Николь Лесперанс

Похитительница кошмаров

Nicole Lesperance

THE NIGHTMARE THIEF

Copyright © 2021 by Nicole Lesperance

This edition published by arrangement with Taryn

Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency

© Бушуева Т.А., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Посвящается Исле и Нилу. Спасибо за пончики!

1

Интересно, задумалась Марен Партридж, что снится моей сестре? И вообще, снятся ли сны людям, находящимся в коме? А ещё, найдёт ли она когда-нибудь идеальный подарок для Хэлли, которая вот уже несколько недель лежит на больничной койке и крепко спит, словно заколдованная сказочная принцесса. К тому же сегодня как раз был день рождения Хэлли, отчего желание найти для неё идеальный подарок было таким сильным, что Марен буквально ссутулилась под тяжестью печальных дум. Она обошла все магазины в своём приморском городке, изучила каждый дюйм каменистого пляжа, обшарила каждый веб-сайт, какой только могла вспомнить. Но увы, так и не нашла ничего достойного.

Суперпушистая флисовая пижама. Наушники с шумоподавлением.

Записи начитанных ею самой трёх любимых книг Хэлли, а к ним пара наушников.

Упаковка из десяти свежих ароматизированных маркеров чёрного цвета. Ваниль, а не лакрица. Тех самых маркеров, что Хэлли носила в сумочке, чтобы нюхать в любое время. Тех, что оставляли тёмные точки на носу Марен, когда она тайком вытаскивала и нюхала их, пятнышки, которые мгновенно её выдавали.

Обычно Марен умела найти именно тот подарок, который идеально подходил человеку. Но только не в этом году. Три недели назад она лишилась и сестры, и этого дара. Она медленно брела по деревянным доскам городского пирса, и не совсем правильные подарки гремели о туфли для чечётки, лежавшие в её рюкзаке. Вокруг неё сияли огни, играла весёлая органная музыка. Пенистые барашки набегавших на берег волн были бледно-лилового цвета, в воздухе пахло солью и стоял слабый аромат корицы. Никто не знал, почему в городке Рокпул-Бей всегда пахнет выпечкой, даже когда пекарня бывала закрыта. Это была лишь одна из многих причин, почему люди преодолевали огромные расстояния, чтобы провести здесь отпуск.

– Поющие пузыри, пять долларов за флакон! – Веснушчатая женщина выпустила в небо череду пурпурных пузырей, и воздух наполнился мерцающей мелодией.

Марен улыбнулась, но пошла дальше. Людям в коме не нужны пузыри, воздушные шары или катание на самых шатких в мире американских горках. Их мозг так сильно повреждён, что они могут только спать. Ничто не могло их разбудить: ни яркий свет, ни громкий шум, ни даже землетрясение.

Кажется, пора сдаваться. Для Хэлли здесь ничего не найти.

Маленькая девочка выпустила в небо радужное облачко съедобного фейерверка. Вокруг посыпались искры с фруктовым ароматом, и девочка и её брат принялись бегать вокруг, ловя их ртами. Обойдя детей, Марен спустилась по лестнице к толпам загорелых отдыхающих, гулявших по тянувшемуся вдоль берега променаду.

Рокот мотора возвестил о том, что автобус уже близко. Марен выудила из кармана четыре монетки по двадцать пять центов. Времени было в обрез: сначала нужно добраться до магазина снов, принадлежавшего её бабушке, часок помочь там и поехать к сестре в больницу. Там в пять тридцать её встретит мама, с тортом, который Хэлли всё равно не может есть.

С тяжёлым сердцем Марен вошла в чернильно-синий автобус, усеянный серебристыми небесными звёздами и золотыми морскими звёздами, и нашла себе место. Автобус рванул вперёд, свернул на Мейн-стрит, а затем, натужно пыхтя, вскарабкался по мощённой булыжником дороге вверх по склону холма, который становился всё круче и круче. Автобус медленно проехал мимо кафе-мороженого, бакалейной лавки и таверны, кособоких домиков, притулившихся друг к другу. Все здания в городке Рокпул-Бей каждую весну окрашивали в канареечно-жёлтый, бирюзовый и тюльпанно-розовый цвет, но по мере смены сезонов солёный туман медленно слизывал краску с фасадов.

На вершине холма автобус остановился. Марен соскочила на тротуар перед почтой и «Салоном красоты мистера Альфредо», где любой всегда мог получить идеальную стрижку. Избегая выбоин и луж, пахнущих соляркой и рассолом, она нырнула в переулок между двумя зданиями.

В конце переулка, рядом с химчисткой, которая почти всегда была закрыта, притулился тихий магазинчик. Вывеска над дверью, начертанная жирными чёрными буквами, гласила «ПИШУЩИЕ МАШИНКИ». В нижнем углу окна была засунута табличка размером с визитку, на которой было добавлено выцветшим курсивом: и сны.

Вставив кованый ключ в замок, Марен принялась крутить, тянуть и толкать его. Наконец дверь распахнулась, и она вдохнула восхитительный запах чернил, бумаги и затхлого старого оборудования. Люди частенько заглядывали сюда только для того, чтобы вдохнуть этот успокаивающий запах старых пишущих машинок.

Как только глаза привыкли к полумраку, Марен пробралась через лабиринт столов. Электрические пишущие машинки пастельных тонов стояли вперемешку с древними механическими, клавиши которых запутались в невообразимый комок, что случалось, если печатать слишком быстро. На своём обычном месте, рядом с моделью «Ремингтон Стримлайн-5», лежал серый кот. Когда Марен подошла ближе, кот открыл один глаз.

– Привет, Артакс. – Марен почесала кота за ухом и направилась к узкой двери в глубине комнаты. Посетителю, зашедшему сюда впервые, могло показаться, будто это кладовка, куда имеют доступ лишь работники магазина, – или, возможно, уборная. Когда Марен повернула медную ручку, с другой стороны двери донёсся скрипучий голос:

– GROSSE PATATE![1]

Марен вздохнула:

– И тебе привет, Анри.

На самом деле это была не кладовка и не уборная, а помещение даже большее, чем выставочный зал пишущих машинок. Полки, шкафы и ящики высились здесь до самого потолка, забитые контейнерами и коробками, банками и мензурками, мерными стаканами и ложками. В углу, время от времени выпуская клубы пара, булькала старинная серебряная машина. К краю полок была придвинута стремянка на колёсиках, и на её верхней ступеньке восседал серый попугай с красными перьями на хвосте и недобрым блеском в глазах-бусинках.

– AVEC UNE FACE DE MARMOTTE![2] – сопроводив это заявление пронзительным криком, он принялся чистить перья.

– Анри, нехорошо так разговаривать с твоей человеческой племянницей. Она не похожа ни на картошку, ни на сурка.

Из-за стойки в центре комнаты появилось морщинистое старое лицо. Марен улыбнулась бабушке Лиште. Волосы бабули, того же серого оттенка, что и перья попугая, сегодня были заплетены в косички и собраны шпильками на макушке, и на ней было синее платье и фартук.

– Эта птица мне вовсе не родственник, – возразила Марен. Сегодня она заплела косы точно так же, как и Лишта, только одна у неё была розового цвета, а другая зелёная. При росте в четыре фута и одиннадцать дюймов Марен была на ширину косы выше своей бабушки.

– Учитывая, что я усыновила его задолго до твоего рождения, – сказала Лишта, – теоретически это делает его твоим дядей. – Хитро подмигнув, она торопливо вышла из-за прилавка и заключила Марен в объятия. Её платье пахло лимонами, тело было хрупким и тонкокостным, как будто она имела некое родство с птицами. – Как поживаешь, моё милое дитя?

– Так себе, – призналась Марен. – Я так и не смогла найти для Хэлли идеальный подарок.

Морщинки на лбу Лишты сделались глубже, и она вздохнула:

– У тебя ещё есть время, дорогая. Когда она проснётся, ты найдёшь для неё идеальный подарок.

Марен прикусила щёку изнутри. Она хотела, чтобы Хэлли проснулась прямо сейчас, а если нет, то хотя бы прямо сейчас найти идеальный подарок.

– Как там Коннектикут? – спросила Марен.

Лишта юркнула обратно за прилавок и по локоть сунула руку в огромный саквояж из ковровой ткани.

– Прекрасно. Ты только посмотри на все эти ингредиенты, которые я там нашла.

Она принялась вытаскивать из саквояжа предметы и ставить их на стойку. Куски цемента; горсть зубочисток с крошечными флажками на них; закрытые пробками флаконы с различными жидкостями; пучок овечьей шерсти с запутавшимися в нём тоненькими прутиками. Марен потянула к себе лестницу на колёсиках, и та с ржавым скрипом покатилась по полу. Анри сердито захлопал крыльями, но остался наверху.

– Один ноль семь, – сказала Лишта, открывая тюбик с помадой цвета фуксии, и вынула из него содержимое.

Марен до середины вскарабкалась на лестницу и, достав с полки фиолетовую шляпную коробку с номером 107 на боку, передала её Лиште. Та бросила внутрь пустой тюбик из-под губной помады и закрыла крышку. Работать в магазине снов без Хэлли и мамы было всё ещё непривычно. Но мама, чтобы оплачивать больничные счета Хэлли, перешла у себя в офисе с неполного рабочего дня на полный, и у неё больше не было времени помогать в магазине.

– Что дальше? – спросила Марен.

Задумавшись, Лишта провела большим пальцем по крышке выцветшей жестянки из-под ментоловых леденцов. Её губы беззвучно шевелились.

– Бабуля? – Марен встала на самую нижнюю ступеньку лестницы и, оттолкнувшись, подкатилась к бабушке. За миг до столкновения Марен спрыгнула.

Лишта вздрогнула и чуть не уронила жестянку.

– Какой номер? – спросила Марен, протягивая руку к серебристой баночке.

Лишта поставила банку на стойку и вытащила из косы шпильку. Взяв её в зубы, она встала руки в боки и уставилась на жестянку, словно ожидая, что та сейчас что-то вытворит. Марен не знала, что и думать.

– Что там? – спросила Марен.

– Шепчущая пыль, – ответила Лишта. – Я искала её уже много лет.

Она не договорила. Ручка двери, ведущей обратно в магазин пишущих машинок, задрожала и скрипнула. Затем повернулась наполовину и замерла. С другой стороны мяукнул Артакс, и что-то пробормотал мужской голос.

– Открыто! – крикнула Лишта и, схватив жестянку, сунула её в карман фартука. – Пожалуйста, входите.

Дверь приоткрылась, и Артакс проскользнул внутрь, чем вызвал поток французских ругательств со стороны Анри. Махнув попугаю руками, Лишта пересекла комнату и распахнула дверь. На пороге стоял невысокий испуганный лысый мужчина.

– Извините, – произнёс он, теребя пуговицу на твидовом пиджаке. – Просто я… Это звучит нелепо, но, похоже, кот захотел, чтобы я впустил его сюда, а может, это…

Кивком велев ему говорить дальше, Лишта заложила руки за спину и принялась ждать.

– Он хотел, чтобы я вошёл. – Голос мужчины понизился до шёпота. Он виновато улыбнулся Марен. Та ответила ему улыбкой и принялась убирать с прилавка беспорядочно разбросанные катушки с нитками. Хэлли всегда наобум бросала их в коробку для шитья, тогда как Марен любила держать всё в идеальном порядке.

– Очень даже может быть, – сказала Лишта, почёсывая Артаксу спину, когда кот стал тереться о её лодыжки.

Мужчина кашлянул и моргнул, глядя на высокие полки.

– Скажите, это правда, что вы продаёте сны? – шёпотом спросил он.

– Правда. – Просияв улыбкой, Лишта взяла посетителя за локоть и повела к прилавку. – Что вы ищете, мой дорогой?

– Я не совсем уверен. – Похоже, мужчина не знал, что ему делать со своими руками. Он засунул их в карманы, затем снова вытащил. – Как это действует?

Марен убрала последнюю катушку с нитками в коробку для шитья и спрятала коробку под прилавком. Затем открыла банку с широким горлом и протянула её Лиште. Та сунула в неё руку и вытащила пригоршню бледно-розовых пакетиков. Они были похожи на чайные пакетики, но размером со среднюю пуговицу.

– Мы делаем их сами, – пояснила Лишта, протягивая ему пакетики. Мужчина осторожно взял один и понюхал. – Всё делается вручную, делится на порции, смешивается и измельчается. – Лишта указала на старинную кофемолку на стойке, с рукояткой наверху и маленьким красным ящичком в основании. – И, конечно, стерилизуется. – Она указала на серебристый автомат в углу, из которого с бульканьем вырывался пар. – У нас есть сотни готовых снов, но мы можем создать всё, что вы пожелаете.

– Я даже не знаю, с чего начать. – Мужчина поднёс пакетик к свету, чтобы получше разглядеть зашитый вручную край.

Дверь снова распахнулась, и внутрь шагнула высокая женщина. Тёмные волосы развевались у неё за спиной, губы были накрашены тёмно-сливовой помадой. Она швырнула сумочку на стойку рядом с лысым мужчиной. Тот вздрогнул и уронил пакетик, который только что разглядывал.

– Мы через секунду займёмся вами, мадам, – пообещала Лишта.

Женщина коротко кивнула и сняла с кардигана нитку. На воротнике у неё была приколота брошь в виде белоснежного мотылька.

– JOLIE MADEMOISELLE. BONJOUR, BONJOUR, CHERIE[3]. – Анри шумно приземлился на стойку рядом с женщиной.

Марен нарочно выбрала в школе испанский вместо французского – лучше не понимать до конца того, что говорил Анри. Но она была почти уверена, что JOLIE означает «красивая», но Марен ни разу не слышала, чтобы Анри сказал хоть что-то хорошее о ком-либо, кроме Лишты. Попугай бочком подошёл к сумочке женщины, и тут Марен поняла. Застёжка имела форму английской булавки. Анри был помешан на английских булавках!

– Этот сон, который вы выбрали, – один из самых популярных, – сказала Лишта лысому мужчине. – Это сон, в котором вы летаете. Наши покупатели часто говорят нам, что эйфория длилась весь следующий день. Иногда даже два или три дня.

Чувствуя на себе стальной взгляд темноволосой женщины, Марен кивнула, пока Лишта говорила. Покупатели обычно не желали внимать советам двенадцатилетнего ребёнка, но, по словам Лишты, присутствие внучки вызывало у них больше доверия. А в этом году Лишта наконец начала учить её создавать сны самостоятельно.

– Наши сны помогают при всех видах недугов, физических и душевных, – продолжила Лишта. – Высокое кровяное давление, подагра, заболевания щитовидки, любовная тоска. – Она пристально посмотрела на мужчину. – Возможно, повышенная тревожность? – Мужчина нервно кивнул, и Лишта вытащила деревянный ящичек, полный зелёных пакетиков. Марен в своё время помогла маме создать эту партию успокаивающих снов: перетёртые в порошок капли июльского дождя, нежнейшие края гусиного пуха, щепотка свежего мускатного ореха и крошечный кусочек подкладки новенького пенала.

– Как это принимать? – Мужчина вернул Лиште розовый пакетик.

Стоявшая рядом с ним высокая женщина раздражённо цокнула языком и взъерошила на груди Анри перья. Марен отказывалась поверить: своенравный попугай даже не клюнул её за палец.

Лишта выбрала из коробки три свежих зелёных сна и упаковала их в пластиковый мешочек.

– Положите одну штуку под язык, когда ляжете спать, – пояснила она. – Вы этого даже не заметите, уверяю вас. Содержимое пакетика растворится, пока вы будете спать, и когда проснётесь, от него не останется и следа. Только постарайтесь до этого не намочить его.

Канадская двоюродная сестра Лишты вручную сплетала пакетики и в гигантских коробках отправляла по почте. Марен не знала точно, из чего они сделаны, но при соприкосновении с влагой сны должны были вытекать из пакетиков. Крайне важно было хранить сны сухими – особенно кошмары, которые источали тошнотворную вонь, а также могли просачиваться через кожу человека и вызывать ужасные галлюцинации, даже если вы бодрствовали.

Мужчина нетерпеливо кивнул и достал бумажник, но Лишта подняла палец. Марен нырнула под стойку и вытащила лист бумаги с напечатанным на нём контрактом о сновидениях.

– У нас есть одно главное правило, – сказала Лишта, и, хотя это было частью обычного действа, в груди Марен, как всегда, потеплело при слове «мы». Ведь это было также и её правило. – Вы должны согласиться с правилами и, прежде чем мы сможем продать вам сон, подписать этот контракт.

Высокая женщина снова вздохнула и демонстративно посмотрела на часы, но Лишта проигнорировала её. Следуя её примеру, Марен одарила мужчину добрым, но серьёзным взглядом, над которым работала всё лето, и протянула через прилавок контракт.

– Этот сон предназначен исключительно для вашего личного потребления. – Лишта надела очки в проволочной оправе и переключила регистр голоса с доброго на строгий, требующий точного соблюдения правил. – Вы должны пообещать ни при каких обстоятельствах никому не давать сон без согласия этого человека. Подсознание – вещь хрупкая и легко поддаётся постороннему влиянию. Никто не должен принимать или получать сон, который он или она не понимает или не ожидает, и ни один сон не должен быть дан с намерением повлиять на мысли, страхи, надежды, воспоминания или желания другого человека. – Лишта посмотрела поверх очков. – Это ясно?

– Абсолютно, – сказала темноволосая женщина, хотя с ней никто не разговаривал. Она закатила глаза, глядя на Марен, но та сделала вид, будто этого не заметила.

– Если мы узнаем, что вы нарушили это правило, в следующий раз, когда вы придёте в магазин, дверь будет для вас заперта, – объяснила Лишта нервному мужчине. – И во второй раз, и в третий. Второго шанса не будет. Вас отправят в чёрный список пожизненно.

Когда Марен впервые взяла в личное пользование пакетик сна, она также перед этим подписала такой же контракт, и Лишта ясно дала понять: если внучка нарушит правило, её ожидают точно такие же последствия. Но пока Марен в тысячный раз слушала, как бабушка произносит эту привычную речь, в её голове зародилось зёрнышко идеи по поводу подарка на день рождения.

Даже больше, чем просто подарка на день рождения. Если сны могут лечить все виды недугов, то почему бы не травму мозга? Что, если есть способ вылечить Хэлли, просто врачи ещё до него не додумались? Может, стоит нарушить правило, если это поможет вернуть к жизни сестру? Ноги Марен начали тихонько выстукивать ритм предстоящего танцевального номера.

Шаг – носок, носок, каблук; шаг; меняем ногу.

Лысый мужчина взял ручку.

– И это всё?

– И это всё, – ответила Лишта. – Вы торжественно обещаете?

– Да, обещаю. – Покупатель аккуратным бисерным почерком написал своё имя и адрес и расписался внизу страницы, а Лишта тем временем завернула его сны в квадратик коричневой бумаги. Мужчина медленно пересчитал сдачу и положил в карман бумажник и свёрток. Темноволосая женщина громко фыркнула и, пока мужчина не ушёл, нервно барабанила по стойке длинными ногтями.

– Итак, прекрасная мадемуазель, – сказала Лишта, закрывая крышку деревянной коробки. – Чем могу вам помочь?

Губы женщины растянулись в маслянистой усмешке:

– Дайте мне дюжину ваших самых жутких кошмаров.

2

Лишта подтолкнула к Марен коробку успокаивающих снов и сложила на узкой груди руки.

– Мисс… Мало́, если не ошибаюсь?

Темноволосая женщина на мгновение замешкалась.

– Да, верно. – Она плотно натянула вокруг тонкой талии кардиган, и мотылёк на воротнике раскрыл и закрыл крылышки. Это была не брошь, а настоящее живое насекомое.

– Как вы заставляете его там оставаться? – Лишта с неподдельным интересом посмотрела на мотылька. Анри тоже. Это существо с мохнатым тельцем стало бы прекрасным дополнением к какому-нибудь сну – при условии, конечно, что умрёт естественной смертью. Лишта ни за что бы не убила живое существо только ради этой цели.

Женщина с улыбкой посмотрела на мотылька. Тот вытянул длинные усики и подполз выше, чтобы прижаться к её ключице.

– У меня, можно сказать… определённый способ обращения с крылатыми насекомыми. – Её тёмные глаза метнулись к Лиште, и женщины в упор посмотрели друг на друга.

Люди говорили, что в лиловых водах залива Рокпул-Бей что-то есть, или же давным-давно город был населён феями или ведьмами. Как бы то ни было, как и в других уголках мира, небольшой процент его жителей появлялся на свет с даром той или иной скромной магии. Семья Марен по материнской линии обладала магией снов. От Лишты этот дар перешёл к её дочери, то есть маме Марен и Хэлли, и к самой Марен. Попытайся кто-то другой измельчить нужные ингредиенты и положить их в пакетик, ничего бы не вышло. Когда же, подув на ингредиенты, это делали женщины из семьи Марен, у них получались волшебные сны.

Другие люди владели иными видами магии. Если вы придёте на почту, купите в торговом автомате марку и отдадите её чудаковатой почтальонше Эдне Фрай, то ваше письмо или посылка прибудут в пункт назначения в тот же день, независимо от того, в какую точку мира вы их отправили. В овощном магазине «Свежее и зелёное» между полками, прямо посередине прохода, из пола рос огромный куст жёлтых роз. Владелец магазина Эрнесто Перес регулярно подстригал его, чтобы шипы не поцарапали покупателей. По четвергам он бесплатно раздавал розы всем желающим, а по пятницам они вырастали снова.

Однако Марен ни разу не слышала о магии, позволяющей общаться с насекомыми. Лишта, похоже, была восхищена в равной степени. Она долго смотрела на мотылька, потом быстро заморгала, словно пытаясь прояснить мысли, и поправила фартук.

– Боюсь, я не смогу продать вам больше трёх ночных кошмаров за один раз. Если вы прочтёте мелкий шрифт в контракте, подписанном вами несколько месяцев назад, то увидите, что это правило прописано довольно чётко.

Пальцы Марен незаметно скользнули к забытому на столе розовому пакетику с летающим сном. Она приняла один такой пакетик на прошлой неделе, и всё было именно так, как и обещала Лишта. Когда Марен закрывала глаза, она по-прежнему чувствовала лёгкую невесомость и холодный ветер, покрывавший поцелуями её лицо. Ни с чем не сравнимое ощущение для человека, прикованного к больничной койке. Идеальный сон, способный зарядить больного энергией, оживить и дать силы поскорее исцелиться и проснуться.

Меняем ногу, шаг раз-два – простучали по полу её ноги. Хэлли никогда не наябедничает на неё за нарушение правила, даже если проснётся завтра. Марен ногтем подцепила зашитый край розового пакетика.

– А если пять? – спросила женщина.

Лишта покачала головой.

– Вы подписали контракт, соглашаясь с нашими условиями. Если вы обратитесь в другое место, ничего страшного. Это ваше право.

Марен с трудом подавила усмешку. Это был единственный магазин снов на всём Восточном побережье. Дальние родственники Марен в Оклахоме тоже обладали магией снов, но они не умели делать кошмары. Ходили слухи и о других магазинах, разбросанных по всей Европе и на Ближнем Востоке, но Марен ничего о них не знала.

– Тогда четыре. – Женщина открыла сумочку. – Я заплачу за них двойную цену.

– Три или ничего, – возразила Лишта. – Правила есть правила, и я не буду торговаться.

Прежде чем бабушка заметила забытый на прилавке сон, Марен спрятала его в кулак.

– VOLEUSE![4] – крикнул Анри.

Высокая женщина резко обернулась и посмотрела на Марен. Ту мгновенно бросило в жар.

– У нас никто ничего не ворует, Анри, – сказал Лишта. – Мисс Мало, как и все покупатели, заплатит за свои кошмары.

Чувствуя, как в ушах грохочет пульс, Марен поспешила отвернуться и сделала вид, будто кладёт сон в банку, но вместо этого сунула его в рукав. Лишта в этот момент катила лестницу к противоположному концу полок и ничего не заметила.

– Если уж я могу купить только три, то пусть это будут самые страшные, – сердито заявила темноволосая женщина.

Плечи Лишты на секунду сгорбились.

– Я уверена, дорогая, что у меня есть для вас идеальный товар. – С этими словами Лишта стала подниматься по лестнице. Анри взлетел на верхнюю ступеньку и, пока она не добралась к нему, нетерпеливо скакал с одной стороны на другую. С радостным криком попугай прыгнул на голову старушки и удобно устроился в её сложенных гнездом косичках.

Марен никогда не понимала, зачем люди специально покупают кошмары. Лишта сказала, что по той же самой причине, по которой некоторые любят фильмы ужасов, тем более что сны – более яркие и захватывающие, чем кино. Видеть кошмар – значит быть внутри фильма ужасов. От них учащалось сердцебиение, человек холодел от ужаса и ощущал себя живым. Как только кошмар заканчивался, как только бешеный пульс замедлялся и человек возвращался к спокойной, безопасной, размеренной, приземлённой жизни, он начинал ценить её скромные радости гораздо больше. Хеллоуин всегда был для их магазина снов самым напряжённым временем. Даже самые разумные покупатели неразумно стремились напугать себя.

Марен не любила страшные хеллоуинские вещицы и фильмы ужасов и терпеть не могла кошмаров, которые её мозг выдумывал сам по себе. Она и представить себе не могла, что стала бы намеренно делать с собой такие вещи. А вот Хэлли была великой фанаткой кошмаров. Она вечно создавала всё новые и новые и пыталась убедить Марен попробовать их, но Марен скорее запихнула бы себе в нос дождевых червей, чем согласилась бы видеть ночью дурной сон. Хэлли даже создала несколько кошмаров, которые Лишта сочла слишком ужасными, чтобы продавать их в магазине. Хэлли восприняла это как лучший комплимент в свой адрес.

– Одну минутку, – сказала Лишта и, открыв шкафчик кошмаров, принялась рыться в коробках и банках внутри. – Три наших самых жутких кошмара, способных напугать и порадовать прекрасную мадемуазель.

– JOLIE JOLIE![5] – проскрипел Анри.

Но вместо того чтобы поискать что-то в угольно-чёрных кувшинах и жестянках, Лишта остановила свой выбор на серой картонной коробке. В ней хранилось то, что она называла учебными кошмарами, созданными специально для новых клиентов, чтобы проверить, хватит ли им нервов справиться с действительно страшными снами. Лишта шумно понюхала коробку и, театрально закатив глаза, стала спускаться вниз. Анри захлопал крыльями и закаркал, но её косы не отпустил.

– Я почти забыла про этих красавчиков, – сказала хозяйка магазина.

Глаза темноволосой женщины сверкнули. Лишта тем временем нарочито медленно выбрала три кошмара и снова закрыла коробку.

– Что это такое? – спросила женщина.

– Древнеегипетская пирамида. – Лишта, скрипя ступеньками, спустилась вниз. Анри по-прежнему восседал на её голове. – Вы пойманы внутри, бежите по тёмному коридору. – Она понизила голос. – Вы бежите вниз, в чрево земли, туда, где сыро, склизко и пахнет гнилью. А потом вы натыкаетесь на массивный чёрный саркофаг, весь затянутый паутиной.

Женщина радостно ахнула, и Лишта остановилась.

– Не хочу всё испортить для вас, дорогая.

Женщина на миг растерянно заморгала.

– Да. Да, конечно. – Она вытащила бумажник. – Сколько за них?

– Двадцать один доллар, – сказала Лишта. О чём она умолчала, живописуя этот кошмар, так это о том, что как только крышку саркофага открывали, то находили в нём гигантского плюшевого мишку.

Пока женщина отсчитывала деньги, Марен тихонько переложила сон из рукава в карман. Хэлли обожала кошмар о египетской гробнице, хотя он и не был очень страшным. К сожалению, Лишта всегда держала кошмары под замком, и украсть их было практически невозможно. В любом случае было незаконно давать человеку кошмар без его согласия, даже если это был учебный образец.

Кожу Марен покусывало чувство вины. Дать Хэлли любой, даже самый хороший сон без её согласия означало вторгнуться в её подсознание.

Подскок шаффл шаг, подскок шаффл шаг…

– Дорогая? – Любопытные глаза Лишты моргнули в нескольких дюймах от носа Марен. Та пискнула и отпрыгнула назад.

– ELLE A LA TETE DANS LES NUAGES![6] – завизжал Анри со своей лестницы.

Высокая женщина ушла.

– Марен, может, тебе уже пора идти? – спросила Лишта.

Часы – одни из многих, – стоявшие на нижней полке, показывали двадцать минут шестого. Другие часы – без двадцати шесть, что на самом деле означало, что было где-то полшестого. Взгляд Марен упал на кувшин с летящими снами. Нет ничего плохого в том, если ей удастся вылечить сестру. Если это сработает, то все увидят, что она была права, и её простят.

– Не хочешь взять несколько для себя? – спросила Лишта. – Они поднимут тебе настроение, а мы на этой неделе изготовим ещё одну партию.

– Спасибо, – сказала Марен, сунув ещё два сна в карман и чувствуя себя ещё более виноватой оттого, что Лишта подарила ей именно то, что она украла несколько мгновений назад.

– Передай сестре один из них и поздравь её с днём рождения, – сказала Лишта.

Марен вздрогнула и лишь потом сообразила, что бабушка послала два воздушных поцелуя, велев передать один из них Хэлли. Лишта, конечно, не давала ей разрешения на сон для Хэлли. Такого никогда не случится.

Закинув рюкзак на плечо, Марен направилась к двери. Она представила себе, как сны растворяются, разрывая дыру в её джинсах, и выкрикивают её тайну, чего, конечно, никогда не случится. Напоследок обернувшись, Марен увидела, как Лишта открыла сейф, в котором хранила деньги, и поставила в самую его глубину банку с шепчущей пылью.

3

Марен мчалась по переулку, прыгая через лужи и избегая выбоин. Где-то впереди пророкотал тяжёлый мотор. Автобус. Если она пропустит его, то не успеет в больницу вовремя. Прибавив скорости, она вылетела из-за угла. Внезапно дверь почты распахнулась. Марен выкинула перед собой руки, отскочила от стеклянной двери и упала на булыжную мостовую.

