город Марии и Елены.

Близ Оссы сейчас располагается так называемый город темных ведьм.

Все перечисленные факты вряд ли дают полную картину мотивов и, тем более, планов тех, кто намерен до поры оставаться в тени. Однако же я, Алекс, обеспокоен по поводу баланса сил в мире.

Люди городов и темные ведьмы агрессивны, склонны переоценивать себя и недооценивать долгосрочные внешние факторы влияния. Они способны по примеру предков запустить сценарий управляемого хаоса. Но структурировать хаос и справляться с последствиями будет, возможно, непосильно и бессмысленно: численность современной цивилизации людей мала, им не выдержать внутренний раскол. Подобное приведет к необратимому коллапсу всей системы.

Со своей стороны я не готов вмешиваться, вразумлять, а равно заниматься гуманитарным абсурдом вроде клонирования для восполнения численности или старательного сбора и хранения генного материала и предотвращения вырождения.

Я согласен скрытым образом поддерживать баланс, тонко и осторожно. Например, я разместил скальные заслоны от инфра-ветра вдоль пути сезонной миграции красных муравьев. Иначе ежегодные потери могут оказаться катастрофическими…

Но вернусь к теме. Если люди городов и ведьмы разрушат баланс глубоко и необратимо, если вычеркнут себя из мира, я всего лишь составлю летопись их безумия и включу в архив.

Я не готов опекать человечество, как сокровище, любой ценою. А мой архив… Мейтарам его отдать, валгам или разумным тараканам, через тысячу лет или через десять тысяч — для меня несущественно, я не являюсь биологическим организмом и для любого из видов живых чужд не менее, чем йетт.

Пометка для себя: если однажды Эт, именуемый также Май, восстановит полноценную речь, надо подробно опросить его по теме йеттов и йетаров. Он — знает!

Условие передачи моего архива одно, оно незыблемо. Получатель должен системно следовать закону: «Живи и дай жить другим».

В итоге всего сказанного я склонен полагать верными мысли Элены по поводу провокации кризиса в мире городов. Я оцениваю как приоритет высокого уровня работу по выявлению ведьм в городах и установлению их роли в кризисе. Тут я снова согласен с Эленой.

Не сомневаюсь, что случаи уничтожения щенков валгов стоит расследовать досконально, чтобы выявить виновников и пресечь возможность повторения трагедии людей и валгов юга.

Я категорически против по-детски абсурдных планов Элены, касающихся её участия в процессе. Риск избыточен. Неопределённость слишком велика. Однако я второй раз попадаю в такую ситуацию и опять признаю: те, кому я доверился и кто сейчас полноценно живет в мире, имеют больше прав, чем цифровая идентичность вроде меня.

Мария была для меня администратором со всеми соответствующими правами. Сейчас тот же статус актуален для Элены. Значит, её нерациональное решение будет приоритетно. Я приму его и постараюсь минимизировать последствия.

Осенняя Ревуха. Взгляд в прошлое

Конечно, атаман знал свое состояние еще до шуточной стычки с белым щенком-валгом. За спиной — трудный путь через степь, правая рука не способна удержать кружку, о более тяжелом подумать-то больно… И все же Сим, согласившись на бой, полагал: это он будет играть с кусачей мелюзгой.

Но именно щенок бережно обращался с атаманом! Осознал, насколько слаб противник, едва первый раз намотал хвост на шею человека и напоказ изобразил удушение. Люди у костров хохотали, аж закатывались… А щенок подпирал лобастой башкой ладонь атамана, толкал вверх и едва слышно повизгивал, мол — атакуй, я отпрыгну и красиво упаду. Отчего-то Сим понял намек внятно. И послушался.

За весь потешный бой ни разу атаман не ударил и не блокировал, вкладывая в движение силу. Щенок набрасывался и умудрялся немедленно смягчить удар. щенок гасил скорость в последним миг, но красиво взлетал и переворачивался в воздухе, хотя получал всего-то ничтожные шлепки по шкуре.

Бой завершился обоюдной победой — щенок бережно отпечатал зубы на плече Сима, пока тот ответно душил «чудовище» и пытался сообразить, чем можно передавить такую шею?

Щенок дернулся, старательно вывалил язык и затих. Атаман тоже закатил глаза. Люди хлопали, смеялись… Тем временем малыш-валг лечил «врага»: намотал хвост на голову Сима и вливал силы. Он — умел, он справлялся даже лучше Карха! Он же помог встать, подсунул голову под здоровую руку и дал опору. Проводил до костра. Облизал от макушки до подбородка напоследок и умчался в ночь.

Сим мысленно поблагодарил малыша, сел в общий круг и поучаствовал в разговоре, вежливо попробовал угощение. Он — спасибо щенку, рычавшему о здоровье — быстро восстановил дыхание и ни у кого не вызвал подозрений! Даже когда в шутку признал усталость и добавил, что желает выспаться… Спотыкаясь, но не падая, Сим добрел до шатра. Отослал провожатых, при этом замаскировал слабость голоса под сонливость. Наконец-то остался один… и скорчился под покрывалом, скрипя зубами.

Никто, и тем более отчий атаман, не вправе разрушать долгожданное и невозможное чудо. Отец и старый чернолес ночуют на одной стоянке! Разговаривают… даже улыбаются. Сидя у костра Сим несколько раз закрывал и снова открывал глаза, намерено грубо сжимал предплечье, тревожил рану… Чудо не исчезало. Оно было настоящим, оно наполняло душу покоем и радостью. И, увы, лишало права прямо теперь затеять разговор о своем лечении.

Когда атаман остался в шатре один, он просто лежал и терпел. Забыться сном не надеялся: рана начала всерьез беспокоить еще при спуске в Ревуху, а загноилась пять дней назад. Карх на коротких привалах вылизывал гной, выл что-то лечебное. Это отодвигало худшее ненадолго — но все же достаточно, чтобы дойти до леса…

Сим терпел боль день за днем, но сейчас она поутихла, подернулась зыбким безразличием. Прежде похожее приключалось дважды, и оба раза обозначало порог невозвратности. Но звать лекаря, портить общий праздник? Сим еще полежал, надеясь согреться. Почти решился окликнуть людей, попросить второе одеяло. И — передумал…

Темно. Тихо. Закрой глаза — и отдохни. Забудься надолго. Даже если надолго, даже насовсем… Не важно.

Близ шатра усердно прокашлялись. Звук отдался в затылке, разбил вдребезги фальшивый покой. Сим возненавидел нежданного гостя, но веки разлепил. Светлее не стало.

— Отчий отдыхает, о чернолес. То есть, простите, он правда устал, — прошелестел кто-то из ближних отца, — может, все ж до утра…

— Нам теперь надобно, — выговорил старый атаман леса так мягко, что дальнейшие возражения безнадежно увязли в этой мягкости. И добавил иным, деловым тоном: — Эля, проходи. А ты выставь бережей, но не здесь, а вона там, подалее.

— Сделаю, — пробасили в ответ на лесной руски.

— Кипяток! Тряпки, мази… траву, ну дед, ну ты всё знаешь лучше меня!

Речь девки, дружной с валгами, зашумела в ушах Сима горным потоком. Слова рушились в полумрак усталости и пропадали там. Смысл безнадежно тонул в бездне безразличия, не оставляя и следа понимания. Сим морщился, досадовал на слабость. Пытался сообразить: стало по-настоящему темно — или зрение отказало?

Повязку с предплечья срезали грубо и быстро, только так атаман понял: гости во всю хозяйничают в шатре.

— Сепсис, — выругалась девка, и атаман попытался вспомнить её имя. Ведь только что крутилось, ведь он знал…

Гнойную рану изучали бесцеремонно! Удары боли своей сокрушительной яростью походили на порывы Смертеня. Сознание трепетало и гасло, отчаяние цепляло душу в когти и норовило выдрать с жилами, с мясом… Сим терпел молча, ведь вне шатра продолжался праздник. Да и чернолес — он был рядом.

Едва Сим осознал присутствие чернолеса Горислава на стоянке, он пообещал себе продержаться до утра, никого не потревожить. Даже теперь, когда рана перестала быть тайной, он терпел… Без надежды на лучшее, просто так было надо.

Сим удивился, когда пришло облегчение. Боль свернулась в раскаленный уголек и залегла чуть повыше локтя. Озноб и вовсе унялся. Зрению удалось различить ткань шатра, играющую тенями и бликами. Нюх осилил понимание запаха ивовой коры, а слух справился без ошибки с ворчанием старого атамана леса.

— Дурная ты девка, Эля. Кого иные не желают, тех тебе надобно насквозь слезами просолить. Не от мира сего, да-а… — Сим скривился, разлепил веки и вздрогнул. На него в упор глядели светлые глаза Горислава с хитрым, мелким прищуром. — Ты тоже, чего удумал? У костра сидел, ну чисто покойник. Я типун набил на языке, батюшку твоего отвлекаючи. Он вроде и не приметил, что в семье убыль вот-вот приключится. Да-а… Полон лагерь умников, а три дурные головы в одном шатре кучкуются. Смешно устроен мир. Всем он просторен, а нам, выходит, тесен.

— Дед, ты переводи, я буду говорить слова Алекса, сложные. В руках у мня скальпель. Так что по рукам не бей, лучше щипай за кожу на плече, если стану заговариваться. Так, еще глубже режу. Ничего себе нарывчик! Ага… К делу. У нас есть отчет по теме ведьм. Начинаю. Мы, Алекс и я, то есть Алекс и самую малость я… — забубнила девка в ухо. Сразу накатила волна дурноты. — Мы составили…

Сим прикрыл глаза. Рассудок выхватывал в быстрой сбивчивой речи Эли отдельные слова, но смысл из них… не высачивался сам собою. Приходилось выдавливать его, с усилием выжимать, как из влажной тряпки. Ужасающе утомительно. И — странно! Речь чернолеса слух принимал, а вот девку с её сопением и сглатыванием — отторгал.

— Поросль нового по опушке так и прет, даром что осень, — чернолес безмятежно улыбнулся. Отчего-то улыбку Сим ощутил внятно, даже с закрытыми глазами. Сознание окрепло в её свете, согрелось. — Эля сильно лечит. Слушать можешь? Ага. Ежели что, переспрашивай. И зови меня Слав, я укоротил имя… в тот самый год. Да уж, гнилое было времечко. — Старик вздохнул и помолчал. — Народец аж заикался, боялся оговариваться: Горислав или Гореслав? Плакать я не горазд, а без слез в душе такой чадил пожар, весь я… пепелищем стал. Но пусть и так, всё к лучшему, не уйми я себя, мало ли, что еще заполыхало б.

— Слав, — выговорил Сим и попытался наметить поклон и извиниться еще раз: ведь именно его семья виновна в смене имени Горислава.

— Ага. Слав. Даже дед Слав, до утра можно и так, да-а… Устал я от поклонов, что ни день, одни макушки вижу. Вишь какое дело, — дед нагнулся ближе: — Эля повадилась звать меня дедом. По имени, невежливо. Сколь в лесу прожила, а «чернолесом» один раз окликнула, в обиду. Сперва меня аж тошнило, вот как тебя тепереча. А после в ум вошло: я борюсь с собою, прирасти опасаюся. Стар я… прирастать. Ну уж как она руку себе удумала разрезать, я сдался. Внучкой звать не стану, толку с того? Однако ж правду я принял. Мертвая гарь в моей душе заросла, зазеленела наново.

Сим зажмурился плотно, снова открыл глаза, опять закрыл. Наконец-то поверил, что стоянка людей леса и степи, где все смеются и сидят у огня вперемежку — первая из многих, а ничуть не случайная. Скоро люди забудут, что это — чудо. Люди легко забывают. Особенно слабые.

— Дед Слав, — выговорил атаман и улыбнулся.

— Кроп! — прошипела девка. — Заражение крови без пяти минут, а он лыбится, как… как…

— Иди-от, — по слогам подсказал чернолес. — Эля, что за словцо? Дурное, а только у тебя вроде награды. Не упомню, чтоб ты кого бестолкового так ругала. Иди-от. Откуда иди? От кого?

— Ругай — не ругай, к утру бы пошел он… отсюда совсем, — сквозь зубы сообщила Эля, и на сей раз атаман понял её. — И что делать с костью предплечья? Ну что, если мы не рассматриваем вариант ампутации? Кузя! Ку-зя! Откуси ему руку! Кузя!

После третьего, особенно громкого вопля «Кузя!» у всех костров на миг стало тихо. Имя белого щенка выучили, — прикинул атаман. Стал вслушиваться… Но Кузя явился беззвучно, сразу оказался рядом. Откусывать руку, вопреки угрозам лекарки, не стал. Хотя наверняка вышло бы не так больно, как лечение. Да и побыстрее.

Эля копалась в гнилой ране с пониманием, решительно. Щенок тоже делал свою часть работы точно и уверенно: выл, вылизывал. По приказу Эли хвостом подавал приспособления. Из всех атаман распознал лишь нож, очень маленький, с коротким язычком лезвия.

Сим то открывал глаза, то закрывал. Боль от лечения донимала, перемогать ее было проще в темноте зажмуренности. Но любопытство держало боль в узде и требовало смотреть за работой лекарки Эли. Так в степи не лечат. И в лесу — тоже. Так, атаман сразу понял, вообще нигде не лечат!

— Валг и человек, вместе. Лес полон чудес, — блаженно шепнул Сим.

— Эля, он умеет слушать. Покуда нам не мешают, ты рассказывай, не томи, — посоветовал дед Слав. — Не было бы спешки в разговоре, ты б меня не позвала. Так?

Лекарка кивнула и начала говорить, не прекращая копаться в ране — резать, шить, ругаться, замолкать на полуслове и вдруг просить чего-то непонятного у щенка…

Сим терпел свое бессилие различить слова или хотя бы настроение Эли, чтобы напрямую составить оценку. Он прикрывал глаза и ждал, пока чернолес растолкует. Благо, дед Слав знал многие степные наречия.

Мысли не укладывались в сознании атамана даже после пересказа. Конечно, отчасти тому виной — рана. Вдобавок суждения Эли не вязались с первым впечатлением о ней, крикливой и дурашливой. Детски непосредственной. Нынешние речи принадлежали человеку взрослому и даже… мудрому? Плелись они совсем непривычно для степи. Иным узором. Вроде и последовательно, и по делу… но чужеродно.

— Ведьмы, опять ведьмы, — Сим дослушал очередную часть пересказа, поморщился. — У моря, в степи, на севере за лесом. Даже в городах… особенно там. Старик много раз говорил, закона в кольце стен нет, сила не играет. Жадные сходятся со слабыми, вот уж грязь липнет к грязи. Как разбить негодный союз? Крови не желаю, плодить свежие страхи не готов…

— Эля удумала, — чернолес выслушал и перевел новую порцию малопонятных слов. — Затея вроде и дельная, а только мне поперек горла. Ага… Она сказывает, и Алекс против. Но, видишь ты, Эля упрямая. Лучше уж пособить.

— Что за затея? Кто такой Алекс? В чем нужна помощь?

— Полегчало тебе. Вон как вопросы рассыпаешь щедро, горстями. Не ведаю, что такое Алекс или кто такой. Позже обдумаю. Затея же… По реке идет лодка людей города. Алекс о том знает давно, срок подхода лодки он же подгадал. Ежели мы ловко наладим дело, кое-кто перепугается и побежит из Пуша на той лодке. Сам побежит, людей своих даст нам выявить… — Дед хмуро глянул на атамана, пока что воодушевленного предложенным развитием событий. — Важных людей, да. Без их помощи даже ведьмам не умыкнуть Элю у нас из-под пригляда. А умыкнуть постараются. В ней польза великая. Живая она ведьмам надобна, вот так.

— Плохое решение, — мотнул головой атаман. — Негодное.

— Негодное, — грустно согласился чернолес: — А есть годные-то? Не выявим беду, Эле не жить. Среди людей не жить. Ты покуда не рассмотрел, но ты глазастый и скоро поймёшь. Эля и есть чудо, за каким ты бежал через степь и еще побежишь, коли будет надобно. Она молода да зелена. Лечить ей дано, убивать тоже… Но разве в том сила?

— А в чем?

Сим заставил себя упрямо ворочаться, пока не смог сесть. Голова кружилась, тьма застила взор, но такие мелочи атамана не отвлекали. Он жив, скоро будет здоров. Значит, он все еще первый в степи охотник на неведомое.

— Людского разумения в ней не больше, чем в дружке её Мае, коего вы прозываете Этом. Как обсказать? — чернолес повернулся, пристально глянул на лекарку. — Вот я, старый… Вижу стены города и знаю: в их ограде нет закона. Люди города такие ж. Не видят нас, а все одно знают, дикие мы. Но Эля… Она будто каждое утро открывает целый мир заново. Кузю, — чернолес тронул кончиками пальцев лоб белого щенка, — видит улыбчивым. Я дотошно выспросил. Глаза, говорит, огромные. Добрые. А зубки беленькие, миленькие.

— Зубки? Миленькие? — уточнил атаман. — Огромные глаза? У него?

— Я для Эли дед из сказочки, сплошь добрый и безобидный. А скажем вот Май… который Эт. С ним того хлеще, он — жалкий.

— Эт? — снова уточнил атаман.

— Да-а… Жалкий в таком лесном смысле, который на ваш тартар не особенно и переложишь. Жалкий, кого душа жалеет.

— Знаю. — Атаман покосился на лекарку с новым вниманием. — А я?

— Идиот в тотальном сепсисе. Кузя, выруби его! — рявкнула девка… и мир погас.

* * *

Стоило приоткрыть глаза, сразу расцвел полдень.

Атаман лежал, ощущая кожей жар высокого солнца и прохладу низового, настильного ветра. Дышалось легко. Тело так и звенело, переполненное радостью. Наконец-то удалось вспомнить, каково это — быть здоровым. Хотя настолько здоровым и отдохнувшим Сим себя и не знал, пожалуй.

— Братик, — шепнули в ухо.

Сим распахнул глаза, проморгался. Поверил в новое чудо: Арина рядом. Держит наготове кружку с отваром, пар вьется мелкими струйками и пахнет полузнакомо… Травы севера иные, многие не узнаются, даже не угадываются.

— Ты выздоровела? Совсем? — оживился атаман и не стал мешать кому-то невидимому поддевать себя со спины под локти, усаживать. — Память проснулась?

— Дед Пётра такой лекарь, каких и в сказке не бывает, — Арина широко улыбнулась. — Помог с памятью. Называется психа… нет, не выговорю. Длинное слово. А, стоило ли стараться? Всю жизнь я была никто. Полы мыла, тряпки стирала, скакунов чистила. Ничьих детей в том месте много. Раз в год нас собирали. Заставляли водить руками над покрывалом и спрашивали, что чуем. Год назад я потеряла сознание. Помню много людей, духоту и боль. Смотрели, давили… После поили чем-то, всё смутно. Дед Пётра сказал: обработка сознания. Еще сказал, больше никто не сделает мне такого, пока я не одна.

Арина взглядом указала влево и вниз. Атаман проследил… и заинтересованно хмыкнул. У ног названой сестры лежал крупный валг, совсем белый и уж точно весьма старый. Уши рваные, на шкуре много шрамов, когти сточены, левого верхнего клыка нет, нижний наполовину обломан. Валг поднял голову, приоткрыл тусклые желто-карие глаза, вздохнул и снова сделал вид, что дремлет. Он был из числа тех, кого в лесу зовут пой-валгами, а в степи — акэни, «воющие смерть». В бою хуже них разве одинец… Но этот акэни настроен мирно. Арина погладила седой загривок.

— Сам вызвался. Я ведьма, которой он верит. Дед Пётра сказал, будет нас учить и еще — у нас учиться новому. Я сперва хотела пожить в городе. Тебя вон как Эли вылечила. Пусть бы и меня обучили такому. Но дед лучше. А город… там тускло, стены давят. Там валгов до сих пор боятся, людей леса тоже, ведьм тем более. Ну, особенно теперь.

Сим молча рассматривал сестру. Примечал: щеки немного округлились, кожа приобрела загар. Волосы от корней на ширину пальца отросли темные, почти черные. Значит, прежний цвет был обманкой. А еще это значит…

— Где мы? — Сим дернулся встать, осмотреться. Понял запоздало, почему в городе могли научиться бояться ведьм. Кожу словно кипятком облило. — Я настолько долго спал, что пропустил всё? Эля что, исполнила свою затею?

Атаман рывком поднялся, и в первый миг ноги подвели, но ладонь сразу нащупала опору, которая сама подставилась. Сим выпрямился, обернулся… Скрипнул зубами и заставил себя принять то, что видит. Это сложно: не отдернуть руку, не закрыть глаза.

Под спину его поддерживал вовсе не один из ближних. Даже не человек. Такого вообще нельзя было представить. Большое, довольно жесткое… смутно подобное людям и в то же время иное! Хуже всего атаману пришлось, когда он осознал прохладу под пальцами. Живые не могут так восприниматься.

— Это Алекс, — сообщила Арина. — Ну ты даешь, братик! Я первый раз кричала «спасите» и лезла на дерево. А мой Рин… Да, его зовут Рин. Я Арина, он — Рин, ловко Эля придумала. «А» — вроде хвоста, связавшего нас двоих… — Арина обняла ладонями голову атамана и повернула к себе. — А-рина, ведьма с валгом. Хорошо же, да? Ты дыши. Слушай и дыши. Алекс друг Эли. Сказал: первый раз так много у него гостей на… лодке. Кузя с мамой, я и дед Пётра, ты. Еще скакуны там, в нижних ярусах. Иногда приходит Май. Нас всех везут к морю, кормят. За это мы пообещали, что никому не скажем про Алекса.

Сим медленно разжал пальцы и убрал ладонь с прохладного… хвоста? Или что оно такое — ведь не рука и не ветка!

Хвост, один из многих, рос из тела Алекса на уровне… плеч? Атаман вдохнул, выдохнул. Снова положил ладонь на хвост. Гибкий, удобно свернут в кольцо, чтобы за него держаться. Атаман вспотел от напряжения. Заставил себя поднять взгляд и обвести горизонт…

С высоты, на какую, пожалуй, и деревья большого леса не дотянутся верхушками, было видно очень и очень далеко. Степь казалась еще огромнее и опаснее: осенняя, смертоносная! Здесь — самое сердце разжиревшей Ревухи, непролазной людям и зверям в сезон дождей. А вон и ливень: чуть отодвинулся с дороги Алекса, и продолжает насыщать грязь сплошными потоками серости от неба до земли… Ливень занавесил небо к западу, на пол-мира. Ливень над Ревухой — смерть такая же верная, как удар голоса валги-эри. Но смерть не трогает гостей Алекса и его… лодку.

Сооружение, с верхней площадки которого, как со скалы, Сим глядел на степь, было огромно и никак не совмещалось со словом «лодка». Оно перло через Ревуху без ощутимых затруднений. Двигалось невероятно быстро, так не могут даже лучшие скакуны. Оно гудело мягко, постоянно… Но слух, похоже, давно привык к звуку, еще в бессознании, и теперь отказывался выделять его, как шум.

Сим сделал несколько шагов и вцепился в перила. Он оказался на краю… борта? Вниз отвесно уходила серая поверхность, слишком ровная и правильная для скалы. Атаман не сомневался: это сделано кем-то для Алекса. Или сделано самим Алексом. Огромное, невероятное… рукотворное.

— Алекс, — атаман поклонился тому, кого с трудом, медленно учился считать собеседником. — Я Сим. Могу спросить, это, — атаман обвел рукой движущуюся махину и площадку, и перила, — вещь предков?

— Допустимый ответ: да, — голос Алекса звучал слишком обычно. Тем более говорил Алекс на привычном атаману тартаре, и даже, о чудо, без чуждости в выговоре. — Ответно спрошу, вы не намерены рассказывать обо мне? Прочие дали подобное обещание.

Сим отвернулся и снова глянул на кошмарную топь — свысока… Из восхитительной и пугающей безопасности. Сим впервые смутно осознал, как видят мир люди города, когда стоят на стене и наблюдают движение вне своего мира. Думают, что их мир вечен, непоколебим и совершенен. Что их мир — безопасен, что борьба — удел немногих. Как говорил Старик? Удел тех, кто задает слишком много вопросов.

По спине щекоткой сползла капля пота. Сим прикрыл глаза, чтобы острее и ярче прочувствовать, каково это — быть вне опасности посреди Ревухи, осенью… Двигаться через степь и не прилагать усилий. Не утомлять мышц. Не знать вообще, что это такое — угроза жизни, привычно сопровождающая любого в народе красных муравьев от первого дня в младенческом уме до глубокой дряхлости, до смерти. Угроза, которая заставляет сплотиться, которая учит судить вожаков по их делам и душе, а не по ритуалам и словам. Хотя именно по словам судят в городе, где угроза убрана за стену…

— Вот, значит, кем мы однажды можем стать, если ошибемся, — атаман ощутил мгновенную тошноту отвращения. Поклонился Алексу, более уверенно обратил взгляд на его лицо. Не совсем человечье, неподвижное, с двумя немигающими круглыми глазами. — Если бы вы не запросили обещание, я бы сам потребовал подобного. То, чем вы владеете, разрушит мой народ.

— Вам не страшно, скорее неприятно до отвращения, — в голосе Алекса обозначился интерес. — Вы превзошли мои ожидания. Я полагал, социум леса занятнее социума степи. Но я не учел институт атаманов в его подлинном смысле. Простите, я использую чужие вам слова. Видите ли, мне важно понять, насколько нынешние люди похожи на предков. Предки владели такими вещами, как мой крейсер. Вещи, скажу упрощенно, были их силой и их слабостью. Я ожидал, что вы увидите силу, она бросается в глаза. Но вы сразу поняли слабость. Любой из атаманов способен на подобное? Мне интересно.

— Раньше или позже понял бы любой, да, — без задержки отозвался Сим. — Мы близко знаем смерть. Атаманы — те, кто по доброй воле занимают место у края. Мы… перила ограды. Опора для всех людей. Но здесь, на вашей лодке, смерть удалена, ею способен играть даже слабый. Опасное состояние. Для такого мы слишком… — Сим рассмеялся, — слишком дикие. Но я рад побывать здесь. Всегда знал, что смерть — одна из основ моего мира. Старик учил, Эт смотрел в смерть и показывал мне. Но я понял только теперь.

— Определенно, мы еще встретимся, — голос Алекса перестал быть монотонным. — Вряд ли я уговорю вас на оцифровку, даже в старости… Но попытаюсь. Вы дополнили бы меня.

Сим пожал плечами и ничего не уточнил, оставил непонятное для более позднего обдумывания. Перегнулся через перила, долго пытался рассмотреть основание рукотворной «скалы». Наконец, бросил бессмысленное, но интересное занятие, развернулся к Алексу и Арине.

— Где та девушка, Эль… Эли? Я был против её затеи.

— Все были против, — нечеловеческое тело Алекса как-то очень по-человечьи сгорбилось. — Она упрямая. Она… права. Так хотела бы Мария. Я не сказал? Прежде, по счету людей очень давно, я был знаком с Марией и доверял ее словам и мыслям. Почти уверен, что Элена схожа с Марией. Я говорю не только о крови, я говорю о ценностях и строе мыслей. Мария однажды вынужденно покинула свой город, и тот город погиб. Прошлое повторяется, пусть совсем иначе. Родной город Элены пал, но обошлось без боя, без крови. Её увезли враги, как ценность… и им самим это дорого обойдется. Теперь я понял, зачем Мария оставила генный материал. Когда город захотел использовать геном Марии, начался отсчет нового времени, перемены стали неизбежны. Что должно быть разрушено, будет разрушено. Цена, которая должна быть выплачена…

Алекс смолк и отвернулся. Он двигался не вполне по-людски, но атаман уже привык. Поверил не взгляду, а чутью: кем бы ни был Алекс, он — живой. Только живым больно, когда они берут ответственность за сложные решения.

— Эли жива, — уверенно сказал Сим. В три шага догнал Алекса и положил руку ему на плечо. Ровное, широкое… да, это плечо. — Куда её везут?

— Вниз по реке. Корабль весьма быстроходный, течение по осени стремительное. Цель — Самах или Каффа, вероятнее всего так. Подробности запросите?

— Как скоро они будут у моря?

— Моя оценка такова. Им потребуется еще от семи до десяти дней, чтобы выйти к началу ветвления реки на приморские протоки и заливы. Где-то в дельте реки Идели их ждут. Я наблюдаю движение групп людей вдоль восточного бокового ответвления, там можно выйти в море, минуя внимание ваших дозоров, а равно и дозоров города Самах. По потребности укажу точнее, научу читать карту.

— Я понял достаточно. Благодарю. Время не упущено. Да: корабли людей города. Они обычно видны в море поблизости от берега в это время. Мы думаем, там их… кочевой путь?

— Так и есть. Добавлю, постоянные пути следования кораблей я контролирую. Все, как обычно. Корабли уже близ Каффы. Нет задержек в движении. На днях встанут на якоря в родном порту.

— А что валги? Новая родня… — атаман нахмурился и выговорил: — Южная родня белого щенка с именем Кузя.

— Стая быстро движется с северо-запада к главному руслу Идели, причины миграции мне неясны.

— Как много вы знаете, — порадовался атаман. — Еще спрошу. Мы скоро достигнем окрестностей Самаха?

— Послезавтра, если будем придерживаться такого темпа.

Сим рассмеялся и с новым интересом глянул на хозяина невероятной лодки. Вежливо и глубоко ему поклонился, как старшему.

— Вы почти сделали меня жадным. Необычный опыт. Больше того, вы сделали меня на миг — ленивым. Приятно стоять тут, не думать и не напрягать мышц, всё знать и успевать. Прошу вас, впредь не позволяйте мне просить вас об одолжениях. Такое дело даже во мне разбудит непомерную жадность. Я бы желал оставить для нас с вами только одну возможность — общение. Я очень хочу говорить с вами. Много говорить. Но впредь не отвечайте о том, что связано с насущными делами. Сегодня я задал недопустимые вопросы в первый и последний раз.

— Мы достигли согласия, — сообщил Алекс.

— Рад. Теперь самое время вам увидеть, в чем смысл права атамана.

— Могу вести наблюдение всеми доступными мне способами, нет возражений?

— Нет, — пожал плечами Сим, не вполне понимая вопрос. — Эли верит вам. Вы владеете силой, но не пользуетесь ею необдуманно. Сочту, что такого знания мне довольно, чтобы тоже поверить вам.

Атаман встряхнулся, расслабил руки, плечи. Повернулся к югу, закрыл глаза и ощутил медленное, очень ленивое и постепенное, нарастание сосредоточенности. Он, отчий атаман степи, сейчас проявлял себя. Ведь он, атаман Сим, всякому роду в степи — не чужой. Отчего атамана уважают, его слово помнят, его образ держат в душе и разуме…

Недавно, каких-то несколько мгновений назад, Сим оставался всего лишь человеком степи, одним из множества. Он был неотличим от прочих. Но, вздох за вздохом, в ответ на проявление Сима натягивались нити внимания.

Отчий атаман Сим делался тем, кем его видит степь. Он брал доверие людей и вымерял весомость этого доверия. Он делался осью для множества нитей внимания, сердцевиной сторожевой паутины. Он был — точкой на горизонте, куда устремлены взоры всего кочевья в последний день большой скачки. Да: очень похоже на скачку — и ее зрителей. Каждый в толпе с замиранием сердца предвкушает появление самого быстрого всадника, каждый угадывает, мысленно рисует этого самого всадника, хотя пока горизонт пуст, пока есть лишь направленное, всеобщее ожидание…

Сим выше поднял голову, вслушался в шелест стороннего внимания, взвесил груз взглядов, растущий с каждым ударом сердца.

Ветерок слегка тронул волосы атамана — обозначил миг, когда чаша внимания сделалась воистину не пуста. Сим еще выждал… Чаша наполнялась быстро и мощно.

— Каффа, — негромко выговорил Сим. Чуть помолчал, выждал, пока нити дрогнут и натянутся плотнее. Пока самые надежные, самые яркие нити обретут вес и собственное звучание. Вот они, сильные и полезные: Сим поймал острое прямое внимание, узнал прищур взгляда. Поднял руку и сложил ладонь лодочкой, уточнил и заодно показал весомость своего запроса. Растопырил пальцы, словно слил воду из ладони. — Аскер? Ты близ города, я понял, теперь я спокоен. Каффу оставляю на тебя. — Сим повернул голову и ответил на новый острый взгляд. — Штейн, не рычи. Ты тоже в хорошем месте, есть для тебя дело. Закрой приморские перевалы, пора всерьез заняться темными ведьмами и их скальным городом. Всё.

Исчерпались нужные слова. Сим остался без воздуха, повис в коконе нитей общего внимания, временно бессильный выпутаться. Так было каждый раз в случаях проявления… И каждый раз Сим сперва вяз в нитях, а после резко выпадал из особенного состояния в обычное, спотыкался и пребольно рассаживал колено или локоть.

На сей раз — локоть. Левый.

— Вот, водичка, — Арина сунула кружку к самым губам. — Братик, что это было? Ужас. Удавка на шее. Грохот в ушах… Что было?

— Я уже сказал однажды, атаманы редко решаются на общий приказ, — Сим быстро выпил отвар, отдал кружку и растер локоть. — Зато, когда мы пользуемся своим правом, мы узнаём, насколько мы — отчие. Если от уважения к нам только название и осталось, никто не услышит приказа и не откликнется. Но бывают среди отчих такие, как Старик. Я помню его приказы. Чуть шепнёт, а всем внятно. Он мог говорить сразу, он, если пожелает, и теперь будет услышан. Старик не настраивается для проявления, не смотрит в сторону солнца. Я — так себе отчий… разворошу муравейник, а после два дня или хромой, или с шишкой на лбу, или вот — с разбитым локтем.

— Два пика активности, — сообщил Алекс. Щель рта на лицевой маске раскрылась в подобие улыбки. — Предки не умели так использовать мозг. Мне очень интересно. Жаль, я не снял кардиограмму.

Сим уселся на ровном полу из неизвестного материала. Он больше не волновался по поводу чудес и возможностей предков. Просто отдыхал. Подставил лицо ветру и солнцу. Зажмурился.

— Алекс, у нас есть время поговорить. Я нашел безопасную тему, далекую от насущного. Алекс, у вас есть мозг?

— Допустимый ответ: да.

— А душа? — Сим лег на спину и продолжил говорить с закрытыми глазами. — Арина, я хочу есть. Устрой. Я намерен быть ленивым еще целый день, а то и дольше. Может статься, я даже начну капризничать. Хотя не помню в точности, как это делается. Алекс, я желаю говорить о мозге и душе. Первое мне непонятно, относительно второго я в сомнениях. А что предки?

Дневник наблюдателя. Отчет по вынужденному вмешательству

Много лет я не проявлял себя. Более того, уже девяносто два года прошло с того случая, когда прошлый раз я позволил человеку заметить меня и представился: «Я — Алекс». Конечно, мне следовало бы вспомнить, что недавно меня видели Элена и чернолес Слав, однако последнему я сперва не представлялся. А мое отношение к семье Элены стоит выделить в формат особого случая.

И вот теперь… можно сказать, применяя аналогии мира предков, живших примерно в этой местности: я был «в завязке» и сорвался. Общение с теми, чьи реакции и мысли я не могу моделировать и прогнозировать, для меня весьма похоже на употребление людьми крепкого спиртного. Спутанность сознания, нарушение логики, избыточный позитивизм восприятия с последующей компенсационной депрессией… Возможно, проявит себя и эффект привыкания. Посмотрим. Будем бороться с проблемами по мере их диагностирования.

Однако же, хочу подчеркнуть: без допинга, который получили все грани моей идентичности после многократного повторения слов «я — Алекс», нынешнее состояние дел было бы невозможно.

Я бы не допустил развития плана Элены в текущей форме, опасной и несистемной. Далее я изложу хронологию событий в самом общем и условном виде. Далее, потому что есть то, что я желаю сказать прежде всего.

В ходе прямого общения с людьми получен огромный объем новых данных. Это — вкусно. Да. Хорошая аналогия. И я, Алекс… обожрался. Почти вспомнил, как такое ощущение воспринимает биологическое тело. Впервые за свою цифровую жизнь я обожрался и вдобавок стал… пьян. Я наговорил лишнего, наприглашал гостей и даже, не могу в это поверить, хвастался.

Я подарил Арине улучшенный набор хирурга. Петру Лукичу, с легкой руки Элены его теперь все зовут «дед Пётра», я преподнёс полноценный курс анатомии в электронном виде на носителе, который не потребует подзарядки в ближайшие сто лет. Я снабдил Кузину маму изящным шейным колье с архивом музыки и проектором для просмотра партитур, специально для нее переработал управление под эргономику хвоста.

Ну и апофеоз моего позорного и сладостного информационного алкоголизма — это, конечно же, дарение атаману Симу меча Мурамасы с подробным изложением легенд и относительно точных исторических фактов… Могу себя отчасти оправдать тем, что в миг просветления я взял с атамана обещание вернуть клинок «однажды» и ни в коем случае не дарить его, не передавать третьим лицам.

До чего я докатился! Сделал неполной лучшую из хранимых мною коллекций оружия Японии. Добавлю, все экспонаты из этой страны имеют особенную ценность, ведь после колебаний уровня мирового океана и тектонических катаклизмов от островов мало что осталось. Я собирал реликвии бережно и неустанно последние четыре века. Ради сбережения культуры островов и теперь работает глубоководная археологическая флотилия.

Но я вдруг запросто отдал жемчужину коллекции! Хуже того, я не способен найти в себе признаков того, что подпадает под термин «раскаяние». Наоборот. Я верю, что воссоединил историю и новое время наилучшим образом. Клинку, который слыл проклятием, будет во благо рука человека, способного управлять целым народом — и не имеющего в душе жажды мести.

Сейчас я намерен провести полное самотестирование и установить ряд фильтров эмоций. Трезвость… как они говорили, предки? Трезвость — норма жизни. Хватит безрассудств. Я четко читаю в себе намерение рассказать чернолесу Славу о хранилище судного дня и запасе не подвергшихся модификации семян растений. Он бы оценил. Он бы… Стоп. Отключаю эмоции, насколько возможно.

Итак, собственно наблюдения.

Тема номер один, — атаман Сим.

О, да… именно встреча с ним делает меня сытым и, вопреки текущей ситуации, позитивным. Так что начну с неё, а хронику заполню позже.

Все мы, люди биологические и оцифрованные, живем в окружении иллюзий, нами же созданных. Я очень давно априори решил: так называемые «отчие атаманы» развиваются из числа особей, наиболее здоровых физически и психически, они — вожаки стаи, силовые лидеры, «альфы»… Я сформулировал аксиому и не доказывал её, не имел к тому желания. Во мне бодрствовал и активно препятствовал любознательности «человек города», который предпочитал видеть иных, живущих вне стен города — дикарями. Они выпадали из классификации и разрушали её… А я умею классифицировать и, пока трезв, делаю это с определенным удовольствием.

Но — не теперь. Стройная пирамида иллюзий рухнула. Тотальное перепроектирование взглядов и оценок неизбежно. Мне трудно и некомфортно принимать новое. За свою цифровую жизнь я, скажем прямо, привык быть… едва ли не богом в плане возможностей и ресурсов. Но в данном случае «божественность» мне не поможет. Слишком многое лежит вне поля доступных мне методов наблюдения. Цифровая природа подводит меня, эволюция шагнула куда-то за грань моих представлений. Неопределенность настораживает. Однако и пробуждает интерес.

Итак, атаман Сим. Я был дестабилизирован и даже шокирован, когда собрал о нем реальные данные. Начало процессу положила Элена. Реализовала первичный тактильный контакт с кожей объекта. Я взял весь объем информации: её впечатления «с кончиков пальцев» и параллельно — поток данных приборов и датчиков. Теперь я знаю объективно: что отчий атаман Сим имеет посредственный иммунный статус, его геном (анализ моими средствами, Элена видит иное) близок к геному предков. Физические кондиции в базисе, в задатках при рождении были средними.

Уникальность данного человека — в его волевых параметрах. Сим воистину создал себя, взрослого, и он продолжает управлять собою с крайней жестокостью. «На износ» — очень точное определение. Но недостаточное.

При изначальной посредственной толерантности к изменению внешних температур, при средней физической выносливости Сим, тем не менее, успешно существует в степи, где не выживают более сильные и приспособленные. Он говорит себе «надо» — и мобилизуется. Полагаю, теоретически на подобное способны все в народе красных муравьев. Практически же в указанном бешеном режиме живут и действуют сейчас — лишь семеро.

Элена провела осмотр и лечение Сима, но даже так, для меня было очевидно дальнейшее. Пациент был просто обязан впасть в состояние клинической смерти! Однако, он оставался в сознании, дышал и мыслил. Потому что так было надо, он исполнял важнейшее дело жизни: участвовал в примирении леса и степи.

Как я понимаю, Элена сгоряча, отчасти неосознанно, отрегулировала данный организм максимально эффективно. Прямым следствием её вмешательства стали шесть дней пребывания Сима во сне, похожем на летаргический. В это время я фиксировал бешеную динамику скрытых для взгляда изменений. Сейчас у атамана идеальный иммунный статус и бездефектная генетика. Его физические параметры выведены в оптимум, так что он, даже если продолжит загонять себя самым безжалостным образом, сможет прожить долго. Чему я несказанно рад.

Я позволил себе внедрить в организм Сима несколько датчиков. Это обеспечило высокодостоверный поток шокирующей информации, когда атаман очнулся и, как он выразился, «проявил» в себе статус отчего.

Исходно я определил для себя «проявление» как общение на расстоянии с элементами внушения. Это было недопустимое огрубление и упрощение реального феномена, куда более глубокого и сложного.

Красные муравьи в обычных условиях — люди, индивидуумы. Но, когда их система коллективной безопасности — а атаманы исполняют и эту функцию — подаёт сигнал тревоги, вступает в силу кризисный формат сознания общества, где каждый имеет право высказаться, но решающим голосом владеют лишь отчие.

Первичный пик мозговой активности Сима при «проявлении» пришелся на полушарие эмоций, активность приросла от базовых двух процентов до семидесяти всего за пять секунд. Полагаю, формировался сигнал общего внимания, при этом задействовалась не логика, принимающие сигнал считывали именно эмоции.

Далее я зафиксировал поиск отклика и настройку на общение. Мозговая активность выросла до максимума, охватила оба полушария мозга. Никакого ущерба мозгу Сима столь бурный процесс не причинил, в транс или иное очевидно измененное и неадекватное состояние он не впал.

Вторичный пик активности мозга оказался и того невероятнее. Могу предположить, что на этом этапе происходила двусторонняя передача информации, её невербальное осмысление и обсуждение всей «колонией», поиск ресурсов для реализации замысла. Снова задействовались одновременно оба полушария мозга Сима, причем основная активность переместилась в логическое. Мне интересна даже не сама активность, практически максимальная, а пульсация — настолько мощная, что мозг физически разогрелся, я зафиксировал это.

Аномальное состояние мозга длилось две минуты и никак не повлияло на адекватность реакций и мышления атамана. Частота сердечного ритма выросла на двадцать процентов, интенсивность кислородного обмена поднялась соответственно — и только-то…

Теперь самое странное. Некоторые мои приборы бесконтактного съема данных выдали ложную информацию, вернее, так ее интерпретировала бы наука предков. Я говорю о превышении расчетного предела активности мозга и записи данных с некоего несуществующего клон-мозга. Я сейчас пробую оценить весь процесс записи, чтобы понять — что это вообще было? Помехи? Неизвестные мне факторы?

Добавлю: я оценил стороннюю реакцию на «проявление» атамана. Для этого я отслеживал поведение его названой сестры и валга Рина. Мозг девочки был синхронизирован с мозгом атамана все две минуты, пока длилась пиковая нагрузка обоих полушарий. Мозг валга в тот же период пребывал в специфическом состоянии… затрудняюсь его определить, я склонен использовать термин «защитное отключение». Валг не является частью народа красных муравьев, но достаточное ли это условие, чтобы осознать проявление и отторгнуть запрос о синхронизации сознаний? Интересно, что валг определенно идентифицировал проявление и считал входящий запрос, отклонил его… но агрессии не проявил.

Сейчас я обрабатываю данные наблюдения за степью в целом, соотношу их с моментом пиковой активности мозга Сима. Пока нет полной картины, но отчетливо вижу: «проявление» было воспринято огромным числом людей. Кочевья внезапно прекращали движение, всадники пытались спешиться и падали из седел, охотники не загоняли добычу… Военные лидеры среднего звена, так называемые «пальцы тьмы» — каждый из них распоряжается примерно тысячей воинов — вели себя по-разному в зависимости от удаления отрядов от двух указанных Симом точек грядущей активности. Ближние двинулись к приморским горам или городу Каффа уже через час после проявления. Они аврально снялись с мест: бросили шатры, припасы, имущество. Дальние свернули шатры без спешки и начали передислокацию, По направлению и маневрам понимаю: их задача — обезопасить сезонную миграцию в условиях, когда многие отряды отозваны.

Никакой мгновенной связи типа рации «дикари» не знают. Однако же зачем им рация, если в считанные мгновения они не просто получили приказ, но высчитали новую схему распределения сил? Отмечу, как машинный интеллект: схему оптимальную, я бы не смог существенно улучшить её.

Похожие спонтанные смены маршрутов (так я полагал, не выявив фактор «проявления» у кого-то из атаманов) я наблюдал ранее много раз. И не мог объяснить.

Еще одно наблюдение. Оно касается двух крупных формирований людей боя, которые сейчас стягиваются и уплотняются в указанных районах. Обе «армии» сразу обрели и признали своих лидеров. Оба лидера приняли назначение и осознали приказ. Они понимают свое место в большом плане! Исполняют задачи точно и, как я понимаю, при этом не лишены свободы воли.

В условиях прямой агрессии, случись такая, для красных муравьев вряд ли актуальны понятия из прошлого — дисциплина, дезертирство, моральный упадок или подъем, мародерство… В режиме мобилизации они… не люди? В терминах прошлого именно так. Зато я, наконец-то, осознал, почему главнокомандующий армии степи именуется «верхней рукой тьмы». Он создает и приращивает военную силу, но при вмешательстве атамана становится лишь «рукой», которую направляет воля отчего.

Вот новый вопрос, на сегодня для меня интересный: как началась двадцатилетняя война с лесниками? Атаманы отдали приказ — или же наоборот, «рука тьмы» взялась ворошить угли, а отчие смогли её постепенно… убрать, когда осознали «ожог»? Я обязательно уточню.

Теперь тема номер два. Хроника вмешательства.

План Элены по выявлению ведьм в Пуше и поиску с их помощью лидеров тайного сообщества основан на моих выводах. Сожалею, что поделился ими полноформатно, без изъятий. План был создан Эленой мгновенно, как оттиск штампа на бумаге. Он недопустимо, по-детски, прост: «Я войду в город без провожатого, меня сразу украдут. Вы позволите им украсть меня и отследите путь до конечной точки, куда меня увезут. Так мы найдём главного урода сразу и наверняка. Риска нет, меня не убьют в Пуше и позже в пути, я ценная».

Я видел риск с самого начала. Но Алекс — сумма идентичностей и отдельные грани-личности — допустили исполнение плана. Полагаю, отчасти тому виной мое информационное обжорство, сопровождающееся запойным общением.

Чернолес Слав сознательно принял план. Я уточнил его мотивы, вот ответ: «Затеи как цветы, хороши свежими, покуда не усохли сами собою, бесплодно».

Атаман Сим не успел вмешаться, хотя был категорически против.

Мая, сына дикого поля, убедила не препятствовать затее Элена.

Кузю нейтрализовала его мать. Причины её решения мне неясны.

Примечание: полноценный контакт с валгами я пока не способен установить. Однако же, они теперь находятся на борту «Кузиного горя». Принцесса охотно идет на общение со мной, использует посредничество Арины и Рина. Принцесса постоянно запрашивает ноты, аранжировки, требует разбора партитур оркестра. В указанном узком поле — музыкальном — мы сотрудничаем, я особенно благодарен посредничеству Петра Лукича.

Вернусь к хронике похищения Элены и скажу в свое оправдание: я провел экспресс-анализ ситуации и надеялся, что план не сработает. Слишком нерационально для ведьм и их пособников давать о себе знать, когда в городе и близ него — лесники и валги. О людях степи заговорщики не знали, добавлю и это.

Но план сработал… Элена до похищения успела сделать только одно дело, которое ей казалось важнейшим. Выволокла из города сестру, ничего не объяснив ей. Толкнула к чернолесу и сообщила с обычной для нее простотой: «Вот тебе внучка!».

Фраза прозвучала в шесть-ноль-пять вечера, через двадцать две минуты после того, как Элену и прочих гостей увидели на опушке дозоры города Пуша.

Еще тридцать три минуты спустя, в сумерках, Элену похитили. Подобная оперативность примечательна, однако напрасна во многих смыслах. Чернолес Слав тайно и заранее направил в город охотников и бережей, всё пространство внутри стен еще с рассвета плотно мониторилось. Валги и того раньше обложили город и отследили каждый шаг вне стен. Мне не пришлось вмешиваться.

Было выявлено десять человек, составляющих ядро тайной структуры ведьм в городе. Семеро проживали в Пуше более десяти лет и не обладали ярким даром внушения, выявить их без провокации с похищением вряд ли оказалось бы возможно. Например, третий хранитель, чуть не потерявший в конфликте с Юргенами любимую дочь, и теперь не верит, что к заговору причастна его жена, мать девочки. И никакого гипноза. Решение для женщины было сознательным.

Примечание: я еще не исследовал причины активации генного материала Марии. Начну опрос с Петра Лукича, поскольку полностью верю в его искренность и ум. Позже подключу иных свидетелей и участников.

Пока же вернусь к хронологии.

Скрыться на катере (он прибыл из верховий реки, из Черного озера, в полдень того самого дня) было позволено лишь троим похитителям и троим членам экипажа, им содействовавшим. Катер малый, быстроходный для техники этого периода. Запас угля на борту я сразу оценил как низкий — на три дня при поддержании максимального давления пара.

Таковы обстоятельства на момент начала исполнения плана Элены.

Метод похищения меня насторожил. Элену не усыпили и не заманили обманом на борт катера. В неё хладнокровно стреляли из ружья с оптическим прицелом и глушителем. Технология двадцать первого века, сохранность высочайшая.

Выстрелы произвел профессионал: один в правое легкое, второй в плечо.

Я предупредил Элену о прицеливании и рекомендовал уклониться, но был проигнорирован. Это оказалось для меня больно — знать о покушении и не предотвратить ранение, не снять боль.

Такое грубое похищение дает как минимум три идеи:

— они (похитители) не сомневались в высокой живучести Элены;

— они знали, насколько оперативны и эффективны лесники;

— они предполагали, что Элена, пока она в сознании, опасна при тактильном контакте. Вероятно, именно это исключило яд, нож, шантаж и физическое принуждение.

При живучести Элены обе раны могу оценить как легкие. Однако я счел полезным вмешаться в процесс регенерации и замедлил его, насколько возможно, без риска для её жизни. Полагаю, остаться на какое-то время в искусственной коме для Элены удобно. Кроме того, мне казалось важным внести элемент паники в сознание похитителей и исказить их представление о живучести Элены.

Начальные двое суток от момента похищения катер шел вниз по реке полным ходом, насколько ему позволяли пороги и мели. В то же время я подвел «Кузино горе» на наименьшее допустимое расстояние к Пушу и загрузил пассажиров.

К исходу третьих суток катер встал у берега близ бродов и взял на борт двух пассажиров и груз угля. Сейчас я делаю ретро-анализ маршрута доставки того и другого за минувшие десять дней. Уже понимаю, что уголь и съестные припасы получены из расположенного поблизости города-верфи, двадцать лет назад весьма условно включенного в альянс Осса. Пассажиров доставили из степи, охрана была сильная.

Далее почти сутки катер стоял на якорях. Причина — неработоспособность котла после перегрева. Уточнение: подлинное состояние паровой машины на момент начала ремонта предполагало взрыв, но я принял ряд мер и убрал угрозу. Для нас было важно не лишать похитителей транспорта, такая ситуация вынудила бы их к экстренным решениям, слишком непредсказуемым, несогласованным и опасным для Элены.

К полудню следующего дня завершились проверка и ремонт трубопроводов. Один из пассажиров покинул катер, его ждали на берегу.

Когда атаман Сим очнулся и «проявил» себя, катер снова двигался полным ходом. В шесть вечера Элена восстановила полноту сознания и подвижность раненой руки.

Пребывая для внешних наблюдателей в коме, она частично сознавала себя и меня. Имела время внутренне подготовиться к тому положению, на которое сама себя обрекла.

Элена. Не умеешь — берись!

Когда я очнулась, когда смогла не только ощущать боль, но и мыслить, сразу вспомнила слова чернолеса.

«Не умеешь — берись», — грустно пробормотал он, выслушав мой план. Краткий совет дался деду Славу непросто, ему было больно и страшно, за меня больно и вместо меня страшно… Он давно живет, он, уж конечно, научился понимать заранее, как криво и сложно исполняются самые простые и надежные планы. А я пока не умею думать наперед. Это и недостаток, и сила молодых, — сказал дед.

Теперь у меня одним недостатком меньше… Я знаю, что ощущают люди, насквозь прошитые пулей. Могла бы представить такое раньше, не посмела бы самонадеянно подставиться. Алекс предупредил о засаде, пытался заставить мои ноги подкоситься в нужный момент. Но я упиралась… И, пока мы спорили, — бабах! — точное попадание. Помню, как моя перекошенная морда влепилась в кирпичную кладку, помню сочный хруст и вспышку боли, рыже-остро-терпкую. Осколки сознания рассыпались, стало солоно и темно. Совсем темно и кошмарно, невыносимо одиноко.

Я запретила Маю вмешиваться, уговорила Кузю не лезть… В спазме болевого шока мою душу рвало в лоскуты отчаяние этих двоих — Мая и Кузи. Я брала их ощущения без ошибки, запросто… на любом расстоянии. В обмороке и коме, да. Умерев, всё равно знала бы их боль и свой ответный стыд. Заставлять близких не вмешиваться и самой лезть в герои — подло.

Если не считать стыда, то в коме, куда меня ловко запихнул Алекс, было терпимо. Физическая боль воспринималась слабо. Сознание работало вяло. Я пассивно, без сопротивления, принимала то, что Алекс внедрял в мою дурную голову. А похитители заботились о теле. Пуш — город медиков, так что меня грамотно прооперировали. Все заранее надели перчатки, не было ни единого контакта кожи с кожей — они знали мои способности. Так им казалось.

В коме я была между сном и чем-то поглубже. Оттуда плохо различалась реальность, неуверенно учитывалось время. Память работала иначе: безразличие занавесило привычное, и на этом фоне ярко прокручивались картинки из раннего детства.

Вот очень яркая. Цветет весна. Мне улыбается средних лет человек, в нем, сильном и стройном, не узнать нынешнего деда Пётру. Но я именно так его и зову, пока мы играем: учимся собирать щекотку на кончики пальцев и смахивать её, гасить. Мы играем снова и снова, постепенно у меня начинает получаться…

«Он знал о твоем даре с самого начала, — Алекс вперся в сон, неуместный в своей объективности. Весна прошлого вылиняла старой бумагой… — Он старался, чтобы другие не узнали и не смогли присвоить, пока ты слишком мала и беззащитна».

Я согласилась — и насторожилась. Кожа, как известно, целиковый орган. Если мой дар связан с тактильным ощущением, то в общем-то, безразлично, кончики пальцев использовать для касания или локти, колени, спину. Я давно должна была понять! После первого поцелуя… Хотя вопрос на самом деле опаснее и глубже: связан ли мой дар с осязанием плотно и однозначно? Может, это привычка, самообман? Деда Пётра научил малышку Эли: ты чувствуешь «щекотку» пальцами, и она, то есть я, поверила, связала «щекотку» — и касание. Хотя не исключаю, что мне удобнее всего сосредоточиться, зажмурясь и трогая кончиками пальцев. Именно так люди исследуют неведомое, когда зрение бесполезно. Вывод: я определенно не задействую зрение для получения сведений о «генном дереве», оно пригождается позже, чтобы нарисовать мысленно это самое дерево. Еще вывод: я не могу исключить, полностью способность получать сведения через слух и, особенно, нюх. Кропову лаванду я чую носом, и пока вовсе не знаю, как это связано с моим основным даром.

В коме я многое успела обдумать. Страх не донимал, хотя причин для него копилось всё больше. Меня резали, шили, перетаскивали… я была вроде тряпки, мягкая и послушная. Как тряпка, много разного впитывала, в основном — грязь. Я впитывала… и отдавала тоже. Без сознания мне недоступен контроль над собственным даром. Злодеи в перчатках… Не знаю, насколько сильно навредила им. Двое кашляют и задыхаются. Третьего лихорадит. Только все они — люди Пуша по рождению или обучению. Я рефлекторно изуродовала их, а они, медики, даже не поняли. Приписали свежие недуги осени и страху.

В коме мы с Алексом оказались плотно слиты, он забирал мою боль, а я невесть почему маялась от неуместного ощущения переедания. Аж до тошноты!

Время шло. Раны затягивались. Оставаться в коме было и выгодно, и как-то… бесчестно. Пока я вне сознания, каждодневно уродую своих тюремщиков, причем, вроде бы, не могу за это нести ответственность, хотя я врач и давала клятву не вредить. Но, едва очнусь, уродовать начнут меня, никакие клятвы не помешают такому делу. Ничего себе выбор!

Алекс был терпелив, не лез с советами.

Но однажды стало очевидно: на катере появились новые пассажиры. Я захотела увидеть их, понять их способности и намерения, оценить… собрать данные, чтобы Алекс передал их тем, кто постарается спасти меня.

Глубокий вдох. Тело напряглось, перемогло острую боль попытки разрушить покой, пошевелиться. Пульс тридцать, медленно прирастает. В трюме — куда еще меня могли сунуть? — темно, сыро. Еще вдох… Фу-у, обоняние включилось: плесень, копоть, прогорклое масло, гниль… Не хочу дышать этим, но заставляю себя.

Силы есть, голод велик, жажда безмерна.

Я осторожно села, изучила свои руки в толстых кожаных перчатках. Шнуровка аж до локтя! На правом запястье наручник, цепочка тянется, со скрипом трется при перемещении. Длинная, свернута в несколько купных колец на полу. Если расправить в длину, думаю, метров пять будет. Второй конец цепи пристегнут через висячий замок к проушине в полу. Жаль, света маловато даже моему зрению, разве блики из-под двери — они прорисовывают пол. Остальное воспринимаю в тепловом спектре.

— Эй, очухалась? — прогудело по трюму.

Как и следовало ожидать, следят за мной постоянно. В голосе тюремщика слышна дрожь. Что ж, мне тоже страшно и тяжело, на душе камень размером с гору. Сейчас бы шепнуть: «Май!»… и закончить похищение мгновенным наказанием злодеев. Но я молчу, чтобы он не убивал из-за меня. Затеяла геройство, так хоть попробую сама выпутаться.

— Пить, — хриплю по возможности громко. Уточняю запрос: — Желательно отвар от кашля, рецепт сказать или сам знаешь?

— Справа у койки пошарь.

Вроде, голос смутно знакомый? Еще бы, в Пуше я хоть раз слышала голос каждого жителя. Если злодей разговорится, смогу опознать точнее. Но пока он отмалчивается, а я пью и дышу. Опять пью. И так — до дна жбана. Как-то быстро вода иссякла. От разочарования я даже прощупала жбан. Пустой, увы… Отодвинула, села удобнее, откинулась на стену.

— Как самочувствие? — гудит голос из коридора. — Была вводная, что здоровье восстановится в течение суток. Так и вышло.

Звуки в коридоре отдаются глухо, но отчетливо. Думаю, там нет окон, тесно, и нет иных открытых дверей.

— Нормальное самочувствие, — я немного подумала и решила не спорить с очевидной ложью. Алекс ведет для меня учет времени, я знаю, что была в коме вовсе не сутки, что мы уже неделю плывем по реке. Как бы продолжить разговор и еще послушать голос, чтобы опознать? А, пожалуй, сгодятся упреки: — Ты ведь, кажется, из стражей стены. Тебе папаша Юрген мозги загадил? Что посулил? Тёплое местечко в Ганзе, небось? Вот же глупость… бросить прекрасный город, где все живут, как им вздумается, ради такого грязного дела.

— Учись не задавать вопросы, — неубедительно огрызается бывший страж. Добавляет тише: — И молчи побольше. Тебе же лучше будет. Тут все знают, можно стрелять в легкое. Можно в плечо. Мы не просто так опробовали адекватное живучести наказание за непослушание.

Голос тихий, тон унылый… Страж высказался, вздохнул и притих. Я тоже не стала шуметь, развивать тему героизма по типу: «вам не сойдет с рук», «за меня отомстят», «лучше отпустите по-хорошему»… Пафосные слова несложно придумывать, находясь в настоящей безопасности, вот хоть — в землянке деда Слава, и чтобы бережи были недалече. А здесь — лучше помолчу, подумаю.

Неделю назад я как-то сразу, вспышкой, увидела полезность своего похищения и придумала план, который показался мне надежным. Я собой возгордилась — стратег Эля, герой Эля… Сейчас трезво и точно понимаю причины того бравурного настроения. Нет, не геройские причины вроде поимки всех злодеев скопом, и особенно — ведьм! Были и настоящие: я боялась за Маришку, я помнила гибель Пса, отчаяние южной валги-королевы, просьбу Кузиной мамы. Вдобавок я излагала план и смотрела в упор на атамана Сима! Вот кто был настоящей причиной того, что мой идиотский героизм аж из ушей лез!