– Ты не ушиблась? – Голос был мальчишеский, причём принадлежал мальчику, с которым ей не хотелось бы встречаться, но времени, чтобы как-то отреагировать, не было. Автобус уже стоял на остановке, и его двери вот-вот закроются. Марен оттолкнула протянутую ей руку и с трудом встала.

– Подождите меня! – крикнула она, не обращая внимания на жгучую боль в коленке, и бросилась к автобусной остановке. – Подождите!

Наполовину закрытая дверь автобуса «звезда/морская звезда» вновь открылась. Марен с облегчением вздохнула и, стараясь не уронить пакетик, выудила из кармана четыре монетки по двадцать пять центов.

– Проходите дальше по салону! – крикнул водитель автобуса.

Марен втиснулась в толпу пассажиров, заполнивших проход. Автобус взял с места, и пассажиры качнулись. Марен ухватилась за липкую ручку на спинке сиденья. От кого-то пахло мексиканской едой, кто-то включил музыку в стиле блюграс так громко, чтобы её мог слышать весь автобус. На сиденье рядом с Марен сидела женщина средних лет и вязала детский свитер, который постоянно менял цвет.

– Извини, что толкнул тебя, – сказал тот же мальчишеский голос.

Стиснутая со всех сторон массой пассажиров, Марен не могла повернуться и посмотреть на него. Впрочем, в этом не было необходимости. Это был Амос О’Грэйди, кудрявый мальчишка, который раньше был её лучшим другом… пока не начал тусоваться с компанией противных подростков, которые придумывали неприятные истории о людях и разрушали их жизни.

– Не бери в голову. – Марен передвинула сумку и, держа её перед собой, вытащила книгу в мягкой обложке. Она могла держать книгу лишь в нескольких дюймах от носа, слишком близко, чтобы на самом деле разобрать строчки. Но это не имело значения: главное, что Амос умолк. Колено всё ещё болело, и она чувствовала, как по ноге сочится кровь.

Автобус прогрохотал мимо магазинчика «Замороженное блаженство Мэйси Мэй», к которому вдоль тротуара тянулась обычная очередь покупателей. Магия мороженого Мэйси была похожа на магию снов Марен в том, что она влияла на умы людей, правда, не так сильно. Каждый вкус настраивал клиентов на разное настроение. Мятный вызывал приподнятое чувство последнего школьного дня, вкус жевательной резинки – бурное веселье, а лимонно-розмариновый сорбет пробуждал давно забытые воспоминания. Пикантная смесь шоколада и кайенского перца действовала по-разному. Иногда она согревала в холодный день, иногда побуждала к ненужным дракам.

На набережной большинство пассажиров вышли и направились к пирсу. На полминуты воздух наполнился солнцем, запахом корицы и беззаботностью отдыхающих. Затем двери захлопнулись, и в автобусе стало тихо. Марен нашла боковое местечко рядом с передней дверью. Подтянув колени к груди, она отгородилась книгой и притворилась, будто не замечает Амоса, который теперь был прижат к вязальщице меняющего цвет свитера. Сегодня на нём была синяя футболка, – Амос вратарь школьной команды, – и каждый раз, когда Марен поднимала взгляд, он косился в сторону.

По мере того как они покидали туристическую часть города, здания становились шире, темнее и серьёзнее. Марен нажала кнопку следующей остановки и, когда автобус остановился перед огромной кирпичной больницей, вышла.

Амос увязался следом за ней. Марен сунула книгу в рюкзак и почти бегом устремилась ко входу в больницу. Стеклянные двери открылись, выпустив наружу облако дезинфицирующего средства и запаха воска для пола. Стараясь не обращать внимания на волну печали, которую оно принесло с собой, Марен перешла с бега трусцой на быструю ходьбу. Больница, как и полицейский участок и автотранспортное управление, была лишена магии. Здесь верили в силу науки, в то, что всё можно измерить, проверить и доказать. Никаких капризных, непредсказуемых вещей, как магия.

Амос остановился у стойки регистрации. Это дало Марен фору во времени, чтобы нырнуть в лифт и нажать на кнопку номер пять. Лифт устремился вверх, а её живот остался где-то внизу, у первого этажа. В эти последние минуты тишины она всегда тревожилась, что с Хэлли случилось что-то ужасное и никто даже не удосужился сообщить ей об этом. Даже после трёх недель, когда не было ничего ужаснее, чем состояние её сестры, которая всё ещё оставалась без сознания, в лифте её постоянно одолевал страх. Она живо представляла себе, что Хэлли вот-вот умрёт или уже умерла, и она найдет лишь пустую кровать.

«Мама позвонила бы, если бы что-нибудь случилось, – сказала себе Марен. – С Хэлли всё в порядке. И с тобой тоже всё в порядке».

«Всё в порядке, всё в порядке, всё в порядке» – скрипели её кроссовки, когда она шла по безупречно чистому коридору детского отделения. Стены были увешаны рисунками воздушных шаров, животных и сказочных замков, но их яркие краски были чем-то вроде шутки, над которой никто не смеялся.

Палату Хэлли заполняли цветочные композиции на разных стадиях увядания. После аварии горожане приносили цветы каждый день, и Марен очень хотелось, чтобы они перестали это делать. Ведь Хэлли всё равно не видела этих цветов, а из-за них в палате пахло похоронами.

Хэлли лежала в постели, как кукла, аккуратно прикрытая покрывалом. Обычно она спала беспокойно, как ураган, дрыгала ногами, сбивала одеяло в ком, сбрасывала на пол подушки. Теперь она выглядела слишком аккуратно, слишком опрятно, слишком… правильно. Её щёки запали, светлые волосы стали тусклыми и безжизненными. Провода соединяли её с различными медицинскими аппаратами. К её руке был прикреплён пакет с физраствором, вводившим в организм питательные вещества. В другой пакет собирались продукты её жизнедеятельности. Марен подавила сомнение в том, что случайно забрела не в ту палату. Бессмысленно притворяться, что это кто-то другой: у Хэлли над левой бровью были три веснушки и шрам на руке от падения с тележки, когда ей было девять лет, а Марен – пять.

– С днём рождения, старшая сестрёнка, – сказала Марен, складывая все свои неправильные подарки в изножье её кровати. – Как твои дела?

Хэлли никогда не отвечала, но Марен всегда минуту ждала ответ – на всякий случай. Подавив приступ разочарования, она придвинула поближе к кровати неудобный коричневый пластиковый стул. Затем достала маркер, сняла колпачок и поднесла его к носу Хэлли, стараясь не оставить на нём чёрных пятнышек.

Опять ничего. Марен понюхала маркер с запахом ванили и, вздохнув, вернула колпачок на место.

– Бабушка вернулась из Коннектикута. Привезла с собой кучу всего нового. В том числе особую пыль, которую она… – Марен наклонилась ближе, чтобы прошептать: –…положила в сейф. Как ты думаешь, для чего она нужна?

И снова никаких признаков того, что Хэлли ей ответит, что она её слышит и вообще присутствует в этом мире, но Марен всё равно продолжила говорить:

– Готова спорить на что угодно, это действительно что-то крутое. Оно даже лучше, чем влюбиться, сгрести в объятия кучу щенков или летать. – Её рука потянулась к карману, но из коридора донеслись чьи-то шаги. Две медсестры остановились поболтать возле палаты Хэлли, и Марен снова откинулась на спинку стула.

– Я видела в автобусе этого червяка Амоса, – сказала она. – Помнишь, как он когда-то был влюблён в тебя?

Она невольно улыбнулась, вспомнив, как восьмилетний Амос оставлял на пороге их дома букеты одуванчиков и лютиков. Она тогда сказала ему, что любимым поэтом Хэлли была Эмили Дикинсон, и он пошёл в библиотеку и сделал фотокопию стихотворения «Почему я люблю вас, сэр?», а затем вычеркнул «сэр» и «сир» и написал «мадам» и «мэм». Хэлли и Марен ещё долго смеялись. Даже сейчас – в смысле, до аварии – стоило только одной из них с высокомерным английским акцентом сказать: «Мадам?» – как обе впадали в истерику, захлёбываясь от смеха.

Марен попробовала сделать это сейчас, но никто не засмеялся в ответ. Она снова потянулась к карману, но в этот момент дверь распахнулась, и её взгляду предстало измученное мамино лицо.

– Как хорошо, что ты здесь, – сказала мама, хотя даже и не посмотрела на Марен. Она поставила на стол рядом с кроватью купленный в магазине торт, но пластиковую крышку снимать не стала.

– Где папа? – спросила Марен.

– Задерживается на работе. – Мама потёрла глаза, которые теперь всегда были красными. – Он уже приходил во время обеденного перерыва.

В последнее время папа брал много дополнительных смен. Лёжа ночью в постели, Марен слышала, как родители приглушённо, но обеспокоенно обсуждают больничные счета Хэлли.

– Ты никогда не думала о том, что было бы, если бы мы дали ей сон? – Марен спросила как бы невзначай, но не смогла скрыть тоску в голосе.

Шаффл – пятка, шаг – пятка…

– Марен Элоиза. – Почему-то сегодня мама казалась ещё более усталой, чем раньше, как будто не спала тысячу лет. – Чтобы выздороветь, бедный мозг твоей сестры нуждается в отдыхе. Кроме того, это противоречит больничным правилам. Ты прекрасно это знаешь.

Марен действительно это знала. Но, как ей казалось, никто даже не пытался помочь Хэлли, а она не могла больше ждать.

– Может, нам спеть ей? – предложила она, пока не выпалила другие компрометирующие идеи.

Мама взглянула на торт и вздохнула:

– Думаю, да.

Раздался негромкий стук в дверь, и внутрь заглянула одна из десятков врачей Хэлли.

– Я не помешала?

– Нет, конечно, – ответила мама.

Врач помахала Марен и повернулась к маме.

– У меня есть брошюры об учреждениях длительного ухода.

Длительный уход – это не дни и даже не недели. Это невозможно долгое, бесконечное количество времени. Если Хэлли не проснётся к следующему четвергу – через десять дней, – её перевезут в одно из тех мест, где от пациентов никогда не ждут скорого выздоровления. А их страховка вряд ли покроет долгое пребывание в такой клинике. В горле Марен застрял ком, как будто туда затолкали мокрое папье-маше.

– Я сейчас вернусь, – сказала она.

Со стены коридора ей усмехнулся радужный единорог. Марен тотчас захотелось ударить кулаком по его нелепой зубастой морде. Она нашла питьевой фонтанчик и, не дыша, принялась глотать воду с неприятным металлическим привкусом, пока мир вокруг неё не поплыл.

– Оставь хотя бы немного воды для нас, – неожиданно произнёс резкий женский голос. Обычно люди говорят так в шутку, но этот голос прозвучал так, как если бы его обладательница и впрямь считала, что Марен выпьет всю воду в больнице. Вытерев рот, Марен повернулась и, к своему удивлению, увидела перед собой женщину, которая заходила в магазин снов. Мисс Мало. Она держала в руках горшок с поникшим бурым растением, а на её плече, сложив крылья, сидела белая моль.

– О… э-э-э, здравствуйте, – сказала Марен.

Как будто не узнав Марен, женщина протиснулась к фонтанчику и жадно припала к нему, не дав, однако, ни капли влаги своему засохшему растению. Напившись, она вытерла рукавом пурпурный рот, но помада нисколько не смазалась. Не глядя Марен в глаза, она повернулась и направилась к двойным дверям в конце коридора.

– Вам следует поместить её в Стерлинг-центр, – сказала она, даже не оглянувшись.

У Марен отвисла челюсть.

– Вы подслушивали?

Дверь захлопнулась. Озадаченная, Марен направилась обратно в палату Хэлли.

– Сегодня вечером я поговорю со Скоттом. – Мама и врач вышли ей навстречу. – Ещё раз спасибо. Марен, я сейчас схожу в туалет, а потом мы съедим наш торт.

Меньше всего Марен хотелось есть торт, но она была рада побыть наедине с Хэлли. Она почти полностью закрыла дверь, оставив лишь крошечную щель, чтобы услышать, как будет возвращаться мама, и на цыпочках подошла к кровати Хэлли.

– С днём рождения тебя, – шёпотом пропела Марен. Она наклонилась и поцеловала впалую щёку сестры, а потом осторожно открыла ей рот. – С днём рождения тебя.

Язык Хэлли казался резиновым, как у куклы. «Что будет? – задалась вопросом Марен. – Растворится ли сон у неё во рту, или она случайно подавится им?» Но не успел пакетик коснуться языка Хэлли, как он тотчас начал растворяться. На месте пакетика осталось лишь несколько крошечных белых и розовых волокон, а на губах Хэлли заиграла еле заметная тень улыбки.

– С днём рождения, дорогая Хэлли.

В коридоре послышались шаги и знакомое звяканье маминых ключей. Марен отошла от кровати, села на стул и впилась глазами в лицо сестры.

– С днём рождения тебя, – закончила она поздравление.

4

– Мама, она шпионила и подслушивала чужие разговоры. – Марен проскользнула на заднее сиденье их машины и так сильно затянула ремень безопасности, что тот больно врезался ей в шею. Хотя авария произошла несколько недель назад, Марен всё ещё очень нервничала, сидя в машине. – Наверняка против этого есть законы. Неужели тебе всё равно?

Мама вздохнула. Похоже, это единственное, что она делала в эти дни, как будто, пока Хэлли лежит в коме, внутри её накопилось слишком много плохого воздуха и ей приходится постоянно его выдыхать.

– Нет, мне не всё равно. Просто, наверное, из-за этого не стоит так расстраиваться.

– Но ведь сегодня днём она была в магазине снов, а теперь ещё и это? – сказала Марен. – Лично мне это кажется очень странным.

– Да, это немного странно, согласна. – Мама посмотрела в зеркало заднего вида, затем в каждое из боковых зеркал, затем снова в зеркало заднего вида, после чего дала задний ход. – Но мы не можем позвонить в полицию и пожаловаться на то, что кто-то дважды за день был с нами в одном месте.

– Ага, шпионя за мной. – Марен ещё туже затянула ремень безопасности.

Ещё один тяжёлый вздох.

– Если увидишь её снова, тогда и поговорим. Хорошо?

Они медленно вырулили к выезду с автостоянки. Марен ссутулилась. Она знала: не стоит множить и без того длинный список проблем, стоивших их семье стольких нервов. Ведь она видела таблетки, которые мама принимает каждый вечер перед сном. Похоже, даже самые лучшие сны Лишты не могли избавить её от тревоги.

– Как ты думаешь, тебе удастся на этой неделе зайти в магазин? – спросила Марен. – Может, после работы ты, я и бабушка могли бы…

– Это, случайно, не Амос там? – Мама, как будто не слыша её, указала на автобусную остановку, где на скамейке, уткнувшись носом в экран мобильника, сидел кудрявый мальчик.

– Да, это он. – Марен съехала ещё ниже на сиденье.

Вместо того чтобы повернуть налево, к их дому, мама подъехала к автобусной остановке и опустила окно со стороны пассажирского сиденья:

– Амос!

Амос мгновенно выпрямился:

– Здравствуйте, миссис Парт… я хотел сказать… Джулия.

Родители Марен терпеть не могли официальные обращения, но Амосу всегда было неловко называть их по имени. Он заглянул на заднее сиденье, и его щёки порозовели. Марен презрительно сморщила нос.

– Может, тебя подвезти, Амос? – спросила мама.

– Мама, нет! – прошипела Марен, но, увы, было слишком поздно. Амос уже встал. Не решив, какую дверь открыть, переднюю или заднюю, он в конце концов открыл заднюю. Марен резко отвернулась. Как такое могло случиться? Теперь ей придётся с ним разговаривать!

– Спасибо, – поблагодарил он, пристёгивая ремень безопасности. – Я опоздал на автобус, а сегодня вечером мама везёт Бенни на бейсбол.

– Как поживает твоя мама? – Мама трижды проверила все зеркала и снова выехала на проезжую часть. – Я не видела её с тех пор, как вы переехали.

– У неё все хорошо. Просто сильно занята.

Родители Амоса прошлой осенью развелись. Его отец сбежал на Аляску, после чего мама перевезла Амоса и его брата из их дома на улице Марен в дуплекс на другом конце города. Но их дружбу убило не это, вернее, не совсем это. Марен звонила ему каждый вечер и слушала, как он говорит и плачет. Она дала ему пригоршню снов, чтобы облегчить его печаль и тревогу, и даже убедила обратиться к школьному психологу. Но нет: их с Амосом дружбу убил Кертис Мэйхью, его новый сосед, внезапно ставший его новым лучшим другом.

– Что ты делал в больнице? – выпалила Марен.

Амос, похоже, удивился, что она с ним заговорила.

– Мой дедушка лежит там, – сказал он. – У него был сердечный приступ.

– Это ужасно, – сказала Марен. Старый мистер О’Грэйди обычно приходил к внукам по вторникам, присмотреть за Амосом и его братом. И всегда приглашал всех соседей поиграть в софтбол на заднем дворе.

– Сочувствую, – сказала мама Марен. – С ним всё в порядке?

– Врачи считают, что да. Но больше ни у кого нет времени его навестить. – Амос пальцем начертил по задней панели телефона квадрат. – Он большую часть времени спит, а когда бодрствует, то не всегда узнаёт меня.

«Интересно, – подумала Марен, – сможет ли сон помочь дедушке Амоса вспомнить внука?»

«Мозги – они упрямые, – как-то сказала ей Лишта. – Они цепляются за вещи, о которых мы даже не подозреваем, хоронят их глубоко под многими слоями». Лишта тогда только-только начала учить Марен создавать сны памяти. Хитрость заключалась в том, чтобы найти яркое, важное событие, а затем собрать ингредиенты в том месте, где оно произошло, или в другом, но очень похожем месте. Если это случилось, допустим, возле озера, можно соскрести деревянные щепки с нижней стороны причала и растереть их вместе с волокнами пляжного полотенца и пёрышком гагары. Мозг уловит эти нити памяти и воссоздаст картину, выполнив большую часть работы самостоятельно.

Мистер О’Грэйди заслужил такой сон, но, похоже, он не даст на него согласие. Марен не могла пойти на риск и нарушить правила дважды, как бы ей ни хотелось.

– Пожалуйста, скажи своей маме, что я всегда помогу ей, если ей что-то понадобится, – сказала мама, и Марен задалась вопросом, как мама может кому-то помочь, если сама едва способна наладить свою собственную жизнь. А ещё она подумала, не снится ли Хэлли в этот момент полёт.

Медленно, очень медленно машина свернула на улицу, застроенную одинаковыми дуплексами. Мимо на велосипеде пролетел какой-то мальчишка и резко затормозил напротив подъездной дорожки, на которую они собирались заехать. Марен подтянула колени и вздрогнула. Это был Кертис, самый подлый мальчишка в их классе. Он заглянул в машину и, увидев на заднем сиденье Амоса, ухмыльнулся. Марен пригнулась так низко, что ей даже пришлось расстегнуть ремень безопасности. Ей было наплевать, что это создаёт опасность для её жизни.

Взглянув на другую сторону улицы, Амос что-то пробормотал, но что именно, Марен не расслышала.

– Ещё раз спасибо, – поблагодарил он, вылезая из машины. Буквально за секунду до того, как закрыть дверь, он встретился взглядом с Марен и сказал: – Пока.

На его губах промелькнуло что-то похожее на улыбку, но тотчас исчезло.

Лоб Марен слегка покалывало. Имей она возможность сползти ниже, не лёжа при этом на полу, она бы так и сделала. Её мама вновь принялась проверять зеркала, а Кертис, стоя на другой стороне улицы, окликнул Амоса.

– Ну, давай, давай, давай, давай, – прошептала Марен.

Мама включила фары, распылила на лобовое стекло стеклоочищающую жидкость и включила дворники. Те со скрипом заскользили по сухому стеклу. Мама ещё раз посмотрела в зеркала. Наконец со скоростью очень старой улитки они тронулись с места и поехали.

5

Растянувшись на фиолетовом бархатном диване в гостиной, Марен включила телевизор и перешла к просмотру записанных танцевальных шоу.

«Танцуй, как будто все на тебя смотрят» занимало в списке первое место. Марен смотрела каждый выпуск по нескольку раз. Больше всего ей нравился четвёртый выпуск. В нём Имани Эппс, одиннадцатилетняя девочка, вундеркинд чечётки из Сакраменто, исполняла великолепный сольный номер под одну из любимых песен Марен. Выбрав этот эпизод, Марен положила пульт и воткнула вилку в кучку безвкусной пасты на пластиковой тарелке, которую мама разогрела на ужин в микроволновке.

Заиграла музыка, и зал наполнился ритмом чечётки. Имани, в блестящем зелёном комбинезоне закрутилась юлой – так быстро, что её фигура превратилась в смазанное пятно. Завершив своё фантастическое вращение и просияв лучезарной улыбкой, Имани принялась выбивать подмётками головокружительную, бешеную чечётку. Марен несколько раз пыталась замедлить запись, чтобы научиться этим комбинациям, но, увы, тщетно.

– Мам, ты это видела? – сказала она, хотя смотрела (и заставляла свою маму смотреть) этот танцевальный номер уже раз двадцать.

– Хм? – Мама посмотрела поверх очков.

Марен перемотала запись, и Имани вновь повторила свой виртуозный танец. Благосклонно пробормотав, мама вернулась к брошюре, которую до этого изучала. На диване валялось с полдюжины брошюр разных реабилитационных клиник. Они то и дело скользили и больно кололи босую ногу Марен острыми углами, и она всё время отталкивала их в мамину сторону.

Раньше Марен любила, когда папа работал допоздна. Это означало, что они с Хэлли могли смотреть телевизор и, сидя на диване, есть разогретую в микроволновке еду. Теперь это означало, что разогретые полуфабрикаты ели Марен и мама, и пустой дом невероятно угнетал. Вздрогнув, Марен сосредоточилась на остальной части танца Имани в надежде на то, что сверкающие блёстки и стремительные движения изгонят тени из её головы.

Её макушки коснулась колючая борода, и она вскрикнула:

– Папа! Я не слышала, как ты вошёл.

– Это потому, что я умею ходить неслышно.

Отец на цыпочках подошёл к журнальному столику, повернулся и, как фокусник, пошевелил пальцами.

– Скотт! – Мама выхватила из рук мужа старинную банку со снами. Он плюхнулся на диван и устало простонал.

– Вы слышали про «Свежее и зелёное»? – спросил он. – Из розового куста вылетел рой разъярённых ос.

Марен вздрогнула и инстинктивно стала искать свою сумку, в которой хранила шприц-карандаш, помогавший снять отёки при укусах пчёл. Хотя её вот уже много лет не жалили никакие насекомые, она помнила то жуткое ощущение, когда её лицо распухло, горло сжалось, а дыхание превратилось в сдавленное сипение. Помнила тошнотворную панику от медленного удушья.

– Они ужалили кучу народу, – продолжил отец. – В итоге пришлось закрыть магазин и вызвать дезинсектора. – Он успокаивающе похлопал Марен по колену. – Хорошо, что тебя там сегодня не было, Мишка Маре.

Марен ахнула и кивнула. И даже ещё раз перемотала сольный танец Имани, чтобы мысленно отвлечься от насекомых, особенно от ос и пчёл. Казалось крайне несправедливым, что такие изящные мелкие создания – некоторые даже делали такие прекрасные вещи, как мёд, – потенциально могли её убить.

– Ты сидишь на брошюре клиники Стерлинг, – сказала мама, вытаскивая брошюру из-под ноги мужа.

– Пожалуйста, не отправляйте Хэлли в Стерлинг! – взмолилась Марен. – Я не хочу, чтобы эта женщина узнала, где она.

Ей очень хотелось надеяться, что, после того как сны исцелят Хэлли, необходимость в Стерлинге или другом подобном месте отпадёт, но она не хотела рисковать.

Мама снова грустно вздохнула:

– Это одно из лучших заведений в округе. Может, эта женщина просто пыталась помочь.

Марен была уверена, что это не так, хотя и не могла точно сказать почему. Это было как-то связано с тем, что женщина не полила своё растение из фонтанчика, хотя оно явно умирало от жажды. То, как она притворилась, будто не узнаёт Марен. Сердитая резкость её голоса.

Шаг – носок, носок, каблук; шаг – выбивали ритм босые ноги Марен под журнальным столиком, пытаясь не отставать от танцующей на экране бесподобной, блистательной Имани. Десять дней. У неё оставалось десять дней, чтобы вылечить Хэлли.

– А также самое дорогое лечебное заведение. – Отец поднялся с дивана и отправился на кухню.

– В морозилке есть макароны с сыром, – бросила ему вслед мама. – Извини, что я не стала ничего готовить, зато я сумела найти подработку на следующей неделе.

Все центры долгосрочного пребывания находились как минимум в получасе езды и на автобусах туда было не добраться. Если её родители будут работать всё время, никто не сможет отвезти её навестить сестру. Может, лучше забрать Хэлли домой и самим ухаживать за ней? Она бы отдала сестре их общую спальню, чтобы в ней поместились все медицинские аппараты. Сама она готова спать на диване. Или на полу. Или даже в палатке на улице.

Марен не представляла себе, куда переедет их семья, если они из-за непомерных медицинских счетов лишатся дома. В квартире Лишты была всего одна спальня. Возможно, им придётся переехать в Вирджинию, где живёт другая её бабушка, но Марен не была уверена, что сможет выдержать жизнь в городе, в котором нет никакой магии. Но как они перевезут туда Хэлли? Можно ли погрузить её в самолёт вместе с кроватью? Или же им придётся усадить её в инвалидную коляску? Или им всё-таки придётся оставить её здесь?

– Бабуля платит мне за работу, – сказала Марен. – Ты можешь взять эти деньги.

Хмурый взгляд мамы смягчился.

– Спасибо, Марен, но оставь их себе. Лучше купи на них школьные принадлежности.

Грудь Марен тисками сдавила паника. До конца июля оставалось четыре дня, а она притворялась, будто сентября не существует. Она потеряла Амоса и боялась вернуться в школу, где полно задир, обожавших сворой дразнить других. Марен выключила телевизор. Внезапно ей стало невыносимо смотреть, как кто-то блистает, очаровывает и являет собой само совершенство.

– Я иду спать, – сказала она, хотя было ещё только полвосьмого.

– Спокойной ночи, милая, – пробормотала мама, погруженная в изучение очередной брошюры.

* * *

В комнате сестёр на стороне Хэлли вечно царил хаос. Каждое утро она спала допоздна, просыпалась в последнюю минуту, быстро хватала с пола одежду, одевалась и выскакивала за дверь с батончиком мюсли. Теперь её кровать была тщательно застелена, книги на полках стояли ровно, а не свалены кучей на прикроватной тумбочке. Вся её одежда была сложена аккуратными стопками в комоде, туфли и кроссовки выстроились в шкафу чёткими рядами. Такой «порядок» был Марен ненавистен.

Через неделю после аварии, когда стало ясно, что Хэлли не скоро вернётся домой, мама целых шесть часов занималась уборкой на половине комнаты, принадлежавшей Хэлли. Она вымела из-под кровати комки пыли, а затем долго пылесосила ковёр. Час спустя Марен застала её в слезах. Мама сидела на полу и рыдала, а пылесос всё ещё продолжал гудеть.

Время от времени Марен сминала на кровати Хэлли одеяла, разбрасывала подушки, складывала штабелями книги на прикроватном столике и лежала там, делая вид, будто её сестра только что вышла на кухню за стаканом воды. Утром, прежде чем мама успевала войти в комнату, она снова всё прибирала.

Растянувшись на собственной незастеленной кровати, она вытащила телефон и пролистала фотографии. Возвращаясь в прошлое, она делала остановки на любимых снимках. Вот рядом с ней улыбающееся лицо Хэлли, над их головами сияет радуга. Кривобокий торт с глазами из зефира и торчащим на лбу рожком мороженого, который, по идее, был рогом единорога, но больше походил на инопланетянина.

Марен продолжала прокручивать фотки, переносясь назад в то время, когда они с Амосом ещё были друзьями. От просмотра фотографий у неё заболел живот: вот они вдвоём на бейсбольном матче в городе, тычут друг в друга гигантскими пенопластовыми пальцами. Вот Амос с Анри на плече, по рукаву его рубашки скатывается птичий помёт. (Амос выбрал в школе французский и просто обожал обмениваться с попугаем оскорблениями.) Марен и Амос на Хеллоуине, в костюмах бананов-зомби. Помнится, они тогда так хохотали, что у Марен от слёз поплыла половина её грима.

Она заблокировала экран и подсоединила телефон к зарядному устройству. Вокруг лампы на потолке порхал крошечный коричневый мотылёк, поэтому она выключила верхний свет и лежала, глядя на светящиеся наклейки со звёздами, которые они с Хэлли разместили в виде собственных выдуманных созвездий. Большая Рогатая Сова, Воин Снортикус, Две Сестры. Она так скучала по своей прежней жизни, что казалось, будто её выворачивает наизнанку. Скоро Хэлли окажется в одном из медицинских учреждений, куда люди попадают, когда больница уже не может им помочь. Где нет надежды на то, что она вернётся к нормальной жизни, что она вернётся домой, что их семейная жизнь в один прекрасный день вновь станет прежней.

Каждой клеточкой своего тела Марен молилась, чтобы её лекарство подействовало.

6

Сон всегда был один и тот же, почти идеальная копия воспоминаний, которые каждую ночь наполняли спящий мозг Марен.

Она сидела на пассажирском сиденье отцовской машины, за рулем – её сестра. Хэлли только что получила права, и их мама тревожилась из-за того, что она водит машину одна, без взрослых, но Марен нужно было отвезти домой после танцевального класса, а все остальные были в тот день заняты. Марен пообещала следить, чтобы сестра не превышала скорости, и предупреждать об опасных участках дороги и водителях-лихачах.

– И я знаю, мисс Мэриголд сказала, что никаких дырявых колготок, но это была всего лишь такая крошечная дырочка, – сказала Марен, всё ещё расстроенная суровым разговором после уроков. Разве она виновата, что споткнулась на автостоянке?

– Хм, – сказала Хэлли, мигая поворотником.

– Ты меня вообще слушаешь? – спросила Марен.

– Ага, – пробормотала Хэлли.

– Ты меня не слушаешь, – возразила Марен.

Хэлли вздохнула:

– Я сосредоточена на вождении.

– Ты можешь слушать меня и вести машину одновременно. – Марен потрогала дырку на колготках – та выросла с размера ластика на конце карандаша до монеты в двадцать пять центов. – Что с тобой происходит в последнее время?

– Ничего. – Голос Хэлли звучал нарочито бодро.

– Я тебе не верю, – сказала Марен. – В последнее время ты ведёшь себя странно. Стала дёрганой, скрытной и всё такое прочее. Ты думаешь, что никто ничего не замечает, но я-то вижу.

– Ну, ты прямо маленький детектив. – Тон Хэлли был язвительным, что было ей совсем не свойственно.

Ноготь Марен зацепился за колготки и проделал рядом с первой ещё одну дырку. Стараясь не обращать внимания на ехидные слова сестры, она продолжила гнуть свою линию:

– У тебя появился парень, о котором никто не знает, или типа того?

Хэлли подъехала к светофору возле пристани, где швартовались все рыбацкие лодки, и стала ждать зелёный сигнал.

– Нет.

– Новая тайная подружка?

– Нет.

– За тобой следит ФБР, потому что добрый, но слегка подозрительный физик-ядерщик, а может быть учёная, попросила тебя припрятать её секретные файлы, а затем исчезла? – Марен демонстративно посмотрела в боковое зеркало – мол, не следит ли кто-нибудь за ними?

– Нет! – Хэлли рассмеялась, но не так, как обычно.

Марен невольно заподозрила что-то неладное. Не в привычках Хэлли иметь от неё секреты.

– Что же тогда? – обиженно спросила она.

– Я же сказала тебе: ничего.

Хэлли медленно тронулась с места. Их мама всегда ждала на этом перекрёстке дольше, чем обычно. Она всегда повторяла Марен и Хэлли одно и то же предупреждение: «Здесь будьте особенно осторожны. Когда солнце светит в глаза, многие плохо видят и не замечают светофор. Всегда ждите до тех пор, когда можно будет безопасно ехать дальше».

Марен должна была напоминать обо всём этом сестре. Её сонное «я» произнесло эти слова, но её рот не издал ни звука. Загорелся зелёный свет, и Хэлли нажала на газ.

Прямо из ниоткуда возник тяжело нагруженный старый пикап. Воздух как будто взорвался, их машина отлетела в сторону и резко развернулась. Колеса заскрежетали по асфальту. Сверкая в лучах полуденного солнца, осколки стекла полетели на Марен. Красные пятна смешались с поблёскивающим стеклом. Кто-то закричал, но Марен не знала кто. Возможно, она сама. На том месте, где сидела Хэлли, образовалась чёрная дыра. Марен её не видела. Не могла смотреть на это место. Не могла смотреть. Не могла.

* * *

Марен резко открыла глаза. Её простыни были влажными от пота, в тяжёлой голове бешено стучал пульс. Снаружи дождь барабанил по крыше и булькал в водосточных канавах. Она включила свет, чтобы прогнать последние следы кошмара, и закрыла лицо руками. Хэлли, Хэлли, Хэлли.

Её красивая, весёлая, до абсурда умная сестра. Та, которая научила её завязывать шнурки, читать, незаметно таскать из кухни печенье. Обладательница чёрного пояса по тхэквондо и заводила во всех играх. Которая, даже когда они ссорились и ненавидели друг дружку, была готова насмерть сражаться за Марен. Которая однажды шла пешком до дома Кертиса Мэйхью лишь затем, чтобы сказать ему, что он лживый, гнойный прыщ, который заслуживает того, чтобы его прихлопнули.

Марен не напомнила Хэлли, что нужно подождать на светофоре, и вот теперь её сестра превратилась в лежащую в постели куклу. Марен даже не знала, находилась ли она вообще в своём теле, – все эти мудрёные слова врачей о функциях мозга и прогнозах никак не объясняли, где на самом деле была Хэлли, вернётся ли настоящая она когда-нибудь к прежней жизни. Но Марен старалась об этом не думать. Главное, продолжать попытки. Она всем сердцем надеялась, что Хэлли всё ещё здесь, что сегодня она летала во снах. И что этот полёт начнет исцелять её.

Коричневый мотылёк вернулся, снова и снова бросаясь на лампочку в комнате Марен, как будто хотел от лампочки чего-то такого, чего та не могла ему дать. Марен понимала, что чувствовал бедняжка. Открыв деревянную шкатулку, набитую крошечными пакетиками, она достала один, кипельно-белый. От него пахло мятой и ватой. Сон-ластик. Лишь чистый белый цвет и мягкость. После снов-ластиков Марен на следующий день чувствовала себя странно опустошённой, но это лучше, чем всю ночь вертеться, возвращаясь во сне к той аварии, пока её не начинало тошнить. Чувствуя себя предательницей за то, что выбрала сон, который сотрет из памяти сестру, Марен сунула пакетик под язык.

7

– RENIFLEUSE DE CHAUSSETTES SALES![7]

Не обращая внимания на Анри, Марен обошла старинную маслобойку и встала за стойкой рядом с бабушкой. Лишта что-то помешивала в деревянной миске, а Анри клювом добавлял по одному маленькие чёрные кусочки.

– Я до сих пор понятия не имею, где он берёт эти слова, – пробормотала бабуля. – Твоя племянница не нюхает грязные носки, Анри. – Она пальцем взъерошила серые перья на его груди, и попугай зачирикал. – Я даже представить себе не могу, что птица может знать о носках. Остерегайся этой коробки с пчелиными жалами, дорогая.

Хотя коробка с жалами была закрыта и заклеена скотчем, Марен, ставя за прилавком рюкзак, опасливо отодвинулась от неё. Она заглянула в миску Лишты и мгновенно пожалела о своём любопытстве. В миске в какой-то комковатой сырной массе плавали жуки.

– Жуков больше не надо, Анри, – сказала Лишта. Попугай издал пронзительный крик и подлетел к своей миске с едой, где начал разбрасывать во все стороны птичий корм. – Марен, ты не подержишь эту штуку? – Лишта указала на вторую миску, поверх которой она накинула квадратный лоскут ткани.

Отпрянув как можно дальше назад, Марен придерживала края ткани, а Лишта ложкой накладывала смесь жуков и сыра. Когда бабушка закончила, Марен помогла ей подобрать края лоскута и подержала их, пока Лишта обвязывала их бечёвкой и затягивала узел. От едкой жидкости у Марен заслезились глаза.

– Я всё равно не понимаю, почему кто-то специально покупает это, – сказала она, вспомнив свой сон об автомобильной аварии прошлой ночью.

Лишта отнесла узелок с чашей к камину в углу и повесила на крючке перед дымящимися углями. Затем поставила под узелок миску, чтобы собрать капли.

– Какой бы скучной или грустной ни была жизнь людей, после кошмара она всегда кажется лучше.

Марен не была уверена, что согласна с этим. Она тосковала по своей скучной прежней жизни – вот если бы вернуть её было так же легко, как проснуться! Она скучала по дням, когда самое худшее, что случалось с ней, это отсутствие чистых носков, потому что Хэлли втихаря таскала их у Марен. Возвращаясь ещё дальше в прошлое, она тосковала по тем дням, когда могла ходить по коридорам школы без насмешек и шёпота за спиной. Прошлый год катился под гору, как сорвавшийся с горы снежный ком, набирая по пути скорость. Цепляя за собой палки, камни и валуны. Сметая на своём пути деревья, людей и здания.

Шаффл, носок, шаг, шаффл, носок, шаг.

– Помнишь ту женщину, которая вчера заходила в магазин? – спросила Марен. Лишта кивнула, и Марен продолжила: – Какое-то время спустя я столкнулась с ней в больнице. В детском отделении.

– Вот как? – открыв квадратную стеклянную банку, Лишта рассыпала на листе бумаги белые крупинки. Это была снотворная соль – растворимые кристаллы, которые Лишта собрала в каком-то секретном месте, о котором она ещё не рассказывала Марен. Без одной из этих гранул в каждом пакетике сон ни за что не сработал бы нужным образом. Гранулы также помогали людям уснуть и увидеть сон.

– Она стояла в коридоре и подслушивала, когда мы были в палате Хэлли, – сказала Марен. – Мисс Мало, верно?

– Якобы-мисс-Мало. – Взяв пинцет, Лишта начала добавлять снотворную соль, по одной крупинке, в ряд пакетиков с полуфабрикатом. – Я сомневаюсь, что это её настоящее имя.

– Почему?

– В контракте несколько месяцев назад она указала своё имя как София, но затем написала его как Софья.

– Да, довольно подозрительно, – сказала Марен.

Лишта легонько подула на снотворную соль, чтобы активировать её. Эту работу не мог сделать никто, кроме членов семьи Марен, – именно так в игру вступала магия снов.

– Много лет назад девочка примерно твоего возраста зашла в магазин, бледная и дрожащая от ярости. Она попросила продать ей кошмар… худший кошмар из всех, что были в магазине.

Руки Марен покрылись гусиной кожей.

– Как её звали?

Лишта вздохнула:

– К сожалению, не помню, дорогая. Я спросила её, зачем ей кошмар, и она ответила, что он для её брата. Что он якобы подсунул ей что-то, пока она спала, и ей приснилось, будто её съел питон размером с крокодила. Он медленно проглотил её ступню, лодыжку, колено – ну, ты понимаешь, – и она не могла пошевелиться или даже закричать.

Каблук, шаг, каблук, каблук – простучали ноги Марен. Она никогда не слышала про этот кошмар, но, похоже, он был ужасен.

– Девушка не спала несколько недель, – сказала Лишта. – Каждый раз, когда она пыталась заснуть, сон возвращался, хотя она запирала дверь и окно своей спальни. Видишь ли, даже после того, как кошмар прошёл, его влияние на её мозг сохранялось. – Лишта сложила на животе руки с узловатыми суставами. – Вот почему, моя дорогая, у нас есть это правило о снах и согласии.

Чтобы скрыть от бабушки пылающие щёки, Марен смахнула со стойки грецкий орех и нагнулась, сделав вид, что ищет его. Она не дала Хэлли кошмара, лишь безобидный сон, в котором человек летает.

– Конечно, я никак не могла продать этому бедному ребёнку кошмар, – сказала Лишта. – Чтобы противодействовать последствиям кошмара, я дала ей бесплатно сон-ластик, горстку успокаивающих снов и смешной сон со змеёй. Я напомнила ей, что мы не продаём кошмары несовершеннолетним, и пыталась убедить её, что месть – не лучший путь к исцелению. Но она отказалась меня слушать. Она обозвала меня множеством нехороших слов и пулей вылетела из магазина. Предполагаю, что её семья переехала, потому что я её больше не видела. До её возвращения несколько месяцев назад.

– Мне плохо даже думать о том, что с ней случилось, – сказала Марен.

– Да, это большое несчастье. – Лишта вытерла руки о фартук. – Но мне не нравится, что она всё ещё ищет кошмары, и особенно мне не нравится то, что она увязалась за тобой. Хочу поспрашивать, помнит ли кто-нибудь эту девушку и знает ли её настоящее имя. И если увидишь её снова, пожалуйста, скажи ей, что я хотела бы поговорить с ней.

Марен обрадовалась: по крайней мере, хотя бы один взрослый согласился с тем, что здесь что-то было не так.

– JOLIE JOLIE MADEMOISELLE![8] – проверещал Анри, подталкивая клювом по стойке медную английскую булавку.

– Ты добавила её брата в чёрный список? – спросила Марен.

– Я никогда с ним не встречалась, – ответила Лишта. – Я продала только один из тех снов с питоном… мужчине средних лет, поэтому я предположила, что брат девушки украл или купил у него этот сон. Я на всякий случай внесла в чёрный список того человека и с тех пор привыкла запирать кошмары в сейф.

Марен представила себе змею размером с крокодила, проглотившую её ногу, и её передёрнуло.

– Я рада, что ты так поступила.

Лишта положила морщинистую руку на нежную руку Марен.

– Постарайся не переживать об этом, дорогая. Рассказать тебе о той шепчущей пыли, которую я нашла?

– Да! – крикнула Марен так громко, что испугала Анри. Попугай уронил английскую булавку на пол и разразился длинной чередой французских ругательств.

С лукавым блеском в глазах Лишта повернула кодовый замок сейфа. Она вытащила из него банку и, открыв крышку, стряхнула на белый лист бумаги несколько пылинок. Затем они с Марен склонились над ними. На вид это была обычная пыль, серая и тусклая. Да и пахла она как обычная пыль, хотя Марен старалась не вдыхать слишком сильно, чтобы не втягивать крупинки в нос.

– У нас уже есть как минимум двадцать различных видов пыли, – сказала Марен. – Что в ней особенного?

– Прямо в центре Коннектикута находится колледж, – ответила Лишта. – Там уйма больших старых деревьев и зданий из красного кирпича. В дальнем углу центра искусств под какой-то лестницей есть изогнутый альков.

Марен ждала, зная, что рассказы Лишты обретают смысл, лишь когда подходят к концу.

– Если встать на одном конце изгиба и закинуть голову к потолку, а кто-то другой встанет на другом конце, можно прошептать что-нибудь, и второй человек услышит тебя, как если бы ты стоял рядом, – продолжила Лишта. – Это комната шёпота. И я собрала эту пыль с внутренней стороны арки.

– Звучит круто, – сказала Марен. – Что этот шёпот будет делать во сне?

Лишта перескочила с одной ноги на другую в своей старушечьей версии чечётки.

– Это позволяет твоему шёпоту проникнуть сквозь слои сознания.

Марен наклонила голову и уставилась на танцующую бабушку.

– Слои чего?

– Сознания. – Лишта легонько подтолкнула край бумаги, и частицы пыли сдвинулись. – Проще говоря, это позволяет разговаривать со спящим, пока он спит. Он услышит тебя, не просыпаясь.

Мысли Марен разбежались одновременно в миллион направлений, но всё время возвращались к Хэлли. Она могла бы попросить Хэлли проснуться. Назвать ей миллион причин, почему она должна поправиться, напомнить ей о жизни, которая всё ещё ждёт её. Девять дней – этого времени хватит, чтобы убедить сестру.

– А спящие могут ответить? – спросила она, почти затаив дыхание.

– Может, да, а может, и нет, – ответила Лишта. – Слова людей часто кажутся им нормальными во сне, но ответы спящих звучат как тарабарщина. Или вообще ничего не слышно.

Ноги Марен пустились в пляс. Даже если Хэлли ей ничего и не ответит, но сама возможность подобного разговора была восхитительна! Конечно, имелось несколько мелких препятствий. Во-первых, ей вообще не следовало давать Хэлли какие бы то ни было сны, не говоря уже о снах, присыпанных шепчущей пылью. Во-вторых, пыль, о которой идёт речь, была заперта в сейфе, а кода, позволяющего открыть замок, Марен не знала.

– Это крайне опасная вещь в руках несведущего человека, – продолжила Лишта. – Представь, каких бед можно натворить, повлияв на чьё-то подсознание. Что можно сказать спящему человеку, во что можно заставить поверить. Заставить что-то сделать.

Положив подбородок на прилавок, Марен ждала, когда с пылью что-нибудь произойдёт, вдруг пыль что-то прошепчет.

– Но вдруг это единственный способ поговорить с человеком?

Лишта сложила бумагу пополам и осторожно ссыпала пыль обратно в банку.

– Я отлично знаю, о чём ты думаешь, дорогая, и мой ответ отрицательный.

В уголках глаз Марен собрались слёзы. Лишта опёрлась подбородком на прилавок рядом с ней и вздохнула.

– Я понимаю тебя. Мне самой очень трудно не хотеть того же. Все страшно скучают по твоей сестре. Но мы не знаем точно, как это работает, сколько порошка нужно и что произойдёт. Ведь её мозг всё ещё исцеляется, и не хотелось бы усложнять ему работу. – Лишта вгляделась в несчастное лицо Марен, и её голос смягчился. – Пока мы не сможем проверить это на здоровом спящем человеке, это просто небезопасно, моя дорогая.

– PETITE SOURIS SOURNOISE![9] – Анри слетел с полок, пронёсся над головой Марен и бросил на прилавок рядом с Лиштой конфету в обёртке.

– Марен – не хитрая мышка. – Лишта развернула конфету и отправила в рот.

Ноздри Марен защекотал резкий запах гвоздики. Со стороны Анри было невежливо не принести конфету и ей, но она была рада, что попугай этого не сделал.

– Хотя, возможно, неплохо было бы проверить действие пыли, – продолжила Лишта и задумчиво хмыкнула: – Если бы кто-то из нас говорил на мышином языке.

Марен закатила глаза и посмотрела на попугая. Тот деловито рассыпал жуков по прилавку. Лишта отказывалась сажать Анри в клетку. По её словам, это вызывало у него тревогу, и он испускал ужасные газы, а Марен вечно приходилось убирать за ним перья и помёт.

– Пообещай никогда никому не рассказывать об этой пыли и не давать её своей сестре. – Седые брови Лишты образовали прямую линию. – В противном случае тебя ждут те же последствия, что и всех остальных. Мне придётся запретить тебе приходить в магазин.

Левая нога Марен выскользнула вперёд, постучала по полу и скользнула обратно.

– Обещаю.

Если она сдержит это новое обещание, это уменьшит её вину за то, что она нарушила предыдущее? «Интересно, – подумала Марен, – видит ли Лишта стыд в моих глазах?»

В рюкзаке Марен раздалась электронная трель. Она вытащила телефон, благодарная за то, что бабушку прервали.

– Милая? – Голос мамы, резкий, пронзительный. – Ты слышишь меня? Я в больнице.

Марен приготовилась к худшему:

– С Хэлли всё в порядке?

– Да, да. – На линии что-то затрещало, а потом звук пропал. Затем голос мамы вернулся на середине предложения: –…не возлагать слишком большие надежды, но, боже мой, я только что позвонила твоему отцу, и он…

– Мама, подожди, – перебила её Марен. – Можешь начать сначала?

– Она улыбнулась! – крикнула в трубку мать. – А медсестра сказала, что твоя сестра даже смеялась пару секунд.

Телефон Марен соскользнул с её плеча и чуть не упал.

– Хэлли? Смеялась? Когда?

Лишта приподняла брови, и, пока мама говорила, Марен показала ей поднятый большой палец.

– Рано утром. На рассвете. Я сейчас с ней, но она больше не улыбается. Врачи сказали, что это не значит, что в ближайшее время она проснётся полностью, но это хороший знак.

«Ура, у меня получилось! – подумала Марен. – Сны ей помогают».

– Я сейчас приеду, – сказала она.

– Это было бы замечательно, милая. Я должна срочно ехать на работу. Мне пришлось перенести все утренние встречи на более позднее время днём.

– Буду там, как только смогу.

Повесив трубку, Марен была готова кричать от радости.

– Хэлли рассмеялась! – сказала она Лиште, пытаясь надеть рюкзак. Возможность вернуть сестру была сродни Рождеству, Четвёртому июля, появлению на свет новеньких котят и выигрышу в лотерее – и всё это перемешанное в одно потрясающее событие.

– Ты запри дверь, а я тем временем подъеду на машине. – Лишта сняла с крючка на стене свой вместительный ридикюль, чмокнула Анри в пернатую макушку и бросила в его миску горсть семян. – Приглядывай тут за всем, пока нас не будет, Анри.

– AU REVOIR, PETITE CROTTE DE NEZ[10], – отозвался Анри.

Марен послала ему воздушный поцелуй и шагнула в магазин пишущих машинок, Лишта зашагала за ней следом.

– Ой! – С пути торнадо по имени Марен отскочил бородатый мужчина с безупречной причёской. Это был Алексей Алиев, парикмахер из салона мистера Альфредо.

– Прошу прощения, мы закрываемся, – сказала она, и подошвы её кроссовок нетерпеливо зашуршали в пыли.

Алексей сделал несчастное лицо, и уголки его губ спрятались в бороде.

– Добрый день, дорогой, – сказала Лишта. – Мы закроемся всего на пару часов, а потом вернёмся. У нас… полная противоположность чрезвычайной ситуации. Как бы вы это назвали? Античрезвычайная ситуация?

Алексей промямлил что-то невнятное. Марен захотелось поскорее выставить его из магазина, но Лишта внимательно посмотрела на мужчину:

– С вами всё в порядке?

– Пустяки. – У Алексея задрожала борода.

Лишта положила руку ему на плечо:

– Расскажите.

– Вот уже неделю мне снится жуткий кошмар, – ответил он. – Я надеялся, вы дадите мне средство, способное избавиться от кошмара. Это возможно?

– Не надо так нервничать, – сказала Лишта тихим успокаивающим голосом. – Конечно, я могу помочь. Но для начала почему бы вам не рассказать мне о вашем сне?

Шаффл, меняем ногу, шаффл топ.

Марен хотелось пожалеть Алексея, но ещё больше ей хотелось увидеть широко открытые голубые глаза сестры.

Лишта повернулась к ней:

– Милая, почему бы тебе не поехать на автобусе? Я поеду в больницу чуть позже.

Обычно поездка в автобусе вместо поездки с Лиштой в машине заставила бы Марен раздражённо поморщить нос. Сегодня ей было всё равно – даже если бы ей пришлось идти в больницу пешком. Или допрыгать туда на одной ноге. Босиком.

– Надеюсь, скоро вы почувствуете себя лучше! – Марен обернулась к Алексею и сочувственно и вместе с тем ободряюще улыбнулась ему. – Увидимся, бабуля!

8

Автобус прибыл на остановку на двадцать секунд позже Марен. Она взбежала по ступенькам, оплатила проезд и села у окна. Воздух пузырился удачей, и всё вокруг как будто стало чётче очерченным.

Трам-пам-пам, трам-пам-пам, пятка – мысок – пятка – отбивали её туфли по грязному полу.

Магазин «Свежее и зелёное» всё ещё был закрыт, вход в него был затянут жёлтой лентой с надписью «ОСТОРОЖНО». Перед входом, бурно жестикулируя, стояли мужчины в белых комбинезонах и сетчатых шляпах-масках. Не иначе как пытались найти решение, например, перенести осиное гнездо в какое-то другое место. Куда-нибудь очень далеко, надеялась Марен. Она вздрогнула, смахнула с обнажённых рук воображаемых смертоносных насекомых и проверила рюкзак на предмет шприца-карандаша. Однако испортить ей настроение было невозможно. Она вылечит Хэлли на целых девять дней раньше.

На Мейн-стрит почти не было машин, а всё потому, что этот день был полон счастливой энергии. Когда автобус катил мимо гавани, над ним пролетела чайка, сжимая в когтях покрытый блестящими брызгами пончик. Марен рассмеялась так громко, что сидящая перед ней пара обернулась. Ей было всё равно. Снежный ком её жизни, катившийся под гору, наконец разлетелся на части, и внутри его оказался блестящий золотой самородок.

Возле больницы Марен выскочила из автобуса. Тот ещё не успел отъехать, а она уже вбегала в здание. Двери лифта открылись ещё до того, как она нажала кнопку, потому что сегодня карма и судьба совместно работали на неё, и обе благоволили. Кабина поплыла вверх, но, как ни странно, её желудок не наполнился привычным страхом. Сегодня Хэлли снова откроет глаза, увидит сестру и поймёт, что пора окончательно проснуться.

Марен с топотом промчалась по коридору детского крыла клиники. На бегу она показала язык улыбающемуся единорогу, помахала медсёстрам на санитарном посту и уже собралась ворваться в палату Хэлли, когда дверь открылась и оттуда вышел старик. Это был капитан Перри, тот самый, который случайно сбил их своим пикапом. Он прожил в Рокпул-Бей даже дольше, чем Лишта. Его рыболовная магия творила чудеса: дельфины, киты и акулы никогда не попадали в его сети, а только здоровые взрослые рыбы из устойчивых популяций.

– Здравствуйте, мисс Партридж. – Перри снял капитанскую фуражку и грустно улыбнулся. После аварии он навещал Хэлли каждый день, читал ей вслух книги и играл на губной гармошке песни, послушать которые собирались все медсёстры. Сегодня он захватил с собой экземпляр «Острова сокровищ» в кожаном переплёте и туристический журнал о красотах Флориды.

– Как у неё дела? – спросила Марен. Ей не терпелось поскорее попасть в палату.

– Хорошо, хорошо, – ответил капитан Перри. – Я слышал, что она разок рассмеялась. Представляю, как это было чудесно! Будем надеяться, это повторится снова.

– Непременно. Я в этом уверена. – Помахав на прощание капитану Перри, Марен наконец проскользнула в палату и закрыла за собой дверь.

Глаза Хэлли были закрыты. Мониторы попискивали так же, как и всегда. На груди, как обычно, аккуратно лежало одеяло.

– Привет, старшая сестра. – Марен наклонилась над ней, пристально следя за малейшим движением ресниц или губ, но никакого трепета не было. Она подула сестре на бровь. Снова ничего. Марен придвинула стул так близко к кровати, что для её ног не оказалось места, поэтому она подвернула их под себя, а локти положила на матрас Хэлли.

И смотрела.

И ждала.

И смотрела.

– Бабушка рассказала мне про шепчущую пыль, – сказала Марен, чтобы заполнить тишину. – Если дать её человеку, пока он спит, можно поговорить с ним во сне. Разве не круто? – Она вздохнула. – Но она не разрешает мне поговорить с тобой. Понятия не имею, слышишь ли ты меня сейчас или нет. Ты меня слышишь?

Хэлли не ответила. Умом Марен этого и не ожидала, но крупица надежды всё же оставалась.

– Хотя бы разок пошевели пальцем, чтобы сказать «да», – взмолилась Марен, упрямо отказываясь терять надежду. Но Хэлли даже не шелохнулась. Ни подёргивания век, ни мигания, ни улыбки.

Часы неумолимо отсчитывали время, и Марен стала постукивать ногой. Её руки начало покалывать. Икры свело судорогой. Голова отяжелела. Не сводя глаз с сестры, она откинулась на спинку стула. Медицинские аппараты пищали и пощёлкивали, но Хэлли даже не шелохнулась. Марен захотелось в туалет, но она боялась, что если хотя бы ненадолго выйдет, то упустит важное движение.

– Проснись, – прошептала она. – Проснись, проснись, проснись.

Вошла медсестра в медицинской пижаме с Микки-Маусом на груди.

– Привет, Марен, – сказала она.

– Привет. – Марен стало стыдно, что она не знает имени медсестры. – Она больше не смеялась?

– После того как твоя мама уехала, больше нет. – Медсестра поправила капельницу Хэлли и записала что-то в свой блокнот. – Я буду скучать по ней на следующей неделе.

Марен ахнула:

– Но она улыбнулась?

Медсестра опустила блокнот, и её глаза наполнилась жалостью.

– Да, и это большой прогресс. Но её выздоровление будет долгим марафоном, а не бегом на короткую дистанцию.

Марен не сразу поняла, почему медсестра протягивает ей салфетку. Но затем до неё дошло: да ведь она плачет! Она чувствовала себя беспомощным младенцем.

– Уиттакер лучше оборудован для марафона, чем мы. – Медсестра погладила Марен по плечу, и та расплакалась ещё сильнее. Уиттакер, как и Стерлинг, был клиникой длительного ухода, а не местом для тех, кто начал просыпаться и возвращаться к нормальной жизни. Расположен он был даже дальше, чем Стерлинг, почти в часе езды на машине.

– Может, мне кому-то позвонить, чтобы за тобой приехали? – спросила медсестра, протягивая Марен ещё одну салфетку.

– Моя бабушка уже едет. – Голос Марен подрагивал от слёз. Лишта должна была приехать давным-давно, но, видимо, проблемы Алексея были важнее. – Мы думали, что Хэлли просыпается.

– Однажды она непременно проснётся. – Выражение лица медсестры было Марен хорошо знакомо. Это была улыбка типа «всё в порядке, хотя я понятия не имею, так ли это на самом деле». Точно такой же она сама недавно одарила Алексея. Пробормотав слова благодарности, Марен высморкалась, а медсестра ушла проведать других пациентов.

– Хэлли, – прошептала Марен. – Просыпайся.

Но тут зазвонил её телефон. Она неохотно оторвала взгляд от сестры. На экране появились текстовые сообщения от бабули Лишты, которая была не в ладах с сотовыми телефонами:

Моя машина неза водится

незавод ится

Мояма шина не заводится

Моя машина сломал ась, буду как только смогу

Марен встала, чтобы размять затёкшие ноги. Проверила, дышит ли Хэлли, и попыталась разглядеть на её губах хотя бы малейший намёк на улыбку, на малейшую складочку смеха в уголках её глаз. Ничего.

Её рука потянулась к карману, где лежали два последних пакетика с летающим сном. Марен быстро покосилась на дверь. Через десять секунд пакетик со сном уже лежал под языком Хэлли. Марен стояла рядом с сестрой и ждала, пока часы отсчитывали секунды. Минута. Две минуты. Она проверила рот сестры. Пакетик растворился, но ни один мускул на лице Хэлли не дрогнул. Марен принялась расхаживать по палате. Десять минут. Двадцать. Когда людям снятся сны, их глазные яблоки подёргиваются под закрытыми веками, но с Хэлли этого не происходило. Сон должен был начаться уже давно, но её лицо по-прежнему было неподвижным, а губы – почти белыми.

Ничего не получилось.

Выбежав в коридор, Марен помчалась к двойным дверям, перескочила через порог и побежала дальше. Её ноги не хотели останавливаться, чтобы дождаться лифта, поэтому она нашла лестницу и с громким топотом устремилась вниз.

«Будьте осторожны на лестнице», – прозвучал в её голове мамин голос. Марен хотела быть осторожной – ещё не хватало, чтобы у мамы вместо одной стало две дочери с черепно-мозговыми травмами, но она не смогла остановиться. Наконец она выбежала на первый этаж, пролетела вестибюль и пулей выскочила наружу.

От противоположной стороны автостоянки только что отъехал автобус. Марен прислонилась к шершавой кирпичной стене. Да, сегодня никакого везения. Ничего не изменилось. Она дала сестре глупый сон, от которого та улыбнулась, но так и не проснулась. Сны – не лекарство. Она села на покрытый резиной участок тротуара. Рядом с ней появилась пара туфель на высоких каблуках. Ей на колено упал высохший коричневый лепесток розы.

– Извините меня, – сказала она, стряхивая лепесток.