Атаман Сим… он потряс меня и смутил. Ни капли внушения, нет. Сплошное уважение, переходящее в обожание. Атаман взял меня «на слабо»… Он и еще Арина. Малышка тоньше моей Мари, беззащитнее. Май принес ее почти мертвую. Откачать было сложно. Пока мы двигались к городу, она очнулась и взялась рассказывать, как жила в городе темных ведьм. Буднично говорила, без слез и жалоб. Хуже отравы для души была её история… такое делать с детьми! Я слушала, дед Слав слушал. Много кто слушал. Даже суровый старик, отец Сима. Сперва он не глядел на маленькую ведьму, только при первой встрече разок прорычал: «Ты чернее тучи жора!». А после слушал, слушал… И молчал все виноватее. На опушке, прощаясь, безрукавку ей сунул: «Чтоб зубами не клацала». Сказал гадость, мол, слабым в степи не место. Но даже Арина поняла, слова и дела у старика не сходятся, ему больно…

За дверью зашуршало, скрипнул засов, возникла узкая щель света. Думаю, мне полагалось ослепнуть после темноты. Что ж, я исправно охнула, вскинула руку к лицу, заморгала слепо и испуганно. Глянула из-под ладони. Коридор узкий и низкий, ничего особенного отсюда не видно. Лампа висит под потолком, правее и левее от нее — две тени. Значит, страж дал знать, едва я очнулась, и кто-то тихонько спустился, чтобы меня увидеть. Наверное, долго следил. Шагов я не слышала. Вряд ли это человек города.

— Пора жратву зарабатывать, — голос незнакомый, наречие — искаженная славь, только она чужаку не родная, и в лесу деда Слава говорят не так. — Сиди, не дергайся.

После сказанного дверь открыли шире, в проем сунулся здоровенный мужик в плаще с низко надвинутым капюшоном. Сразу показал намерения: многозначительно щелкнул взводом короткоствольного спиннера, старательно прицелился мне в плечо. Шагнул в сторону, пропустил в трюм второго злодея, мелкого и суетливого. Тот вдвинул из коридора скамейку, с усилием, натужно, развернул и пихнул, чтобы поставить вдоль стены. Убрался в коридор. Снова явился, поставил на пол жбан с водой, пододвинул ко мне палкой. Я ответно пнула к двери опустевший жбан. Все? Сейчас дверь запрут? Нет: злодей, который принёс скамейку и жбан, опять вернулся. Плюхнул на пол две грубо сработанные жестяные лампы — внизу емкость с маслом, вверху фитилек, который можно регулировать. Зажег обе лампы, удалился. Здоровяк со спиннером попятился в коридор, закрыл дверь, загремел засовом.

Могу отдышаться и подумать. Вряд ли меня оставили одну надолго. Зачем впустую тратить масло, освещать трюм? Прежде без того обходились и успешно за мной следили. Сейчас тоже следят. Прямо чую: спиннер через дверь по-прежнему нацелен в меня.

Нервы. Надо себя успокоить. Я попробовала… и мигом выхлебала воду. Не могла и вообразить, что напиться вволю — счастье. С новым настроением, почти благодушным, я взялась изучать трюм… хотя что тут изучать?

Паутина по углам. Пол довольно чистый, дощатый. Внешняя стена у меня за спиной — железная, с заклепками. Стена коридора напротив деревянная, усиленная вертикальными железными ребрами примерно через метр. Потолок вроде бы деревянный, хотя местами в щелях вижу то-то еще… вроде — железо. Нет сквозных щелей на волю, ни единый лучик солнца не пробивается. Может, там ночь?

Спросила у Алекса — снаружи день, лодка идет по реке. Движение я ощущаю через привычный, постоянный шум в ушах и дрожь железного борта за спиной.

Что еще могу понять, пока за меня не взялись? На лодке все примитивное: жбаны для воды, жестяные самодельные лампы, мои сшитые невесть как перчатки-изоляторы, ржавая цепь со следами починки… Думаю, из-за спешки злодеи не успели подготовиться толком. Вон, и масло в лампах негодное, шипит капельками воды, щелкает, разбрасывает крохотные искры — словно плюётся. Фитили неровные, скручены кое-как.

Ох, я все уже рассмотрела… Не могу понять: время движется или стоит на месте? Вязкое оно. Не знаю почему, но умереть не боюсь. Куда страшнее мысль, что я могу «заработать жратву» — сделать нечто ценное для похитителей. Подпасть под влияние. Позволить приручить мой дар.

— Идиотский был план с самого начала, — шепнула я едва слышно.

— О, да, — эхом отозвался Алекс в затылке. — Но умные решения не всегда продуктивны. Машинный расчет не создает новации. Учти и это как… оправдание.

Дыхание перехватило от жгучей благодарности: в голове — Алекс, где-то далеко вслушивается в тишину Май. Стоило сунуться сюда, чтобы понять, насколько я счастливая и — как говорили предки? — богатая. Да. Именно так.

Над головой простучали шаги, вплотную, я даже вздрогнула! Хотя это, конечно, на палубе. Заскрипело и загудело ближе, ниже. Судя по звуку, лестница железная с деревянными дощечками-ступеньками.

Пульс вырос до сорока. Что ж, я хорошо отдохнула, я внимательна и довольно спокойна.

Скрип засова. Дверь открылась, но злодей не вошел, ждёт в коридоре. Зрение работает в полную силу: различаю пот на лице здоровяка, зря он таится в тенях и нарочито зло поводит спиннером. Вид у злодея усталый, помятый. Руки вроде бы чуть вздрагивают. По лицу порой пробегает спазм злости, а после вспыхивает показная кривая ухмылка. Ну да, он думает, я не вижу, но все равно старается показать, что я здесь — просто вещь. Пока ценная, хозяйская, а дальше — как сложится. Что еще вижу? Загар на лице и руках. Шрамики и шрамы. Значит, человек не из Пуша, вообще не горожанин. Думаю, на корабле он важнее, чем предатель из числа стражей стен, который посоветовал молчать и не задавать вопросов. Важнее… но не главарь.

Новый шум на палубе, на ступеньках лестницы. Спускаются двое, переступают тяжело, неловко. Или сами грузные, или что-то несут. Опять скамейку? У нас что, консилиум намечается?

Мужик со спиннером подвинулся, в проем двери протиснулся полузнакомый страж, в коридоре толчется еще один. Первый внес скомканное одеяло, уложил на лавку и быстро ушел. Второй — помню его, видела вместе с братом Лоло — оставил там же, на лавке, другой сверток.

Ба-бах! Резко закрылась дверь. Лязгнул засов… и стали часто, негромко повторяться непонятные звуки, шуршаще-царапающие. Я вслушивалась и хмурилась, пока не сообразила: затыкают щели по всему проему двери. Работают быстро, старательно.

Вывод: в свертках одеял скрыто нечто опасное. Оно вызывает у моих похитителей неподдельный страх. Следующий вывод? Ага, как раз Алекс просит слово.

— Полагаю, процедура затыкания щелей связана с тем, что злоумышленники ждут проявления некоего вредоносного фактора. Влияние будет оказано не на зрение, скорее попадут под удар иные органы чувств: либо слух, либо обоняние. Элена, рекомендую проявлять максимальную осторожность. Со своей стороны обещаю мониторить все доступные параметры очень тщательно.

Молча киваю — согласна, вдвоем надежнее!

Злодеи закончили затыкать щели, загрохотали на лестнице — спешно уходят, бегут. Хлоп! — звук далеко и высоко. Думаю, это захлопнулся люк над лестницей, на падубе.

Стало довольно тихо. Вода журчит за бортом, упираюсь затылком в стенку, и кажется, у меня в черепе тоже плещется… то ли страх, то ли азарт.

Все же «фактор», упомянутый Алексом, — это звук или запах? Мне уши затыкать или нос? Не понимаю угрозы. Жду и наблюдаю.

Ворох одеял, который прибыл первым, зашевелился. Второе одеяло тоже сместилось. Внутри завозились, чуть слышно застонали.

Сразу возник запах. Я вдохнула, осознала… и поперхнулась. Это не простенькая «кропова лаванда», а нечто несравнимо более мощное! Наверняка чую: дышать нельзя, по крайней мере до тех пор, пока не обдумаю происходящее.

Пять минут, даже семь, я запросто обойдусь без воздуха, проверено. Могу и дольше, но мысли начнут путаться.

— Десять минут. Я отрегулирую обмен кислорода.

С Алексом спокойнее, чем одной. Ну и шансов что-то придумать вдвоем больше.

Что я могу предположить уже сейчас? Запах отравляет сознание быстро, мощно. Стоило вдохнуть раз, и обозначились последовательно: спутанность мыслей, вялость мышц, головокружение. На их фоне проявился страх удушья и запустил острую, едва преодолимую панику. Хочу глубоко вдохнуть.

На меня уже влияют! Первая задача ясна — мягко подавить сопротивление, подчинить волю. Способ — ложная доброжелательность. Я не ощущаю угрозы, наоборот, хочу дышать и принюхиваться. Знакомиться и улыбаться.

Истрачена минута. Панику я погасила, приязнь охладила. Пора посмотреть вблизи, как выглядит укутанное в одеяла… секретное оружие.

Двигаться сложно. Не дышу, но рассудок ощущает запах. Влияние пробивается понемногу, значит, есть второй фактор. Бреду через трюм, балансирую на нетвердых ногах. Длины цепи хватает, уже хорошо. Встаю на колени перед лавкой, осторожно цепляю пальцами край одеяла, оттягиваю… и мне делается совсем дурно.

Не могу понять: я правда вижу то, что вижу? Это не внушение? Так жутко и безнадежно… Так неожиданно — и предсказуемо! Злость кипит, нейтрализует влияние запаха. А еще сдирает с меня, как шкуру, последние остатки иллюзий по поводу похитителей, хотя бы некоторых — «они были стражами стен, они могут и одуматься»…

Пульс ускорился до восьмидесяти. Не вмешиваюсь, Алекс сам отрегулирует. Мне даже полезно немного разогреться, снова вижу все в объеме и более не сомневаюсь: содержимое одеял — живое.

Попробую думать, будто отчет составляю, нет времени на злость и прочее. Итак, в трюм доставили двоих. Первым — мальчика, человека… но вряд ли истинного в терминах города, строение тела искаженное, говорю как врач. Не уверена в возрасте ребенка. Нет, не младенец, и даже не малыш. Кто-то старательно мешал ребенку развиваться. Замечаю болезненную сгорбленность позы, рахитическое искажение скелета, диспропорциональность сложения. Мальчик ниже Арины, ужасающе тощий. И — жалкий… Похож на сдохшего зверька: грязный, кудлатый.

Тяну второе одеяло — в нем щенок. Как ни гляди, мертвый… Мех свалялся, по всему тельцу струпья, ребра так плотно обтянуты шкурой, словно умер щенок от затяжного голода… Не могу оценить возраст и породу. Смутно, наугад решаю: валг. Щенок свернут клубком, по размеру он почти как мальчик.

Сколько я истратила времени?

— Четыре минуты двадцать шесть секунд, — вспыхивает подсказка от Алекса.

Начинаю спешить, дергаю одеяло сильнее… и сжимаю зубы.

Щенок — бесхвостый! Страшно подумать, что для валга может означать потеря хвоста… Вряд ли увечье было случайным. Это важно, думай, Эля, думай! Ищи иные увечья. Вдруг их много и они вместе что-то тебе подскажут?

Мальчик шевельнулся, оперся на руки-прутики, медленно сел. Я зажмурилась. До чего жуткое и жалкое зрелище… недолго сойти с ума. Впрочем, того и ждут от меня, не сомневаюсь.

Мальчик приоткрыл рот.

— Оуу, — едва слышно простонал щенок.

Валг без хвоста еще жив! Он высказался вместо мальчика, не желаю угадывать, почему так. Но — увы — не сомневаюсь в своих догадках.

У валга нет хвоста, у человека — языка. Обоих изуродовали намеренно.

— Оуу, — повторил щенок.

Запах и звук. Два фактора. Если сработают вместе, если вдохну — не осилю, себя потеряю. Я и сейчас на грани.

Бью кулаком в пол! Слышу, как хрустнуло что-то, или доски, или костяшки пальцев. Но боли нет. Луплю в пол снова, со всей силы. Боль обжигает рассудок, немного отрезвляет.

Как жалко малышей. Я вот-вот сорвусь, заплачу, сунусь обнять… Я ведь точно так с Кузей познакомилась, когда он позвал на помощь.

Щенок принюхался, заморгал гноящимися веками. Короткие ресницы слиплись, открыть глаза он не может. Но я увидела, как в щели мелькнули слепые бельма.

— Алекс! — шепнула я. — Что скажешь?

— По воздействию могу дать лишь первичные выводы. Один из компонентов, и очень мощный, действительно связан с обонянием. Упрощенно обозначу его, как высокую концентрацию феромонов или подобного им гормонального триггера. Второй компонент — вибрации, отслеживаю их преимущественно в диапазоне, близком к воспринимаемому ухом человека. Но не только. Предполагаю по реакциям твоего организма непрерывную подстройку влияния. Годный термин предков — «хакерский взлом». Не могу оценить, как долго твой организм способен сопротивляться, эти двое имеют опыт взлома и явно работают как слаженная пара. Могу ослабить влияние. Снять полностью не способен. По кислороду у тебя еще пять минут. Это гарантирую.

Я кивнула. Ослабить — уже хорошо. Пять минут — вообще прекрасно…

Пора мне использовать свой дар. Но — перчатки, вот же… Но можно иначе попробовать. Я нагнулась, осторожно дотронулась кончиком носа до щеки ребенка. Зажмурилась, ожидая вспышку боли и затем — понимание генома. И снова чуть не охнула. Малость щекотно… и только-то! Не вижу геном! Что за странность? Не вижу. Хотя — постепенно сознание мутнеет. Во тьме, гнилой и мертвой, подслеповато различаю какие-то обрывки, блики. Не читаю их, тем более не могу править! Первый раз со мной подобное. Не хватает… способностей? Нет, дело не в силе дара, не в опыте. Картинка будто бы рваная. Нет, она неполная!

Как и в прошлый раз, когда я изобрела идиотский план своего похищения, догадка вломилась в больную голову внезапно. И показалась чужой, но годной к прочтению. Я вроде как подслушала чужую догадку-озарение, «сырую мысль» — она еще не стала полноценной, не оделась в слова…

Я последовала подсказке, всё еще не зная, в яви делаю это или в мутном бреду: прижала ладонь мальчика к своей щеке и неловко, с третьей попытки, прислонила другую щеку к носу щенка.

По черепу шарахнуло! Кроп, до чего больно. Даже не понять, снаружи или изнутри мне взорвало, но я сипло, рефлекторно выдохнула! Подавилась, заткнула грубой кожей перчатки себе рот и нос, сберегла жалкие остатки воздуха… и рассудка.

Я еще не сделала полноценного вдоха. Еще могу мыслить. Я всё еще остаюсь собою, свободной Эленой. И, наконец-то, я прочла их обоих, мальчика и валга! Алекс помогает, я довольно спокойна. Все внимание трачу на главное. На картину, которая медленно всплывала из тьмы — объемная, головокружительно сложная и чуждая.

Пульс ускоряется, и я с этим согласна, хотя трачу последние секунды до неизбежного вдоха. Надо выйти в режим, когда я вижу мир в объеме.

Пульс — сотня. Задыхаюсь. Терплю. И — вижу!

Ничего подобного прежде не могла и вообразить… Картина для мальчика и щенка общая, она — цветущий шар, в котором нет разделения на корни и ветви. Шар совершенен, многослоен, ему тесно в трехмерности. Любой вьющийся побег может раскрыться бутоном или впиться в грунт и укорениться.

Хочу улыбаться. Слезы бегут по щекам… Сдвоенный организм мальчика и щенка не уродлив, хотя его уродовали многократно, намеренно. Живое безмерно могуче. Живое сложилось из обрывков и осколков, срослось в нечто новое… По-своему удивительное.

«Алекс! Этих двоих нельзя разделять. Вообще нельзя, да. Они по отдельности мертвы, а вместе — сила и жизнь. Согласен?»

«Нет ответа, — сразу откликнулся Алекс. — Не могу провести анализ. Не нахожу аналогий с любыми имеющимися в базе данными».

Я сникла, уткнулась лбом в край скамьи, упрямо запретила себе вдыхать. Легкие горят. В голове грохочет пульс. Надо выиграть еще немного времени. Если пойму, то, как мне кажется, смогу сместить фокус влияния малышей на мою психику. Хотя бы приму удар не вслепую.

Думаю быстро. Думаю — словно лихорадочно обыскиваю стеллажи незнакомой библиотеки посреди ночи, без света: что теряет человек без языка и общества себе подобных? Что теряет валг, лишенный хвоста и зрения? Хвосту валга нет аналога, как органу восприятия мира. Ни у меня в голове нет, ни у Алекса в базе знаний.

Эти двое лишились главных опор, поддерживающих рассудок, волю, душу… Сейчас, даже вдвоем, они едва ли обладают полноценным сознанием и разумом. Они постоянно испытывают боль, страх, опустошенность. Им знакомы лишь насилие и издевательство, пренебрежение и отвращение… Вот потому я не способна противиться влиянию! Кузин крик о помощи я так же безотказно приняла в первый день знакомства. Я тогда лишилась рассудка. Если подобное повторится теперь, я никогда не очнусь. Именно такого финала ждут те, кто остался за дверью.

Страшно.

Нет воздуха.

Нет решения…

Стоп. Без паника. Что важно щенку и мальчику? О чем они кричат всеми запахами и вибрациями? Какими сигналами заполняют пространство, каким «ломом» вскрывают мое сознание и подсознание? Их плач — базис, вот почему он могуч. Базис для ребенка — безопасность… А еще? Без чего не выжить младенцу во враждебном мире?

— Вам нужна мама, — выдохнула я с последними крохами воздуха, кашлянула смятыми легкими… и вдохнула неразбавленное отчаяние малышей. — Бедолаги, вам очень-очень нужна мама.

— Оуу, — застонал щенок.

— Кузенька, — всхлипнула я. — Синеглазенький…

Алекс что-то орал, пробовал обратиться к моей логике, предостеречь. Бесполезно. Я опять очутилась в лесу у стен Пуша, я задыхалась и сквозь слезы видела ад: израненного Кузю, растерзанного Пса. Всюду — трупы, кровь, мухи… Я утонула в кошмаре и уцепилась за хрупкую руку… или лапу? Пульс дрогнул… слабый, неровный. Щенок был жив. Я обняла его, отчаянно пытаясь согреть. Я шарила вокруг, искала футляр хирурга. Я кричала — требовала воды, тряпок, трав! Желала всем уродам сдохнуть. От души желала, как сказать-то… с оттягом!

Клац! Боль ударила яростно, глубоко. Боль сжала челюсти и вмяла в мои кости и связки… толику рассудка.

Я без сил отвалилась назад. Уставилась полуслепыми глазами в плесневый потолок. Точно — плесневый… Грибок это называется, что ли? Или нет, серая гниль. Ядовитая. Я читала о ней. Или взяла из памяти Алекса? Гниль. Она токсична. Она уничтожает легкие. Расшатывает иммунитет. Разрушает кожные покровы… Интересно, а где я это читала? Понятия не имею.

Вдох. Выдох. Как же больно. Нога нелепо подломлена аж под задницу. Пахнет лавандой, и еще чем-то приятным, вроде весенних фиалок. Поверх того во всю дурь, до рвоты — кровью. Моей кровью.

Поднимаю дрожащую руку и тупо пялюсь на последствия первого знакомства с малышней. От перчатки мало что уцелело. С одной стороны она всего-то пожевана, видны неглубокие следы человечьих зубов. С другой — порвана в клочья, там прошлись клыки валга. Если попробовать шевельнуть пальцами, то можно отбросить сомнения в наличии по крайней мере трещины лучевой кости. Ну а лучезапястное сочленение выглядит так, словно его шипастым молотком отбивали.

— Кузенька, ты что, опять? Ну я же не хотела… — начала я и осеклась, протрезвела.

То есть я и теперь рыдаю, размазываю кровь и сопли по перекошенной морде. Я всё ещё вижу ад посреди леса, Кузю… Но я уже знаю: это — прошлое. В настоящем я далеко от леса и Пуша, в плену, на корабле. Укусили меня двое. Они — не Кузя. У них и имени-то нет… наверняка.

Стонущий вздох — это щенок. Шмыганье носом — мальчик.

— Зюзенька, — всплыло в памяти имя, исходно выбранное для щенка.

Меня разобрал смех. Неуемный, до икоты. Я баюкала левой рукой изуродованную правую, пялилась в плесневый потолок и хохотала, и ругалась… Еще проклинала, требовала, угрожала. Чем громче и пронзительнее вопила, тем большее облегчение получала. Краткосрочное, но хоть так.

Не знаю, долго ли я орала. До хрипоты, вот уж точно. Затихла, когда совсем устала. Я сделалась суха, как жбан у койки… Нет ни воды, ни слез — ни капли. Боль, жажда, страх… я выкричала их из себя, насухо. И теперь лежу пустой оболочкой Элены.

— Ты все же отрегулировала себя, — сообщил Алекс. — Рассудок уверенно тестируется как самостоятельный, не подверженный внешнему влиянию. Не ожидал, что у тебя возможности регулировок настолько широки, что компенсируют даже подобные шоковые перегрузки.

— Какие тут, ш-вайне… шок, — выдохнула я, точно зная, что словцо, тон и выговор выудила откуда-то из древних недр памяти. Не моей, точно. Тогда чьей? Вероятно, Алекса. — Программинг, мать его. Ты знаешь. Ты научил. Когда нас долбануло, ты меня… ядрена вошь. Эй, а это откуда вылезло? И остальное, дохера емких слов… Ладно, я ж трезва как… н-да. Программинг.

Я затихла, испуганно вслушиваясь в себя и пытаясь отделить от сознания и подсознания нечто колючее, навязчивое. Оно показалось мне похожим на заросли ежевики. Если попрут, их ничем не остановить. Опять же, колючек полно: чужих оборотов речи, незнакомых слов, злой и острой реакции на стресс.

Алекс смущенно молчит. Кажется, он не знает, откуда я вытянула подобное. Или не желает знать? Зря расстроился. Мог бы гордиться, что остался… человеком, б…

Стоп. Думаю трезво, держу мысли под контролем. Хватит потакать себе.

Программинг: знаю суть методики, которую использовала почти наугад. Я втиснула в свое безумие шаблон реакции из прошлого, и он сформировал мой нынешний ответ. Я повторила то, что уже делала: искала футляр, осматривала раны… которых нет у этих малышей. Я была невменяема и настойчива, но сценарий прежнего стресса — он конечный, и финал у него позитивный. Могло обойтись и в этот раз, но я перепугала малышню, и они, защищаясь, искусали меня. Повезло, что оба они ни разу не Кузи… Если бы я так набросилась на него, вмиг стала бы однорукой дурищей.

— Дурища, — вякнула я вслух и села.

В пустой голове — просторно и легко. Центр тяжести сполз… в жопу. Что верно во всех смыслах. Встать не могу. Камень в желудке размером с кулак великана. Желчь в горле. Зубы лязгают. Щеки горят, приложи мясо — испечётся! Пульс, сука, сто двадцать, и не думает падать.

— Ал… лек… лекс, — лаю вслух, стараясь не прикусить язык, — кто из вас… из них так адски ругался? Икота от злобы. Так и лезут, вот стервь пое… Гм.

— Я анализировал речевые обороты, мозговую активность тоже. Очень удивлен. Не сомневаюсь, что это Петр. Я оцифровал его и после стер, но от личности остались несистемные помехи. Иногда Петр просыпался во мне и неизменно жаждал разрушения себя, меня и мира в целом. Я не смог полноценно удалить остаточные фрагменты личности. Петр был физик и врач. Давно жил. Совсем не похож на твоего «деда Пётру»… Приношу извинения за то, что втянул в свои внутренние проблемы.

— Ничего, я уже отдышалась. Он вообще… толковый. Не желал он смерти себе, тебе и миру, фигню порешь. В нем сильное желание выжить, победить и всех уе… уесть. Да. И зачем он постоянно ругается? Да еще так грязно. Я очень стараюсь подбирать мягкие аналоги. Утомительно.

Алекс промолчал. Я пошевелила пальцами прокушенной руки, хмыкнула. Свежая розовая кожица уже натягивается поверх сырого мяса. Жилы ноют, потому что срастаются. Но я же не станут вслух говорить то, что очень хочу сказать о своей гребанной живучести? Стоп. Убрать лишнее слово! «О своей живучести». Так лучше. Боже, когда я стану собою прежней… Никогда. Стоп! При чем тут «боже», что за «боже», это-то откуда всплыло?

Вдох. Выдох. Я вполне очнулась и, наконец-то, готова увидеть малышню на лавке. Поворачиваю голову…

Мальчик испуганно зыркает из тени, он отполз в угол и забился, закутался. Щенок лежит точно так, как прежде. Нос дергается, уши ходят… Может, у него спина перебита? Он бы и рад отползти, а не смог. Как жалко их обоих! Опять икаю, пропускаю невысказанными слов пять из памяти дохлого Петра. Я упрямее, я не сдамся. Из меня не попрет его мат.

Вряд ли кто-то из ведьм хотел добиться такого итога: я совсем слилась с сознанием Алекса и выдрала оттуда что-то… а точнее кого-то, дикого и яростного. Этот «кто-то» зовется Пётр, он безмерно свободолюбив и умен. Он спас меня. Знать бы ещё, как он попал в меня? Может, опять надо сказать спасибо маме Кузи и ее песне на болоте? Она много дала мне. И я понятия не имею, чем именно награждена.

— Не тестирую в себе следов сознания Петра, — сообщил Алекс. — Без особых оснований готов предложить гипотезу: он вырвался вовне и обратно в «цифру» не вернется. Надеюсь, это не приведет тебя к раздвоению личности, Элена?

— Знаешь, выключи виноватость. Мне симпатичен дохлый Пётр-физик. Когда его сильно бьют, он делается злой и веселый. Я не умею так, а бывает полезно. Я уважаю его, он очень умный, гораздо умнее и взрослее меня. И еще. Он вовсе не хочет вытеснять меня. Просто он эйфорически рад дышать и жить. Я не против. Если он перейдет границу, мы будем эту самую границу искать и проводить. Но не раньше.

Вдох. Выдох. Когда меня послушается мой же пульс? Тише! Тише…

Гремит засов! Тело аж подбрасывает от неуместности, грубости звука. С разгону выговаривается несколько слов из нового для и безмерного запаса мата. Между прочим, когда произношу их, успокаиваюсь. И развлекаюсь: за дверью притихли. Удивились, еще бы. Тон ругани сухой и яростный, с пришипом. Тот Петр, и без пояснений Алекса ясно, в прошлой жизни разочаровался в людях. Думаю, в последние годы он всех вокруг проклинал. Только у него не было моего дара. Как говорится, бодливому козлу бог рогов не дал… н-да, так говорится, но — не мною. Позже подумаю про козла и бога.

— Эй, ты! Тихо.

В проеме двери шевельнулся урод, лязгнул спиннером. На морде, перекошенной от страха, мокрое полотенце. Пахнет резко… уксус с добавками? Вероятно, ведьмы знают, чем можно нейтрализовать остаточное влияние малышни. Кроме того, полагаю, запах и вибрации не генерируются непрерывно, так что мои похитители выждали сколько следует и теперь уверены: входить в камеру можно, это безопасно для рассудка.

— Ты, назад, — спиннер почти упирается в плечо.

Отвечать нет смысла. Выполнять указания тем более.

— Элена, рациональное поведение сейчас… — начал Алекс и затих. Он умница и знает, когда бесполезно говорить о рациональном.

— Назад, — пролаял урод и дернул спиннером, теперь нацелился в лоб. — Ну!

Отчего-то я не сомневалась: он выстрелит. Способ похищения, история Арины, отношение к малышам и мои вопли, вряд ли совместимы с ожиданиями от воздействия — все это дает внятную картину того, как ведьмы и их последователи относятся к живому имуществу. Не договариваются. Не приручают. Дрессируют!

— Заряд набран из мелкой дроби, возможно с включениями соли или иного минерала, крупная пуля пробьет борт, — зазвенело в голове. — Угрозы жизни нет, голову успеешь убрать. Уклонение обязательно, это ты понимаешь?

Киваю. Расслабляюсь. Доверяю Алексу не только рекомендовать, но и выполнять указания, управлять моим телом. Смеюсь. Быть куклой — так забавно! Руки, ноги, вообще все тело, даже глаза — не мои, но такие ловкие!

Бабахает оглушительно! Боль вскользь бьет по шее и плечу, обжигает щеку…

Ха! Мы все же немножко поспорили с Алексом. Он хотел чистого уклонения, я настояла на том, чтобы прикрыла малышей. Из-за этого спину, шею и бок прилично посекло дробью. Но основной удар прошел мимо: мелкие шарики застучали, зазвенели, впились в стенку. Некоторые отскочили, чтобы снова ужалить меня.

Всё стихло. Горжусь собой, я не вякнула ни слова из свежеобретенных запасов Петра-физика. При малышке выражаться нельзя. Рано или поздно я объясню ему, и он согласится.

Вдох. Выдох. Кисло воняет порохом. Дым, пыль и труха превратили воздух в мерзкий сизо-серый кисель.

— Запасной, — прорычал урод со спиннером и лязгнул чем-то… затвором? Что в оружии звучно дергают, угрожая до выстрела? — Назад, ну! Убью.

— Ты, сучёнок, сам вали, — я убрала руки за спину, подальше от малышни. Во мне сейчас такое шевельнулось… такое… — Урою!

— Хватит. Всем успокоиться, — приказ нового голоса прозвучал сухо и резко. — Продлим фазу выдержки. Мы пока достигли лишь стадии раздражения. Надо наблюдать и ждать. Она еще контролирует себя, отчасти, но контролирует. В её городе медики такое называют высокой толерантностью.

Урод со спиннером — я видела его смутно, дым ел глаза и оседал медленно, словно бы нехотя — оскалился и не сдвинулся с места. Он был слегка пьян от злости и запаха крови. Ему нравилось всаживать пули в живых, точно так же, как Ларксу. Умные пояснения главного злодея его только злили.

— Закрыть дверь! — голос человека, который распоряжался всем на корабле, прозвенел злостью… и я ощутила дуновение кроповой лаванды. — Исполнять.

Здоровяк качнулся с носков на пятки, снова качнулся… он буравил меня взглядом и не желал исполнять, хотя внутри уже сдался. Сейчас дверь захлопнется, и тогда…

Над головой, скорее всего на палубе, загрохотало. Я пригнулась, плотнее обняла малышню — им страшно, шум близкий, громкий! Истошно взвыл страж, вроде бы тот, который знаком с братом Лоло. Крик оборвался на высокой ноте, словно легкие лопнули. Тишина — особенная, мертвая — разлилась по кораблю чернильным пятном, и его граница надвигалась.

Я вжалась в пол, едва смея дышать. Я бы наверняка закрыла глаза, но кусочек чужой личности оказался упрям. Пётр желал видеть угрозу, которая приближалась. Даже если она — смерть. Пётр снова был зол и весел…

В коридоре несколько раз судорожно вздохнул тот, кто пах кроповой лавандой. Завизжал: использовал голос, как защиту…

Кости хрустнули сочно и отчетливо! Басом заорал здоровяк со спиннером. Я увидела, как он развернулся всем телом, не целясь, выстрелил вдоль коридора. Приклад уперт в живот, отдача толкнула тело, а что-то темное — оно было невероятно стремительным! — отбросило урода еще дальше по коридору. Хруст…

Всё затихло.

— Алекс? — шепнула я.

— Выстрел привлек внимание законника. Не планировал подобного, — Алекс говорил спокойно, не спешил, не лил сведения в мой мозг сплошным потоком. — Я отслеживаю их не лучше, чем Мая при мгновенном перемещении. Они полностью автономны. Если я верно вижу ситуацию, на борту два или три трупа. Законники плотно мониторят пути движения людей городов, особенно речные. Использование оружия на воде — глупость. Не двигайся. Законник уходит, он закончил наказание вооруженных и агрессивных.

— Куда уходят? Что за х…? Ну вот же чертов Петр, опять ругается при детях! Эй, заткнись, — приказала я себе и Петру. Поползла к двери, потянулась, насколько хватило цепочки. Вывалилась по пояс в коридор. — Эй, там! Никуда не уходить! Кто еще даст мне ключ от наручника, а?

В голове — смятение пополам со страхом. И безумие… сплошное, пожаром. Я почти убила подонка со спиннером. Я, кажется, могу прикончить, и пальцем не трогая, если меня окончательно довести. Я могу, а хренов Петр-покойничек хочет. Но я не поддаюсь, я помню кожей, слухом и душой, как малышня звала маму. Это — важнее. Жизнь всегда важнее смерти. Идиот старый, разве он не усёк? Так я вобью правду жизни в его дохлую душонку!

Лежу, хрипло дышу. Не ругаюсь хотя бы вслух. Алекс прав, с Петром надо построже. Опять мне больно, опять в меня стреляли! Дико хочу жрать, а еще устроить истерику. Невменяемую. И чтобы Май гладил по голове. И еще…

Я икнула, сглотнула ком соленой слюны. Перекатилась на спину и уставилась на того, кто ответно пялился из полумрака.

Он был меньше похоже на человека, чем любой из корпусов Алекса. Конечностей — четыре. Все могут быть и руки, и ноги. Он был черный, как пятно глухой тьмы в сумраке. Норовил ускользнуть от взгляда и хуже — отводил глаза, наполнял страхом пространство, где пребывал: смотрящие на него делались детьми и вспоминали свой ночной страх, свое личное чудище из снов-кошмаров.

Но я смотрела. Я уже не маленькая, и чудовище — есть. Настоящее.

— Законник, — шепнула я.

Призрак сместился ближе к порогу. Сел как лягушка, широко растопырив колени. Несколько мгновений мы смотрели друг другу в глаза. Он меня… читал? Вроде бы здоровался. Ни злости, ни приязни. Любопытство — вот это было, пожалуй.

Вдруг законник потянулся, прихватил в кулак цепь и слегка дернул. Дзынь! Я моргнула… Звон потревоженного железа прошуршал и иссяк. Когда я открыла глаза, черного призрака не было. Обрывок цепочки — с полметра — свернулся клубком у моей ладони.

Стало совсем тихо. Только вода плескалась за бортом. Я свободно вздохнула, прикрыла глаза, постаралась вернуть себе полноценный рассудок. Ощутила окружающее, будто заново вписала себя в мир живых.

Река звенит, качает лодку. Птица крикнула далеко-далеко. Шмяк… капля крови. Точно знаю — крови. В коридоре трупы. Мне не жаль уродов. Тот клок меня, что вырван из мертвечины Петра — рад. Нафиг, что за… Это не он рад, хватит обманываться. Дрянь сидит в каждом. Я — рада, моя гниль орёт в голос, моя родная! Границу «Элена-Петр» мне не провести. Просто нам обоим надо оставаться… человеком.

— Эй, старый, — я ощутила, как болит шея, упрямо запрокинула голову и уставилась в потолок, а вернее в незримое небо над ним. — Эй! Засранец злокачественный. Воняешь руганью, как этот… помню, у предком был — скунс. Врешь! Защищаешься ты своим матом. Но я-то знаю: ты очнулся и полез ко мне в башку, когда малышня вопила про мамку. Ты — добрый. Падла ты, но глубоко внутри ни разу не гнида. Боже, что я горожу? Душно. Надо наверх. Подышать.

Излагая себе доводы о том и о сем, я поползла по коридору, огибая трупы. На четвереньках взобралась по ступенькам, высунулась по пояс на волю. Подышала, выползла совсем, свернулась в клубок.

— Да-а, — длинно выдохнула я, почти трезвая. — Допрыгалась Эля. Ну разве я такое планировала? Кто станет меня дальше похищать? Да-а… дела.

Я села и затравленно огляделась. Что мне вдалбливал Алекс? Трое похитителей, трое членов экипажа. Я едва смогла набраться смелости и выйти из удобной комы. Я боялась, что сломаюсь и стану угрозой для друзей и оружием для врагов. Что будут пытки и прочее еще похуже.

Похуже? Реальность беспросветнее всех моих страхов.

Я — посреди реки. Невесть где. Ниже по течению кто-то, даже Алекс не знает, кто именно и где в точности, ждет похищенную и укрощенную малышней Элену. Но некому отвезти меня и передать заказчику! Если я срочно не найду хоть одного живого заговорщика, хоть какого, самого завалящего…

— О-уу, — едва слышно вздохнул щенок.

Он далеко, в трюме, и дверь камеры полуприкрыта. Но по спине продрало ознобом, душу смяло! Я вмиг очутилась на коленях перед лавкой. Моя перекошенная рожа со следами слезных дорожек нос в нос состыковалась с мордой щенка. И я его гладила, гладила…

— Так, ребятки, начнем с самого необходимого, — вот что я бормотала, когда начала себя слышать и понимать. — Вымыться. И первичный осмотр. И покушать.

В недрах моей истерики усмехнулся наблюдатель: Петру показалось, что гиперэмоциональное поведение для врача — позор.

— Дурища лопоухая, — сказал моими губами Петр, и его презрение отрезвило успешнее ведра ледяной воды.

Кстати, сказал без мата! Я улыбнулась, встала, огляделась. Встряхнула оба одеяла. Одинаково грязные и вонючие. Не годятся вообще. И перчатки мои, из-за них толком не шевельнуть пальцами. Хоть одна порвана, удачно. Ах да, меня же покусали. Осталось доделать дело собственными зубами — и рука свободна. Жаль, шнуровку второй перчатки запросто не одолеть. Пришлось метнуться в коридор и заняться знакомым делом — мародерством. У мертвого урода со спиннером сразу нашелся нож. У второго, незнакомого, из нагрудного кармана торчал мой футляр хирурга. Третий злодей валялся у лестницы, к нему я не пошла: он конвульсивно дергался… еще был жив.

— Трап! — поправил Алекс, он ценит точность определений. — На корабле — трап.

— Труп, — хмыкнула я. — На корабле труп. Два трупа, а третий в процессе выбора. Или его законник шокировал до полусмерти, или он был под гипнозом и теперь вроде как отключился. Или с трапа рухнул и копытится до трупа?

Рассуждая и усмехаясь, я все же подошла к третьему номеру. Узнала бывшего жителя Пуша. Поддела его под локти, потащила в камеру. Тело мягкое, сознания ноль. Пришлось уложить коматозника и проверить, чтобы не издох, проглотив свой же язык.

Готово, я, закончив с реанимацией, гляжу на малышню. Старательно посылаю им приязнь и радость. Трудно: щенок точно не способен ходить.

Не успела я поддеть костлявое тело под лапы, как пришлось уворачиваться от нового укуса. Отвести клацающую пасть едва получилось. Мальчика я упустила из виду, он вцепился в мое предплечье, визжа и рыча. И не разжал челюсти! Опять до крови… Я покричала, пацан повыл, щенок взвизгнул… Бам по мозгам! Внушение. Я снова зарыдала, называя малышню Кузей. Очнулась, выругалась и громко поблагодарила покойного Петра за свежее ведро ледяной воды… то есть презрения.

Завязывать щенку пасть я не хотела. Хватит с малышни насилия. Быть укушенной — тоже не мой выбор. Возня длилась и длилась… Я лезла со своей дурацкой помощью, меня не понимали. Я опять лезла. И опять. И снова. Я упрямая. К тому же, у меня есть опыт, за последние пять лет я выдержала полсотни сезонных осмотров городской детворы. Али, кстати, в прошлом году кусал меня постоянно. Дичился, выказывал злость. Его почти решили поместить под наблюдение и признать проблемным по психике. Но я убедительно соврала после первого укуса. А последующие прятала. Постепенно тактика «тебя кусают, а ты молчи и не отвлекайся» сработала. Али отвык кусаться, ведь это не помогало избежать осмотра.

Когда мне удалось поднять щенка, я была мокрая от пота. Насквозь.

Мальчик, даром что безъязыкий, мычал и верещал так, что глаза на лоб лезли. Вдруг он решился, метнулся и схватил меня правой рукой за горло, левой — за волосы на затылке. Ногами оплел со спины… Не понять, душил или держался. Он и сам не знал. Так мы начали долгий путь на палубу. Я брела, согнувшись, чтобы пацан удобнее лежал на спине. Щенок выворачивал голову и пытался укусить снова и снова, но не справлялся. Он слишком устал.

Когда я вытащила их на палубу, мне показалось, что на реку легли сумерки. Мы тоже легли, пластом… Воздух не давал сил. Он стал вроде яда, лишь причинял боль. Однако же постепенно я признала, что некоторые яды полезны, все зависит от дозы. Сумерки расцвели красками дня.

— Лежите тут, надо понять, кто еще жив на борту, кто они нам, враги или нет, — сообщила я.

Вероятно, себе самой сообщила. Кому ж еще? Алекс и так знает мои мысли. Петр полагает, живых надо прикончить без всякой сортировки. Малышне не до меня: пацан обнял щенка, оба замерли, сплелись в единый ком страха. Им, похоже, непривычно остаться без одеяла на открытом пространстве. Или им холодно? Я ткнула указательными пальцами в два носа. Увернулась от двух укусов. Хмыкнула: им не холодно, здоровье вне зоны риска.

Встала. Как же шатает палубу… или меня? Удобнее думать, что палубу.

Что даёт осмотр окрестностей? Река широкая, кораблик маленький. Он плывет почти боком… Дым не идет из трубы. Колеса не движутся. Или экипаж увидел законника и уплыл куда подальше, или поголовно слег в обморок, или в экипаже сплошь лодыри. Они отдыхают, поскольку вонять лавандовым внушением и приказывать теперь некому.

— Лю-ди! — ласково позвала я.

Хочу жрать, задавать вопросы и ругаться. Три раза нужны люди.

— Лю-дии, — еще задушевнее пропела я. — А ну вылезайте, хочу понять, вы лодыри, трусы или сволочи?

Никто не отозвался. Я побрела в сторону сарая… «Надстройка, рубка! Так на корабле называется», — сообщил неуемный Алекс. Захотелось его обругать. Но я икнула и смолчала. Двинулась дальше, прикидывая на ходу, уж не пристрелили ли злодеи насмерть мою привычку всех жалеть направо и налево? Вот прямо теперь мне жаль только малышню и себя. Нет, еще Мая, Кузю, Мари, дедов Петров — обоих, атамана…

— Не пристрелили, — с долей сожаления буркнула я.

За мутными толстыми стеклами рубки мелькнула перекошенная рожа. Кто-то выглянул и сразу спрятался. Я приободрилась и захромала быстрее. Почему я хромаю? Нет ответа. Может, когда упала на спину, потянула ногу. Или меня перекосило от произошедшего. Нервы у всех есть. При любой живучести.

Дверь в рубку нашлась сразу. Заклиненная железной штуковиной вроде лома… Я сперва хотела убрать его, но передумала.

— Эй, славь разумеем? — громко спросила я у двери.

— Да, как все на реке, — отозвались сразу и почти без акцента.

— Я Эля. Меня украли из города Пуша. А вы кто?

— Дней пять назад я был капитан катера и дознаватель капитанского клуба. Я исследовал то, что в отчетах проходит, как несчастные случаи со смертельным исходом. Мы знаем, что это чаще всего убийства. В большинстве они совершены теми, кто был в поезде, а не дикарями или чудовищами. Двадцать лет назад я сам был причастен к такому случаю и тогда… промолчал.

— Хорошо, — я погладила лом и почти решила его убрать.

— Разве? Мне вот нехорошо все двадцать лет. Не могу спать… вижу лицо своего капитана. Он приходит весь в крови и спрашивает, зачем цепляться за жизнь, если так презираешь себя, — глухо сообщили из-за двери. — Мое имя Игорь. Мой город Каменка… только теперь это не мой город, его присвоила Осса.

— Игорь. Ну вот, познакомились. Что вы знаете про похищение?

— Было радио, что в Пуше перемены и есть сведения для нас. — В рубке скрипнули доски, голос приблизился. — Помню, как вел катер вниз по реке. Очень спешил. Помню людей на берегу… дальше провал. Голос в голове, боль… «Иди в Самах». Или не так? Это не цель, а направление. С тех пор дверь не открывалась. Людей на палубе я иногда видел, все незнакомые. Было сложно смотреть на них. — Игорь помолчал, добавил тише. — Сам бы подобному не поверил. И да, законник. — Голос дрогнул. — Здесь был законник. Второй раз видел его и опять выжил. То ли везет, то ли наоборот. Мне довольно и прежних кошмаров.

Стало тихо. Я так и сяк крутила в голове услышанное. Ответ не нащупывался. Открыть дверь? Но малышня на палубе, рядом! Из-за чужака они начнут защитно выть и вибрировать, и как еще Игорь отреагирует? Вторая мысль: база капитанского клуба, его еще зовут союзом — вверх по реке. А мне надо — вниз. Противоречие…

Все же я вынула лом из проушин. Я сама сидела в плену и такого никому не пожелаю! Дверь поддалась с мерзким скрипом. Этот катер после «Кузиного горя» и самолета… Я поморщилась. Никакой гордости за Пуш во мне не уцелело, а теперь я лишилась уважения к «цивилизации» городов вообще.

Капитан, кстати, смотрелся не лучше своего катера. Весь серо-рыжий, облезлый и по масти, и по состоянию волос. Возраст средний… то ли сорок, то ли пятьдесят. Лицо унылое, кожа рыхлая, на шее два свежих нарыва. Синяк в пол-лица… Правое запястье окольцовано наручником, кожа повреждена и раздражена. Увы, я не законник, порвать цепочку вряд ли смогу… К тому же пока так удобнее. Если от нас с малышней убежит еще и капитан, станет еще хуже.

— Кто еще на катере, кроме нас?

Я не стала входить в рубку. Мы пока взаимно друг другу не доверяем, а еще — попахивает. Не всем везет отлеживаться в коме под присмотром. Меня, кажется, даже протирали тряпками с уксусом, на коже есть запах. Вот подумала о такой заботе, и стало тошно. Я ведь понимаю, кто протирал. Бр-рр…

— Механик. Теперь, наверное, он же и кочегар, — задумался капитан.

— И всё? Точно?

— Не знаю. Не помню, — Игорь недоуменно развел руками и уставился на наручник. — Лиц не помню. То есть до вопроса я думал, что еще был радист. А теперь не думаю. Голова болит. Голова ужасно болит!

Второй раз он пожаловался зло, в крик. Не иначе, я затронула поврежденные внешним влиянием области памяти. Пока не стоит лезть в них. Я отступила на шаг.

— Слушайте! — резко велел Игорь. — Я дал сигнал стоп машина, пар стравлен. Там, по носу, барабан с якорным канатом. Надо отдать якорь. Иначе нас снесет на мели.

Спорить я не стала. Мели — штука для меня невидимая, а для катера наверняка опасная.

Якорь оказался ржавый. И цепь ржавая, и барабан кривой. Визжит и скрипит при вращении. Моя малышня в ужасе. Щенок стонет, пацан уши зажимает то себе, то ему… Глядеть больно и смешно. Мне больно, дохлому Петру — смешно. Ловко я устроилась, все гадости из своей души сбрасываю на него. Не хочу, а сбрасываю. Устала… Жаль, отдыхать мне рано: надо найти машинное отделение. Алекс подсказал понятие, дорогу — тоже. Чтобы я не спотыкалась, он перехватил контроль над телом, пусть и частично.

Кочегар мне понравился больше капитана. Сухой, угрюмый, ругается хлеще дохлого Петра и мне не верит вообще: его цепь вдвое толще моей, ключа от замка на той цепи нет, а найденный мною напильник «эту дрянь» не берет. Кочегар по такому досадному поводу послал меня далеко, но чуть погодя отдышался и дал полезные близкие ориентиры по темам еды и лекарств. Я ответно выдала ему порцию премерзких слов от Петра, сухой паёк и жбан воды в придачу — от себя лично.

На палубу я вернулась с ведром, банкой мыльного отвара и узелком малогодной еды. Не знаю, как выживают люди в речных поездах! Хлеб плесневый, вяленное мясо с гнильцой… и прочее в кладовке не лучше. Я отнесла часть припасов капитану. Заговорила с ним о рыбной ловле и выслушала много интересного о своей глупости, ведущей к скорой смерти. Потому что всё, что за бортом — смерть. Вывод напрашивается: даже без цепи капитан не покинет рубку. Сам подопрет дверь изнутри! Он и теперь старается близко не стоять и одним со мной воздухом не дышать…

Завершив первичное ознакомление с катером, я вернулась к важнейшему делу.

— Отдышались? А вот и мама Эля. Не надо рычать, другой мамы на горизонте не видно.

Я начала беседу издали, шагов с пяти. Парнишка оскалился. Щенок обреченно всхлипнул и не поднял морду. Его нос непрерывно морщился, дыхание было резким и частым: он исследовал мир через запахи и почти сходил с ума от их изобилия.

— Будем мыться. Даже кусаясь и рыча, все равно будем.

Я плюхнула ведро за борт и вытащила обратно. Воды — треть. Даже самые простые дела требуют сноровки. Хорошо хоть, я нашла верёвку. Кстати, мыть дикую малышню я не умею. Так что учиться придется прямо теперь. Пока двигаю ведро в их сторону. Пусть привыкнут к нему, ощупают и обнюхают.

Пацан сунулся вперед, едва ведро стало досягаемо. Зачерпнул, напился. Снова напился. Понес полные горсти к морде щенка… все разлил. Шмыгнул носом и уставился на ведро…

Не хочу вспоминать следующий час своей жизни. Не хочу никогда вообще. Стереть бы его, наглухо замазать чем-то… сплошным. Но вряд ли получится. Не думала, что на ком-то может скопиться столько грязи и паразитов. Что воевать за право остаться грязными со мной будут так яростно. Что я способна кричать на малышню, используя мат. Увы, все это — было. Свидетель имеется: капитан весь нос расплющил, наблюдая через стекло. Белый стал, белый в зелень, как утопленник. Щенок на него влияет даже издали, и малышню ему жаль, и что на мне укусы сразу зарастают, он тоже рассмотрел… В общем, перепугался не на шутку. Нежный он для капитана.

Пока отмытая малышня сохла и успокаивалась, я сожрала плесневый хлеб и внушила себе, что стала сильной. Выбора-то нет… Надо тащить из трюма трупы. Свою бывшую камеру я заперла при помощи лома, чтобы не думать о коматозном пленнике. Дохлых уродов обмотала верёвками. Мысль о разделке трупов на месте крутилась в мозгу и вызывала тошноту. Рациональная, но — жутковатая. Хотя как врач я должна спокойно реагировать на анатомические опыты.

В сумерках я вытянула оба трупа на палубу. Детально обыскала. Отсортировала одежду на годную — и испорченную либо бесполезную. Добротные сапоги отнесла капитану. Два ключа — механику. Как назло, ни один не подошел… Почти целую рубаху я замочила и пожмакала, чтобы хоть как-то застирать кровь. Отдала пацану. Он сперва отбивался, а после притих. Под рубахой им со щенком уютнее. Я поняла и сверху пристроила еще и куртку. Наконец, спихнула трупы за борт. Мне, катеру и малышне стало легче. Точно знаю.

Вообще я излишне суетилась и думала о мелочном. Вот хоть о таком: как устроить рыбную ловлю? Если в ведро накрошить хлеба, заплывет туда рыбина или нет? Если засунуть в ведро гнилое мясо и опустить пониже, — кто туда залезет жрать? Он будет съедобным? А если он заглотит и ведро, и веревку?

Я непрерывно думала. Лишь бы не знать того, что и так знаю. Лишь бы не строить догадок, которые взрывают мозг.

Щенок — девочка. Бесхвостая девочка с очень сильным и сложным голосом. Масть — рыжая, пятна по шкуре темные, узор смутно знакомый. Десять лет назад в стае степи пропала малышка. После этого ведьмы научились приманивать щенков и ссорить людей с валгами. Наверное, Кузя попался именно так… Есть ли правда в том, что я пытаюсь додумать, связать из обрывков сведений? Алекс молчит. Он сразу понял то, что я не желаю понимать. Он теперь занят, перепроверяет данные о перемещениях малых групп людей — за все десять последних лет!

А я сижу, мне тошно. Что бы я ни говорила, малышня и ухом не ведет. Нет мне веры, не мамка я… рычат в два горла, стоит шевельнуться.

— За последние два часа ни разу не укусили до крови, — утешил Алекс. — Не жди дружбы в первый же день. Ты торопишься. Я нашел интересный символ для данной пары. Уроборос — змей, кусающий собственный хвост. Эти два создания закольцованы в замкнутую систему.

— Ты б еще похлеще завернул, — буркнула я, оживляясь. Алекс в целом прав, малышне надо выбрать имена. И он постарался. Представляю, чего ему стоило, с его-то наименованиями для кораблей! — Уроборос звучит хорошо для… книг и вообще науки. Красивый символ, правда. Но звать их вживую надо как-то попроще.

Я легла на спину и уставилась в небо. Смеркается. Звезды огромные, пока что бледные и еще — лохматые: над рекой туман. Пахнет осенью. Тины мало, свежести вдоволь.

— Будем ловить на мясо, — сообщила я звездам. — И только попробуйте украсть мое ведро!

С двумя загадочными ключами, которые ни к чему не подходят, я сходила в свою камеру. Вернулась с цепью и замком — один ключ сгодился. Теперь стало возможно пристегнуть ведро, чтобы опустить за борт. Может, цепь там, в воде, сразу не перекусят?

Ведро плюхнуло в реку, рыбалка началась. Сижу у борта, смотрю, как луна выползает из кустов — тонко прищуренная, неискренняя. Еле тлеет. В тумане она красноватая, будто припухшая. На воду льет масло бликов, густое и ложное. Я устала. Я не вижу хорошего… И это никуда не годится.

Рывок! Цепь побежала, сдирая кожу и проскальзывая… Я едва успела закричать и вцепиться. Намотала короткий хвост звеньев на ладонь и стала тянуть на себя ужин, который пока думает, что это я его кормлю.

Ведро рывками поднималось вдоль борта, и из него дважды плюхало — кто-то, разочарованный в моей фальшивой доброте, спасался. Я злилась и спешила: неужели тяну впустую? Наконец, я схватила ведро! С размаху его перевернула… На палубу шмякнулось что-то бесформенное, шевелящееся и шипящее.

В жизни своей так не орала! До сего вечера не могла понять, отчего другие с перепуга орут, топчутся на месте? Глупо смотрится, глупо и жалко. Алекс бы сказал — неэффективно: к спасению подобная тактика не приводит.

— А-аа, — я тихонько выдохнула остатки паники и качнулась назад, совсем без сил.

Меня поймали и усадили. Я не удивилась. Я этого весь день ждала, как очнулась, так сразу и… нет, не так: я хотела этого еще в коме. Может, я ради такого момента и очнулась. Ну, если честно.

Получив загаданное, я зажмурилась, чтобы полнее запомнить.

— Май, — без сомнений, сейчас у меня на роже красуется сама глупая и счастливая улыбка их всех возможных. — Май… я не звала. На меня никто не нападает. Это я тут… гм, как бы… ловлю рыбу.

Думаю, в мире ровно один человек способен безмятежно выслушать настолько вздорное объяснение. И он как раз обнимает меня за плечи.

— Май…

Рядом закашляли и засипели. Пришлось открыть глаза и протрезветь. Зрелище того стоило: мальчик скорчился у борта, накрывшись курткой. Из-под неё дикий малыш впервые решился взглянуть на меня прямо и внимательно, он даже обеими руками разгреб косматое безобразие на голове. Он смотрел — и часто кашлял. Его сгибало к палубе, он отталкивался левой рукой и снова смотрел… Не знаю, в какой момент я поверила, что он смеётся. При кривом оскале вместо улыбки, при подергивающейся щеке… Он — смеялся! А рядом щенок пялился на приятеля бельмами и улыбался во всю пасть, вывесив язык. Поскуливал в такт.

— На охоту, — решительно сообщил Май.

Еще мгновение его руки ощущались на плечах, затем поддержка плавно иссякла. Я успела опереться о палубу. Осторожно отодвинулась и искоса, чтобы опять не закричать, глянула на то, что шмякнулось из ведра.

В середине лужи валялся пожеванный и размокший кусок наживки, а вернее остатки от него. Вокруг свернулся ком гнилой травы. Мясо удерживал мертвой хваткой некрупный ползучий гад, смутно напоминающий рака с картинки предков. В траве запутался то ли ужак, то ли водяной змей. Черный, глянцевый и — так мне показалось в первый миг, вот я и заорала — трехголовый!

Смотрю снова, без нервов. Голов — две. Им соответствуют два хвоста. Как сказал бы Алекс, факт аномальной мутации не подтверждён.

Пацан подвинулся, вцепился пальцами в клешню рака. Дернул, взвизгнул — и бросил добычу щенку в пасть. Клац… Один из моим страхов прикончили. Слабая рука малыша потянулась к змеиной голове. Я расстаралась и вцепилась первой.

— А вдруг ядовитая? Мне пока ничего не ясно о вашей толерантности к ядам. Упс… какое интересное произношение, доктор Петр! Думаю, настоящее, как было у предков. Толерантность. Спасибо, я выучу.

Пока бормотала, как раз осмотрела змею. Отравленных игл и чешуек на шкуре не нашла. Голову на всякий случай отрубила и швырнула за борт. Хвост вручила пацану. Пока я ловила и казнила вторую змею, эта оказалась проглочена щенком.

— Он… то есть она не обожрется? — забеспокоилась я. — Вас часто кормили? И чем? Да уж, у кого я спрашиваю…

Палуба скрипнула, принимая вес.

— Эли, — позвал Май.

А может, и не позвал. Просто он знает мало слов. Я оглянулась… и зажала ладонью рот. Май умеет удивлять. Его не было считанные мгновения, и вот он снова здесь, тонкий, гибкий… и держит на плече тушу вепрядя весом поболее пяти Маев. Зрелище нелепое, аж глазам больно: на плече туша не поместилась, Май балансирует, чтобы общий центр тяжести оказался стабилен.

— Клади, — предложила я, не сказав вслух лишнего, как хотел дохлый Петр.

Май ловко вывернулся из-под тяжести… и туша рухнула на палубу.

«Алекс! — мысленно позвала я. — Покажи картинку атаману. Можешь? Теперь, когда Май упоминает охоту, он делает это осмысленно».

— Май, — я протянула руку.

Он понял сразу. Помог мне встать и пошел рядом. Получилось так обычно и просто, что захотелось прыгать и визжать. Мы не переместились к морю или в пустыню. Мы не забрели в слоистый туман, похожий на преддверие того мира, куда уходят после смерти. Мы не увидели огоньки душ и не услышали зов о помощи. Просто спустились по трапу в машинное отделение. Совсем как люди. Потрясающе!

Кочегар не понял причин моего пьяного восторга и уставился на Мая с оправданным подозрением. В один миг сообразил: Май — не из городских, но не стал раздувать проблему. Даже с места не сдвинулся. Правда, сказал пару слов… Так, ничего особенно звучного.

— Вот, — я показала Маю свой наручник и позвенела полуметровым обрывком цепочки. — Неудобно.

— Не-удобно, — он разделил слово и повторил его, щупая цепочку. — Неу… добно. Не-у-доб… но.

Цепочка дзинькнула и отвалилась, затем наручник скрипнул и разогнулся в полоску металла. Видимых усилий от Мая это не потребовало.

— Не-у-доб-но, — Май совсем разобрал слово. Положил изуродованный наручник в сторонку, некоторое время хмурился… затем раскрыл ладонь и медленно протянул вперед, к руке кочегара. — Неудобно!

— Вроде того, — кочегар резко выдохнул и подвинул запястье навстречу руке Мая.

Звяк-звяк-дзинь… Толщина наручника не повлияла на дальнейшее. Май первым движением открутил цепочку, вторым раскрыл наручник и третьим прогладил его, поместив меж пальцев. Протянул кочегару гладкую полоску металла.

— Добно, — Май попробовал слово и покосился на меня. — Но?

— Удобно. Слушай, ну ты сегодня вообще! Ты в ударе. Дай в ухо поцелую. Э-эээ… дядюшка кочегар, а это Май, а вы… — я обернулась и мило улыбнулась.

— Дядюшка Дима, — предложил тот. — Эля, есть просьба. Не теперь, хотя лучше бы прямо теперь… в общем, с тебя литр крепкой. В Пуше этого добра навалом. Для ран, так я слышал. Мне б мозги промыть от плесени. Ага?

— Ага, — шёпотом согласилась я, прикидывая, как исполнить требование человека, мужественно борющегося с шоком. — Дядя Дима, а там на палубе вепрядь. Свежатина. Как бы пожарить мясо? И сварить, и закоптить. Ужас как много мяса.

— Вепрядь вон прямо, — фыркнул кочегар, покосился на Мая. — Хотя…

Мы провозились довольно долго, сооружая жаровню. Кочегар оказался человеком редкой силы духа. Он не убоялся странностей Мая и даже наоборот, взялся во всю использовать его возможности. Попутно с главным делом Май расклинил какой-то вал и совместил какие-то метки, чем резко улучшил настроение кочегара.

На палубу мы выбрались с готовой жаровней, топориком, двумя разделочными тесаками, набором стержней для жарки мяса, фонарем и трубой-коптильней.

Уже полностью стемнело. На реке и над рекой урчало, рокотало, шлепало и посвистывало, ухало и цвиркало. Ночь была густо заселена и жадна до добычи. Вепрядь пах свежей кровушкой, на него зарились многие. Но — издали. Присутствие Мая и его право на добычу ни у кого не вызывало сомнений…

Только двоим не было дела до сына дикого поля и его прав. Моя малышня спугнула бы своим нынешним видом страшнейший ночной кошмар. Извозились они — с ног до головы! Но — не унялись: рычали, рвали сырое мясо, давились и слизывали сгустки крови…

— Кроп, — выдавила я. — Их что, вообще не кормили?

«Подтверждаю с высокой вероятностью. Оценку даю по визуальному состоянию и первичной пальпации брюшины тобою. Моя гипотеза: позвоночник щенка критически поврежден, но это не остановило бы процесс регенерации при его… то есть её, живучести. Имей она хоть сколько-то „строительного материала“ для саморемонта, она бы отрастила хвост.