– А вот это вряд ли. – Женский голос, острый, как шип розы.

Марен так быстро подняла глаза, что едва не завалилась на бок.

– Снова вы…

Женщина из магазина снов, Якобы-мисс-Мало, пожала плечами и оторвала от букета засохших мёртвых роз ещё один лепесток. Над её левым ухом сидел оранжевый мотылёк с чёрными кругами на крыльях, похожими на глаза.

– Я видела, что ты дала своей сестре, – сказала она, глядя на стоянку. Её накладные ресницы были густыми, как кисточки. Марен попыталась встать, но женщина впилась каблуком в подол её длинной футболки, пришпилив к земле.

– Ну и что? – Марен скрестила руки и попыталась придать себе вид, будто она была совершенно счастлива на своём месте.

– Ты не имеешь права давать людям сны без их согласия, – сказала Якобы-мисс-Мало.

– Это вам, покупателям, нельзя давать их. – Марен изо всех сил пыталась говорить спокойным ровным голосом. – Те из нас, кто работает в магазине, не обязаны соблюдать это правило.

Ещё один лепесток упал на волосы Марен, и она смахнула его.

– Думаю, ты врёшь, – сказала женщина.

– У нас свободная страна. – Марен тихонько кашлянула. – Вы можете думать что хотите.

Острый мыс туфли качнулся в сторону, но каблук по-прежнему впивался в подол Марен. На женщине были бледно-розовые колготки.

– Интересно, что бы сказала твоя дорогая бабушка, если бы узнала, что ты натворила.

– Ей было бы всё равно. – Марен ненавидела собственный голос, который был готов сорваться на крик.

– Давай это узнаем, хорошо? – Женщина вытащила из сумочки гладкий серебристый телефон. – У меня здесь есть её номер.

В иных обстоятельствах бабуля Лишта никогда бы не поверила рассказам случайного человека о Марен. Но всего несколько часов назад Марен специально просила бабушку дать сны для Хэлли. У неё закружилась голова.

Женщина постучала ногтями по экрану телефона, и Марен услышала на другом конце линии гудок. Если Лишта поверит, она запретит Марен даже входить в магазин. Одна только мысль о том, что она может потерять все полученные у бабушки знания о премудростях сбора нужных компонентов, измерения и смешивания, была для Марен невыносима. Не говоря уже о том, что ей очень нравилось проводить время с Лиштой.

– Выключите телефон! – пискнула она. Женщина выгнула изящно выщипанную бровь, и Марен добавила: – Пожалуйста.

Из телефона раздался приглушённый голос Лишты:

– Алло? Алло! Кто это?

Марен энергично жестикулировала, обращаясь к этой женщине. Если Лишта запретит ей ходить в магазин, ей придётся снова весь день бродить тенью по пустому дому, пока родители будут на работе, а Хэлли – за много миль от неё. У неё не будет ни друзей, ни сестры, ни родителей… ни бабушки.

– Пожалуйста, – повторила она, и на этот раз её голос сорвался на плач.

Большой палец женщины завис над экраном телефона.

– Просто скажите мне, чего вы хотите, – произнесла Марен.

Накрашенный помадой сливового цвета рот Якобы-мисс-Мало расплющился, как у змеи, и она сунула телефон обратно в сумку.

– Мне нужна дюжина кошмаров, – сказала она. От холода в её голосе по спине Марен побежали мурашки. – Самых ужасных, какие ты только видела. От тех трёх последних не было никакого толка.

Марен тяжело сглотнула:

– У нас имеются всевозможные кошмары. Если вы просто зайдёте в магазин завтра, я могу…

– Неужели я похожа на идиотку? – Женщина сильнее вдавила каблук в футболку Марен и проделала в ней дыру. – Ты принесёшь мне эти сны завтра, и смотри, ни слова бабушке, иначе я скажу ей, что ты пытаешься влезть в мозг своей бедной сестры.

Марен хотела толкнуть женщину, пнуть её ногой по голени, столкнуть в мусорный бак. Но девочка оказалась в ловушке, и женщина это знала.

– Зачем вам так много? – спросила она. – Можно просто покупать их по три зараз. Никому не нужно больше трёх кошмаров за ночь.

Якобы-мисс-Мало усмехнулась:

– У меня к ним довольно… большой аппетит.

Марен не могла даже представить, к чему приведёт такое количество кошмаров одновременно. Такой ужас способен изменить человека. Вдруг это уже и случилось? Может, они предназначаются вовсе не ей? Кожа Марен сделалась липкой. Двери больницы тихо распахнулись, и из них вышел мальчик в синей футболке.

– Амос! – крикнула Марен, размахивая руками и порываясь встать.

Амоса явно удивила её внезапная вспышка дружелюбия, но он направился к ним. Остроносые туфли оторвались от края футболки, и Марен облегчённо обмякла.

– Завтра. Здесь. В это же время. – Женщина уронила букет мёртвых роз и пошла прочь.

9

– Кто это такая? – Амос поднял с тротуара остатки увядшего букета роз.

– Покупательница. – Внезапно стоянка как будто накренилась и закружилась мазками акварельных красок. Марен опустила голову на колени, отчаянно надеясь, что её не вырвет в присутствии Амоса.

– Она жуткая, – сказал он, запихивая мёртвые цветы в ближайший мусорный бак.

– Знаю.

Стук каблуков женщины стих, и тошнота постепенно улеглась. Марен подняла глаза и увидела, как таинственная шантажистка садится в зелёный седан.

– Что она тебе говорила? – полюбопытствовал Амос. – Похоже, она стояла на твоей футболке.

– Она… э-э-э… просто хотела поговорить со мной о кое-каких вещицах из магазина.

– О пишущих машинках или снах?

– Это так важно? – Хотя она и сочувствовала состоянию его дедушки, Марен не хотела разговаривать с Амосом дольше, чем это было необходимо. Он подружился с мальчишкой, который превратил жизнь Марен в сущий кошмар, и когда она сказала Амосу, что он должен выбирать между ней и Кертисом, Амос выбрал этого хулигана.

– Эй, это снова она? – Амос указал на зелёную машину, которая объехала стоянку по периметру и теперь катила прямо к ним.

У Марен перехватило дыхание. Пока машина проезжала мимо, Якобы-мисс-Мало в упор посмотрела на девочку. В её тёмных глазах было нечто непостижимое, взгляд холодный, как у рептилии.

– Может, нам зайти внутрь, пока она не уехала? – предложил Амос.

Мигнув задними фарами, зелёная машина завернула за угол. Марен вздрогнула и кивнула. Возможно, позависать какое-то время с Амосом – не самый худший вариант.

Он пропустил её внутрь.

– Как ты думаешь, стоит рассказать о ней кому-нибудь?

– Нет! – воскликнула Марен. Она не хотела кричать, но не удержалась. Меньше всего ей хотелось, чтобы эта жуткая женщина рассказала персоналу больницы, что Марен засунула что-то в рот лежащей в коме пациентке.

– О’кей. – Амос плюхнулся в кресло в холле и вытащил телефон.

– Не смотри на меня так, – сказала Марен.

Он побарабанил пальцем по экрану.

– Это как?

– Как будто хочешь сказать, что я с приветом, а ты нормальный, и я неким образом своей странностью подвергаю опасности твоё здоровье.

Амос не отрывал глаз от телефона, но уголки его рта едва заметно дёрнулись.

– Если ты напишешь обо мне Кертису, клянусь, я тебе врежу, – предупредила Марен.

Смех Амоса эхом отлетел от высокого потолка.

– Я пишу маме. Она спрашивает, во сколько я вернусь домой.

– Понятно. – Марен не могла вспомнить, когда в последний раз мама задавала ей этот вопрос. Они проводили в больнице столько времени, что он просто утратил смысл. Иногда ей казалось, что она потеряла в той аварии и своих родителей, как будто в их новой жизни, которая вращалась вокруг работы и больницы, они просто перестали её замечать. Теперь Марен замечала одна только бабушка Лишта.

Интересно, что будет, если позвонить в полицию? Может, эту женщину арестуют за запугивание и шантаж ребёнка? Но если ей предъявят обвинения и состоится суд, у той будет возможность высказаться, и она расскажет всем, что сделала Марен. Этого Марен не могла допустить.

– Проголодалась? – спросил Амос.

В животе Марен заурчало.

– Немного. – Это была явная недомолвка. После завтрака она ничего не ела.

– В здешнем кафетерии очень вкусные пирожные, – сказал Амос.

– В больничном кафетерии? – В первые дни после аварии Марен съела достаточно скверных гамбургеров и недоваренных макарон, чтобы отнестись к заявлению Амоса с немалым подозрением.

– Угу. – Амос вскочил со стула и чуть не упал, наступив на шнурки. – Знаю, там довольно противно, но что касается пирожных – вкуснотища.

Марен посмотрела на остановку. Никаких признаков Лишты или даже зелёной машины мисс Мало. В животе вновь заурчало. Она достала телефон. Новых сообщений от бабушки не было, поэтому она написала своё:

Буду в кафетерии.

* * *

Насчёт пирожных в кафетерии Амос оказался на сто процентов прав. Марен стоило огромных трудов не зарыться носом прямо в огромный кусок плотного шоколада, смешанного со взбитыми сливками и вишнями. Она не могла сказать, как именно работает это пирожное: утоляет ли голод или чувство вины, но в любом случае ей стало лучше.

– Ты слышала о кафе-мороженом Мэйси Мэй? – спросил Амос, поглощая второй кусок торта с кокосовой посыпкой. Его волосы были длиннее, чем раньше, теперь они завивались над ушами и закручивались кудряшками на лбу.

– Нет, а что случилось?

– Прошлым вечером всё мороженое там растаяло. Морозильник вроде бы работает нормально, и невозможно понять, что же случилось. – Амос запихнул в рот кусок пирожного и продолжил говорить с набитым ртом: – Им придётся закрыться примерно на неделю, а потом начать практически с нуля.

Сначала продуктовый магазин, потом кафе-мороженое. А Хэлли всё никак не просыпается. И с чего она вообще взяла, что в Рокпул-Бей сегодня её ждут сплошные удачи?

– Как твоя сестра? – спросил Амос.

Кусок шоколадного пирожного застрял у Марен в горле.

– Мне сказали, что она улыбнулась и посмеялась секунду. Поэтому я поспешила сюда. – Она отложила вилку и прищурилась, глядя в стол, чтобы Амос не заметил её слёз. – Я на самом деле подумала, что она проснётся. Я около трёх часов смотрела на её лицо, но она даже не пошевелилась. Моё терпение на исходе. Мне хочется кричать.

– Это ведь хороший признак, ну, то, что она улыбнулась? – сказал Амос.

– Это да. – Марен воткнула вилку в комок глазури. – Но через девять дней её хотят перевести в другую клинику, ещё дальше отсюда. Трудно надеяться на её скорое выздоровление.

Амос долго жевал, затем отхлебнул молока.

– Это уже третий сердечный приступ моего дедушки. Каждый раз, когда это случается, я думаю: вот оно, конец, он умрёт, – но он всё ещё жив. Дело в другом – каждый раз, когда это происходит, он всё больше теряет память. – Амос посмотрел на Марен. Его глаза тоже были слегка влажными. – Это что-то противоположное надежде.

– Сочувствую, – сказала Марен.

Амос размял своё пирожное в плоский блин.

– Обидно, что я единственный навещал его всё это время. И я боюсь, что он умрёт, пока я здесь, и не знаю, как быть.

– Однажды, когда мои родители были на работе, я пришла к Хэлли, – сказала Марен. – Как вдруг все её медицинские машины запищали. Прибежали медсёстры, вызвали врачей и заставили меня выйти в коридор. Я же думала лишь о том, что Хэлли умрёт и моих родителей с ней не будет. И почему-то почувствовала себя виноватой.

Некоторое время оба молчали. Амос лепил из своего пирожного что-то вроде крепости, а Марен продолжала тихонько выбивать под столом чечётку.

– Кто у вас в этом году классная? – спросил он наконец.

– Я не смотрела списки, – сказала Марен. – Я хочу перевестись куда-нибудь ещё, но мама не разрешает, поэтому в сентябре я прогуливаю занятия, насколько могу.

Амос вскрыл пакетик с сахаром и высыпал вокруг своей крепости-пирожного, будто это речной песок.

– Я сказал Кертису, чтобы он перестал говорить про тебя всякое такое.

– Так он тебя и послушал! – ответила Марен. – Но это не помешало тебе общаться с ним.

Амос принялся увлечённо разгребать сахарный песок вилкой. Марен отодвинула тарелку.

– Почему ты дружишь с этим мальчишкой? Ведь он, наверное, не любит даже свою собаку.

Амос виновато пожал плечами:

– Его родители развелись в прошлом году, и его отец переехал в другой штат. Мы об этом почти не говорим, но иногда мне кажется, что он единственный, кто действительно понимает, что это такое.

– Наверное, я не понимаю, что это такое, но я тоже пыталась быть твоим другом, – сказала Марен.

– Знаю. – Амос съехал ниже на стуле. – Но у тебя была такая идеальная семья, и порой мне было трудно быть рядом.

Марен, пожалуй, не согласилась бы с тем, что её семья в то время была идеальной, но она отдала бы всё на свете, чтобы вернуть это время назад, чтобы иметь возможность драться с Хэлли из-за ванной и носков.

– Кертис не так уж и плох, когда других нет рядом, – сказал Амос. – В тот раз, во время ответного матча, когда я не смог поймать последний мяч в серии пенальти и мы проиграли, он пригласил меня к себе домой поесть пиццы. Я думал, что смогу убедить его не быть таким вредным и мы все сможем стать друзьями. Но потом ты разозлилась и заблокировала мой номер и не отвечала ни на звонки, ни на мои электронные письма. И я был совсем один и не знал, что делать. – Амос отложил вилку.

Марен вспомнила все эти мерзкие, злобные клички, которыми обзывал её Кертис. Она ненавидела, как другие дети смеялись вместе с ним только потому, что он насмехался не над ними. Она ненавидела его подлую тактику раз за разом повторять одни и те же выдуманные истории до тех пор, пока люди не начали им верить. За эти годы он нагородил о ней столько лжи, что она потеряла им счёт, но некоторые из его выдумок мучительно застряли в её памяти:

Когда Марен была младенцем, ей снились кошмары. Вот почему она сейчас такая уродина.

Марен такая страхолюдина, что вынуждена добавлять в сны, которые она продаёт, тайные ингредиенты, чтобы нравиться людям.

У сестры Марен другой папа. Вот почему Хэлли такая красивая, а Марен похожа на тролля.

Марен отодвинула стул. Скрежет ножек по плиткам пола эхом разнёсся по кафетерию.

– Лишь потому, что он вежлив с тобой, он не перестаёт быть ужасным человеком, – сказала она. – Спасибо за пирожное.

– Подожди, – позвал Амос, но Марен даже не оглянулась.

10

– Вот ты где!

Марен тут же проснулась. Она, словно кошка, свернулась клубочком на стуле рядом с кроватью Хэлли. Фартук Лишты сидел криво, а одна из её косичек отцепилась и торчала сбоку, как антенна. – Ты сказала, что будешь в кафетерии, – сказала бабушка, садясь на край кровати Хэлли и беря одну из её безвольных рук.

– Я долго сидела в кафетерии, – ответила Марен, – а потом ушла.

Лишта наморщила и без того морщинистый лоб:

– Что-то не так?

Марен собиралась сказать «ничего», но промолчала.

– Наверное, я единственная считала, что пробуждение Хэлли – это веская причина, чтобы провести здесь целый день. Но при этом, похоже, я также единственная, кому хватило глупости думать, что она проснётся.

– О, милая. – Лишта вытащила Марен из кресла и заключила в самые нежные объятия. – Извини, извини. Мой аккумулятор разрядился, и мне пришлось попросить Альфредо включить для меня зажигание. Потом, когда я наконец сдвинулась с места, отвалился задний бампер.

Автомобиль Лишты – древний «Фольксваген Жук» выпуска 1960-х годов. Марен искренне удивлялась тому, как бампер не отвалился раньше. Вероятно, так уже бывало не раз.

– И его переехала машина, ехавшая сзади меня. – Лишта прищурилась. – Конечно, если бы он не висел у меня на хвосте, у него была бы куча времени, чтобы остановиться. Нам пришлось дожидаться полиции, а затем я была вынуждена примотать бампер изолентой, чтобы не терять больше времени.

– Ну и ну, – сказала Марен, хотя её собственный день был ещё хуже.

– Твоя мама скоро будет здесь, – сообщила Лишта. – Хочешь дождаться её? Или мне отвезти тебя домой?

– Я просто хочу домой, – ответила Марен. Она чувствовала себя виноватой, что оставляет Хэлли одну, но сегодня она просто не могла больше ни на что надеяться. А ещё ей нужно было придумать, как раздобыть кошмары для той жуткой женщины.

Лишта кивнула, и её глаза блеснули с нежностью.

– Конечно, я отвезу.

Марен последовала за ней на улицу, где уже начало смеркаться, и с облегчением вздохнула, не увидев нигде и следа той женщины или её машины. У входа стоял жёлтый «Фольксваген Жук» Лишты. Вся задняя часть автомобиля, вплоть до заднего стекла, была заклеена серебристой лентой. Лишта не стала заклеивать лишь номерной знак и задние фары. Было почти невозможно сказать, где вообще находится бампер.

Лишта с гордостью осмотрела свою работу:

– В ближайшее время эта штука точно не отвалится.

Даже несмотря на все переживния, Марен была впечатлена.

– Сколько рулонов скотча у тебя ушло?

Лишта молча посчитала на пальцах:

– Шестнадцать. К счастью, хозяйственный магазин ещё был открыт.

Марен, скрипнув петлями, открыла дверь машины, опрокинула вперёд спинку переднего сиденья и залезла на заднее. За эти годы Лишта чинила сиденье примерно тем же количеством клейкой ленты, что и бампер. Марен окутал знакомый запах бензина, лимонов и изоленты. Она блаженно закрыла глаза и глубоко вдохнула.

– Ты сегодня вновь видела ту женщину? – спросила Лишта.

– Нет. – Нога Марен виновато дёрнулась.

– Хорошо, – сказала Лишта. – В магазин она тоже не приходила, и узнать её имя мне не удалось. Будем надеяться, что она больше не появится у нас.

Марен провела большим пальцем вдоль складки серебристой ленты. Ей с трудом верилось, что Якобы-мисс-Мало самолично принимала сны, учитывая, что в детстве она пыталась подсунуть своему брату кошмар. Увы, если её не послушаться, последствия будут слишком серьёзными. Марен надеялась, что как только передаст ей требуемые сны, всему этому настанет конец. Но ей придётся их украсть, когда Лишты не будет в магазине, ведь ей запрещено без присмотра прикасаться к кошмарам. К тому же надо иметь в виду, что они станут слишком опасными, если вдруг начнут протекать.

– Смотри, – сказала Лишта, замедляя скорость и указывая на розовое здание. Высокий худощавый мужчина водил малярным валиком вверх-вниз по передней стене, медленно делая её чёрной. – Разве у вас там однажды не было вечеринки?

Марен посмотрела в пыльное окно.

– Это гончарный магазин семьи Зоттери.

– Когда-то был, – поправила её Лишта, указывая на разноцветную вывеску с надписью «Керамика от Зоттери», которая валялась поверх кучи мусора неподалёку. К двери здания была приставлена новая вывеска. Причудливыми серебристыми буквами на чёрном фоне было написано: «Скоро открытие: магазин паслёновых».

– Это что же, магазин керамики переезжает? – Лишта помахала мужчине, тем более что тот повернулся и посмотрел на них. Его заплетённая в косичку козлиная бородка доходила до середины груди, а редкие волосы с круглой лысиной на макушке были собраны в жидкий хвост. Он не ответил на её приветствие.

Марен вытащила телефон и набрала в поисковике название магазина. На экране вспыхнул разноцветный веб-сайт с картинками малярных кистей и баннером наверху:

После многих прекрасных десятилетий, проведенных в Рокпул-Бей, наша семья переезжает в Новую Зеландию. Последним рабочим днём магазина Зоттери будет суббота, 10 июня. Мы хотим поблагодарить всех наших клиентов, преданных нам на протяжении многих лет, и желаем вам всего наилучшего!

У Марен похолодело в животе. Тара Зоттери училась в школе на год младше. Её семья практиковала магию глины. Они лепили самые замысловатые, самые причудливые изделия и за небольшую плату разрешали людям раскрашивать их и оставлять себе. Марен не была в этом магазинчике несколько лет, но само наличие такого магазина было успокаивающим, полным радостных воспоминаний из её детства. Теперь ещё одна часть её прежней жизни исчезала.

Сухопарый мужчина отложил малярный валик и направился к машине.

– Могу я вам чем-то помочь? – Его голос был низким и скользким. Непохоже, что он и вправду хотел им помочь.

«Если бы сороконожка могла говорить, – подумала Марен, – её голос звучал бы именно так».

– Мне не нравится, как выглядит этот тип, – прошептала она.

– Мне тоже. – Лишта быстро отсалютовала мужчине и нажала на газ. Как только бывший гончарный магазин скрылся за поворотом, она вздохнула. – Мне жаль, что ты возлагала большие надежды на пробуждение Хэлли. Подозреваю, что следующие несколько недель будут полны взлётов и падений. Если ты не хочешь приходить в магазин, я тебя пойму.

– Нет, я приду, – возразила Марен. – На самом деле это помогает мне занять мои мысли чем-то другим.

В зеркале заднего вида Лишта сверкнула улыбкой.

– Мне тоже нравится, когда ты ко мне приходишь.

Озеро тепла в животе Марен просуществовало не более трёх секунд. Стоило ей вспомнить, что её ждет, как оно тут же замёрзло, покрывшись коркой льда. К завтрашнему дню она должна украсть дюжину кошмаров. Лишта обычно приходила в магазин с рассветом, чтобы приступить к смешиванию ингредиентов. Было чертовски трудно, если не сказать, невозможно, проникнуть туда раньше. Даже если бы Марен это удалось, то выглядело бы невероятно подозрительно, учитывая, что Марен никогда не приходила в магазин раньше десяти утра.

Поэтому она должна сделать всё сегодня вечером.

Лишта свернула на усаженную клёнами улицу. Пульс Марен тотчас же участился. Сегодня вечером она вернётся в магазин и украдёт кошмары. Идти туда одной было страшно и очень нехорошо, но, если не пойти, случится непоправимое. Марен не отваживалась даже взглянуть в сторону Лишты. Между тем машина подъехала к их небольшому одноэтажному домику. Все окна в нём были темны.

– Может, я зайду и приготовлю тебе ужин? – предложила Лишта.

– Нет, я справлюсь сама. – Марен открыла сумку и, чтобы не смотреть бабушке в глаза, притворилась, будто ищет ключи. – Я разогрею в микроволновке макароны с сыром. Так что никаких проблем, – добавила она, поморщившись от лжи, которую Лишта не могла не заметить.

– Хорошо, дорогая. Спокойной ночи.

Лишта отъехала от дома лишь после того, как Марен закрыла за собой входную дверь и включила в гостиной свет. Как только бабушкина машина скрылась в темноте, она устало привалилась к стене. Живот урчал от голода и нервов – пирожное не еда, но Марен боялась, что если она съест что-нибудь ещё, то её вырвет.

Вытащив телефон, она проверила расписание автобусов. Последний до её дома был в одиннадцать часов. Таким образом, на то, чтобы украсть кошмары и вернуться обратно, у неё было два с половиной часа. Проблема заключалась лишь в том, что родители приедут домой и обнаружат, что её нет. Марен набрала маме текстовое сообщение:

Я дома. Где ты?

Через несколько секунд появился мамин ответ:

В больнице. Бабушка сказала мне, что отвезла тебя домой. Ты ела?

Да. Во сколько будешь дома?

Через час.

У меня болит голова, и я ложусь спать.

Хорошо, милая, спи спокойно.

Стараясь не думать о маминой заботе, Марен направилась в свою комнату. Она положила на кровать несколько подушек и накинула на них одеяло с цветочным орнаментом. Получившийся куль был совсем не похож на спящего человека. «Интересно, – подумала она, – и как только это удаётся в фильмах?» Фыркнув с досады, она порылась в ящике прикроватной тумбочки, вытащила фонарик и засунула его в карман чёрной толстовки. Часы показывали восемь тридцать пять. Если она не поторопится, то опоздает на автобус.

Марен посмотрела на подушки, лежавшие на кровати. М-да, на человека мало похоже, но ничего не поделаешь. Она на несколько дюймов приоткрыла окно, чтобы потом залезть внутрь этим путём. Затем нажала кнопку замка на дверной ручке, вышла в холл и закрыла за собой дверь.

На кухне Марен вытащила мамин блокнот и взяла ручку. Под списком, состоящим только из одного слова «Соль», она написала:

Я в постели. Пожалуйста, не надо беспокоить меня. Я уже приняла «Тайленол».

Люблю вас, ваша M.

Родители не оставят её одну в комнате навсегда, но этой хитростью можно купить несколько часов. Особенно если они устали и их мысли заняты лишь состоянием Хэлли. Оставив свет в кухне и гостиной, Марен под стрекот сверчков выскользнула через парадную дверь и скрылась в тени.

11

Марен спешила к автобусной остановке. Уличные фонари отбрасывали на тротуар круглые жёлтые лужицы света. Хотя их район располагался в нескольких милях от океана, воздух был влажным, солоноватым и даже, как казалось, чуть голубоватым. Как будто что-то шепча, тяжёлые облака тумана заслоняли звёзды и всё вокруг.

Большинство жителей их улицы уже были дома. Окна светились разноцветным мерцанием телеэкранов. «Интересно, – подумала Марен, – сколько семей сейчас сидят вместе и спорят, какую телепрограмму выбрать. Даже не понимая, какая это хрупкая вещь, семейное счастье». Она отдала бы всё на свете, лишь бы снова сидеть на диване рядом с Хэлли, вырывая друг у дружки из рук пульт.

Света в старом доме Амоса не было. Движимая минутным порывом, Марен прокралась на задний двор, вытащила из сумки пилку для ногтей и соскребла с края веранды несколько чешуек краски. Затем сорвала три листика с куста форзиции, набрала из старой песочницы щепотку земли и засунула свои трофеи в запасной пластиковый пакетик, лежавший в её рюкзаке рядом со шприцем-карандашом от укусов. Она всё ещё не решила, делать ли ей сон для старого мистера О’Грэйди, но ингредиентами на всякий случай запаслась.

На главной дороге, в двух шагах от её квартала, располагалась безлюдная автобусная остановка. Уже заметно стемнело. Воздух стал холоднее и туманнее. Марен захотелось бегом вернуться обратно домой, но она решила, что так не пойдёт. Застегнув молнию на толстовке до подбородка, она присела на край скамейки. С каждой проносившейся мимо машиной у неё в груди прорастали жёсткие побеги страха.

«Это та самая автобусная остановка, на которую ходишь каждое утро, – сказала она себе. – Это то же самое место, только там темно».

Мимо прогрохотал заляпанный грязью белый грузовик службы доставки. Водитель повернулся, чтобы посмотреть на Марен, но его лицо закрывали пятна теней. Она вздрогнула и натянула на голову капюшон.

Шаффл, шаг, шаффл, шаг, шаффл, меняем ногу.

Интересно, подумалось ей, знает ли Якобы-мисс-Мало её адрес? Вглядываясь в тёмные кусты, Марен прислушалась к ночным шорохам, но, кроме стрекота сверчков, царила тишина. Ей так хотелось устроиться на диване, забраться под одеяло, включить какое-нибудь танцевальное шоу и забыть обо всём! Но завтра неизбежно настанет, как бы она ни старалась не думать о нём, и завтра эта женщина будет её ждать.

Голубоватый туман стал ещё гуще. Вокруг пустынной автобусной остановки коконом обвилась ночь. Наконец послышался рокот двигателя и из темноты вынырнули две автобусные фары. Водитель автобуса молча ждал, пока Марен опускала свои «четвертаки» в щель монетоприёмника. Кроме неё в автобусе было всего два пассажира – девушка, на вид студентка колледжа, и какой-то мужчина, который спал, прислонившись головой к окну. Выбрав место за девушкой, Марен вытащила книгу и, пока автобус с лязгом, рёвом, скрежетом и остановками катил в город, тупо смотрела на одну и ту же строчку бессмысленных слов.

Даже набережная сегодня казалась не такой, как всегда. В тумане её ослепительные огни были подёрнуты лёгкой зелёной дымкой. Воздух больше не пах корицей; ноздри Марен теперь щекотал запах соли, меди и чего-то сырого, поросшего мхом. В автобус вошла шумная и говорливая семья туристов. Женщина с любопытством посмотрела на Марен. Девочка заподозрила, что у этой женщины сильно развитое материнское чутьё, и она точно знает, когда чей-то ребёнок замышляет что-то недоброе. Она быстро отвернулась и стала смотреть в окно. Гавани почти не было видно. Небольшие волны плескались о берег, с пирса доносился чей-то хриплый смех. Марен поразилась тому, как весело может звучать музыка на солнце, и как зловеще в темноте.

Автобус со стоном покатил по Мейн-стрит. Вскоре рестораны и магазины остались позади, и на улице стало тише. Марен нажала кнопку остановки. К тому моменту, когда двери открылись перед тёмным почтовым отделением, тротуары были совершенно пусты.

Она спрыгнула с подножки прежде, чем кто-то успел спросить её, куда она идёт так поздно или где её родители. Когда автобус отъезжал, она встретилась глазами с той самой туристкой, сидевшей у окна. Нити страха в её груди закрутились ещё сильнее. Марен бросилась прочь по тёмной мостовой. На бегу она наступила в лужу, намочив ногу холодной водой, но почти не вздрогнула. Здесь могут прятаться грабители и убийцы. Или та женщина из больницы. Марен пожалела, что не взяла с собой оружие. Один из кухонных ножей мамы или газовый баллончик, хотя она и не знала, кому он, собственно, принадлежал.

Единственный уличный фонарь перед магазином пишущих машинок отбрасывал на здание жутковатые синие тени. Марен замедлила шаг и крадучись двинулась дальше, пристально вглядываясь туда, где в переулке стояли мусорные баки. Даже бетонные вазоны, полные цветов, казались угрожающими. Она перепрыгнула через их тени и дрожащими пальцами вытащила из кармана ключ от магазина.