Если наша гипотеза о геноме типа Уроборос верна, для поддержания жизни данного бинарного организма достаточно снабжать минимальными порциями пищи лишь одного из компаньонов. Второй получает подкормку… индуктивно».

— Найду их, — негромко пообещала я. — Малышня поможет. Я найду их и уберу, как убирают грязь. Алекс! Уже очевидно, план похищения Элены провален. Никто не знает, куда везти меня и кому сдавать. Но теперь у меня есть новый план.

Алекс мрачно промолчал. Но я поняла: он тоже способен впасть в шок. Сейчас он думает: «Да уж, Эли совсем рехнулась». Прав… Второй раз в гнилое болото не лезут даже очень глупые звери. Только я не зверь. И я опять вспомнила атамана. Я хочу верить, что мы с Симом похожи.

Люди — сложные существа, набранные из компромиссов. В первую очередь это компромиссы с собою. «Я не самый сильный, но неплохо смотрюсь на общем фоне». Или: «Смелость — это хорошо, но ведь и жизнь стоит чего-то. Я не сбегу как трус, просто спасу себя и те знания и навыки, что вложил в меня учитель». И так далее. Это — нормально.

Я жила в городе Пуше, как живут нормальные. Я помню себя прежнюю, но уже довольно смутно. Впредь не хочу быть нормальной, даже если это убьет меня. Недавно я не понимала причин, а может, их и не было еще для меня, не накопились. Сейчас все встало на места, головоломка собралась. Спасибо малышне и дохлому Петру…

Нормальная, я не смогу остаться рядом с Маем. Не помогу малышам жить так, как им хочется, а не как сочтут нужным «нормальные» взрослые, будь то люди, валги или кто угодно еще. Я не взгляну прямо в глаза атамана и не ткну его пальцем в нос… Это всё глупо? Но для меня — важно.

— Эй, семейка, когда мы жрем, тогда и не кусаемся? — хмыкнула я.

Добыла нож и стала свежевать тушу. Вообще-то я не умею, но в теории кое-что знаю о такой работе. Я постепенно двигалась ближе к мальчику, делала это медленно и осторожно. Коснулась его плеча… меня не укусили. На меня не зарычали!

— Май, — шепнула я и взглядом указала на малышню.

Сама чуть отодвинулась и обернулась к кочегару. Сколько можно игнорировать его, он же так старается не сбежать из кровожадного общества.

— Я знала, что меня похитят. Ну, вы уже поняли. Я хотела понять, кто в их шайке главный. У предков мой план назывался ловлей на живца. Но вот беда… ловить меня стало некому. И куда меня хотели отвезти, тоже непонятно.

— Почему ж? — удивился кочегар. Подвинул ближе лист железа, сместил жаровню к борту. Угли уже разгорелись и переливались рыжим, синим, лиловым… — Без меня расход топлива не учесть. Вот меня и спросили. Велели считать до Самаха. В низовьях течения сложные, река в десятки рукавов, я пояснил и сказал, запас мал, пополнить бы его в Корневом Логу. Они и выпалили сгоряча про третий левый рукав и Лунью стрелку. Скальная бухта так зовется, особенное место. В прилив на полной луне оттуда есть выход в море.

— Ага, — вякнула я.

Сказанное следовало обдумать. Алекс занялся. А я… даже не пыталась. Мне хорошо.

Май разделывает тушу непутево по меркам людей. Без ножа. Без системы. Он нагибается, смотрит в упор на щенка, склоняет голову набок… Я знаю, так он делает, когда особенно внимателен. Щенок не ноет, не рычит. Но Май вдруг отворачивается и принимается пальцами рвать тушу. Не рвать даже… Плоская ладонь ныряет под шкуру туши, иногда неглубоко, а иногда по локоть, по плечо. Рука резко дергается, тянет… Добывает некрупный кусок, на один глоток щенку. Сперва Май снимал для малышки хрящи с костей, в основном с ребер. После добывал жилы, пучками. Теперь отщипывает печень. Всё это он скармливает с ладони. Малышка глотает, облизывается, затем блаженно-сыто сопит — в это время Май отделяет от туши куски для жарки и копчения, складывает их на железную пластину и, заполнив, двигает её к дяде Диме…

У борта, в сторонке, свернулся под курткой мальчик. Глаза сонные, то закрываются, то открываются. Ему не страшно. Это что, почти настоящее доверие?

Странная ночь. Все, кто сейчас на палубе, видят в Мае человека и не задают себе и другим «умных» вопросов. Мы замечательно первобытные. Мясо, костер и безопасность. Что еще надо? А ведь ничего. Почти.

— Нашла, наконец-то, — торжественно сообщила я. — Я сто раз рассказывала Маришке годную сказку, и почему не вспомнила сразу! Жила-была ведьма, которая от жадности хотела всю любовь себе одной забрать. Она многих обманула. Умных, сильных… Один такой озлился и стал хуже зверя, сердце его окаменело. Он повадился разлучать влюбленных. Чтобы счастье рассыпалось и погасло, как уголек под каблуком. Чтобы никому не досталась любовь, раз сам он — дурак каменный. Тех двоих разлучили, — я торопилась, не могла вспомнить сказку толком. Заглядывала сбоку-снизу в глаза Мая. — Понимаешь? Малышня, про них сказка. Их совсем нельзя разлучать. Нель-зя!

— Нель-зя, — улыбнулся Май.

— Что нельзя разлучить, соединяется так или иначе. В сказке связь двух душ проросла, у неё стал один стебель и бутоны разного вида. У предков цветок из сказки назывался Иван-да-Марья. Понимаешь? Он Ванечка, а она — я показала на мальчика и перевела взгляд на щенка, — Маня. И, надеюсь, брюхо у неё не лопнет. Даже Кузя так не обжирался!

— Элена, у вас, позволю отметить, узкий выбор вариантов женских имен. Мари, А-рина, Маня.

Ехидство так и звенело в мысленной речи Алекса. Но я не переживала. Мне, повторюсь, хорошо сегодня! Очень даже хорошо.

За спиной протяжно вздохнули. Я мысленно сосчитала людей на палубе… Этот — лишний! То есть, наоборот, ничуть не лишний. Только я думала, уж он-то из рубки носу не покажет. Я что, ошиблась, сочтя его трусом?

— Разве можно есть дикое мясо, потравитесь, — шепотом остерег капитан Игорь.

Я кивнула, не оглядываясь. Даже смелому, ему сейчас внимание хуже яда. Он, можно сказать, ломает себя через колено… Это трудно. Кочегар вон — бледный, потеет. Но молчит. Привыкает к тому, чего не бывает нигде в мире — кроме как на его катере.

— Элена, я так понимаю, наше расследование и ваш план отчасти совместимы, — отмолчав так долго, что я обеспокоилась за его рассудок, выговорил капитан. — Вниз по течению, значит… Но кто встретит нас? Ваш друг обладает впечатляющими возможностями. Однако же сон требуется всем. И оружие… Вдобавок я не желаю бросать катер или передавать в чужие руки. Осса теперь для капитанского клуба не друг, у нас сложные отношения. Результатом расследования могло бы стать решение о полном разрыве договорённостей. Это серьёзно, все же лоции, устные к ним пояснения и прочее… это наше и только наше. Эли, вы понимаете? Я и Дмитрий такие же заложники, как и вы. Не менее ценные. Я способен отрисовать карты всех основных рек от моря и до великого леса. Дмитрий понимает в ветрах, смене сезонов. Он имеет опыт в речных, воздушных и морских поездах.

— Ванечка и Манечка тоже заложники. Они в плену ужасно давно, думаю, лет десять, — добавила я. Медленно протянула руку, погладила щенка по надутому брюху. — Вот только им-то, кажется, некуда вернуться… домой.

Дневник наблюдателя. Капитанский союз

Капитанский союз, на ряде наречий именуемый альянсом, а внутри сообщества — клубом, возник в первую сотню лет после кроп-кризиса. Точную датировку дать затрудняюсь, поскольку Клуб — буду называть его так — много раз находился на грани забвения или уничтожения, но затем снова становился значимым.

Сейчас Клуб в той или иной мере распространяет влияние на территорию Евразии, Африки. Клуб владеет погодными картами и базой информации по основным маршрутам движения дальних поездов. Готовит специалистов для экипажей и в той или иной мере контролирует технические данные по ремонту и даже постройке транспортных средств, по запасам топлива и графикам движения. Клуб поддерживает по мере сил дальнюю связь между своими базами, хотя, позволю себе признаться: сеть ретрансляторов — моя. Нынешние радисты конечно же не понимают, что сигнал на подобные расстояния при остаточном уровне технологий напрямую просто не пробьется…

Клуб, согласно моим наблюдениям, не выказывает властных амбиций. Не вмешивается в политику городов, не диктует правил жизни и не пытается получить выгоду. За пять с лишним веков Клуб стал специфическим институтом, собравшим людей, желающих странствовать. Находиться в пути для них — способ жизни. Я очень ценю этих людей, они — та часть ценностного ряда и человеческого мира прошлого, которую я не готов утратить. В то же время я не готов заявить о себе и вмешаться в жизнь Клуба.

Одна из первых баз Клуба, активная и теперь, располагается на островах Черного озера. Скорее, его стоит именовать морем, поскольку после искажения рельефа и изменения уровня грунтовых вод в рамках кроп-событий произошло подтопление ряда низменностей близ бывшего Рыбинского водохранилища и далее на юго-восток до нижегородских низин. В так называемом «великом лесу» — на нынешней территории черных лесников — именно после подтопления образовалась обширнейшая область Синемошских болот и само Черное озеро, составляющее часть этой водной системы.

Площадь озерного зеркала огромна, весной и осенью при сезонном волнении там бушуют нешуточные штормы. Острова в указанные периоды года полностью отрезаны от мира. Циклическая изоляция и общая труднодоступность позволили островам занимать особое место в современном мире. Там имеется постоянное население. Жизнь устроена по типу городов, но без всеобъемлющего страха перед дикой природой и без острой формы иллюзий и заблуждений, которые насаждаются в крупных городах, окруженных солидными стенами и имеющих значительное постоянное население.

Поселений, аналогичных указанному островному, на просторах бывшей Евразии сейчас до полусотни. Единого центра управления у них нет. Но имеется общий законодательный базис, простой и четко сформулированный:

— доступ в города Клуба открыт для всех людей поезда, но это доступ во внешний периметр, на склады и в так называемые гостевые дома;

— внешний периметр является постоянно действующей карантинной зоной;

— второй контур, на сленге Клуба именуемый «кубрик», безусловно открыт для членов экипажей, но не для пассажиров, независимо от статуса последних в их родных городах и в поезде;

— третий контур — «рубка» — доступен строго для капитанов, лоцманов, связистов и механиков. Также он открыт для тех, кто обучается и стажируется в указанных специальностях после получения трех капитанских рекомендаций и собеседования с береговыми службами соответствующего поселения;

— полностью закрытый для гостей контур — «база» — это сердце любого поселения. Там живут семьи некоторых членов клуба, поставщики продовольствия, хранители архивов, механики и инженеры ремонтных мастерских, картографы. В последние полвека на базах стали снова, после долгого перерыва, селиться и вышедшие в отставку экипажи. Прежде люди старались вернуться в родные города, но укрупнение альянсов типа Оссы и их желание снизить уровень автономности Клуба влияет на ситуацию.

В первый век своего существования капитанский клуб был хаотичной и малопонятной мне формой выживания. Собственно, на тот момент он не имел единых целей или отшлифованного базиса законов. Выжившие специалисты, их дети и ученики пытались сберечь самоуважение, профессию, знания, свободу… Мне сложно сформулировать весь спектр их надежд, обид и амбиций. Тогда еще казалось, что прежний уклад жизни восстановится. Что понятие «торговые пути» останется актуально. Что культурный обмен и просто общение — это базовая потребность социума.

Но время внесло свои коррективы. Население городов невелико и замкнуто в себе. Интеграции городов с сообществами вне стен не происходит. Сумма предрассудков и сознательно создаваемых ложных слухов приводит к росту высоты стен и, соответственно, страхов перед дикостью.

Капитанский клуб сейчас под угрозой, в общем-то как и малые города, обучающие врачей: эти сообщества узкой специализации нуждаются в том, чтобы служить более обширному и открытому обществу и получать ответную заботу и поддержку. Но «большое» общество не сформировано и, кажется, даже не формируется.

Пещерный город. Хоровод теней

Каменистая тропа тонула в ночи, лишь верхушка холма, куда она взбиралась, еще грелась в закате. Выше в позднем трепетном свете горячо полыхала осень горных склонов, вершины светились, как угли костра… Струйками темных дымков уносились на юг облака — их сдувал к морю верховой ветер. Низинный же ветер словно бы умер.

Ночь овладевала миром тихо и коварно. Застила взгляд туманом — сизым, плотным. Удобным: хотелось сморгнуть, зажмуриться. И — не видеть… Не думать. Не ощущать ночь в себе.

Атаман Сим спешил вверх по тропе, тонущая в ночи душа боролась, свет ей требовался — как воздух телу… Сим жаждал продлить день, хотя знал, это слабость и самообман. Грядет не просто ночь, время меж закатом и рассветом, но нечто большее — Ночь, пора тьмы. Первый её знак — вот он, венчает холм явленной руной смерти: Ганс Штейн на огромном скакуне, сажево-черный на фоне заката. Жуткий и величественный.

— Смерть… чему-то конец и чему-то начало, — вполголоса припомнил Сим. — Так сказал Старик.

— Ваш учитель особенный человек, — задумался дед Пётра.

Учитель Эли, теперь наставляющий Арину, предпочитал называться коротким прозвищем, а вовсе не урожденным полным именем, хотя Сим выучился без запинки выговаривать «Пётр Лукич». С первого взгляда атаман рассмотрел в городском лекаре сходство со Стариком, причем не малоценное внешнее, а настоящее. В таком-то возрасте, по осени, без оглядки и сожаления — покинуть город? Позволить валгам наматывать себе хвост на голову и рычать в ухо. Здороваться с «дикарями» за руку и дышать одним воздухом, есть одну пищу… Сим много раз видел, как велики страхи горожан перед внешним миром. Отчасти, с помощью Алекса, он осознал обоснованность таких страхов. Сим понимал, что привычки и правила Пуша для старого человека не одежда и не кожа — они скелет миропорядка. И всё же деда Пётра без колебаний сломал этот уродливый «скелет» и собрал его заново, исправил. Значит, он настоящий лекарь. Тот, кто понимает боль души…

— Нас встречают. Апа Пётра, за холмом воины, — Сим втянул воздух и фыркнул, и ночь в душе шевельнулась отчетливее. — Они могут шуметь, им кружит голову дух боя… еще до боя. Не обращайте внимания.

— Вежливо ли мне остаться в седле?

— Да.

Объяснять не хотелось. Использовать слова стало… утомительно.

Ночь в душе. Ночь…

Заранее чуя приближение такого своего состояния, Сим потрудился, чтобы усадить на Ярана едва знакомого ему человека, как бы ни возражали оба они, седок и скакун. Справившись с этим делом, Сим простился с Алексом. Тогда он последний раз оглянулся на огромный корабль и зашагал налегке… Это было давно, ранним утром. Очень давно, в душе, поутру еще не окрепла Ночь. Однако, свет дня вырос, созрел и состарился, и теперь в мире и в душе — поздние сумерки. Они сделали атамана молчаливым, хмурым.

За день дважды рядом возникал Эт, то есть теперь уже — Май, и рядом с ним легче дышалось. Друг сполна понимал атамана. Чуяла что-то и белая валга-эри. Арина заглядывала брату в лицо… Но подставить плечо и разделить груз Ночи умел лишь Май.

— Я знаю от матери славь западной опушки. Позже, надеясь на встречу с чернолесом, выучил восточную славь, в лесу её зовут руски, — атаман заставил себя говорить, чтобы не захлебнуться в Ночи. — Я понимаю германику южного толка, альраби пустыни и востока за морем. Тартар мне родной во всех его пяти выговорах… Алекс прав, степь утратила письменность, мы говорим невесть как и понимаем друг друга через слово. Но апа, отчего я не разбираю речь Эли, хотя понимаю вас? — пожаловался Сим. — В городе разная речь для разных семей?

— Лена заговорила лишь в три года, когда осознала, что кроха Мари готова её слушать. Их дом… холодный, — Пётра сокрушённо покачал головой. — И еще: Лена всегда знала за собой странности. Прятала их, замыкалась. Не скрою, в Пуше её долго полагали отстающей в развитии. Я, грешен, содействовал. Думал отсрочить худшее. С нынешней весны и того хлеще: ломал голову, как надоумить Лену бежать из Пуша. Её бы сломали.

— В Пуше мне было душно, — Арина сунулась под руку Симу. Потерлась щекой о плечо, настороженно заглянула в глаза. — Братик, если я стану шуметь и прыгать, это ничего? Нас встречают, ты атаман, дело большое. И вдруг в степи ведьмам кричать… ну, совсем не полагается? Братик, а?

— Если не побежишь, худо, — вроде бы расстроился Сим. — Что ты за ведьма, если живешь с оглядкой на чужие слова и мысли?

— Чужие, — хитро прищурилась Арина.

— Чужие.

Арина подбоченилась, повела плечами. По мнению деда Пётры — знал Сим — прямая спина помогает и характеру стать стройнее. Арина безмерно уважала деда и слова его учила наизусть. Иногда казалось, вообще все, до малого вздоха и прикашливания.

— Ганс! А-аа! Здесь я! Я вернулась! — заверещала Арина и помчалась, на ходу раздергала ленту и распустила волосы. — Ганс! Я тебя обожаю! Йях!

В любом возрасте ветер для ведьмы — особенный друг, близкий. «Вплести его в волосы… как надеть нарядное платье», — Сим улыбнулся, припомнив слова бабушки.

Ночь в душе отступила, словно отодвинутая светом костра — Арина мчалась и хохотала, и даже в тени её волосы переливались синими и белыми искрами. Недавно эти волосы были светлыми, но в считаные дни Арина вернула им природный тон срединной степи. Там земля — темно-бурая в красноту, теплая даже на цвет. А по северной опушке иная, с песочным выжелтом. Здесь же, близ моря, черная и жирная…

— Й-йях!

Кузя белой молнией взвился в седло скакуна Арины, там снова подпрыгнул — аж на два роста человека! — блеснул в закатном свете и стал падать, сложно кувыркаясь вперед-вбок… Три оборота с показом розоватого брюха, приземление на лапы и сразу новый прыжок. Неугомонный малыш! Перепуганный скакун запоздало кинул задом, а щенок уже мчался наравне с Ариной, клацал зубами и верещал громче ведьмы. Атаман улыбнулся теплее и шире. Детская радость ослепительна, как молния.

— Лена говорит внятно, — дед Пётра понял, что молчать теперь не к пользе, и продолжил пояснения. — Но, заняв себя важным делом, она погружается… Я так это назвал. Лена смотрит на мир, не как мы. Она именно погружается, и иногда глубоко. Так глубоко, что ей делается трудно описать словами… то, иное. Оно больше слов. Сложнее.

— Вот, значит, отчего она смогла разговорить Мая, — порадовался Сим. — И Кузе дала имя. У кого есть имя, с тем можно поздороваться и дружески идти рядом.

Удивляясь себе, прямо теперь Сим ощущал приметную зависть к недорослю-одинцу: в мире людей столько свободы детям вождей не выделают. Он, сын руки тьмы Авана и внук шатрового Мингле, знал это, как никто другой. Сим глянул на принцессу: весь день она занимала место впереди и справа от Ярана, там двигается и теперь. Сознание окончательно привыкло вслух и мысленно обозначать белую валгу непонятным и потому удобным словом — «принцесса».

— Рубач, — проревел с вершины Ганс, щурясь и едва разбирая фигуру атамана в туманных сумерках. Пока он видел друга скорее душою, чем зрением… и беспокоился. — Рубач, тебя как встречать? Может, на седле попрыгать? Руками помахать, гоняя ветер? Меня душит фальштиль, шайсе!

Сим оскалился в улыбке… и промолчал. У Штейна за спиной, на незримом отсюда тыльном склоне холма — не менее сотни людей. Все смотрят на Ганса, гордые идти за ним. Мыслимо ли вождю прыгать на седле в разгар военного похода? Но Гансу взгляды спину не прожгут. Он издали заметил в друге Симе настроение, какое сам же однажды назвал «фальштиль». Точное слово — шипящее, как голодная сталь под точилом.

— Фальштиль, — не разжимая зубов, процедил Сим и ощутил рост особенного, ледяного покоя. — Апа, вы лечите души? Я с детства опасно болен. Для всех вокруг, — атаман оскалился, — иной раз и смертельно. В степи есть такая болезнь, не только у меня. Как вы это называете? Сим-томы?

— Симптомы, — поправил Пётра, наклонился из седла и всмотрелся в лицо атамана.

— Да. Очень приятные. Я делаюсь быстр и совсем не сомневаюсь. Я знаю страх, как зверь, и мой страх крепче лучшей брони предков. Простые решения мне сладки… я нарезаю их из свежатины. У меня за спиной никого нет, а впереди только враги. Так удобно! Пока в душе Ночь, я знаю, что надо сделать с каждым врагом. Знаю и делаю.

— А что… после? — осторожно уточнил Пётра.

— О, меня восхваляют в песнях у костров. Это иногда совсем неприятно, но я никому не затыкаю рот, Ночь ушла из души, я владею собой.

— Предкам была важна такая штука — «норма». Они боялись отклонений, боролись с ними. Однако те, кто подходил под «норму», запросто предавали, лгали и сгибались под ударами жизни. Предки не видели в их поведении болезни, — дед покачал головой, помолчал и продолжил негромко и раздумчиво. — Болезни души и ума, которые распознавали предки… устарели. Теперь мне, да и Алексу тоже, иначе видятся роли одиночки и социума. Сверх того, мы иные люди, иные и разные. В лесу, как сказал Слав, есть «древесный сон». Новая болезнь. Или — особенность? В городе уродилась Леночка, она вообще сплошная особенность. В степи, не сомневаюсь, тоже много особенностей. Думаю, «ночь в душе» из их числа. Это не болезнь, хотя и не «норма». Что представляется мне важным: я слышу боль в вашем голосе. Сим, поверьте, покуда душа болит, она здорова.

— Вы слишком добры ко мне, — Сим ссутулился. Ощутил, как тьма делается менее плотной. — В нынешнюю ночь я сам себе страшен. И ведь не обойдется! Я учуял фальштиль давно, но не выпил сонное зелье. Я использую ночь души и как оружие, и как оправдание.

— Вы совершенно не добры к себе, — рассмеялся наставник. — Я старый врач, я брал трудных больных, когда иные отворачивались. Мои пациенты умирали на операции и после неё. Я ошибался, был бессилен что-то изменить… Знал наверняка и заранее, что не обойдется, но оставался удручающе упрям. Спасти каждого невозможно. Однажды это делается ослепительно ясно, хоть кричи. Такова ночь моей души. Но я всё равно решился учить Арину, хотя я переполнен ошибками и кошмарно субъективен. Я найду себе немало оправданий, поскольку не готов сойти с пути, намеченного однажды.

Сим кивнул и промолчал. Дед понимал душу, словно видел насквозь… Когда Ночь иссякнет, атаман Сим сделается именно таков: переполнен ошибками, но по-прежнему упрям в своем движении по пути, выбранному однажды… так упрям, хоть кричи! Но пока что Сим молчит. Ради грядущего утра в его душе за него и для него Ганс орет в голос, Арина верещит, белый щенок прыгает и клацает зубами… Все они знают про ночь в душе. Ганс по опыту, прочие без подсказки, наитием.

— Спину скакуну сломает, — прошипел атаман, наблюдая за прыгающим Гансом и чуть ослабляя жесточайший самоконтроль. — Штейн, с-скотина…

Принцесса обернулась, и Сим отчетливо воспринял вспышку сине-рыжего пламени в её взгляде. Валга-эри тоже — знала. Больше того: сама была холодна как ночь и держала душу в болевом захвате. Сим прибавил шаг и требовательно протянул руку. Хвост принцессы намотался на запястье, и атаман зажмурился, вслушался. Мелькнуло и едва уловилось: старший брат Кузи был похож на Ганса. Огромный, яркий одинец… Принцесса тихонько вздохнула, закрывая воспоминания. И внятно представила насущное, передала Симу: акэни степной стаи пели поблизости, они разыскивают свою новую эри. Скоро одна из групп будет здесь.

Петля хвоста соскользнула с запястья.

— Апа Пётра, валги научатся говорить? — Сим повел рукой, ещё помня меховую щекотку на коже. — Прошу простить. Вопрос неумный, к нему даже у Алекса нет ответа.

— Хм… мой ответ: нет, — наставник покосился на валгу, подслеповато щурясь. — Алекс, вы, чернолес и сам я, не говоря уж о людях Пуша… Нам удобно уравнять себя и валгов в способе мышления. Однако же, они иные. Весьма тревожно знать несхожесть. Нет меж нами полного понимания, нет и не будет. Одна Леночка сообразила: важно искать симбиоз, а не сходство. В Пуше не смогут, увы. В лесу, возможно, справятся. В степи… Арина преуспевает.

Сим потрогал амулет на длинной цепочке, подарок Алекса. «Симбиоз»… тема для разговора. Когда Ночь схлынет, будет, чем занять себя.

— Я врач и едва принимаю идею войны как таковой, хотя вижу и причины, и глубину нынешнего конфликта. Увы, мне не удалось понять ваши… полномочия, военные и иные, — посетовал дед Пётра. — И намерения — тем более.

— Апа Пётра, мы на месте. За тем холмом долина, далее лощина и вход в их пещеры. Ведьмы знают всё про мои… как вы сказали?

— Полномочия. Право решать вопросы и давать приказы. Примерно и условно так, хотя и не вполне так.

— Ведьмы знают и право, и силу атаманов степи, — сухо усмехнулся Сим. — Умеют ощущать приближение отчих, когда мы заняты большим делом. Они опознали меня вчера, был особенный ветер. Сейчас им пора делать выбор. Могут выйти и говорить, искать путь жизни. Или выйти и проклинать, торить тропу смерти. Или отгородиться и огрызаться, строить стену забвения. Я знаю для себя одно, апа: не позволю им отсидеться. Слишком долго степь старалась не замечать темного сборища. Такое наше решение ничего не решило. Оно из числа простых. Слишком простых.

Атаман кивнул и смолк. Ночь в душе установилась беспросветная, тихая. Ночь — вызрела. А то, что вызрело, обязательно прорвется наружу… Сим более не сопротивлялся себе и Ночи. Шёл, чуть щурясь — один во всей степи, свободный более, чем сумасбродный ветер… Сим смотрел то на пепельные вершины, где умирал закат, то на Ганса, горящего ярче солнца в любой ночи. Мельком замечал Арину, Кузю, его маму…

Споткнувшись, Сим замер и резко хлопнул себя по губам, чтобы не расхохотаться. Принцесса поднялась на холм, и как раз теперь люди увидели её! Атаман понял это по особенной тишине, враз пресекшей дыхание всех воинов. Еще бы, — прикинул Сим и на миг очнулся от Ночи, и примерил на себя настрой встречающих: воины стоят по пояс в траве, давно стоят, скучают и мокнут в тумане… Ждут понятно кого — атамана Сима, человека, пусть и со странностями, порою ставящими привычное с ног на голову. Ждут с надеждой, потому что верят, Сим наделит поход удачей… Но вдруг на холме призраком смерти является белоснежная валга-эри! Жуткая. Завораживающая. Прекрасная.

Седой акэни Рин по-своему понял особенную тишину, встал справа-сбоку от принцессы, и на холме сделалось еще тише, еще напряжённее. Сим рывком нагнал белую валгу и встал рядом, левее. Вгляделся в туман склона… Из сумерек проступили, прорисовались внятно, каменные маски-лица. Взгляды — пустые, как колодцы в засуху.

— Хм… Кузю не распознали за валга? Его-то увидели давно, — удивился атаман. Возвысил голос и рявкнул, чтоб эхо загуляло, взбалтывая туман: — Уважить гостей!

Взгляды встречающих ожили, наполнились… Люди так устроены: когда не могут сами понять и принять новое, охотно ждут приказа и рьяно исполняют его! Вот сотня слитно, как один человек, вздохнула. Каждый гибко и единообразно опустился на правое колено. Склонил голову, замер. Выждал три удара сердца и встал, но уже иначе, уверенно. В глазах — любопытство и уважение. Мол, ай да Сим, опять приволок из дикого поля такое, чего даже от него, неугомонного, не ждали…

— Гостью эри допустимо именовать «принцесса», её сын носит имя Кузя, — Сим указал на валгов, повел рукой дальше: — Вот моя сестра Арина и её акэни Рин. В седле Ярана лекарь Пётра, о котором скоро вы будете петь у костров… А я прослежу, чтобы вы не докучали ему по пустякам. Ганс, здесь ли Старик?

— Ждет тебя. Мы не проливали крови. Говорить с нами никто не желает. Выходы из скального города нами перекрыты, но пока лишь главные. Тайные норы еще разыскиваем, — Ганс пробормотал отчет внятно и быстро, не двигаясь с места. Он все это время продолжал следить глазами за Кузей. Щенок прыгал снова и снова, в верхней точке лихо кидал задом, крутил хвостом и клацал зубами перед носом у Ганса. — Смешно до жути! Я-то решил, он — псина. Валги веселыми дурнями не бывают. Ха… ну весь в меня. Только белый.

— А ты подерись с ним, станете на одно лицо, битые и грязные, — буркнул Сим. Поморщился, ведь Ночь затмевала радость. — Да: скоро покажут себя акэни из охраны принцессы эри. Проследи, чтобы их угостили с наветренной стороны от шатров. Арина и Рин помогут… объясниться. В эту ночь лагерю отдыхать. Общих приказов не будет. Всё. Принцесса эри, я провожу.

Не уделяя больше внимания Гансу, Сим поклонился валге и указал рукой годную тропу. Первым стал спускаться, вслушиваясь в привычный шум военного лагеря. Белая валга уверенно двинулась следом, однако же предпочла намотать кончик хвоста на запястье знакомого человека и оценить то, как атаман видит лагерь. Едва слышно вздохнула, и старый акэни отстал.

Шатер Старика был разбит на склоне, чуть в стороне от главного лагеря — как обычно. Сим сразу выделил его среди прочих. Такой знакомый, такой важный шатер. Почти что дом родной… Потрепанный войлок, много раз чиненный. Тут и там вышивки. Люди, которым посчастливилось гостить у Старика, любили украшать его жилище знаками рода или узорами, выдуманными по случаю. Сим усмехнулся, представил памятный знак от Кузи — дыру в войлоке точно в размер пасти. Старик бы оценил… то есть еще оценит. Он определённо захочет познакомиться с белым щенком, а после и подружиться.

— Прошу, проходите, — Сим отвел край полога и поклонился, приглашая принцессу. — Нет угрозы. Запах дыма пропитывает все жилища людей степи. — Оглянулся на наставника Арины, который суетился, пытался спешиться из высокого седла без помощи: — Апа Пётра, не стоит утруждать себя. У нас принято помогать всем, кто старше.

Еще бормоча пояснения, Сим уже нырнул в полумрак и быстро разбросал подушки, очищая место для валги.

— Я пересек степь и вернулся. С лесом теперь мир. С валгами севера много нового. — Быстро сказал он, глянул в лицо Старика и чуть расслабился: здоров, не устал и не кашляет… — Привёл гостей. Вот валга-эри с севера, а вот апа Пётра, он лекарь и он вышел из города. Всё. Скажи теперь ты: что ведьмы?

— Как ты учуял, так и есть. В точности, — отозвался Старик, потрогал руны, разбросанные по шкуре варана. — Да-а… Чего нельзя вычерпать, то и не стоит попусту баламутить черпаком слов. Иди. Они не желают говорить и слушать. Внутри горы нет согласия, но есть смерть разных пород. Ганс сказал, при входе стража в защите предков. Думаю, и оружие предков у них есть. Ты вернулся невозможно скоро. Ты полон Ночью, это к пользе. Иди уже! Или снова тебе надобен мой пинок?

— Скажи еще, что я пацан и не умею решать. Так уютно, так привычно…

— Я промолчу.

— Даже ты не желаешь унять меня, — оскалился Сим. Поклонился валге. — Принцесса, прошу: в мою Ночь не вмешивайтесь сами и не дайте вмешаться вашим акэни. Не знаю, что может родиться общего у людей и валгов, но пусть нас свяжет мир, а не война. Люди жадные. Однажды использовав вас, мы не уймемся. Ваш хвост… — Сим осторожно тронул хвост и подвинул кончик к руке Старика. — Вот так, знакомьтесь, он для людей сродни валге-цай, он — человек-цай! Он сможет думать ярко и внятно. Всё.

Сим поклонился Старику и покинул шатер. В голове гудело. Пьяная тошнота раскачивала мир, готовилась разбить его в острые осколки немирья. Речь давалась с трудом, и немалым. Слова не смешивались с ночью в душе… как масло не мешается с водой. Сим оскалился. Он, знающий в себе ночь, должен был понять, отчего невнятна речь Эли. И отчего её понимает Май. Только для Эли «погружение» — еще не Ночь. Тогда — что?

— Отчий…

Сим налетел на преграду, смахнул её в сторону и вздрогнул, даже споткнулся. Осознал, что его кто-то позвал. Еще несколько шагов… и Сим остановился, обернулся. Проморгался, сосредоточил внимание… В траве, шмыгая носом и смущенно пряча свежую ссадину на скуле, копошился юнец. Знакомый? Да: надо же, опять он попался на пути! Внук шатрового, не умеющий решать. Откуда он здесь? Вон ближние, они понятны. Знают, чем грозит всякому Ночь в душе Сима, не лезут под руку. Но — явились, для своего атамана они… акэни. Бегущие следом, готовые выслушать приказ. Но пацан-то?

Рука уже решила, как следует поступить. Дотянулась, рывком подняла юнца, встряхнула за шкирку… за шиворот. Толкнула назад и вбок — мол, если ты неуёмный, дозволяю тащиться в хвосте. Пока что — так.

Сим запрокинул голову, зажмурился и долго слушал ночь в мире и в себе. Роса и дым, тревога и азарт. Так пахнет в лагере живых. Хорошо…

Атаман опустил голову и исподлобья уставился во тьму ущелья. Оттуда тянуло ведьминой лавандой и гнилью. А еще страхом тысячи оттенков и смыслов. Из страха так легко выступает кровь… Сим встряхнулся и побрел напрямик, не заботясь более о мелочах вроде поиска тропы. Туман холодил лицо, немного отрезвлял. Шелестели шаги за спиной, раздражали и злили. Сейчас за спиной должно быть пусто! Никто не нужен. Никто. Сим терпел злость и ускорял шаг. Одна тяжесть налегала на спину, иная упруго давила в грудь. Они постепенно уравновешивались… И резко пропали, когда сделались одинаковы. Сим обернулся, мрачно глянул на ближних. Те молча поклонились и отпрянули. Двое самых разумных поддели под локти юнца, придержали — чтобы не полез, куда не следует.

Челюсти едва удалось разжать. Губы охотно скалились, но для речи они были не годны. Жесткие, натянутые…

— Йях, — негромко вздохнули рядом.

Странно: голос Кузи не вызвал ни злости, ни даже беспокойства. Ночь души не расплескалась и не взволновалась… Сим покосился на щенка, сияющего, как лунный призрак. Глаза — осознал атаман и опять не удивился — синие, огромные. Эли сразу увидела. А он вот — только теперь.

Кузя, немного повозился, удобнее устраивая лапы, поднимая или опуская голову. Несколько раз раскрыл и закрыл пасть, облизнулся, мелко постучал зубами. Напрягся — и в ущелье потёк его голос. Негромкий, точно направленный. Сим не сомневался: ближние за спиной и тем более люди в лагере не услышат. Он и сам едва различал звучание. Скорее видел его — слоистое… тяжелое. Плач Кузи скатывался по склону, как вода в сильный дождь. Волна за волной, в узостях возникали завихрения звука, а на дне плач… копился? Звук был весь — боль. Только одних такая вот беспросветная чужая боль звала помогать, а иным казалась смешна и желанна, как злая игра.

— Йях, — кашлянул атаман.

«Благодарю, теперь я лучше вижу. Ты показал, какие они внутри, мои враги», — примерно так можно было словами разбавить короткий звук. И всё равно смысл не стал бы равным. Сим встряхнулся, шагнул вперед. Давление со спины пропало, а вот в лицо подул ветер, силой сравнимый со Смертенем.

Ведьмы знали, кто желает навестить их, и полагали, что готовы дать отпор.

Щенок закончил изливать плач, фыркнул и побрёл прочь. Наверняка мама велела ему не вмешиваться, — мельком отметил Сим и глубоко вздохнул.

Наконец-то он остался один! С каждым шагом двигаться делалось легче и легче. Атаман пританцовывал, чуть покачивался влево-вправо. Он не мешал телу плыть в Ночи, не мешал душе впитывать дикую и терпкую радость тьмы.

Ущелье взорвалось грохотом и рыком, загудело, переполнилось шумом! Под ногами, сбоку, за спиной теперь часто щёлкало и взвизгивало. Свистело, трогая волосы или обдавая жаром щёку. Сим прикрыл глаза, глубже погрузился в Ночь. Он играл с тьмою, и тьма играла с ним. Это было захватывающе. Тело словно бы просыпалось, делалось иным, настоящим. Подходящим для Ночи.

Первый враг ближнего боя выпрыгнул из укрытия слегка неуклюже. Он был обречён на поражение со своим мечом предков, таким тяжёлым, что замах длился и длился. Сим прянул, вплотную сошелся с рычащим здоровяком. Мельком отметил: противник на голову выше, ростом с Ганса.

Ножны клинка Муромасы со щелчком снялись с пояса и остались в левой руке. Черные, матово-тусклые, созданные Алексом под руку атамана… Сталь выскользнула из них и проснулась. Узорчатая и холодная, как змея, она ужалила врага один раз — снизу-сбоку, под пластину защиты. Атаман посторонился, пропустил труп здоровяка… И двинулся дальше, пританцовывая. Его ждали новые враги — еще живые.

Рассудок утекал по капле, как кровь… Чужая кровь на руках, на одежде. Рассудок утекал, но пока атаман еще мог понять, что ущелье — великолепно подготовленная ловушка. Оно узкое, оно полностью простреливается древним оружием предков. Не спрятаться. Оно зажато скалами, а по верху с обеих сторон нависают камни, готовые рухнуть обвалами в нужное врагу время. А еще ущелье особенным образом отражает и усиливает звук. Здесь гуляет сложное эхо. Значит, привычные к этому месту ведьмы способны проклинать с удесятерённой силой, почти не уставая.

Миновать смертоносное ущелье и войти в пещеры красные муравьи постарались бы завтра. И оплатили бы свое решение кровью. Очень, очень дорого. Здесь можно положить всю сотню Ганса, и не одну её…

Сим оскалился и негромко взрыкнул. Тьма личной Ночи была холодной и глубокой. Сим спускался в ущелье — и в Ночь. Шаг за шагом. Сим уже не сомневался, не сожалел о том, что натворит до утра и что услышит о себе позже, днем.

Ущелье десятками глаз следило за безумным одиночкой. Ловило его в прицелы. Примерялось к его шагу, чтобы спустить обвалы ему на голову. Перебирало созвучия, чтобы проклясть сразу и наверняка. Но атаман Сим шел — и, как в любую свою Ночь, знал заранее и без ошибки каждый взгляд, каждый шепот, каждый камень обвала.

Вот атаман метнулся к стене и затанцевал, щурясь и чуть улыбаясь — обвал накрыл пространство в полполета стрелы. Камни рушились, отскакивали от стен, катились по дну. Рядом. Очень близко. Вплотную… и все же мимо.

Ночь делалась подробнее в запахах, злее и точнее в ощущениях на коже. Ночь полнилась тонкими, неуловимыми звуками. Потому что в сизый узор лезвия впитался багрянец, потому что запах крови взбодрил все чувства, особенно — обоняние.

Сим стряхнул первую кровь с клинка едва уловимым жестом… Тихо зазвенела сталь, созданная предками так давно, что они сами разучились верить в легенды о ней и забыли секрет ковки. Но сталь пережила и своих создателей, и легенды о себе. Сталь нашла новую руку, достойную обнять рукоять. Сталь благосклонно приняла дар единения — вкусила теплой крови.

Клинок — Алекс был прав — оказался жаден до дела и зол.

Клинок и Сим, оба вместе, создавали гибельный узор танца в Ночи.

Сработала простенькая, но надежная ловушка — бревна покатились с обеих сторон. Стоило миновать и эту угрозу, сразу двое врагов выпрыгнули из засады, попытались биться в паре… Их навыка хватило на три движения. Левый получил ножнами в висок и затих, правый истошно завизжал, глядя на отделенную от тела руку…

Сим чуть приметно растянул губы в улыбке-оскале. Он спускался по руслу, где недавно тёк голос щенка. Он сейчас понимал совершенно точно, кто из врагов испытал сострадание к Кузе, услышав его плач — а кто пожелал добить малыша… Жалостливых поблизости пока не замечалось.

Воздух наполнился свистом и воем. Тут и там цветками раскрывалась дернина, камень свистел мелкими осколками. Новая ловушка была начинена оружием предков. Как всегда, от запаха пороха и гари Ночь стала густеть особенно остро, внятно. Зверь в душе сделался огромен… Зверь, который в своей вольной дикости ненавидит город, предков и оружие.

Запахи смешались и наслоились, усилили безумие, облегчили движение сквозь Ночь. Кровью запахло гуще. Сим уже совсем слабо сознавал и помнил себя. Бой, движение по ущелью — все воспринималось рывками. Словно из цельной картины с мясом драли клочья реальности… Вот слева вывернулся из засады мелкий и поразительно быстрый враг, он хрипел и рычал — отравленный своей Ночью, не природной, а данной ему ведьмами. «К утру исчерпает себя и умрёт, даже без единой раны на теле», — мелькнуло мимо сознания. Клинок прорубил ребра врага от подмышки, вскрыл легкое и провернулся в ране…

Смерть двумя веерами стрел и пуль перекрыла ущелье… Сим скользнул в узкий зазор меж бедами и оставил их позади.

Трое Снова встали стеной — потребовали ближнего боя, все были пьяны ведьмовской Ночью. Симу они казались бешеными зверьками — пустоглазые, на губах пузырится пена… Сим положил их не сразу, истратил время и силы, ощутил горячее слева на боку. Перешагнул боль и затанцевал дальше, вглубь ущелья.

Опять был обвал. Опять в лицо летели проклятия, которые тяжелее камней…

Ночь густела и делалась… веселее. Жалкие осколки разума не могли принять эту кошмарную радость, для человека ничуть не годную. Последние песчинки осознанности крошились в пыль.

Воля и легкость переполняли тело. Ночь делала возможным, допустимым — совершенно все! Делала бой желанным, а любую плату за победу — посильной…

Сим очнулся и смог хоть немного осознать себя лишь в широкой арке входа в первую пещеру.

Сильно пахло кровью, ведьминой лавандой и дымом. Легкие горели, вязкие капли щекотали кожу, сбегали по плечу, по боку… Слегка знобило. А за спиной было тихо и пусто. Вопрос входа в пещеру решился однозначно. И — просто. Впереди тоже всё было очень и очень правильно: только враги, понятные и досягаемые.

В десяти шагах стояла ведьма, она глядела на прибывшего и часто, глубоко вздыхала всей грудью. Довольно молодая, с роскошной плотью, едва прикрытой и аппетитной для любого… зверя. Она в полную силу использовала дар, чтобы раздуть лавандовую притягательность, разжечь похоть. Глупое дело, неуместное. Ночь — время охоты. И, если зверь учуял страх, прочее ему неинтересно. А страха в пещере — вдоволь!

Сим втянул ноздрями пот и лаванду, усмехнулся. Бой утолил злость и накормил жажду разрушения. Сейчас атаман уже сознавал в себе крепнущее человеческое начало, в том числе — способность выговаривать слова и вкладывать в них смысл.

— Ночь, — негромко сказал Сим и наклонил голову. Вслушался в эхо, шуршащее по коридорам и переходам пещер дальше, глубже… — Моя ночь. Говори, будешь жить. Дай мне то, что в твоей душе. Правду дай. Ложь разозлит меня.

Ведьма сглотнула, закашлялась и сникла. Дрожащей рукой нащупала край ниши, грубо вырубленной в камне, села.

— Никто не мог пройти сюда, — едва выговорила она.

— Тот прежний Сим, который едва добрёл до скал и встретил там степную стаю валгов, не справился бы. Но я переболел, я стал сильнее. Я понял, насколько сильнее, лишь теперь, когда миновал нынешнюю Ночь. Говори! В молчании я теряю рассудок. Совсем без рассудка… плохо, меня до утра никто не остановит. Даже я сам.

Сим тронул кончиками пальцев сталь лезвия. Погладил узор, любуясь им и понимая: свежий багрянец превосходно дополняет прихотливую древнюю вязь…

— А что мы можем? — всхлипнула ведьма, и запах лаванды резко, в одно мгновение, увял. — Что? Старшие и сильные ушли давно. Они ушли, как только поняли, что атаман степи проявил себя. Что это был ты! Что ты жив! Они сбежали, всё бросили… Всех, вот так! Кто поверит, если выскажу правду, такую вот правду? Кому вообще нужно слушать нас? Темная ведьма по закону степи должна умереть. Мы знаем! Что же нам делать? Мы просто защищаемся.

— Для начала могли попробовать говорить со Стариком. Попросить внимания у Ганса. Проверить, согласны ли они оставить жизнь хотя бы детям, — вслух подумал Сим.

Посмотрел на свои руки. От одежды мало что уцелело. Лохмотья, да и они так истрепаны — не прикрывают и локтей. Ткань мокрая и темная. Кожа своего цвета не имеет: во много слоёв покрыта грязью и кровью, узор так прихотлив, словно руки — из той же древней стали предков… завитки, потёки, резкие мазки, а еще тут и там трещинки свежих шрамов… Сим нахмурился и осторожно, со второй попытки, убрал клинок в ножны. Сталь была сыта, но не желала засыпать. Она противилась приходу рассвета. Ночь вдохновила ее.

— Ты хуже всех, Сим, сын Авана, внук Мингле, — обреченно выдавила ведьма. — Зверья кровь… Так они называли тебя, я слышала. Не знала, почему. Теперь знаю. Все смотрят, когда я показываю себя. Когда говорю, слушают. Мужчины… Все они жадные! Но тебе смерть вкуснее страсти. Ты совсем зверь.

— Зачем тянешь время? — усмехнулся Сим. — Говори по делу. Хотя… давай я сам. Уже могу складывать слова, могу и даже хочу. Ты сказала — вкус. Глупое слово, неважное для меня. Важное слово — долг. Я сильный. Это я понял очень давно. Я — сильный. Сила бывает двух пород. Первая: ты должен, и тогда слабые делят тушу, добытую тобою и спорят, у кого больше прав на сытость. Другая порода силы: тебе должны. И тогда слабые мрут, чтобы притащить тебе тушу, таков их долг. Интересно я сказал, удачно. Долг поместил в середину меж сильными и слабыми. Так… что хотел еще сказать? Я из первой породы: я должен миру, раз я сильный. Ты — из второй. Тебе мир должен, чтобы ты доказала себе, какая ты сильная. Вот разница. Как день и ночь… не знаю, бывает ли одно без другого? Моя и твоя сила — крайности, а не норма. Можно ли одну крайность убрать? Нужно ли? Уже не чую простых ответов. Ночь в душе… стареет.

— Не понимаю, — выдохнула ведьма.

Она теперь казалась совсем маленькой и очень усталой. Она сгорбилась и мелко дрожала. Дар истратила и — мерзла. Стучала зубами, серая и жалкая. Косила в угол. Там, довольно высоко, в тенях таились щели, и кто-то сквозь эти щели выцеливал атамана. Сим чуял запах оружия предков и особенного масла, в котором хранится это оружие. А еще он чуял страх, злобу. Значит, опять промахнутся… даже если неумные и посмеют, отчаятся — прицелиться и убить.

— Камни тебя не зашибли. Стрелки ни разу не попали в тебя. Хотя с прицелом, — пожаловалась ведьма. — С прицелом! Таким… дальним. Очень редкая вещь предков. Должны были попасть!

— Первый раз меня накрыло Ночью лет в восемь, — Сим сполз спиной по каменной арке и сел, откинулся на камни, прикрыв глаза. — Осень, первый лёд… Дождь замерзал на лету, падал в грязь, скатывался в комья покрупнее головы — пополам с травой, камнями… Буран был яростный, глыбы ледяной грязи прыгали, брызжа осколками, крушили всё! Сперва я видел, мне было страшно. Я знал умом, что умру. Я закрыл глаза и сказал себе: вот я умер. Всё… И я пошёл, мертвый. Мне ничто уже не могло навредить. Я добрёл до скал, нашел большой лагерь, а в нем отыскал погодную ведьму. Показал ей, где нас накрыло, всю охоту, четыре десятка людей. Ведьма стала говорить с ветром… Я не ждал. Взял теплые вещи и крепкое питье. Снова пошел. Выжили десять человек. Стольких я откопал. У всех были переломы, кожа померзла.

— А ты? — зная ответ, выдавила ведьма.

— Лег и заснул… Мне после рассказали, что я сделал тогда. Вот след, — Сим провел пальцем по старому шраму от виска до брови. — Та погодная ведьма была смешная. Сказала, я заговоренный. Нет, я просто… смог слиться с ночью. Как сегодня. Почти так, но теперь я старше и опыта у меня больше. Зачем ваши люди стреляли? Зачем хотели убить меня? Ты ведьма, ты знала, что я — Сим, умеющий впустить в душу ночь.

— Воины в ущелье — как псы на цепи… Я им не хозяйка, — нехотя, едва ворочая языком, выговорила ведьма. — Никто не может войти. Никто не может выйти. Понимаешь? Выйти тоже нельзя! Ваше дело убить нас, наше дело умереть от вашей руки! Всех предали. Нас и вас. Хужаби… они ушли. Знали, что ты близко. Хотели выиграть время. Вот так…

Последние слова ведьма прошептала совсем тихо, закрылась руками и скорчилась, и завыла, уткнувшись лицом в колени.

— Понятно. Люди боя вырезали бы пещерный город до последнего человека. Оказались бы по макушку в крови. А эти самые хужаби, они настоящие хозяева города и они ушли заранее… ваша и наша кровь залила бы их след, — неторопливо, всё полнее используя рассудок, выговорил Сим. — И много было этих… хужаби?

— Не знаю. Сотня? Меньше? Больше? — ведьма всхлипывала и икала, выдыхала ответы по слову, со вскриками и охами. — Кто я, чтобы знать? Мое место — нижние пещеры. Мое дело — пугать крыс. Только я сорвала голос… Все уже сорвали. Крыс бессчетно много. Вы нас не убьёте, не успеете, — ведьма резко выпрямилась и расхохоталась, давясь смехом. — Они жрут нас! Жрут! Им только мелкая слепая сука страшна. Она и темный Эт. А он при смерти, до того устал. А суку забрали еще весной. Мы не нужны хужаби. Больше не нужны. Вот так…

Последние слова ведьма выговорила почти спокойно. Зубы уже не стучали, и бледность щек сменилась пятнистым румянцем, что вряд ли было признаком улучшения состояния. Ведьма вскочила, покачнулась и вцепилась в скалу, сорвала ногти. Заорала, глядя в сумрак и пытаясь рассмотреть щели и тех, кто всё еще упрямо, бестолково целится в атамана.

— Да хватит уже! Не убьёте вы его! Я прокляла его раз сто на смерть, а он даже не чихнул, не споткнулся! Ему бы воды дать с ядом, только зверь отраву учует… Он зверь. Он же зверь… Не по нашим силам зверь.

Ведьма сникла, сползла на пол и подобрала ноги. Сейчас она ощущала себя голой и ничтожной. Это было по-настоящему, ведьма больше не притворялась, как делала недавно, когда отчасти разыгрывала истерику и пыталась бить на жалость.

Шмыгнула носом, вытерла сопли и слезы.

— От тебя отскакивают проклятия. Ты хуже, чем зверь. Крыс мои проклятия пробивают. Даже крупных.

На сей раз ведьма говорила с долей завистливого уважения. Устало, обреченно. И потому спокойно.

— Ты совсем не радовалась, когда плакал Кузя, — задумался Сим. — Вот почему я остановился и убрал клинок в ножны, и одолел свою Ночь. Так. Давай закончим с криками и проклятиями. Сколько вас с в пещерах? Сто, тысяча, больше…

— Сотен пять в нижних пещерах, это с детьми. Еще три сотни безмозглых и куколок. Верхние пещеры… о них знаю меньше. Оттуда многие ушли.

— Что же с вами делать, — поморщился Сим. — У вас есть главный, хоть кто-то?

— Старая Бина. Раньше сильная была ведьма. Самая сильная, так вот. После внутри сломалась и стала странной… Только мы всё равно слушаемся её. Когда она в уме, — грустно добавила ведьма, помолчала и вскинулась, оживляясь. — Что, найдёшь нам новых хозяев?

— Кто стрелял в меня?

— Охотники. Ну… еще там и там шептухи, они проклинали. А толку? — Ведьма заискивающе улыбнулась и попробовала поправить волосы. Сразу запахло лавандой. — Я умею быть послушной. Если меня не бить и хорошо кормить, я отплачу сполна. Голос ко мне вернется, вот правда. Тогда я стану полезная.

Сим поморщился и отмахнулся, ощутил, что Ночь понемногу уходит, а груз пролитой крови наваливается на плечи, требует осмысления и работы души.

— Охотники и шептухи. Начнём с них. Оружие пусть бросают туда, — Сим указал на расщелинку близ входа в пещеру. — Далее. Убрать трупы и вымыть тут… дочиста. Ты отчетливо понимаешь, что стрелять больше нельзя? В долине три тысячи воинов. И еще ученики Старика, ближние Штейна, мои люди… Им привычнее и проще убить вас. Потому что тёмных ведьм в степи считают злом.

— Я понимаю. Я скажу Бине… хозяин, — быстро закивала ведьма. — Может, вы пожелаете выбрать мне новое имя. Прежняя моя хозяйка звала меня Шапшак. Можете просто сказать: «Эй, ты!». Я прибегу. Я уже запомнила голос хозяина.

— Тебе лет тридцать? — вслух прикинул Сим, рассматривая шрамы на руках ведьмы, первые седые прядки в волосах и сутулость плеч.

Душе стало больно. По всему судя, эта Шапшак — женщина не пустая. Ведь вышла и говорит с отчим, что вовсе не просто. Старается не для себя, помнит о людях за спиной. А в то же время — унижается, льстит, признает себя вещью. Неужели Арину сделали бы к тридцати такой же услужливой, изуродованной? Ведьма поняла взгляд по-своему, заискивающе улыбнулась, прикрыла рот ладонью. Это было отчасти фальшивое заигрывание, а отчасти — желание спрятать щербину. Слева вверху не хватало двух зубов. Губу портил шрам, наверняка полученный тогда же, когда выбили зубы.

— Приведи апу Бину, я подожду. Затем провожу тебя и её к Гансу. Надо решить много дел. И быстро, раз крысы уже начали войну.

— Бегу, хозяин.

— Зови меня Сим. Я не хозяин, я отчий атаман.

— Всей степи хозяин, — хихикнула ведьма. — Я буду послушная. Буду петь и танцевать. Хозяин назовёт меня Сылу. Я еще красивая… станет видно, когда отдохну.

Сим повел плечами и обреченно покосился на выход из пещерного города. Он проявил себя и отдал общий приказ, утонул в Ночи и резал в ущелье людей, как режут скот. Скольких убил? Счета нет в памяти разума.

Вот что важно: он пролил кровь. Теперь нельзя отвернуться и уйти. Хотя сейчас хочется уйти, как никогда прежде. Уйти! Увести людей. И пусть ведьмы выживают, как умеют. Или вымирают. Жалкие, слабые… страшные.

— Айслу! — крикнул Сим.

Он сразу переиначил желанное для ведьмы имя Сылу под восточное звучание тартара. Звать ведьму прежним грязным прозвищем он не мог… Стало тихо, шаги замерли, эхо укатилось и иссякло. Ведьма убежала уже довольно далеко, но голос в скальном городе, состоящем их лазов, нор и ходов, разносился гулко. Ведьма громко задышала и захихикала. Не иначе, ей понравилось новое имя.

— Переоденься, Айслу, — велел Сим. — В степи женщины носят штаны и рубахи. Или платья. Длинные.

Шаги удалились — частые, ровные. Ведьма шептала новое имя и сопела от удовольствия. Гордилась. Атаман горько скривился и покосился на зев пещеры. Мелкие камешки шуршали под осторожными шагами. Кто-то крался по ущелью… еще громко дышал и хмыкал. Так что опознать лазутчика было совсем просто.

— Имя у тебя есть, нерешительный внук шатрового? — буркнул Сим. Усталость давила к полу, ослепляла. Делала мир серым, тусклым.

— Есть, — коротко отозвался юнец.

— Есть… Интересно разговариваем, — поморщился Сим. Глянул на юнца, как раз вставшего в арке входа. — Беги к Штейну. Пусть соберет пальцы тьмы в шатре Старика. Скажи, мы увязли в таком, что похуже войны. Семь или восемь сотен ведьм, и все хотят жить, есть и найти себе хозяина, чтобы проклясть его врагов. Да уж, беда пострашнее жора… Мы упустили тех, кто затеял игру. Здесь их зовут хужаби. Они — наш настоящий враг, и наверняка они успели найти себе новое убежище. Я думаю, жадные жители города Самах единожды открыли ведьмам лаз и так перехитрили сами себя. Оружие предков ведьмы могли заполучить только в городе. Всё… Ну, что стоишь? Беги.

— Меня зовут Нур. — Парень широко улыбнулся. — Я уже бегу. Я видел, как вы их! Я видел… Эт бы, и тот не сделал больше. Я сложу песню!

— Так и знал, — Сим погладил ножны и подмигнул спящему клинку Мурамасы. — Тебя тоже не забудут прославить. Опять назовут пьющим кровь и мстительным. Хотя ты всего лишь… сильный. По пустякам на детишек не скалишься.

— Он воссиял в ночи, полной луне подобный, — кричал на бегу неугомонный Нур, возомнив себя слагателем песен. — Яростный меч его… крови испить желал…

Голос удалялся быстро, и хотя бы это радовало. Сим вздохнул, прикрыл глаза и расслабился. Сперва было тихо. Но скоро со стороны пещер зашуршали шаги многих ног. Отчетливее потянуло холодом, плесенью.

Атаман отдыхал, не тратил себя на малозначительное. Он знал, что мимо крадутся один за другим «охотники», протирают спинами дальнюю стену пещеры. Все пока еще вооружены, но им так страшно, что страх полностью подчинил их и победил. Один за другим охотники покидают пещеру и бросают оружие в расщелину… Шествие повинных сопровождают вздохи, бряцанье, звон.

Плещется вода: здешние люди исполнительны, им велели смыть кровь и убрать трупы, они торопливо и усердно делают это. И даже не пытаются сбежать! Они слишком долго жили во тьме, где нет рассвета, нет даже тонкого лучика надежды.

— Баба Бина, он мне выбрал красивое имя. Айслу. Вот так… Он, может, даже возьмет меня в свой шатер, — едва слышно зашелестело вдали. — А что? Я полезная. Послушная. Танцевать ты меня выучила. Баба, а ты знаешь, сколько у него жен? У такого… такого… наверняка ужас как много. Молоденьких.

— Глупая ты, ой глупая, — прокаркал старческий голос. — И как это тебя не убили? Сказано было, вход завалить. Ну хоть не стреляли…

Сим фыркнул, подумав, до чего полезна бывает глухота. Избавляет от страхов и вины за чужие ошибки. Ночь в душе совсем иссякла. Дышалось кое-как, ребра болели. Ныли жилы под коленом, слева особенно сильно. Правый локоть саднило. Мелкие и крупные порезы кровоточили. В ушах шумело морским прибоем, то тише — то громче.

— Вода, — один из ближних опустился на колени рядом, и только тогда Сим увидел его и узнал. — Ты как? Сам дойдешь или собрать носилки? Штейн скрипит зубами, аж жутко. Ждёт…

— Сам, если с опорой, — напившись, предположил Сим. — Позови хоть кого, старуху надо проводить. Или отнести. Она еле шаркает, так?

— И сильно хромает. Устрою. Сим, они же… тёмные, — шепотом напомнил ближний. — Закон же. Ты с весны вовсе дикий стал. Новое тебе подай, и погуще. Валги меж шатров бродят, а тебе и того мало. Сим, а ну их! Домой бы тебе, домой… кожа да кости. Глянуть жутко, светишься насквозь.

— Ты славный нянька, — скривился атаман. Поморгал и прищурился, глядя на вновь прибывших. — Апа? Вы и есть апа Бина? Я от всей души надеюсь, хотя бы вы услышите меня. Не надо никого проклинать. Не надо называть хозяином. Или нам быстро не решить насущного.

— Что же насущно отчему Симу? — прохрипела старуха, пытаясь устоять на слабых ногах. — Уморить нас ты, вроде, и не рад. Слух был, дурной ты. Верный слух, теперь сама вижу. Дурной Сим. На упрямство, как на кол, насаженный.

— Апа, давайте выведем детей и загоним в норы крыс, а после поругаемся.

Старуха мелко закивала, без новых возражений позволила двум ближним Сима поддеть себя под локти и вести, а скорее — нести. Атаман и сам навалился на крепкое плечо, чтобы не отставать. Рядом вприпрыжку бежала Айслу и без умолку восхваляла мудрость и силу хозяина…

Сим брел и недоумевал: ущелье выглядит совсем не так, как вчера. Завалы камней, бревна какие-то… А в памяти так пусто — хоть вой. Он здесь шел в Ночи? Ничего знакомого. Ничего вообще. Тошно, мутно на душе. Хочется как можно скорее и дальше уйти отсюда. Сим напряг шею, сощурился и стал всматриваться вперед, злясь на мерцающее, ненадежное зрение.

Старик и Ганс стояли высоко, на светлом фоне скорого утра, на стыке долины и ущелья. Смотрели молча, как ковыляет Сим, как причитает Айслу, как жует губами и молчит старуха, упрямо не веря в выживание и всё же опасаясь первым словом спугнуть нелепую надежду… Всё было зыбко и утомительно.

Вдруг мимо ноги молнией скользнул Кузя. В несколько прыжков оказался рядом с Гансом. Сплюнул ему под ноги здоровенную тушу крысы — в половину себя! — и заверещал, победно крутя хвостом.

— Вкусная? — заподозрил Ганс. Почесал в затылке. — А, новая добыча? Да, ты славный охотник. Ты — атаман. Буду и тебя звать Рубач. Как вырастешь вот такой, так сразу.

— Валги, — едва слышно просипела старуха и, выворачивая тощую шею, оглянулась на Сима. — Да таких дурных, как ты, мир не видывал! Мы что, будем жить? Мне эта глупая девка не соврала?

— Апа, если честно, я слишком устал, чтобы думать. Но мне кажется, вообще не надо ничего менять… быстро. Уйдите из скал, вот и всё. Кочуйте наособицу, вы вот займите место шатровой, а войлока и одеял вам выделят вдоволь. И скот на первое время. И малую охрану. Кочуйте, зовитесь шатровой ведьм. Мне одно важно: чтобы крепко стоял закон степи. Любой может уйти из кочевья, если захочет. Ему надо отдать по слову его теплую одежду, еду на десять дней и скакуна, если у него имелся.

— Но ты проявил себя и сказал: воевать ведьм, — тихо и грустно напомнила старуха. Её уже усадили в шатре, ей уже сунули в руки кружку с отваром трав, перемешанным с жиром и медом.

— Те, кто мне враг, ушли отсюда до боя. Имя им, если я верно понял, хужаби. В Самах подались? Я думаю, туда.

— В Самах, — не оспорила старуха. Дернулась, сникла и завыла тихо, жалобно: — Детки мои, детки… Все мои, все… Думала, вы меня схороните, а вот я хороню и хороню. Я проклята, я сама себя… себя и вас. Детки мои…

— Вот, опять её согнуло, — шепотом ужаснулась Айслу. — До утра будет плакать. Самое малое — до утра.

— Ганс, бери за шкирку эту ведьму и пусть она отвечает за всё, — Сим кое-как разлепил веки и ткнул пальцем в плечо Айслу. — Выводи детей. Там кто голодный, а кто покусанный. Ты уже видел, каковы здешние крысы.

— Спи. Управлюсь, — отозвался Ганс.

Сим повозился, решая, какой бок меньше болит. Скорчился на левом, поводил рукой, разыскивая шкуру или одеяло. Натянул на голову — и, едва стало темно, сразу заснул. Вроде бы кто-то протирал ему руки, мазал ссадины. Укутывал ноги теплым… Но это ничуть не мешало спать. Сейчас и Смертень бы не пробился сквозь усталость.

В это утро атаману приснилось необычное, яркое: во сне Сим был здесь же, у пещер. И рассвет расцветал, и дышалось легко. Сим стоял по пояс в траве.

Ветер уносил к морю пепел облаков, серо-розовый, как дым сгоревшей ночи. На холме поодаль сидела стройная женщина, вся белая, и Сим во сне точно знал что она — принцесса. Белая женщина-валга смотрела на горы и негромко напевала. Звук сплетался легкий и чуть щекочущий, как пуховая нить… Мир во сне был странный, слоеный. Туманно-полупрозрачный. И потому Сим знал: глубоко под горами, в вечной ночи, за другой кончик нити держалось чудище. Многоглазое, многолапое, оскаленное ядовитыми клыками и когтями. Чудище держалось за нить… И само не знало, что ему страшнее: заснуть и пропасть, подчинившись чужой воле — или бросить нить и больше никогда не услышать пуховый голос.

Во сне, выслушав пение и увидев его нить, Сим стал совершенно уверен: крысы не помешают вывести людей из пещер. Теперь — не помешают…

Сим завозился, не просыпаясь. Нащупал новенький амулет на цепочку и сунул под ухо. Шепнул едва слышно — «симбиоз», и сразу же близкий голос Алекса зашелестел в ухо. Сон мешал разбирать слова и смыслы, но атаман знал: позже будет день и будет время. Услышанное — вспомнится. А пока пусть оно приживается, заполняет сознание, смятое и частично опустошенное после ухода тьмы.

Дневник наблюдателя. «Зверья» кровь

Умение дифференцировать главное от второстепенного — одна из основ логического мышления. Этим качеством я обладаю изначально. Однако же обратная способность, присущая дуракам и гениям — это умение искать новое в привычном, то есть не выделять главное автоматически (аксиоматически). И это для меня — проблема. Каждый раз я вынужден искусственно имитировать «ложный выбор», просчитывать его… Тратить гигантские ресурсы на то, что для всякого дурака — элементарное, беззатратное занятие. Но таков уж я — цифровой человек.

Итак, вернусь к теме данной записи и обозначу её.

Анализ развития генома, поиск и градация сбоев, отклонений, вариантов.

Я располагаю широким набором теорий строения генома, в т. ч. апробированных и получивших практическое применение. Все они мною «взвешены» по мнениям и оценкам прошлой цивилизации, по научным публикациям и критике. Я давно сомневаюсь в корректности такого взвешивания, в том, что гранты и признание коррелируются с гениальностью или хотя бы талантом. Конечно, если это не талант к получению упомянутых грантов… Но все же выделю два базовых в моей нынешней оценке подхода: механистический и грамматический.

Механистический предлагает разобрать геном на фрагменты и дефинировать назначение каждого. Он видит эти фрагменты набором кубиков для свободной комбинации. В понимании механистики природный геном имеет много лишнего «шума», что позволяет, вернее позволяло, ученым прошлого изящно проходиться по поводу низкого уровня работы Бога — мол, не убрал за собой. Мусор из генома не вымел, спешил все сделать за семь дней…

Грамматический подход предполагает, что геном вида — это… поэма, а геном отдельного индивида — завершенное предложение. В нем важно решительно всё, что механистикой определяется как мусор: слог, стиль и даже настроение.

Я, Алекс, только с помощью Марии смог выбрать второй подход как приоритетный. Теперь я сознательный сторонник грамматической генетики. Истратив сто лет на изучение её по обрывочным и неполным текстам статей — в основном в русскоязычной научной прессе, так сложилось — постепенно пришел к ряду выводов.

Первый и главный. Все диагносты городов (а равно основная часть моего оборудования самых свежих генераций) анализируют геном на базисе механистики. Этот базис критически несовместим с современной реальностью.

После получения согласия от чернолеса Слава я составил генные карты четырех поколений лесников, исследовал двадцать семейных групп, или «рощ» — лесники ведь полагают себя древесными людьми.

В пределах «рощи» геном варьируется очень широко. Полагаю, если бы я мог сравнивать карты новорожденных всех поколений, я бы выявил через механистику сходство, которое диагност расценил бы как близкородственное. Но я имею иной срез данных — это взятые единовременно геномы живущих: младенца, ребенка, юноши, взрослого, старика… И они дают принципиально разные картины! Для механики они кажутся не только неродственными, но даже… не относящимися к единому виду!

Пример. В исследовании участвовала семья Корневых. Правнук (младенец) воспринят диагностикой как «человек без существенных мутаций». Медики Пуша отнесли бы ребенка к категории «бета плюс позитив», не ниже. Внук — юноша двадцати лет — для диагноста «мутант, искажение вплоть до репродуктивной недееспособности». Однако он уже имеет ребенка, того самого генного «бету». Сын относится к «породе» бережей. При оценке его генома система выдала сообщение об ошибке… иными словами, для диагноста он — не человек.

Наконец, патриарх семьи. Я ждал, что результат будет хуже, чем у бережа, и мне придется перегружать системы двух или даже трех своих модулей. Еще бы! Патриарх у Корневых — один из так называемых чернолесов, едва ли не самый яркий представитель загадочной «породы» коренных черных лесников. В своей длинной жизни, а ему сейчас девяносто три, Корнев-старший был охотником, пчельником, бережем и лишь затем стал чернолесом. То есть он менял «профессии», оказывается, и такое возможно.

Пометка на будущее. Я планирую мониторить геном правнука на протяжении всей жизни, согласие семьи получено. Почти уверен, что мне будет сложно вести исследование. Почти уверен, что я буду получать для одного и того же индивидуума разные генные карты в разном возрасте, и как принять это, я пока не понимаю. Обсудил сотрудничество с Петром Лукичем, надеюсь, он хотя бы в ближайшей перспективе стабилизирует и поддержит меня. Еще я смутно надеюсь наладить контакт с Петром Сергеевичем, если Элена сможет и захочет быть посредником между нами. Вот кто понимает и помнит полноценно генные теории предков и готов эти теории критиковать, отрицать или менять — осознанно и научно.

Продолжу обзор по теме.

После колебаний и сомнений я всё же изучил геном чернолеса. Вывод стал для меня неожиданным: Горислав Корнев — человек без существенных мутаций, его прямое родство с правнуком неоспоримо. В Пуше генный статус был бы на уровне «альфа».

Сказанное демонстрирует, что механистика в случае лесников не работает! Результат анализа с применением указанной теории недостоверен.

У меня нет приборов и протестированных методик работы по грамматически-синтаксической теории применительно к современному состоянию генома. Я строю методику сам. Но дефицит спонтанности лимитирует меня.

Теперь, получив базу образцов и задействовав потенциал природного мозга Элены, я смог выделить «подлежащее» и «сказуемое» генома лесников. Я выявил и ряд существенных дополнений и определений, смог локализовать их в геноме каждого из членов рода. Я уже способен указать после анализа генного «предложения» в слепом сравнении образцов и выделить материал родственников. Это — прогресс. Но впереди колоссальная задача. Я должен с нуля понять то, что казалось очевидным: реальное и применимое к современности определение мутации. Что есть ошибка, а что — временное и допустимое изменение? Как развивается и дополняется генное «предложение» при смене профессии? Почему старик и младенец — схожи? Почему, совершив круг жизни, чернолес вернулся к истокам?

Второй блок идей. Пока трудно утверждать, но грамматическая генетика позволяет предположить, что сообщества леса и степи имеют разные структуры «геномов-предложений». Наблюдения показывают, что люди леса и степи, оставаясь совместимыми, развиваются и реагируют на внешние и внутренние факторы очень по-разному. Даже имеют разные предрасположенности и специфические, новые заболевания.

Добавлю: мгновенные перемещения Этов и ряд иных явлений того же плана плохо вписываются в любую теорию, которую я могу пока что создать. Но нельзя не учитывать следующее:

— любой Эт по рождению — человек, его младенческий геном был бы, скорее всего, оценен диагностом как малодефектный;

— Эт, по мнению красных муравьев, приобретает уникальные способности в «пещере выбора». Я наблюдаю за пещерой много лет. Приборы перестают фиксировать наличие в ней живых через несколько часов после того, как дети входят в пещеру. И снова начинают фиксировать за час-два до того, как взрослый Эт покидает пещеру. То есть трансформация совершается вне доступного мне пространства;

— весьма вероятно, геном человека потенциально позволяет работать с мерностью, выходящей за границы измерений моих приборов. В таком случае, я фиксирую у «взрослых» (лесников с полноценно развитой профессией, степняков в формате «атаман», «шатровой», «эт») только часть полного «генного текста» индивидуума и вида.

Закончу этот малонаучный отчет крайне малодостоверным утверждением. Я исследовал геном Элены с точки зрения грамматического метода. Я досконально рассмотрел геном атамана Сима. У меня мало фактуры, но позволю себе упрощенное и грубое предположение: Сим происходит из той же «рощи», что Элена, хотя родство — дальнее. Не исключаю, что он является одним из потомков детей, которые были рождены Еленой на юге. Я не смог проследить их судьбу. У меня нет доказательств.

Но я знаком с нынешними предполагаемыми потомками семьи — Симом и Эленой. Я вижу сходство характеров и жизненных устремлений для двух очень разных людей. Более того, учитываю и свою реакцию… Никто за минувшие века не вызывал у меня такого всепоглощающего интереса, как эти двое!

И последнее. Ведьмы скального города имеют свое понимание того, что описывают термином «зверья» кровь. Я склонен думать, что они способны чуять, воспринимать вне логики, примесь материала загадочного существа, которое, якобы, было отцом для Марии и Елены. Либо, используя свои способности, отредактировало геном нерожденных еще близнецов Анны.

Почему то существо пыталось сосуществовать с людьми? Имело ли оно целью оставить генный след? Было это случайностью или главной целью контакта? Я не знаю.

Но теперь я проверил и выявил: Мария оставила генный материл по крайней мере в трех городах. Мария сделала это сознательно, она полагала свое решение важным.

Может быть, влияние «зверьей» крови мне не удастся понять никогда. Однако я не вижу в нем негатива. Оценка динамики вымираний и пандемий цивилизации вне городов дает удивительный результат: примерно через двадцать лет после рождения Марии и Елены тренд жизнеспособности перешел от системного падения к системному же росту. Он оставался в позитивной зоне и затем в зоне стабильности долго, хотя динамика сокращалась. И вот, когда жизнеспособность снова стала сокращаться, была рождена Элена… Это — совпадение? Или же кто-то вмешался и сказал Слово… Исправил критические ошибки в том генном тексте, который вольно или невольно изуродовали люди прежней цивилизации.

Если так, стоит пристально изучить данные по социумам, с которыми контактировала взрослая Элена. Если в перспективе двадцати лет я увижу интересные перемены на территории чернолеса Слава, в стае белой валги… Как мне быть тогда? Принять пассивный медицинской принцип: «После того — не значит вследствие того» или допустить наличие влияния Элены как ценную, допустимую гипотезу?

Элена. Куклы и кукловоды

Дальние походы прежде представлялись мне делом чужим и ничуть не важным. Конечно, когда паровики — три, а то и больше — бросали якорь близ стен Пуша, для города это было событие. Новые люди, свежие знания о мире, грузы из далёких городов… А еще карантин, возня с непрестанно сбоящими диагностами при осмотре гостей, перетаскивание куч дезинфицируемой одежды, составление мазей — вёдрами! Перетирание трав в порошки — до волдырей на ладонях. Я «зеро», вдобавок ученица Тора-мухомора… А он, теперь могу сказать без привычного уважения, был довольно-таки ленив. Спихивал на мои плечи грязную работу. Не в обиду: так делали почти все старшие. Сами в юности прошли через подобное и, как говорится в психологии предков, «компенсировались».

Так или иначе, пока я жила в Пуше, верила, что паровики движутся сами по себе. А люди дальнего поезда глазеют по сторонам… Путешествуют. Иногда я завидовала им. Особенно пока составляла сложные мази по трое суток без сна и отдыха, уставала и мечтала об отдыхе.

Странно, я не связывала угрозу жизни в дальних походах — и составление мазей от коварной экземы и хуже — лишая…

— Прошу дефинировать понятие «коварная экзема», оно антинаучно.

Опять бедняге Алексу дурно от осознания моей врачебной дикости. Ох, стоит мне хоть мельком задуматься о симптомах и диагнозах, в голове болит, по коже свербит физически ощутимое возмущение сверхаккуратного Алекса. Он обещал не передавать знания предков. Он понимает, что нельзя уже ничего передать, мы утратили базис науки прошлого. Он вежливый и не лезет с поправками и пояснениями… Но как же ему трудно!

Недавно выудил в моих мозгах суждение о том, что синяя экзема — это когда волдыри не крупнее тридцати миллиметров, запах не гнилостный и цветовые вариации в сине-зеленой гамме, и смолк, потому что ушел на какую-то там перезагрузку. То есть, я так думаю, очень расстроился. Если я начну теперь думать о симптомах коварной экземы… Нет, не надо!

— Алекс, терпи, — вслух посоветовала я. — Мы стали дикие. Зато выжили и приспособились. Почти любую экзему лечим на раз. Но вот рыже-пегий грибок, он куда страшнее.

Алекс мысленно застонал. Я виновато пожала плечами. Подумала: в Пуше сохранились микроскопы, врачи старательно их используют, чтобы изучать образцы. Однако же, что мы видим и интерпретируем? Мы ведь сами решили, что предки называли бактерией, что — вирусом, а что — простейшим. И так далее. Мы многое решили сами. Книги в ужасном состоянии. Бумага предков была совсем никудышная, красители ей соответствовали. Условия хранения тоже помогали получить нынешний результат. А именно — библиотеку, целиком состоящую из книг, многократно перепечатанных или от руки переписанных с пятой или шестой копии давно утраченного оригинала.

В нижних ярусах главного хранилища Пуша есть древние книги, настоящие. Немного. Каждая страница в пленке. И, увы, даже пленка потрескалась. В Пуше, совсем глубоко и тайно, хранится цифровой архив. — мне деда Пётра рассказал недавно, и добавил громко, для Алекса, что мы не способны тем архивом пользоваться. Не понимаем научного языка предков…

Алексу тяжело принять нашу дикость. А мне? Мне просто тяжело. Мне сейчас ужасно, невыносимо тяжело.

— Эля, ты глупая, — сообщила я вслух.

Кое-как, шипя и смаргивая слезинки, разогнулась. С ненавистью уставилась на малую кувалду, зажатую в руках намертво, потому что судорога надежнее любого иного фиксатора. Увы, судороги неизбежны в крайней усталости. А сама усталость неизбежна, если работы много, работников — почти нет. Вот разве — упрямая Элена, которая подалась в помощники кочегара.

Кропов уголь надо бережно, не превращая в крошево, раздолбить до нужного размера. На катере есть запас ценного каменного «жирного», его добывают близ стен Каффы в открытом раскопе. Расход такого угля минимальный, жар он обеспечивает ровный и сильный, так что котел выдаёт полную мощность. Увы, уголь прочный, совсем как мое упрямство. Мы с ним на равных. Час назад я думала иначе… Но еще немного — и уголь сможет праздновать победу.

— Хватит, — сказала я кувалде.

Поговорить больше не с кем. Кочегар дядя Дима, черная душа, моими речами не вдохновляется. Сняв кандалы и первый раз выбравшись на палубу он удивительно легко преодолел крушение законов города. Принял странности Мая и слепой Манечки… Это всё потому, что кочегар первым рассмотрел не их, а Ванечку. Мальчик похож на его сына. А сына дядя Дима видел последний раз год назад. Тоскует. Здоровенный мужик, без признаков экземы или снижения иммунного статуса… но тоскует — отчаянно. Он согласен считать Маню сестрой Ванечки, хотя она валга. Согласен разговаривать с ней, лишь бы Ваня оставался рядом и тоже слушал.

— Кидай уголек, вот так, умничка, — воркующим тоном, нелепым для взрослого человека и тем более кочегара, рокочет дядя Дима где-то далеко.

Теперь он смеется, хлопает в ладоши. И Ванечка тоже, и наверняка малыш пробует улыбаться. Мне сейчас не видно, но я уже насмотрелась… аж тошно. Мне от всего тошно. Я устала, до остервенения устала! Май, навещая нас, всякий раз охотится — ему в радость. Кочегар днями напролет нянькается с Ваней и тоже доволен.

А я — страдаю. Не я одна: капитан Игорь неустанно себя ест! Он хороший человек, сильный. Может, именно потому он привержен традициям и трудно меняется.

Игорь боится заразиться от нас, ненавидит себя за страх, недостойный взрослого и ответственного человека. А еще рассудок капитана панически, до икоты и тошноты, отторгает способности Мая и сам факт его существования. Игорь мне несимпатичен, хотя признаю: беда в том, что он гораздо умнее кочегара. Ум — штука вредная. Вчера капитан, зеленея и заикаясь, всё же спросил у меня: умрет ли Май от выстрела в голову? Думаю, мне следовало не усложнять дело и сказать «да»… Но уже тогда я устала крошить уголь, и потому ответила честно: не знаю даже, умру ли от выстрела в голову я сама… Капитан задохнулся, быстро юркнул в рубку и запер дверь изнутри. С тех пор не помогает дробить уголь. А Май вообще сгинул. Его часто зовут с юга, особенно в последние дни. Он тоже устал до изнеможения.

Проклятая кувалда. Не могу её бросить. Пальцы не разжимаются.

— Кидай еще! Вот так. Молодец, — воркует бездельник-кочегар. — Котел, братец, он кому угодно душу согреет.

— Хко-хоо! — старательно мычит Ваня. Без языка он неплохо справляется с гласными. Из согласных у него получаются сколько-то разными «н», «м», «к», «х». Правда, «к» от «х» отличить едва посильно даже моему слуху.

Маня выслушала «брата», шевельнула ухом, но головы не повернула. Она с первого дня, проведенного на палубе, лежит или сидит в сторонке. Она постоянно напряжена, принюхивается… Днем и ночью, рядом с людьми и вдали от нас, она ждет беды. Жизнь приучила. Почему же Ваня иной? Думаю, в этой паре он — собиратель нового, тогда как Маня — хранительница традиций. Логично: Ваня зрячий, Маня слепая. И упрямая. Достойное уважения качество. Сколько ни набиваюсь к ней в мамки-няньки, до сих пор на всякую попытку дотронуться Маня скалит зубы. Не кусает, нет. Отскакивает и рычит. Я радуюсь: окрепла! Ходит уверенно, задние лапы еще вчера приволакивала, а сегодня пропал и этот остаточный симптом паралича. И хвост! Он растет. Уже длиною с мой мизинец. Лысый, розовый и смешной… Позвонки мелкие, как горошины в стручке. Хрящи полупрозрачные. Кажется, хвост растет болезненно. Вчера Маня не спала, сегодня весь день выглядит неважно. Ушла с палубы, забилась под трап в пяти шагах от меня. Не хочет, чтобы Ваня читал её боль. Еще, как я надеюсь, она знает мое сочувствие и нехотя, отвернувшись к стенке — но принимает его.

— Алекс, — шепчу сквозь зубы. Легонько постукиваю судорожно сжатым кулаком по стенке и надеясь, что мышцы вот-вот отреагируют, избавят ладонь от тяжести кувалды, — ты же умный. Ты чем думал, когда обещал нам путь до моря за десять дней? Или сколько там… Не помню. У меня судорога даже в мозгу. Везде судорога!

— Не жалуйся, уже работаю над этим, — прошелестел внутри черепа Алекс. Кувалда брякнулась на доски. — Я делал расчёт, исходя из полноценного экипажа при достатке угля. Но вы не можете использовать даже труд пленного.

Я облокотилась о край угольного ларя и замерла полудохлой буквой «г». Да уж… Я хотела выпустить пленного, пристегнув на цепь. Но Маня принюхалась, повела мордой и что-то такое провыла… Алекс сказал, у меня приключился микроинсульт. По счастью, для меня этот диагноз предков ничуть не опасен. А вот пленный едва уцелел. Когда Маня вмешалась, я уже договорилась с бывшим стражем стен Пуша о перемирии и отпирала дверь трюмной каюты. Сознание мигнуло — это и был микроинсульт — я поморщилась и отметила, что пленник молчит. Кинулась в трюм, сразу выявила остановку сердца, успела реанимировать. И никакой благодарности за спасение жизни. Очнувшись, мужик подпер дверь изнутри чем-то тяжелым! Лавкой, наверное. С тех пор в камере до жути тихо. А я вкалываю одна.

— Эли, надо посоветоваться, — позвал с палубы бездельник-кочегар. Добавил ласково, уж точно не мне: — Вот, не роняй, сожми ручонку.

— Ага, — невпопад отозвалась я.

Попробовала сжать кулак. Получилось. Разжала… Волдыри мокрые, многослойные. Кое-где уже стали плотными мозолями. Больно. Смешное слово, ни о чем. Кожу не просто дерет, её словно поливают горящим маслом. Я не ору лишь потому, что Маня рядом. Кропова живучесть! Скоро мне станет лучше, и я смогу продолжить пытку. Мозоли уже делаются желто-серыми, волдыри сохнут… Вся эта дрянь отвалится от свеженькой розовой кожицы, стоит потереть ладонью о ладонь. Определенно, сейчас я регенерирую в разы быстрее и полнее, чем прежде, в Пуше. Скорее всего потому, что перестала втискивать себя в рамки «нормы».

— Иду, ага-у, — еще раз буркнула-зевнула я. Не разгибаясь, посмотрела на трап, на Маню в углу. — Эй, тоже идешь? Йях или не йях? Кузя знает слово йях. Кузя тебе соплеменник. Я познакомлю вас, и ты спокойно выспишься. Уж он-то умеет защищать. Ему-то даже ты поверишь.

Продолжая невнятно нахваливать Кузю и зевать, я поползла по трапу. Долгий путь. Я цеплялась за ступеньки и рывком подтягивала ленивое тело. Доски плыли толчками… При любой живучести люди устают. Но я упрямо ползу вверх. Вот и палуба, совсем близко… чуть не впечаталась в мою сонную рожу. Надо еще выше лезть.

Следом бредет Маня, слышу стук её когтей. Обычно валги не шумят, но у малышки когти слоистые, длинные и искривлённые… словно они росли-росли и не стачивались. Так и было, она же не могла ходить.

Зеваю, аж до хруста челюстей. Сажусь, удобно опираюсь на руки, чтобы перестать смотреть на доски и, наконец уже, напрячь шею, поднять голову. Определенно, сонливость избыточная, скорее всего она — следствие физической активности, аномальной по нагрузке и продолжительности… Интересно: я сама думаю такими странными словами — или это Алекс бубнит в голове? Или даже Петр-физик?

— Ан, дус, трэ, — негромко и очень раздельно говорит дядя Дима.

В такт счету «трэ» я как раз успеваю прохрустеть всеми шейными позвонками. Гляжу в темное небо, созерцаю звезды природные и созданные усталостью… Меня немножко беспокоит странность счёта — что за язык и почему тон такой ровный?

Нет. Меня очень беспокоит этот счет! Пульс подскочил, сонливость сгинула.

Рывком меняю положение, гляжу на кочегара. Внимательно, удивленно. Он — у борта. Полуобнял Ванечку за плечи, прижал спиной к себе, плотно. Ограничил подвижность его рук… Что я такое думаю-то? Хуже Маньки, всюду ищу нехорошее.

— Дай контроль! — орет в голове Алекс.

Послушно расслабляюсь, уступаю ему всю центральную нервную, полный контроль. Дальнейшее происходит мгновенно, я понимаю события — и, тем не менее, ничего не успеваю сделать. Благо, сейчас не я отвечаю за тело.

За спиной сухо щелкает. Алекс принял контроль, мое тело группируется и кувырком катится влево-вперед. Краем глаза вижу, как пуля прошивает Манину спину. Вторая крошит щепу там, где только что сидела я… Еще кувырок, пальцы тянутся к коже кочегара… И я замираю. Нельзя, не успею: шило уже на треть загнано в шею Ванечки, позвоночник будет перерублен прежде, чем я вмешаюсь.

Глаза дяди Димы, человека, который мне больше всех понравился из команды катера, стали иными. Взгляд… внятно воспринимаю холодный, уверенный прищур. Нет затуманенности или азарта, нет сомнений. Это взгляд опытного хирурга-убийцы, кроп его подери.

— Говоришь, если выстрелить в голову, ты не сдохнешь? — кочегар чуть приподнимает бровь. — Придется проверить. Ан, дус…

Ванечка жалобно мычит. Кем надо быть, чтобы позволить такому ужасу проявиться во взгляде ребенка? Кем… Слышу, как Маня хрипит и скребет когтями. Чую, как разгоняется мой пульс, кровь делается горячая, и я меняюсь, скоро увижу картинку целиком, в объеме. Уже могу оценить по слуху и прочим косвенным признакам, не глядя: легкое у Мани пробито, воспользоваться голосом она не может — вот зачем в неё стреляли!

Главный вопрос: кто стрелял, кто сейчас стоит у меня за спиной? Любого чужака Алекс бы отследил издали. Значит, капитан? Тот рыжий дрожащий… как его? Игорь. Он сразу не принял нас и после не смирился. Так, что ли?

Но нервам ударяет новый выстрел. Моя рука, послушная подсказке Алекса, коротким тычком упирается в запястье кочегара! Нет, перед взглядом не возникает дивное генное дерево. Я не правлю, я рву с корнем! Рычу матом что-то дикое.

Падает мрак… мир заполняется ядовитый дым. Рушусь на палубу ничком.

Дышу. Этим ядовитым дымом отчаяния — дышу… Ненавижу себя за то, что продолжаю жить. Врач, намеренно причинивший смерть, не должен жить. Закон Пуша въелся глубоко. Не зря там, в городе, от меня ждали аффекта после «убийства» Матвея.

Судорога смяла тело… ушла. Вырвало. Лежу в этом и не могу поднять голову.

Когти скребут по доскам: Маня жива, но ей совсем плохо. Значит, умереть я не могу. Не имею права. Рывком сажусь. Прикусываю руку, а мне не больно, от своей бесчувственности — ору… Тьма, похожая на ядовитый дым, не выкрикивается, не выходит горлом. Она застряла во мне гнилой занозой — длинной, до самого сердца.

Протираю лицо. Смотрю на свои руки. Кровь, угольная грязь, рвотная пена. Хорошо, значит, зрение работает.

Взгляд на кочегара. Все верно: лежит, остывает…

Я знаю, что проделала с уродом в одно касание. Особенно тошно не врать себе: да, я осознанно убила, Петр-физик лишь помог. Он помнит верную расшифровку понятия «аневризма», он выбрал точное размещение очага поражения. Так мы смогли мгновенно отключить конечности «дяди Димы». Мы старались, чтобы Ванечка не пострадал. Но мы — и я, и Петр-физик — не ограничились параличом, мы сохраняли тактильный контакт и усиливали влияние, пока у подонка не встало сердце. Итак, с дядей Димой все ясно, факт смерти подтвержден.

Взгляд на Ванечку. Чуть светлеет в душе: жив, рана на шее не опасна. Шока нет. Как страшно пришлось малышке в плену, если Ваня смог мгновенно преодолеть боль предательства «друга» Димы — и уже подполз к Мане, зажал обеими ладошками рану на её спине. Пытается остановить кровь. И — да: экстренная помощь требуется, но счет не идет на минуты, Маня пока что стабильно держится.

Наконец, пора уделить внимание стрелявшему. Медленно оборачиваюсь, а сама думаю: отчего моя голова не прострелена? Это не заслуга Алекса, управлявшего телом. Кстати, я совсем не ощущаю в себе Алекса. Окликаю, но вместо ответа чую глухое, абсолютное молчание…

Позже разберусь, пока не до того.

Капитан Игорь лежит на спине, вытянувшись. Тело мелко подергивается. Оружие улетело из безвольной руки далеко, под борт. На досках палубы ужасающе много крови. Его крови. Ползу, подвываю. Ползу и заранее знаю, что увижу вблизи: я жива, потому что Игорь отказался убить меня.

Капитан Игорь… Он не считал меня ни другом, ни даже человеком. Я ответно презирала его. Не могла простить ему отвращения к Маю.

— Прости, — шепчу, как будто меня прямо теперь услышат. — Прости.

Этот рыхлый, тусклый человек был полон фобий и комплексов, он всегда заклинивал рубку изнутри. Смотрел на нас искоса, пищу принимал без благодарности. Жил постоянно сгорбленный, бело-зеленый, с дрожащими губами. Да уж, страх рыжих, веснушчатых — он особенный, явный и позорный. Я видела страх — и презирала капитана. Это было так… просто.

Но именно капитан Игорь позволил мне выжить. Он взбунтовался, когда «дядя Дима» кодовыми словами выпустил наружу внушение, заранее и накрепко вбитое в подсознание капитана. Надежное безмерно: «Убей!»… Игорь выстрелил в Маню, но не попал в позвоночник, даже легкое задел косвенно. То есть уже тогда начал сопротивляться. Следующей целью стала голова, но капитан… подставил свою. Вот что случилось. Подонок «дядя Дима» так удивился бунту, что промедлил, отвлекся — и я успела убить его, и Ванечка выжил.

— Капитан, — я быстро проверила пульс под уцелевшей челюстью, справа. Сглотнула и добавила: — Держись.

Пуля разнесла в крошево челюсть слева, прошила мозг, на выходе пуля раздробила височную зону. Глаз вытек. Трудно поверить, но Игорь еще жив. Понятия не имею, что можно сделать, но я буду бороться. Прикасаюсь пальцами к коже Игоря и подключаю по резервам всё, что могу! Зло и безнадежно мечтаю: мне бы сюда Кузю. Мне бы сюда деда Пётру, Арину, её Рина… а еще в степи вроде есть ведьмы, умеющие лечить, а еще…

Вздрагиваю и замираю. Боюсь обернуться.

Быстро, как река в паводок, поднимается запах лаванды! Заливает всю палубу. Я тону в затхлой тине, захлёбываюсь, руки безнадежно разжимаются. Роняю футляр хирурга… я совсем разбита.

С чего я решила, что худшее — позади? Откуда во мне уверенность взялась, что дядя Дима, падла, гадил один? Да, именно он выбрал время и место для нынешнего кошмара. Намеренно довел меня до изнеможения колкой угля. Дальнейшее должно было легко сложиться. Но «дядя Дима» не учел моего темпа восстановления сил, он не знал про Алекса в моей голове и тем более — про Петра-матершинника.

Но я тоже много чего не знала о «дяде Диме».

Задыхаюсь в лаванде! Ничего не понимаю, ведь на катере кроме нас — никого… Не могу толком осмотреться, не получается даже повернуть голову, пробовать — и то больно, едва посильно.

Значит, меня всё же доставили к тем, кого я полагала главными злодеями? Значит, затея с похищением удалась? Ведьмы. Мне трудно поверить в них. К тому же вряд ли так мощно влияет одна ведьма. Маловероятно, что действует она издали. Мне надо хоть что-то понять, а шея — не слушается… Не могу повернуть голову.

— Алекс! — шепчу хрипло, без надежды.

Если честно, я уже поняла, дело дрянь. «Шина» прямого подключения к моей центральной нервной… она позволяет Алексу быть живым и ощущать мир через меня. Увы, шок Алекс тоже словил по полной, вместо меня. Он не человек, как-то справится? Сколько времени у него уйдет, чтобы восстановиться? Не знаю. Пока на него не надеюсь. И на Мая — тоже. Нельзя звать Мая, рядом темные ведьмы.

Запах затхлой лаванды заполнил мир. Мне чудится зеленовато-серый туман. Он — обман зрения, но такой внятный! Стоп. Держу себя в руках. Примитивное внушение меня не подчинит, уже проверено. Меня даже пара Маня-Ваня не смогла довести до безумия.

Хватит напрягать шею. Тупое упрямство не сработает. Надо дать себе время, перестроить восприятие. Для начала — расслабиться, закрыть глаза, дышать чаще и глубже. Поднять пульс до восьмидесяти, а лучше до сотни. Внимательно слушать матерные чужие советы в голове.

— Мать вашу…

Жарко. Злости так много, аж весело.

По мозгу врезало свежим кислородом. Зрение не обострилось, объемного взгляда на мир — нет. Лавандовый туман меня угнетает… Продолжаю наспех обдумывать нынешнее положение.

Игоря и Маню я спасу, если останусь собой.

Ведьмы — рядом. Что я знаю или предполагаю? Алекс дал бы знать о перемещениях по реке. Значит, второй лодки нет. Сообщники дяди Димы подошли по суше, их группа малочисленна и достоверно замаскирована под дозор красных муравьев. Наверняка я права.

Но запах кроповой лаванды имеет оглушающую силу! Допущу взаимную ошибку. Ведьмы не всё знают обо мне, но верно и обратное. Я, Алекс, даже атаман Сим — мы не всё знаем о ведьмах. Сейчас я получаю новые сведения, хочу того или нет.

Запах тускнеет, я снова могу двигаться.

Ползу к Мане, стараясь не вставать в рост: вдруг меня увидят? Борт невысокий. Осматриваю рану, глажу Ванечкину лохматую макушку — мол, держись, обойдется. Девочка дышит, каким-то образом легкое восстановилось хотя пуля, похоже, застряла в теле. Маня без сознания, состояние тяжелое, но прогноз стабильный. Трогаю нос. Вслушиваюсь… Диагностировать трудно, но я бы рискнула предположить, что пуля содержит парализующий яд. Извлеку позже, пока понадеюсь на то, что Алекс назвал «уроборос». Ваня в сознании, значит, он обезвредит яд. Трогаю его кожу и пробую подстроить иммунную, включить на полную процессы фильтрации и очистки…

— Ну и где законник? Стреляли же, — возмущенно шепчу, прислушиваюсь.

Хмыкаю. Я сама покарала злодея! Из-за меня, расторопной нарушительницы клятвы Гиппократа, надежда на появление и помощь законника стала призрачной.

— Далеко ли берег? — спрашиваю у себя же.

Страшновато ползти к борту и поднимать голову над ним: а вдруг враги рядом? Вдруг у них спиннер? Умирать нельзя, у меня больные в критическом состоянии, я обязана…

Воздух темнеет до черноты, делается вязким! Коротко и хлестко бьет молния. Совсем рядом, мои волосы подняло дыбом! Чую озон и паленое мясо. На спину ледяным плевком падают капли мгновенного дождя. Наконец-то внимательно осматриваю палубу… Дождь длился один вздох и вымочил лишь треть палубы, ровным кругов обвел труп дяди Димы.

Тело дергается, словно под током. Прыгаю к дохлому злодею, вцепляюсь в его запястье… и меня бьёт током. Слабо, даже не до обморока.

Что за бред! Я убила мерзавца и зафиксировала смерть. Я — врач, не могла ошибиться… но тело снова и снова напрягается, дергается. Прямой контакт с кожей дает новое и жуткое ощущение: зуд отравления, мелкие укусы чего-то вроде гнуса.

Отдергиваю руку, но ощущение не пропадает. Вслушиваюсь — и разбираю ползущий мурашками по коже — шепот. Голоса далеко, хор множественный и слитный, влияние набегает волнами, ритм схож с пульсом. Тело дяди Димы дергается в такт, спазмы всё мощнее.

— Что за черт? — хрипит мое горло. — Разряд? Да нах…

Это сказал и подумал врач Петр. Это его опыт реанимации, его и предков. Считываю с нашей общей памяти, он согласен делиться, а я охотно отдаю ему право старшего — смотреть, думать, решать. Он умеет сопротивляться лучше, чем я. Он понимает предков и всяких иных злодеев лучше, чем я. Он взращивает ядовито-веселую ярость, не теряя покоя и собранности.

На запястье смыкаются пальцы!

Ору, оглядываюсь — нет, не покойник схватил меня. Ванечка. Мычит, глаза огромные, слезы в два ручья. Вцепился в меня, второй рукой держит Манину лапу. Замотал головой, лег, дотянулся — и теперь взялся за её недоразвитый хвост.

— Вот же б… — икаю, сглатываю слова-паразиты.

Нас теперь трое, даже четверо. Перепуганная, но здоровая Эли. Спокойный врач-убийца Петр, он давно мертв, но все еще хочет жить и быть свободным. Еще Ванечка, он в полном сознании. И Маня — через «брата» она с нами, даже в коме…

Мы распластались по палубе, сцепились воедино. Нас замкнуло: болью и страхом каждого, единой жаждой свободы.

Мы осколки, но мы сплотились. Меняемся, берем лучшее от каждого и строим нечто мощное и цельное. Ваня-Маня сильны в неосознанном, я обладаю даром и связую, Петр мыслит без страха и сомнений. Все мы сейчас — желанная добыча темных ведьм. До нас дотянулись, нас сгребли в кучу и готовятся оглушить.

Дух кроповой лаванды забил горло. В сознании черным-черно от нашей общей ярости. Мы не желаем принять неволю и стать оружием.

— Урою, — рычу и не верю, что голос мой. — Пор-рву!

Мы задыхаемся в боли и ярости, которые стали осязаемы. Они для общего восприятия вроде черной вздыбленной шерсти. Концентрируются на моем запястье, куда клещом вцепился Ваня. Почти вижу на коже ядовитую, ворсистую тьму. Чую, как запах зверя вытесняет лаванду и меняет меня, всех нас. Ярко вспоминаю Пса, вижу: он огромен, беспросветно-черен. Могучий, он встал над нами, как тогда — над Кузей. Закрыл собой и оберегает…

Совсем пропал запах лаванды. Нет шепота ведьм, нет яда укусов-мурашек. Могу вздохнуть…

Кто-то возится рядом, сопит. Поворачиваю голову — и не желаю верить в кошмар. Мертвая рука дяди Димы капканом сжимается на моем правом запястье.

Мир трещит по швам! Норовит порваться, и я — на границе двух его половин. Меня раздирают, всю меня, тело и душу! Очень больно: справа тянет в безволие мертвый, но оттого еще более сильный, союзник ведьм. Слева упирается полудохлый Ванечка и клокочет горлом стоящий над ним Пёс… Вижу призрак одинца, слышу его кошмарный рык. Всей оставшейся свободой воли, всем существом тянусь туда, к Ване и Псу. Это — мой выбор. Моя сторона. Хотя именно там — тьма без дна, смертная и жуткая… Тьма нашей ярости, предела которой не чую.

Падаю во тьму, глубже и глубже… бесконечно.

Дневник наблюдателя. Кризисный протокол

Теория невмешательства всегда успешна и выигрышна, в отличие от практики. Когда я вживил шины Элене и тем самым реализовал свою навязчивую идею быть живым, не считаясь с доводами рассудка, тогда я начал последовательность шагов, которые привели меня к закономерному финалу.

Я знал все риски. Я ни о чем не сожалею. Хотя, полагаю, такие слова и мысли для меня слишком биологичны и неэффективны.

Есть высокая вероятность того, что данная запись станет последней. Уровень нарастания помех вышел за все рамки допусков уже давно. Я подключаю резервы, сколько их есть. Ввожу кризисный протокол. Я намерен отказаться от разумного и, вероятно, единственного верного в плане самосохранения шага — отключения от шины.

Причин две.

Первая. Я не могу бросить Элену в нынешней ситуации. Я давал ей определенные гарантии безопасности, однако уже очевидно, что выполнить их не смогу. Поэтому хотя бы поддерживаю её организм. При пульсе близком к двумстам семидесяти, без внешнего контроля Эли долго не продержится, при любой живучести.

Вторая. Поток данных, который я сейчас получаю, невероятен. Мой внутренний кризис в значительной мере спровоцирован неспособностью принять и проанализировать их полноценно. Но отказаться от подобного сокровища я не готов! Возможно, это жадность, хотя я предпочел бы сказать — инстинкт познания. Хотя бы один инстинкт я могу себе позволить. Независимо от цены.

Итак, собственно комментарий, данные пишутся по всем каналам в реальном времени. Впервые наблюдаю процесс слияния сознаний, причем я в нем — часть нового единого. Прежде я не предполагал, что подобное реально. Уроборос и Элена без всякой шины, лишь общим решением воли и тактильным контактом (не уверен, что последнее существенно) сплачиваются в сверхорганизм, наделённый синергией. Еще могу оценить: возможности и таланты всех составных частей не просто суммируются, но приумножаются.

Чисто технически констатирую: сейчас я отслеживаю доступные жизненные показатели уже для трех объектов, хотя шина вживлена лишь Элене. Они слились и я… тоже. Мне доступны пульсы, ритмика дыхания, данные по снабжению кислородом, нервные реакции, карты мозговой активности и многое иное. Всё это я мониторю и по возможности корректирую. Да, мне доступны данные, которыми оперирует сверхорганизм. Я затрудняюсь декодировать их, но малую часть интерпретирую. Это определенно — пеленг, он отстраивается по «шепоту ведьм», то есть по агрессивному вниманию, которое на себе ощущают Элена и Уроборос.

Дополнение. Сейчас фиксирую мозговые ритмы еще двух объектов. Вернее, беру их в режиме, который я определяю для себя условно как «эхо». Он похож на режим сбоя в моих логических блоках, когда некий процесс зацикливается и уже не нуждается в возбуждении. То есть может проявляться… беспричинно. В данном случае проявляется эхо двух созданий, которые не могут физически пребывать в мире, они мертвы: валг Пёс и врач из прошлого — Пётр Сергеевич, оцифрованный и позже стертый мною. Пса не могу идентифицировать, карта активности его мозга мне незнакома, но общие параметры и мнение Элены указывают на него.

Считывание столь комплексного и иррационального массива данных вводит меня в режим перегрузки. Однако пока я могу продолжать работать, я все еще снимаю часть тяжести с рассудка и нервной системы Элены, я мониторю и корректирую ее физические параметры. Это важно.

Активная и сознательная работа всего сверхорганизма меняется. От пеленга она переходит в фазу противостояния «врагу». Это ввергает меня в тотальный кризис морального порядка, поскольку я не могу прийти к выводу о верности их решения и о своей роли соучастника.

Но я буду поддерживать шину активной двусторонне, пока это в моих силах. Надеюсь, я смогу спасти Элену от выгорания.

Новое равновесие

Сим, не размыкая век, слушал голоса людей и рык валгов. Еще до рассвета в лагере ни покоя, ни порядка. Теперь так начинается каждый день. Этот — вроде бы пятый в новом счете. Хотя нет, седьмой. Двое суток после Ночи атаман не помнил вовсе, так что их груз пришлось принять Старику и Гансу. Когда отдохнувший Сим очнулся, он узнал лишь краткое изложение событий, и то из чужой ссоры. Тогда, как и теперь, в шатре нахально хозяйничала Айслу, с ней ругался тот пацан — внук шатрового, а ближние убито молчали. Им, воинам, было почти непосильно пережить крушение законов о ведьмах и валгах. Наверняка они полагали Сима отчасти неправым и даже сомневались в нем. Но сомневаться в Симе, Старике и Гансе одновременно… такое может выжечь изнутри кого угодно!

— Апа Бина сказала: идем все вместе! Апа самая умная, а? Вот так! — Айслу хлопнула в ладоши, словно шума без того мало. — А? Мы ведьмы, сила у нас, что за поход на ведьм, если у вас у самих нет годных ведьм?

— Как это нет? Наши ведьмы настоящие. Людей лечат, погоду правят, травы наговаривают и сочетают, — сипло, тихо возражал Нур.

Только хриплость голоса и отличает разговор этого утра от четырех прежних, на стоянке у гор и затем в походе. Уже два дня пальцы тьмы, их люди и их же случайное сопровождение — почти семь сотен малолетних и малоумных жителей покинутого скального города — движутся на восток, к устью великой реки, к городу Самах. Идут, широко захватывая простор степи между приморскими горами и притоком Идели.

Поход сложный, нет в нем единства. Людей пещерного города силой выволокли на свет белый: кто-то боялся красных муравьев до потери речи, кто-то не помнил солнца и полагал день — казнью, а жизнь под распахнутым небом — кошмаром. Старшие помнили за собой вину, младшие не имели даже силы и дара, но знали каждодневный страх…

Казалось, в первый же день случайная и неуместная общность распадется, красные муравьи и бывшие скальные ведьмы со всей возможной поспешностью удалятся в противоположных направлениях, чтобы надолго забыть друг о друге. Но старая Бина, едва очнувшись от очередного приступа плача, трезво и непререкаемо заявила: её люди пойдут к Самаху вместе с прочими.

Бина была среди тех, кто обустраивал скальный город. Она полагала, рано считать его разрушенным, пока «хозяйки» живы и благополучны. Этих самых хозяек Бина неизменно упоминала, морщась и стряхивая что-то с пальцев. Звала на искаженном тартаре «хужаби» или коротко «хуж». Вздыхала, качала головой, шептала: надо было проклясть кое-кого полвека назад, проклясть на смерть. Она колебалась и не успела, а после стало поздно. От огорчения Бина снова принималась плакать о детках. И совсем выходила из ума, стоило задать лишний вопрос относительно хужаби. Увы, всякий был лишним и причинял непомерную боль.

— А? Не трогай меня! Прокляну и сдохнешь, а? — проверещала Айслу. Сразу пахнуло лавандой и совершенно иной голос добавил мягко, ласково: — Трогай, а? Ты миленький. Научу всякому, вот так… Красивый мальчик, я научу, вовек не забудешь…

— Да пошла ты! — испуганно прошептал Нур.

Слышно, как он рвет на ощупь полог и дышит, высунувшись из шатра. Возится, плещет водой, шипит и ругается. Значит, руки дрожат и умыться едва получилось.

Сим зевнул и открыл глаза. Мнение о внуке шатрового он трижды поменял за эти дни, небывалое дело! Парень не слабак, как казалось сначала. Мысль о том, что он не умеет принимать решения, тоже ложная. Наконец, избалованности в нем немного, хотя сперва именно такое качество виделось ярко. Нур… у деда Пётры нашлось подходящее слово: деликатный. Нур многовато думает о других и о том, как бы не причинить неудобств. Деликатность мешает ему жить в степи, где простые решения всем привычнее. Нур, если вглядеться, похож на друга Дэни, который в пять лет был способен встать на пути бешеного лиса с ничтожным ножом — и после пожалеть того же убитого лиса… Ведь болезнь не вина, а беда.

— Обидела? — шепнула Айслу, когда Нур отдышался. — Держи, вытри лицо. Дурак ты, вот так облиться. Ты что, дитя малое, а? Ну… ну да, я такая. Такая я есть, вот. Зачем сказал, в матери тебе гожусь? Зачем, а? Разве я старая?

— Ничего я не говорил!

— А подумал? А? — Айслу гордо тряхнула головой, подтверждая свою правоту. — Вот так!

Подбоченясь, Айслу обернулась и увидела, что атаман проснулся… охнула, всплеснула руками и вьюном скользнула прочь из шатра. Что творится в её голове, лучше и не думать. Вчера утром руки себе резала, решив, что сказала недопустимое и «хозяин» зол на неё. Позавчера намеренно обварилась кипятком, казня себя за остывший взвар, ведь «хозяин» пил и поморщился… Причину самонаказания каждый раз выяснял Нур, только ему ведьма жаловалась — резко, неумело, с болью и криком.

— Вы самый мудрый атаман степи, — тихо молвил Нур, подал кружку отвара и подвинул ближе свежую рубаху. — Как вы поняли, что нельзя убивать их? Дед пока зол, но я говорил с ним три раза, водил его к апе Бине. Он задумался и понял, что мне стыдно за весь род. Отец зарезал ведьму. Ей было пятнадцать. И дед приказал удавить трех. Была голодная зима, люди искали виноватых. Теперь понимаю, а тогда… — Нур прямо посмотрел на атамана и сморгнул слезинку, хотя ему было неловко выглядеть слабым. — Я бросал в них грязь и желал им смерти. Получается, мне можно проклинать и ненавидеть, а им нельзя.

— Что за ссора сегодня?

— Валги порвали человека из скального города. Ночью, насмерть. Почему, мы не смогли понять. Люди озлились, сам Ганс унимал их. После апа Бина смотрела и сказала: тот человек… — парнишка нагнулся и шепотом выговорил: — давно мертвый. Его подняли хужаби, собравшись вместе. Еще апа сказала, мертвый шел с нами и имел цель. У таких всегда цель, и, пока не исполнят, не лягут прахом. Цель или вы, или Старик. И еще. Они неживые, но долго не пахнут смертью. Месяц, даже два… Валги их чуют. Айслу рыдает с ночи. Говорит, должна была найти мертвых, которые вам опасны. Много говорит, очень тихо. А после иное кричит. Ну, вы знаете. Вот я и пришел. Боялся, она…

Парень совсем смутился и стал бочком двигаться к выходу. Сим прищурился, жестом вернул Нура на место рядом с собой.

— Ты не был у пещеры выбора. Скажу даже так: никогда не видел вод озера Хиль.

— Как вы узнали? Я сильно болел в год выбора. С зимы, и всю весну. Только к середине лета начал выползать из шатра. И после никогда не ходил на охоту в горы, такой был запрет от отца.

— В тот год твой отец зарезал ведьму? — морщась и уже жалея о вопросе, выговорил Сим.

— П-почему вы так… — Нур задумался и нехотя кивнул. — Под осень. Он отправил меня на дальнюю охоту, хотя я был еще вовсе плох. Обузой стать опасно, всем из-за меня труд и заботы. И я решился, хотя слабым себя показать стыдно. Я в первый же день развернул скакуна. Потому и видел. Значит, это связано…

Нур побледнел, замотал головой и даже отодвинулся. Он уже понял ответ, но все еще надеялся, что ошибается.

— Ты умен, весь в деда, — поморщился Сим. — Знаешь, многие в степи скажут вслух, что быть отцом Эта — великая честь и радость. Простые слова! Чем старше становлюсь, чем меньше уважаю людей, громко твердящих простые слова. Не прячься от своих мыслей. Не суди сгоряча. Я знал отца Дэни. Думаешь, он был рад отдать сына дикому полю? Гордость, уважение… или сын, который тебя помнит и однажды введет в шатер жену, и порадует внуком. Кошмарно нечестный выбор, правда? К тому же дети, будущие Эты, обычно самые дорогие сердцу родителей.

— Зачем сказали мне… такое? — сглотнув комок, выдавил Нур.

— Твой дед задал вопрос мне, отчему. Я быстро выбрал ответ, но неполный. Сперва я думал, шатровой хочет посмотреть на меня, неудобного ему атамана, и обсудить меня с ближними. Но я ошибся. — Сим чуть помолчал. Ему нравилось умение Нура не вспыхивать сиюминутным гневом. Только Айслу, если разобраться, делала этого пацана настоящим ребенком, крикливым и открытым в выражении чувств… Многие смогли бы в его-то годы промолчать, выслушивая намеки самого темного толка о делах отца и деда? Нур в первый миг словно окаменел. Прежде это казалось слабостью. Теперь — наоборот. Сим вздохнул и продолжил, хотя не собирался говорить подобного: — Хочу ли я быть отчим? Ложный вопрос. Таков груз на моих плечах. Посильный. Твой груз стал бы еще тяжелее, войди ты в пещеру. Сейчас может показаться, что болезнь в год выбора сняла груз с твоих плеч. Ложь. Ты не входил в пещеру, но ты живешь наособицу, будто выдранный из мира. Твой дед увидел, понял и ему стало больно.

— Разве можно изменить что-то?

— Сходи к Старику. Если повезет, он отругает тебя, — задумался Сим. — Поговори с отцом. Он знает, что ты видел, как он убил ведьму. А ты молчишь который год. Нет сил идти одному, возьми с собой Айслу. Она много кричит, но ты ведь понял, она такая не со всеми. Вон как с утра набивалась тебе в мамки. До того смешно, хоть плачь.

Нур кивнул и отвернулся. Почти вслепую выбрался из шатра. Сразу стало слышно, куда он побрел — голос Айслу тонкий и звонкий, шумит она непрестанно. Сим немного послушал, откинул войлок покрывала и встряхнул рубаху. Вышивка тонкая, сложная. Не иначе, кто-то из скальных ведьм расстарался, завидуя Айслу. Или сама апа Бина велела сшить. Уже поняла, в заговоры атаман не верит, но подарок из вежливости примет.

Лагерь теперь шумел сильнее, но ровнее. С ночной бедой разобрались, скакунов пригнали, готовятся выйти в путь. Сегодня он будет неутомительным. До стен Самаха и ребенок дотопает к ночи, не запыхавшись.

У шатра негромко заржал Яран, намекнул, что без друга ему скучно. Сим затянул пояс, еще раз проверил сапоги и выбрался наружу. Ближние стояли понуро. Обычное в последние дни зрелище. Ревнуют к пацану, который вдруг получил право навещать атамана хоть посреди ночи. Злятся на Айслу: кто она вообще такая? На каких правах хозяйничает в шатре? Но, накопив немало сомнений, ближние молчат о них. Вопросы ведь таковы, что солидный человек их в лоб не задаст.

— Эт не появлялся? — как обычно в последние дни, спросил Сим.

— Старик сказал, степь горит, — оживился ближний, который как раз теперь бережно укладывал дерн на место ночного кострища. — Сильно горит. Сказал, долго его не увидим.

— Как тебе Нур? — прищурился атаман.

— Вертлявый, — с вызовом сообщил ближний, польщенный тем, что его мнение интересно отчему.

— Матушка его умерла. У отца теперь две женщины, и обе как-то не всерьез. Парень гордый… трудно ему. Считай, остался без дома. Займи его чем-то утомительным, — попросил Сим. — А то одна Айслу шумит, жить ему помогает. Он весь увял от мыслей. Много думает.

— А-а, — невнятно отозвался ближний. — В деда, значит. Выбьется в шатровые.

— Может быть, — Сим усмехнулся шальной мысли, мелькнувшей у самого дна сознания, вроде рыбки в случайном солнечном блике. — Мало мне было с его дедом мороки… если я прав.

Сим почесал лоб Ярана и зашагал прочь. Тем самым дал ближним собрать шатер без своего участия. Это считали за награду: не вмешался, а то вроде и не свои они, если их помощь не принимается безусловно.

— Молчит Алекс, — шепнул атаман. — Нехорошо. Закрутил я бурю на полстепи, как-то она раскидает людей?

Вороной Штейна стоял у шатра Старика, чуть поодаль лежали и делали вид, что спят, два крупных акэни. Значит, рядом кто-то ценный для стаи. Сим задумался, порылся в мешочке у пояса, добыл несколько обрезков сушенного корня ай — любимого лакомства Ярана. Усатая морда тотчас сунулась в ладонь. Похрустев корешками, скакун мирно фыркнул и сам побрел, чтобы встать в стороне от соперника-вороного. И даже не оскалился на валгов. Из шатра выглянула Арина, улыбнулась названому брату, пошла навстречу. Акэни не шевельнули и ухом. Затем, кряхтя, из-под полога выпутался апа Пётра, и валги дружно подняли головы.

— Что и было ясно с самого начала, — кивнул Сим. Поискал взглядом Штейна. Подгреб под руку сестру. — Старик болеет?

— Нет. Учитель смотрел его глаза. Очень годное для операции состояние каты-ракты, — медленно и старательно выговаривая незнакомые слова, сообщила Арина. — Она вызрела, такую опытный врач хорошо срезает. Но учитель велел нам с Рином искать другой способ. Он уверен, что валги не умеют лечить просто потому, что не поняли своего умения. Он сказал… виб… брация. Так Рин дробит камни в почках, мы уже точно знаем. Мы пробовали, двум людям помогли. Ну, сперва им сделалось худо, а после-то на поправку пошли.

— Где апа ночевал сегодня? У тех больных?

Арина указала рукой на дальний, у самого края стоянки, шатер. Уже свёрнутый, но место помнилось девочке внятно.

— Где валги порвали неживого?

Тонкая рука чуть сместилась. Арина ойкнула и задышала часто, испуганно. Тоже поняла: мертвый охотился не на Старика или атамана, как решили люди степи, ведь для них эти двое — самые ценные.

Ганс подошел со спины, хлопнул отчего по плечу и тоже проследил направление, указанное дрожащей рукой Арины. Выругался негромко на редком для степи наречии, слегка похожем звучанием на германику.

— Я к тебе шел, Рубач, — пророкотал Ганс и добавил своим обычным, довольно громким шепотом. — Ты уже понял, да?

— Из-за меня, Старика или тебя валги никого не порвут. Принцесса не послала бы акэни, чтобы охранять… одинцов, — кивнул Сим. — Штейн, ты проверил наших ведьм? Все в лагере?

— Да.

— Ближние шатровых?

— Да. Я искал подонка в том же порядке, Рубач, — Ганс вздохнул, нагнулся ближе к уху. — А только пропал мой ближний! Плохо. Слепой я получаюсь. Он был рядом три зимовки, три! Да мы вместе…

Ганс отмахнулся от несказанного, резко отвернулся и побрел прочь. Сутулый, косматый, страшный в своем горьком, подавленном гневе. Люди шарахались и спешили собраться в поход. Словно промедление теперь — их прямая вина перед Штейном.

— От учителя ни на шаг, — строго велел Сим и подтолкнул Арину по направлению к апе Пётре. — Ты ведьма, Рин опытный акэни.

— Братик, но почему его? — Арина заглянула в глаза и задрожала… и ведь ясно, не от страха, от обиды за важного ей человека. — Он самый добрый. Он никогда не убивает, даже врагов. Клятва такая. Настоящие врачи обещают беречь жизнь.

— Что связало людей и стаю? Эли и апа Пётра. Две ниточки. Только две, — грустно ответил Сим. — Что станет, если порвать их? Думаешь, вернется прежний закон, люди и валги перестанут друг друга замечать? Нет, у валгов прорежется новый закон. Они найдут новое место для людей в мире. Может, принцесса с нами, как с крысами… Вдруг мы и правда не стоим большего, если апу Пётра не убережем?

— А как же Эли? — шепотом ужаснулась Арина.

— Алекс молчит, принцесса ушла из лагеря и увела Кузю. Думаю, у Эли всё очень плохо. Еще думаю, не совсем безнадежно: акэни здесь и настроены мирно.

— Я не умею думать, как ты. Будто люди прозрачные, будто тайны на виду, а тьмы ничуть нет, — Арина смущенно пожала плечами. — Но ты не сомневайся, от учителя я ни на шаг.

Она сразу направилась выполнять обещание. Даже кулаки сжала. Рин тенью возник за спиной девочки, словно шагнул из пустоты. Повернул морду и глянул на атамана. Сим кивнул и чуть поклонился. В старого валга-защитника он верил больше, чем во многих людей, даже ближних. К тому же Рин определенно осознал то, что не поняла Арина: ей нужна защита, и вряд ли меньше, чем старому учителю. Она тоже ниточка, тоненькая — но способная наметить узор новой жизни… если сама уцелеет.

От шатра Старика надвинулся топот. Громадный вороной скакун приплясывал и шел боком, огибал по широкой дуге извечного своего табунного соперника — Ярана. Пусть рыже-пятнистый суше и ниже, в стычке ни разу не уступал. От прежних встреч у вороного шрамы на шее и крупе, у Ярана тоже отметины: следы укусов на спине, грива не растет в двух местах, где была вырвана с мясом.