Тёплый, как чьё-то дыхание, порыв ветра пощекотал Марен шею сзади. Она едва не вскрикнула. Её сердце бешено колотилось о ребра. Но вокруг никого не было. Она открыла дверь и бросилась в магазин.

– Мурр? – раздалось с другой стороны тёмной комнаты мурлыканье Артакса.

– Это я. – Марен не стала включать свет, чтобы никто снаружи не увидел её.

Артакс боднул её в лодыжку. Она взяла его на руки и, прижав к груди, как младенца, стала пробираться через лабиринт пишущих машинок. Кот вряд ли был надёжной защитой от всего, что таилось в темноте, но его мягкий мех и тихое мурлыканье дарили чувство защищённости.

Марен повернула дверную ручку, ведущую в магазин снов. И её тут же огрела тяжёлая кувалда вины. Она сейчас ограбит собственную бабушку! Лишта всегда дарила ей любые сны, какие только она хотела, и, вероятно, разрешила бы взять и кошмары, если бы она попросила. Но она не могла её попросить.

Светильник-ночник на дальней стене заливал магазин снов слабым призрачным светом. Внутри слабо пахло сыром, а маслобойка всё ещё стояла на полу. Хотя Марен знала магазин так же хорошо, как и собственный дом, сегодня вечером здесь всё было по-другому. Она не могла избавиться от мысли, что сны выползают из коробок и банок, плывут в темноте, норовя скользнуть ей в рот или ухо. Уткнувшись носом в макушку Артакса, Марен опасливо обошла маслобойку.

– Я тебя вижу, – раздался чей-то шёпот.

Марен отшатнулась и чуть не уронила кота.

– Я тебя вижу, – снова прохрипел голос откуда-то с верхних полок. Марен потребовались усилия, чтобы заставить себя заговорить.

– А-ан-нри?

Шорох перьев, и попугай приземлился на стойку. Анри склонил голову и пытливо посмотрел на неё бесстрастным глазом-бусинкой.

– Когда ты выучил английский? – пролепетала она.

– HOMARD POISSEUX![11] – ответил попугай.

Всё ещё дрожа, Марен подтолкнула лестницу на колесиках к шкафу с кошмарами. Трудно сказать, какие сны были худшими в магазине, так как разных людей пугали разные вещи. Ванна, полная пауков, была верхом ужаса для большинства людей, но, возможно, стала бы настоящей находкой для арахнолога. Пожары были частым страхом, как и авиакатастрофы. Но Марен, если она хотела удовлетворить желание той женщины, требовалось нечто поистине ужасающее. Эта Якобы-мисс-Мало сама по себе была ходячим кошмаром, так что её вряд ли напугал бы стандартный дурной сон.

Марен включила фонарик, нашла ключ от шкафа с кошмарами в ящике, где его спрятала Лишта, и вскарабкалась по стремянке. Наверху она осторожно вытерла потные руки, перегнулась через лестницу и отперла шкаф. Она не увидела нужную коробку кошмаров, но та наверняка где-то там. Люди редко заказывали их. Стараясь не думать о кошмарах, которые ускользают наружу, Марен сдвинула в сторону канистры и банки.

Ага, а вот и она, небольшая грифельная коробка с пыльной крышкой, задвинутая в дальний край полки. Марен подталкивала её фонариком, пока наконец не дотянулась рукой. Её пальцы сомкнулись вокруг коробки, и оттуда выплыл слабый запах тлена. Затаив дыхание, Марен слезла со стремянки и поставила коробку и фонарик на стойку. Артакс зашипел и вернулся к пишущим машинкам. Даже Анри, пробормотав что-то по-французски, отскочил прочь от ящика.

Марен нашла пластиковый пакет, натянула его на правую руку, а левой приподняла крышку коробки. Пакетики внутри были чёрными как смоль и источали слабый запах того, что можно было назвать страхом: маслянистый и металлический с лёгким намёком на гниль.

Лишта приготовила эту партию кошмаров около года назад, ещё до того, как Марен стала ей помогать. Соскребла щепки с внутренней стороны гроба и измельчила кость мёртвого оленя, которого нашла на обочине дороги. Марен тогда спросила у неё, о чём этот кошмар, но Лишта не захотела рассказывать ей всё. В общих чертах, сказала она, человеку приснится, что его заперли в гробу и похоронили заживо. И он будет там не единственным. Эта другая вещь в гробу будет шептать ему его имя.

Марен вздрогнула. Её пальцы через пластик сомкнулись вокруг пакетиков. Захватив пригоршню, она быстро вывернула пакет и застегнула молнию. «Странно, – подумала она, – почему Якобы-мисс-Мало решила погрузиться в такой ужас».

Что-то промелькнуло в луче фонарика. Марен отскочила. Это нечто хлопало крыльями и кружилось – бледно-голубой мотылёк размером с её палец. Марен схватила салфетку и попыталась пришлёпнуть мотылька, и тот по ошибке метнулся к окну, сквозь которое просачивался слабый свет. Насекомое забилось о стекло, а Марен попыталась замедлить дыхание.

Она проверила время: девять тридцать. Мама будет дома с минуты на минуту. Марен вернула на место крышку грифельной коробки и закрыла шкаф. Перед тем как спуститься со стремянки, она остановилась и воткнула ключ обратно в замок. Вытащив наугад коробки и не глядя на их этикетки, добавила в пластиковый пакет еще несколько пакетиков. На всякий случай.

– VOLEUSE, VOLEUSSSE[12], – прошипел Анри.

Раньше Марен никогда не слышала, чтобы он шипел. Теперь же, услышав, она предпочла, чтобы он пронзительно кричал. Она сунула пластиковый пакетик с кошмарами в карман.

– Не говори бабушке, что я была здесь, – сказала она. Прозвучало неубедительно. Интересно, задалась Марен вопросом, что, если Анри и вправду может рассказать обо всём Лиште? Попугай взвизгнул и, хлопая крыльями, взлетел на свой нашест на лестнице.

Наконец дверь магазина закрылась за ней. Марен с облегчением вздохнула. Все кошмары, которые, возможно, кружились в темноте, остались в магазине. Она вытерла руки о джинсы на тот случай, если на них налипла пыль.

– Пока, Артакс. – Ей не хотелось отпускать своего единственного оставшегося друга, но она не могла оставаться в магазине.

Снаружи, за пределами небольшого пятнышка света, всё было в тени и тумане. С моря долетал солёный ветер. Марен с трудом могла разглядеть окутанный туманом переулок, выходящий на Мейн-стрит. Сгорбившись, она сунула руки в карманы, но вспомнила, что в правом кармане лежат кошмары. Её передёрнуло от омерзения.

Марен на цыпочках кралась по переулку, и за спиной у неё плескалась вода. Впрочем, нет, никакая это не вода. Скорее всего, это шаги. Цоканье туфель на высоком каблуке. Кто-то пытался шагать как можно тише. Марен застыла на месте. Цоканье прекратилось. Сглотнув камень страха, застрявший в горле, Марен пошла дальше.

Цок-цок, цок-цок. Уже ближе. Что-то маленькое и порхающее задело макушку Марен. И она побежала.

На Мейн-стрит, в клубах голубого тумана, на скамейке автобусной остановки, сгорбившись, сидела какая-то фигура. Марен остановилась в нескольких ярдах от неё, задыхаясь не от страха, а от бега. Фигура повернулась и посмотрела на неё сквозь полумрак. Это был сухопарый мужчина из бывшей гончарной мастерской, теперь закутанный в чёрное пальто.

В длинных пальцах он держал трубку, и когда Марен подошла ближе, выдохнул струю дыма. Та приняла форму летучей мыши и улетела в беззвёздное небо.

– Почему ты так поздно, девочка? – От его голоса, похожего на голос сороконожки (если бы сороконожки могли разговаривать), у Марен по коже пробежали мурашки. Он вытряхнул угли из трубки на тротуар и убрал её в карман.

Она покачала головой, не доверяя собственному голосу, а также следуя правилу не разговаривать с незнакомцами. Особенно ночью. На автобусных остановках, где она не должна была находиться в одиночестве. Местах, где никто не услышит её крика. Марен вытащила из сумки телефон и, повернув экран от колючего взгляда мужчины, набрала номер девять, один, один. Её большой палец завис над кнопкой «отправить». Если автобус не появится через минуту-другую, она спустится к набережной и сядет на другой остановке. Но тут откуда-то из облачной синей тьмы донеслось цоканье каблуков.

Марен отошла ещё на несколько шагов прочь от мужчины и встала с телефоном наготове. Главное – поддерживать безопасное расстояние, не паниковать и сесть в автобус. Тогда всё скоро закончится.

Цок-цок, цок-цок.

Марен с такой силой стиснула зубы, что они хрустнули. Она не могла одновременно следить за тёмным переулком и мужчиной. Он кашлянул, сплюнул и достал из кармана маленькую коробочку. Тихо напевая, он развернул вощёную бумагу, вытащил комок слипшихся леденцов и сунул в рот. Затем протянул коробку Марен и встряхнул.

– Они избавят тебя от лягушки, застрявшей в твоём горле, – сказал он.

Это была не лягушка, это был камень. Марен облизнула засохшие губы и убедилась, что номер отображается на экране её телефона. Автобуса не было. Зря она приехала сюда одна. Ей следовало подождать до завтра и придумать способ, как отвлечь Лишту, чтобы украсть кошмары средь бела дня. Она могла бы заварить Лиште несколько чашек чаю и украсть кошмары, когда бабуля пошла бы в туалет. Марен была в ярости на себя за то, что не додумалась до такого простого выхода из положения. Если её похитят, родители будут безутешны. Они и без того уже достаточно пережили.

Мужчина снова встряхнул коробку с леденцами от кашля. Ей в нос ударил запах его дыхания: вишнёвый ментол, смешанный с сардинами и дымом. Глаза Марен заслезились. Нет, она не плакала – плакали только младенцы, когда им бывало страшно.

– Нет, спасибо. – Её голос прозвучал твёрдо и сердито.

– Так ты всё же можешь говорить. – Мужчина поправил заплетённую в косичку бородку и ухмыльнулся. – Как хочешь. Я взял последнюю коробку до того, как они закрылись.

Взглянув на аптеку на другой стороне улицы, Марен обнаружила, что её окна заколочены. Рядом с дверью стояла чёрная вывеска, похожая на ту, что она видела у магазина Зоттери:

СКОРО ОТКРЫТИЕ: «ОБЕЗЬЯНЬЯ ЛАПА».

Под серебряной надписью была нарисована отрезанная обезьянья лапа, совершенно жуткая, со скрюченными высохшими пальцами и длинным когтями.

– Вы перекупили аптеку? – спросила Марен.

От колючего смеха мужчины у неё тут же свело живот.

– Я деловой партнёр нового владельца, – сказал он. – Но это больше не будет аптекой.

Марен посмотрела на чёрную с серебром вывеску и застегнула повыше молнию свитера. Кто-то однажды уже попытался продать Лиште такую обезьянью лапу, но она отказалась, сказав, что некоторые предметы слишком омерзительны даже для кошмаров.

– Здесь всё меняется, – сказал мужчина.

Увы, Марен была вынуждена согласиться. Эта аптека открыла свои двери лет пятьдесят назад, здесь можно было приобрести отличные заговоры против зубной боли и подагры. Таким образом, в их городке в течение недели четыре заведения либо временно закрылись, либо полностью прекратили свою деятельность. Что-то не то происходило сейчас в Рокпул-Бей. И Марен догадывалась, кто он, деловой партнёр этого человека.

Наконец, наконец темноту прорезали фары автобуса и рокот двигателя. Марен чуть не заплакала от радости, когда автобус подкатил ближе – этакий маяк света, звёзд и привычной жизни. Она встала на самый край тротуара, и как только автобус затормозил, прыгнула внутрь, прежде чем двери полностью открылись.

– Вы заходите? – крикнул водитель сухопарому мужчине.

Тот подмигнул Марен и покачал головой. Нервы, словно невидимые пауки, ползали по её коже. Выбрав место прямо за водителем, она достала книгу и не поднимала глаз, пока не доехала до своей остановки.

* * *

Никогда ещё Марен не была так рада снова увидеть родной дом. В окне гостиной мерцал экран телевизора. Прохожий наверняка подумал бы, что здесь живёт обычная нормальная семья. Пройдя, крадучись, вдоль дома, Марен оказалась около сарая, вошла вовнутрь, нашла там металлическое ведро, вернулась на улицу, подставила ведро, дотянулась до окна и открыла его. Изящного способа пролезть в узкую раму не было, и поэтому она скользнула головой вперёд и приземлилась на плетёный коврик.

Она вернулась домой. Она в безопасности. Тёмный, туманный город был в нескольких милях отсюда, равно как и тот сухопарый человек, и «Обезьянья Лапа», и всё, что цокало там по переулку. Марен заперла окно, сняла толстовку и бросила её под кровать. Из телевизора в гостиной донеслись смех и аплодисменты. Переодевшись в пижаму, Марен зашлёпала босыми ногами по коридору с лицом страдалицы, терзаемой головной болью. Она очень надеялась, что от неё не пахнет солёным ночным воздухом, автобусными бензиновыми выхлопами или чувством вины.

Но она волновалась зря. Её родители крепко спали, сидя на диване. Отец закинул ноги на журнальный столик. Мама положила голову ему на плечо. Они выглядели такими измученными и уязвимыми – как будто даже меньше ростом, чем обычно. Поцеловав каждого из них в лоб, Марен отправилась на кухню приготовить себе сэндвич.

12

– Пять, шесть, семь, восемь! – Голос мисс Мэриголд разносился по танцевальной студии.

Семнадцать танцоров исполнили первые шаги своего номера. Во втором ряду, вторая слева, Марен энергично топала и прыгала. Пот градом катился по спине. Широко раскинув руки, она описала идеальный двойной пируэт и приступила к следующей серии из шестнадцати движений.

Впервые за несколько дней у неё было хорошее настроение. До невероятности. Танцы означали, что у неё в голове не оставалось места мыслям про кому, кошмары или про то, кому эти кошмары приснятся. В её голове была только музыка, счёт, шаги, стук туфель по полу.

– Превосходно! – воскликнула мисс Мэриголд, когда танцоры приняли заключительные позы и музыкальная композиция подошла к концу. – Ещё раз!

Хватая ртом воздух, Марен усмехнулась и вернулась в исходное положение, положила руку на бедро и стала ждать начала песни. Танцоры достигли того головокружительного состояния, наступающего к концу урока, когда все уже хорошо запомнили все движения, напряжение спадало и можно было импровизировать.

«Это похоже на сон про полёты», – подумала Марен, когда её туфли заскользили по полу, а музыка наполняла всё её тело. Она не хотела, чтобы это закончилось, не хотела прекращать движение, не хотела возвращаться к реальной жизни.

Но после ещё трёх повторений танца урок закончился.

– Отлично, всем спасибо! – сказала мисс Мэриголд, когда танцоры побежали за полотенцами и бутылками с водой. – Марен, ты сегодня отжигала. Что это на тебя нашло?

Метрические тонны вины и отчаянная потребность убежать от реальности, хотела сказать Марен, но лишь улыбнулась и пожала плечами. Она была готова остаться на следующий урок, но это был балет, а Марен определённо не балерина. К тому же её родители не могли оплачивать дополнительные занятия. Она и без того чувствовала себя ужасно, придя на это занятие, но мама сказала, что уроки танцев будут последними в списке того, на чём они вынуждены экономить. После продуктов и отопления. И хотя Марен знала, что это шутка, ей нравилось, что мама понимала, насколько эти уроки важны для неё.

– Увидимся на следующей неделе, – сказала мисс Мэриголд, когда танцоры выходили из студии.

Марен задержалась в раздевалке, не готовая встретиться лицом к лицу с Якобы-мисс-Мало. Увы, но встретиться придётся. Эйфория, которая бурлила в её крови на протяжении всего урока танцев, медленно улетучивалась. Марен допила воду из бутылки, убрала туфли в рюкзак (где лежала пачка кошмаров) и вышла на улицу.

* * *

Марен подошла к автоматическим дверям больницы, которые с тихим шорохом распахнулись, и Якобы-мисс-Мало выскользнула наружу. На ней были солнечные очки и платье с леопардовым принтом, болтавшееся на её худой фигуре как на вешалке. У неё на поясе сидела алая моль, похожая на пучок перьев для смахивания пыли. Не говоря ни слова, она зашла за угол здания. Марен было неприятно, что она вынуждена, как собачка, последовать за этой женщиной, но ничего другого ей не оставалось. Якобы-мисс-Мало прислонилась к кирпичной стене и протянула руку ладонью вверх.

Марен держалась как можно ближе ко входу в больницу.

– Вы получите кошмары, только если поклянётесь, что никому их не дадите. И вы должны пообещать, что после этого оставите меня и мою семью в покое.

Женщина рассмеялась волчьим смехом и вытащила телефон.

– Иди сюда, дорогая. Хочу кое-что тебе показать.

– Я подожду здесь, спасибо. – Марен скрестила лодыжки и сложила на груди руки. Пока сны в её руках, у неё всё ещё были рычаги воздействия.

– Не думаю, что ты хотела бы, чтобы это увидел кто-то ещё. – Женщина подняла телефон. На его экране было видео из больничной палаты. Марен прищурилась. Это была палата Хэлли, и на экране Марен сидела рядом с сестрой. Ноги её тотчас онемели.

Якобы-мисс-Мало поставила видео на паузу и снова поманила Марен. На этот раз та подошла ближе, паря, словно воздушный шар, привязанный к запястью этой женщины.

Видео было снято откуда-то слева от кровати Хэлли. Марен не поверила своим глазам. Такое просто невозможно! Но увы! Судя по нечётким краям кадра и длинному зелёному стеблю, что тянулся вверх сбоку, камера была спрятана в цветочной композиции. Марен увидела, как она нервно смотрит на дверь и поёт сестре песню.

– Нет, – прошептала она.

Как жаль, что она не может крикнуть в камеру, сквозь пространство и время, предупредить своё прошлое «я» не делать того, что она собиралась сделать. Но… прошлая Марен, продолжая петь, выскользнула из кресла и склонилась над Хэлли. Камера дала крупный план. Прошлая Марен посмотрела прямо в объектив, открыла рот сестры. Вынув что-то крохотное из кармана, она положила это нечто в рот Хэлли. Тревога и надежда на лице её прошлой «я» так глубоко ранили Марен нынешнюю, что она разрыдалась от бессилия и ярости.

– Как вы смеете? – сказала она, когда видео закончилось.

Женщина сунула телефон в сумочку:

– Надеюсь, ты принесла мне поистине ужасающие кошмары.

Марен едва не захлебнулась яростью:

– Эти сны такие жуткие, что моя бабушка не продаёт их большинству покупателей.

Якобы-мисс-Мало усмехнулась:

– Если ты врёшь, я отправлю это видео прямо твоей бабушке и всем врачам твоей сестры. И на всякий случай выложу в Интернете.

Марен изумлённо разинула рот. Она не нашлась, что сказать.

– Я уверена, ты знаешь, что кормить волшебными порошками несчастных, ничего не подозревающих пациентов, находящихся в коме, – против правил больницы. – Голос женщины звучал как лёд и лезвие бритвы. – Я также уверена, что в Рокпул-Бей есть законы, запрещающие применение магии к людям вопреки их воле. Тебе больше не разрешат даже войти в это здание. Равно как в Стерлинге или Уиттакере, в том месте, которое в конечном итоге выберут твои родители.

К горлу Марен подкатил едкий комок желчи. Она вытащила из сумки завёрнутые в пакет кошмары.

– Возьмите, – сказала она. – Надеюсь, они напугают вас до смерти.

Только вас и никого другого. Марен была готова провалиться сквозь землю от стыда и чувства вины. Отдать кому-то кошмары – это худший поступок за всю её жизнь, и она ненавидела себя за свой эгоизм. Но дело не только в ней. Речь шла об исцелении Хэлли, обо всей их семье. Не хватало её родителям вдобавок ко всему ещё и скандала!

Высокая женщина развернула сны, понюхала чёрный пакетик и еле заметно кивнула.

– Завтра мне понадобится ещё дюжина.

– Ещё дюжина? – У Марен осталось всего шесть ночных кошмаров.

– Да, и ещё я бы хотела немного шепчущей пыли.

Колени Марен едва не подогнулись. Откуда эта женщина узнала про пыль, удивилась Марен. Но затем с содроганием поняла: должно быть, есть ещё одно видео с ней и Хэлли. Что также означало, что эта гадкая женщина давала кошмары другим людям. Иначе зачем ей понадобилась шепчущая пыль? Марен почувствовала себя червяком. Даже хуже, чем червяком. Жалким слизнем.

– Я не могу дать вам шепчущую пыль, – сказала она. – Даже мне нельзя к ней прикасаться.

– Меня не волнует, как ты её достанешь, – сказала Якобы-мисс-Мало. – Главное, чтобы она была у меня.

– Но это нечестно, – сказала Марен. – У нас был уговор.

Брови жуткой женщины изогнулись в наигранной жалости.

– Ты действительно думала, что я буду держать слово? Мило… Теперь ты моя, Марен Элоиза Партридж.

Перед глазами Марен закружились чёрные звёзды. Кажется, её сейчас вырвет.

– Ты принесёшь мне сны и пыль, – сказала женщина, – или все узнают, что ты наделала.

Марен развернулась на пятке и опрометью бросилась прочь. Мерзкий пронзительный смех летел ей вслед, даже когда она свернула за угол, когда бежала мимо входа в больницу, когда выскочила на стоянку, на которую как раз подъезжал автобус.

– Подождите! – отчаянно выкрикнула Марен.

Двери открылись, и на ступеньках появился Амос, собиравшийся выйти.

– Привет. – Его улыбка сменилась тревогой, стоило ему увидеть её распахнутую куртку и безумное выражение лица. – Что случилось? Она очнулась?

– Нет. – Марен попыталась обойти его, но он преградил ей путь. – Мне просто нужно домой. – Она сунула локоть между ним и дверью и попыталась протиснуться внутрь.

Амос не двинулся с места:

– С твоей сестрой всё в порядке?

– С ней всё в порядке! – огрызнулась Марен. – Может, ты всё-таки отойдешь? Ты всех задерживаешь.

– Она права, – сказал водитель автобуса. – Ты создаёшь пробку, приятель.

Амос пристально посмотрел на Марен, как бы говоря – я вижу, что-то случилось, и отступил в сторону. Марен споткнулась на ступеньках и уронила один из своих четвертаков. Он покатился по проходу, и она, то и дело наклоняясь и чертыхаясь, погналась за ним. К тому времени, когда Марен наконец нашла его под чьей-то сумкой с покупками, она задыхалась, и с кончика её носа капали слёзы.

Автобус уже оставил больницу далеко позади, когда Марен вспомнила, что забыла навестить Хэлли.

13

Бросив сумку и туфли на пол, Марен, не раздеваясь, забралась в кровать. Всё её тело болело от усталости и горя. Она прямиком угодила в ловушку и понятия не имела, зачем этой женщине понадобились кошмары. Неужели ей, Марен, никогда больше не разрешат навестить сестру? А бабушка больше не пустит её в магазин снов? Нет, только не это. Пока родители на работе, она оставалась бы совсем одна, бродя по дому, как печальное маленькое привидение.

Хотя до вечера было далеко, Марен открыла деревянную коробку на прикроватном столике и вытащила бледно-голубой пакетик – цвета яиц малиновки. Она приготовила этот сон, когда Лишта впервые начала учить её создавать сны памяти. Сделан он был неуклюже, работа новичка, но это не имело значения. Марен приготовила сон про Хэлли. На его изготовление пошли прядь волос сестры, обрезки травы с их заднего двора и нитки от старого пляжного одеяла их мамы. Она положила пакетик под язык, откинулась на подушку и закрыла глаза.

* * *

Она сидела, заплетая в косу длинные светлые волосы сестры, на полосатом одеяле посреди широкой зелёной лужайки. Всё, кроме травы, было смазано, но это не имело значения, потому что единственное, что волновало Марен, – это Хэлли. Она заплетала Хэлли косу, и костяшки её пальцев касались тёплой и твёрдой спины сестры. В воздухе пахло солнцем и свежескошенной травой. Вокруг раздавалось щебетание и трели птиц. Марен продолжала плести косу – прядь за прядью, прядь за прядью. Коса всё росла и росла. В конце концов Марен была вынуждена свернуть её у себя на коленях. Казалось, ей не будет конца, но Марен не возражала. Она любила сестру, ей было приятно сидеть вместе с ней под этим ослепительным небом.

Тёмно-зелёный газон начал рябить в глазах и закручиваться, образуя большие катящиеся волны, унося с собой одеяло с сидящими на нём Марен и Хэлли. Они плыли вверх-вниз, вверх-вниз. Марен сняла с запястья резинку и закрепила ею конец косы Хэлли. Вверх-вниз, вверх-вниз. Взяв конец косы, который был свёрнут у неё на коленях, она обернула его вокруг талии Хэлли и своей собственной, и прижалась щекой к спине сестры.

– Пока мы вместе, мы в безопасности, – прошептала она.

Хэлли не шелохнулась, но Марен знала: сестра её слушает. Коса будет оберегать их, несмотря ни на что.

* * *

Марен проснулась от резкого запаха жареного лука. Она натянула на голову одеяло, закрыла глаза и попыталась вернуться к Хэлли, в тот залитый солнцем сон, от которого остались только фрагменты. Мягкость рубашки сестры под её щекой, мягкость её собственной подушки. Призрачное присутствие сестры.

– Вернись, – прошептала она, но сон продолжал тускнеть.

Она должна быть осторожной и не злоупотреблять этими снами, потому что после них реальность ранила в тысячу раз больнее. Марен отбросила одеяло и, пока остатки сна парили по краям её сознания, тихо лежала, вдыхая кухонные запахи. Что бы там ни готовилось на кухне, в её животе вскоре заурчало. Она услышала голос мамы, потом отца и взглянула на часы. Было всего шесть тридцать. Они ещё ни разу не возвращались домой так рано. Причём сразу оба. Неужели что-то случилось? Или им неким образом стало известно, что она натворила?

С трясущимися поджилками Марен на цыпочках пошла по коридору, пытаясь услышать, что говорят родители. Внезапно мама рассмеялась, к ней тотчас присоединился басистый смех отца. Марен не помнила, когда они в последний раз так смеялись. Она бросилась в кухню и увидела, что родителя стоят, прислонясь спиной к столу, а на плите кипит кастрюля с супом.

– Как хорошо, что ты проснулась, – сказала мама, добавляя перца в кипящий суп.

– Над чем вы смеялись? – Марен прислонилась к противоположному концу стола, боясь нарушить этот хрупкий и редкий момент счастья.

– В кафе рядом с моей работой появился новый парень, готовящий сэндвичи, – сказал отец. – И у них там есть специальное предложение: можно взять полсэндвича и чашку супа. И женщина передо мной заказывает себе этот набор и просит половину сэндвича с индейкой.

Мама продолжила помешивать суп, но плечи её дернулись. Она явно знала, что за этим последует.

– И этот парень делает сэндвич с индейкой, разрезает его пополам и дает ей половину. А потом он наклоняется над прилавком и говорит мне, – голос отца упал до шёпота, – «я никогда не знаю, что делать с другой половиной».

Мама громко рассмеялась. Марен не слышала её смеха уже сто лет. Отец ждал, что она сделает то же самое.

– Я… я не поняла юмора, – призналась Марен.

– Он мог просто разрезать кусок хлеба пополам, чтобы сделать половинку сэндвича. – Мама сделала глоток из бокала вина.

Отец взял нож и принялся нарезать хлеб. Он даже зашёл по дороге в пекарню, чтобы купить французский багет.

– Точно. – Марен почувствовала себя глупо, что сама не догадалась, но её родители были счастливы, а это бывало так редко, и ей тоже следует постараться быть счастливой. Даже если… Она выбросила эту идею из головы. Даже если… ничего.

– Готова спорить, у него где-то есть запас полусэндвичей, – сказала мама. – И он тайком выносит их, когда вечером уходит с работы.

Папа схватил ломоть багета, засунул его под рубашку и, насвистывая, неторопливо вышел из кухни. Мама так смеялась, что ей пришлось поставить стакан, а когда папа вернулся и изобразил, что ещё что-то прячет в карманы, Марен невольно присоединилась к их веселью. Похоже, они стали другой семьёй и придумывали новый способ веселиться, теперь уже втроём. Как хорошо, что Хэлли этого не видит.

При этой мысли смех Марен мгновенно умер у неё в горле, а вот слёзы в глазах остались. Она оторвала от рулона над раковиной бумажное полотенце и вытерла лицо.

– Как твоя голова сегодня? – спросила мама.

– Вроде бы лучше.

Мама прижала ладонь к её лбу. Мама вечно жаловалась на то, что у неё всегда холодные руки, но когда Марен бывала больна, эта прохлада была особенно приятна. Эх, если бы их холод просочился сквозь череп и успокоил хаос в её голове! Она знала, что должна рассказать родителям про Якобы-мисс-Мало. Но всё так запуталось, а она понятия не имела, как это распутать.

– Температуры нет, – сказала мама. – Но куриный суп всё равно не помешает.

– Ты приготовила его специально для меня? – Марен так привыкла к тому, что всё крутится вокруг Хэлли, что кастрюля с супом показалась ей чем-то невероятным.

– Вообще-то не только для тебя. – Папа вручил ей ложки и салфетки. Марен закатила глаза и накрыла на стол. Затем села вместе с родителями и, пока они болтали, тихонько съела суп.

– Сегодня у меня возникла идея нового сна, – сказала внезапно мама.

Марен чуть не подавилась лапшой. Она уже забыла, когда мама последний раз говорила о снах.

– Это какого же?

– Вам наверняка известен сон, когда человеку снится, будто он пришёл в школу или на работу голым? – спросила мама. Марен и её отец кивнули. – И я подумала, что неплохо создать таким снам противодействие. Вместо того чтобы сгорать от стыда из-за того, что на вас ничего нет, вы приходите в класс или в офис в самой стильной, самой красивой и удобной одежде со множеством карманов, и все хвалят ваш безупречный вкус и спрашивают, где вы взяли такую модную вещь.