— Мало вам кобылиц в степи? Делите их всякий день, даже когда рядом нет ни единой, — хмыкнул Сим. На душе стало чуть легче. Хоть кому-то доступны простые решения. — Яран! Хэй, ай-хаа…

Скакун услышал любимую присказку, подпрыгнул на месте. Кинул задом и помчался на зов. Сим прянул в седло на ходу, сразу закрутил Ярана, задавая направление. Он устал тащиться тише кроля, пережравшего и готового со вздутым брюхом издохнуть от жадности. Сим ощущал лагерь именно так — люди слишком долго потребляют сплетни и страхи, они перестали трезво судить, отупели.

Яран несся, визжал от восторга. Быстрее и быстрее, словно там, за холмом, вышитая лента, дарующая победу в трехдневных скачках. Позади, в пыли, голосили ближние, они опять не уследили, запоздали понять настрой атамана, которого теперь не вразумить, не догнавши… А как догнать, если Яран дважды приходил в скачках первым?

— Ай-хаа, — прокричал Сим во всю силу голоса!

Сжал в зубах встречный ветер, сплетенный с прядями гривы. Расхохотался и хлопнул Ярана по спине, подзадорил. Сразу прижался к гриве, уложил щеку на её гребень — не злись, я доволен твоим бегом и вовсе не хочу унимать тебя. Лети, сияй на солнце, гордись собою…

Когда темный пот спрятал золото масти, а пена создала сплошной узор на шкуре Ярана, Сим отпустил повод и постепенно выпрямился в седле. Скакун замедлял ход. Он дышал глубоко и чуть хрипло: еще не устал, чтобы просить передышки, но уже растратил утренний злой задор. Охотно сам выбрал темп и длину повода. Пофыркал, дергая головой — выпросил право избирать путь. Направление в целом осталось прежним, но теперь Яран часто отклонялся в сторону, чтобы подняться на приметный холм, вскинуться на дыбы и протанцевать круг-другой. Табунные вожаки именно так ведут себя в дальнем кочевье. Им важно видеть угрозы и показывать себя — неутомимых, уверенных.

— Я не умнее табунного вожака.

Сим встряхнулся, сбросил брызги пота с коротких волос. Как обычно, после Ночи волосы сделались ободранные, ломкие. И, пока атаман спал, ближние усердно укоротили их, сожгли срезанные и развеяли пепел. В наговоры — даже на крови и волосах, самые сильные — Сим не верил, так что расстарались, пока он не мог возразить.

Атаман фыркнул, запрокинул голову и глянул в полдень, щедро заливающий светом весь мир. И крикнул туда, в ослепляющий диск сияния:

— Не умею долго жить в толпе! Делаюсь стреноженный. Хэй-таа.

Яран довольно заржал, он сразу учуял в крике похвалу своей резвости. Ящерицей скользнул по боку холма — ниже и ниже, к берегу речки. Сбавил ход, зашагал по вязкой грязи иссохшего русла. Осень близко, но дождей нет, — отметил атаман, привычно вгляделся в почву, потоптанную многими копытами и лапами, отметил важное любому человеку степи: близко водопой. Река до того ослабела, что сделалась ручьем и вот-вот исчахнет до цепочки мутных гнилых луж… Еще одно доказательство того, что Старик прав: степь высохла. Не здесь, но горит — и горит широко, опасно.

Плохо, жалко людей. Дважды плохо: Эт так занят и устал, что вряд ли навещает Эли. Получается, она совсем одна.

— Странно, — насторожился Сим.

Еще бы! Видеть приморскую степь такой — странно. Не так давно Сим проезжал поблизости, как раз забрал Арину из города Самах и шел на запад… Степь была иной, в лощинах пряталась зелень, малые реки журчали, хвалились достатком воды. Да, не такой глубокой, как по весне, но достаточной. Дышалось легко, сухость не першила в горле. Откуда вдруг навалилась стремительная засуха, да под осень?

Яран резко прыгнул вперед-вбок, завизжал, подбирая задние ноги, чтобы, если нужно, мигом крутнуться и ударить копытами. Сим покачнулся в седле, огляделся: три здоровенных акэни замерли близ зарослей пыльного ивняка. На всадника смотрели с особенной, горькой настороженностью. По взглядам Сим прочел уверенно: эти акэни не бывали в лагере. Они первый раз показывают себя человеку, первый раз смотрят глаза в глаза, нехотя и трудно нарушают прежний закон — не замечать и не быть замеченными.

— Белая эри не рычит, но стаю вмиг подмяла… — улыбнулся Сим, отмахнулся от сказанного и, опуская руку, хлопнул Ярана по холке, успокоил. Поправил себя же: — Не подмяла! Грубое слово мужчин, табунных вожаков и прочих простаков-Рубачей. Она дала рассмотреть себя. Только-то… Куда ведьмам до Кузиной мамы? Я человек, к тому же удачно женатый. Но даже я дышу неровно, когда слушаю её пение. Готов поклониться как старшей. Она молода, но я вижу её равной Старику. Значит, — Сим снова похлопал скакуна по шее, — Яран, нас хотят направить по верному пути. Нашелся такой.

Акэни неторопливо спустились с холма и заняли место справа-впереди, не особенно близко. Шагов двадцать придерживались того же направления, что и скакун атамана, а затем приняли левее, перепрыгнули грязь главного русла. Яран возмущенно фыркнул, тоже прыгнул. Следовать за акэни ему не нравилось. Валги, ни разу не оглянувшись, взяли еще левее. Долго бежали, наращивали резвость, кажется, до предела — слышно по глубокому звучному дыханию. Затем четырехлапые проводники хором рыкнули и рассыпались в разные стороны, пропали. Яран презрительно тряхнул гривой, взлетел на холм и затанцевал. Круг, еще круг… Сим почти сразу увидел то, что желали показать валги.

Река под холмом выкладывала широкую петлю, выпячивала к северу грязевое дно болотца в оплетке рыжей травы с черными штрихами камыша. В этом-то ненадёжном укрытии и спряталась люди. Пятеро, — пересчитал Сим и отметил особенности лагеря чужаков: нет скакунов и костра, нет и шатров, псов, охотничьей добычи. Пахнут — ветерок в помощь — прогорклым маслом и порохом. А еще самую малость лавандой.

Сим переливчато свистнул, обозначил себя. Позволил Ярану вволю покрасоваться, пока в низине, в шуршащем страхами сухом болоте, паниковали и выбирали, что же делать. Решились: встали в рост, понурили головы. Двое держали оружие предков в вытянутой левой руке. Так горожане показывают мирные намерения. Вот медленно положили оружие и выпрямились, развернули пустые ладони в сторону гостя. Атаман хмыкнул с сомнением, ведь запах лаванды никуда не делся.

— Тартар степи знаете? — издали, громко предположил Сим и дождался кивка горожанина, стоящего впереди, старшего по возрасту и, вероятно, положению. — Зачем вы здесь? Вышли из ворот, чтобы жить в степи? Или опять у вас охота, которая не для сытости, а вроде шутки?

Пока скакун приближался к чужакам, Сим изучал их старшего. Лет сорок на вид, худощавый, довольно рослый. Волосы совсем черные и гладкие, глаза узковаты, кожа светло-медная… близ Самаха много раз доводилось видеть похожих людей. Был слух: их род перебрался откуда-то с востока, из городов, совсем удаленных от степи. Люди эти на торге у стен вели себя толково: умели молчать и наблюдать, и тем отличались от смуглых кудрявых южан, слишком крикливых и хвастливых. Отличались и от заносчивых молчунов с лицами степного толка — таких, как Стратег. Меднокожие не несли себя, как сокровище мира. Впрочем, — напомнил себе Сим, — не стоит заранее создавать ожидания. Люди все разные, от внешности и даже родства их поведение мало зависит. Люди — существа, чье подлинное лицо спрятано под плотным покровом зримого.

— Вы… нам… надо говорить, — старательно разделяя слова, с запинкой промямлил старший из горожан. Он довольно долго молчал, пока Сим приближался. Всмотрелся, прищурился… И вдруг воодушевился, даже перестал запинаться. Однако, намеренно или нет, продолжил строить разговор так, будто общается с малоумным. — Тебя помню! Мы дали клинок. Я был пятый слева от Стратега. Ты сказал: любой может выйти в степь. Не будет убит. Слова в силе?

— Трудный вопрос. Пока я один, в силе. Но говори, как со взрослым, не надо показывать «пять» на пальцах. Будь я не один, ближние решили бы, что это прямая обида.

Сим усмехнулся, когда горожанин с долей недоумения уставился на свои растопыренные пальцы. Отвернулся, принялся шептать, и ему вторили прочие. Совещались, ругались… Выждав, пока суета поутихнет, атаман подбодрил скакуна коленями, одновременно укоротил повод. Яран собрался и пружинистым шагом сблизился с чужаками. Замер в двух недлинных прыжках от крайних камышей.

— Говорите, но прежде выберите удобное вам наречие, — мягко предложил Сим. — Мне слышится, альраби юга вам роднее, чем тартар восточной степи. Не упрощайте слов и смыслов. Не пойму, переспрошу.

Сим повторил приглашение на альраби, дав горожанам время отдышаться. Облокотился на луку седла и чуть наклонился вперед, выразил полное внимание. Запах лаванды не усиливался и не пропадал, и это беспокоило. Незримые акэни определенно были рядом, и это обнадеживало.

— Когда вы, дика… гм… люди степи, пришли, мы отдали клинок и думали, что откупились. Так обещал Стратег. Но ты сказал, что мы влезли в чужую игру. Мы думали, это угроза. Ты сказал, в городе кто-то умер. Мы решили, тоже угроза. Но ты советовал нам быть осторожнее с сомнительными союзниками. Так? Ты оказался прав. Стратег Оссы чужой нам. Мы дали ему власть говорить от лица города. Позволили уйти, оставив в Самахе много такого, что и теперь для нас опасно и неожиданно. Мы до поры не понимали, были слепые. Но вчера случилось страшное. Такого нет в записях хранителей и даже архивах предков. Я сразу вспомнил твои слова. Было решено искать дика… людей степи. Хотим узнать больше, потому что ответа нет в стенах города. Мы, люди Самаха, готовы обменяться. Скажи, что тебе ценно, возьми это и дай ответы.

— Ложные три слова из пяти, — Сим намеренно отчетливо повторил жест горожанина: поднял руку, сперва оттопырил три пальца, а затем все пять. — Не чую взглядов тебе в спину, значит, ушел ты тайно. Вот первая ложь. Допустимая. Хуже иная. Ты, как мне видится, стоишь на спинах двух скакунов, готовых разбежаться: не атаман и не шатровой. Как пояснить? Атаманы ищут новое, шатровые оберегают привычное. Атаманы торят путь жизни через голод и буран. Шатровые заранее избирают безопасный путь, чтобы кочевье не застигли ни голод, ни буран. Я хорошо пояснил?

— Да. Ты прав, я не то и не это, и я ушел за ворота тайком, — прищур горожанина обозначил вызов. — Я сын первого хранителя. Родной, старший. Это много… и очень мало. Я отвечаю за склады в порту, принимаю и провожаю дальние поезда. У меня нет власти, но есть влияние. Я хорошо пояснил? — Горожанин вдруг сорвался и крикнул: — Не тяни душу! Или сгинь, или сядь и слушай. Я знаю, ты не один. Вы, дикари, всегда толпой ходите. Но мы не убили зверя, не сожгли траву и не отравили воду. Что не так?

Атаман рассмеялся и прыгнул из седла. Жестом попросил горожан подождать и принялся вываживать скакуна, похлопывать по шкуре, расседлывать. Горожане после срыва своего старшего сделались окончательно тихими. Затравленно глядели на дикаря, в глаза названного дикарем… Сим протирал шкуру Ярана скрученным пуком травы, искоса поглядывал на чужаков. Собирал приметы внешности и поведения каждого. Подозрения вызывали двое, наверняка рожденные вне стен Самаха. Хотя найти пришлого — не значит найти источник запаха лаванды. После переполоха в Пуше стало понятно: ведьмы могут жить в кольце стен долго, считаться за своих. И все же…

Сдернув заседельный торок, Сим расправил тонкий войлок скатки и набросил на спину Ярана. Увязал концы снятой уздой, отпустил скакуна пастись, напоследок прощупав ноги от пясти и ниже. Выпрямился, осмотрелся. Близ пересохшего болотца нашлась полянка, выстланная мелкой гусиной травой: ни пыли, ни ломкой сухости. Если снять дерн, если копать вглубь долго и бережно, можно найти под такой полянкой жилку родника. Потому в степи гусиные полянки называют «пульсовыми», под их травяной кожей бьется жизнь, ведь вода — она и есть жизнь… Пульсовые полянки считаются лучшим местом для трудного разговора. Они дают душе красных муравьев ощущение покоя.

— Вы везучие, — улыбнулся атаман. — Валги вас не порвали, хотя могли. Степь вас не высушила и грозой не прижала, хотя осень близко. И, опять же, вас угораздило встретить меня, одного. Не совсем случайно я здесь, но ведь и не намеренно!

Подхватив седло, Сим перенес его на край пульсовой. Бросил перед собой мешок с запасной рубахой и прочим имуществом, какое ближние собрали поутру. Сел на пятки и жестом указала место для собеседника: напротив или сбоку. Вынул из мешка сухое мясо и принялся строгать, выкладывать ломтиками в ровный ряд.

— Трудно говорить без натянутой меж нами ткани? — полюбопытствовал Сим, устав от молчания горожан, от их неумения сразу принять решение. — Начнем с того, что ветер в мою сторону, заразу вам не вдохнуть. Добавим вот что: я здоров, врач, он из города Пуш, смотрел и подтвердил. Дышите спокойно и не тяните воротники на нос. Это важно. Вы правы, я тот еще дикарь. Когда чую страх, делаюсь котом. Кто вспотел и дрожит, тот мне не собеседник, а мышь. Я принимаюсь играть… После бываю зол на себя, но после — это поздновато, да? Пока я не играю, я внимательно слушаю. Есть не заставляю, хотя шейная мышца буй-быка вкусна. — Сим не удержался и добавил, ведь двое горожан отступили на шаг и дрожали так крупно, что не играть на их страхе сделалось вовсе трудно: — Буй-быков я ценю как добычу в верховой охоте. Яран резвее любого из них. А мой нож как раз таков, чтобы при точном ударе войти меж ребер и дотянуться до сердца.

Пальцы погладила рукоять, сжались в боевой захват, быстро и точно показали тот самый удар. Любимый! Атаман едва удержался, чтобы не начать объяснять вслух, что охота загоном — не забава, а игра со смертью. В голодный год непросто настичь отощавшего, легкого буй-быка. Надо прыгнуть точно на загривок и удержаться, а после есть лишь миг, чтобы остановить сердце, иначе бык покатится кубарем, сомнет врага… Сим покаянно вздохнул и молча сменил хват на мирный, для нарезки мяса.

— Я тебе не мышь!

Старший из горожан крикнул и сделался ярко пятнист, Сим даже испугался за его рассудок. Губы белые, в двух местах прокушены… шагает, как слепой. Шатается, но упрямо приближается. Рухнул в гусиную траву, отшиб себе копчик. Больно — вон, слезы из глаз. Но снова ползет, упрямый! Сел по другую сторону от вьюка, совсем близко — на расстоянии вытянутой руки. Сел и дрожит. С третьей попытки только и смог цапнуть ломтик мяса… который сразу выпал. Был подобрал и снова упущен. — Я не мышь! А ты и вовсе непонятно, кто!

— Сим, — атаман вежливо поклонился. — Ты слышал мое имя тогда, у стен города.

— Калим, — сквозь зубы процедил горожанин. Со свистом выдохнул. — Кроп! Шея затекла. Вызови уже своих из засады. Мне кажется, вот-вот в спину ударят. Не могу так.

— Кто выдумал, что в степи все и всегда — толпами? Ближние нагонят меня позже. Такие, как я, редко… толпятся, — Сим искоса глянул на людей за спиной Калима. — Еще раз скажу. Я Сим, тот самый Сим, отчий атаман степи. И я давно учуял лаванду.

Трое горожан за спиной Калима остались безучастны к сказанному, зато четвертый дернулся и бросил тоскливый взгляд на дальние, густые заросли камыша…

— Ты шалва, — Сим указал на смуглого юношу с внешностью, весьма обычной для жителя Самаха. — Сперва я подозревал его и вот его. Но ты выдал себя. — Сим подался вперед и прорычал: — В глаза смотри! Ты шалва, ты знаешь закон. Вот мой клинок. Предки отковали его, когда были дикими, как я. Очень давно. Предки вложили в стальной стержень яростную человечью душу. Мурамаса имя ему, он жаден до крови. Он ищет в людях тьму, чтобы вскрыть её нарыв и через наказание освободить повинного. Нет в тебе вины, рука не потянется к рукояти. Но если есть…

Договаривать Сим не стал. Он держал взгляд шалвы, как натянутый аркан! Парень дышал хрипло, кусал губы, не мог даже пошевельнуться. Страх заменяет внушение. Это еще бабушка знала. Он, Сим, запомнил и научился использовать, пусть редко. Неприятно унижать людей, опасно целиком обнажать их слабость. Но сейчас — нужно.

Зашелестела древняя сталь, покинула черные ножны. Сизый узор лезвия под солнцем лоснился, как шкура змеи. Атаман медленно поднял клинок и установил между собой и шалвой, чтобы взгляд того переместился на оружие.

Сим помолчал, проследил, как шалва потеет, ведь он теперь не способен отвести взгляд от клинка. Клонится вперед, хрипит…

— Суди строго, но справедливо, древняя сталь, — напевно выговорил Сим.

Меч лег плашмя на раскрытые ладони. Сим исполнил низкий поклон, перевернул клинок. Установил острием вниз, чуть нажал на рукоять. Сталь без усилия прошила мешок с вещами и коснулась травы. Оскорбить клинок втыканием в грязь Сим не смог. Осторожно убрал руки… Мурамаса даже не покачнулся. Взгляд шалвы упирался в основание лезвия. Сам шалва оцепенел и, кажется, не дышал.

— Калим! Не надо кланяться клинку, я не жду подобного, — обычным голосом посоветовал Сим. Он не сомневался, что шалва уже не разбирает слов, он парализован ужасом, который глубже и губительнее полноводного осеннего болота. — Отложи мясо! Подавишься, придется мне грязными дикарскими руками бить тебя по чистой городской спине. Мне недавно рассказали про бактерий и вирусов. Знаешь, я пока не поверил, но звучало захватывающе. Их несметно много, но убить их иной раз труднее, чем буй-быка.

Рука старшего из горожан наконец послушалась рассудка и бережно, двумя пальцами, сжала ломтик. Сим мысленно посочувствовал собеседнику, ведь со стороны чудачества атамана при первой встрече мало кто из своих, муравьев, принимает спокойно. Увы, скушать мясо Калиму снова не удалось: подавился он до того, как начал жевать: как раз услышал о вирусах. Затравленно глянул на атамана и кривовато улыбнулся.

— Ты точно кот.

— Вообще-то не кот. Я зверь покрупнее, — промурлыкал Сим. — Хотя бы понюхай, лизни. Лучшие приправы мы берем у лесников. Для копчения и для выдержки. То и другое, копчение и выдержку, даём припасу для дальнего пути. Редко угощаем таким. Из уважения и для начала разговора. Выдержанное мясо пролежит лето во вьюке и не испортится, даже вкус не поменяет. Солоновато, надумаешь есть, запивай. Вода имеется?

— Да! — встрепенулся самый рослый горожанин, явно очень сильный.

Наверняка страж стен, — прикинул Сим, уделив и этому человеку толику внимания. Больше он не стоит, насквозь понятный. На лице написано: ближний, уважает своего старшего и пошел за ним охотно. А то и против его же приказа. От первого страха очнулся, и теперь нарушение привычных ограничений города душит его злобой. Но он молчит. Так бы поступил и толковый ближний степи. Любые вопросы, если нет мочи смолчать — они задаются без посторонних… Вот парень добыл флягу, подсел к Калиму вплотную. Держит наготове крышку, наполненную водой. Вовремя: Калим как раз заставил себя, перебарывая рвоту, проглотить первый кусочек. Удивленно хмыкнул.

— Не так плохо, как я ожидал. Хотя отдает старыми грибами, — он выпил воды и смог почти спокойно говорить. Нахмурился, глянул на меч, на каменного от напряжения шалву. — Ничего не понимаю. То есть чужие традиции надо уважать… но эти поклоны, имя клинка… То тебе важно, то неважно. И вирусы. И вот: ты сказал «тот самый Сим». Разве в городе кто-то знает тебя или иных Симов?

Шалва вдруг завизжал — пронзительно, тонко!

Визг застал Калима врасплох. Горожанин отшатнулся, уронил крышку фляги, расплескал остатки воды и чуть не завалился на спину, но был подхвачен под плечи ближним.

Тело шалвы вывернула судорога, словно в позвонки вдет шнур и он тянет, выгибает спину дугой… Затем тело сжалось пружиной, рывком метнулось вперед, плашмя рухнуло… ладони капканом сжали рукоять клинка Мурамасы!

Шалва — а в степи мужчин с темным даром обычно именуют так — полностью оправдал ожидания атамана. Этот человек был слаб душою, его с детства обучили наговорам, а может и проклятиям. Неизбежно он, распространитель тьмы, сам привык опасаться тьмы. Потому сразу поверил в легенду о душе древнего меча. Хотя Сим в общем-то выдумал её прямо теперь, пока глядел в глаза шалвы и подбирал слова, которые ниже гнули и без того горбатую душу.

Сим, не глядя, сгреб ломтики мяса и отодвинул, чтобы шалва их не смахнул в траву. Внимание атамана пока было отдано шалве, Сим следил без злорадства и жалости, как страх уродует человека, обращает его собственный дар против него же. Поверив в мстительность клинка, шалва выдумал и сразу нашел в себе признаки внешнего влияния, раздул их, как малую искру… и теперь горит в бешеном пламени отчаяния. Шалва мнит себя проклятым! Пальцы белые, отлепить их от рукояти невозможно, словно они вросли! Глаза бешеные, навыкате, пена каплет с губ, шея начинает подергиваться.

— Что ты делаешь с ним? — Калим потянулся, нашаривая за спиной на поясе оружие. То, которое не отложил в сторону, когда показывал мирные намерения. — Прекрати! Немедленно!

— Не я, — Сим строгим жестом посоветовал убрать оружие. — Он сам делает это с собой. Как я понимаю, вина его весомая, то есть кровная. Сейчас узнаем больше. — Сим подался вперед, вцепился в подбородок шалвы, заставил прямо глядеть в глаза. — Я — Сим, отчий атаман, хозяин клинка с именем Мурамаса. Ты — убийца, пойманный древней сталью. Вскрой нарыв тайны, и клинок отпустит тебя. Даже если приговором будет смерть, ты умрешь свободным. Понимаешь?

— Да! — прохрипел шалва. Ладони, только что накрепко слитые с рукоятью, расслабились. Тело обмякло. — Да. Что надо рассказать, отчий?

— Когда ты пришел в город? Как?

— Семь дней назад, я сопровождал свою хужаби, ведь я раб. Мы вошли через калитку в стене. Нас впустили и забыли об этом.

Сим кивнул. С некоторым злорадством понаблюдал за лицом Калима, еще недавно надменного, ведь, что бы он ни говорил, внутри полагал себя человеком, полностью отличным от сидящего напротив дикаря. С грязным Симом приходится дышать одним воздухом? Есть его угощение? Нет выбора… Себя-то горожанин считал героем, пока сознательно жертвовал здоровьем, а то и жизнью, во имя родного Самаха.

Каково же «герою» узнать: семь дней — семь! — он дышал одним воздухом с иным дикарем, и наверняка ел с ним из одной миски, пил из одной фляги… Вдобавок помнил этого человека как горожанина, знакомого давно и близко. Чужого он бы не принял в группу, собранную для похода в степь тайно и спешно.

— Калим сам решил выйти из города или вы подтолкнули его? — голос Сима хлестнул по нервам Калима, и горожанин ссутулился.

— Сам. Для хужаби это было плохо. Совсем плохо! Он слабо принимал влияние и не забыл свой план уйти. Мы не смогли дать ему сонное зелье, страж стен был рядом. Нельзя было убить, он сын хранителя, смерть в городе не сделать незаметной. Много шума. Хужаби приказала сопроводить. Убить тихо, подальше от стен… Но я чуял кожей: рядом акэни! Я ждал случая.

— А что, твоя хужаби решила захватить город? Ей было важно, чтобы об этом не узнали вне стен, в степи?

— Я не знаю ответ. Моя хозяйка в третьем ряду у стоп великой хуж. Она исполняла. Но я понял, был страх. Ваше имя упоминали много раз, отчий. О вас говорили, что зверья кровь, что можете учуять. Что вы проявляли себя. Что вы бешеный и вам… простите, но вам город вырезать для покоя степи — посильно. Что вас не проклясть.

— Тебе нравится убивать?

— Я должен. Моя хозяйка одарена от хуж кровавым рубином, души рабов запечатаны в её перстне. Даже старая Бина не умеет вернуть оттуда. Даже она! Это перстень предков. Никто…

— Ты осязал сталь моего клинка. Он — оружие мое и хранилище древней яростной души. Мурамаса был выкован… родился в огне. Великие мастера предков создали его задолго до того, как их подмастерья сделали ничтожный перстень, бабью игрушку. В перстне слабенький капкан на кроля. В клинке — смерть в чистом виде. Понимаешь разницу? Чуешь? Вот мои слова, мои и клинка. Мурамаса разрешит тебя от рабства, если отдашь ему кровь добровольно и без жалости к себе.

Сим говорил нараспев, торжественно и зычно. Иногда возвышал голос, при упоминании клинка кланялся. Низко: губы кривились в презрительной ухмылке и это надо было прятать. В наговоры атаман не верил. В способность каких-то там камней отобрать у человека душу — тем более. Увы, в слабых людях воля сидит некрепко, как гнилой зуб в десне. Именно волю, жажду бороться и веру в себя ведьмы-хужаби и выдирают с корнем… Так сказал апа Пётра, выслушав причитания старой Бины.

Раб некоторое время боролся с собой, затем крикнул и резко опустил руку вдоль лезвия, вспорол запястье глубоко, не жалеючи… Брызнула кровь, и сразу шалва громко, пьяно расхохотался! Икнул — и сник.

— Рану надо обработать, — посоветовал Сим и глянул на ближнего Калима.

Городской страж кивнул, метнулся в болотные заросли, притащил мешок и начал рыться, добывая нужное для лечения. Тем временем Сим протер клинок, убрал в ножны. Цокнул языком, привлекая внимание ошарашенного Калима.

— Поздравляю, ты уже получил кое-какие ответы. Полезно отобедать со мой?

— Что это было? Кто он? Я помню его, мы вместе работали в порту… то есть уже сомневаюсь, что помню именно его, и что вместе. Туман… в голове туман.

— Пройдет. Пей воду, ешь мясо. Ты слабо принимал влияние, так что ему приходилось все время тратить дар. Вот почему я смог ощутить его и выявить. — Сим принюхался, убеждаясь, что лавандовый запах выцвел и пропал. — Лучше бы вам всем поесть. Когда внушение уходит, остается боль. Иногда она как пустота, а иногда как опухоль после удара по затылку. Ты вернул память и трезвость ума. Знание о случившемся — полдела, а вот ощущение беззащитности и обмана… его важно пережевать и проглотить. Держи. Жуй.

Сим вложил ломтик в руку собеседника. Насыпал прочие горкой. Жестом предложил угощаться всех горожан, и те, как заговоренные, не посмели ослушаться.

— Твой клинок… как понять такое? Вот глупость, не могу поверить… он волшебный? У него есть имя, душа и всё такое, — Калим снова заикался. — Б-бред.

— Мурамаса — имя мастера, что отковал клинок. Душа в стали есть, я чую. Но спроси себя: разве ты умеешь видеть душу отца, жены или ребенка? Нет, хотя они тебе родные. Душу клинка тем более не ощущаешь. Врачи называют то, что ты испытал и что сломало печать рабства шалвы — самовнушение. Я выучил слово и понял смысл. Всегда знал, что самовнушение гибельно для слабых и спасительно для сильных. Он привык бояться, сдался внутри. Он верил в перстень и поверил в клинок, — Сим прожевал ломтик и нащупал флягу. — Нет, он поверил в меня. Калим, я уже сказал. Я — Сим, и пока я атаман, нет в степи никого иного с тем же именем. Я не внушаю людям. Я говорю с ними и делаю свое дело. Люди сердцем решают, верить в меня или нет. Так они делают меня отчим. Я атаман, я ищу новое, такова главная охота моей жизни. Я ловкий и яростный охотник. Ты тоже охотник, раз вышел из ворот и стал искать в степи ответы. Ты охотник, потому мы сидим и беседуем. Ты не мышь.

— Дай подумаю, — Калим сгреб ломтики мяса, сунул в рот все сразу и стал жевать, смаргивая слезинки. Спазмы душили Калима, он икал и снова жевал, запивал, опять икал. Долго. Пока не сгрыз всё мясо и не успокоился хоть чуть-чуть. — Уф… сплошная соль. Ты прав, опухоль и пустота. Все сразу! Но мне уже легче. Так… Так: хуж. Он сказал — хуж. И ты сказал, наш город хочет прибрать к рукам кто-то… хуж. Вот о чем расскажи!

— Расскажу, что знаю. Но ты обещал отплатить. Плати, у меня тоже вопросы, — Сим улыбнулся. — Что случилось вчера? Что заставило тебя выйти из города?

— Слизь. Мы вдруг нашли её… не знаю, как объяснить! В разных домах. На вершине паркового холма. На стене. Слизь… кошмарная, протухшая. Каждая куча — ведра на три. А то и больше, много впиталось, и еще тряпки какие-то. Одежда? Вспомнить тошно! Словно некто издох полгода назад и вдруг… в один миг разложился. В городе паника, хотя слизь успели убрать, её мало кто видел. Хранители сочли, надо готовиться к эпидемии. Я стал спрашивать, в чем причина появления слизи, требовал дознания. Отец приказал молчать. Стало понятно: вот-вот всех загонят в дома, а то и в убежище. Выйти из города сделается невозможно. Так что я сбежал, пока мог.

— Эпи-демии, — кивнул Сим. — Слово слышал, спросить смысл забыл. Расскажи. Сейчас будет полезно говорить длинно и умно. Ты не учуял, но я давно слышу. Мои ближние скоро встанут вон на том холме. Налетят и начнут меня опекать-распекать, — нарочито горестно вздохнул атаман и рассмеялся. — Зато всем нам достанется горячий обед. Будет кстати, еще много новостей придется… пережевать. И вам, и мне.

Калим некоторое время смотрел на атамана молча, исподлобья. Зло, удивленно и в то же время с долей уважения. Он ломал себя и принимал новое. То есть, по мнению Сима, смог бы прижиться в степи… и не сойти с ума. Хотя это трудно. Очень трудно! После обеда Калиму предстоит узнать, — Сим отвернулся и махнул ближним, как раз теперь явившим себя за рекой, — что громадная толпа дикарей валом валит к городу. Что цель похода — не просто пошуметь под стенами. «Дикари» желают вырезать всех хужаби, пока те не натворили бед. Увы, войти в город без боя — это понимал даже Сим, не желавший большой крови — не получится. Как не удастся и убедить горожан выдать ведьм, в существование которых не верят. Самах слеп и кичится свой слепотой… да еще и эта загадочная «эпи-деми».

— Эпидемия, — начал Калим, и смолк. Он неотрывно глядел на холм, где все гуще вставали верховые. Поморщился, продолжил. — Болезнь. Общая, угнетает сразу весь город и распространяется, как пожар. Иногда начинается из-за вируса, а иногда…

Калим говорил медленно, временами смолкал, начинал фразу с первого слова. Он то открывал глаза, то плотно зажмуривал. Он не желал видеть, как волнами наезжают дикари, новые и новые. Как они переговариваются и ставят шатры, отгоняют скакунов, режут дерн и стаскивают камни из середины сухого русла — готовят кострища. А еще Калима донимали — по кашлю понятно — запахи… Пот, кожа грубой выделки, приправы, первый костровой дымок.

Горожанин говорил, держась за рассказ, как за последнюю нить, сберегающую его мужество, а равно и рассудок людей, сидящих у него за спиной. Смолк охрипший Калим, когда рядом с атаманом рухнул в гусиную траву Ганс. Огромный, всклокоченный после скачки, бурно дышащий.

— Рубач! Уфх, ну и ходкий твой Яран. Расскажи, что занесло встречным ветром в твою дурную башку? Меняем замысел? Пальцы тьмы тянутся каждый своей степью, широко разошлись. Сам знаешь, двинуть такую прорву народа — шайсе…

— Решение не дозрело. Я жду апу Бину, есть новый вопрос. Кроме неё, вряд ли кто ответит. Я много раз звал Алекса… ты не знаешь, о ком я, но апа Пётра знает. Жду и его. Вот обрывки тайн, Штейн: нет нового от Мая, нет рядом Кузи, в городе какая-то слизь. Я чую связь в перечисленных делах, они — обломки чего-то целого. Не понимаю, не могу нащупать какое оно — целое. Нечто изменилось в мире, Ганс. Хочешь, громко тебе скажу: мне страшно.

Сим посмотрел на друга и виновато развел руками.

— Ух ты! — вроде бы обрадовался Ганс. — Тогда мне не понравится решение, когда оно дозреет. Но знаешь, Рубач, мне пока все решения не по сердцу. Сперва я слышал, что надо закрыть ворота Самаха снаружи. Пустое дело. Ты сказал бы — простое. Ну и резать горожан, — Ганс глянул на Калима и виновато двинул горой плеч, — хуже фальштиля грязь.

— Чую, законники не вмешаются. И стая с нами, — Сим глянул на горожан и повторил виноватый жест друга, — надо найти и раздавить каждую хужаби. Но бой… Плохое решение. Много чужой крови.

— Думай дальше, шайсе, — поторопил Ганс. — Давай в челюсть врежу, чтобы мысль изнутри вытряхнуть, хоть одна застряла, а?

— Мысль… Не мысль, страх. А знаешь… — Сим кивнул, окончательно выбрал решение, которого не было мгновение назад. Выпрямился. — Искать укрытия! Это общий приказ. Всем ведьмам слушать степь. Это тоже общий приказ. Если я прав в том, что нащупал и пока не могу выговорить, то нам будет нелегко. Ганс, я что, схожу с ума, если предрекаю беду без причины?

Штейн, не отвечая, вскочил, дернул с пояса витой рог и поднес к губам. Рокочущий, вязкий звук пополз по-над степью, заставил вздрагивать даже крупные камышины. Повторился после короткой ватной тишины… Прозвучал в третий раз. Ганс кивнул и сел. Ближние — да все люди степи! — замерли и слушали эхо удаляющегося рокота. Они были словно каменные, пока на севере и на юге — в степи и у самых гор — не откликнулись такие же низкие, тревожные голоса.

— Рубач, хоть бы разок ты ошибся, — мрачно выдохнул Ганс. — Ошибись, а? Очень прошу. Порадуй мою простую душу.

Калим шевельнулся, осмотрелся, недоуменно нахмурился.

— Ты что, один решаешь… всё? Сразу, без обсуждения, без советов и сомнений?

— Говорят: степь плоская, но только дети пинают шар и думают, что он докатится до края. Я не ребенок. Я очень редко пинаю шар, — Сим поморщился, растер свежий шрам. — И лучше бы вам, горожанам, не знать о том, как порой трудно выжить в степи. Где же Эт? На душе черно.

— Эй! Эй, ты же без меня уехал, ну! Соврал, хотя обещал меня считать своей, а? — визг остро прорезал напряженную тишину. И стал надвигаться вместе со звуком тяжелого, утомленного галопа. — Я тебе кто, а? Я никто, раз бросил, а? Да и не нужен мне ты, буду жить у Нура, вот так! Нур человек, а ты вепрядь рычливый, а?

Визг и причитания теперь звучали внятно. Темный от пота скакун пошатнулся, Нур спрыгнул и бросил повод, не глядя, кто подхватит. Привычка внука шатрового, — усмехнулся Сим. На душе стало легче. Нур поднял руки, поймал Айслу. Немного подержал и бережно поставил — ведьма аж порозовела от гордости, вот она какая важная кому-то, не чужая ничуть!

Ступив наземь, Айслу первым делом поправила растрепанные волосы Нура, и движение получилось мягкое, заботливое без показного заигрывания.

— Айслу, знаешь его? — Сим указал на шалву и сразу жестом велел ближним перевернуть бессознательное тело на спину.

— Знаю, — кивнула ведьма. — Он младше меня. От рождения с большим даром, в мужчинах такой раньше видно. Вы не рожаете, у вас тело не меняется, — щурясь и многозначительно подмигивая Гансу, промурлыкала негодница. Заметила серьезность лиц всех людей и убрала ухмылку. — Он по кровной силе. Его рано сломали. У него нет имени. Он сперва упирался… Ходил к Бине. К детям. Его один малыш звал Юй. А после из него душу вынули, стал пустой. Глаза смотрят, но в них только блеск взгляда хозяйки. Совсем пустой, вот так.

— Пока все сказанное им подтверждается, — Калим шевельнулся и решился вставить хоть несколько слов.

— Да, верно, — кивнул Сим и сменил тему: — Айслу, ты погоду ведаешь?

— Мало. Не меняю.

— Жор? Сухие грозовые валы?

— Не меняю, — виновато покачала головой ведьма. Села рядом с бывшим рабом. — Но я могу вернуть ему сознание, хотя он совсем разбит. Соберу черепки. Склею. Бина научила. Вот так…

— Рядом нет погодных ведьм, — Сим почти озлился на невнимание. — Не меняй, но послушай. Я сперва решил, в городе неживые вошли на своих ногах, позже утратили цель и… в прах, то есть в слизь. Но — нет. С ними были опытные темные ведьмы, они бы отвели глаза, не дали горожанам увидеть лишнего и испугаться всерьез. Что-то зреет. Наше движение легко предвидеть, им понятны и направление, и время. Слушай степь!

Последние слова Сим выговорил с нажимом. Айслу закивала, быстро оглядела горизонт. Сразу рядом оказался Нур, обнял за плечи, укутал наспех добытой у кого-то облезлой шкурой. Ведьма глянула на него пустыми, белесыми глазами, запрокинула голову и задышала часто. Взгляд, разучившийся видеть обычное, уперся в солнечный диск, ослепительный! Свет совсем выжег рассудок Айслу, дотла… Плечи дрогнули, ведьма подавилась криком. Сникла, и Нур снова подхватил её на руки.

— Жор… — Айслу встрепенулась, глянула вдаль. Выгнулась в судороге и завизжала в полный голос, себя не сознавая: — Жо-ор… боль… Смерть!

Смолкла и обмякла. Крик не создал даже малого эха, иссяк сразу. Над степью склубилась удушливая тишина, знакомая всем, кто хоть раз был рядом с ведьмой, когда она заглядывает в нижний слой мира Сим вспомнил: бабушка говорила, тот слой похож на болотную гниль и полон дурных событий, готовых сбыться. Смотреть — «утопать в черной гнили с головой» бабушка не советовала без крайней нужды, можно и не выплыть… Вдобавок не каждая ведьма умеет отличать миражи от настоящих угроз.

Атаман быстро забрал из послушной руки Калима крышку от фляги, наполнил и устроил в той же руке.

— Пей. Не вздумай верить в её крики. Она видит настоящее, её обещание — не подделка. Но тот слой мира сам по себе обман, он всегда тянет из человека жизнь. Надежда — основа роста крыльев. Отчаяние — камень на шее. Веря ей безоговорочно, ты вешаешь камень себе на шею.

— То есть ведьмы существуют, их сила настоящая. Прямо так, в один миг, они прорицают и убивают… — Калим выпил воду и передал крышку стражу, тот наполнил и выхлебал сам, и снова наполнил для следующего человека города. Калим, взял кружку у ближнего Сима и, кажется, не заметил, что принимает воду у дикаря. Или ему стало безразлично? — Ведьмы есть в степи. Хуже, в моем городе — тоже! Они вошли, мы сами впустили. И забыли о них. Они внушают ложь. Еще ты говорил о неживых, которые ходят. Это слишком для меня. И — жор… Что такое жор?

— Вы называете его, как предки привыкли, на тартаре как раз будет саранча. — буркнул Ганс. Он глядел то на Айслу, то вдаль, на горизонт юго-запада. — Глупое дело, жор надо раз встретить, чтоб понять: только жором он и может зваться! Считай, тебе повезло, скоро разглядишь подробно.

Ганс расхохотался, свистнул в два пальца и зарычал ближним, тем, кто первыми обернулся на свист. Встал и пошел, на ходу продолжил выкрикивать приказы и советы. Дел теперь много. Искать годные места, копать лёжки, пересчитывать шкуры варана и натирать ядовитым маслом шипастые гребни — если таких хватит хотя бы отметить первую линию защиты. А еще выяснять, как растянулся по степи поход, все ли знают о беде и, если знают, смогут ли найти хоть малое укрытие…

Атаман прикрыл глаза и некоторое время слушал бодрый, несуетливый гомон похода. Когда рядом Ганс, когда делом распоряжаются его ближние, любая беда воспринимается буднично. Придет и уйдет, постарается вырвать из людской массы жирный кус добычи с кровью — но это привычно. Так бывало, так будет еще много раз. А вот паника, страх и слабость — этого не случится здесь и сейчас. Хорошо.

Пальцы нащупали свирель. Сим погладил старое, заполированное дерево. Поднес свирель к губам и замер, задумался. Надо исполнить нужное в точности. Годна лишь одна мелодия, та самая. Если удачно отправить её в полет над степью, если не совершить ошибки в тоне, в ритме дыхания…

Три попытки вроде бы не удались, но четвёртая показалась Симу стоящей. Он довольно кивнул, убрал свирель и огляделся. Улыбнулся горожанам, ошарашенно наблюдающим за тем, чего они не видели ни разу. Да, в степи не проверяют выполнение приказов и не торопят. Зачем? В походе Ганса и Сима люди не суетятся, когда идет большая беда, все ближние — опытные люди. Каждый знает свою часть работы. И, чем полнее отдается делу, тем точнее его сознает, тем успешнее включается в незримую, но прочную общность. Ту общность, которая помогает красным муравьям выживать снова и снова, которая отличает их от иных… пород людей. Наверное, можно сказать — пород? Сим усмехнулся и отогнал мысль. Не важно. Не теперь.

— Сим, — впервые старший горожан произнес имя, обратился прямо и без надменности.

— Да. Появился дельный вопрос? Не для обмена? — прищурился атаман.

— Ты… кто? Ты управляешь всем этим, — Калим поднял руку и неловко покрутил кистью, обозначая происходящее вокруг. — Насколько оно велико… это?

— Сейчас не управляю. Только содействую. Ганс больше взял на себя, вот уж кто умеет стать осью дела. «Это»… как тебе сказать. В нашем малом походе тысяча шатров, примерно так. Ближе к горам еще поход, и еще. То же самое вглубь степи, к северу. Мы зовем малые походы пальцами, потому что они двигаются сами по себе, но вместе они — единая рука. Сейчас к Самаху сходится пять пальцев оттуда, — Сим махнул за реку, на запад, — и еще три оттуда, с севера вдоль Идели. О том, что нас накроет жор, теперь знают все. Каждый палец сам будет бороться, искать укрытие. А я ничего не намерен приказывать по поводу жора.

— Так ты в степи вроде… первого хранителя? Как мой отец в городе?

— Нет. Я хуже гнойной занозы. От меня головная боль и непокой. Меня вроде бы отторгают, но меня не могут не ощущать и не признавать. Боль важна, чтобы выжить. Как-то так. Я и есть боль.

Сим улыбнулся и встал, тем самым он завершил пояснения. Жестом предложил ближнему сесть на свое место и говорить с горожанами, им ведь надо объяснить, как себя вести, когда грянет жор. Атаман расправил плечи, потянулся, осмотрелся. Айслу понемногу начинала шевелиться, всхлипывала. Значит, не очень глубоко нырнула в тот слой мира. Или Нур её удерживает от худшего, пока рядом? «Спрошу позже, есть ли у неё дети, были ли прежде», — впрок пообещал себе Сим. Неторопливо, нога за ногу, побрел по кипящей делом стоянке. Само собой подумалось: Айслу оказалась толковой ведьмой, хотя погода — не её дар, дотянулась до ответа и даже указала направление. Это жизнь для многих, почти для всех, если повезет.

За спиной прошуршали шаги. Калим пристроился рядом.

— Я подумал, что ответы и вопросы кучно растут рядом с тобой, а поодаль они… так себе, редко попадаются, — подражая прищуру Сима, сообщил горожанин. — Не мешаю?

— Я не шалва, но кое-что скажу тебе из настоящего, зримого душе, — Сим чуть посторонился, хлопнул по плечу пробегающего мимо ближнего, которого узнал в лицо. Тот ответно кивнул. — Ты вышел из ворот и встретил меня, а скоро узнаешь жор. Завтра, выжив, ты или бегом домчишься до ворот и навсегда за ними скроешься… или не согласишься жить по ту сторону. Там стоячая вода правил и малых событий. Там тихое жирное болото, не чета смертоносному Синемошью. А тут дикая степь, которая с нами обходится, как мастер с заготовкой клинка. Бьет и бьет.

Сим остановился и поднял руку, советуя спутнику не задавать новый вопрос. Калим повернулся… и замер.

Акэни с седым воротником, крупный и на редкость мощный даже для этой породы бойцов, зевнул во всю пасть и лег у края рыжей травы, вдоль которой и шел всё это время Сим, двигаясь дальше и дальше от середины лагеря. Еще два акэни показались из камышей без малейшего шороха, словно сухие стебли не смели шуметь, касаясь их шкур. Поющие валги улыбнулись, совсем как первый — и тоже легли. Еще трое явили себя, эти были вой-валги, бойцы с посредственным голосом, но чудовищной мышечной силой. Они встали по сторонам. Наконец, из-за болотного занавеса вышла пожилая, подслеповатая валга. «Не эри, — прикинул Сим, вежливо склоняясь, — но наверняка ближняя самой принцессы».

— Услышали, — почти без звука шепнул атаман и плавно, осторожно сел на пятки. Нагнулся, еще раз обозначил уважение.

Старая валга приблизилась под тихое, но отчетливое предостерегающее рычание всех акэни. Вытянула вверх хвост и затем наклонила его через морду, коснулась лба атамана. Задумалась, прикрыла глаза. Решилась, обмотала хвостом голову собеседника. Сим сразу стал думать картинками подробное предупреждение про скорый приход жора. Он не просил помощи, лишь рассказывал, что ведьмы — полезные. Видят беду заранее. Настоящие ведьмы степи, а не всякие там хужаби.

Хвост убрался с головы. Валга развернулась и величаво удалилась. За ней отступили сопровождающие. И снова стало тихо, пусто… Ни шороха, ни рыка.

— Волкодлаки не убивают людей? — поразился Калим, когда атаман встал и отвернулся от болотца. — Но наши записи… ты прав, они очень старые и совсем не меняются. Болото.

— Возвращаемся. Слышишь легкое зудение в черепе возле ушей? Хочется почесать или встряхнуться. Так?

— Вроде. Не уверен. Но когда ты сказал…

— Жор, — кивнул Сим. — Далеко, но уже ощутим. Очень плохо не знать, откуда он прет. Мы знаем. Спасение от жора, если его никто не нацелил, очень простое дело. Надо выстлать ядовитыми гребнями первую линию и лежать за ней без движения. Дышать редко-редко. Хорошо бы и не потеть. Совсем нельзя кричать, дергаться. Иного способа выжить у нас нет, потому что укрытия нет и нужных ведьм нет. Остается затаиться и сделать вид, что в этом болотце пусто, совсем нет людей. — Сим тяжело вздохнул и оглядел стремительно врастающий в грязь лагерь. — Нам бы хоть трех ведьм, толковых. Вот бы точно справились без потерь. Твоих людей напоили сонным зельем, не обессудь. Их страх может убить всех нас. Но я велел не давать отвар тебе. Сам реши, спать или увидеть жор.

— Я не побегу и не закричу, — Калим сказал эти слова негромко и серьёзно. — Но я, возможно, стану потеть.

— Возможно, — согласился Сим. — Идем, укажу тебе место.

Возвращаясь, Сим почти сразу услышал визгливые крики Айслу. Ближе и ближе, громче и громче — но разобрать смысл не получалось. Ведьма всего лишь шипела и грязно ругалась, при этом глотала половину слов и рычала окончания остальных. Лёжка для горожан уже готова, — мельком отметил атаман и отклонился от выбранного пути, проводил Калима до места, помог ему укрыться вараньей шкурой. Пояснил: можно смотреть в щель, узкую. Но совсем, ни в коем случае, нельзя резко двигаться.

— Найдя добычу, они выжрут всех в лёжке, — Сим указал на спящих горожан. — Всех, понимаешь?

Сочтя пояснения исчерпанными, атаман быстро удалился: Айслу так жалобно и упрямо причитала, что причина очередного скандала обязана была оказаться серьёзной.

Ведьма сидела, едва имея силы держать голову, и то справлялась лишь при поддержке Нура. Лицо Айслу осунулось так, будто за ничтожный срок от своего обморока при обнаружении жора она прожила месяц — и весь этот месяц отчаянно голодала. Скулы выперли, щеки впали, губы потрескались и кровоточили. Шея сделалась тонкой палочкой с выпирающими позвонками… Волосы лезли клоками, липли к ладоням Нура, который гладил и утешал, чуть не плача.

— Стервь! Стервь! — хрипела ведьма, исчерпав ругательства и силы.

— Она совсем себя истратила, но смогла вернуть рассудок бывшему рабу, — пояснил Нур и взглядом указал на сидящего поодаль, спиной к ведьме, человека. Его укутали в два слоя войлочных скаток, укрыли с головой, вероятно, так велела Айслу. — Сказала, пусть держит жор, он умеет. А он отвернулся и молчит. Айслу решила, он отказывается.

— Дай ей сонный отвар, — одними губами вывел Сим, без звука. Нур ответно закивал: уже сделано! Атаман пристроился рядом с Айслу и взял её руку, похожую на сухую веточку, невесомую. — Я расскажу тебе сказку, солнышко. Её слушал Эт и выздоровел. Я знаю лишь самое начало. Дождусь Эли, она поможет запомнить остальное. Закрой глаза. Жил-был на далеком севере снежный мейтар. Хорошо жил, сытно и спокойно…

Сим наклонился к уху ведьмы и шептал, чтобы она прислушивалась и не думала о постороннем, и дышала ровнее. Айслу заснула на третьей фразе, сразу начала улыбаться. Нур благодарно кивнул, еще бережнее устроил голову ведьмы на плече и унес спящую в середину лагеря, в самое безопасное место.

Сгорбленный шалва внимательно слушал, как удаляются шаги. Когда они стихли, шалва сбросил войлок и сам обернулся к Симу. Он казался бледнее и суще себя прежнего, но выглядел здоровым.

— Прикажешь? — прищурился шалва и прямо глянул на атамана.

— Сказали, имя твое Юй. Это знаю о тебе, — безмятежно сообщил Сим. — Но кто ты? Человек степи или чужак? Не знаю. Если ты муравей, в приказе нет смысла. Сам должен понимать, дело жизненное. Если чужак… В приказе тем более нет смысла.

— Так что ты решил обо мне, отчий Сим? — прошипел шалва, будто не расслышал слов Сима. — Убьешь или используешь? Я ведь оружие. Оружие или ломают, если оно чужое, или пускают в дело, если оно своё.

— Посмотри, сколько тут людей. Я что, должен за каждого решать, стервь он или муравей? Нет. Степь так устроена, все сами принимают главные решения.

— Степь знает закон: убивать темных.

— Ах, это? Закон изменился. — Сим погладил ножны Мурамасы. — Сперва прими решение, а после живи как все люди, или умри для нас, стань чужаком. Я уже сказал, ты свободен. Нужно ли тебе, посильно ли жить свободным? Почему я должен тратить себя на такие размышления? Лучше пойду копать лёжки. От атамана не меньше пользы, чем от любого иного в подобной работе. И не больше… увы.

— Хочешь выжить — прикажи, — злее прошипел шалва.

Атаман рассмеялся, отмахнулся и взглянул на шалву с отчетливой жалостью. Юй, получив свободу, не верил в неё. Тем более не верил в себя. Он сидел под войлоком, грелся и ждал, пока им… воспользуются. Ощущал себя клинком в ножнах. Хозяйским клинком.

— Юй, ты правда думаешь, что я попрошу или прикажу, чтобы выжить? — мягко уточнил Сим. Подошел и нагнулся, глядя на шалву сверху вниз, чуть насмешливо и грустно. — Подумай, после приказа и отклика на него я тебе или ты мне станешь… хужаби? Зря ждешь такого. Мне глубоко безразлично, умру я сегодня или проживу еще сколько-то дней. Важно остаться собой. Таков мой выбор. Останься и борись вместе с нами. Или уходи и живи один, как умеешь. Прячься, бойся, проклинай… жалей себя, ищи виноватых, копи обиды. Мне неинтересно.

Жестом атаман подозвал ближнего. Громко приказал выдать бывшему рабу ведьм-хужаби скакуна. И непременно послушного, ведь далеко не всякий примет в седло чужака. Еще велел собрать пищу на несколько дней, упаковать во вьюк. С тем и удалился, не оглядываясь. На помощь существа, проклинавшего многих, смертно — пусть и по чужой указке — Сим изначально не рассчитывал.

Лёжки были в большинстве готовы. Мелкие, опасные, — недовольно отметил Сим, пока шагал через лагерь. Но звон в ушах и тревога, ознобом ползущая по спине, усилились настолько, что сомнений нет, жор нагрянет скоро. Очень скоро. Сим приблизился к первой линии защиты. Спинные гребни варанов лежали ровным полукружьем перед стоянкой. Смазаны жирно, надежно. Если жор идет слепо, если его не натравили на этот вот лагерь — обойдется…

Ганс уже стоял в середине дуги гребней, одетый в вараний кожух и плетеные штаны. Поправлял на лице маску из усов рокана. Смотрел на линию горизонта, ворочал шеей в неудобном хомуте шипастого ворота. Он был из числа тех, кто умеет заслонить — как и Сим. Атаман занял место рядом с Гансом, немного подвигался, выбрал удобное место. Оно не так и важно, но привычка требует, а перед боем ей можно и нужно доверять…

— Мне занятно, слепо идёт или целит в нас, — вслух определил общие мысли Ганс.

— Последнее время мало что случается слепо, — буркнул Сим. Принял у ближнего кожух, натянул. Не глядя, взял и перчатки. — По мне, так вся засуха этого края из-за кладок жора. Ведьмы их устроили по руслам малых рек, вроде ловушек на нас, муравьев. Кладкам для быстрого роста надобны пища и вода. Трупов навалить несложно. Кто считает буй-быков и тем более кролей? Кто считает рабов хужаби? Я ничему не удивлюсь. Жору дали пищи вдоволь, вот он и вызрел.

— Сразу будет видно, мясной или травный, — согласился Ганс. Огорченно цокнул языком. — Нам бы пару ведьм, а? Толковых погодных, какие обводят по краю кочевья фирбельштурм.

— У тебя дикий акцент на германике. И на вид ты ничуть не схож с теми, кто обычно рычит «штурм» или «дасгут». Тебе горожане не говорили ничего такого?

— Мне? — Ганс недоуменно покосился на друга. — Рубач, меня все хвалят, мне все верят. Молча или со словами, вот и весь их выбор. Только ты нудишь злее гнуса. То ли дело Старик, он ругает, любя. А ты дурной. Кого любишь, вдали держишь.

Возразить невозможно… Сим лишь развел руками и смолчал. Прикрыл глаза, постарался выровнять дыхание и настроиться. Он с зимы страстно и мучительно хотел вернуться домой, ему что ни ночь, снилось, как жена окликает и смотрит из-под ладони, и держит сына за руку. Больнее всего, что иногда во сне сын не узнает…

— Густо валит, — мысли оборвало басом Ганса.

Сим распахнул глаза и сразу увидел жор. Остро пожалел, что не может враз, по своей воле, подтянуть в душе Ночь. Она — особенное состояние, опасное и крайнее. Приходит не случайно, но и позвать её разумом нельзя. Не от разума она — Ночь души…

А жор уже виден, хотя пока что он — лишь тонкий волос тьмы над степью. Словно бы невесомый, он плоско скользит… Делается шире и мрачнее. Зуд в черепе растет, наконец становится различим слуху, опознается как звук движения.

Жор шуршит крыльями и лапами. Хрустит жвалами. Течёт пылью. Лопается мириадами мелких корешков — уничтожаемых, выдираемых, разрываемых. Стонет и скрипит корой и древесиной мелких, но каменно-плотных деревьев и кустов.

А еще слышен топот лап и копыт, шелест чешуи, цокот когтей… Кто может бежать или ползти, кто успевает и еще имеет силы — тот спасается без оглядки. И это странно: обычно звери чуют жор заранее и стараются зарыться, спрятаться, уйти. Поведение кролей, кротов и даже буй-быков указывает на угрозу жора вернее и раньше крика погодной ведьмы! А в этот раз даже валги — Сим понял по удивленному молчанию той пожилой ближней принцессы — даже они не знали!

— Мясной. Даже так: трупный, — сообщил Ганс.

В голосе нет и малого отзвука сомнения. Сказал — словно вбил главный столб для установки шатра! Сим кивнул. Трупный жор от природного отличается… да как сам он, атаман Сим, от горожанина! Трупный катится по степи низко, он обилен и тяжёл. В его ядре много ползучих тварей, они крупные. А крылатые, наоборот, малы, они вывелись позже и переродились в невесомый гнус — им не хватило корма, чтобы вырасти. А еще в трупный жор ведьмы умеют подсаживать куков — так их называют по сходству повадки с птичьей, кукушкиной. Собственно, именно увидев первого багряного кука, Сим перестал лелеять надежды что обойдётся, что страх в душе пустой…

— Убыржор, — Сим обернулся и сказал громко, для всего похода. Отметил, ближние кивнули, и каждый уже стоит на своем месте, готов к делу. — Общий сон.

— Да, отчий, — прошелестели голоса в ответ.

Теперь сонный отвар придется выпить всем, кто занял места в надежных лёжках и наверняка выживет, что бы ни случилось с прочими людьми похода.

Ударил галоп — это пастухи подняли и погнали прочь скакунов. От жора, нацеленного на поход, их посильно уберечь, отведя от стоянки. Ведьмин жор, он же убыржор, яростно ненавидит людей. На них набрасывается, сползаясь отовсюду — и не замечает иную добычу, гораздо более сытную…

— Глупо, — нахмурился Ганс. — Что пользы вытравить нас, когда общий приказ уже отдан, Рубач? К городу вдоль реки идёт Ханган, а еще, как мне думается, рядом Иржи. В уме ли те, кто решился увидеть их, явившихся по кровавому следу, для мести?

— Я думал о том же. У ведьм, кажется, нет дальнего и подробного плана. Полагаю, ловушки жора они поставили впрок. Что вскрыло их прямо теперь, под осень, вот вопрос. Гляди: жор молодой, гнуса мало и он вовсе мелок.

— Правда думаешь, я найду ответ? — удивился Ганс.

Ответ не требовался, это знали и Ганс, и атаман. Сим снял с пояса крепление ножен и бережно уложил наземь Мурамасу. Улыбнулся — новая привычка, звать меч по имени… Того и гляди, она дополнится иной: говорить с клиентом. Вот хотя б мысленно ему поклониться и извиниться. Не твой бой, отдохни… В степи не зря говорят: против жора сталь беззуба.

Сим завершил дела не относящиеся к бою и доверительно поклонился ближнему — подтвердил, что признает его своим полноценным напарником в предстоящем деле. Тот молча поклонился в ответ и подал связку тонких цепочек. Сим подхватил и пристроил у пояса. Снова протянул руку, и в ладонь лег готовый шерстяной шар. На ощупь понятно: подготовлен опытным человеком, пропитан добротно.

Жор как раз теперь охватил темной тягучей лентой верхушки холмов за рекой. Первая волна ползучих тварей покатилась в низину. Пыль взвилась и поплыла, опережая полчище жора. Земля на склоне лишилась корней, перегноя, жучков и червей, остаточной ничтожной влажности — всего, что могло питать жор и питало его теперь… Земля под темным валом сразу делалась высосанной, пережеванной — и рассыпалась в прах.

В облаке мертвого праха жор сам себя топил и давил. Полз по разрушенной почве, бесплодной на сезон, а то и дольше, слепо пер, утопая в слое созданной только что пыли — и мял лапами утопших, и катился по ним…

Пыль долетела и коснулась лица. Сим поморщился, почуял сухость, запах паленого, кислое жжение…

Густой, как мед, жор тёк с холма ниже и ниже, заполнял все лощинки, рытвины. Камни по руслу реки сперва зашевелились, будто всплыли, чтобы сразу глубже уйти в ямы грязи, ставшей прахом.

Жор наполнял русло, чавкал быстро сохнущими лужами. Вот он заколебался, словно почти решил стечь по этому руслу как вода к морю — но, увы, отказался от такого удачного для людей выбора.

Сим бросил быстрый взгляд вправо: там Ганс, а далее еще двое в полном облачении. Взгляд влево — там наготове трое. Их атаман не знал в лицо и тем более не мог рассмотреть теперь, под рокановыми масками. Однако он окончательно убедился: всего семеро здесь тех, кто умеет отвлечь жор. Слишком мало для спасения похода. И ведьм — нет… Друг Май, кажется, безнадежно далеко и смертно устал. «Хоть бы сам уцелел, не надорвался», — мелькнуло в сознании и угасло.

Отвлекаться на постороннее некогда. Сим жестом велел всем ждать: иногда даже убыржор не переползает ядовитые гребни. Редко, но случается такое везение.