– Звучит круто, – сказала Марен. В последнее время она частенько страдала от ужасного сна, что пришла в школу голой.

– Я думаю про чернила и хлопок. – Мама на миг закрыла глаза. – Корень солодки для уверенности. И уголок обложки модного журнала. Нет, хлопок не подойдёт. Лучше кашемир.

Пока её мама перечисляла ингредиенты и взвешивала плюсы и минусы натуральных и синтетических волокон, Марен выстраивала в голове слова.

Помните ту женщину, которая, как мне казалось, преследовала меня? Её якобы зовут мисс Мало, и она действительно меня преследует.

Но тогда ей придётся сказать и остальное.

Я дала Хэлли сны, хотя ты велела мне этого не делать. Я украла из магазина кошмары и отдала их той женщине. Я почти уверена, что она дала их ничего не подозревающим жителям города. Я нарушила все самые важные заповеди нашей семьи.

Но в этот самый момент её родители были счастливы. Как же приятно слышать, что мама говорит о вещах, не связанных с состоянием Хэлли или деньгами! И Марен знала: её признание было бы ужасным, шокирующим и приведёт к катастрофе. Оно разрушило бы этот прекрасный вечер, в котором они все так отчаянно нуждались.

Ужин закончился, а Марен так и не набралась храбрости признаться в преступлении. Она мыла посуду, а отец вытирал полотенцем тарелки.

– Может, посмотришь танцевальное шоу? – Мама села на диван и протянула ей пульт.

Взяв любимую декоративную подушку Хэлли, Марен сунула её в угол дивана, пролистала меню на экране и нашла следующий эпизод. Мама между тем уже уткнулась носом в очередную брошюру.

Имани выступала первой. На ней было жёлтое платье, в котором она была похожа на птицу, а её музыка тоже порхала и взлетала. Любимая исполнительница Марен выполняла сложную комбинацию шагов и танцевальных па, когда зазвонил телефон.

– Привет, мам, – сказала мама. – Нет, всё хорошо. Что случилось?

Голос Лишты звучал пронзительно, хотя Марен не разобрала ни слова.

– Ещё один? – сказала мама Марен. – Это становится действительно странным.

Марен поставила шоу на паузу. Мама одними губами произнесла слово «извини», встала и жестом велела ей, мол, смотри дальше.

– Одну секунду, мам. Я выйду в другую комнату.

Одна половинка Марен хотела последовать за мамой и спросить, что случилось. Другая половинка всё знала. «Я делаю это ради Хэлли и ради всех них», – сказала она себе, что было не совсем правдой. В основном она сделала это ради себя самой. Стыд щипал внутренности, словно клешни крошечных крабов. Тяжело откинувшись на диван, Марен продолжила смотреть шоу.

14

– Сдаётся мне, ты сегодня встала не с той ноги, дорогая, – сказала Лишта.

Марен было поручено налить через ситечко в банку мутной морской воды, но она умудрилась трижды за пять минут пролить воду на прилавок.

– VOLEUSE! – крикнул Анри.

– Прекрати! – одёрнула его Лишта. – Твоя племянница – не воровка.

Одарив попугая сердитым взглядом, Марен в очередной раз вытерла грязную воду. На её футболке остались коричневые пятна, из большого пальца в том месте, где она укололась иглой, зашивая пакетики, сочилась кровь.

– Что-то не так? – Взяв с тарелки (которую она делила с Анри) солёный крекер, Лишта отправила его в рот, задумчиво глядя на Марен. – Помимо обычного, конечно.

Марен хотелось излить всё, как она только что сделала с грязной водой. Может, если честно признаться в преступлении, Лишта запретит ей приходить в магазин всего на несколько месяцев. Это она как-нибудь переживёт. Но если Якобы-мисс-Мало покажет врачам то видео, трудно даже представить, как долго ей будет запрещено видеться с Хэлли. Возможно, навсегда.

Дверь распахнулась, и в магазин шагнула Эдна Фрай в своей почтальонской форме.

– Лишта, – прогудела она, ставя локти на стойку. – У меня проблема, и мне нужна твоя помощь.

– Дай угадаю, – сказала Лишта, слегка побледнев. – Кошмары?

– Всю неделю. – Эдна рукавом вытерла лоб и провела рукой по напоминающей пуделя завивке. – Каждую ночь один и тот же сон. А сегодня утром я нашла на кухонном столе записку, что, если я хочу, чтобы кошмары прекратились, мне лучше уехать из города.

Марен, стиснув зубы, втянула в себя воздух и осторожно закрутила крышку на банке с грязной водой.

– Ты захватила с собой эту записку? – спросила Лишта.

Эдна извлекла из заднего кармана сложенный лист бумаги.

Лишта дрожащими пальцами надела очки.

– Похоже, она напечатана на очень старой машинке.

– У вас таких несколько, – сказала Эдна, ткнув большим пальцем в сторону салона пишущих машинок.

Лишта было открыла рот, затем закрыла и откашлялась.

– Расскажите мне про кошмар.

– Я была в море на рыбацкой лодке… вроде той, что у капитана Перри, – сказала Эдна. – А потом появился этот гигантский кит. Клянусь, больше, чем вся почта. Полосатый, как тигр. Он широко разинул пасть. Та была полна зубов и в ней плескалась вода. – Эдна сглотнула, её явно слегка мутило. – Я всё время пыталась отвести от него лодку, но не могла. Потом руль отвалился, оставшись у меня в руках, а об остальном догадайтесь сами. – Эдна потёрла слезящиеся глаза. – В реальной жизни я не боюсь китов, но этот монстр был чем-то иным.

Лишта вздохнула.

– Это один из наших снов, – вздохнула Лишта.

Но он был не из кошмаров, украденных Марен. В магазине этого сна не было вот уже несколько месяцев. Её пульс замедлился с девяноста миль в час до восьмидесяти семи.

– Извини. Я сожалею, что это происходит с тобой, – сказала Лишта.

Эдна поморщилась:

– Мне не нужно твоё сочувствие. Я хочу знать, что здесь происходит.

Лишта вытащила из косы шпильку и постучала ею по носу.

– Ты в последнее время не наживала врагов?

Эдна посмотрела на неё пустым взглядом.

– Нет.

На ватных ногах Марен кое-как вскарабкалась по стремянке, чтобы убрать банку с мутной водой.

– Никаких ссор ни с кем в семье? – уточнила Лишта. – Или с кем-то, кто может иметь доступ к твоей спальне, когда ты спишь?

Почтальонша скрестила руки на мощной груди:

– Я живу одна, и все в этом городе меня любят.

Марен вспомнила, сколько раз Эдна рявкала на неё за то, что она-де криво стояла в очереди в почтовом отделении. Утверждение почтальонши казалось слишком уж громким.

– Что ж, тогда всё ясно. – Лишта воткнула шпильку обратно в косу. – У нас завёлся вор кошмаров.

Банка с грязной приливной водой выскользнула у Марен и подкатилась к краю полки. Марен резко выбросила руку, чтобы её подхватить, но нога, как назло, соскользнула с лестницы. Та качнулась вбок, едва не сбив при этом на пол целый ряд готовых снов и банок с ингредиентами.

– MALADROITE![13] – каркнул Анри.

– Осторожнее, дорогая, – пробормотала Лишта.

У них действительно завёлся вор кошмаров. О да. Марен балансировала на лестнице, готовая взорваться миллионом крошечных мерцающих частиц стыда и раскаяния.

– Мы разберёмся с этим, Эдна, – сказала Лишта, открывая банки и коробки и набивая пакетики со снами в большой пластиковый пакет. – А пока сделай вот что. У тебя найдутся дома гольфы?

Эдна приподняла бровь.

– Знаю, это звучит довольно нелепо, – сказала Лишта. – Но если ты прикроешь рот во время сна, но при этом будешь иметь возможность дышать, это усложнит задачу любому, кто пытается сунуть тебе в рот кошмар. – Она взвесила в руке коробку со светло-жёлтыми солнечными сновидениями и добавила в неё ещё три пакетика. – Я рекомендую нейлоновые гольфы, которые можно купить в аптеке. Цвет не важен. Натяни чулок на голову и перед сном опусти вниз, на лицо.

– Ты не иначе как шутишь! – возмущённо воскликнула Эдна.

Лишта перегнулась через стойку и пожала её руку:

– Верно, шучу. Но пока мы не узнаем, с чем или с кем имеем дело, лучше перестраховаться, чем потом сожалеть.

– Тебе следует лучше следить за твоими снами, – назидательно сказала Эдна. – Чтобы никто потом не раздавал их направо и налево.

– Ты абсолютно права, – сказала Лишта. – Я намерена запереть все оставшиеся наши кошмары в сейф и перестану продавать их, пока мы не найдём виновника. А пока, прошу тебя, возьми вот это, бесплатно. – Она протянула Эдне пакет с хорошими снами. – Это наши самые беззаботные и приятные сны. А белые – это сны-ластики, на тот случай, если тебе снова вдруг приснится кошмар.

Ноздри Эдны возмущённо раздулись.

– Я бы предпочла больше вообще не иметь дела с магией снов.

– Понимаю. – Лишта придвинула пакет к ней ближе. – Но, пожалуйста, возьми их, на тот случай, если передумаешь.

– Советую тебе поскорее разобраться в этом, – сказала Эдна. – Я бы не хотела обращаться в полицию. Мы обе отлично знаем, как они нервничают, когда им приходится иметь дело с магией.

Лишта хмуро кивнула:

– Уверяю тебя, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы разобраться. И я ценю, что ты первым делом обратилась ко мне, Эдна. Береги себя и не забудь про гольфы.

Пробормотав, что у неё нет времени на такую ерунду, Эдна вышла из магазина с пакетом снов. Лишта судорожно вздохнула и откусила кусочек солёного печенья. «Интересно, – подумала Марен, – может ли человек загореться от чувства стыда и вины?» Надо честно признаться… похоже, ситуация уже вышла из-под контроля.

– Бабушка? – начала она.

– Да, дорогая? – сказала Лишта.

– Как ты думаешь, с Эдной всё будет в порядке?

– Конечно! – Улыбка Лишты не коснулась глаз. – Эта женщина крепче гвоздей. Я бы даже сказала, крепче, чем костыли для крепления рельсов. Чтобы выгнать её из города, нескольких кошмаров явно не хватит.

Но ведь семья Зоттери покинула город. Возможно, им тоже угрожали. И хотя они уехали до того, как Марен начала воровать кошмары, вряд ли это совпадение. Лицо Марен омыл горячий стыд.

– Чуть не забыла, – сказала Лишта. – Я узнала имя той маленькой девочки. Той, что хотела отомстить брату. – Бабушка вытащила из кармана фартука листок бумаги и подтолкнула его через прилавок.

Обскура Грей – было написано старомодным почерком Лишты. Марен вздрогнула. Казалось, стоит только вспомнить имя этой женщины, и она окажется тут как тут.

– Я встретила женщину, которая когда-то была её соседкой, а потом нашла её в Интернете. – Лишта произнесла это с такой гордостью, будто летала за информацией на Луну. – Она подростком уехала из Рокпул-Бей и стала балериной, солисткой Копенгагенского театра балета. Я бы сказала, выдающееся достижение.

– Она перестала выступать или что-то в этом роде? – спросила Марен.

– Статьи были довольно туманными, но, похоже, она покинула труппу около года назад, – сказала Лишта. – В них не говорилось почему, и с тех пор об Обскуре Грей вообще ничего не писали. Она как будто сквозь землю провалилась. Пока не объявилась в нашем магазине. Я расставила по городу несколько радаров, чтобы узнать, не заметил ли её ещё кто-нибудь, а твоя мама пообещала, что поможет мне ещё раз поискать в Интернете.

Марен потянулась за листком бумаги.

– Можно мне это взять?

– Конечно.

Она сунула листок в карман. Это была та самая информация, которая ей была нужна. Доказательство того, что Якобы-мисс-Мало никакая не мисс Мало. А настоящий человек с настоящим именем. С репутацией и международной славой. Кого могла выследить и арестовать полиция. Не то чтобы Марен собиралась обращаться в полицию. Это был всего лишь гипотетический рычаг воздействия. Она пригрозит Обскуре разоблачением, если та не перестанет требовать от неё новых кошмаров, и злодейке придётся сдаться.

Марен закупорила пробкой пузырёк с пухом молочая и убрала его в ящичек старого карточного каталога.

– Бабуля, тебе ещё нужна моя помощь?

– Вряд ли. – Подтянув фартук, Лишта поставила ногу на стремянку. Анри уселся на её плечо и, пока она карабкалась вверх, взялся насвистывать матросские куплеты. – Хочу провести инвентаризацию кошмаров, прежде чем убрать их в сейф.

Вороватые пальцы Марен задрожали. Лишта между тем вытащила с полки грифельную коробку (один из тех контейнеров, из которых Марен украла сны прошлой ночью) и подняла крышку.

– После этого поеду в больницу, – продолжила Лишта. – Не хочешь прокатиться?

Марен перекинула рюкзак через плечо.

– Нет! В смысле, нет, спасибо, бабуля. У меня есть свои дела, так что я должна уйти.

Свист Анри на миг прекратился – VOLEUSE! – и возобновился снова.

– Пока, дорогая! – крикнула ей вслед Лишта, когда Марен выходила из магазина.

15

Обскура Грей ждала на её обычном месте рядом с больницей. Тёмно-пурпурный мотылёк на её сумочке был того же оттенка, что и помада на губах, которые скривились в жадной улыбке, когда Марен поспешила к ней.

– Это вы подсунули Эдне Фрай кошмары? – спросила Марен. – И велели ей уезжать из города?

Высокая женщина пожала плечами:

– Может быть.

– Может быть? – переспросила Марен, разворачивая листок бумаги, который взяла у бабушки. – Может, мне стоит обратиться в полицию и в газету «Рокпул-Бей ньюс» и рассказать им, что вы незаконно используете магию и шантажируете несовершеннолетнего ребёнка, Обскура Грей.

Обскура с пронзительным смехом выхватила бумагу из руки Марен.

– Ты думаешь, знание моего имени что-то изменит? Иди, попробуй пожаловаться в газету и в полицию. Я исчезну быстрее, чем ты успеешь моргнуть… я уже делала это раньше. И не забывай, что ничто не мешает мне в любое время отправлять анонимные электронные письма и видео.

Марен вытерла холодный пот с верхней губы:

– Когда это закончится?

– Как только кошмары послужат своей цели. – От ледяного тона Обскуры по коже Марен пробежали мурашки. Одно только это единственное предложение таило в себе так много ужасных возможностей.

– У меня больше нет кошмаров для вас. – Марен разжала пустые руки.

Ярко накрашенное лицо Обскуры исказилось от ярости. Кожу Марен покалывало от того же дурного предчувствия, которое бывало, когда через залив на город надвигалась гроза. Обскура взяла себя в руки, разгладила безупречно сшитый костюм и скривила в улыбке губы.

– Почему нет?

– Моя бабушка заперла их в сейфе с шепчущей пылью, а я не знаю шифра. – Марен молилась, чтобы Обскура не уловила запаха кошмаров, спрятанных на дне её рюкзака.

Обскура презрительно фыркнула и вздохнула:

– Что ж, боюсь, это конец. Надеюсь, тебе нравилось проводить время с сестрой… и в магазине твоей старой милой бабули. В любом случае ей пора на покой.

– О чём это вы? – удивилась Марен.

– Все эти жуткие кошмары указывают на твою бабушку. – В тёмных глазах Обскуры блеснула злоба. – В конце концов, это она их создала. Осмелюсь сказать, если ты позвонишь в полицию, там довольно быстро во всём разберутся и вычислят всё, включая пишущую машинку, на которой она печатала записки с угрозами.

Марен представила груду старых пишущих машинок, ожидающих ремонта. Невозможно узнать, использовала ли Обскура хотя бы одну из них.

– Но это абсурд, – вспылила девочка. – С какой стати кто-то поверит, что бабушка рыщет по всей округе и пичкает горожан кошмарами? А потом пытается заставить их покинуть город?

– Есть немало причин, по которым человек может захотеть избавить город от других людей, владеющих магией. – Обскура задумалась. – Что касается обычных людей…

– При чём тут обычные люди? – спросила Марен, но Обскура пропустила мимо ушей её вопрос.

– Разве после того, как покупателю приснился кошмар, она не предлагает успокаивающие сны? Отличный способ заставить их приходить в магазин и тратить деньги. А ещё есть кадры, на которых ты кладёшь сны в рот пациентов, лежащих без сознания.

– Это моя родная сестра! – Марен подавила желание наступить на остромысую туфлю Обскуры.

Но Обскура вновь продолжила, как будто Марен ничего не сказала:

– Если всё это выйдет наружу, я не думаю, что кто-то захочет покупать ваши сны… или даже ваши пишущие машинки. – Обскура преувеличенно надула пурпурные губы. – И это при условии, что полиция не закроет ваш магазин. А я думаю, что закроет.

Марен тяжело сглотнула. Было бы ужасно лишиться магазина. Но ещё хуже – утратить уважение жителей Рокпул-Бей. Клиенты доверяли их семье, а она предала их, помогая этой ужасной женщине вторгаться в их самые сокровенные мысли и чувства. Марен заслужила их ненависть, но остальная часть её семьи тоже будет опозорена. Им придётся уехать из города.

– Я… мне придётся приготовить кошмары самой, – пролепетала Марен. – Это займёт пару дней. – Приготовленные ею кошмары будут не такими страшными, как кошмары Лишты или Хэлли, но это не главное. Собственно, так и должно быть. Что-то вроде сна о пирамиде и плюшевом мишке. – И, скорее всего, я не смогу раздобыть шепчущую пыль.

Обскура покачала головой:

– У тебя есть один день. Меня не волнует, что тебе придётся делать, но рекомендую что-нибудь придумать.

Марен был до дрожи ненавистен высокомерный тон этой женщины. Похоже, Обскура привыкла командовать людьми и ни разу в жизни не встретила несогласия или отпора. Но Марен ей не прислуга. Пусть даже не надеется. Она сделала пару шагов к фасаду больницы и остановилась.

– Вы по-прежнему боитесь змей? – спросила она.

Обскура выпучила глаза. Она убрала руки за спину, но прежде чем она это сделала, Марен заметила, как она сжала кулаки, да так, что даже побелели костяшки пальцев. Ага, вот и слабое место… Крошечная дырочка в чулке, которая, если правильно за неё потянуть, превратится в гигантскую рваную дорожку. Просто Марен пока не знала, как правильнее потянуть…

– У тебя один день, – огрызнулась Обскура.

– Я сделаю всё, что смогу, – сказала Марен и, подбежав к входной двери, нырнула в спасительный вестибюль больницы.

* * *

Хэлли лежала в постели немного неровно. Марен хотелось, чтобы причиной этому было то, что она пошевелилась, но, скорее всего, медсестры просто вновь подключили её к медицинским аппаратам или обтирали влажной губкой. Хэлли умерла бы от унижения, узнай она, что её обтирают губкой. Но она не выглядела униженной. Она выглядела спящей и чуточку печальной, как всегда. Марен плотно закрыла дверь, проверила палату и все цветочные композиции на предмет скрытых камер и пододвинула стул к кровати сестры.

– Меня шантажирует всемирно известная балерина, – прошептала она. – Разве это не смешно? Но на самом деле нет, ничуть не смешно. Она видела, как я давала тебе сны, и теперь заставляет меня готовить для неё кошмары. Я не могу никому рассказать, потому что, если я это сделаю, магазин бабушки закроют, её саму могут арестовать, а мне больше не разрешат навещать тебя.

Марен представила себе, как её слова скользят по слуховому каналу сестры, достигают мозга и проникают сквозь туман комы. Она разрывалась между надеждой, что Хэлли её слышит, и надеждой, что не слышит, потому что всё это так грустно и несправедливо, а у Хэлли и без того хватает проблем.

– Я не знаю, что мне делать, – прошептала она. – Точнее, я знаю, что должна делать, но не думаю, что могу. Я просто хотела всё исправить, чтобы тебе не пришлось ехать в то учреждение на длительный срок, но лишь всё испортила.

В коридоре скрипнули туфли. Марен затаила дыхание, пока шаги не прошли мимо. Она встала и, ещё раз проверив дверь, вытащила из кармана пакетик цвета яиц малиновки. И всё равно, даже если Обскура снимает её на скрытую камеру! У этой злодейки и без того более чем достаточно компромата, чтобы испортить Марен жизнь.

– Я сделала его сама, – сказала она, засовывая пакетик сестре под язык. – Получилось не очень, но сон основан на воспоминаниях обо мне и тебе. Просто на тот случай, если я не смогу навещать тебя какое-то время, а ты не сможешь вспомнить, зачем тебе нужно проснуться. Пожалуйста, прошу тебя, проснись. Желательно в течение ближайших семи дней, хорошо? Я люблю тебя, старшая сестра.

Марен какое-то время наблюдала за неподвижным лицом Хэлли, а затем, стараясь не потревожить сестру на случай, если ей уже снится сон, на цыпочках вышла из палаты.

* * *

Когда двери лифта открылись, Марен увидела Амоса, развалившегося в кресле. Заметив её, он отложил телефон и, широко раскинув руки, потянулся и преувеличенно зевнул.

– Я начинаю думать, что ты преследуешь меня, – сказала Марен.

– Клянусь, что нет, – заверил её Амос. – Я уже собирался домой, но потом решил задержаться. Хотел убедиться, что эта жуткая дамочка не шныряет по больнице.

«Ты опоздал примерно на час», – подумала Марен. Но оттого, что он знал, что что-то не так, хотя и не знал, что именно, она почувствовала себя не такой одинокой.

– Она ушла. – В голосе Марен было больше надежды, нежели уверенности. – Как дела у твоего дедушки?

– Сердце лучше, чего не скажешь про его память. – Амос небрежно пожал плечами, но в его глазах блеснули слёзы. – На следующей неделе мы переводим его в дом престарелых.

Ещё одно заведение, где никакого быстрого выздоровления не предвидится. Сердце Марен болело за Амоса и его семью.

– Какие у тебя планы? – спросила она.

Амос явно опешил.

– Э-э-э… наверное, поеду домой?

– Хочешь прогуляться со мной до пирса? Мне нужно собрать ингредиенты для снов.

– Давай. – Амос не сомневался ни секунды, и плечи Марен слегка расслабились. – Могу чему-то помочь?

– Угу, – ответила Марен.

16

– Поющие пузыри, пять долларов за бутылку! – выкрикивала веснушчатая женщина.

Пара в одинаковых футболках с названием городка остановилась взглянуть на её товары, а трое их детей носились кругами, подпевая фиолетовым пузырям и пытаясь прихлопнуть их ладошками. Вечернее солнце отражалось на ровной глади воды в гавани; над головой кружили чайки. Пирс заполонили стайки болтливых туристов – в поисках ужина, развлечений и, вероятно, капельки волшебства.

– Проголодалась? – Амос кивнул в сторону автомата для изготовления пончиков, громко исполнявшего ритмичные диско-хиты семидесятых годов.

Никто не знал, кто управляет этой машиной и как она работает, но покрытые блестящей посыпкой пончики, что выходили из неё, были сущим объедением. Одним словом, пальчики оближешь.

– Не совсем, – сказала Марен, думая об Обскуре, Лиште и Хэлли. – Возьми что-нибудь себе, если хочешь.

Пока Амос стоял в очереди к автомату за пончиками, Марен прошлась вдоль ярких палаток гадалок. Среди привычных полосатых жёлто-красно-голубых палаток она обнаружила новую, тёмно-синюю с серебряными лунами и звёздами. В то время как тенты всех палаток весело колыхались на ветру, эта стояла молча и неподвижно.

Из прохода вышел мужчина. Его заплетённая в косу бородка болталась над тёмной футболкой. Марен ахнула и прижалась к чёрной палатке. Он же, не удосужившись даже извиниться, прошёл мимо, завернул за угол и исчез из вида. Марен облегчённо вздохнула. Похоже, он её не узнал.

Стена палатки за спиной Марен задрожала. Она испуганно отпрыгнула. Входная створка распахнулась, и из палатки появилась женщина в длинном бархатном платье, окутанная облаком едкого дыма. Её лунно-белые волосы спускались ниже талии.

– Тебе погадать? – Женщина как будто прожигала Марен ярко-жёлтыми глазами, отчего у той закружилась голова и она почувствовала себя пойманной в ловушку. А ещё она задумалась, носит ли женщина контактные линзы или обладает некой… магией глаз?

– Нет, спасибо, – сказала она. – Я просто жду своего друга.

– Я бесплатно погадаю на картах, – пообещала женщина. – У тебя интригующая аура. – Она закрыла глаза и глубоко вдохнула. – Страх и отчаяние. Но также и непослушание. И яростная страсть. – Женщина скривила губы, обнажив неровные зубы, и резко открыла глаза. Марен вздрогнула. – Слишком сильные эмоции для ребёнка. Хотелось бы узнать о тебе побольше.

Будь у Марен список того, чем ей хотелось в эту минуту заняться, знакомство с этой женщиной заняло бы в нём самую последнюю строчку.

– Хм. Возможно, в другой раз.

Прежде чем женщина успела что-нибудь ответить, Марен быстро зашагала прочь. В конце ряда палаток стоял голубой киоск с нарисованным на боку чайником. Киоск принадлежал Беверли Томас, которая продавала десять сортов листового чая. Если принести Беверли обратно пустой бумажный стаканчик с чаинками, она предскажет вашу судьбу. Но киоск был пуст, все оборудование для приготовления чая исчезло.

СКОРО ОТКРЫТИЕ: ГОРЬКО-ЧЁРНЫЕ НАПИТКИ, было написано на чёрной с серебром карточке, приклеенной к прилавку. Несмотря на тёплый солнечный свет, Марен вздрогнула. В этом конце пирса всё казалось каким-то неправильным. В Рокпул-Бей всё постепенно становилось неправильным. Услышав сзади слабое жужжание, Марен мгновенно запаниковала и застыла на месте. Жужжание между тем сделалось громче, и что-то коснулось её волос, затем мочки уха. Пчела.

«Не двигайся, – сказала она себе. Спина тут же вспотела. – Всё, что тебе нужно, это стоять на месте, и она улетит. Она не собирается тебя ужалить.

Если только это не оса, потому что осу не волнует, ужалит она тебя или нет, ведь она не умрёт. Но вот ты – запросто».

Марен затаила дыхание, ожидая, когда пчеле – или осе – надоест и она улетит. Вместо этого та перелетела к её плечу и поползла по рукаву. Марен сдержала крик, ведь крик точно напугал бы опасное маленькое насекомое.

– Не двигайся. – Голос Амоса позади неё был само спокойствие.

Он взмахнул салфеткой и осторожно прогнал насекомое прочь, на солёный солнечный свет. Марен сделала огромный вдох и медленно выдохнула. Кислород вновь стал поступать в мозг.

– Спасибо.

– Не за что. – На рубашке Амоса темнело несколько брызг. Он криво усмехнулся Марен. – Я не хотел снова возвращаться сегодня в больницу, на этот раз из-за тебя.

– У меня есть шприц-карандаш от укусов, – обиженно сказала Марен, хотя, если честно, ей почти захотелось его обнять. Почти. Она дважды проверила карман рюкзака, чтобы убедиться, что шприц-карандаш всё ещё там, хотя точно не вынимала его. – Ты готов собирать ингредиенты?

– Да.

– Тогда постарайся не отставать, потому что надвигается прилив. – Марен проскользнула между палатками и нырнула под перила пирса.

– Куда мы идём? – спросил Амос, схватившись за перила и с опаской глядя на камни внизу.

Марен указала на ржавую лестницу, что спускалась вдоль одной из толстых деревянных опор пирса, исчезая среди теней внизу.

– Туда, где мы найдём ингредиенты для кошмаров.

* * *

Амос бочком обошёл валун, облепленный коркой ракушек, и перепрыгнул мёртвую чайку, заляпанную грязью.

– Лично я ожидал другого, когда ты сказала, что мы идём на пирс, – сказал он.

Сквозь доски над головой просачивались голоса и мелодичная музыка органчика, но под пирсом была совсем другая вселенная. В тусклом свете все звуки отражались жутковатым эхом. Терпко пахло гнилью и водорослями.

– Что именно тебе нужно? – просил Амос.

Марен потёрла подбородок и задумалась. Один из кошмаров мог быть о тонущей подводной лодке.

– Вода, – сказала она.

– Хочешь, чтобы я набрал воды?

– Угу. – Марен нашла в рюкзаке небольшой пластиковый контейнер и, вручив его Амосу, указала на тёмную заводь. – Попробуй набрать там, где особенно грязно.

Такие крошечные детали придавали снам яркости. Если всё сделать правильно, вкус самого разного мусора останется у вас на языке почти всё утро. Но она добавит лишь одну десятую от обычного количества. В её планы также входило включить несколько элементов безопасности, таких как фонарик и водолазный шлем. Сны должны быть достаточно страшными, чтобы считаться кошмарами, но они должны оставлять у людей и ощущение безопасности. Что касается шепчущей пыли, Марен скажет Обскуре, что пыталась достать пыль из сейфа, но вновь потерпела неудачу. Это вряд ли послужит вечным оправданием, но позволит хотя бы выиграть время.

Амос вернулся с мокрыми до колен джинсами, но гордо продемонстрировал контейнер. Вода внутри имела серовато-зелёный оттенок, наверху среди пены плавал мелкий сор. Марен придётся сначала прокипятить воду, чтобы сделать безопасной для употребления, но эссенция останется.

– Это идеально. – Она спрятала контейнер в сумку.

– Так ты скажешь мне, что там у тебя с этой дамой? – спросил Амос.

Марен вздохнула и направилась под тёмное подбрюшье пирса. Здесь запах гнилых водорослей был настолько силён, что она буквально ощущала его вкус.

– Это покупательница из магазина снов. У неё… особые пожелания, и я выполняю их для неё.

– Тогда что она делает в больнице? Почему бы ей не обсудить их с тобой в магазине? – Амос наступил на что-то склизкое и, ойкнув, отскочил в сторону.

– Потому что бабуля не должна об этом знать, – сказала Марен. – Ты можешь дотянуться вон туда? – Она указала на капающие тени.