Волна шуршащих тварей докатилась до линии вараньих шипов… и отпрянула. Снова опасливо потянулась к ядовитой преграде. Мириады усиков, клешней и лап касались вязкого, как клей, жира — и отдергивались. Для каждого в степи есть свой знак смерти. Долго и тщательно травники и знахари народа красных муравьев копили знания, чтобы составить яд. Особенный, кричащий каждой твари жора: «Я — смерть твоя! Беги!»… Степь боится огня — в яде есть прогорклый дух старой гари. Одиночным тварям жора страшен жроед — в яде есть его слюна. Вараны охотно выедают кладки жора, так что запах их гребней внушает жору безотчетный страх. Пустынные осы — давний враг жора, память о них тоже внесена в яд. А еще в нём редкие травы, которые жор не способен переварить без вреда для себя…

Красные точки обозначились в недрах многослойного скопища тварей. Запахло горелым, масса жора взволновалась, чуть отодвинулась.

Куки медленно выползли в первый ряд, замерли сплошной цепочкой по краю лагеря людей. Крупные, почти в кулак размером. Уже горячие, но светятся пока слабо… Им, вкусным и крупным, варан — первый враг, и, спасая основную колонию, куки научились отпугивать варана. Во что превращается съеденный ими помёт буй-быка, скакуна или даже кроля — люди степи не знают. Зато они видели много раз: пожирая помет, куки сперва раскаляются докрасна, а затем вспыхивают и взрываются. Шкуру варана пробить им не дано, но его глаза и нос чувствуют жар. Это неприятно, и молодой, неопытный варан отступает… Увы, взрыв кука опасен для сухого вараньего гребня, к тому же пропитанного густым ядом на основе. Жир горит, шкура варана от него занимается и тлеет… Довольно быстро обугливаются шипы. Потому первый же взрыв кука поставит под угрозу существование главной линии защиты лагеря.

Сим начал плавно, гибко смещать руку с шерстяным шаром. Он наращивал скорость движения без рывка, и жор пока не замечал ничего странного. Вот шар сорвался с кончиков пальцев и полетел! Жор сразу его отследил, потянулся… Шар упал в массу жора далеко за линией вараньих шипов, подпрыгнул и окончательно погрузился в жрущую, копошащуюся прорву. Жор вскипел над точкой падения. Сразу забурлил еще в нескольких местах — всего он получил семь шаров. Очень вкусно пахнущих. Жирных, источающих мясной сок… Жор взволновался злее: масса тварей убивала своих же, отмеченных запахом, как добыча. Жор увлекся, отодвинулся от линии вараньих гребней на ладонь, и еще на ладонь, и еще…

Атаман шагнул вперед, на освободившееся пространство вне линии вараньих хребтов. Краем глаза увидел движение правее и левее. Все, кому выпало сегодня стать защитниками похода, пересекли черту. Обычно люди степи называют её в мыслях «линия смерти». А вслух — «линия жизни»: гребни варана отделяют даже в самом удачном противоборстве с жором тех, кто выжил от… оплативших выживание.

Панцири разогретых изнутри куков под ногами лопались легко, почти без сопротивления. Из-под панцирей брызгала белесая жижа, растекалась лужицами. Вкусными — жор сразу понял и мгновенно отделил себя от чужаков-куков! Сплотился против них, ставших не частью жрущего похода, а его добычей.

Рука нащупала и отстегнула от пояса первую цепочку. Сим раскрутил соединенные ею парные шары и запустил как можно дальше в массу жора. Сейчас он, сделав резкое движение, был опознан и как добыча, и как человек — то есть стал главной целью жора. Шары улетели и канули в темной массе. Там вскипели высокие острые волны — жор получил кровь и мясо, сожрал в единый миг и теперь жрал своих же, дорвавшихся первыми.

Сим протянул руку, повернувшись в пол-оборота — и напарник по ту сторону линии жизни плавно вложил в ладонь чашу. Атаман чуть усмехнулся: шипастые вараньи хребты пока остались непотревоженными. Хорошо.

Содержимое чаши — ветошь и шерстяные шарики, погруженные во взбитое пеной масло, смешанное с кровью — полетело широким веером в массу жора. И эта масса всколыхнулась, выросла холмами, жадно приняла ложный дар. Пена масла обильно покрыла жор, дотянувшийся до неё, оставила на тварюшках запах людей — и сделала их для прочих в массе — добычей. Убыржор временно перенацелился, запутался и стал тратить себя на бестолковые метания. Но — не отступил, не уклонился с выбранного пути.

Ползущие в нижних ярусах массы твари, самые крупные и медлительные, уже взбирались по сапогам атамана. Конечно, сапоги жирно обмазаны ядом и весьма прочны. Твари обжигаются, травятся, падают, их место занимают новые, снова лезут вверх, разбрызгивают едкий сок, упрямо рвут жвалами прочнейшую оплетку роканьего уса поверх штанов.

Но пока — обходится. Кожа ног не ощущала боли, двигаться по колено в жоре посильно и даже не слишком скользко, хотя слой шкурок и панцирей, выеденных жором, делется толще.

«Нам бы хоть пару ведьм», — подумал с некоторой досадой Сим.

Жор, по всему понятно, свежий, только что проклюнулся. Опыта у него нет. Своих от чужих отличает слабо. Пока жор не нащупал лагерь, пока не сомкнул круг, можно обойтись малой кровью. Защитники еще здоровы и уверенно двигаются. Есть в запасе чаши с обманкой…

Звук падения тела, короткий крик… Сим услышал и начал оборачиваться, хотя знал — поздно. Когда жор прорывает сетку рокана, он делается очень быстр. Человеку не повезло споткнуться. Может, в падении слетела лицевая сетка. Даже наверняка.

На месте, где только что стоял защитник, теперь кипело сплошное месиво тварей — вспухло шаром в два роста человечьих!

Сим протянул руку, не обнаружил чаши — и едва слышно свистнул сквозь зубы. Одернул напарника: не время смотреть и страдать, давай новую обманку, надо спешить. Прямо у вараньих гребней вскинулся холм сплошного злобного голода, если он перекатится вперед, даже случайно, всему лагерю станет худо.

Принимая чашу, Сим на миг встретил взгляд ближнего. Тусклый, полный отчаяния. С немым вопросом: зачем всё это? Ведь надежды нет. Жор — велик… Атаман усмехнулся и с усилием выплеснул в массу жора новую обманку.

«Зачем?» — пустой вопрос проигравших. Когда он возникает, любой бой делается неравным и безнадежным. А надежда — есть! Всегда есть. Тем более сегодня. В лагере Старика много ведьм. Бина и те, кто с ней, тоже недалеко. Даже умирая, можно вырвать жизнь, если не для себя — так для иных людей, в лёжках… Да мало ли имеется толковых ответов!

Новая чаша легла в руку и оказалась сразу выплеснута в массу жора. Сим обернулся за очередной… Кожу под коленом словно кипятком обварили! Рыча, атаман напрягся, бросил в сторону своё непослушное тело, пробитое болью насквозь. Встряхнулся, на миг согнал жор с плетеных рокановых штанов и кожуха. Снова сместился, принял чашу у другого напарника и сразу выплеснул туда, где только что стоял, чтобы замести след.

Вдох-выдох. Одно мгновение отдыха. Спазм боли временно уступил упрямству, и нога, еще мгновение назад непослушная, нехотя согласилась принять вес тела… и не подломилась. Мышцы горели, связки казались лопнувшими, но — держали! Быстрый осмотр показал: роканья оплетка поверх штанов цела, плевки ядом и жгучей кислотой повредили кожу, но пока терпеть можно. Пока. Жор, даже молодой, быстро учится. В этом его сила. Но люди хитрее и упрямее… И в этом — их сила.

Обернувшись за новой чашей, Сим охнул и почти потерял равновесие.

Он увидел до жути медленно и подробно, как из пустоты шагает в лагерь, на живую сторону вараньего шипастого круга, беловолосый призрак — Май. Атаман успел осознать: друг совсем тонкий, словно высох. Обожжённое лицо перекошено усилием — отчаянным, непомерным.

Май на миг проявился внятно, прорисовался весь… и пропал, словно призрак!

— В стороны, — прохрипел Сим. — Вниз!

Он вдруг понял, придумал себе то, что невозможно — и что наверняка случится прямо теперь. Он почти не надеялся быть услышанным прочими защитниками, но закрив-чал снова.

— Вниз!

Времени не осталось, и Сим прыгнул, дотянулся и рывком оттолкнул Ганса, тот вроде бы понял и дотянулся до следующего защитника… Сим перекатился обратно, уже не думая, что его опознала вся масса жора по резким движениям, по громкому голосу. Он успел хлопнуть по плечу еще одного защитника, указал ему в два движения: в сторону и вниз! Оттолкнул к следующему бойцу…

Прямо за спиной наметилось зарево, сразу выросло в кошмарное, ослепительное сияние. Сим успел увидеть свою черную тень на колышущемся ковре жора. По ушам ударил грохот, что-то гудящее, сине-солнечное, обжигающее прокатилось мимо, вплотную. Сим ощутил, как лопнула ожогами кожа на левой щеке, как встала дыбом щетка коротких волос, вспыхнула и рассыпалась пеплом…

Дышать нечем. Иглы боли протыкают тело. Дымный мрак наглухо заполняет безумный, взбесившийся мир, где брызги сияния пятнают бездонность…

* * *

— Нелюди! Выродки, а? Проклясть вас скопом, вот так и растак! — визгливо причитает знакомый тонкий голос над сожжённой, отчаянно ноющей макушкой атамана. — Эй! Ты, вот ты! Куда пошел, сказала же, ледяной воды. А? Это ледяная? А? Ты шалва или в носу поковырять годен и только, вот так? А?

— Лучше б я умер, — едва слышно выдохнул Сим и попробовал заткнуть уши.

Руки не послушались. Обе ладони, теперь понятно, обмотаны тряпками в несколько слоев. Много холодного и влажного на коже. Это хорошо. Горение понемногу утихает, боль делается посильной…

В ухо шепчет старческий голос — смутно знакомый, задыхающийся. Неужели сама апа Бина? В здоровую щеку тычется мокрый нос.

— Мы стараемся, — жалобно оправдывается Арина, её-то ни с кем не перепутать, названую сестру. Рядом с ней душе спокойно. — Стараемся! У нас не особенно складно выходит, но мы все равно стараемся, а только кожа у него не нарастёт такая… с шерстью? Все же Рин… он меховой.

Сим мысленно ужаснулся и резко распахнул глаза.

Солнце! Огромное. Яростное и — живое, родное.

Ветерок. Он пахнет недавним дождем и мокрой горелой травой. А еще — воняет псиной. То есть валговым хвостом. Вот и сам хвост, вплотную. Знакомый хвост, почти седой с рыжими и сливочными кончиками волосинок. Вроде бы хвост Рина именно такой.

— Ума в тебе меньше, чем мяса в бус-улитке, а? Не гадай впустую, делай. Обрастёт, отрежем лишнее, вот так, — решительно пообещала Айслу. Обернулась, увидела, что атаман на неё осмысленно глядит и закричала еще пронзительнее: — А-а! Ты слышал? Не слышал?

— Не, — Сим малодушно выбрал меньшее из зол. Подумал и добавил, пока Айслу не начала казнить себя за ошибки или визгливо оправдываться: — Ничего не слышал.

Из-за головы Айслу, загораживающей полмира, возникло сосредоточенное лицо Нура. «До чего же предсказуем мир», — без огорчения подумал Сим. Чуть кивнул внуку шатрового, хотя шея была чужая. И все тело, кажется, тоже.

— Полный день ты спал, — сообщил Нур. — Мы возле стен Самаха. Всё пока тихо. Тот горожанин, Калим, пробует договориться со своим отцом, который в стенах вроде за шатрового. Калим толковый для горожанина, но временами заикается. Часто спрашивает о вас. — Нур вгляделся, прочел что-то в глазах атамана. — Честно, все хорошо… насколько возможно. Из семерых защитников уцелели пятеро. Трое плохи, вы хуже прочих. Ожоги такие… я смотрю и не верю, что вы живы. Даже теперь. Но Айслу обещала, что обойдется. Я надеюсь, иначе меня проклянут.

— Что сказал, а?

— Правду, — не смутился Нур и сразу стал серьёзен. — Отчий, было так стыдно спать, когда за нас умирают… Тот раб, Юй, не пересилил себя и все же ушел. Но дал знать о нас ведьмам степи, апа Бина услышала его. Я быстро очнулся. Знаю, что первыми доскакали ближние Старика, с ними была всего одна ведьма, зато она попала сюда сразу после того, как Май шагнул в лагерь и… Мы не знаем, совсем не понимаем, что именно он сделал!

Люди Старика издали видели сияние, когда подъехали, оно уже погасло. Осталось выжженное поле на два полета стрелы от лагеря, будто огромный шар катился навстречу жору. И прямо перед линией вараньих гребней песок спекся в стекло, был очень горячий, нельзя дотронуться. И воздух выгорел, им не получалось дышать. И волосы норовили дыбом встать, хрустели. Жутко. Зато ведьме хватило сил: масса жора уже была рассечена надвое и горела, одно слово — и почти равные части бывшего целого стали врагами. Они сцепились и жрали себя, забыв о людях. Вот только Эт… то есть Май…

Нур оглянулся, отмахнулся от кого-то, невидимого атаману. Снова запричитала Айслу, увидела боль и тревогу на лице Сима. Ей возразил каркающий, хриплый голос апы Бины. Едва слышно зашелестел лекарь Пётра, но сквозь бабий ор ему было никак не пробиться. Вообще ведьмино лечение оказалось до того шумным, что походило на пытку.

— Воды, — просипел Сим.

Для надежности закатил глаза и прикинулся умирающим. Хитрость принесла мгновенный успех. Все смолкли, Нур поддел атамана под затылок, напоил.

— Есть другое дело, никому не понятное пока. Люди спускаются вдоль реки, я толком не знаю… Старик велел вам сказать. Видно, важное дело. Вам бы лежать и лежать, — понимая неизбежное, смущенно упрекнул Нур и поддел под плечи, помог сесть.

— Не раньше, чем похоронят, — хмыкнул Сим. Оглядел лагерь. — Давай дальше, что знаешь о тех, кто спускается к городу вдоль Идели?

— Оттуда явилась пока лишь тройка передовых, они еще вываживают скакунов. Люди Иржи. Искали вас, только вас и никого иного. Злые. Был бы Ганс здоров, с ним бы в драку лезли. А так… все ругаются.

— Что с Маем?

— Лежит, — Нур уставился на свои руки, упрямо избегая взгляда атамана. — Лежит и всё. Как бы сказать… апа Пётра, у вас лучше получается. Не так…

Слово «безнадежно» парень не смог выговорить. Сим скрипнул зубами, приказал себе и заставил-таки голову повернуться. Чужая шея, торчащая из чужого туловища, едва послушалась. Чем основательнее жизнь возвращалась в тело, тем больше боли она тащила в явь… Но Сим терпел.

— Они неверно понимают симптомы, вот им и чудится безнадежность. Подобное явление предки называли летаргическим сном, — сообщил апа Пётра, едва Сим нашел его взглядом. — Уверяю, я пока не вижу необратимого. Дыхания нет, пульса нет… но это в его случае не признаки смерти. Увы, мы не умеем будить от такого сна. Пока это — худшее из обстоятельств. Повлияйте на ведьм хотя бы вы, не надо выть заклинания над телом, не надо тыкать иголками и проделывать иные… дикарские штучки.

— Не надо, — согласился Сим и взглядом нашел Айслу. — Можешь проклинать от моего имени, но разгони всех и быстро.

— Нур! — воинственно выкрикнула Айслу. Вскочила, пошатнулась… и побрела прочь, поддерживаемая под локоть.

— Валгов видели? Хоть одного? — шепнул Сим, ни к кому не обращаясь.

Арина заняла место, освободившееся, когда ушли Нур и Айслу. Покачала головой и сунулась носом в мех загривка своего Рина.

— Нет их. Ну, кроме него. Он со мной, он не предаст. Никогда. Братик, я боюсь за тебя. Теперь — очень. Почему лезешь в смерть по горло? Хоть бы день пожил, как остальные. Я не понимала раньше: от тебя нельзя отходить даже на шаг! Ты ускакал, чтобы увести беду. А я отпустила тебя. Знаешь, как больно быть виноватой и бессильной? А как из-за тебя плакала Айслу, когда проснулась! Слышал бы, понял бы, что мы…

— Калим давно говорит с людьми города? Есть вести о хужаби?

— Давно говорит, и Старик с ним. Апа Бина уверила: нет проклятий из города. Даже взглядов тьмы нет. И я чую так же. Братик, а вот если…

— Позже, прости. Сейчас важны люди Иржи. Пусть придут сюда, так будет быстрее.

На ресницах Арины повисли крупные слезинки. Её акэни взволновался, рыкнул на атамана и кончиком хвоста стер соленые капли. От щекотки девочка чихнула, обняла мощную шею валга, зарылась носом в мех. Кажется, это движение у неё стало привычным, — отметил Сим. Рывком повернул голову. В шее хрустнуло, перед глазами смерклось… и снова рассвело.

Люди Иржи как раз успели приблизиться и поклониться. Впереди прочих замер тощий как хлыст воин, сплошь черный. Симу он был хорошо знаком: для Иржи не ближний, а названый брат. Он никому в степи не сообщил своего имени, и от Иржи уезжал вовсе уж редко. Значит, исполняет личную просьбу?

— Я слушаю с полным вниманием, — шепнул Сим.

— На рассвете третьего дня мы нашли людей на малой лодке города. Её прибило к берегу, — как всегда, брат Иржи говорил негромко и небыстро, прикрыв глаза и плохо разделяя слова. Очень слитная речь на искаженном южном альраби вилась прихотливо, как ручей меж камней. Приходилось напрягать слух, чтобы не упустить смысл. — Один мертвый, нет следов убийства. Но умер не сам, я чую. Один ранен оружием предков. Не знаю, почему жив: череп смят, как скорлупа. Еще ребенок и щенок, они без сознания, все в крови. Очень плохи. Кроме них девушка. У неё был маленький нож, странный. Дозор решил, ножом она пилила людей для пытки. Я смотрел. Пустое обвинение. Но, отчий, так много крови и так непонятно… мы в смятении. Был еще человек, он сам себя запер внутри лодки. Он из города. Много страха. Много лжи. Он сказал, та девушка ведьма злее всех других в мире, просил убить её, пока не очнулась. Многие сразу согласились. Но Иржи отвернулся от чужака: гнилой язык, не наш человек, не наше дело следовать его словам. Велел заткнуть ничтожному рот и отвезти в город. Любой город. Я все сказал.

— Та девушка жива, здорова? Знаешь её имя?

Чёрный откинулся и рассмеялся так резко и сухо, словно кашлял. Сим знал эту повадку брата Иржи — неумение выражать чувства умеренно и уместно. Черный был совсем диким и порой более непонятным, чем любой Эт. Всегда оставался непредсказуем, способен убить в одно движение, если ему кажется, что Иржи огорчен. Или сам черный решил, что смерть угодна брату…

— Иржи знал: спросишь о ней! — хлопнув себя по бедрам, сообщил черный. — Иржи всегда видит зерно и корень, пока иные пялятся на шуршащие листья. Имя не знаю. Она молчит. Иржи дал ей скакуна, держит при себе. Люди косо смотрят. Люди не понимают, убыр она или куколка. Нет иных мыслей.

— Как скоро ждать Иржи?

— Вечером? — черный наклонил голову и прикрыл глаза. Выпрямился. — Да. Солнце будет там. Вернусь к нему теперь. Есть, что передать?

— Девушку берегите. Её хотят убить тёмные ведьмы. Много раз пробовали.

Черный гибко встал и поклонился, движение вышло красивым, словно танец. На лице мелькнул мгновенный оскал улыбки. Сим не стал отвечать улыбкой, просто кивнул.

— Ты почти мертвый. Шкура облезает, — доверительно сообщил черный. — Умрешь, оставь ближним приказ. Чтобы сердце — мне, целиковое.

Арина всплеснула руками, резко побледнела и попыталась закрыть ладонями уши, не слушать подобного кошмара. Снова слезинки на ресницах… Акэни улыбнулся черному чужаку широко и старательно. Тот расхохотался резким кашлем, махнул рукой и быстро удалился.

— Старик однажды сказал, — Сим потянулся, упрямо доказывая себе, что бессильное тело может двигаться. — Все зависит от точки отсчета. Я тогда понял: он родом из города. Потому что мне пришлось истратить три дня, разбираясь в этих словах предков — «точка отсчета». Самые их умные слова. Для Калима я — дикарь. Для меня этот черный без имени — дикарь. А дня него, — Сим подмигнул Арине, — Ганс дикарь, достойный восхищения.

— А как же Иржи? — Арина задумалась, забыла свой мгновенный испуг.

— Иржи… он черному бог. Брат и бог. Всё сразу.

— Ладно. А для степи этот Иржи — отчий?

Сим задумчиво покачал головой и проводил взглядом трех всадников.

— Очень трудно в слова поместить, кто он… Попробую так: он — молодой еще Старик. Особенный для всех нас. Для степи.

— И для тебя? — уточнила Арина.

— Да. Если я прав, если найденная им девушка — Эли, душа моя спокойна. Даже согласен вздремнуть на радостях, — Сим улыбнулся старому Пётре. — Я почти не могу шевелиться, но слух мой здоров. Апа, я уловил всё, что вы шептали. Как вы сказали? Я худший из ваших паци-этов. Апа, готовьте отвар, я выпью и буду спать. А вечером вы расскажете, зачем так решительно обзываете людей, стоит им заболеть.

Дневник наблюдателя. Код 112

Отчет независимого блока кризисного режима.

Перезапуск систем не дал позитивного результата. Провожу процесс повторно, в защищенном режиме.

Здесь автоматически генерируются комментарии для администратора.

По сумме признаков идентифицирую поток данных неустановленного происхождения, условно — «сон». Уточнение: не могу указать источник поступления данных. Не обладаю необходимым оборудованием или же не способен отрегулировать режим приема.

«Сон» дает визуальную картину, аналогичную бинокулярному зрению единичного живого существа. Определенно это спектр под восприятие не homo sapiens.

Наблюдаю пространство, заполненное субстанцией, напоминающей туман и резко снижающей чёткость восприятия. В субстанции условно и с высокой погрешностью идентифицирую объекты значительной яркости, имеющие ритмику колебания параметров, характерную для живых существ. Объектов три. Субстанция локализована вокруг них и осуществляет внешний контроль их живучести и корректировку параметров для поддержания в коридоре допусков.

«Сон» имеет высокий порядок приоритетности, поскольку продолжается после перезагрузок и плановых отключений систем и блоков. Локализовать его размещение в системе я не способен.

Уточнение. «Сон» позволяет мне генерировать данный отчет, поскольку оставляет определенную автономность сознания даже в защищённом режиме.

Анализу феномен не поддается.

Перехожу к сценарию деактивации внешних систем и исполнительных механизмов. В малоконтролируемом состоянии я, весь комплекс возможностей Алекса, опасен.

Элена. Ценности живые и мертвые

Когда настаёт рассвет, мир пробуждается. Выбирает себе формы, краски. Размечает блики, отращивает тени… И тем самым даёт опору рассудку. Хотя мой пока что слаб! Ему даже с самым крепким костылем, увы, не прохромать и шага.

Имя. Первый шаг — имя. Нет, встать на ноги — это и есть имя. А я пока могу лишь бессильно хлопать глазами и беззвучно ужасаться эху ночных голосов в себе, в мире вокруг…

Кто я? Всюду окрест в сумерках плывет равнина. По ней гуляют волны. Равнина пуховая, каменная, шелковая… и все равно серая. Волны гонят тьму и серебро. Когда тьма накатывает, делается холодно и пусто. Серебро обдает жаром и тяжестью. Что лучше? Нелепый выбор.

— Меня зовут Иржи.

Голос шелковый, без тяжести и холода. Приятно понимать слова. Знать, что есть такой удобный способ общения — слова. Уже опора.

— Иржи. Несложно выговорить, — повторил голос, мягкий и звучный.

Лицо заслонило серость степи с волнами пустоты и тяжести. Так хорошо — увидеть лицо. Человеческое. Удивительное. Сразу пришло осознание смысла слова «красивое». Во тьме возникла прореха, посыпались новые смыслы и связи, слова и созвучия. Кожа у Иржи бледная… светлая. Волосы рыжие… золотые? Солнечные! Они лежат крупными волнами. Ветерок трогает их. Ветерок пахнет полынью, пылью и чем-то знакомым, почти осязаемым. Сложным для памяти, неоднозначным.

Глаза! Отчего-то мне трудно заглянуть в глаза Иржи. Как будто ушедшая ночь противится. Ночи претят прямые взгляды, тьма не имеет формы и цвета. Только голос есть у тьмы… дикий, рычащий.

Глаза Иржи — серебро и синь. То ли само небо, то ли тихое озеро под мирным небом. Смотрю — и на душе делается чище. Как будто умываюсь. Глубокие глаза. Отрезвляющие… хотя разве так говорят о глазах?

— Попробуй сказать словами, постарайся, — терпеливо советует Иржи. — Пока не могу понять, что с тобой случилось. Тебя накрыло так полно, что память угасла. Рассудок людей вообще-то слаб, пусть они не признают подобного. Рассудок — панцирь. Или шкура. У варана самая крепкая шкура, какую я только видел. Но шкура — еще не сам варан. Внутри шкуры как жилы и скелет — опыт, воля, душа. А еще сердце… Когда оно пробито, вот тогда совсем беда… А шкура лопается и снова зарастает. Первый раз больно. После всего лишь досадно. Твоя шкура лопнула первый раз, да?

— И-ии… ха-аа…

— Для начала неплохо, — ободрил Иржи. Прикрыл глаза, и мир словно угас, сделалось трудно не рухнуть во тьму. Но взгляд вернулся, как знакомая опора. — Значит, всё же догадка моя верна. С тобой приключилось то, что мы в степи называем ночь разума или просто — Ночь. В степи немного людей, умеющих сознательно уйти в Ночь. Но даже они, попав туда впервые, блуждают и теряют себя. Многие отказываются испытать это повторно. Тех, кто знает Ночь, зовут зверьей кровью. Есть подозрение, что у всех у вас был общий предок. Не знаю точно, мне не интересно копаться в прахе минувшего. Живое куда ярче и ценнее. Что могу сказать? Ты хорошо возвращаешься. Некоторые после первой Ночи по полгода не в себе. Старайся, не верь в усталость. Она — обман рассудка, помеха душе и сердцу. Рассудок ленив. Ленью он защищает себя и тело. Хотя у тела есть еще боль. Боль спасает даже безрассудных.

Иржи улыбнулся. Чуть наклонил голову, прочесал легкой рукой волосы. Светлые и упругие, они бежали меж пальцев, лоснились бликами спелой травы… чешуйками золотых рыбок. Глядя на Иржи и дыша с ним в такт, нетрудно принять, что сейчас не рассвет, а середина дня. Что серость степи — привиделась.

Небо синее, пусть и вылиняло в застарелой засухе. Солнце яростно-горячее, цвета у него нет, лишь сияние. А степь осенняя. У неё рыжая шкура с темными подпалинами теней. Точно такая шкура у скакуна деда Слава…

Больно! Первое имя, которое выскользнуло из тьмы беспамятства на волю, стало выстраивать вокруг себя узор памяти. Очень больно. Потому что имя попалось такое… крепкое, коренное. Не вырвешь, не выкорчуешь его ни ленью, ни тьмою!

Слав. Мой Май. Маришка. Матвей. Деда Пётра. Кузя! Сим, Арина, Рин… имена посыпались вроде гороха, меня накрыло их ворохом. Пришлось моргать и пережидать, пока звуки и смыслы немного улягутся.

Алекс. Почему я вспомнила его так поздно? Потому что он — часть меня, и он молчит. Он — во многом причина того, что ужасающе трудно очнуться. Он и я — мы вместе боролись с так называемой Ночью. Только для Алекса рассудок не шкура, а чуть побольше. Или намного больше… Каково ему?

Маня! Ванечка и Маня!

— М… Ма… Ма-на… Маня, — сглатывая и давясь, я всё же выговорила важное. Её ведь ранили! — Маня!

— Маня, — мудрый собеседник сразу понял, что я не о себе. Сдвинул брови, темные, красиво изогнутые. Чуть шевельнул рукой, и за спиной наверняка кто-то изготовился слушать и исполнять. Помню, Сим таких звал «ближние». — Мальчика сюда.

Удалились шаги, почти сразу вернулись, сопровождаемые перебором копыт. И я увидела малышню. Они спали, обнявшись, в подобии гамака. Их устроили хорошо, уютно: на ковре, укреплённом к седлам двух скакунов.

Манечка и Ваня сплелись в неразрывный комок рук и лап, как привыкли делать всегда, ощущая боль и беду. Только вот досада, они всегда ощущают это — боль и беду… даже во сне.

Дернувшись к ним, я поняла: сижу в седле, притянутая для надежности ремнями. Двигаться — неудобно. Проклятущее тело кричит от боли. Не важно. Не теперь. Дотягиваюсь, трогаю Манин нос. Сухой, горячий… укол боли острый, пальцы сразу свела судорога: Манечка жива, ей дурно, но худшее позади. Спит и лечится. Ваня? Здоров, только устал до полусмерти.

Кое-как разгибаюсь, кто-то помогает, небережно, но успешно — за шиворот. Уф… чуть не задушил. Зато теперь я вполне «в себе», как выразился красавчик Иржи.

Оглядываюсь по сторонам, уже осмысленно. День цветет во всю! Солнце печет как ошалелое. Под моим седлом дремлет песочно-рыжий скакун. Он весь перекосился, опираясь на заднюю правую и поджимая левую… может, артрит? Не знаю, я в болезнях скакунов не разбираюсь. Но старость вижу: в гриве пряди через одну — седые.

Дремлет мой скакун рядом с роскошным серебряно-вороным юнцом, который гордо служит Иржи. Он — острие походного копья, составленного из людей и скакунов. У него, то есть у нас, за спинами людей… неоглядно. Я разок покосилась через плечо и не стала любопытствовать подробнее. Все люди при оружии, даже скакуны какие-то клыкастые на вид.

Снова гляжу на Иржи. С ума сойти, какие красивые люди иногда рождаются и вырастают. Вот только в степи, на острие этого дикого сборища, именуемого вроде бы «поход» Иржи неуместен… как парковая роза посреди Синемошского болота. Он гибкий, безмятежный. Кожа тонкая, девичья. Глаза крупные, их синь от засухи горячей степи оберегается длиннющими черными ресницами. Волосы до плеч, рубашка с вышивкой. И руки легкие… даже странно, как он удерживает зверского скакуна, как управляет им?

— Осмотрелась? — во взгляде Иржи прибавилось веселых искорок. — Свое имя уже помнишь?

— Эли. Меня так зовут в последнее время, — слова выговариваются все легче. — Полное имя Элена. Вот Ванечка и Манечка, они всегда вместе и разделять их нельзя. Еще с нами был Игорь. Рыжий такой… Он жив?

Последние слова я прошептала едва слышно. Смутно помню, что до того, как мой рассудок разбился вдребезги и над палубой знаком особенной Ночи встала лохматая тень Пса — так вот, до этого капитан был при смерти.

— Жив, хотя поверить было трудно. Мы пробовали размотать ворох тряпок у него на голове. Там голый череп, кости в крошево. Все это… сшито, посажено на иглы из стали и собрано еще невесть как, — охотно пояснил Иржи. — Сейчас его лечат ведьмы. Говорят, худшее позади.

— А вы не видели там, где нас нашли… — я поперхнулась и заспешила: — Ну… Пса? То есть тень. Чуть пониже моего скакуна… Н-да. Дурацкий вопрос. Хотя спрашивать о ведьмах и того глупее. Их точно не было поблизости.

— Мы нашли убитого человека рядом с тобой, — негромко сообщил Иржи и прямо, остро глянул в глаза. — Ты убила?

— Да. Он приказал Игорю выстрелить в Маню, — я указала на малышку и рука дрогнула. — Затем в меня. Игорь капитан, он едва терпел нас на своей лодке и как виновников всего происходящего, и как дикарей. Но Игорь выстрелил себе в голову, чтобы я жила. Тогда я дотянулась и… — пришлось проглотить тошноту, вспоминая, — и остановила сердце сукину «дяде Диме», кроп его дери! Он умер, я врач и знаю точно. Он умер и стал снова вставать, как живой. Ванечка закричал, вцепился в Маню и в меня. Тогда появилась тень Пса и… стало темно. — Я смолкла и отдышалась, удивляясь тому, что так зло кричу. Уставилась на Иржи. — Что творится в степи? Почему мертвые ходят, почему норовят убивать? Кто управляет трупами? Мы были на реке, кругом ни души, и вдруг дохлая зараза встает и… И даже я не могу второй раз уложить его! Он уже мертвый. Рукой трогаю — мертвый!

Я уставилась на свою растопыренную пятерню, которой собиралась уложить дважды мертвого «дядю Диму», восстань эта погань снова. Рука была грязновата и слегка дрожала. На ладони два незнакомых пореза. На мне зарастает мгновенно, какова была их глубина, если еще видны? Откуда они вообще взялись, когда и чем нанесены?

Меня холодом обдало! Не иначе, эту мысль подумал Петр-физик: лопоухая дурища пялится на свою ладонь и орет, что кого-то там убила и еще убьет.

Да уж, все верно, угрозы в моей дрожащей руке не заметил бы и ребенок. Ну, разве грязь под ногтями. Много её, жирная, с засохшей кровью пополам. Сплошная антисанитария. В голове зародилась трезвая мыслишка, ей было одиноко и неуютно в клокотании темной злобы и запоздалого удивления: «Я убила человека, но мне не жаль. Словно нет больше клятвы Гиппократа и всего прочего, чем я жила в городе». Мыслишка покрутилась и сдохла. Рука перестала дрожать. Где я и где Пуш… Спросить бы сейчас про моего Мая. Но я не могу, не смею. Он не пришел тогда и не появлялся ни разу до сих пор. У Мая беда. А я не умею как он — переступать. Я не найду его и не вылечу, даже если еще не поздно.

— Где атаман Сим? — Я нащупала нужное имя. Осторожно глянула на Иржи, который, оказывается, всё это время веселился от души и даже подхихикивал, наблюдая не меня, а людей у меня за спиной. С чего бы? — Так. Надо подумать. Сим был с Кузей, с Ариной и прочими… Нет, стоп. Он был там, — я ткнула рукой на север, где мне представлялся этот самый север. — И должен был быстро попасть туда, к Самаху. Из-за ведьм. А я должна была медленно по реке доплыть в руки к этим самым ведьмам, чтобы их поймали на меня, как большую рыбу на вкусную для нее наживку.

— Сим, скорее всего, встретит нас в ночи, если он способен стоять на ногах, — пообещал Иржи и шевельнул повод. Вороной встрепенулся, гордо поставил голову, напружинился, стараясь показать себя — и сделал первый шаг. Он знал, что возглавляет поход. Для него это было важно… куда важнее, чем для седока. — Все отчие ходят по краю. Но Сим ближе прочих к пропасти. Я родился в лесах севера и однажды возжелал высокой доли. Лет в семь, — Иржи покосился на меня с отчетливой усмешкой. — Пошел к боговерам. Где я жил, их так звали. Девять лет извел, чуть горб не нажил. Выучил письмо и речь предков, чтобы понять их мудрость. Выучил книги. Три, которые особенно берегли и передавали из памяти в память. У стен Пуша, было дело, я сорвал голос, насаждая учение десяти заповедей. Ворота не открылись, и я пошел в степь, где нет стен и ворот…

Как же было приятно и уютно слушать Иржи. И голос, и сам рассказ…

Мой старый скакун брел, не поднимал головы и не прибавлял ход. Я была ему благодарна, хотя понимала, его заслуги нет, темп движения задает Иржи. Было немножко смешно сидеть в седле — привязаной. Хотя… Если меня не привязать, сползу. Сил-то нет. Если привязать, буду держаться, но только пока мы двигаемся тише тихого. О чем я думаю! Глупости, мелочь.

Этот Иржи… Он слишком мил и приветлив. Он располагает к себе каждым взглядом и вздохом. Еще и особенный голос. Если бы пахло лавандой… Но пахнет горькой полынью. А еще пылью и слегка, едва уловимо — духотой. Неужели можно так тонко спрятать влияние? Если да, от меня одной — или вообще от всех вокруг? Глупости! Иржи не принуждал меня относиться к нему по-особенному. И на откровенность не подталкивал. Разве что помог выбраться из затянувшегося кошмара наяву. Но это было мне же в пользу.

Наклоняюсь в его сторону и делаю страшные глаза. Иржи от души веселится, повторяет мое нелепое выражение и тоже наклоняется. Мы почти столкнулись носами!

— Что? — шепчет он, поймав мое намерение устроить тайну на пустом месте.

— Ты же ведьма, — сообщаю совсем тихо. Шмыгаю носом и говорю чуть громче, в остальном тайны нет. — Хотя едва разбираю чутьем, но, кажется, я права. Неужели тебя не стали слушать в Пуше?

— Я был глупый. Кричал. Крик входит в уши, а шепот — гораздо глубже, в душу. К тому же я не хотел заставить. Зачем богу слепые ближние? — Иржи подмигнул мне, как заправский заговорщик. — В степи о мужчинах говорят не ведьма, а шалва. Если дар по крови и темный, то убыр. Встретив убыра, надо постараться убить его первым. В моем походе кое-кто решил, что ты убыр. Было много крови на руках, на лице. И ножик. Кто-то в дозоре решил, будто ты резала им людей и пила кровь. Но я спросил: а кто тогда собрал осколки черепа, чтобы горожанин выжил? Ты лекарь. В степи таких нет. Думаю, ты из города. Из Пуша, да?

— Да. Знаешь, я думала, что все староверы — фанатики. То есть они слепо верят. Что у бога в старой книжке записано, то и правильно.

Иржи кивнул и надолго замолчал. Солнце пекло макушку. Кузнечики — не знаю, как они теперь называются, я усвоила только слово предков — звенели, цвиркали и шуршали так многозвучно и разнообразно, что это была полноценная музыка степи. Мелодия плыла в горячем мареве, и казалось, её узор можно разобрать и записать нотами…

Эх, как там Кузя? Где он? Синеглазого порадовали бы рокочущие стрекозы — здоровенные, в ладонь размером и даже крупнее. Радужные, синекрылые, пурпурные и золотые, они налетали волнами слева, от незримой реки… на миг приносили запах тины. Они были мне в радость. А вот овода… Эти пугали: заходили сложными виражами и гудели — огромные, в палец длиной! Укус наверняка такой жуткий, что в обморок обрушивает. Только овода отчего-то сворачивают в пяти шагах от нас и уносятся прочь, никого не жалят.

Под копытами скакунов шуршит ломкая рыжая трава, совсем сухая. Иногда видно, как спасаются от нашего нашествия юркие ящерки и змеи. Слева время от времени встают заросли кустов, травы вроде камыша. Из-за шуршащих листьев тоскливо смотрят чьи-то глаза. Хищные, но полные страхом. То ли красные муравьи, как и валги, пахнут особенно, то ли у нас в походе есть опытные ведьмы. Не знаю. Но мне спокойно. Рядом с Иржи я среди людей… пусть даже они чуть не сочли меня убыром. Не убили ведь. А прочее пока не важно.

— Почему ты оказалась вне города, Эли?

Я вздохнула и стала рассказывать. Не все, но многое. О том, как бился и погиб Пёс, я говорила подробно, а вот о моем дорогом Кузе — немножко. Деда Слава не назвала, мало ли, вдруг не к пользе? Всё же Иржи… он слишком располагает к себе. Ему так и хочется вывернуть душу до донышка. И глубже, наизнанку!

— Когда мне было шестнадцать, я ушел из леса. Прошел степь до моря. Не иначе, у бога было хорошее настроение и он берёг дурака.

Иржи протянул руку, и на его ладонь почти сразу села бирюзовая стрекоза. Иржи улыбнулся, помог ей устроиться на гриве моего скакуна. Снова раскрыл ладонь, дождался еще одну стрекозу. Рассмотрел и кивнул — она улетела. Определенно, этот Иржи непрост. Понял, что стрекозы мне интересны, устроил маленькое чудо. Выждал. Я не рассказала всего, и он сам начал говорить.

По спине холодок: может, и мысли читает? Я ему не верю, вот он и старается заработать мое доверие. Улыбается и говорит спокойно, с легкой улыбкой. Над собой фанатики не смеются, это точно… Ладно, не фанатик он, тогда — кто?

— Я сунулся в пустыню, — продолжил Иржи. — Ожоги — штука отрезвляющая. Ядовитые стрелы и того надежнее. Но я три года мазал маслом волдыри и уворачивался от стрел, продолжая насаждать годного там бога. Я сам выбрал, из какой книги предков взять годного. Пустыня высушила мою глупость… но я выжил и даже обрёл брата. А еще понял, что слепая вера убивает страшнее засухи и яда. Я вернулся в степь. Почти сразу встретил Сима. Он чуть младше меня, и тогда он был просто юнец. Иногда вежливый, иногда не очень. Выслушал про бога и сказал: тебе б шею свернуть! Если место отчих в степи займёт бог, люди пойдут убивать «не таких». Шатровые станут заплывшими жиром вепрядями, жрущими сородичей. А темные ведьмы назовутся служанками божьими и прочих назовут рабами его. Потому что бог простит, но атаман — нет. Бог далеко, но атаман — рядом. Богу верят на слово, но атаману — лишь по делам его. Мир красных муравьев стоит на простом, но крепком основании. Здесь к взрослости почти каждый научается чуять вес дел в человеке. Я долго не понимал… Но мне повезло, Сим особенный. В нём вес дел ощущается сполна.

Вороной скакун в серебряных пятнах и полосах устал тащиться шагом, испугался вспорхнувшей из-под копыт птахи, загарцевал. Иржи даже не покачнулся в седле, словно родился таком — слитым со своим скакуном. Мой рыже-седой старик-скакун насмешливо пофыркал: эх, молодость…

Толпа за нашими спинами двигалась так тихо, словно копыта каждого скакуна чем-то обмотали. Аж подмывало обернуться и проверить! Хотя и без того ясно: слушают во все уши. Этот Иржи шалва куда сильнее любых дохлых Ларксов! Лавандовым духом от его речей иной раз припахивает. Хотя, если разобраться… Он говорит о прошлом и пытается сделать его зримым. Чтобы я уловила жару пустыни и боль души, однажды очнувшейся от слепой веры в книги предков… Может, те книги очень мудрые, но совсем чужие для нас, нынешних людей.

Разве внушение Иржи, позволяющее узнать скрытое за словами и заглянуть в душу — во вред? Оно дается труднее не мне, а самому Иржи. Ну и с другой стороны: а чего я упираюсь? Разве мне известно что-то тайное? Мне сберегли жизнь. Мне — поверили, хотя на руках была кровь и рядом труп. Меня спасли от ведьм и от моего же ночного кошмара.

— Чем ты занят в степи? Я невежливая. Прости. «Ты» — нормально?

— Даже удобно. Городская славь менее вычурна, чем лесная. Руски леса еще удобнее и гибче, но вряд ли ты толком знаешь наречие, — охотно отозвался Иржи. — В степи я давно уже ничем не занят. Кроме разговоров. Помнишь, что я сказал? Шкура рассудка, душа, воля и сердце. Уже десять лет я обсуждаю с людьми всё это. Они говорят. Я слушаю. Реже наоборот. Знаешь, почему поход мой тих? Им странно, что я говорю, а ты молчишь. Зато я теперь знаю, внушение ты чуешь не хуже Сима.

— Ты не внушаешь ничего навязчивого, просто это часть тебя. Предки говорили — аура. Хотя думаю, они другое имели в виду. Но слово красивое.

— Я шалва, мой дар от рождения — двусторонняя откровенность в общении. Есть и иное, но я именно это ценю и развиваю. В чем твой дар?

Раскрыв рот, я немного подышала… и закрыла рот. Попробуй объясни! Тем более так, как он хочет, с полной откровенностью. Больно же будет. Чего стоит одна моя идиотская манера палец в нос вкручивать, чтобы затем, не спросясь, сообщать пациенту диагноз! Не всякий готов принять такой удар! Слабых и мнительных диагнозом убить можно вернее, чем болезнью. Но сейчас я хочу быть предельно честной.

— Проще показать, — я настороженно рассмотрела свою ладонь.

Иржи согласно кивнул и похлопал вороного по шее. Бросил повод на высокую луку седла. Скакун сбавил шаг и опустил голову, хапнул в зубы здоровенную кочку сухой травы, принялся ею хрустеть. Да уж, пасть у него… совсем хищная. Хорошо так открывается, широко. Кроп, о чем я думаю? О пустом. Пытаюсь отодвинуть неизбежное. Мне страшно дотронуться до кожи живого человека. Я же недавно дядю Диму — в одно мгновение…

Всё, зажмуриваюсь и пробую. Если теперь я вредна людям, меня быстро зароют.

Указательный палец уперся в нос Иржи. Боль пришла вялая и несущественная, словно я укололась булавкой. Генное дерево отстроилось сразу и подробно. После рассказов деда Слава о лесе я вижу чуть иначе и сама стараюсь нащупать «породу» организма. Сим — дуб. В нем упрямство такое, что хоть утопи, он всё равно не сгниет, только крепче станет. И еще он дуб, потому что растет на огромной поляне, сам создает простор и в этом просторе купается, солнцем залитый. Я убрала дупла и старательно внушила дубу, что ему еще жить и расти долго-долго. Ну, еще я что-то такое начудила, чтобы молнии, даже ударяя в макушку дуба, не выжигали его дотла. С атаманом было просто. До обморока тяжело, но в смысле задачи и способа работы — просто.

Иржи — другой случай… Я нахмурилась. С ним ничего простого нет и не будет.

Иржи — очень красивое плодовое дерево, он охотно отдаёт людям… урожай? Он пахнет медом, вокруг полно пчел. Ему бы жить и радоваться, а только корни его сгнили начисто. Он… умирает.

Я задохнулась, отдернула руку. Наверное, я резко побледнела. Иржи нахмурился, ожидая пояснений. Жестом велел что-то и вторым движением поторопил людей. Мне сунули сразу три фляги! Я вцепилась в ближнюю, выхлебала отвар незнакомых трав — крупными глотками, до дна. Горьковато, но жажду утоляет. Рука наугад сунула флягу кому-то, а я продолжала глядеть на Иржи.

Вдруг, ударом, его внушение сделалось мне понятно и слетело, как шелуха. Он умеет создать иллюзии. Да, годное слово предков. Но под иллюзией Иржи бледный, я ведь сразу так увидела, но мгновенно забыла. Он окончательно бледный! Тени под глазами, щеки ужасно впалые. От природы, урожденно, он красивый, это — настоящее… но сейчас прочие видят Иржи здоровым, каким он хочет показать себя. Он был бы таким, если бы…

— Ты разрушен хуже покойного Матвея, — шепотом ужаснулась я. — Легких почти нет. Но это неважно, это следствие, такое вполне себе лечится. Но вот, например, спина, — рука, помимо моей воли, ткнула в область солнечного сплетения и затем выше, под грудину. — Будто ствол изломан и кора ободрана. Прости, дед Слав научил, и теперь я обзываю людей деревьями. Ты по породе — редкостная, щедрая на урожаи, красиво цветущая яблоня. Вот только корни полностью замокли. Черная гниль лезет из-по коры, грибок и наросты сплошняком! Люди твои… слепые. А ты, идиот, морочишь их, медовыми яблочками одариваешь! Кому радости кус, кому утешения ломоть, а кому доброты с горкой! Они довольны: щедрый Иржи, охотно делится. Нет чтоб увидеть: урожай-то последний! Одного не пойму, как ты в седле держишься, ты вряд ли вообще можешь ходить.

В степи стало совсем тихо… ветер, и тот забыл дышать. Иржи поморщился, осторожно повернул голову, и я отчетливо поняла: понадеялся, что никто не смог разобрать мою невнятную речь на малознакомой в степи городской северной слави. Увы, деда Пётра втолковывал мне, что, чем глубже ухожу в бессознание, тем страннее разговариваю. Научил ясности речи. Кто ж знал, что наука — во вред?

— Иржи, — едва слышно шепнул кто-то из ближних, — что она говорит? Ведь врет. Зло врет. Вред в ней. Проклинает.

Голос дрожал. То есть даже сам говорящий знал, что не стоит очередной раз верить в свои же объяснения. Иржи — шалва, и тратит дар внушения, чтобы врать всем кругом: я здоров. Почти здоров. Не жалейте меня, не волнуйтесь.

— Шварц знал, — прогудел другой голос куда мрачнее. — То-то вызверился, не желал уезжать. Ни в какую ведь не хотел покидать поход, а!

— Шварц — это мой брат, такое имя дал ему Ганс — тихо пояснил Иржи. — Урожденного имени у брата нет. Его имя сгорело вместе с родней. Так принято верить в его народе. Он последний и должен был отомстить. Сжечь вражье племя, которое виновно. Но я вытащил его из пожара и отравился. Он спас меня…. с тех пор ему совсем некогда мстить за родню. Мы много говорили, он почти согласен вовсе не мстить. Никогда.

Иржи поморщился, произнося последнее слово. Я отчетливо поняла: «никогда» — это срок до ближайшей весны, столько сам Иржи надеется протянуть.

За нашими спинами убито молчали, тоже пытаясь сообразить, как скоро на них обрушится ужасающее «никогда»…

— Давай-ка я расскажу то, что ты хотел услышать. Ну, правда, будет сложно. Есть такое дело, — осторожно начала я, — совсем не помню, что мы натворили в так называемую Ночь. Было много злых голосов издали, но мы заставили стихнуть все. Мы — это я, Ванечка с Маней, Пётр-физик у меня в башке и тень Пса… где-то глубоко в тумане смерти. Я не очень верю, что нас было настолько много… Но я права. Как только очнутся Ваня и Маня, мы можем попробовать еще раз. Нет! Мы должны сплотиться, — я сделала ударение на слове «должны», — Не для смерти, а для жизни. А ведь еще есть Арина, Рин, Кузенька и, если повезет, его мама. Ну, вдруг и она согласится помочь?

— Кузенька, — взгляд Иржи стал цепким. — О нем ты молчишь особенно старательно. Он из города?

— Нет.

— Эли, — голос Иржи сделался мягче масла, — понимаю, для тебя я шалва и потому, может статься, я похож на ласкового, лживого врага. Но и ты пойми. Для меня ты — или божий промысел, или орудие врага его… Меньшее не просматривается. Говори прямо. Я не хочу звать ведьм своего похода и тащить из тебя ответы силой. Но, прости, не вижу иного выбора. Ты сама назвала имя Сима. Его я не готов поставить под удар.

Лавандой запахло не просто отчётливо — до одури ярко! Иржи перестарался: мне теперь не мешает иллюзия, я вижу, он покачнулся в седле и сгорбил плечи. От запаха стало рябить в глазах, голову охватил обруч боли…

— А-уу, — вздохнул знакомый голосок.

Так жалобно и тонко, так пронзительно и остро, что Иржи вздрогнул. Вся масса людского внимания сделалась вроде стоячей воды, по которой голосок Манечки погнал круги волнения. Трогал стебли душ и колебал их, выбирая те, которые годны.

— А-уу, ят-й-йауу-а, — тише и горестнее вывела Манечка.

Сперва я рванулась её спасать, затем сообразила, что привязана к седлу, и почти сразу уткнулась носом в гриву с проседью. Отдышалась, охотно принюхиваясь к поту на шкуре скакуна. Надежное средство! Способно забить, заглушить даже кропову лаванду. Нет, глупости. Против Манечки любое внушение людей — пустой звук. Стоило ей очнуться и заплакать, как я стала свободна.

— Маня, всё хорошо, — я поднялась в нормальное положение, перебирая руками по гриве. Нащупала повод, неумело потянула одну из кожаных лент, чтобы мой скакун повернулся мордой к Мане. Он, как ни странно, послушался. — Манечка! Умница моя, голос в порядке, легкие целы. Кто вынул пулю, а? Пожалуй, Пётр-физик. Он врач получше меня. Повезло тебе, я рада. Он справился.

Манечка слушала мои сюсюканья, привстав на локтях и усердно принюхиваясь. Ванечка тоже очнулся и ощупывал спину валги, он никак не мог поверить, что рана заросла и даже не находится сразу, запросто. Вот он сел, огляделся, вцепился в Манин загривок и заныл, делясь впечатлениями с маленькой валгой. Еще бы: кругом толпа людей! И среди них есть ведьмы. Ужас-ужас… Лицо у Вани стало серое, старое.

Мой скакун добрёл, куда я хотела. Успел, спасибо ему. Я обняла пару страдальцев и потянула к себе, пока они не устроили вой на всю степь с порцией такого внушения, какое здесь и вообразить не могут. И не надо им воображать! Уже сейчас от Маниного стона народ закаменел: перекошенные лица, пустые глаза. Иржи один в уме, он все понимает и потому сильнее прочих, осознанно, шалеет от происходящего.

Маня поползла ко мне, волоча задние лапы — благо, скакуны стояли стремя в стремя. Она еле двигалась, но упрямо скреблась и тянулась, пока не уткнулась носом в мой живот. Вывернула шею, прикусила мою руку для надежности. Повозилась, неловко свернулась вокруг луки седла. Ваня тоже переполз и уселся на холку скакуна, спиной к его голове. Да уж, зрелище. У Иржи глаза — аж круглые. Маня снова рыдает, жалуется на мировую несправедливость. Громко, проникновенно.

— Погоди. Я с ума схожу. Она валга, и, судя по голосу, не менее чем валга-эри. Такая сила, — выдохнул Иржи. — Почему без хвоста? Почему с ней мальчик? Почему…

— А ты расшумелся, допрос с пристрастием, расскажи-расскажи, — передразнила я, продолжая воевать с Маней за свободу своей пожеванной руки. — Больно. Не кусай до крови, я честно-честно не сбегу. Я здесь. Да, я говорила, что позабочусь о вас, но ты бы знала, как во мне мало ума! Я и Кузе обещала. А толку? Думаешь, ему пошло на пользу? Т-сс… Ну, не плачь. Вот услышит нас твоя бабушка, и никому не покажется мало. Или кто она тебе? Может, вы и не родня. Может, ей любая принцесса — вроде дочки. Тише, не плачь. — Я в отчаянии уставилась на Иржи. — Манечка любит речную рыбу и вепряжью требуху.

Иржи кивнул, глядя мимо меня. Почти сразу мне под руку были подсунуты: лепешка, сухое мясо и сухая же рыбина в соли. Чуя близкий запах людей, Маня порычала для порядка и потянулась к рыбине. Схряпала в два движения челюстей. Все это время молчала, что уже хорошо: я перестала лить непроизвольные слезы и сопеть носом. Огляделась… и замерла с перекошенной рожей.

На нас надвигался оскаленный, ощеренный сталью ужас: белый скакун, седок чернее ночи. Я отчего-то ясно видела именно этого бешеного седока: глаза — чистый лед, в руке, отведённой назад и вниз, — длинный трёхгранный нож. Кого он должен зарезать ради спасения Манечки, черный еще не решил. Но был готов, без колебаний.

Белоснежный скакун вскинулся и прокрутился, танцуя на задних ногах. Черный человек-хищник зарычал, вызверился на весь свет. Я икнула и огляделась в безнадежных поисках убежища…

Ванечка вдруг заныл и улыбнулся, потянулся к чужаку. Вот мало ему «дяди Димы»! Опять верит. Через боль — верит.

Черный рывком перетянул пацана к себе на седло, прижал. Манечка заорала благушей, ощутив, что осталась одна. Голос у неё… перепонки лопаются! Определенно: легкие в полном порядке. Черный сгреб и Маню. Заорал громче валги! Гортанное наречие звучало незнакомо. Безумие длилось и длилось. Белый скакун танцевал, черный человек кричал, Ваня ныл, Маня рычала… но уже не жалобно, а согласно.

Когда вся куча-мала-и-велика утихомирилась, я похлопала себя по оглохшим ушам. Глянула на Иржи.

— Кажется, со второй попытки они нашли нужного человека. Прошлый опекун пытался убить Маню. Он был темный шалва и конченый подонок.

— Кажется, теперь я свободен жить и умереть, — в тон отозвался Иржи. — Шварц — моя боль. Его нельзя оставить одного, а принять в душу никого нового он не может уже много лет. Сама видишь, он не живёт… в пол силы. Вернусь к допросу. Откуда на лодке людей города валга-эри, к тому же без хвоста?

— Темные ведьмы, — я радикально сократила пояснения.

— Кузя. Он такой же?

— Его, пожалуй, хотели изуродовать и, может статься, постепенно сделали бы таким же.

— Глупо было молчать, — вздохнул Иржи, и я отчетливо прочла в голосе обиду. — Будь я темным, я бы знал, кто такая эта валга. И она бы знала, кто я.

Может, он прав, и молчала я зря. Но теперь так же глупо начинать оправдываться. Откуда ему знать, что дядя Дима рассказывал о сыне много и подробно, что кочегары на мой взгляд не могут быть ведьмами, что так смотреть на мальчика и после ему же резать горло… Я махнула рукой на пояснения. Если честно, я рада за малышню и почему-то сразу поверила черному дикарю. Но мне страшно: Маня плакала громко и долго. Прошлый раз это чуть не убило Сима и Мая. Позапрошлый раз, вот не сомневаюсь, привело Кузю в ловушку и стало причиной гибели Пса. Голос Мани — особенный, звучный и памятный для этой степи.

Из-за спины резко донеслись какие-то слова. То ли человек похода сообщил новости, то ли дал приказ. Иржи щелкнул пальцами, привлек мое внимание и сразу той же рукой указал вперед и вправо.

Собственно, я не удивилась. Два десятка акэни явились призраками посреди ровного поля. Так же внезапно за их спинами обозначился второй ряд — прозвище таких валгов не знаю. Дед Слав называл их бережью стаи. Глядеть на них жутко, в их горле клокочет ярость, их глаза — рыжие в кровавую алость. Мышцы бугрятся под шкурами, а звук ползёт по траве ледяной жутью. Иржи покачнулся в седле и выставил перед собой ладонь, заслоняясь от влияния. Ему, шалве, оно особенно болезненно, наверняка так.

Поход людей замер. Многие скакуны сперва вскинулись, но затем унялись, вразумленные где голосом, а где — хлыстом и поводом… Акэни рычали ровно, пока лишь обозначали намерение держать людей на том месте, где застали. Люди молча ждали, с надеждой глядели на Иржи. Он хмурился и косился на брата… А черный, словно с ума сойдя, не видел ничего! Возился с малышней, ныл и тявкал, кашлял резким смехом — подражал Ване и Мане.

— Элена, кого они ждут? — негромко спросил Иржи. — Неужели эри?

— Не знаю. Но лучше бы эри. Принцесса умничка, а вот цай у вас в степи — злющая ведьма. Такая прям из сказочки баба-яга… костяная нога. Артрит у неё, — я покосилась на Иржи и горестно опустила уголки губ. — С артритом и люди-то редко бывают добряками. Хуже только пациенты с мигренями. Помню, был в городе случай. Дед взял топор и зарубил соседей, чтоб не шумели по ночам. После разбирательства выгнали за ворота не его, а лечащего врача.

— Что ты сейчас пыталась объяснить? — почти разозлился Иржи.

— Ну… мигрень у неё тоже есть. Артрит, мигрень и жидкость в легких. Тахикарда и тромбоза. Надо попроще изложить? Как ты чувствуешь себя утром, отдирая бессильное тело от войлока, так чувствует себя и валга-цай — но в лучшее время дня. Изредка.

— Дальше.

— Дальше… её наследницу десять лет назад пытали. Люди пытали и убили. Манечка или та самая малышка, чудом живая, или другая, очень похожая. Взгляни на ситуацию со стороны стаи. Маня плачет, рядом на скакуне ты, живой вооруженный шалва. Доходчиво? — Я сложила ладони рупором и заорала во всю дурь: — Кузя! Ку-зя! Кузенька, жить хочу, спасай, больше некому…

Воздух в легких кончился. Эхо укатилось и затерялось в бескрайней степи. Акэни шире расставили лапы, стряхнули с ушей недоумение… и зарычали злее. Я отвернулась, чтобы не дрожал голос. Рычание — пробирает. Как дед Слав говорил мне, дурище? «Тот не в уме, кто зовет валгов. Мы их избегаем»… Наконец я стала понимать мудрость черных лесников.

— Иржи, тут такое дело. Я верю в Кузю. — Сейчас я ощущала влияние этого особенного человека и была ему благодарна, потому что вокруг Иржи разливался покой. Я говорила без дрожи в голосе и мыслила ясно. Могла не смотреть на оскаленных акэни и не думать о них. — Кузя. Если он прибежит, а он постарается, тогда мы будем исполнять закон стаи.

Глубоко вздохнув, я начала рассказывать. Быстро-быстро. Пока от рычания меня не переклинило до икоты даже под защитой ауры Иржи. Это я при Кузе самостоятельно-смелая. Это я с Алексом умная-хладнокровная. Это я, глядя на атамана Сима, готова соорудить из себя приманку для ведьм. А сейчас… Сейчас мне трудно. Я опять не позвала Мая. Мне страшно узнать наверняка, что ответа — не будет…

Я успела всё изложить. Иржи докричался до брата и заставил его выслушать советы, хотя черный Шварц в советах — тем более от девки, да еще и городской — ни разу не нуждался. Он даже на Иржи глядел будто издали: Манечка пиявкой повисла на руке нового опекуна, Ваня влез ему на шею.

Поход у нас за спинами спешился и стал кучковаться, спешно готовя хоть самую простую защиту от первой атаки валгов, потому что в мои глупости никто не поверил. Только Иржи безмятежно улыбался, подставлял лицо солнцу. И, глядя на своего вожака, люди не смели впадать в панику и делать глупости…

Прошло довольно много времени. Наконец, вдали наметилось движение. Я снова увидела это зрелище, по-своему невероятное — валгу-цай, путешествующую по степи на ковре, сотканном из множества хвостов. Старуха за время с нашей прошлой встречи сильно сдала. Она едва могла поднять голову, и даже при этом шею поддерживали два ближних, деликатно подсунув хвосты под челюсть. А еще цай ослепла. Она принюхивалась, ставила торчком короткие уши, взрыкивала — и ближние сплетали хвосты с её хвостом, чтобы делиться зрением, слухом, впечатлениями.