– Паук? Не могу понять, что это…

– Нет, только паутина. – Марен пожалела, что не захватила с собой фонарик, но Амос вытащил телефон и направил луч света в щель между двумя скользкими столбиками, между которыми растянулась тонкая паутина. – Там. – Она указала на край паутины.

Раньше, когда Амос жил на её улице, они были одного роста, но теперь он стал на несколько дюймов выше. Он встал на цыпочки и потянулся.

– Да, я могу дотянуться.

– Подожди. – Марен порылась в сумке и вытащила маникюрные ножницы. – Так тебе не придётся тянуть вниз всю паутину… и паука вместе с ней.

Она вздрогнула и отступила на шаг. Амос отрезал кусочек паутины. Марен протянула ему пакет, чтобы он бросил в него отрезанный кусок.

Между тем в голове у Марен оформился новый сон: спящий угодил в гигантскую паутину. Впрочем, через пару-тройку жутких мгновений она превратит шёлковый кокон в спальный мешок.

– Почему ты не можешь рассказать бабушке, что делаешь новые сны?

– Никто не должен об этом знать, – сказала Марен, хотя её так и подмывало рассказать. – Извини.

– Всё так плохо? – Сквозь доски пирса пробился луч света и светлой полоской упал на щеку Амоса. Его лицо было таким добрым и полным тревоги, что Марен с трудом верилось, что перед ней тот самый мальчишка, что защищал самого вредного задиру в школе.

– Типа того, – прошептала она.

– Я так и знал. – Глаза Амоса сердито вспыхнули. – Почему ты не скажешь своим родителям? Или не обратишься в полицию?

– Потому что, если я это сделаю, она расскажет им про мой ужасный поступок. – Марен была готова разрыдаться. Она наивно полагала, что, если рассказать кому-то, станет легче, но она лишь ещё глубже осознала весь ужас своего положения. Она отвернулась и подняла с земли пустую пластиковую бутылку из-под газировки, но не для приготовления сна, а чтобы, когда они вернутся в город, бросить её в бак для утилизации.

– И насколько ужасен твой проступок? – сказал Амос. – Ты ведь никого не убивала?

– Нет. – Марен сморгнула слёзы. – Но если я расскажу тебе, у других людей возникнут неприятности.

– Паршиво, – сказал Амос. – Но если всё же решишь рассказать и захочешь, чтобы кто-то тебя поддержал, дай мне знать.

Марен язвительно усмехнулась:

– Верно, ведь в прошлом ты так здорово поддержал меня.

Амосу хватило порядочности отвернуться.

– Я никогда не хотел обижать тебя. Но ты оттолкнула меня, и я не знал, что делать.

Марен перешагнула наполовину утопленную в воду гниющую балку.

– Тебе следовало выбрать меня. А не Кертиса.

Предательство Амоса казалось сущей мелочью по сравнению с той гигантской катастрофой, с которой она столкнулась сейчас. Но это всё же было предательством.

– Наверное, – сказал Амос. – Извини.

– Я приму твои извинения только в том случае, если ты, когда он начнёт кого-то унижать в следующий раз, сделаешь что-нибудь, – сказала Марен. – А если промолчишь, значит, ты такой же гадкий, как и он.

Амос кивнул:

– Клянусь, я ему больше не позволю. Если ты снова готова общаться со мной, обещаю быть хорошим другом. Моя мама тоже скучает по тебе. Она постоянно уговаривает меня пригласить тебя на ужин.

Губы Марен растянулись в робкой улыбке, хотя она и не простила его полностью. Ей очень хотелось надеяться, что однажды всё это закончится и она, как в старые добрые времена, заглянет на ужин к Амосу.

– Я подумаю об этом.

– Я даже готов испытать на себе эти твои кошмары, – сказал Амос. – Чтобы доказать, что говорю серьёзно.

Марен рассмеялась. Амос ненавидел кошмары даже больше, чем она.

– Я это ценю, но в этом нет необходимости.

– Хорошо, если ты передумаешь, предложение остаётся в силе.

Амос сделал серьёзное лицо и протянул руку. Марен пожала её своей грязной рукой. Впервые за долгое время ей стало тепло на душе.

17

На следующее утро была пятница. Шесть дней до того, как Хэлли переведут в клинику длительного пребывания. Марен не ложилась почти до четырёх часов утра – смешивала, кипятила, разогревала в микроволновке зловещие ингредиенты, а затем, отмерив порции, насыпала их в электрическую кофемолку родителей. Для этого она спряталась в гараже, чтобы родителей не разбудило её жужжание. И вот теперь она была как сонная муха, у неё болела голова, но кошмары были готовы. Хотелось надеяться, они получились достаточно страшными, чтобы удовлетворить Обскуру, но при этом безопасными, чтобы в конце концов успокоить тех, кому они приснятся.

Сонная и неуклюжая, Марен забралась в автобус с небесными и морскими звёздами и бросила в прорезь монетки.

– Эй, мисс Партридж, – раздался за её спиной скрипучий старческий голос. Капитан Перри помахал рукой и похлопал по свободному сиденью рядом с собой. Марен села рядом с ним.

– Вы тоже едете в больницу? – спросила она. Не хотелось бы, чтобы он столкнулся с Обскурой.

– Нет, я еду в строительный магазин, – сказал капитан Перри. – Лодке требуется небольшой ремонт.

Марен с облегчением вздохнула:

– Ваш грузовик всё ещё в мастерской?

– Я не садился за руль после аварии, – сказал Перри. – Подумал, что мне пора немного сбавить обороты.

– Ой, простите. – Марен не знала, почему она извиняется, ведь именно он врезался в них, но ей всё равно было жаль его.

– Всё в порядке. – Капитан Перри подмигнул ей. – Зато теперь я могу не торопясь любоваться прекрасным пейзажем. Когда ты будешь такой же старой, как я, ты его тоже оценишь.

Они сидели, тихо любуясь видом из окна. Между тем автобус, пыхтя, катил по главной улице городка. Ресторан Мэйси Мэй всё ещё был закрыт, как и бакалейный магазин.

– Они всё ещё не избавились от ос? – спросила Марен. Расстегнув отделение рюкзака, где лежал шприц-карандаш, она потрогала пальцем его кончик.

Капитан Перри покачал головой.

– Они опрыскивали розовый куст самыми разными средствами, но этим проклятым насекомым хоть бы хны. Совет по здравоохранению сказал Эрнесто, что если он хочет открыться снова, то должен вырубить весь куст, но он послал их подальше.

Марен не могла представить себе магазинчик «Свежее и зелёное» без этого красивого куста и сладкого запаха роз. И хотя осы появились не по её вине, ей было тошно смотреть, как город разваливается буквально на глазах.

– Да, печально, – сказал капитан Перри. – Здесь всё меняется.

Марен вздрогнула, вспомнив слова сухопарого мужчины рядом с «Обезьяньей Лапой».

– Моя дочь зовёт меня перебраться к ней во Флориду, – добавил Перри. – Я всё время говорю «нет», но ночной холод пробирает меня до костей. Я почти не сплю.

Марен села прямо.

– Почти не спите? Это как? У вас бессонница? Часто просыпаетесь?

Она не смогла произнести этого слова, но капитан Перри произнёс его за неё:

– Кошмары. Вот уже несколько месяцев, даже до аварии. Вот почему я был так рассеян в тот день, когда врезался в вашу машину. Я тогда почти всю ночь не сомкнул глаз.

Марен чуть не свалилась со своего сиденья. Впереди показался хозяйственный магазин, и капитан Перри собрался выходить. Она быстро повернулась к нему.

– Вы помните, о чём были ваши кошмары?

– Да, помню тот, который приснился мне накануне того дня, когда я вас сбил, девушки. Ещё раз простите.

Марен махнула рукой. Автобус начал замедлять ход.

– Что это было?

– У меня вываливались зубы, – сказал капитан Перри, потирая челюсть, и вздрогнул. – Горстями. И не просто человеческие зубы, нет… зубы акулы, зубы лошади и крошечные острые крысиные.

Это был один из кошмаров, приготовленных Хэлли. Лишта считала его слишком омерзительным, чтобы продавать в магазине. Был только один способ увидеть этот кошмар: если его подложила человеку сама Хэлли.

У Марен перед глазами всё поплыло. Теперь понятно, почему Хэлли вела себя так странно. Обскура, должно быть, заставляла её красть кошмары, и Хэлли это делала тайком, скрывая свою вину, точно так же, как сейчас сама Марен. Интересно, сколько кошмаров её сестра украла для Обскуры и как долго это длилось?

– Всё в порядке? – Капитан Перри посмотрел на Марен. – Надеюсь, я тебя не напугал. Подумал, что ты из тех, кто от всего дрожит.

– Нет-нет, всё хорошо. – Марен вытерла верхнюю губу и попыталась улыбнуться, хотя, если честно, сердце билось так громко, что она почти слышала его. – Зайдите позже к нам в магазин, и я дам вам несколько снов, которые помогут вам уснуть, хорошо?

– Я буду очень признателен, – сказал капитан Перри. – Передавай привет сестре. И скажи ей, что завтра у меня будет для неё новая песня.

– Обязательно.

Капитан Перри вышел из автобуса. Марен проводила его взглядом, и её уши наполнил пронзительный вой.

И тут на неё как будто свалился груз мокрого цемента. До неё дошло: если бы капитан Перри не устал от бессонницы, так как Обскура подсовывала ему кошмары, а Хэлли не мучилась угрызениями совести из-за того, что она делала для Обскуры, возможно, они оба обратили бы больше внимания на светофор. И эта авария никогда бы не случилась. Марен задрожала всем телом.

Обскура – вот причина того, что она потеряла сестру. Пусть Марен воровка кошмаров, но Обскура такая же воровка, как и она. И она даже не остановилась, когда Хэлли едва не умерла; а просто как ни в чём не бывало перешла к следующей сестре. Их семья для неё ничего не значила. В её глазах они просто пешки, нужные для получения желаемого. Марен сжала кулаки, да так сильно, что ногти впились в кожу. И сжимала их, пока дрожь не прошла.

Она больше не будет пешкой.

Этому кошмару пора положить конец.

18

Решительно сжав кулаки и стиснув зубы, Марен шагала через больничную стоянку, щурясь от жалящего серебристого дождя, который пошёл, как только она вышла из автобуса. Обычное место их встреч было пусто, в шуршащие двери входил и выходил постоянный поток посетителей.

– Где же ты? – пробормотала она, расхаживая взад-вперёд по тротуару.

– Привет, дорогая, – раздался позади неё вкрадчивый голос.

Марен вздрогнула и, подавив крик, обернулась.

Обскура выглядела так, словно перенеслась сюда прямо из 1930-х годов: в жемчужной юбке, таком же жакете и шляпке-таблетке с сетчатой вуалью, закрывавшей ей глаза. На вуали восседал чёрный мотылёк с белым контуром черепа на спине. Марен сунула кулаки в карманы и, проследовав за женщиной за угол, попыталась придать себе храбрый вид. Обскура хищно облизнула сливовые губы.

– Ты принесла мои сокровища?

Марен не могла разглядеть под вуалью её глаза, но в лице Обскуры было нечто кошачье. Она была как та кошка, что поймала мышь и теперь играла с ней, мучая, перед тем как убить. По крайней мере, так казалось самой Обскуре.

– Что с вами не так? – спросила Марен.

Улыбка на накрашенных губах Обскуры даже не дрогнула.

– Прошу прощения?

– Вы шантажировали мою сестру. Она попала в больницу из-за вас. Она едва не умерла.

– Я бы сказала, что она попала в эту больницу из-за неумелого вождения, – усмехнулась Обскура.

Марен бросилась на злодейку, но та ловко отступила в сторону и столкнула её на тротуар.

– Только попробуй ещё раз, – прошипела она, и от её голоса по спине Марен пробежали мурашки.

– Всё кончено, – сказала Марен, жадно хватая ртом воздух. – Я больше не буду приносить вам сны.

Обскура наклонилась ближе. От приторного цветочного запаха её духов Марен едва не расчихалась.

– Ещё ничего не кончено. Я только начала.

– Значит, вам придётся придумать другой способ. – Марен не обращала внимания на свои дрожащие ноги, которые так и просились убежать.

– Ты забыла о нашей сделке? – Обскура подняла свой телефон. – Я поставила электронные письма в очередь, и они готовы к отправке. Видео загружены, и мне достаточно нажать кнопку.

– Давайте, отправляйте, – сказала Марен. – Меня это больше не волнует.

Никакое наказание со стороны Лишты, врачей и даже всего их городка не шло ни в какое сравнение с участием в этих отвратительных махинациях, разрушивших жизнь Хэлли. То, что нечто подобное произойдёт с новой жертвой, – лишь вопрос времени.

Обскура налетела на неё в мгновение ока. Острые ногти впились Марен в руку. Жаркий, сердитый рот оказался в нескольких дюймах от её уха.

– Наивная дурочка. Ты действительно думаешь, что можешь так просто взять и уйти?

Марен втянула воздух, не зная, кричать ей или дать Обскуре отпор. Или то и другое.

– Эй! – послышался с другой стороны стоянки голос Амоса. – Что вы делаете?

Когти Обскуры отпустили Марен, и та вскочила.

– Бежим отсюда! – крикнула она на бегу.

Не колеблясь ни секунды, Амос бросился за ней следом. Марен даже не оглянулась, она не слышала за их спинами цоканья каблуков Обскуры, но это вовсе не значило, что они в безопасности. Схватив Амоса за рукав, она указала на одинокое такси, скучавшее без пассажиров у автобусной остановки.

– У тебя есть деньги? – задыхаясь, спросила она, пока они прыгали через лужи и уворачивались от едва плетущихся посетителей больницы с букетами и воздушными шарами в руках.

– Есть.

– Хорошо, потому что у меня только четвертаки.

Они подбежали к такси, и Марен наконец оглянулась. Обскуры не было, что по-своему пугало даже больше, чем если бы та бросилась за ними вдогонку. Амос распахнул дверцу такси. Марен залезла в салон первой.

– Не могли бы вы отвезти нас в магазин пишущих машинок рядом с Мейн-стрит? – спросила она у водителя. – Быстро?

– Запросто. – Водитель нажал на педаль газа ещё до того, как Марен успела нащупать ремень безопасности. Такси пулей вылетело на улицу, прямо в поток машин, где в них могло врезаться любое их количество. Сердце Марен колотило по рёбрам. Она сунула руку между сиденьями, роясь в крошках, мусоре, и бог знает в чём ещё, пока не нащупала пряжку ремня безопасности.

– Вот. – Амос поднял ремень среднего сиденья, и Марен придвинулась к нему. Туго натянув и пристегнув наконец ремень безопасности, она снова могла дышать. Впрочем, такси летело с такой скоростью, от которой ей хотелось закрыть глаза. Она вытащила телефон и позвонила Лиште. Увы, в магазине снов никто не брал трубку, и её звонок был переадресован прямиком на голосовую почту.

– Ты собираешься рассказать мне, что происходит? – спросил Амос.

– Всё кончено.

Марен набрала текстовое сообщение:

Я еду в магазин. Если появится мисс Мало (Обскура Грей), НЕ ВПУСКАЙ ЕЁ.

– Что именно? – сказал Амос.

Марен зажмурилась и медленно вздохнула. Она поплачет об этом позже. Сейчас она должна всё исправить. Шаг, мысок, мысок, пятка, шаг, пятка – отбивала ритм её упрямая нога, которая не собиралась дать ей расплакаться. Шаг, мысок, мысок, пятка, шаг, пятка.

– Эй. – Амос толкнул её руку. – Что кончено?

Марен прижала телефон к груди:

– Ситуация, о которой я не могу тебе рассказать.

Таксист поймал взгляд Марен в зеркале заднего вида, и она умолкла.

– Извините, что прерываю, – сказал водитель, – но дело в том, что нам придётся объехать парад.

– Что объехать? – переспросила Марен.

– Мейн-стрит весь день закрыта из-за парада рыбаков. – Водитель щёлкнул карту на своём телефоне, установленном на приборной панели. – Мы можем поехать по Стиплчейз или по Эпплвуд.

– Как угодно, лишь бы быстрее, – сказала Марен.

– Оно что так, что этак, один чёрт, – сказал водитель.

Марен хотелось кричать. Ей было всё равно, как они доберутся до магазина; главное, оказаться там раньше Обскуры.

– По Эпплвуд, – отозвался Амос. У него тоже был телефон, и карта на его экране представляла собой паутину красных линий.

Водитель резко свернул влево. Марен ухватилась за сиденье, медленно вдохнула через нос и выдохнула через рот. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Всё будет хорошо. Просто надо это повторять, пока это не станет правдой.

Шаг, носок, носок, пятка, шаг, пятка.

– Ну вот, не было печали, – пробормотал водитель, когда они подъехали к длинной веренице машин. Вновь сверившись с мобильной картой, он резко развернулся назад. Марен ударилась головой о плечо Амоса.

– Знаю, мы сказали, что спешим, но не могли бы вы немного сбавить скорость? – Амос повернулся к Марен. – С тобой всё в порядке?

– Нет, пожалуйста, нам нужно доехать как можно быстрее, – сказала она. – Я должна рассказать обо всём бабуле раньше, чем она.

Водитель в очередной раз встретился в зеркале с ней взглядом. Скорее всего, это лишь праздное любопытство, но вдруг за этим что-то кроется? Кто знает? Вдруг Обскура нарочно поставила это такси у больницы и заплатила водителю, чтобы тот схватил её, если она попытается сбежать.

– Хорошо, малышка, но будь со мной честна, – сказал водитель, и на мгновение Марен подумала, что он сейчас признается, что состоит в сговоре с Обскурой, но он продолжил: – Насколько серьёзна эта твоя чрезвычайная ситуация?

– Она просто огромная, – сказала Марен. – Колоссальная.

– Размером с «Титаник», – добавил Амос, хотя толком ничего не знал.

– Тогда ладно. – Водитель въехал двумя колесами на тротуар и объехал заграждение.

Мейн-стрит была забита промокшими туристами, артистами на ходулях и выделывающими смертельные номера акробатами. Сердце Марен упало до коленок. Они тут не проедут. Но водитель не остановился. Чуть притормозив, он медленно пополз дальше, отчаянно гудя клаксоном.

– Осторожно! – крикнул он в открытое окно, когда такси медленно въехало в толпу. – Освободите дорогу!

Мимо проплывала массивная платформа на колёсах, украшенная ракушками и рыболовными сетями. На ней ансамбль музыкантов в костюмах русалок играл на гитарах и клавишных. Серебристый дождь придавал их чешуйчатым костюмам дополнительный блеск. Позади плавсредства, жонглируя пластиковыми саблями и раздавая шоколадные медали, бегала и скакала компания пиратов-клоунов.

Одно плавное движение – и такси стало частью парада. Они следовали за женщиной в радужном парике, ехавшей на одноколёсном велосипеде. Она выдувала в толпу поющие пузыри, но их песни заглушал оркестр русалок.

– Улыбайтесь и машите рукой, – сказал водитель, опуская в такси все окна. – Ведите себя так, будто мы участники парада.

Марен подавила страх и вымучила улыбку. Хотя жёлтое такси не было украшено по случаю парада, все вокруг, похоже, были счастливы и радостно махали ей в ответ, а несколько детишек крикнули, чтобы она бросила им конфеты. Конфетти смешалось с мерцающим дождем, стучащим по машине, а в открытое окно вплыл фиолетовый пузырь.

– Мерцай, мерцай, звёздочка, – пропел он и лопнул.

После десятка мучительно медленных музыкальных пробок, веселья и танцующих под дождём морских существ, такси объехало очередное заграждение, и они вновь устремились вперёд, лавируя и закладывая резкие повороты, тормозя и вновь беря с места. Наконец Марен узнала голубые цветочные горшки и разноцветные ставни части города в нескольких кварталах за магазином снов.

– Отсюда мы можем пойти пешком, – сказала она. – Большое вам спасибо.

– Пожалуйста. Я серьёзно отношусь к чрезвычайным ситуациям размером с «Титаник», – отозвался водитель.

Амос протянул ему деньги, и они с Марен помчались по зелёному переулку. Ноги Марен топали и шлёпали по тротуару, а сама она молилась, чтобы им не опоздать, чтобы Обскура застряла из-за парада так же, как и они. Марен было страшно представить, что Лишта первой услышит искажённую версию правды из уст этой женщины. Зря она не призналась сразу, как только Обскура начала ей угрожать. Теперь это казалось простым и ясным: она сама виновата, что позволила ситуации выйти из-под контроля.

Входная дверь магазина пишущих машинок была заперта. На табличке было написано «ЗАКРЫТО». Марен сочла это хорошим предзнаменованием. Похоже, Лишта всё-таки получила её сообщение. Марен вытащила из кармана ключ и вставила его в замок. Тёмный и пыльный, магазин, как всегда, встретил её чудесным запахом.

– Бабуля? – позвала Марен.

Из-за стопки коробок донёсся негромкий шорох, и наружу с тихим мяуканьем выскользнул Артакс. Марен смахнула с кошачьей спины пыль. Амос чихнул. Сквозь полуоткрытую дверь магазина снова пробивалась полоска света.

– Бабуля? – вновь позвала Марен.

Нет ответа. Может, Лишта слишком увлеклась производством сновидений и потому её не слышала? Марен пробиралась мимо столов с пишущими машинками, и в её животе скапливался страх.

– Бабуля? – Она толкнула дверь.

На прилавке была разбросана куча коробок и коробочек, их содержимое высыпалось на пол. Кофемолки не было, маслобойка валялась на боку, стремянка, как пьяная, прислонилась к автомату-санитайзеру. Но хуже всего было другое: бабуля Лишта исчезла.

19

– Бабуля? – с хрустом давя ботинками пакетики снов, Марен заглянула за прилавок, в кладовку с пишущими машинками, даже в уборную. Она знала, это бессмысленно, но не могла прекратить поиски, не могла смириться с тем, что случилось. В магазине стояла жуткая тишина. Анри тоже исчез.

– Тут записка. – Амос держал бланк договора о покупке сновидений. На обратной стороне были написаны две короткие строчки:

Дом № 1389 Синклер-стрит.

Расскажи кому-нибудь, и ты больше никогда её не увидишь.

Рядом лежала единственная шпилька для волос. Всего лишь кусочек металла, но он ощущался как частица Лишты. Марен крепко сжала его в кулаке, как будто это могло каким-то образом сохранить жизнь её бабушке.

– Она похитила бабулю, – сказала Марен.

– Подожди, та женщина из больницы похитила твою бабушку? – Судя по растерянному лицу Амоса, он больше не знал, чему верить.

– Да, – нетерпеливо ответила Марен. Она вбила адрес с записки в приложение с картами. – Я должна поехать туда прямо сейчас. Остановка 79-го автобуса недалеко отсюда.

– Ты шутишь? – сказал Амос. – Мы должны вызвать полицию.

Марен помахала запиской у него перед носом, и он вздрогнул.

– Разве ты не читал? Она сказала, что мы не должны никому ничего говорить. Амос, она на самом деле очень-очень страшная, и я не знаю, что она сделает с бабушкой. – Голос Марен сорвался на крик. Она была вынуждена умолкнуть и сглотнуть, прежде чем продолжить. – Тебе необязательно идти со мной, но ты никому не скажешь. Ты должен мне это пообещать.

– Я не дам тебе одной броситься следом за преступником, – заявил Амос. – Похитители всегда пугают людей, что, мол, копам лучше ничего не говорить. С чего ты взяла, что ты спасёшь её лучше, удачнее, чем они?

Задумчиво постучав шпилькой Лишты по носу, Марен осмотрела полки. Помимо снов, не хватало многих ингредиентов. Но квадратная банка, полная сновидной соли, стояла на полке нетронутая.

– Потому что у меня есть то, что ей нужно. – Марен расстегнула рюкзак и убрала банку внутрь.

Сейф стоял нараспашку. По крайней мере половина кошмаров исчезла, как и шепчущая пыль. Марен было страшно представить, какие жуткие вещи Обскура может сделать с этой пылью. Вздрогнув, она взяла бумажный пакет, положила в него остальные кошмары и плотно закрыла.

– Честно говоря, тебе необязательно ехать со мной, – сказала она. – Но тебе придётся отпустить меня.

– Я поеду с тобой. – Амос взял у неё сумку, полную снов, и засунул её в свой рюкзак. – Но только если ты мне всё расскажешь.

– Я расскажу, – сказала Марен. – В дороге.

* * *

К тому времени когда 79-й автобус, разрисованный зелёными лошадками и морскими коньками, совершил четырёхсотый круговой объезд и собрал около девяти тысяч посетителей фестиваля, дождь превратился в ливень. Дворники не справлялись с потоками воды. Водитель сгорбился над рулём, проклиная мать-природу и пешеходов.

– Когда я впервые увидела Обскуру в больнице, я рассказала об этом маме. – Марен вытерла запотевшее окно и выглянула наружу. Они катили по холмистой части города, с её невзрачными домиками, песчаной почвой и пустыми участками. – Но она не думала, что это серьёзно, я же не хотела тревожить её больше, чем она уже была встревожена. Тогда я сказала Лиште. В отличие от мамы, бабушка подумала, что это серьёзно, но она миллион раз говорила мне, что запретит мне посещать магазин, если я нарушу правило. А я постоянно его нарушала. Но что мне не даёт покоя, так это то, что Хэлли сделала то же самое.

Амос побарабанил пальцами по колену, и Марен приготовилась услышать неизбежную лекцию о том, что ей следовало признаться во всём ещё в самом начале.

– Не могу поверить, что ты и вправду чувствуешь себя виноватой, – наконец сказал он.

– Обскура оказалась ужаснее, чем я думала, – пролепетала Марен. Она так долго тащила на себе груз вины, что не знала, как от него избавиться.

– На каждом шагу она подталкивала тебя принимать неверные решения, – продолжал Амос. – Она манипулировала тобой. Вами обеими. Тебе было её не победить.

– Я и не пыталась победить, – сказала Марен. – Я просто не хотела, чтобы она разрушила мою жизнь. Но она всё равно разрушила.

– Что ж, ей это не сойдёт с рук, – твёрдо сказал Амос. – Так каков твой план, когда мы туда доберёмся?

– Раз ты со мной, его пришлось слегка поменять, – сказала Марен. – Вот что я придумала. Когда мы доберёмся туда, ты спрячешься, а я предложу помочь Обскуре в её тёмных делишках со снами. Затем я попробую её отвлечь – пока не знаю, как именно. А ты тем временем можешь прокрасться и вызволить бабулю. Вы оба сбежите и вызовете полицию. Полицейские приедут до того, как Обскура поймёт, что происходит.

Амос наморщил нос:

– И как ты её отвлечёшь?

– Не знаю. У тебя есть идеи на этот счёт?

– Подсунуть ей кучку кошмаров? – Он подтолкнул сумку на полу.

– Будет трудно, если она не спит, – возразила Марен. – Мы должны проявлять гибкость, но ты будешь тем секретным оружием, которого она не ожидает. – Девочка выглянула в окно сквозь туман и в последний раз проверила телефон. – Это наша остановка.

20

Как только Марен и Амос вышли из автобуса, на них обрушился проливной дождь, и они мгновенно промокли до нитки. Вытирая воду с лица, Марен огляделась по сторонам. В эту часть города давным-давно никто не ездил. Спрятанная в лощине между холмами, когда-то, когда мама Марен была ребёнком, она была популярна у жителей городка, но в последние несколько десятилетий всё больше и больше местных не могли найти себе постоянную работу и уезжали из города. Магазины здесь либо стояли с заколоченными окнами, либо переместились ближе к кишащей туристами набережной, оставив после себя пустые автостоянки и пыльные каркасы зданий.

Чёрные облака висели так низко, что их можно было коснуться рукой. Ветер продувал промокшую толстовку Марен. Дрожа, она снова проверила адрес в телефоне и указала на другую сторону улицы. Между заколоченными магазинчиком и пиццерией с гниющими кожаными кабинками длинную подъездную дорожку перегораживали сетчатые ворота.

– Там, – сказала она.

Когда они переходили дорогу, Амос споткнулся и упал на колени. Марен помогла ему встать, и он робко ей улыбнулся.

– Спасибо. – Он попытался стряхнуть с джинсов воду, но это было бессмысленно. Всё промокло до нитки.

– Спасибо, что поехал со мной. – Марен посмотрела на внушительные металлические ворота и снова вздрогнула. Что-то блеснуло у основания столба. Марен наклонилась, чтобы поднять это что-то. Еще одна шпилька. – Бабушка здесь, – сказала она, убирая шпильку в карман.

Ворота были закрыты навесным замком, поэтому она, стараясь не смотреть вниз, начала карабкаться по скользкому забору. Наконец она оказалась наверху, и потом преодолела полпути вниз с другой стороны. Амос вскарабкался быстрее, чем Марен, но когда перебросил ногу через верх, его рюкзак зацепился, и он едва не упал.

– Осторожно! – Марен подняла руки, чтобы поймать его, но Амос раздавил бы её, если бы всё-таки упал. Он отцепил рюкзак и спустился намного медленнее.

– Как ты? – спросила Марен.

– Просто немного… запыхался.

Марен видела, как Амос часами тренировался в футбол и при этом даже не задыхался. Она присела рядом с ним и вытерла с его лба капли дождя. Щёки Амоса были зеленовато-серого цвета. Он отвернулся и сплюнул.

– Это что за ерунда? – пискнул он, указывая на колючий куст с красными ягодами на стоянке позади пиццерии.

Марен покосилась на растение.

– Японский барбарис. – Она пару раз собирала шипы и ягоды этого растения для своих снов. – Почему ты спрашиваешь?

– Мне показалось, что он двигался. – Амос покачал головой, словно стряхивая наваждение. – Должно быть, всё дело в дожде.

Прикрыв ладонью глаза, она указала на подъездную дорожку, что вела к величественному каменному зданию. По обе стороны от потрёпанного матерчатого навеса, на котором не было букв, а только сделанные из баллончика краски граффити и ржавые пятна, тянулись ряды окон с закруглённым верхом. Все окна были выбиты и заколочены досками, а фасад здания выглядел обугленным, словно после пожара.

– Это театр «Звёздный свет», – сказала она. – Бабушка и мама приходили сюда на концерты, но лет двадцать назад он закрылся.