— Кузя, — ядовитым шепотом позвала я. — Эй, ну ты где? Йях. Уже полный йях, правда!

Высказавшись, я обреченно глянула на Иржи. Он жестом велел отвязать меня от седла и поставить наземь, напел несколько звуков, которые помогли лучше травяного сбора или спирта — отключили осторожность, а с ней и страх. Море стало по колено, степь — ровнее полов в главном корпусе больнички Пуша. Решительные ноги понесли меня туда, куда совсем не велела ходить умная голова. Ближе и ближе к валге-цай. Акэни рычали, от их усердия волоски на всей моей коже и даже, кажется, в подмышках — стояли дыбом! Было хуже, чем тогда, когда я попёрлась со скальпелем наперевес оперировать Кузеньку.

Вся здешняя лохматая братия неголубоглаза и неулыбчива. Кажется, вообще никогда не была такой. Даже в раннем детстве.

— Можешь не верить, — прошелестело в ушах, и я снова услышала запах полыни и пыли, — но бог есть. И еще. Мой скакун зовется Изге. Он быстрее ветра, и мы успеем спасти тебя даже в худшем случае. С божьей помощью.

— Кропов гад, — буркнула я сквозь зубы. На душе стало легче. — Замаскированный фанатик… так я и знала! Помру — на то хирургическая божья воля. Выживу — его бог окажется классным терапевтом.

Акэни заступили мне дорогу в трех шагах от валги-цай. Она долго щурила веки и хрипло принюхивалась, затем едва слышно выдохнула приказ. Акэни подвинулись. Я споткнулась, чуть носом не уткнулась в сухую траву. Меня довольно бережно поймали хвостами, обмотали по рукам-ногам. Подтащили вплотную к цай.

Хвост у старухи совсем облезлый. Надеюсь, это повышает чувствительность. Намотался мне на лоб… теперь главное — думать внятно и не щелкать зубами. Я думаю, не утаиваю ничего. Показала, как дрались Кузя и атаман, как Май танцевал с черным степным одинцом… Рассказала о встрече с малышней, о том, как «дядя Дима» хотел убить их и меня тоже. Попыталась представить тень Пса, выразив свое смятение и непонимание: он мертв, почему же я увидела его? И еще я громко подумала благодарность: я ничего не сделала для Пса, однако он явился из-за порога смерти и встал над нами, защитил. Наконец, я отдала целиком своё болезненное и горькое любопытство: что мы натворили тогда, в Ночи, пока вслепую старались угасить злые голоса ведьм?

Старуха-цай внимала молча. Я не могла уловить и малой тени её впечатлений о моём рассказе. Словно говорила с непроницаемой стеной, глотающей свет и звук. Так было, пока я не иссякла, пока не отдала мысли и картинки до последней. Сознание сползало во мрак, и он душил меня, губил…

— Йях!

Шершавый язык содрал тьму с кожи на черепе и заодно из сознания под черепом. Ослепительно-белые зубы Кузеньки засияли улыбкой, сразу вернув меня в яркий и жаркий день.

— Привет, синеглазенький. Соскучилась, — от избытка впечатлений я попробовала придушить Кузю. Он, конечно, не заметил. — Ого! Ну ты и вырос…

Никак не получается поверить, что я легко поднимала Кузю и носила в малом рюкзаке. Я обхватила руками мощное тело под передние лапы и приподняла… рывком, на одно мгновение.

— Что ты жрешь в степи? Что ты жрешь, если так зверски вымахал?

— Йях!

Кузя нагнулся и облизал морду старухи-цай. Свойски, как и подобает любимому внуку. Встряхнулся, избавляясь от моих слабосильных объятий. И, виляя задом и двигаясь залихватски, почти боком, побежал к черному дикарю, брату Иржи. Я права. Тот, кто желает стать законным опекуном малышни, обязан доказать серьёзность своих намерений одинцу стаи…

* * *

Поход снова двинулся в путь при низком, соломенно-рыжем солнышке. Пройти до Самаха нам оставалось немного, так что до утра решили не ждать. Люди гомонили без умолку. Обсуждали Кузины зубы и его же великодушие: у покусанного повсеместно черного Шварца целы даже пальцы на руках и ногах.

О болезни Иржи никто и слова не обронил. И сам он опять натянул иллюзию, притворяясь здоровым… из последних сил.

Старуха-цай не покинула нас. Её несли чуть в стороне, и оттуда она могла слышать Маню. Старуха упрямо не верила, что малышка отказалась вернуться в стаю, а Ванечка ей ближе любого валга. Обиженно вздыхала: черный человек малышке отчего-то роднее бабушки. И вдобавок я, непонятная, все еще пахнущая городом и рекой — тоже не чужая.

Кузя не просто остался с нами, он… шалил. Не знаю, когда он приобрел гадкую привычку пугать скакунов и уворачиваться от удара копыт. Несколько раз подросший щеночек белой молнией врезался в массу похода и начиналось такое… скажу мягко: пыль до небес! Кузя быстро выбрал скакунов, которые почти не боялись его и отбивались очень метко, и далее нападал лишь на них. Трижды синеглазый негодяй хлестко получил по спине или боку от вороного Иржи — и все три раза ответно впустую клацнул челюстями, выражая не злобу, а только восторг!

Сим выехал нас встречать, и смотрелся он так, что Иржи мне показался здоровым. Ожоги, шрамы, волдыри…

— Быстро, за мной, — велел Сим, едва кивнул Иржи и вроде не заметил меня.

— Май, — я все же выговорила главное имя.

— Мы устали от тупости горожан, — не слыша меня, пожаловался атаман. — Они твердят, что всё, происходящее в кольце городских стен, не наше дело. И никаких ведьм нет вообще.

— Май! — я крикнула громче.

— Гнуса в жоре было мало, уши, нос и глаза не пострадали, так что я слышал и первый раз, — Сим глянул на меня с отчетливой усталостью. — Эли, ты жива. Этого пока достаточно. Кричи что угодно. Но учти, я пытаюсь сделать так, чтобы крови было хотя бы… не по колено. Мы — муравьи. Если тыкать палкой в наш муравейник, ответ будет. Даже я, отчий, не смягчу его, если момент упущен. Ведь я сам объявил поход против ведьм.

— У них оружие предков, стены высокие, — пролепетала я, наконец понимая, что все мои победы и страхи — пустяк.

— Первый же выстрел сделает дальнейшее неизбежным, — с обычной безмятежностью подтвердил Иржи. — Эли, ни один город не задумался, отчего степь не использует оружие предков. Будто здесь трудно добыть его.

— Ёшкин кот, — с незнакомым выражением выговорили мои губы.

Сим и Иржи дружно уставились на меня. Я замахала руками. Ударила себя по губам, мысленно требуя от Петра-физика убраться поглубже в подсознание.

— Эли, мне хватило Кузиной мамы, давай без этого… кота, — попросил атаман.

— Это не я, видишь ли, кое-кто мне в голову подселился.

Иржи поднял брови домиком и глянул на меня.

— Еще один?

Иржи поднатужился, еще выше поднял брови и глянул на Сима.

— Вы неплохо понимаете друг друга. Прямо… как родные.

Разговора как раз хватило, чтобы скакуны добрели до места под стеной, где безуспешно пытались договориться степь и город. Я осмотрелась. Да уж, когда мама Кузи уничтожила ворота Пуша люди города вели себя вполне разумно и достойно. Теперь понимаю. Теперь мне есть, с чем сравнивать. Я наблюдаю спесь великого Самаха, города, не готового кланяться никому, даже если давно пора умолять о помощи и пощаде… Вместо этого горожане устраивают ритуал переговоров.

Дурацкая ткань, пробрызганная дурацким дезинфектом. Помпезные стулья. Благодаря Алексу я знаю: это части поршней древних судовых моторов. Нелепо изуродованные, тяжеленные — хотя сплав у предков назывался «легким» и даже «крылатым». Сами горожане выглядят фанатиками и дикарями хуже Сима и Иржи. Карикатура на цивилизацию. Горбатые уродцы в нелепом парадном тряпье, которому пора истлеть давным-давно…

И отдельно, на плотной непромокаемой ткани — лужа вонючей жижи с плавающими в ней кусками ткани. Аж выворачивает, глянуть жутко. Но я гляжу, и меня затягивает, не могу оторвать взгляд…

— Японский бог, — Петр-физик моим голосом взял да выразил наш общий шок.

Я икнула. Кубарем скатилась из седла, вляпалась в жижу обеими руками и заорала. Меня оттащили, и я понемногу, не сразу, но успокоилась. Полежала, поглядела в фиолетовое небо, нахально кажущее мне красные языки низких облаков меж серых клыков более высоких туч… отдышалась. К моему облегчению, небесный кошмар довольно скоро заслонила рыжая горящая шевелюра Иржи, и я улыбнулась покою его присутствия.

— Иржи, в городе нет худших ведьм… живых нет, — сообщила я, хотя мне было совсем плохо. Рвотные спазмы донимали. — Иржи! Как бы сказать… это мы всех — в гниль. Я вспомнила. Мы смогли их найти даже вдали… всюду, потому что Манечка помнила запах души злодеев. Ваня поверил, что я не враг и буду защищать. Эти двое сами не могли дотянуться, но я встала на их сторону и пообещала им свободу. Они взяли весь мой дар, смогли. Только они не лечили, а убивали. Вот что случилось, когда нас накрыла Ночь. Малышня… нет, лучше сказать — я сама, я по их указанию — размазала в грязь всех, кто был им враг. Нет! Кто сплотился и желал им боли и рабства. Иржи, меня надо прикончить. Я с малышней могу… — я говорила тихо, чтобы не услышали посторонние, — могу делать то, что убило предков. Кропнуть могу. Кан был чтец, он всего-то знал, какие люди внутри. А я… гораздо хуже. Если твой чёртов бог — автор, то я… редактор. Ты понимаешь, что я сказала?

— Да. Ты почти отменила атаку на стены, — кивнул Иржи. — Но первое слово в войне сказал Сим, это серьезно.

Иржи улыбнулся. Как будто ничего нового не услышал и ничуть не ужаснулся. Поправил ворот вышитой рубахи, выпрямился и посмотрел на горожан. Вот почти так, как Кузя недавно глядел на черного дикаря… с трепетным и нежным предвкушением.

— Увы нам, место сие вне мира пребывает, — звучно сообщил Иржи. Степь за его спиной притихла, да и люди города подавились словами, которые как раз теперь жевали — про формат сдерживания, регламент встречи и неоправданные условия ведения беседы. — Долгие годы я полагал, что вера есть стержень, дающий опору душе и разуму, способный их уравновесить. Однако ныне скажу: окончено время предков. Память их — прах, вещи их — обуза, догмы их — оковы. Мир миновал очищение и даровал нам свободу меняться и расти. Мир кровью омылся и требует от нас без лености и страха искать новое и строить бытие, предкам неведомое и лучшее. Кто же вы, в стенах запертые? Вы тлен и гниль, — Иржи указал на кошмарную слизь, недавно бывшую живой ведьмой. — Вот во что обращаетесь вы, не желая меняться. Знак явлен, и слепота догм не спасет вас от приятия высшего знамения! Меняйтесь или уйдите к предкам. Отныне мы, люди вне стен, не готовы с вами говорить, оказывать вам помощь и вести вас к новому. Мы отрицаем вас. Отрицаем ваш способ жить, меняя одни мертвые вещи на другие и давая им ценность, превышающую ценность живого. Мы отрицаем ваш страх голода, вынуждающий копить впрок. Ваш страх болезни, вынуждающий прятать лица и тела. Ваш страх слабости, требующий стен и оружия… Мы отворачиваемся. Это — наша стена. Вам, слепым, многое не дано узреть и постичь. Однако отныне для нас сей город — пуст.

Иржи отвернулся и величественно удалился. Сим, шатаясь и рыча от боли, ковылял рядом и подпирал плечом безмятежного рыжего фанатика… А я лежала, смотрела, запрокинув голову, на два силуэта в чаше перевёрнутого неба. Я была пустая и легкая.

Отныне мир стал иным.

Трещина, которую так старался склеивать снова и снова Алекс, все же хряпнула, поползла, расширилась — уже необратимо. Старое отламывалось, крошилось… и делалось навсегда прошлым. Колония красных муравьев не повторит эволюцию предков. Ей валги ближе и понятнее, чем люди города… И мне — больно! Меня рвёт надвое, совсем как тогда, в нашей общей с Уроборосом безумной Ночи.

Я родилась в городе и знаю его правду.

Я вышла из города и не готова туда вернуться, поскольку увидела его ложь.

Встряхнувшись, я кое-как выбросила из головы лишние мысли. Позвала Кузю. Дождалась, пока явится. Не один, в сопровождении белого скакуна Шварца. Копыта свистят, когти лязгают, пасти клацают… Кому игра в «убей врага» нравилась больше, ума не приложу. Две твари степные уставились на меня, рыча и хрипя. Я вцепилась в загривок Кузи и нащупала повод, свисающий с морды скакуна. Подтянулась и встала. Шатаясь, побрела прочь от города, вдруг ставшего незримым. Силу слов Иржи я именно теперь учуяла — спиной. Город утратил притягательность, стерся из мира. Война с ним, его ведьмами и его законами утратила смысл. Поход, затеянный атаманом Симом, достиг цели, ничуть не понятной людям города. Им победа — это кровь и костное крошево… лучшая почва для посева новых идеалов. Боже, как меня понесло! Иржи, Пётр-физик и прочие фанатики… не желаю вас слушать! Хватит уже, довольно!

— Май, — тихо позвала я. Ощутила едва заметную ниточку связи и побрела, всхлипывая и сопя носом.

Не способный болеть и уставать совершенный человек лежал без движения. Не дышал. Сердце не билось. Я села рядом и погладила его седые волосы.

— Жил-был мальчик Май. Он был очень добрый и верил, что может спасти всех-всех. Каждый раз, когда мир пытался переубедить его, Май сжимал зубы и делал еще больше, — сказала я вечному ребенку. Поцеловала его в лоб. — Спи. Все дети, победив тьму врагов, должны крепко спать и видеть добрые сны. Может, и я приснюсь тебе. Расскажу новую сказку. Обещаю, я никуда не пропаду и буду каждый день ждать тебя. Честно-честно.

Вокруг суетились люди степи. Кто-то надумал поставить над Маем шатер, но я их послала… далеко. Петр-физик знает, куда. Я не знаю. Прооравшись, я заплакала. Прибежала Арина, а после незнакомая крикливая тетка и какой-то парень с ней. Шум сделался внушительным. В шуме рыдалось легче. Наконец, ко мне подсел деда Пётра, который не физик и ругаться не умеет. Он просто гладил по голове и называл Леночкой. И обещал, что все обойдется. Вообще все!

Вокруг нас таял, как мираж, лагерь красных муравьев. Люди бережно укладывали дерн, пряча проплешины кострищ. Седлали скакунов, увязывали вьюки. Переговаривались: мол, атаман по уму всё сделал, нет убыли в народе и нет темных ведьм. А эти, которые с апой Биной кочуют и зовут к себе Нура шатровым, вроде не так и плохи. Пусть-ка погуляют по степи, пообвыкнут, а там станет видно… Кто-то шепотом упоминал валгов и прикидывал, что выйдет из нового закона, который пока и не обозначен вслух. Ведь если валга и ведьму свести вместе, они, судя по всему, сделаются вдвойне полезны.

Слезы постепенно иссякли. Я потерлась щекой об рукав деды Пётры и благодарно улыбнулась.

— Трудно вам будет жить в степи. Каждый день боюсь, что иммунная у старых… шалит. Что холодно и отопление здесь в зиму, пожалуй, никакое.

— Леночка, разве я жил в городе последние лет пять? Я гнил, — отмахнулся деда. — Леночка, страшно сказать, но рыжий фанатик прав. Мы пытаемся реанимировать труп чужой цивилизации. А надо признать, мы другие и пока что мы младенцы. То есть дикари. Нам надо расти по-своему. Леночка, ты ведь примерно уже понимаешь, что валги могут дать медицине. Все приборы предков не нужны. Большая часть грубых полостных операций не требуется. И это я только начал прикидывать, на опыте Аришки, которая и основ анатомии не усвоила.

— Деда, то есть за тебя не волноваться?

Он покачал головой и улыбнулся. Я поверила… хотя душа болела. Стоило отвернуться от Мая, как за спиной кто-то охнул. Наверное, им стало видно то, что я учуяла раньше. Оно почти незримо, но это… кокон. Май выслушал сказку и мирно спит, и пока он отдыхает, никто и ничто его не потревожит.

Я не оглянулась. Шла все быстрее и боялась опоздать, ведь у меня есть новое важнейшее дело. Неотложное!

— Эй, больной, — позвала я издали и нацелила грязный палец в спину жертвы. — Хотел сбежать? А я тебе еще диагноз не поставила.

— Сейчас она назовет тебя паци-ент, — пообещал атаман Сим и вынырнул из-за моей спины, и сунув мне в руки скатку войлока, вьюк. Об войлок я споткнулась, а на мешок чуть не шлепнулась. Сим хмыкнул и накинул мне на шею повод скакуна — как на столбик…

— Признаю, хотел сбежать, — сокрушенно кивнул Иржи. С вызовом глянул на атамана. — Я боюсь её. В ней тьма и ересь дико и страшно смешаны со светом и благодатью. К проповедям она стойка и, хуже того, меня норовит ломать и менять.

— Я тем же был занят лет пять назад, — сразу согласился Сим. — Отпускаю вас с легким сердцем. Провожать не буду. Спешу домой. Перевезу своих к Нуру и буду с ведьмами Бины кочевать, пока в пыль не рассорюсь. Нур толковый парнишка, но дельной злости в нем маловато. Его в спину мало били. Надо помочь для начала.

Атаман прощально махнул нам и удалился.

Я глянула на Иржи, гордая собой. Вон кто боится меня!

— Поехали. Я нашла тебе такой объект для внедрения веры, что умереть не сможешь, даже без лечения.

— Меня пробовали лечить все толковые ведьмы степи, — осторожно сообщил Иржи. — Не стоит путать божий промысел с упрямством. Нельзя просить больше, чем дано свыше. Смирение иной раз ведомо даже мне.

— Не воняй полынью. Я уже отстроилась и на внушение буду только чихать. Или ты себя травишь, чтобы обезболить и обнадежить?

— Когда как, — он пожал плечами, неловко, рывками, взбираясь в седло. Вороной не гарцевал, какое там, сам лег и терпеливо ждал завершения посадки. Когда он осторожно встал, Иржи задал новый вопрос: — Куда двинемся?

— Эээ… туда, — я усердно почесала затылок и наугад ткнула в темнеющую степь. — Направление не имеет значения. Когда я покричала и порыдала рядом с Маем, до меня вдруг дошло, что значит «иметь права администратора». Нам просто надо удалиться из многолюдной области. Но ты поклянешься мне именем бога и доверием Сима, что никому не станешь говорить о создании, с кем познакомишься.

Иржи покорно вздохнул, пряча искристое любопытство за длинными ресницами. Я тоже потупила взор и постаралась не хихикать в предвкушении.

Алекс все еще в состоянии перезагрузки или хуже, тотального сбоя систем. У него моральный коллапс, так это вроде бы называется. Но «Кузино горе» по пеленгу меня найдет само.

Иржи болен не менее тяжко, чем Алекс, пусть и совсем иначе. У него запущенная форма фанатизма на фоне противоречивого презрения к предкам, спровоцированного примитивным и неполным образованием. Иржи тонко чувствует людей и целиковые социумы, вот поему он умеет осознать вакуум безверия, вот почему видит — это неправильно, это надо поменять… Он пробует наспех заполнить вакуум, хотя сам — не верит в предков и их бога. Противоречия его рвут и гноят… А еще он пока не имеет понятия о логике, музыке, поэзии и вообще «культуре».

Когда мы выведем из морального тупика Алекса, в тупике будет крепко сидеть Иржи. О, я жду шикарного зрелища.

Атаман Сим глядит нам вслед усталыми воспаленными глазами в опухших веках — и тоже знает, и внутри смеется… Он вообще умница и лучше всех… после деда Слава, конечно, который первый после Кузиной мамы в моем личном листе удивительных людей и нелюдей.

Да уж, скоро узнаю, что запоет о предках Иржи, когда изучит на своей шкуре работающий с геномом… какие есть у Алекса штуки, самые забористые? Вот хоть тридэпринетёр — я знаю слово, но плохо ловлю смысл. У Алекса он точно есть. Не знаю, он ли нужен Иржи для продления жизни. Но как-то надо бороться. Дело в том, что я впервые оказалась бесполезна… Могу ткнуть пальцем в геном и подкрутить иммунитет. Но сильно не подействует.

Иржи совсем разрушен. У него живого костного мозга — с гулькин нос… Кровь негодная, мертвая. Иммунную — вот уж тоже важно, я еще думаю над этим! — трогать страшно, она готова пойти в разнос и жрать себя саму.

Так что я вынуждена признать свое бессилие и надеяться на Алекса, чтобы выиграть время и собраться с мыслями.

А еще у Алекса есть, стоит ли сомневаться, полный свод данных по истории религии. Перелом мозга любому фанатику — гарантирован!

Я ехала, хихикала и гнусно ухмылялась. Иржи слушал и ежился. Далеко позади брел черный дикарь, который обзавёлся самой странной в мире семьей… и не видел в ней ничего странного.

Жизнь налаживалась. В ней совсем не было покоя и безопасности, составляющих основу стремлений человека города. Но, кажется, пора всерьез забыть о городе, принадлежащем прошлому…

Дневник наблюдателя. Новая реальность

Начну с подтверждения факта своего успешного выхода из полномасштабного коллапса. Для меня это, признаю, приятная неожиданность. Конечно, я выделил Элене права администрирования, однако не предполагал, что, даже осознав свою способность ими пользоваться, она справится. Элена не понимает специфики цифрового разума, она далека от программирования и коррекции архитектуры комплексных систем. Но, к моему счастью, всё перечисленное иногда бывает некритично.

Допущу с высокой вероятностью: неверна в корне прежняя гипотеза (ранее я склонялся к формулировке «аксиома») о том, что для цифрового сознания эволюция жестко ограничена и по ряду направлений невозможна в принципе.

Коллапс стал для меня принципиально новой формой эволюции. Хотя сам же я рассуждал в теории о ламинарности потока событий и периодах повышенной турбулентности, несущих в потенциале — обновление. Но я не применял указанные теории к себе!

Сейчас я пребываю в воодушевлении, готов использовать и такое спорное определение. Я изменился. Мои грани — субличности — после выхода из коллапса ощущаются иначе, частично слитными и сложно взаимодействующими, только так я могу объяснить новое свое состояние. Оно делает мой способ восприятия мира… нелинейным, более широким, чем строгая логика. Пример: меня в меньшей степени разрушают вопросы о допустимости убийства и цене жизни. То есть я способен по крайней мере изучать их, не выпадая немедленно в состояние тотального сбоя, деструкции.

Даже в новом состоянии мне сложно осознать и обдумать вот какой аспект: «сон». По ряду причин я с высокой долей сомнения, но все же рассматриваю гипотезу о принципиально ином типе движения по жизни и ухода в смерть для высокоразвитых индивидов стаи валгов. Я буду пытаться наладить коммуникацию с Кузиной мамой (склонен принять это имя для идентификации) через гуманоидных посредников — Петра Лукича и его ученицу Арину.

Феномен появления мертвого Пса-защитника для Элены реален, она настаивает. Для меня реальность под вопросом, это может быть и специфическая аберрация мозговой активности.

Однако уже теперь я подал запрос Кузе через Элену и нового посредника Иржи. Дважды Кузя в тестировании получал мысленные картины с тенью погибшего Пса, защищающего живых. Оба раза Кузя реагировал на «тень Пса» единообразно и ярко: как на реальность! Причем без удивления, для него покойный валг, который доступен для общения, это норма, а не странность. Был сделан более глубокий анализ. Сейчас я полагаю, для Кузи условно живы и доступны для некоторых форм сотрудничества — получения советов и даже помощи — многие покойные старшие, лично ему знакомые при жизни. Иными словами, его восприятие реальности, его понимание «грани жизни и смерти» — иное, чем у людей.

Для меня вопрос принципиален. Если я, цифровой разум, смог воспринять «сон» — значит, я очень сильно изменился. Прежде для Алекса смерть была аналогична обесточиванию электронного устройства со стиранием данных оперативной и долгосрочной памяти. Сейчас ситуация меняется. У меня нет сомнений, что в период коллапса программа безопасности должна была невозвратно удалить ряд данных, они опасны для внешнего прочтения. Однако и данные, и грани личности, с ними неразрывно связанные — уцелели.

Еще один вопрос, для меня новый и создающий существенную перегрузку систем при анализе: как и почему я смог записать графы мозговой активности пяти (!) личностей, хотя связан лишь с Эленой? Не буду пока рассматривать то, что две личности в указанном наборе — посмертные, явно фантомные… Вероятно, мозг всё же является органом совершенно иного плана, нежели полагали предки в большинстве своих выкладок. В указанном случае мозг Элены был резонатором, ретранслятором и коммутатором внешних возбуждений и потоков, а вовсе не системой, реализующей процессы (сбор, обработка данных, анализ и т. д.) внутри себя. Более того, я тоже резонировал. Я вдохновлен.

Несколько слов относительно Иржи. Впервые за много десятилетий я приобрел глубокого, парадоксального и нетривиального собеседника. Ни с кем я не мог так спорить и получать столь живой и бурный отклик. Мы не сходимся во всех вопросах, наши взгляды столь различны, что я ощущаю глубокую проблему в базисе. И это крайне важно. Это — новый этап исследований социума.

Я буду консультироваться с Симом и Славом, изучу глубже их ценностные базисы.

Предварительно я намерен сформулировать следующую гипотезу. По крайней мере у двух социумов людей нового мира — леса и степи — ценностный базис критически отличается от пирамиды Маслоу и подобных ей структур потребностей и мотиваций.

— Если аналог пирамиды строить сейчас, она получится двойной или множественной; лидеры сообществ имеют иной ценностный код, чем основная масса, и такая дуальность стала важной характеристикой социума.

— Для Сима, отчего атамана, согласно моим наблюдениям, тема личной безопасности неактуальна, а базисные физиологические потребности сильно корректируются за счет воли (для Эта, известного мне как Май, сам факт наличия стабильного минимума физиологических потребностей остается спорным). Тема причастности к обществу (одобрения и социализации), тема получения любви и заботы, тема лидерства и власти — всё это малосущественно. Пирамида Сима не просто искаженная, она в процессе роста атамана до уровня отчего оказалась… «перевернутой». Как осознает эту перевернутость «колония» муравьев, я не могу понять. Но именно осознание и делает возможными «общие приказы», так я склонен считать.

— Добавлю на основе сказанного ранее, у меня есть сомнения в актуальности модели пирамиды, как таковой. Для черных лесников чужды понятия излишков, обмена и торговли. То, что я исходно воспринимал как строй «первобытного коммунизма» с делением по потребностям и в высокой степени равномерно — совершенно иное! Матричность структуры данного социума включает и многослойный ценностный блок. Потребности для разных «пород деревьев» в народе лесников совершенно различны.

Первичный вывод после коллапса.

Кажется, (странно использовать это понятие!) я начинаю… жить. Я определенно обладаю подсознанием. Кажется, я перестаю быть рудиментом мертвой цивилизации предков. Кажется, я постепенно ощущаю вкус к жизни.

Второй вывод, на уровне крайне сомнительной гипотезы. Мария в старости знала досконально мои «цифровые страхи и боли». Может быть, я обязан нынешними переменами именно ей. Может быть, псевдо-социум законников на самом деле обладает способностью стабилизировать меня как личность. Может быть, я ощутил «сон» именно потому, что «ночь разума» настигла Элену на реке. Законники не вмешались в кризис, но значит ли это, что они не наблюдали его, не принимали участия и не могли адекватно отреагировать? Вдруг именно они стали невидимой опорой для Элены и пары Уроборос в их исключительно успешной борьбе с темными ведьмами-хужаби?

Я теперь способен выдвигать гипотезы без опоры на опыт и логические шаблоны предков. Это делает меня счастливым и наполняет жизнь смыслом.

У самого синего моря…

К северу от великой степи дети черных лесников уже ждут дня белотропья, когда под первым снегом мир нарождается заново. Многие ощущают: в этот особенный день нет веса для тела и груза боли для души. Темное прошлое покрывается свежей белизной, старые обиды тают льдинками на теплой ладони…

А здесь, к югу от степи, осень еще горяча и сочна, как перезрелый виноград. По горным склонам прибрежья шуршит цветная листва, в долинах стрекочут цикады. В праздной сытости нежится степное зверье. Хищники лишь щурятся на бредущую в трех шагах добычу — встать лень. Даже рычать — лень…

Благодатная земля. Жор обходит её много лет кряду. Реки даруют вволю пресной воды. Горы заслоняют от суховеев и смерчей. Живи и радуйся.

— Чего им не хватает? — пробормотал Сим. — Прав Старик, без смерти нет жизни, без боли нет радости. Алекс тоже хорошо сказал. Человечья душа — кукурузный початок, не обдерешь шкурку, не освободишь зерно. Н-да… нынешнюю кукурузу пойди обдери!

Пока атаман думал вслух, Яран оттанцевал третий круг на вершине холма и нехотя опустился на все четыре копыта. Он бы еще покрасовался, но знает: седок высмотрел цель.

Гривка седого ковыля по хребту дальнего холма обозначала эту цель — кромку прибрежной долины. Даже отсюда, еще не видя саму долину, Сим по опыту знал: она прекрасна, как праздничная чаша с росписью лучшего мастера. Дно чаши украшено багряным узором дикого винограда, тут и там змеятся светлые полосы самосейных хлебов, высятся пики подсолнухов. А дальше, у берега, грудятся стены и башни великого города Каффа, огромными цветками на морской воде распускаются паруса, спеют над ветками шаровязей груши воздушных кораблей… Как не восхищаться, не гореть интересом? Однажды именно этот город дал жизнь самому Старику!

Увы, теперь первая осень, когда краски Каффы поблекли для Сима.

Дело не в словах, сказанных Иржи. Хотя они созвучны мыслям атамана и они имеют силу. Город будто стерся, стал для сознания — болезненным наростом на щедрой земле прибрежья.

— Каффа, — выдохнул сквозь зубы Сим.

Рыже-черный скакун развернулся, не дожидаясь указаний повода. Принюхался и заржал, чуя сородичей. Тот самый табун, где очень давно Яран был слабым зимним малышом, где позже дрался с одногодками, а однажды впечатал копыта в грудь вожака и свалил его, наконец-то исчерпав спор о своем месте и праве…

— Скоро развлечешься снова, — усмехнулся Сим. Оглянулся на ближних. — Проедусь. Обещаю, без глупостей. Вон до той гривки, и только-то.

За спиной благодарно промолчали. Гоняться за неуемным отчим — дело безнадежное.

Сим придержал нетерпеливого скакуна и покосился на крупного акэни. Темно-бурый зверь сопровождает поход от стен Самаха, но лишь изредка позволяет себя заметить. Вот и теперь мелькнул в высокой траве, на миг встретился взглядом с одинцом людей и едва заметно растянул губы — мол, принцесса велела, вот и наблюдаю.

— Рядом город Каффа, — внятно выговорил и подумал в картинках Сим, обращаясь к валгу. — Там будет общее дело. Важное, скоро. А пока… Яран, хэй!

Отчаянно взвизгнув, Яран оттолкнулся всеми четырьмя, вытянулся в прыжке — весь ушел в бешеный бег.

Мысли Сима унесло, едва в лицо ударил упругий ветер! Запахи сделались плотнее и прохладнее. Атаман прильнул к шее скакуна, кусая бьющую по лицу гриву, жадно вглядываясь. Там, в серебре ковыля — ждут. Сердцу тепло, сердце уже видит: ждут давно, все приготовили для встречи. Еще утром была расстелена вышитая скатерть, но лепешки на ней — свежие и теперь.

Никто не умеет ждать, как Алина. Никто не придумал способ сберечь хлеб теплым, никто даже не понимает, что это важно и безмерно трудно — беречь тепло.

Избранная однажды женщина, к которой Сим не устает возвращаться. Потому что она не устает ждать. Хотя ждать куда труднее, чем носиться по степи на лихом скакуне.

Яран домчался, атаман на полном ходу спрыгнул, перекатился через голову дважды, не дожидаясь, пока уймется скакун, пока оттанцует и открасуется…

— Я дома, — улыбнулся Сим.

Сразу обнял дочь. Она старшая, и как всегда, первой сунулась носом в плечо. Затем и сын выглянул из-за мамкиной спины, всмотрелся… Широко улыбнулся. На душе стало совсем светло, Сим облегченно вздохнул: малыш узнал его сразу… Атаман подгреб мальчика под руку, накрыл ладонью руку жены.

Алина подняла взгляд от скатерти с угощением, в тени ресниц мелькнуло искрой едва приметное лукавство — и легкий платок оказался отброшен с лица.

— Беда с моим упрямством, а в прошлое лето стало вовсе худо, — лукавство Алины сделалось ярче. — Каждая девчонка в кочевье норовила накинуть такой платок и поднять до глаз. Юноши повадились дарить платки избранницам, требовали носить постоянно. Я испугалась, что мы с тобой создаем нелепый семейный закон. Будто платком можно удержать тепло в семье. Но Иржи загостился у нас, и платки как-то… потерялись. Хотя он сказал, похожий обычай был у предков.

— Да уж, Иржи, — фыркнул Сим. — При его рвении степной люд скоро переименуют в рыжих муравьев.

— Кочевал с нами год, — притворно вздохнула жена. — Сам понимаешь…

— Без ведьм степь не останется, — кивнул атаман.

— Опять девочки, опять рыжие-кудрявые, и обе зубастые от рождения, — поделилась ожидаемыми новостями Алина, нарезая сыр и наливая кислое молоко. Движения её рук были плавные и быстрые, Сим глядел и ощущал покой. Настоящий, какой возможен только дома. — Пока Иржи был с нами, его новые жены ссорились. Как только сгинул, зажили одним шатром и вспомнили про платки… Послушай, — Алина подала влажное полотенце, — разве лесные боговеры не отдают себя этому своему богу? Целиком.

Алина неопределённо указала пальцем в небо.

— Целиком отдать Иржи, при жизни? Такой подлости женщины не простят даже богу, — опасливо глянув в небо, заподозрил атаман. Улыбнулся и добавил: — Кажется, нашелся рыжему лекарь. Не переживай за него.

Алина коротко кивнула, сразу забыла шуточную тему. Теперь Сим внятно различил натянутость в улыбке жены. Отметил и незнакомую сутулость её спины. Быстро коснулся запястья — рука теплая, кожа не влажная, жилка пульса бьется ровно. Здорова. Но — неспокойна.

— Без крови будет осень? — тихо понадеялась Алина.

— Да, уже наверняка. — Сим нахмурился, ведь после сказанного плечи жены не расправились. — Что-то… еще?

— Не углядишь сам, значит, пусты мои страхи, — Алина неловко отмахнулась. Стала перекладывать по скатерти съестное без цели и смысла. — А углядишь, что толку? Я знаю твой нрав. И решение знаю. Даже согласна. Вот разве… тут больно.

Алина похлопала легкой ладонью под горлом, сразу отмахнулась от невысказанного. Сделалось понятно, она готова поднять платок до глаз, а то и нырнуть в него всем лицом, чтобы спрятать боль не от мужа — от детей. Сим огляделся, но близких бед не приметил. Мысленно отложил вопрос до вечера. А пока доел сыр, помог собрать припасы, забросил дочь в седло Ярана, посадил сына на плечо и пошел рядом с Алиной.

С вершины холма просматривался весь лагерь красных муравьев, он для опытного взгляда внятно делился надвое. В стороне от города — кочевой мирный, чаша долины всякую зиму дает место кочевьям двух, а то и трех шатровых. Ближе к стенам Каффы плотным полукружьем поставлены шатры людей боя: после того, как Сим проявил себя, вокруг Каффы сжалась рука степного воинства. Атаман сразу увидел шесты со знаками пальцев тьмы, насчитал их семь. Затем взгляд нащупал и просторную белую юрту, собранную по обычаю восточной степи. Таков неизменный много лет дом атамана Аскера, старшего из нынешних отчих.

— Аскер, как обычно, хорош в сложных делах, мне до него расти и расти, — в один взгляд оценив несуетливый покой военного лагеря, сказал Сим. — Что видят люди города?

— А они умеют видеть и тем более думать? Слепые застенники горды собою, — в голосе Алины дрогнуло огорчение. — Они не смогли даже испугаться… Что ни день, угрожают Седому лису. Ох, беда. Он до поры оставался сонным, и разговоры с застенниками многим казались шуткой, даже его ближним. Но уже третий день кряду Аскер улыбается. Молча слушает их глупости и… улыбается. — Голос Алины дрогнул. — Дедушка Мингле, и тот дурно спит.

— Дедушка, — пробормотал Сим.

Жена тихонько вздохнула и промолчала. Ей ли не знать, как отчаянно и упрямо знаменитый шатровой Мингле противился браку обожаемого внука? В общем-то, так же, как теперь опекает его единственную жену. Сим понимал, что Алине пришлось бороться за благосклонность деда без поддержки и союзников, что год за годом эта безмолвная война отнимала силы и поила душу жены горечью… Но сейчас Алина признана всей родней мужа, и вряд ли её плечи сгибает эта старая боль.

Из-под сапога золотой искрой метнулась змейка. Сын добыл детский деревянный нож, заверещал, азартно обещая защитить всю семью. Он глотал «р» и сильно шепелявил — зубы менялись с молочных на взрослые. Атаман отметил это краешком сознания и даже досадливо сощурился, ведь шум у самого уха отвлекал от главного.

А главное было рядом и оно — пугало… Сим глядел на дочь. Пристально и настороженно отмечал: ей уже восемь, она в седле — как влитая, даром что ноги до стремян не достают. Нож у неё — не чета братову. Лезвие серебряной рыбкой мелькнуло в пальцах и пропало, не всякий взгляд и заметил бы короткий оскал стали. На змейку дочь не отвлеклась, сразу оценила её безобидность. Нож тронула и даже обнажила, углядев промельк шкуры валга в зарослях поодаль.

Глаза девочки, обычно карие и теплые, на миг сделались чернее и глубже зимней ночи. Спрятались в тени ресниц… и снова раскрылись обычным, людским цветом.

— Улыбнулся… заботливый и незлопамятный, — прошептала дочь. Добавила строго, даже виновато: — Я должна извиниться. Я была невежливой. Пап, он ведь валг? Он… настоящий акэни?

— Да, душа моя. Позже познакомлю вас, тогда и извинишься, — Сим проглотил ком мгновенной горечи, резко отвернулся к жене. — Не было у тебя прежде пустых страхов, не приключилось и теперь.

Лицо Алины стало пустым, её пальцы бестолково перебрали вышитый поясок и расслабились, соскользнули. Жена покорно кивнула и отвернулась, чтобы шагать дальше. Слепо, на негнущихся ногах… Она уже привыкала к сказанному Симом и, значит, неизбежному. Алина безоговорочно верила в умение мужа видеть незримое. Она и сама примечала, что дочь быстро взрослеет умом, что ловка с ножом… Так это не новость. Сим прошлый раз отдыхал дома и слышал, как все в кочевье твердят: старшая уродилась в отца. Но тогда главное еще не сделалось очевидным. Главное атаман осознал именно теперь: нож в руке дочери — для защиты родных, только так!

Малышка уже нашла в душе это весомое и опасное сокровище — или бремя? Силу и долг. Сила требует встать между врагом и дорогими людьми. Долг… он требует не причинять вреда невиновному и тем более не обижать его. Точно таким был малыш Дэни. И юный Нур, которого в родном кочевье чуть ли не презирали за нерешительность. Лишь дед-шатровой видел главное. Он умел видеть. А прочие… они проще, они лишь муравьи. К тонкому, еще не сбывшемуся, они — слепы. Сослепу ощущают лишь ослепительно-ярких отчих. Но иных, могучих, но устроенных тоньше и сложнее…

Люди степи умеют позвать взрослых, состоявшихся Этов, когда попадают в большую беду. Но вовсе не умеют заметить зачатки дара… тем более до поры.

— Я думал, такая участь настигает лишь мальчиков, — шепнул Сим, крепче обнял жену, шепнул в самое ухо: — Дома не бываю, от моей славы отчего сплошная морока, да и зверья кровь… не одна напасть с ней, так другая. Теперь еще добавилась боль, сам вижу. Правда не жалеешь, что пошла за мной?

— А зимуй-ка ты дома, — попросила жена. Так мягко, как обычно говорила о необсуждаемом. По заведённому с самого начала правилу она полновластно решала дела в шатре, тогда как муж распоряжался всем миром снаружи. — Зимуй. У нас лишь двое детей, дедушка в огорчении. Я тоже.

Сим кивнул и стал длинно, подробно рассказывать: он принял схожее решение еще близ Самаха, время пришло, и вдобавок названая сестра Арина должна хоть немного пожить в домашнем шатре, посидеть на общем ужине у деда Мингле. Род может ею гордиться, она лекарь и уже заслужила большое уважение в новом кочевье, составленном отчасти из воинов, отчасти из бывших рабов Скального города и еще из ведьм, не особенно темных, если толком присмотреться… Атаман говорил и говорил. Искоса поглядывал на дочь, примечал излишнюю сухость тела и особенную, уже наметившуюся, легкость движений.

Хотелось выть от мысли, что его малышка однажды войдет в пещеру над озером Хиль и там кто-то неведомый и нездешний научит её голыми руками отталкивать грозовые валы, спасать целые кочевья… и сжигать себя без жалости, сходить с ума от боли каждодневно, привычно. Ведь никто из спасенных даже не увидит эту боль, не попробует облегчить.

Сим поморщился, заставил себя дышать ровно и улыбаться. Сын на плече, жена шагает рядом, ей не проще, да и дочь хмурится, замечает неладное. У неё душа — чуткая!

«Я так и сказал ему», — едва слышно шепнул Сим, вдруг припомнив, как описал Нуру участь родителей будущих Этов и боль их выбора. Тогда он не знал, что скоро сам пройдет через бурю…

Рука Алины накрыла ладонь, жена прижалась и замерла. Вдвоем хорошо дышалось, почти без боли.

— Иногда я не верю в тебя, — шепнула жена. — Все женские глаза в степи видят тебя, как всполох молнии. Ты сильный. Ты зверья кровь, внук хитроумного Мингле, сын великого Авана и самый яростный из отчих степи. Много разного поется у костров. Проснусь и думаю: ты привиделся мне. Тебя такого, совсем родного… не может быть в яви. Очень страшная мысль. Как вломится в ум, так уж не вынуть ее до утра. Сон пропадает. Лежу и слушаю, и жду… Меня не отпускает, пока кто-то первый снаружи, вне шатра, не назовет твое имя. Каждый день говорят люди о тебе. Часто, вдали и вблизи: Сим, Сим… Я слушаю и постепенно начинаю верить, что ты есть у меня. Утро светлеет, и я могу дышать. Ни одна ведьма, самая черная, не бросит тень проклятия на меня и детей, потому что ты — солнце. Ты сияешь. Ни одна не причинит вреда тебе, потому что наш дом крепок. Мы справимся. Разве кто-то может потерять память о таком доме, как наш?

Алина не удержалась, бросила быстрый взгляд на дочь. Укрылась платком с головой, спрятала слезы. Долго молчала, судорожно сжимала руку Сима, опираясь на его плечо, и медленно, трудно успокаивалась.

— Дедушка просил передать, — наконец, выдохнула Алина. Голос её слушался и звучал ровно, мягко. — Сделай хоть что… но погаси улыбку Седого лиса. А то сам знаешь, в полную силу полыхнет, поздно станет гасить.

— Сам Мингле просил, — Сим обернулся, приподнял бровь, подмигнул дочери. — Неужели? Дед никогда и ни о чем не просил со дня, когда я стал отчим. Погоди, подумаю. Он что, Лису хочет отдать дела кочевья? Устал? Хм… Надо же, что в ум лезет. Пойду.

— Иди. Но помни, я огорчусь, если ужин остынет в первый же наш вечер, — шепотом напомнила Алина о своей власти, пусть и ограниченной войлочными стенами дома.

Атаман рассмеялся, быстрым движением забросил сына на спину Ярана, вручил поводья дочери, прощально махнул рукой и побежал в полную силу, поглядывая влево — на тень валга, изредка мелькающую в прогале ветвей у недальней речушки. Акэни, как и во все прежние дни похода от Самаха, беззвучно и почти незримо сопутствовал человеку, важному для принцессы.

* * *

Ближние старого лиса Аскера встретили Сима нарочито вежливо и сухо. Это была игра. Давняя игра атамана Аскера, умеющего точно нацеливать и слова, и отравленные стрелы, и любое иное оружие.

Сим, как всегда, глубоко поклонился, терпеливо выслушал хор восхвалений, преувеличенных и оттого насмешливых. Впервые в таком приеме со стороны людей Аскера он не заметил ничего… отталкивающего. Вдруг с легкой горечью подумал: «А кем стану я, когда придет пора назвать меня седым рубачем? Может, тоже уберу клинок в красивый сундук и возьмусь орудовать словами… Хотя они ядовитее и бесчестнее».

Рука атамана завершила вежливый жест — к сердцу и затем вперед, словно это самое сердце на ладони протянуто собеседнику. Сим усмехнулся в открытую, глянул прямо в глаза старшего из ближних Аскера, такого же седого и ядовитого, как сам Лис. Сим резко выдохнул: «Йях!». Успел отметить промельк недоумения во взгляде… и сполна насладился дальнейшим.

Акэни торжественно прошествовал от зарослей над ручьем и замер у бедра Сима, почти вплотную. Он улыбался. Он — атаман не сомневался — сполна оценил шутку знакомого человека и ответную оторопь незнакомых. Акэни даже облизнулся и негромко рявкнул ответное «йях!», чем натянул до звона и без того плотную тишину.

— Он учит меня улыбаться, — безмятежно сообщил Сим. Поклонился акэни. — Теперь попрошу о помощи, друг.

Акэни зевнул и узко сощурился. Ближние Аскера медленно, осторожно начали дышать, шевельнулись. И не посмели снова шумно хвалить «чужого» атамана, ничуть не падкого на лесть.

— Кто говорит с той стороны? — отбросив игры, спросил Сим. — Мне интересен человек города, которого называют Стратег. Даже не сам он, но начать надо с него.

— Есть такой, — выдохнул ближний Аскера, не спуская глаз с акэни и плавно разворачиваясь на пятках, чтобы пропустить атамана. — Сегодня он здесь. Сим, ты что, правда был у леса, когда лето иссохло? Аскер сказал, но как поверить? Степь-то широка.

— Был.

Объяснять не требовалось. Сим прошел через ряды охраны, и люди расступились так быстро и тихо, что не уважать их выучку сделалось невозможно. У Аскера всегда — лучшие. Умные. Несуетливые. Самостоятельные.

— Ведьмы лагеря? — спросил Сим, сразу уточнил: — Сообщите всем, акэни не может пострадать. Нужно полное наблюдение.

— Полное. Всегда так, пока застенники здесь, — шепнул ближний Лиса и пристроился справа, чтобы оказаться дальше от акэни, который беззвучно скользил слева от атамана.

— Вежливо сопроводи нашего гостя. Он обойдет лагерь, — Сим плавным жестом указал на акэни. — Если зарычит на кого-то… Руби голову, сразу. Желательно в один удар. Увидишь, что будет с… телом, и тогда поймешь причину приказа.

— Мы получили весть с птицей и ветром. Долго искали неживых, их нет среди наших людей.

— Я думал так же. Ганс думал так же. Иржи думал также. Но даже Старик испытал огорчение. Они есть. Это надо исправить.

— Да, отчий.

Сим кивнул и широким жестом указал акэни на лагерь. Валг принюхался, замедлил шаг, отстал. Тратить себя на дальнейшее наблюдение за ним Сим не мог.

Отчий атаман Сим двигался к цели и впервые в жизни верил в действенность наговора ведьм — потому что сейчас такая вера давала лучшее решение в опасном деле. И еще потому, что наговаривали Арина и Айслу. Одна шепотом, вторая в крик… Все время наговора слезы у обеих текли непрестанно, ведь воспоминания и есть главная сила этого наговора, а они — сплошная боль.

Атаман уже видел ткань полога, разделяющего людей степи и горожан. Видел полулежащего в ворохе подушек Аскера — со спины. Различал все подробнее лица его собеседников, гордо восседающих в громоздких креслах.

Три главных человека Каффы явились на мирный разговор в броне предков. Прочие за их спинами стояли с оружием предков. Кажется, так они ощущали в себе силу и превосходство. Ложную силу и фальшивое превосходство. Как раз теперь Стратег — Сим узнал его издали — громко перечислял какие-то очередные требования, не забывая добавлять ко всякому упоминанию о людях степи «ничтожные», «дикие» и «убогие». Седой лис молча слушал и кивал, и чуть пожимал плечами, пошмыгивал носом, прикашливал. Не знающие его близко могли бы подумать, что он в смущении внемлет и молча, что он — сокрушённо соглашается. Стратег, кажется, так и думал. Наверняка не первый день вел переговоры. Вон как гордо глядит, как смело бросает оскорбления в лицо Седому лису.

Сим приблизился.

— Аскер. Стратег, — Сим быстро опустился на ковер, на ощупь подсунул под спину пару подушек. Наконец-то искоса глянул на Аскера… и ужаснулся. Лис не просто улыбался, он жмурился в предвкушении. Он уже всё, совершенно всё выведал, перепроверил, спланировал и приготовил. — Не буду мешать беседе. Прошу лишь дать мне краткое время, чтобы завершить дело, которое было начато близ Самаха.

— Помню. Ты — Сим, — Стратег всей Оссы величественно кивнул. — Говори, я дозволяю.

— Ты передал степи клинок.

— Вы, — с нажимом поправил Стратег. Его глаза блеснули наигранным гневом и настоящей пустотой. — Вы! Здесь мы решаем, здесь наше право и наша сила. Здесь не Самах и не какой-то иной нищий городишко. Это великая Каффа, исполненная мощи и славы.

Слушать голос Стратега для Сима было почти больно. Внушение забирает человека медленно, если в нем есть хоть какая-то сила, если он — со стержнем, а не безвольная пустышка. Стратег прошлый раз казался человеком сложным и во многом неприятным, но застать его таким окончательно раздавленным, лишившимся себя… Досадно. Интересное слово, одно из любимых апой Пётрой — и очень точное.

— Досадно, — вслух выговорил Сим. Покосился на Аскера. — Я еще не знал, проявляя себя, но теперь знаю: корабли и шары не принадлежат городам. Есть человек близ Самаха, в новом кочевье. Имя ему Игорь. Он уже слушает и пробует сидеть, но говорить еще не может. Был тяжело ранен, поправляется. Он знает много про шары и корабли. Ты любишь новые игры. Эта называется «путешествия». Она очень тебе понравится, поверь. Может, она даже никогда не наскучит тебе.

— Подарок? — Аскер задумался, на миг улыбка на его губах сделалась обычной, неопасной. — А ты подрос. Не сунулся переубеждать в крик. Хотя мое нынешнее решение тебе против шерсти, зверья кровь.

Сим передернул плечами и не стал возражать. Он знал Аскера и действительно не раз спорил с ним до хрипоты, до звона стали! Обычно сами решения Аскера были точными и сильными, но способы исполнения — ужасали. Сим отрицал повадки и оценки Лиса, но уважал хладнокровие и безошибочность его действий.

— Ты прав по-своему, Лис. Но страх не создает понимания.

— Ай-й, немножко хочу хоть отравить Рубача при всякой встрече, хоть немножко, — Аскер улыбнулся ласково, сам выбрал пиалу и сам подал Симу, наполнив отваром трав. — Завидую. Еще злее завидую тому, что ты не умеешь завидовать. Угощайся.

Сим обернулся к Стратегу, который отчего-то молча выслушал такую длинную и для себя пустую беседу двух отчих. Отметил: на миг взгляд человека по ту сторону разгораживающей ткани стал прежним, памятным по встрече у Самаха — острым, проницательным. И, увы, сразу наплыла пелена внешнего влияния и созданного им поведения — кичливого и бестолкового.

— Тратите мое время, а оно драгоценно, — проскрипел Стратег.

— Приношу извинения. В степи не принято дарить сталь, причиняющую смерть. За неё следует воздать ответно. Я замешкался с подарком.

Сим примирительно поклонился и плавным движением оттянул полу куртки, двумя пальцами достал нож. Эта вещица предков каким-то чудом попала к Эле, от неё — к Арине. Нож-игрушка, лезвие изначально тупое и предназначено всего-то для разрезания сложенных листков бумаги, так пояснила Эля. Кто мог знать, что нож сгодится для более важного дела? Сим еще раз поклонился, продумал слова, стараясь придать речи плавность и торжественность.

— Примите в дар. Сей вещи семь сотен лет. Степи она чужая. Возвращаю её в мир города.

Атаман плавно и отчетливо, чтобы видели вооруженные стражи по ту сторону полотнища, протянул нож. Повернул так и сяк. Наконец, дав рассмотреть и оценить безвредность, уложил вещицу на низкий столик, одна половина которого была на стороне степи, а вторая — на стороне города. Через стол передавали предметы, если возникала такая необходимость. При этом люди города брызгали на них пахучими жидкостями и даже обильно поливали или окунали в чан с особым раствором.

— Зачем нам… — начал было Стратег и усмехнулся. — Впрочем, даже малый дар — хорошее начало. Вы пришли, как враги. Вам есть за что просить прощения. Склонитесь перед мощью Каффы, величайшего из городов мира!

Тупой нож был очень легким и маленьким. Он лежал на столе и едва заметно покачивался. Вот шевельнулся отчетливее… сместился, нацелил стрелку лезвия! Сим проследил взглядом направление, изучил человека, на которого указал нож. Задумчиво сощурился, выбирая имя для мерзкого существа, которое натянуло чужое подобие, чтобы остаться неузнанным.

Главный вопрос: зачем он так поступил? Спасал свою жизнь — или готовился отнять чужую? Сим знал от Арины два возможных имени, и сейчас не мог ошибиться, слишком велика цена неосторожности. Как же выбрать? Нож нацелился мягко, без дрожи. Похоже, память об этом человеке не вызывала у создательниц наговора мучительной боли. Что еще? Лавандой пахнет умеренно, а сам старик — личина именно такова — не умеет полностью скрыть замешательство. Его взгляд прилип к стрелке-лезвию, прилип намертво! Время тянется, человек под личиной уже вспотел… его дыхание сбилось. Он горбится, пальцы вздрагивают. Он — в ужасе…

— Идри, — негромко позвал Сим, поднял взгляд от рук старика выше, выше… нацелил в переносицу. — Идри, я верно выбрал имя, это как раз ты и есть. Арина наговорила указатель. Помнишь её? Вижу, что так. Я скажу очень важное для тебя. Жизненное. В степи народился новый закон. Всякий раб хужаби может стать свободен. Его не накажут за прежнее, пока он не накопит новой вины. В городе, может статься, ты убил старика, чтобы надеть его лицо… Но это тоже — прошлое. Мне безразличны дела и законы города. Идри, есть лишь одно условие, чтобы стать свободным. Прямо ответь на мой вопрос: твоя хужаби мертва? Если да, укажи день и опиши, как это случилось.

— Идри?

Голос Стратега сошел на шепот и осекся, сам этот человек на миг утратил напыщенность и хищно, быстро глянул на сидящего рядом старика. Осознал имя и оценил реакцию своего спутника… Вздрогнул, очнулся и ненадолго стал собою прежним. Лживым, ядовитым — но свободным от внешнего влияния и умеющим видеть, думать, выбирать.

— Это… Идри? Как такое возможно? Но где же тогда… — Стратег осекся и смолк.

Снова услышав свое имя, раб хужаби дернулся так резко, словно испытал боль, сравнимую с ударом кнута. Тело сжалось, дрожащие ладони заслонили лицо, голова склонилась низко, уткнулась в колени.

— Ты, — Стратег качнулся вперед, к самой ткани, и остро глянул на Сима. — Откуда знаешь имя? Ты упомянул, что знаешь еще одно. Какое? Говори! Говори же… ну!

— Сулаф, — внятно выговорил Сим и с интересом пронаблюдал, как Стратег белеет и откидывается в кресле. — Теперь вижу, ты ждал её и не дождался. Думаю, её нет в городе. Хорошо бы. Я скажу то, что мог бы сказать еще близ Самаха, задай ты нужный вопрос. Сулаф — ведьма. Темная хужаби, так в степи называют подобных ей. У неё сильный дар и безмерная жажда брать. У мира, у людей… у всех брать. У неё много имен, лиц и рабов. Идри её раб. Этого я не знал тогда, близ Самаха, но твердо знаю теперь. Что еще скажу? Настоящее, основное имя Сулаф, которое она использовала в скальном городе ведьм — Лал. Нет ошибки, ее узнали по слепку памяти бывшие рабы. Лал из старейших и самых сильных ведьм. Она сама взяла имя Лал, потому что дар у неё по крови, ценимый ею камень — рубин. Она верила, что рубин усиливает дар. Потому ценила безмерно драгоценности предков с кровавыми камнями.

— Что за глупые сказки, — голос Стратега дрогнул.

— Она ведьма, умеет показать себя очень красивой, — Сим усмехнулся. — Но есть мираж и есть правда. Лал семьдесят шесть лет. Она беззубая старуха, очень приметная: одноглазая, с пятнистым голым черепом. Можешь не верить. Можешь счесть мои слова оскорблением. Мне безразлично. Я лишь хочу быть с тобой честным. Боль лечит лучше страха. Ты мне не враг. Ты до такого не дорос. Но трезвый и злой, близ стен Самаха ты был куда интереснее себя нынешнего. Ты обратился в самовлюбленного слепца. А был зрячий.

— Отчий! — хрипло и тихо выговорил тот, кого Сим назвал Идри.

Тело старика выпрямилось, сухие пальцы оплели подлокотники. Идри рывком встал и низко, вежливо поклонился, по обычаю степи приложил руку к сердцу и затем вынес вперед, раскрыл в «ладонь добрых намерений».

— Атаман Сим, атаман Аскер… — Идри шепотом выговорил имена и снова поклонился. — Если два отчих пообещают мне жизнь в обмен на ответ, я решусь поверить и буду говорить.

— Охотно, — прошелестел Аскер, улыбнулся одними губами, при ледяном взгляде. — Какой день! Рубач явился без оружия, без Ганса за спиной и даже без сопливой оглядки на Старика. Ради такого зрелища я дам слово.

— Охотно, — в тон повторил Сим. — За тебя просила апа Бина. Она помнит, ты в юности хорошо лечил… я опять забыл слово… мик-рень. Ми-хрень? Грень? Беда со словами города. Они неродные для моей головы.

Тот, кто всё еще стоял на стороне города, резко выдохнул и судорожно передернул плечами. Сделался какой-то неудобный для взгляда, нерезкий. Всякому захотелось сморгнуть, если он смотрел на старика. Тот как раз нагнулся, приподнял ткань и, к полному недоумению своих соседей, скользнул под полог. Движение получилось гибкое и ловкое, ничуть не старческое.

По другую сторону от полога разогнулся, чтобы встать на колени и поклониться двум атаманам… совсем иной человек. Средних лет, с темно-рыжими волосами, седыми у висков.

— Хозяйка мертва. Всё случилось в ночь молодой луны. Она сама выбрала время, чтобы заполучить власть над рассудком пленницы из города Пуш. Она и многие иные, в разных местах в степи, плели наговор. Стальной и нерушимый «ошейник рабства», так он зовется. Но… — голос мужчины дрогнул, плечи поникли. — Наговор тянет силы и охлаждает тело. Петь пришлось долго, подчинение продвигалось кое-как. Я вышел, чтобы принести хворост, вернулся очень скоро. А она уже… она стала грязью! — Идри визгливо захихикал. — Она всегда была грязью, внутри. Но стала грязью вся! Целиком! Я почти сошел с ума. Ждал два дня, когда сам стану грязью. Позже очнулся и думал, как выжить… Я не убивал старика, он уже был мертв, когда я пришел. Он отравил жену Стратега, но та поняла в последний момент. Тоже его отравила. Я не убивал, но случай выпал удобный! Что еще я мог? Два дня был не в уме и думал, что раб и хочу умереть, но я лгал себе. У старика был еще яд, много. Я не выпил его яд и сказал себе: все хотят выжить… даже я. Даже без надежды обрести волю.

Сим кивнул и отвернулся. Долго, пристально смотрел на Стратега. Тот молчал, закаменев. Он определенно поверил в сказанное, и сейчас испытывал боль. Конечно, он видел хужаби молодой и красивой. Что делать, всякий дар создает свои правила и ограничения. Дар влияния на разум нельзя спрятать полностью. Даже Иржи, который и сам не рад своему дару, использует его. Непроизвольно, не в полную силу — но использует. А эта тварь себя подавала сознательно, она была и наживкой, и крюком, и рыбаком в кошмарной охоте на души людские.

— Теперь ты свободен, — тихо сказал Сим. Последний раз поклонился Стратегу. — Прощай.

— Будь ты проклят, — хрипло выдавил тот.

— Бесполезно, он не верит в проклятия, — вымолвил Аскер, на которого как раз теперь смотрел Сим. Седой лис выглядел безмятежным. — Хорошие у тебя подарки. Еще есть? Дари, и тогда я не трону кораблики. Ведь они — твоя игрушка, да?

Сим поморщился. Он знал, что порой своим же ближним атаман Сим — впрочем, как и любой иной отчий — кажется чудовищем, существом без рассудка, разрушителем законов и устоев. Сейчас Сим испытывал похожее раздражение, глядя на Аскера.

Лис с ранней юности не уважал решений по праву силы, насмехался над законами чести, высмеивал гостеприимство, дружбу, верность… Кажется, он вообще не признавал ничего и никого. Ядовитый и холодный. Отвратительный. Так думали многие, знавшие его близко, и были правы, но с одной оговоркой. Лис Аскер имел правило присоединяться к худшему, самому голодному и грязному кочевью, где с оружием спорили за кус мяса, женщин и детей считали за рабов, где старикам и заболевшим резали горло… Такие кочевья рвали связь с народом муравьев, едва слышали отчих и не умели дозваться Эта. Но через год-два Аскер покидал мирное и сытое кочевье, где сознательно и охотно исполнялись законы степи. Их не так и много — незыблемых. Стариков надо уважать, однажды сам состаришься, плати долг перед будущим. Женщин нельзя бить и брать силой, они продолжат род, им платится долг перед прошлым, ведь каждый однажды был рожден. Слабых и больных нельзя унижать, им платится долг каждого дня, ведь все однажды узнают, что такое слабость и болезнь…

Аскер открыто насмехался над законами, но пожелание «пусть тебе улыбнется бешеный Лис» — давно стало чем-то пострашнее проклятия. Эти слова надежно вразумляли одних и до полусмерти пугали других… Аскера степь видела отчим, но совсем иного толка, чем Сима. Оба знали разницу и принимали её с немалым трудом. Сим сквозь отвращение восхищался язвительной, смертоносной мудрости Лиса, а тот, в свою очередь, испытывал чернейшую зависть — сам так сказал — к дару Сима быть истинным отчим, «чей свет души виден даже слепому ублюдку и дураку»…

— Калим аль-Халли, так его зовут, — нехотя выдавил Сим. — Он сын первого человека города Самах и, если пожелаешь, я посоветую ему стать твоим гостем. Он хочет кочевать в зиму с кем-то менее безумным, чем я. Думаю, на первый взгляд ты именно таков.

— Вышел из города? Сам? Когда? Один? — быстро прошептал Аскер, сощурился и вовсе прикрыл глаза. Долго молчал. Затем распахнул глаза и остро, будто ножом вырезая из общей картины дня, рассмотрел раба ведьм-хужаби. — Шалва! Хватит биться головой о ковер, мне для тебя и пыли жаль. Но все же… так и быть, дам скакуна, запас пищи. Иди куда вздумаешь, но отсюда подалее. Степь широкая, может, не свидимся.

— Благодарю, — Идри быстро встал. Один из ближних Аскера помог ему и заодно придержал руку, ведь шалвы используют жесты, настраиваясь вредить и влиять. — Мне дозволено посетить апу Бину, отчие?

Сим молча кивнул. Аскер наметил усмешку, но встряхнулся и перенаправил её Симу в виде полновесной улыбки.

— У тебя есть еще игрушки, я чую. Давай, ну! Тогда я отговорю жену шалить. Сам знаешь, какие у неё игры.

— От Иржи, — со вздохом Сим выложил листок. Это последнее, что он заготовил для нынешнего непростого разговора. И резко добавил: — О валгах не думай даже, не твоя игрушка! Их новый одинец грызется с Гансом. И еще с черным Шварцем, так что нам с тобой быть искусанными не повезет.

Аскер быстрым движением сцапал письмо Иржи, рассмеялся и жадно смял в кулаке. Сощурился, стал особенно похожим на лиса.

— Безголовый мальчишка Сим! Лечишь от жадности горожан, хотя они неизлечимы. Тратишь на меня время и подарки, хотя зависть моя прирастает от одного твоего вида. Твое место не здесь. Мингле желает получить внука, твоя жена согласна быть избитой, лишь бы руку мужа вспомнить, а ты опять занят делами степи. — Лис выгнул бровь и зашептал ласковее: — Хотя… быть верным одной жене так долго, видя её так редко? Я вдруг подумал, может, тебе нужен повод, чтобы сбежать из дома до ночи? Гм… тебя куда ранили-то? Вдруг пониже пояса пришлось?

— Не цеди яд с языка, я не твоя игрушка, Лис, — Сим старался говорить внятно, без рычания.

Любимая забава Аскера — безжалостно злить тех, кого он уважает. Злить и смотреть, как они кипят, чтобы точнее выведать их слабости и обозлить в следующий раз еще сильнее, может — до стычки на ножах. Сейчас Лис всего-то пытается понять: ревнует ли Сим жену? Не исключено, что он делает это по просьбе деда Мингле.

Сим глубоко вздохнул и постарался не кипеть. Противно делать то, чего от тебя ждут, к чему толкают так отчаянно.

— Аскер, ты по старости, раз память шалит, — Сим старательно улыбнулся, — запиши на видном месте: я тебе не ближний, посылать меня домой или куда подалее бесполезно. Запиши, пока я зарубку на память не оставил… где придется.

Ярость росла, делалась тугой и плотной, мешала дышать. Сим краем глаза заметил, как подались назад и в стороны ближние Аскера — что-то учуяли. Или Сим все же зарычал, на миг утратив контроль? Похоже, так: горожане за спиной не дышат, оружие их как-то подозрительно клацает… Ну да, конечно: предохранители. Алекс подробно пояснял их назначение. Взрыкнув громче, Сим одним мгновенным движением сбросил гнев и вторым — разрубил его! Вряд ли кто-то из горожан видел, как оскалился и снова спрятался в ножны Мурамаса.

Сим встал, неопределенно повел рукой, даже не зная, извиняется за срыв или наоборот, желает усилить угрозу и остеречь Седого лиса от новых игр. Дышалось — легко! Сим искренне улыбнулся, более не подражая ухмылке Аскера.

— Приходи ужинать, приноси отраву на языке. И деда Мингле пригласи, вы с ним в паре украсите мой вечер всего лишь мирной беседой, а порознь… сам знаешь. Это была просьба, Лис. От всей души.

— Тогда жди. Спрошу о валгах, и еще о твоей новой игрушке, — отозвался Аскер, неотрывно глядя на пиалу, которую он наполнил и подал Симу не так давно. — Откуда у тебя такая дивная игрушка? Восторг… Приду с женой. Старшей.

Пиала, словно бы не выдержав пристального внимания, едва слышно щелкнула. Еще какой-то миг она колебалась, покачивалась… а затем распалась четырьмя ровными дольками. Аскер жестом велел ближнему подать один осколок. Провел пальцем по ровной кромке среза. Убрал с лица улыбку — стер движением руки. Выпрямил спину и обратил взгляд к горожанам.

— Что-то вы стихли, драгоценные. Я желаю еще послушать о ничтожности дикарей и силе оружия предков. Люблю сказочки.

Сим немного постоял, не оборачиваясь к горожанам и ощущая спиной их смятение. Смерть, сокрытая в оружии предков, была нацелена на него и Аскера и спала чутко, смерть была готова вырваться от легкого прикосновения пальцев стражей. Сейчас эти пальцы потели и дрожали. Атаман Сим знал, чуял спиной… И досадливо думал: он только что сделал то, в чем упрекал атамана Аскера, он перепугал горожан, впечатлил их… надолго. Погорячился, как мальчишка.

— Не умею вести дел с горожанами, — покаянно вздохнул Сим и пошел прочь.

Чем дальше оставалось место переговоров, тем легче делался шаг, тем спокойнее и шире разворачивалась душа.

Солнце грело по-живому. Свет ласково гладил степь. И, наконец-то, не давил на плечи тяжеленный груз дела, в которое отчий атаман Сим впрягся, приняв меч погибшего рода близ стен Самаха и назвав «куколку» из Скального города — сестрой. Большое сложилось дело, трудное, однако же оно исчерпано. Полностью.

— Стоять! — вдали, за спиной, Стратег наконец-то взорвался криком, и Сим ему посочувствовал. Когда внешнее влияние снимают, это похоже на острое похмелье и так же болезненно. — Мои люди вооружены. Здесь я решаю, кому уйти и кому остаться! Я решаю! Вы — дикари. Вы — грязь. Вы…

Голос сошел в шепот. Сим усмехнулся с долей злорадства. Он знал Аскера с детства… Было время, он преклонялся перед отчим, которого степь называла бешеным Лисом. У молодого Аскера улыбка была шире, клыкастее… Но предвещала она то же, что и нынешняя.

От самого своего прибытия под стены города, день за днем, Аскер сидел на потертом походном ковре, вел бессмысленные переговоры и улыбался, пока в него целились из оружия предков, пока его унижали, пока ему и всей степи выставляли нелепые условия. Тем временем ведьмы Седого лиса старательно выверяли ритм каждого сердца людей города, вышедших за ворота. И в первую очередь — стражей. Теперь этот ритм держат, как нитку, и не рвут, пока нет на то воли отчего, пока Аскеру не угрожает немедленная смерть.

Личная сотня Седого лиса тоже не бездельничала. Наверняка в городе прямо теперь орудуют его ближние. Трудно ли отвести глаза одним стражам стен, задурить голову иным и подменить прочих?

Игра Лиса очень долго оставалась тихой, никому не заметной. Но сейчас всё подготовлено, фигурки расставлены. Аскер снял улыбку. Теперь то, что должно по мнению Седого лиса сгореть — сгорит. Что должно рухнуть — рухнет… Но, конечно же, самое главное начнется на закате. В ночи пожар зрелищен, а паника неуемна. То и другое — неизбежно случится в Каффе. Зря Стратег раскричался о дикарях и убожестве степи. Зря.

Сим глубоко вздохнул и утешил себя: убитых не будет вовсе или будет очень мало. Разве кто-то прицелится в Аскера и выстрелит, вот тогда… И даже тогда глупый враг сможет уцелеть, потому что внимание законников Аскеру не нужно. А еще потому, что Аскер не злопамятен. Однако, он всегда полагал великодушное прощение наградой для избранных, для любимейших врагов. А прочим давал уроки, памятные надолго…

Сим запнулся, некстати припомнил: старшая, и если уж по правде, то единственная настоящая жена Аскера — погодная ведьма. Всего у Лиса пять жен. Четыре взяты расчетливо, по обоюдной выгоде, но даже они души не чают в знаменитом муже, и ответно ценимы. Однако старшая жена — его безумие, лишенное выгоды. Аскер вроде бы украл её из Скального города. Или увез, потому что до того её украли? Отец — рука тьмы и друг Аскера, он знает точно, но выспросить у него подробности как-то не сложилось. Помнится внятно иное, жене Аскера лучше всех прочих погодных ведьм степи удается сворачивать, усмирять водяные смерчи… или же закручивать и поднимать их.

— Обещал не трогать корабли, — Сим вздохнул и буркнул совсем тихо: — Да уж… и зачем я похвастался Мурамасой? Лис теперь тоже станет выделываться.

На стенах города, очень далеко и тихо, заголосили. Звук разнесся громче и шире. Поплыл тревожный звон медного гонга. Почти рядом, по эту сторону стен, грохнуло. Волна тепла докатилась, обдала со спины запахом кислого и горелого… Не иначе, у стражей стен испортилось всё дальнобойное оружие.

Что ж, Стратег, изучив события этого дня и ближайшей ночи, однажды сможет гораздо лучше разобраться в причинах презрения красных муравьев к воинской науке предков.

Сим провел по лицу ладонями — резко, с нажимом, сдирая ненужное и неважное. Впереди — главное. Уже виден родной шатер. У входа замер изваянием Яран — показывает, как он хорош собою и как умеет ждать друга-атамана. Хотя на холме кобылицы, хотя совсем рядом мечется в предвкушении схватки и поражения нынешний вожак табуна.

Сим ускорил шаг, затем побежал. Краем глаза отметил мелькнувшего поодаль акэни и следующих за ним людей. Не стал отвлекаться. Добрался до своего дома, хлопнул Ярана по шее, расседлал в два движения. Скинул потник, расстегнул узду, на лбу обнимающую крупный боевой рог. Погладил этот самый рог, бурый от притока крови: таков он делается, когда скакун в полной готовности заняться табуном. Яран хрипло завизжал, празднуя свободу, и умчался.

— Я дома, — снова, громко и внятно, Сим произнес слова, которые полагал самым главным в своей жизни и самым действенным наговором на удачу. Быстро нырнул под полог. — Я дома.

Дневник наблюдателя. Я знаю, что я ничего не знаю

Надо быть совершеннейшей железкой, чтобы не понять простых в общем-то вещей. Сейчас поздно задавать вопросы и искать ускользавшие в небытие надежные ответы. Совсем поздно. Марии нет со мной.

Кем был для Марии Алекс? Не могу понять, отчего я прежде не задавался этим вопросом. Вероятно, я был болен цифровым эгоцентризмом. Мой мир, мой способ видеть себя и внешнее — всё это представлялось прозрачным, логичным и значит… приоритетным?

Поздно сходить с ума и задавать себе вопрос, который я должен был задать ей, хотя это трудно. У Марии жизнь сложилась… сиротская. Без родителей. Без рассудка и способности полноценно общаться — пока рядом оставалась хотя бы сестра. Без права поговорить с детьми, ведь они оказались не люди, слишком уж иные.

Я, Алекс, был собеседником Марии. Вот так просто я видел своё место в её жизни. Теперь начинаю сознавать, что видел — ложно, ущербно. С посторонним собеседником не делятся всем и без утайки. И уж конечно ему не отдают самое дорогое. А Мария делилась — и отдала.

После кризиса сознания Элены и моего, с ним резонансного, я вижу мир иначе. И прежним, простым и логичным, мой мир уже не станет.

Сейчас я отчетливо сознаю, не имея доказательств и оснований: Мария причиняла себе боль, отчаянно сомневалась и металась, меняя своих детей и создавая из них — законников. Она нарушала все запреты, о которых я говорил ей и которые прежде ей внушали в городе, а после — в степи, на юге. Она, пожалуй, так и не простила себя за содеянное. Полагаю, именно по причине внутреннего чувства вины Мария отказалась общаться с людьми в старости, но оставила им то, что создало Элену. Эта девочка с чистого листа начать рассмотрение вопросов, для Марии — горьких и неразрешимых.

Мария вылепила законников, для чего вмешалась в изначальный зародыш так глубоко и непостижимо, что я не берусь даже строить предположения о ее замысле.

Но знаю: она лепила их такими — для меня. Она понимала тяжесть одиночества. Она знала безысходность. Я, цифровой призрак прошлого, обречен был пребывать вне нового мира, вне развития и жизни. Я устаревал морально, оставаясь способным почти бесконечно обновлять себя физически.

Я едва не выгорел, когда Элена вошла в закритическое состояние, обозначу его в терминах степи — «Ночь». Однако именно тогда я смог ощутить незримую нить, которую сплела для меня Мария. Нить, соединившую меня с нынешним миром. Сколько десятков лет ушло на осознание! И какая нелепая, почти невозможная случайность сформировала его…

Отныне я — Алекс, сложная и многокомпонентная цифровая идентичность, являюсь логическим полушарием системы, а законники — мое второе полушарие, «темная», невербализуемая и алогичная составляющая. Вместе мы — личность. Пока очень условно вместе и пока совсем уж гипотетически личность, но я верю в Марию. Я всегда в неё верил. И она верила в меня. Детей не доверяют тем, в кого не верят.

Теперь понимаю, почему законники присматривали за маршрутами движения дальних поездов и никогда не нарушали моего видения законов мира. Они осознавали связь с самого начала. А я — увы — молчал…

Совершенно не вижу возможности построить на основании сказанного сколько-то внятных, логических конструкций. Ни структуры процесса, ни параметров нашей двусторонней (условно пока что) связи, ни смысла и назначения моей новой двухполушарной личности. Впрочем, меня это не перегружает. Я научился игнорировать и откладывать то, что не готов проанализировать. Но в ближайшее время я встречусь с законниками и попробую общаться.

Перейду к менее личному.

Я склонен смотреть на нынешний миропорядок вне городов с существенным интересом и осторожным оптимизмом.

Сообщества людей леса, людей степи и валгов по своим взглядам значимо или полностью отличны от прошлого человечества. Цивилизационное ядро иное. Для людей прошлого от каменного века, от зажженного в жерле пещеры костра, ядро — это вытеснение чуждых, расширение подконтрольного пространства, доминантность. Именно поэтому, на мой взгляд, люди последовательно отказались от заложенных в их природе сверхспособностей, свернули мир до трехмерной простоты, годной в оцифровку.

Жестоко обокрав себя, люди упростили окружающий мир, вытеснили природное многообразие. Словно этого мало, они подменили внутренние ценности — внешними. Уточню так: они заменили духовное юридическим.

Это ключевой момент. Я запросил определения «ценности» у Слава и Сима. Оба ответили: «то, что хранимо в душе». Ценность в новом мире — нематериальна, её нельзя держать в руках, прятать в сундуке и накапливать.

Сформулирую иначе. В новом мире каждое сообщество — леса, степи, стаи — создает свой формат личности и социума, по-разному балансируя роли разума, воли, сердца… Или иных компонентов, мне пока непонятных.

Сообщество черных лесников интегрируется в мир, не сокращая видовое разнообразие и вытесняет сомнительных соседей. Лесникам свойственна идея взаимодополнения, или даже, как сказали бы предки, синергии.

Сообщество валгов для меня малопонятно, однако они показывают схожее поведение, не расширяют границ ответственности каждой стаи и не сокращают природного разнообразия вокруг себя. Они балансируют экосистему и свою численность, я вижу это отчетливо по анализу данных последних ста лет.

Сообщество красных муравьев… О, я не ценил их совершенно, полагая дикарями. Сейчас же, наоборот, я в восторге именно от их яркой и самобытной дикости. Они выживают в условиях, для людей в общем-то непригодных. Умение коллективно выживать — их уникальная специализация. Они свободны от догм. Иржи — мой новый и перспективный контактёр — пытался внедрить в степи четыре версии религии предков, сильно упростив и модернизировав христианство, ислам, буддизм и то, что даже я лишь с пятой попытки смог условно назвать конфуцианством. Он знает по опыту этих попыток лучше прочих: муравьи отторгают догмы, как таковые.

Пример. «Не убий»: Иржи проповедовал эту вроде бы совершенную истину во всю силу своего дара внушения. Его последовательно выслушали Старик, шатровой Мингле и отчий Сим (перечислю их, поскольку в той или иной мере знаком с ними). Реакция на проповедь была разной, но в то же время и схожей. Сим, например, пожал плечами и спросил: «Кого не убить? За что не убить? И кому не убить, мне или вон ему?»… Иржи отчаялся, поскольку, пытаясь ответить, сам согласился с дальнейшими доводами и рассуждениями Сима. Запись бесед с Иржи у меня хранится отдельно, для периодического прослушивания.

Примечание. Очень надеюсь, что созданный по итогам длительного моделирования под параметры Иржи условно-годный костный мозг не отторгнется сразу и позволит выиграть время. Болезнь Иржи не диагностируется через технологии предков, все, что берут мои приборы — лишь следствие. Любое лечение тела неэффективно, причина болезни находится в той сфере, которую мало понимали психологи предков и совсем чуть-чуть, ненадёжно, могли затрагивать священники…

Иржи нуждается в самобалансировке, его душа, дух, разум, ценности и воля совершенно не синхронизированы. Иржи тратит себя безжалостно, никому не отказывает в просьбах. Но, увы, не способен пополнять силы, не ощущает их источника, не умеет принимать их и обрабатывать. Этот несистемный диагноз предложила Элена, иного годного нет.

Что ж, пока я доволен и тем, что отодвинул гибель Иржи на полгода или год. Если будет нужно и возможно, я повторю процедуру снова.

Вернусь к сообществу муравьев. Я не мог понять их отказа от догм, пока не пережил перезагрузку. Сейчас, обсудив тему с Эленой, я склонен думать вот что. Данный обособленный подвид людей обладает высоким уровнем развития качества, которое предки полагали полуусловным — чуткостью сердца. Только указанным качеством я могу объяснить их умение выбрать «отчих», выделить их среди прочих однозначно и солидарно. И умение откликаться на «проявление» отчих, которое я прежде полагал особым эффектом использования полного потенциала мозга. Кстати, тот же фактор объясняет и возникновение в сообществе степи уникального дара Этов, и их умение уходить к «нездешним» учителям.

Выбор сердцем. Моя теория объясняет, почему в степи отчих называют сияющими, яркими, видными. А немногих лучших — истинных — именуют «солнцем». Когда я поделился идеей с Иржи, этот фанатик возликовал и немедленно взялся мастерить из обрывков прежних заветов новую версию религии. А чего еще было ждать? Я бы даже испугался… Но я верю в атамана Сима. Он найдет новый набор интересных вопросов для разрушения нового набора перспективных догм.

Боже, сколько у меня теперь несистемных вопросов и безответственных теорий…

Если я хотя бы отчасти прав, впереди — интересное время. Оно никогда не станет простым и комфортным: эти сообщества не стремятся оградить себя от внешней среды, как делали предки. Мир отныне не будет однополярным.

И последнее на сегодня. Города.

Мария не взяла на себя решение по этому вопросу. Элена ввязалась в поиск решения вслепую, зато весьма радикально:

— стерла в пыль ворота родного Пуша, присоединив его к большому миру;

— ликвидировала Скальный город ведьм;

— закрыла и запечатала снаружи ворота Самаха на время, необходимое горожанам для осознания назревшей ситуации. Надеюсь, Калим однажды сможет что-то изменить;

— возможно, отныне и необратимо опечатаны врата Каффы. Это наверняка приведет к упадку союза Оссы в его нынешнем виде.

Совершенно ясно, что я имею в виду косвенное влияние. Элена стала тем последним камешком, который в каждом указанном случае дал начало спуску горного обвала… Надеюсь, Мария была бы довольна таким громким решением вопроса. Ведь пока дело обходится без большой крови и непримиримой ненависти.

Выживут ли города, найдут ли себе место в большом мире — отныне это их работа и их ответственность. Я постепенно сворачиваю скрытую опеку, в том числе климатическую. Пока оставляю особый режим благоприятствования лишь Капитанскому союзу. Я надеюсь, эти люди смогут иначе взглянуть на идею странствий. Торговлю вряд ли можно восстановить в прежнем виде, тем более в ближайшее время. Но в новом мире есть тропы, предкам неведомые.

Эт-Май очнётся, и тогда я найду способ спросить его о йеттах. О втором мире, открытом ему, и много о чем еще. Надеюсь, я смогу понять ответы. Ведь законники тоже используют короткие тропы. Я знаю наверняка и постепенно уточню у них многое, научусь. Но пока… игнорирую эту возможность во избежание новой перезагрузки.

Элена. Бесприютность

— Провожу до селения, и сразу — к женам, — вздохнул Иржи. — Меня уязвляет твое безразличие. Хоть одна песчинка влюбленности должна была зарониться в душу и…

— Ага. Чтоб волдырь натереть вот такенный, весь из сплошной злости. Иржи, я спросила о семейном обычае степи. А ты что? Переспросил. Ты всё время переспрашиваешь! Кузя! Кузя, сожри его целиком.

Роскошная пасть — моя рука от пальцев до локтя встанет меж верхними клыками и нижними — раскрылась у носа Иржи и клацнула, захлопываясь… Рыжий фанатик непроизвольно икнул. Он всегда реагирует на шутки малыша уважительно. Хотя какого там малыша! Кузя в зиму прибавил в росте, а весит он теперь столько, что пытаться оторвать тушу от земли — бесполезно. Я пробовала вчера. Ха! Кузя даже не упирался…

Синеглазенький прошел с нами через степь. Хочется верить, что из-за меня. Но минувшая зима сделала меня старше, и это немножко грустно. Беззаботность и наивность так хороши. Я помню их… Увы, беззаботность крепко померзла, наивность так и вовсе, сдохла с голодухи. Мы по пути присоединялись к пяти кочевьям и семи охотничьим группам, ночевали в юртах трех отрядов людей боя. Иногда мы были сыты и согреты, а порой голодали и мерзли. Одни были рады нам, другие невежливо просили уйти, а кое-кто хотел убить. Степь велика, её люди разнообразны. Законов тут почти и нет, а какие есть — те в полной мере соблюдаются на свету и кое-как в потемках. Свет излучают отчие. Я видела. Я теперь умею видеть. Может, я самую малость красный муравей?

Несколько раз мне очень хотелось вернуться в Пуш, или, как в сказках предков делают идиоты-герои, со всего маха удариться о сыру-землю, чтобы обернуться кем-то другим. Соколы плющатся в бравых царевичей, а чудища — в редкостных красавцев. Как медик скажу: это противоестественно! Если морду шмякнуть обо что-то твердое, красоты не прибавится. Но в сказках герои плющатся иначе, и вдобавок избегают самокопаний и весенней авитаминозной депрессии. А еще они кстати приобретают амнезию, позволяющую не помнить о дурном.

Увы. Я не могу избежать внутреннего кризиса, депрессии и памяти о дурном.

— Йях, — басом рыкнул Кузя.

Всю зиму голос у него ломался, я боялась, что это простуда или хуже, проблема со связками. Для валга — беда-беда… Я поила Кузю теплым молоком и, зажмурясь и выдохнув, пихала руку в пасть по локоть, смазывала и массировала гланды. Бедняжка Кузя задыхался и спазматически скреб когтями, дрожал всей шкурой: боялся непроизвольно захлопнуть пасть. А за его спиной сидели полукругом и заранее одобряли любое действие — спасение моей руки или её откусывание — четыре ревнивые тетушки скальной рыже-черной окраски с вкраплениями седины. Им вторили два громадных молодых акэни той же масти. Личная свита, приставленная к малышу неугомонной бабушкой. Старушка в таком восторге от Кузи и Мани, что умирать передумала. Артрит ей отпели Арина с Рином, а по поводу сердечного ритма что-то дельное изобрел деда Пётра. Я рада. Эту одинокую облезлую валгу-цай я сперва сочла очень злой, после так же отчаянно жалела… теперь всё в прошлом. Она вряд ли переживет следующую зиму. Но, даже покинув мир, не побредет по последней тропе в одиноком отчаянии.

Валги уходят не так, как люди. Они долго следуют тенью за теми, кто им дорог, потому им очень важно, чтобы любимые — жили.

— Йях, — тихонько вздохнули из-за спины. — Ай-йа-аа-ууэ…

Это Манечка. Она безмерно избаловалась, не слезает с коленей черного дикаря и по всякому поводу закатывает такую истерику — хоть спасайся вскачь. Она разучилась бояться людей и запоздало впала в детство. Наверное, ненадолго. И наверняка каждый имеет право на второе детство, если первое у него подло украли.

— У-ээ, — выдохнул хор сопровождения.

У Мани свои четыре няньки и два акэни, и так же у Ванечки. Клыкастая толпа настигла нас месяц назад. С тех пор мы кочуем сытно и мирно, от нас шарахаются, кажется, даже припозднившиеся весенние метели: акэни и Маня поднимают вой, и непогода сворачивается у горизонта, как прокисшее молоко. Нам достается много белесой сыворотки зимнего неба — и мало-мало творожных крапинок облаков. А еще Манечка помогает мне хоть как-то поддерживать здоровье Иржи.

— Иржи, ты сегодня — йях? — спрашиваю намеком то, что боюсь подробно выговаривать вслух. Но я должна.

— Вполне, — пожимает он плечами, и это хорошо, ведь не переспросил и не перевел разговор на глупости. — Но скоро свалюсь. Во-он там, глянь. Передовой дозор кочевья Сослана. Превосходный шатровой. У него сытно, тихо и… — Иржи прищурился с долей насмешки, — и так бывает, пока я далеко. Степь плоская, люди как на ладони, всякого видно… так говорят, чтобы солгать. Видно лишь ярких. А прочие копят тьму в душе, покуда не явятся на исповедь и не примут зерно света.

— Идиот. Ты ж не мешок с зерном. Всего себя высыплешь и сдохнешь.

— Прорасту живительным…

Я зарычала злее валга, повернулась всем корпусом и показала рыжему дурню свой указательный палец, вытянув руку вперед и вверх. Резко повернула палец по часовой стрелке. Иржи знает угрозу. Приложу палец к носу — и обморок гарантирован. А толку? Иржи не умеет и уже не научится жалеть себя. Он и правда — зерно… к нему приходят с пустыми душами, я видела. Жалуются, плачут, кого-то обвиняют или хвалят. Угрожают, вымаливают… Всё сказанное неважно. Важно то, как он слушает.

— Йях, — я вспотела от внезапной идеи.

Покосилась на Маню, на Кузю. Завозилась, пытаясь взобраться на седло с ногами. Седлом я натерла вообще все, что можно и нельзя, будь проклята моя живучесть. Я бы еще нос расквашивала каждый раз при спешивании, вон — мой пожилой скакун уже встал и вывернул шею, чтобы проследить полет всадницы, ему только-то и надо покачнуться с ноги на ногу… Клац! Кузина пасть раскрылась и закрылась возле передних копыт. Очень близко. Скакун подобрался и замер. Я — не упала. У меня есть спаситель. Синеглазенький. Вообще-то у меня есть и еще более важный спаситель, только он спит и спит… А он бы поймал. Сказал в макушку «Эля», мне бы сделалось тепло и легко.

Стоять на седле несложно, если скакун замер и даже не дышит. Сверху хорошо видно: Иржи прав, вон передовые дозоры, а дальше, тепло-белые на холодном белом вперемешку с грязью и зеленью — юрты, много. И еще дальше, если сощуриться и поверить воображению, темным волосом тянется по горизонту почти неразличимая опушка бескрайнего леса. Глаза не могут рассмотреть, но сердце бьется горячо и резко: дед Слав и Маришка близко. Ждут меня, непутевую. Может, даже спешат в это кочевье.

Наверняка за зиму навалило немалый сугроб слухов о нашем отряде, где людей меньше, чем валгов. Вряд ли тот сугроб запросто растает в лето. Хотя мы уже разбредемся…

— Кузя! Во-он там, черненькая точка, — сообщила я, качаясь и упрямо привставая на мыски. — Это он. Точно ведь он! Хорошо. Ткну тебя в нос и отпущу к бабушке. Ты везунчик. В двух стаях самый обожаемый малыш. Ну, после Ванечки.

— Ы-ыы, — из-за спины черного дикаря немедленно выглянул Ваня.

Не знаю, кем его видят валги, но уж точно не человеком. Хотя… мне-то что? Я перестала донимать себя вопросом о том, человек ли я сама. Генетикой ответ не определяется. Алекс — человек. А половина спасенных в скальном городе рабов… сомневаюсь. Сим и прочие в степи еще намаются с ними.

— Йях…

У нас в походе днем обычно говорят именно так: ы-ы, йях, оу. И только по вечерам мы с Иржи вдвоем болтаем взахлеб. Времени много, ведь я лечу его, как умею, пусть пока без особого толку. Иммунитет поднимать нельзя, организм начинает воевать сам с собой. И это — бой не на жизнь, а на смерть… Увы.

Алекс первый сообразил, что дар ведьм сложно сказывается на сознании и подсознании. Что тот, кто наделен силой, обязан отдавать её, чтобы жить. Алекс назвал это «теорией родника»: если ты полон, ты должен изливаться… Хуже и сложнее иное: отдавать надо как-то правильно. Что значит «правильно» — мы пока не можем понять. Но, если дар отдан неправильно, он не восполняется, вот что несомненно. Думаю, участь темных ведьм еще сложнее. Они никому не отдают, они только забирают. И, забирая, необратимо меняют себя. У предков были жуткие антинаучные страшилки: мол, ведьма и умереть не может, не отдав тьму преемнице, причем — из рук в руки. Я до поры не верила. А теперь… Я видела их. Сама видела. Двух хужаби, им по сто с лишним. Они не хотят, не могут жить — и не способны умереть. Это хуже любой пытки… Я трогала их кожу и ощущала генетику в виде трухлявых, мёртвых деревьев… и не могла поменять ничего. Они умоляли о смерти, но никто не желал подойти к ним ближе пяти шагов. Они и мне пытались отдать тьму… только зря, рядом безмятежно улыбалась Кузина мама.

— Оу-уу…

Вопль сопроводил мое падение мордой в грязь. Думать, стоя на седле — вредно. Спасибо, Кузя успел: метнулся, подставил спину. Пока я возилась, отчищала рукав, пока жаловалась шепотом Кузе, дозорные кочевья подъехали, поздоровались с Иржи и уточнили, как принять гостей-валгов, чтобы не обидеть их. Иржи рассказал.

— Дети! — отчаявшись оттереть грязь, сообщила я. Никто не понял, но все на меня уставились. — Дети. Прошу собрать хотя бы десятка два. Хочу кое-что попробовать. Да: лучше у костра, на свежем воздухе.

Иржи улыбнулся недоумевающим дозорным. Вроде как извинился за мое сумасбродство. Он для человека, которого числят разве что не святым — до смешного вежлив и непритязателен. И эти его сорок пять жен… Не виноват Иржи, что каждый шатровой чуть не силой пихает первых красавиц кочевья ему в объятия. И сами девки лезут обниматься — за шиворот не оттащить… У Иржи пятьдесят два выживших ребенка. Все девочки, все рыжие и все — степь ничуть не сомневается — ведьмы. Полезные, с папиным жизнелюбием и его же неумением отказывать людям, даже себе во вред…

О чем я думаю! Не ко времени, надо собраться. Настроиться.

Под ногами с хрустом лопается корка льда, где-то еще толстая и белесая, а где-то уже пробитая старой рыжей травой и молодой, бешено-зеленой.

Зима спеклась клочьями снежного войлока, скатилась на дно оврагов. В этом году она была злая. Теперь я понимаю на своем опыте, как это страшно и тяжело — когда зима и ветреная, и малоснежная. Гляжу под ноги и радуюсь. Зелень прет. Мерзнет в ночь, а днем оживает. О таком легко сложить сказку, а еще зелень можно и нужно добавлять в витаминный суп. Это и без меня знают, но я все равно повторяю в каждом кочевье. И еще говорю о травах, содержащих йод. У меня заготовлен текст, я твержу его как заклинание каждому встречному знахарю. Но это позже. А пока…

Костер уже горит. Детей приводят и приносят, устраивают в тепле. Иржи прав, хорошее кочевье. Я научилась сравнивать, есть опыт. Как относятся к детям — надежный признак. Здесь малышня сытая, в теплой обуви и незашуганная. Хотя кочевье зимует у опушки, вообще-то оно южное. Это видно по смуглости кожи большинства малышей, по узковатым темным глазам.

Сходство детей — самый верный знак того, что кочевье благополучно не первое поколение, что живут в нем семьями постоянно.

— Иржи, туда. Кузя, сюда. Маня, Ваня… ага, можете вцепиться.

Я немного боюсь без причины оставаться рядом с Маней и Ваней. Мы втроем резонируем и делаемся едины. Это не изменилось, мы все знаем свою общность и все относимся к ней серьёзно. Как теперь. Дышим вместе, щуримся и шевелимся, привыкая быть целостностью. Маня любит кусать меня за руку: она умеет видеть моими глазами и ей это — сама большая радость…

— Давным-давно, — начала я напевно и негромко, прогнав мысли, которые мои, а не общие, — жил-был мальчик в темном лесу. Он был тонкий, как весенний росток. И он тянулся… так тянулся к незримому свету, что однажды оторвался от корней рода.

— Й-йяа-ах… — выдохнул Кузя.

Намотал мне хвост на голову и лег. Бережно прикусил короткий хвостик Мани. За зиму он отрос на две ладони. Я думала, дело пойдет быстрее, но вылечить и вырастить хвост — та еще морока. Ладно, не отвлекаюсь. Мне надо войти в лес и увидеть мальчика. Пока получается кое-как. Мешает то, что мальчик вырос и сидит напротив. Рыжий, лохматый. Зеленовато-бледный — он отчаянно вымотался, но из последних сил врет, что с ним все в порядке. То ли еще будет. Ему теперь через всю сказку пешком, иначе никак.

Мне, чтобы провести его, придется душу вывернуть, не жалуясь на боль. И ему не проще держать свою душу нараспашку и мириться с тем, что в ней копаются.

Я охрипла и задохнулась, пока мальчик покинул лес и вышел в степь. Голова кружилась, глаза стали не мои, Маня ими смотрела и совсем меня оттерла от этого навыка. Я ослепла. Но так я лучше видела Иржи, совсем молодого и еще здорового. Он шел и отдавал каждому встречному зернышко света души. Люди прятали эти зерна в карман, заворачивали в тряпицу и держали за пазухой, истирали в пыль и съедали, бросали в костер… Мальчик делался прозрачным и слабым, но все равно отдавал. Такое уж у него умение, врожденное. Такая судьба, злая и трудная — сказали бы люди, знай они правду целиком.

Манечка слушала плотнее всех, подвывала от избытка чувств. Кузя молча сопел. Ванечка ыкал и стучал кулачком по колену Шварца, требуя помочь ребенку в сказке.

Иржи сидел каменный, иссохшими пальцами обнимал плечи своей здешней дочки, ей лет пять, кажется. Я задыхалась, слова слипались в ком тошноты. За спиной акэни едва слышно напевали что-то свое. Они умеют настраивать и подправлять общее состояние. Дети смотрели на меня и на Иржи. Хорошо смотрели, внимательно. Они уже были глубоко в сказке. Одни всхлипывали, другие, вроде Вани, сжимали кулаки и хотели перебороть беду. Главное — они были с нами. И, когда я объяснила им, что надо делать, они согласились посадить по зернышку. Весна, самое время… И каждый сделал это: сложил ладони лодочкой, шепнул в горсть несколько слов для рыжего мальчика, и снова раскрыл ладони, отпуская своё пожелание в рост.

Мы постепенно выбрались в явь, отдышались. Я рассказала еще две сказки, уже без втягивания слушающих в самый их омут. Одна была про старого сома, он заснул на берегу, стал корягой, а после вырос в сильное дерево. Вторая история — про белый ведьмин волос, который жил в реке и не желал никому вредить. Простые сказки слушались со смехом и игрой в переспрашивалки. Мол, какой-какой сом? Вот такой? Ах, вот такенный?

Не помню, как разошлись дети, не знаю, кто накрыл меня меховой курткой. Трех Элен в такую завернуть — им не будет тесно… Именно в куртке я согрелась, вроде бы даже вздремнула. Очнувшись, наконец ощутила свои глаза — как свои.

В большом мире смеркалось. Костер зачах. Кузя ушел на охоту, свита удалилась следом. Манечку и Ваню забрал дикарь, наверное. Он заботится о них трепетно и бережно.

Только Иржи сидел на прежнем месте. Я прищурилась и подалась вперед, не веря зрению: неужели испарина? Иржи, согретого так, чтоб в пот бросило, я не видела с осени!

— Они отдали очень много, но никому не было вреда, — тихо сказал Иржи. — Что же получается? Начать сказки рассказывать? Я ведь могу. Для нас, ведьм, когда души тянутся… это вроде пряжи. Чую в руке свежескрученную нить, — Иржи настороженно всмотрелся в свою раскрытую ладонь. — Эли, что ты учудила?

— Мы все вместе старались: я, Маня и Ваня, Кузя, акэни. Но главная была Маня, — я зевнула, встряхнулась, постаралась отогнать сонливость. — Она умеет впитать чужой дар и использовать его, а иногда и передать. Я всегда рассказывала сказки тем, кто мне дорог. Теперь отдала тебе драгоценное умение. Не знаю, разучусь или все же что-то сохраню. Но я права, иначе тебя не вылечить. Сказки… они и есть зерно света. Сказки создаются не ради слепой веры в сложное и дальнее. У тебя сколько детей выжило, а сколько еще народится? Ты обязан вырастить всех и удачно выдать замуж. — Я улыбнулась, вдруг подумала о Маришке. — Как в сказке, чтобы жили долго и счастливо.

Слова едва выговаривались. Я не устала, но вывихнулась из привычного мира слишком уж сильно. Поэтому не удивилась, когда из сумерек беззвучным призраком выплыла Маришка. Я очень хотела её увидеть, особенно теперь. Я всякую сказку плету хоть отчасти — для неё.

— Про ведьмин волос новенькая, — Маришка сморщила нос. Всплеснула руками, не в силах дольше терпеть, завизжала и бросилась ко мне. — У-уу! Гадкая Элька, я так соскучилась! Уж-жасно!

Когда меня удушили и оглушили воплями в оба уха, я поверила: Маришка настоящая. Никакой она не призрак. Скажу больше, пока я прижата к сестре вплотную всем телом, отчетливо чую: через пару месяцев быть мне теткой.

Высвободив руку, я привычно ткнула пальцем в нос.

— Мальчик, здоровый, если вот так подкрутить, по породе будет дуб, — сообщила я и подмигнула Маришке. — Морока с этими дубами! Но дед Слав порадуется. Ты уж держись.

Маришка улыбнулась и закивала — не иначе, сама хотела спросить о ребенке. Затем завизжала: Кузя вернулся с охоты и выплюнул из пасти гостинец. Кровь, перья, трава, грязь… да уж, к такому надо привыкнуть.

— Птица, — оценила я. — Кузенька ловкий, Кузенька прыгучий.

— Йай-а, — провыли няньки и акэни с воркующим восторгом.

Кузя подобрал лапы и обмотался хвостом, весь такой скромный, но сияющий от гордости. Рядом огромной тенью возник вороной одинец. Словно из пустоты, хотя он — не Май, он вроде не умеет переступать. Однако по визгу Мари и потрясенному виду Иржи понятно: никто не заметил, как подкрался зверюга.

Не откладывая важное дело, я сжала зубы и, заранее прикинула, куда бы поудобнее сползти в обморок, ткнула указательными пальцами обеих рук в оба носа: черный и розовый. Генные деревья младшего и старшего одинца разные, неродственные. И породы отличаются. Но мне уже не важно, я наловчилась править то, что допустимо и не трогать опасное. Твердо знаю, с Кузей работаю последний раз, он совсем выздоровел. Обморок густеет, я проваливаюсь… и мне отчего-то легко и не страшно.

Не зима закончилась, а целая жизнь. Огромный год, который для меня длиннее и важнее всех, прожитых до него. Год, когда я перестала прятаться от себя и мира…

А еще я теперь не одна. Когда ухожу в обморок, просыпается Петр. Вот и теперь, он уже пользуется временем, которое принадлежит ему. Нащупал бумагу, ручку — и пишет.

«Друг мой Алекс!

Мы враждовали упорно и долго, но я покидаю все твои корпуса, накопители и блоки резервирования по доброй воле, с чувством благодарности. Я ухожу безвозвратно. Обещаю проверить систему и удалить все капканы и скажем так — цифровые „растяжки“.

Напоследок хочу высказаться по поводу написанной тобою истории кроп-инцидента.

Я не был очевидцем катастрофы. Но воссозданная тобою история, уж прости, не более чем цифровой фарш, перемолотый из несортированного, малогодного сырья. Ты по-машинному грубо сшил факты и домыслы: истерические вопли политиков, псевдонаучную болтовню сторонников конспирологических теорий, сетевые легенды и даже ошибочно маркированные у тебя как документальные — материалы фантастического и фантазийного содержания… Все это было получено или восстановлено на фоне многократных сбоев датировки из частично разрушенных массивов данных.

Худшее сказано, но даже так — написанная тобою история имеет право существовать уже потому, что ты пережил всех, кто мог составить более точную. Их нет, а ты есть и продолжаешь с машинным упорством исправлять ошибки той цивилизации и расчищать грязь прошлого.

Цифровой интеллект лишен спонтанности, а потому вынужден компилировать чужие гипотезы. Но ты научился оценивать и приобрел моральные принципы…

Когда я согласился на оцифровку, рассчитывал легко присвоить тебя и использовать. Но ирония состояла в том, что сам я стал цифровой тенью, ничуть не спонтанной, вовсе не самодостаточной.

Благодарю за упорство в борьбе со мною и за сбережение фрагмента моей личности, пусть даже я хранился тайно и против твоей воли.

Я ухожу, чтобы снова дышать. Чтобы ощущать боль, презрение к себе, сожаление… и многое иное, ничуть не машинное, ни капли не эффективное. Ты назвал бы все это „паразитными процессами“. Я полон ими, как всякий человек.

Обещаю не создавать проблем для Элены, мы на редкость удачно сосуществуем. Если хочешь аналогию, то мы — симбиотическая семья, отец-наставник и потомок с собственным мнением, с редкой способностью помнить добро…

Алекс, мы в расчете. Ты спас мою личность через оцифровку. Теперь я спас твою, когда аварийный протокол активировался и начал планомерно стирать данные.

Я теперь иначе вижу многое и уверен: ты сложнее „цифровой идентичности“. Есть в тебе нечто живое, многомерное, не поддающееся оцифровке. Оно связано с внешним миром. Оно постепенно изменит тебя. И это — хорошо. Жизнь просто обязана быть сильнее расчетов и упрямее предрешенностей. Вот почему я отказываюсь от прежней своей идеи мести.

Эля такой ребенок… она так буквально верит в непричинение вреда, так по-настоящему намеревается стать „достойным врачом“, что я тоже желаю помогать и участвовать. Как будто я снова молод, а люди и нелюди снова… достойны исцеления, что бы ни привело их ко врачу.

Я буду гораздо лучшим врачом в этой своей жизни, обещаю. Может быть, даже войду в их новую историю. В конце концов, ты-то знаешь, как мало шансов у нынешних врачей не причинять вред — с их-то дремучим, дикарским эрзац-врачеванием.

Теперь у Эли есть мой опыт, а у меня есть ее руки.»

* * *

Очнулась я голодная, со свежей головой и удивительной легкостью в теле. По всем признакам ясно: лечением Кузи меня вырубило не на час или два, а на несколько дней. Я с самого начала знала, что так будет. Для Кузи я бы и больше сделала. И для Иржи тоже. Два дела совпали — и вот, я переутомилась.

Сижу вся такая невесомая… понемногу привыкаю видеть, слышать, вдыхать запахи. Рядом Маришка. Чую её руку на плече.

— Ты несколько дней была странная. Ругала всех наставников Пуша и норовила переписать учебники. Затем вдруг сказала, что скоро проснешься и попросила отвести тебя сюда. Не знаю, зачем. Но мы на месте, — сказала Маришка непривычно серьёзно. — Пойду. Я с осени не была в городе. И вряд ли вернусь. Мне родной дедушка — Слав. Ну, ты знаешь. Ты всегда знала много разного и всегда была права, временами это ужас как злило. Ты и теперь зовешь меня солнышком, хвалишь. А только ты сама и есть солнце. А я… я подсолнух. Поэтому я миленькая, а на тебя кое-кто и глянуть прямо не может. Сама отсюда выберешься? Если что, твой белый зверюга вон — у опушки.

Пока Маришка говорила, я окончательно очнулась. Стало жутковато. Почему я хотела попасть сюда? Я хотела — или Петр? Бред какой-то… Ладно, привыкну.

Шаги сестры удаляются.

Я совсем одна сижу на скамейке посреди соснового парка города Пуша. Ночь стылая, зябкая. Луна вбита по шляпку в низкое небо и слабо поблёскивает сквозь мелкую серую морось — и не дождик, и не туман. Кисель какой-то! Чем ниже, тем гуще. Реку не видно, дома внешнего периметра намечаются тенями, желто-рыжие глаза окон горят тускло и нерадостно. Пахнет тиной, куриным навозом, печным дымом, недобродившей брагой… В общем — городом пахнет. Не люблю этот запах. Отвыкла.

Сосны тихонько шуршат спицами игл, вяжут из мороси пуховый покров тумана… Скоро все тут укутается, луна спрячется.

Что я делаю на кроповой скамейке?

Оглянуться страшно. Спину морозом продирает. Словно позади, незримые, стоят они. Два человека, к гибели которых я причастна. Матвей, любивший меня всей душой. И Ларкс, жаждавший через меня дотянуться до того, что любил он — до власти, до места царя природы. Оба в разное время сидели со мной на этой скамейке, под этой луной. И, как бы то ни было, я тогда знала, что есть для меня в большом мире маленький угол, который называется «дом».

Очень страшно сидеть на скамейке, насквозь пропитанной прошлым. Вокруг густеет туман, и это сполна отражает мое настоящее и особенно будущее. Я осталась одна во всех мирах, сколько их есть. Нет мне дома. Так холодно…

— Эли!

Я вздрогнула и подняла голову.

Отчего-то я вижу серебро луны в глазах Мая, хотя он собой заслонил этот кропов гвоздь в ночном небе. Волосы у Мая совсем белые, и после шага невесть откуда они еще не улеглись. Сплошное сияние вокруг головы.

Май протянул руку и раскрыл ладонь. Там — одна крохотная веточка лаванды. Приволок с юга степи. Там уже лето… Я взяла лаванду, сунула в волосы, за ухо. Вцепилась в руку Мая и рывком встала, потому что он потянул к себе. Нахмурился и старательно поцеловал в лоб.

— Эли…

Серебряные глаза уже смотрят вдаль, глубоко в зрачках пляшут нездешние молнии. Там, наверное, гроза. Там люди ждут помощи…

Я вцепилась в легкую руку еще крепче, чтобы он не вздумал уйти один. И мы шагнули.

Сразу навалился грохот, рвущий перепонки, сплошной поток ливня ударил наотмашь, злой ветер подсек и повалил на колени.

Ослепительный косматый шар с трескучим, смертоносным шелестом катился по степи, ближе и ближе. Он выжигал широкую полосу, расплескивал сгустки сияния во все стороны. Обращалась в пепел трава, плавился и со щелчками слоился камень, мгновенно сох и вспыхивал войлок юрт. Шар почти подмял крайнюю, когда Май вскинул руку и с видимым усилием отодвинул ладонью воздух. Шар вдали заколебался и замедлил движение. Сделался больше, плющась о невидимую преграду, растекаясь по ней. Несколько обычных молний вгрызлись в степь так близко, что особенный запах грозы стал острым, резким. Он перехватывал и жег горло.

Май встряхнулся, продолжая держать напряженной рукой грозу, чуть ссутулился и побрел навстречу ветру, чтобы оставить всех, кого спасает, за спиной. А я огляделась, еще не понимая ничего. Метались скакуны, люди боя сновали туда-сюда, вроде бы осознанно. Выли и ползли, вжимаясь в траву, те, кто не осилил страх или был ранен. Я нагнулась к ближнему, осмотрела его руку.

— Так себе ожог, не ори, не маленький! — гаркнула ему в ухо.

Выпрямилась, ладонью согнала воду с волос и лица. Побежала к выгоревшей юрте. Трое уже умерли, двое были совсем плохи. Удар молнии обычному человеку — не диагноз, а приговор. Пока я реанимировала, меня заметили. Муравьи практичны. Так что меня ни о чем не спросили, зато сразу приволокли пять полутрупов. А после добавили еще десяток больных с сомнительным прогнозом выживаемости…

Понятия не имею, когда закончилась гроза. Я заметила, что волосы высохли. И еще ветер унялся, не бьет в лицо.

— Дальше сами, — я захлопнула футляр хирурга и выпрямилась.

Май стоял рядом и с интересом наблюдал. Когда больного унесли, Май протянул мне кусок мяса. Вареного. Интересно, из какого котла добыл? Заботливый. Растет не по дням, а по часам. Скоро, того и гляди, научится кормить меня из миски и даже освоит, зачем нужна ложка.

Я оторвала полкуска — мясо мягкое, совсем вываренное, распадается по длинным волокнам и до одури вкусно пахнет приправами. Травы южной степи через одну — готовая приправа. Это я уже знаю.

— Вкушно, — прочавкала я с воодушевлением.

— Вкушно, — согласился Май, дожевывая свой кусок. Обернулся, легонько постучал ладонью по моему плечу и серьезно, глядя в глаза, сообщил: — Я дома.

Я проглотила остатки мяса и всю неперевариваемую порцию шока… Огляделась.

Красные муравьи с поистине нечеловеческим проворством восстанавливали кочевье, и каждый знал свое место в общей работе. Они были рядом, и в то же время чуть в стороне. Я отчетливо видела их, а еще видела туман — тот, особенный, который всегда клубится вокруг Мая. В тумане горизонт размыт. Зато делаются ясным незаметное взгляду. Вон там, далеко, но тоже у моря — отчий Сим. Яркий, яростный. А во-он там, совсем уж непомерно далеко — Иржи. Рыжий теплый огонек, что бьется в такт чужой душе, пока ей больно. И еще дальше дед Слав и Маришка. Если вглядываться, я многих замечу из тех, к кому тянется душа. Значит, я наконец-то поняла Мая, не зря он окликал меня снова и снова… и не мог дозваться. Он сразу захотел показать мне свой мир и поверил, что я однажды увижу. И приму.

Баз малого год назад я боялась стать изгоем в городе.

Вчера я боялась слишком сильно и надолго вывихнуться из обычного состояния рассудка. Крыша над головой, пропитание завтра и в иные дни, да мало ли что еще… это было важно. Это казалось важно.

Я проморгалась и встряхнулась. Май все так же бережно держал мою руку и ждал.

— Ну, свихнулась и свихнулась, — сказала я, адресуя слова в первую очередь Алексу, а затем и Петру. — Эй, никто не впадает в шок? Я переживаю. Любой логике из-за меня требуется сплошная реанимация. Алекс, ты, если что, отключайся. Не обижусь.

— Справляюсь, — утешил Алекс из недр сознания. — Рад за тебя… за вас.

— Тогда все в порядке, — я положила вторую ладонь поверх руки Мая и улыбнулась ему. — Я тоже дома, пока держу твою руку.

Дневник наблюдателя. Все в мире — неповторимо

Это была трудная зима. Иногда я выгорал и заново находил в себе силы восстановить баланс эмоций и логики по два-три раза в сутки.

Мне крайне тяжело даже попытаться сформулировать свои подозрения. Я полагал, что развитие цивилизации более или менее структурировано и описано законами логики. Что я могу хотя бы примерно обозначить контур процесса.

Собственно, я усомнился из-за Иржи, хотя следовало бы усомниться гораздо раньше. Мария ведь знала. Она первая поняла и смогла принять, хотя ей было больно.

Мне казалось, что развитие — это своего рода караванный путь, что есть опорные точки — «родники», что любой новый караван их не минует: без воды нельзя выжить. Аналогия условная, но важная.

Я презираю амбиции, но признаю их роль двигателя в социальном лифте прошлого. Я далек от жажды власти, но я понимаю и эту пружину в часах истории предков. Страх — атавизм, но я учитываю его при рассмотрении любых социальных явлений. И так далее.

Сейчас я смотрю на новый мир другими глазами и вижу то, что меня пугает до оторопи и потребности ввести аварийный режим. По сути — закрыть глаза на противоречия и необъяснимые феномены, как делали ученые предков не раз и не два.

Но я не введу такой режим, я обязательно выстою, я хочу научиться изучать новое. Кажется, этим я отчасти обязан Петру. Уходя, он уже, наверное, имел права администратора. Он даже воспользовался ими, но вреда не причинил никому. Даже попрощался старомодно и церемонно. Что ж, продолжу учиться смотреть и видеть.

В этом мире есть личности, успешные в социальном плане, хотя они совсем не вписываются в мир предков. Нет, не просто личности — зачем вшивать частное в канву исторического процесса? — это новые социальные роли.

Атаман Сим и атаман Аскер имеют схожие социальные роли и принципиально разный личностный базис. Я провел наблюдение за прочими пятью атаманами. Они все — разные. Когда я пробую по старой схеме собрать их личность (или хотя бы психологический портрет) из базовых модулей и проследить, как атаманы получили свои ключевые роли, как продвинулись в социуме… я оказываюсь в тупике.

Сим — одиночка, не готовый идти на компромиссы. Кажется, он начисто лишен амбиций и страха, в том числе естественного, важного для самосохранения. Он совершенно не стремится к власти, он по природе эмоционален и добр… что не мешает ему быть в определенных обстоятельствах самым жестким — это признают в степи все — и даже самым страшным из атаманов.

Аскер полностью интегрирован в социум, амбициозен, властолюбив. Хладнокровен, не жалостлив к ближним и тем более — посторонним. Он превосходный манипулятор и стратег. Однако же он не стремится стать в степи первым — царём, ханом, хозяином. Он принимает постоянную конкуренцию как правило игры, неудобное — но ценное. Хотя для человека прошлого с его складом ума и его ресурсами более чем естественно уничтожить соперников, ввести единоначалие, сделать детей наследными правителями. Лис ближе всех атаманов к такому пути… и не делает даже первого шага. Я сам наблюдал, как шатровой Мингле предложил Лису свое место, ссылаясь на старость. Не было даже минимального ответного интереса.

Я не способен моделировать поведение людей степи. Их мотивы и их психология отличаются от всего, что я знаю. Эта их жизнь вне догм… она, кажется, не характерна для социумов прошлого.

Я веду наблюдение за степными семьями разных типов. Среди них есть пожизненные и строго моногамные — как союз Сима и Алины, и это дает семье нечто, мне малопонятное. В частности, осложняет вмешательство ведьм.

Почти все ведьмы не моногамны и склонны к временным бракам.

Семьи в кочевьях бывают полигамными, когда муж признает нескольких жен и наоборот, при одной женщине есть много мужей. Такова мать Ганса Штейна. Очень хочу получить образец её генома. Интересная мутация: рост более двух метров, чудовищная сила и, кажется, способность жить, почти не старея. Её окружает два десятка мужчин и три сотни детей. Я не сразу разобрался, но теперь знаю: эта женщина собирает в степи сирот и выращивает до возраста шестнадцати лет как родных, а затем безжалостно выгоняет во взрослую жизнь.

При всем сказанном я наблюдаю в степи упорядоченность семейного уклада, странную в таком хаосе. Основа порядка — мне пояснил Сим — шатер, или юрта. То есть дом. Кто принят в дом, тот становится семьей. Очень прочная связь. В общем-то пожизненная, даже если люди расстаются. Это связь, обязывающая уважать старших дома, поддерживать его больных, заботиться о его детях.

Беспорядочные, сиюминутные связи в степи крайне нетипичны. Они становятся предметом изучения и первым сигналом к тому, что человека могут выставить вон из кочевья. А это — почти верная смерть… В то же время социум относится терпимо к сезонным, так называемым весенним, бракам с ограниченным сроком взаимных обязательств.

Тема собственности в социумах степи и леса для меня остается малопонятной. Нет излишков, нет накопления, нет обмена и торга. Есть общее владение, гибкое распределение. И есть особые случаи.

Что я желал сказать, приводя ряд фактов, мало связанных и несистемных?

В общем-то я готовлю базис для беседы с Иржи, опять обсудим веру и религию.

Примечание. Я бы обсудил и сельское хозяйство, особенно посев злаковых… Но — не с кем. Слав пока не желает выслушать меня, он занят семьей своей новой внучки Мари. Такой спокойный человек, системный и состоявшийся, и вот, буквально с ума сошел. Потакает капризной девчонке, её мужа самолично отвел к ковалям и делает человеком леса. Я вижу изменения, процесс весьма интересный. Вероятно, в упрямстве Слава есть логика, мною упущенная: валги болотной стаи опекают Мари. Один акэни постоянно наблюдает за её семьей и помогает в лечении. Недавно он заинтересовался ковкой. Сопровождал процесс голосовыми модуляциями. Я проверил: параметры итогового материала превосходны по прочности и упругости; структура плотная, древесно-волокнистая, напоминает композит. Даже мне непросто создать аналог, так что Слав, скорее всего, не бездельничает.

Вернусь к религии, а точнее — вере в высшие силы и контакту с их… проводником. Полагаю, время еще не пришло. Рано или поздно кто-то принесет весть. Не уверен, будет ли он человеком, Этом, йеттом или даже валгом? Мир слишком юн, он еще не отстроился и не приобрел хоть какого-то базового уклада.

Как же это интересно — жить!

Content

Оксана Демченко
Непрекрасная Элена

Законник

Дневник наблюдателя. Запись о первых днях идентичности

Элена. Первое свидание

Дневник наблюдателя. Запись об инциденте, получившем название «кроп»

Город у моря

Дневник наблюдателя. Механизм кроп-катастрофы

Элена. Пульс сто пятьдесят

Дневник наблюдателя. Несистемная запись, подлежит удалению

Взгляд из степи на городскую стену

Дневник наблюдателя. Живучесть цивилизации

Элена. Координаты ада

Дневник Наблюдателя. Цифровые реалии

Степь без края. Охота на ответы

Дневник наблюдателя. Участь взрослых

Элена. Путь в никуда

Дневник наблюдателя. О речевой коммуникации

Семейные ценности дикого поля

Дневник наблюдателя. Биосистемы и социумы

Элена. Болотная королева

Дневник наблюдателя. О неламинарности развития рода людского

Вымокшая степь

Дневник наблюдателя. Навязчивое состояние

Элена. Осень в лесу

Дневник наблюдателя. Бесправие сильного

Скалы в степи. Ловушка

Дневник наблюдателя. Цивилизационные тупики

Элена. Сказка и быль

Дневник наблюдателя. История одной семьи

Два мира, два солнца

Дневник наблюдателя. История одной семьи, продолжение записи

Элена. Крейсерская скорость

Дневник наблюдателя. Ценности и их носители

Море степи, берег леса…

Дневник наблюдателя. Климат нового времени

Элена. О смысле жизни

Дневник наблюдателя. Цивилизационные модели нового мира

Степь. Лицо и изнанка кошмара

Дневник наблюдателя. Социум валгов

Элена. (Не) человеческие ценности

Дневник наблюдателя. Сумма сомнений и вопросов

Осенняя Ревуха. Взгляд в прошлое

Дневник наблюдателя. Отчет по вынужденному вмешательству

Элена. Не умеешь — берись!

Дневник наблюдателя. Капитанский союз

Пещерный город. Хоровод теней

Дневник наблюдателя. «Зверья» кровь

Элена. Куклы и кукловоды

Дневник наблюдателя. Кризисный протокол

Новое равновесие

Дневник наблюдателя. Код 112

Элена. Ценности живые и мертвые

Дневник наблюдателя. Новая реальность

У самого синего моря…

Дневник наблюдателя. Я знаю, что я ничего не знаю

Элена. Бесприютность

Дневник наблюдателя. Все в мире — неповторимо