Амос её не слушал. Он стоял неподвижно, глядя на блестящую лужу, и прерывисто дышал.

– Эй, – сказала Марен. – У тебя что, паническая атака?

Амос едва заметно дёрнул головой: нет.

– Астма? – У Амоса не было астмы, когда он жил по соседству с Марен, но она слышала, что эта болезнь может возникнуть в любом возрасте. – Нам нужно поторопиться. Я очень прошу. Бабушка…

– Тсс! – прошипел Амос. – Я думаю, они нас слышат.

Марен взглянула на здание театра, но оно было слишком далеко, чтобы кто-то, находящийся внутри, мог их услышать.

– Кто они?

Амос поднял трясущуюся руку и указал на поверхность лужи, как будто вскипающую под тысячами капель дождя.

– Люди в подводной лодке. Смотри, вот и перископ!

– Не смешно. – Марен снова вытерла с лица капли дождя, схватила Амоса за локоть и оттащила от лужи.

Он говорил как будто во сне, как будто принял один из кошмаров про подводную лодку из их магазина. Но разве такое возможно? Если только в автобусе он втихаря от неё не принял пакетик с кошмаром. Что было бы верхом глупости.

Наполовину волоча за собой Амоса, ноги которого, похоже, отказывались слушаться, Марен поспешила к старому театру. Из-за дождя она толком ничего не видела, не могла нормально думать. Ей нужно отвести Амоса в сухое место и выяснить, в чём дело.

– PETITE AMIE D’UN OGRE MALODORANT! – неожиданно раздался скрипучий голос.

Марен споткнулась, и Амос наступил на пятку её мокрой кроссовки.

– Кто-то только что назвал тебя подружкой… вонючего людоеда?! – сказал он, нервно оглядываясь по сторонам. – Здесь есть людоед?

– Анри, я никогда не думала, что это скажу, но я рада, что ты здесь, – обратилась Марен к деревьям, из-за которых доносился голос попугая. – Бабушка внутри?

– JOLIE MADEMOISELLE! – истошно проскрежетал Анри.

Амос зажал уши руками и что-то зашептал себе под нос. Марен посмотрела на полуразрушенный старый театр и вздрогнула. Кривая цементная крыша выступала над фасадом здания, оставляя перед входом прямоугольник тротуара сухим. Доска, забитая поперёк входных дверей, была сдвинута в сторону, оставляя тёмный зазор, но Марен ещё не была готова заглянуть внутрь. Схватив Амоса за руку, она потащила его за собой, спотыкаясь и наступая в лужи, под нависающий козырёк крыши. Он опустился на землю, нервно бормоча про слизняков и бормашины, что вообще не имело смысла, если ему снится подводный кошмар.

– Давай снимем рюкзак, и ты сможешь лечь. – Марен потянула за лямку рюкзака и в ужасе застыла. Рюкзак был очень тяжёлым и набух от воды.

– О нет, нет, нет, – прошептала Марен и сняла с плеч Амоса рюкзак.

Чернильные капли вытекали из рюкзака и падали ей на туфли, растекаясь по тротуару, где стали скручиваться и извиваться. Кошмары растворялись.

Марен резко открыла рюкзак, и из него хлынула чёрная жидкость. Её маслянистая поверхность переливалась синими и зелёными вспышками. Зловоние было невыносимым. Мерзких запахов был целый букет: протухшая еда, разложившийся трупик сбитого машиной животного, канализация, кровь. Марен попыталась собрать пакетики, которые ещё не растворились. Её едва не вырвало. Перед глазами всё поплыло. Она знала: кошмары ни в коем случае не должны проникнуть ей в кожу, в кровь, но она нуждалась в них, чтобы торговаться с Обскурой. Без них она просто бессильна.

В стене театра образовалась дыра. Растягиваясь всё шире и шире, она зевала, как человеческий рот. Марен отскочила назад и уронила содержимое рюкзака на тротуар. Во все стороны поползли чёрные извивающиеся черви.

– Это просто сон, просто сон, – прошептала она.

Увы, она не могла сказать, где кончается сон и начинается реальность. Амос крепко спал на бетоне, его ноги подёргивались, руки тянулись к вещам, которых там не было. Чувство вины обрушилось на неё, как мешок с кирпичами. Ей не следовало брать с собой Амоса, не следовало рассказывать ему про Обскуру. Она втянула его в эту авантюру лишь по причине собственного страха остаться в одиночестве и того факта, что у него были деньги на такси. И вот теперь он лежал и страдал, а она ничего не могла поделать.

Что-то коснулось затылка Марен, и она резко обернулась. На тротуаре сидела гусеница размером с автобус. Ее круглые чёрные глаза впились взглядом в глаза Марен, рот открылся, обнажив зазубренные зубы размером с её ладонь.

– Ты ненастоящая, ты ненастоящая, – повторяла Марен, пятясь назад, пока не уперлась спиной в стену театра. Она валилась с ног от усталости; её веки весили по сто фунтов каждое. Но гусеница, настоящая она или нет, медленно двинулась к ней, протягивая вперёд длинные антенны.

– Уходи, жук. – Голос Марен сорвался на писк. Не в силах унять дрожь в руке, она помахала ею перед огромной пушистой мордой насекомого. – Кыш! Кыш отсюда!

Гусеница, разинув пасть, прыгнула на Марен. Казалось, ещё миг, и она проглотит её голову. Марен с криком закрыла лицо и качнулась вбок. Кто-то затащил её внутрь здания. Там было так темно, что она ничего не видела.

– Амос! – выдохнула она.

Кто-то обнял её за талию, подталкивая дальше внутрь. Марен вырвалась и побежала к прямоугольнику тусклого серого света.

Перед ней открылось огромное пространство. Театр с позолоченными стульями и винно-красными коврами на наклонном полу, который вёл к широкой сцене за бархатным занавесом. Куполообразный потолок был раскрашен как небо, а на мраморных колоннах, поддерживающих его, были вырезаны ангелы, демоны, феи и монстры. Пока Марен бежала по проходу, театр замерцал. Его цвета то появлялись, то исчезали. Марен заметила под бордовым бархатом и парчой проблески чего-то серого и грязного. Куча ржавых труб и проводов, истлевшего ковра и битого стекла.

Где-то в театре заиграло пианино. Жуткая, звенящая мелодия, как из музыкальной шкатулки в фильме ужасов.

– Амос! – Она снова забыла о нём… она не могла ясно мыслить.

Марен повернулась и попыталась взбежать по склону, но ковёр заскользил под её ногами, становясь всё мягче и глубже, пока её ноги не исчезли в нём. Вниз, вниз, вниз… Марен погружалась всё ниже и глубже. Вскоре ковёр доходил ей до бёдер. В глубине театра появились две фигуры, одна поддерживала другую. Мальчик и высокая худая женщина.

– Амос! – Теперь ковёр доходил ей до подбородка. Он сковывал её руки, ноги бессильно бились о его колючую мягкость. Она опускалась всё ниже, пока ковёр не сомкнулся у неё над головой, и она не знала, где верх, а где низ, и всё вокруг было колючим и душным. А потом всё стало чёрным.

21

Марен приоткрыла веки. Она сидела на металлическом стуле, уткнувшись лицом в стол, и по её подбородку стекала струйка слюны. Тусклый свет резал ей глаза. Она осторожно приподняла голову и вытерла с уголка губ запёкшуюся корку. Как только её глаза приспособились к свету, окружающее пространство начало обретать очертания.

Стол стоял на краю сцены, повёрнутый к ветхому театру, совсем не похожему на тот, что видела Марен в кошмарном тумане. Обрывки ковра, всё ещё лежащие в проходах, были изъедены молью, большинство деревянных сидений прогнили. Высоко над головой куполообразный потолок зиял дырами, сквозь которые просвечивало серое небо и капал дождь. Резные каменные колонны, поддерживавшие потолок, покрывала чёрная плесень. В оркестровой яме на боку лежал заброшенный рояль, как будто он спикировал туда со сцены и его никто не поймал. Пол устлан слоем мусора.

Занавес на сцене был дырявым, декорации позади них выцвели до неузнаваемости. Но сама сцена сверкала чистотой. Кто-то вымел каждый клочок мусора и до блеска отполировал доски. Под запахом плесени и пыли Марен уловила лимонную отдушку моющей жидкости для пола, которую любила её мама.

Шорох за кулисами – и внутрь шагнула Обскура в чёрном репетиционном трико и розовых пуантах. Тёмные волосы собраны в низкий пучок, на рукаве – чёрно-жёлтая полосатая бабочка. Марен попыталась вскочить со стула, но её левая нога не двинулась с места. Пластиковый ремешок на щиколотке плотно прижимал её к ножке стола.

Не обращая внимания на Марен, Обскура направилась к отдельно стоящему в центре сцены балетному станку, положила на него одну руку и сделала глубокое плие.

– Где Амос и бабушка? – спросила Марен.

Обскура подняла длинную руку над головой, и мотылёк затрепетал у неё на запястье.

– И тебе привет. И спасибо, что спасла себя от… того, что тебе угрожало снаружи. – Её губы дёрнулись. – Я ожидала, что уж кто-кто, а ты будешь осторожнее с кошмарами.

Внезапно Марен поняла: её рюкзак исчез. Как и сумка Амоса. Ей тотчас стало не по себе. Боже, какую глупость она совершила! Она доставила к двери Обскуры себя и ещё одного заложника, а затем усыпила их обоих, тем самым облегчив злодейке её задачу. Господи, и как только её угораздило!

– Где они? – повторила она.

Обскура начала раскачивать ногой вперёд-назад, вперёд-назад, с каждым взмахом всё выше и выше.

– Они здесь. Ты сможешь их увидеть, когда немного поможешь мне.

Марен с вызовом скрестила руки.

– Я ничего не буду делать, пока не узнаю, что с ними всё в порядке.

– С ними всё в полном порядке. – Нога Обскуры взлетела высоко над головой. Опустив её на пол, она повернулась так, чтобы на станок легла другая рука, и начала раскачивать другой ногой. – Сделай мне три кошмара, и я разрешу тебе взглянуть на мальчишку и бабушку.

Размахивая ногой, Обскура указала на несколько вёдер возле стола. Марен узнала их: эти вёдра из кладовки их магазина.

– Почему вы это делаете? – спросила Марен.

Обскура отошла от балетного станка и вытащила из рукава мотылька.

– Знаешь, что это, моя милая? – Насекомое издало резкое жужжание, от которого у Марен по коже заползали мурашки. – Это гибридный вид, который я нашла в Бразилии. Алая тигровая моль, скрещённая с пчелой-убийцей. – Обскура подняла мотылька-убийцу, чтобы показать Марен на его заднем конце шип длиной в два дюйма.

Марен попыталась вскочить со стула и схватить рюкзак, но пластиковая застёжка больно впилась ей в лодыжку. Обскура помахала пальцем, по которому ползло насекомое-убийца.

– Пожалуйста, – прошептала Марен. Её горло пересохло так, что она едва выдавила это слово. – Мне нужен мой шприц-карандаш. Я могу умереть.

– Что ж, тогда советую тебе очень внимательно выслушать, что мне нужно. – Обскура подошла ближе, и Марен поняла: этой женщине вовсе не нужен её шприц-карандаш, ей всё равно, умрёт Марен или нет, если она сама не получит того, что хочет. По спине её футболки скатилась капля холодного пота.

Обскура наклонилась и прошептала насекомому:

– Мы её не любим, не так ли?

Марен отпрянула, насколько могла. Уши наполнило похожее на визг бензопилы жужжание мотылька-убийцы. На глаза невольно накатились слёзы.

– Я сделаю три кошмара, – сказала она, борясь с дрожью в голосе. – Тогда вы покажете мне бабушку и Амоса. Вы обещали.

– Не три, а четыре. – Всё ещё удерживая насекомое в воздухе, Обскура грациозно отступила на шаг. – Мне не нравится твоё легкомысленное отношение.

Марен сняла крышку с первого ведра. Среди листьев мяты, осколков, пластика, свечных огарков, металлических болтов, бумажного стаканчика из-под кофе, спичечного коробка и горстки мёртвых божьих коровок были разбросаны пустые пакетики-саше разных цветов. Обскура, должно быть, бросила всё, что смогла найти в кладовке, потому что Лишта никогда не была такой неаккуратной.

Марен начала в быстром нервном ритме отстукивать ногой.

– Вы принесли кофемолку? – спросила она.

– Она вон там. – Обскура посадила мотылька-убийцу себе на плечо и вернулась к балетному станку.

– Мне также понадобится рюкзак, – сказала Марен. – Там баночка с кое-чем важным.

Может, если она притворится, что ищет снотворную соль, ей удастся схватить шприц-карандаш и телефон?

– Я уже вынула её для тебя. – Обскура указала на одно из вёдер.

Марен увидела квадратную стеклянную банку, и у неё тотчас защемило сердце. Должно быть, Обскура забрала её телефон и карандаш-шприц.

– Почему моя бабушка не готовит для вас кошмары? – спросила Марен.

– Она даже менее склонна к сотрудничеству, чем ты. – Обскура поднялась на пуанты и поплыла по сцене. – Хотя я уверена, что её кошмары гораздо качественнее.

Услышав эти слова, Марен обиделась. Впрочем, за плечами у Лишты на шестьдесят лет больше опыта, чем у неё самой. Внезапно у неё возникло желание создать самый жуткий, самый мерзкий кошмар из когда-либо созданных, просто чтобы доказать неправоту Обскуры.

Из мусорного ведра она достала четыре пакетика, пакет с крапивой и кофемолку. Когда она сунула руки в перемешанное содержимое второго ведра, что-то острое пронзило ей палец. Всё ещё думая о пчелах, она вскрикнула и выдернула руку. На указательном пальце правой руки виднелись две тонкие красные полоски. Не укусы пчёл, слава звёздам. Просто некое острое лезвие.

Левой рукой Марен открыла чёрные пакетики и, подержав над каждым из них кровоточащий палец, выдавила по капле крови. Затем она вернулась к мусорному ведру и осторожно вытащила его содержимое, пока не нашла то, обо что порезалась. Это была розовая бритва с ржавыми лезвиями. Отломив бритву, Марен бросила ее в кофемолку. Это будет мучительный сон.

Чтобы повернуть рукоятку кофемолки с лезвиями внутри, потребовались невероятные усилия, к тому же они издавали ужасно неприятный хруст. Тем временем на сцене Обскура кружилась, прыгала, крутила фуэте, как будто её подстёгивала некая неслышимая уху симфония. Пчела-убийца неподвижно сидела у неё на плече.

Как только лезвия бритвы приобрели порошкообразную консистенцию, Марен открыла кофемолку, положила в чёрные пакетики четыре равные порции кошмарной смеси, добавила в каждый по грануле снотворной соли и, прежде чем зашить, подула на них. Придётся обойтись без стерилизации, которая обычно была обязательной.

– Готово, – сказала она, подталкивая кошмары через стол. – А теперь покажите мне мою бабушку и Амоса.

Обскура протянула руку и хищно прищурилась.

– Пожалуйста, я прошу вас, – униженно добавила Марен.

Обскура закончила тройным пируэтом и села на край сцены, чтобы снять пуанты. Её стопы были искривлены, как у старухи, с красной шишкой на средних суставах каждого пальца. Один из больших ногтей был синим, остальные – жёлтыми и потрескавшимися. Марен невольно подумала, что из обрезков ногтей Обскуры вышли бы фантастические ингредиенты для кошмара, хотя сама мысль собрать их вызывала у неё тошноту.

Обскура надела туфли на высоких каблуках и порылась в спортивной сумке. Марен мельком увидела внутри три сотовых телефона и даже узнала блестящую красную крышку своего собственного, но затем они снова исчезли в сумке. Пчела-убийца покинула плечо Обскуры и с жутким жужжанием перелетела к Марен. Та, чувствуя, что её вот-вот вырвет, взглянула на свой лежавший вдалеке рюкзак.

Обскура вытащила из сумки острые серебряные ножницы Лишты и, присев возле стола, разрезала на лодыжке Марен пластиковую застёжку. Ощутив кожей прикосновение холодного металла, Марен поёжилась. Щелчком пальца балерина отправила мотылька-убийцу к затылку Марен, где тот завис, слегка касаясь крыльями её волос.

– Вставай, – сказала Обскура, указывая на дверь за кулисами. – Сюда.

Марен двигалась медленно, пытаясь придумать возможный способ бегства. Она могла бы захлопнуть дверь в тот момент, когда Обскура вошла, и, возможно, убежала бы, но эта пчела-мотылёк смогла бы проползти под дверью и полететь за ней вдогонку.

– Запомни, – раздался холодный голос Обскуры, сопровождаемый злобным жужжанием её выдрессированного насекомого. – Я не потерплю глупостей.

Марен робко открыла дверь и шагнула на тёмную лестницу. Жужжание тотчас сделалось тише.

– Вниз, – приказала Обскура.

Марен вцепилась в перила и двинулась вниз по ступенькам. Затем они свернули в другой коридор, мокрый, скользкий, пропахший плесенью. Изнутри стен доносились шорохи и царапанье грызунов или тараканов – или же и тех и других.

– Стой! – сказала Обскура.

Фонарик погас, и тьма сомкнулась вокруг Марен, как гигантская пасть.

Бзззззззз.

Она сделала глубокий, судорожный вдох, полный плесени и страха.

В замке щёлкнул ключ. Дверь распахнулась, заливая коридор серо-зелёным светом. Обскура грубо подтолкнула Марен, и та прошаркала вперёд в небольшое пространство. Над туалетным столиком висело зеркало, окружённое перегоревшими лампочками, а у противоположной стены, свернувшись комочком, на койке лежала худенькая женщина. Марен потребовалось несколько секунд, чтобы узнать Лишту – та как будто усохла с тех пор, как Марен видела её в последний раз.

– Бабуля? – хрипло спросила она и не узнала собственный голос.

– Она тебя не услышит, – сказала Обскура.

Марен похолодела. Она застыла перед сгорбленной фигуркой Лишты, боясь прикоснуться к ней.

Обскура презрительно фыркнула:

– Она не умерла, дурочка. Я дала ей снотворное.

– Бабуля, – прошептала Марен, опускаясь рядом с кроватью. – Я здесь, и всё будет хорошо. Наверное, нас уже ищут.

– Это вряд ли, – возразила Обскура. – Я с телефона бабушки написала твоей матери. Спросила, можешь ли ты остаться у неё на выходные. Она ответила, что не возражает. Затем, чуть позже, я написала ей с твоего телефона и сообщила, что ты прекрасно проводишь время.

Лицо Марен вспыхнуло. Она снова повернулась к Лиште. Брови бабушки были насуплены. Тонкие губы зашевелились, но не издали ни звука.

– Вы не можете заставить её спать вечно, – сказала Марен. – Она старенькая. Ей это вредно.

Обскура пожала плечами:

– Посмотрим, насколько хорошие кошмары ты для меня приготовишь.

Вокруг запястья Марен сомкнулись чьи-то сильные пальцы, от испуга она даже вскрикнула. Но нет, её схватила не Обскура. Это была Лишта. Голова бабушки поднялась. Её глаза были открыты так широко, что Марен видела вокруг её синих радужных оболочек белки.

– Не… помогай… ей. – С трудом выдавливая каждое слово, Лишта снова упала на подушку. Её губы безмолвно шевелились.

Обскура недовольно цыкнула.

– Иди, встань вон там, – сказала она Марен, указывая на гримёрный столик.

Марен засомневалась. Тогда Обскура слегка щёлкнула по мотыльку-убийце, и тот подлетел к ней.

– Живо!

Марен отпрыгнула, а мотылёк неподвижно завис в ожидании следующей команды Обскуры. Тощая балерина вытащила из спортивной сумки пипетку с прозрачной жидкостью и сунула её в угол всё ещё шевелящихся губ Лишты. А потом достала один из чёрных пакетиков, только что приготовленных Марен.

– Нет! – Ей стоило неимоверных усилий не вырвать сон из рук Обскуры.

На глазах у объятой ужасом Марен Обскура сунула под язык Лишты кошмар. Марен зажмурилась. Ей было бы больно видеть, как Лишта начнёт страдать от ужасных укусов, которые, как она знала, будут повторяться снова, и снова, и снова.

– Это то, что я думаю? – Обскура вынула из кармана маленькую жестяную баночку и открыла крышку. Её тёмные глаза сверкнули от жадности.

Марен не отваживалась посмотреть на жестянку.

– Понятия не имею, что вы имеете в виду.

– А по-моему, ты отлично это знаешь, – возразила Обскура. – Бабуля действительно не хотела, чтобы это попало ко мне в руки.

Марен ненавидела, ненавидела, ненавидела Обскуру за то, что эта злодейка называла Лишту так, будто та была и её бабушкой.

– Я ни разу её раньше не видела, – сказала она.

Обскура сдвинула крышку в одну сторону, потом в другую.

– Ты врёшь.

– Я не вру. – Марен спрятала за спиной вспотевшие руки и постаралась придать лицу максимально равнодушное выражение.

– У тебя есть один шанс рассказать мне, – заявила Обскура. – Тогда я дам твоей бабушке немного, и если ты солгала, я скормлю ей целый флакон снотворного. – Обскура наклонилась над спящей женщиной и убрала с её лба прядь седых волос. – Это вряд ли её убьёт, а там, кто знает…

Желудок Марен затрепыхался, как рыба на крючке. Если она не скажет правду, Лишта умрёт, даже не проснувшись. Умрёт у неё на глазах. И она, Марен, будет бессильно смотреть, как это происходит.

– Это шепчущая пыль. – Вина, извиваясь, заскользила по её коже, как черви. Она пообещала Лиште никому не рассказывать, а теперь дала в руки Обскуре ещё одно оружие.

Губы злодейки-балерины растянулись в мерзкой ухмылке.

– А теперь покажи мне, как это действует. – Она сунула в банку большой палец.

– Всего лишь крошечная щепотка. – Марен ненавидела себя за то, что выдала этот секрет, что рассказала Обскуре об этом красивом и опасном ингредиенте, который обнаружила Лишта.

Обскура бросила в ладонь Марен несколько шепчущих пылинок, и Марен приоткрыла Лиште рот и высыпала их в него.

– Извини, – прошептала она.

Лишта пошевелилась, что-то пробормотала и замерла.

– Продолжай. – Обскура нетерпеливо толкнула Марен в плечо.

– Бабуля? – сказала Марен. – Ты слышишь меня?

– Марен? – Голос Лишты был на удивление осмысленным. – Это ты, дорогая? Остерегайся жгучей крапивы. Ее побеги пытаются нас поймать.

– Я буду осторожна, – пообещала Марен.

Лишта тихонько вскрикнула и схватила её за руку.

– Они такие злые. О, милая, тебе лучше бежать. Моя рука застряла, так что вместо тебя они поймают меня. – Она хлопала себя по лицу, шее и рукам. – Беги, Марен!

На глаза Марен навернулись слёзы. Её бабушка угодила в ловушку кошмара, который она сотворила. Обскура оттолкнула её и склонилась над ухом старушки.

– Шипы большие, как спицы, – прошептала она.

Хрупкое тело Лишты дёрнулось, и она закрыла лицо руками.

– Беги, милая! Спасайся! Беги отсюда!

Марен отвернулась, но всё ещё слышала тяжёлое дыхание бабушки, её вздохи и крики.

– Где Амос? – спросила она, ненавидя себя за то, что хочет уйти, но не может, просто не может больше оставаться здесь.

Обскура указала на стену позади Марен.

– Соседняя дверь.

Марен старалась не смотреть на бабушку.

– Могу я увидеть его?

По губам Обскуры скользнула торжествующая ухмылка, и она кивком указала на дверь.

– После тебя.

В такой же соседней гримёрке рядом с Лиштой крепко спал Амос.

– Я прочла его текстовые сообщения и поняла, что на выходные он должен был остаться у друга, – сказала Обскура. – Поэтому я написала его матери, что он едет к другу, а затем сообщила его другу, что он якобы заболел и не может приехать. – Обскура изобразила фальшивую гримаску печали. – И зачем только ты привела его с собой? Лишняя головная боль. Теперь я должна заботиться о вас троих.

Заботиться могло означать в данной ситуации нечто совершенно противоположное, и вряд ли Обскура имела в виду что-то хорошее. На дрожащих ногах Марен прошла через комнату и проверила, дышит ли Амос. Если честно, она не ожидала, что его мама свяжет исчезновение сына с её собственным исчезновением, но невозможно даже представить, что никто не хватится их до вечера воскресенья. Марен попятилась от Амоса. Лучше уйти раньше, чем Обскура решит дать ему пакетик с кошмаром или подсыпать шепчущую пыль.

Источая самодовольство, Обскура последовала за ней в тёмный зал. Она не стала снова включать фонарик.

– Надеюсь, теперь тебе понятно, Марен Элоиза. – В темноте её шёпот был острым, как нож. – Ты действительно моя.

На Марен накатила волна осознания, ужаса и одиночества – такая мощная, что она едва не упала на колени. Если никто не начнёт искать их до воскресенья, это значило провести как минимум ещё две ночи в этом ужасном старом театре. Это значило, что ей по крайней мере ещё два дня предстоит готовить кошмары, угождать Обскуре, чтобы та не причинила вреда Амосу или Лиште, и постараться, чтобы её саму не ужалила эта отвратительная пчела. Марен не знала, как ей это удастся, но выжить – это единственный выход. Она должна выжить, ради Амоса, ради Лишты. Она закашлялась и попыталась избавиться от комка ужаса в горле.

– Я изготовлю новые сны, – сказала она.

22

Обскура снова надела пуанты и теперь раз за разом повторяла одну и ту же последовательность движений. Быстрые прыжки, переходящие в череду головокружительных вращений через всю сцену. В глазах Марен – кстати, на данный момент ей удалось изготовить пятьдесят семь кошмаров – всё выглядело идеально, но Обскура становилась всё более раздражительной и каждый раз, заканчивая третье вращение, разражалась потоком ругательств.

– По идее, тут тройной пируэт, – пробормотала она, положив руки на бёдра, и вернулась к противоположной стороне сцены. Она сняла трико и осталась лишь в чёрном купальнике и колготках.

«Попаду ли я на свой урок танцев во вторник», – задумалась Марен. До концерта оставалось всего три репетиции. Боже, какой глупый повод для беспокойства, учитывая, что в опасности сама её жизнь! Но мозг Марен вошёл в режим повышенной тревожности.

– Это один из ваших старых сольных номеров? – спросила она.

Обскура не ответила; быстро взмахивая руками, она вновь оказалась в центре сцены. Теперь мотылёк сидел на её причёске. Возможно, он спал. Марен отложила иглу и вытерла о джинсы дрожащие руки. Она очень надеялась, что кошмар Лишты к настоящему времени закончился и бабушка погрузилась в спокойный сон без всяких сновидений.

После ещё двух повторов, каждый из которых закончился, как и все предыдущие, Обскура злобно взвыла и, шагнув к краю сцены, вытащила из сумки бутылку с водой.

Сохраняя невозмутимое лицо, Марен завязала узелок и обрезала концы нитки ножницами.

– Если вы чуть быстрее повернёте левое плечо, думаю, вы сможете сделать тройной.

Обскура вытаращила глаза. Она поставила бутылку с водой и вытерла рот запястьем. Не говоря ни слова, она подбежала к краю сцены и начала заново. На этот раз тройной пируэт получился безупречным. Марен недоумевала, как у человека, который творил такие прекрасные вещи своим телом, было такое злобное сердце. Повторив доведённую до совершенства последовательность движений ещё пару раз, Обскура оперлась на край стола и положила руку на кучку вороньих перьев.

– Что ты знаешь про балет? – спросила она.

– Почти ничего. Мне до вас далеко. – Марен посыпала щепоткой кайенского перца клочок кожи, пропитанный моторным маслом. – Но я с детства хожу на уроки. Чечётка – моя специальность.

– Чечётка, – презрительно фыркнула Обскура и села, чтобы заняться растяжкой. – Зачем тебе это? – Марен пожала плечами. – Ты умеешь играть на сцене? – спросила Обскура. – Или петь?

– Не умею. – Марен бросила в кофемолку кожаную полоску.

– Значит, в твои планы не входит в будущем выступать на Бродвее, но ты всё равно берёшь уроки чечётки?

Обскура села на шпагат и склонилась к одной ноге.

– Чечётка – это весело, – сказала Марен.

Хруст кофемолки заглушил язвительный комментарий Обскуры. Как только все ингредиенты были размельчены, Марен высыпала их на стол.

– И это всё, что ты делаешь? – удивилась Обскура. – Перемалываешь гадости в кофемолке и зашиваешь их в пакетики?

– Дело не только в этом, – сказала Марен, храбро выбивая под столом чечётку. – Нужно знать правильные пропорции, вещицы, которые станут во сне событиями, и вещицы, которые просто создают обстановку или атмосферу. Вам нужна снотворная соль, но чтобы заставить её работать, вы должны владеть магией сновидений.

– Но если я возьму горсть омерзительных вещиц и заставлю тебя или твою бабушку подуть на эту соль, у меня ведь получится некий кошмар, не так ли?

Обскура встала, глядя на жуткие ингредиенты, разбросанные по столу.

Марен меньше всего хотелось, чтобы Обскура воспринимала её как расходный материал, поэтому тщательно подбирала слова:

– Да, у вас получится что-то вроде дурного сна, но, вероятно, в нём всё будет перемешано, и он не произведёт особого эффекта. – Она покосилась на Обскуру. – Вряд ли это будет настоящее искусство.

Обскура оперлась локтями на стол и одарила Марен такой приторной улыбкой, что Марен замутило.

– Но ты могла бы меня обучить.

«И тогда я тебе стану не нужна и ты избавишься от меня за ненадобностью», – подумала Марен.

– Чтобы научиться, требуется много времени, – сказала она. – Я учусь уже много лет, и всё равно мои сны далеки от совершенства.

Но Обскура уже спрыгнула в оркестровую яму, нашла там металлический складной стул и вытащила его на сцену.

– Я потратила двадцать пять лет на совершенствование моей балетной техники. Учёба меня не пугает.

Марен подавила охватившую её панику. Ей нужно продержаться всего дня два-три. В полиции умели отслеживать людей, имея на руках только крошечные улики. Кто-то должен их спасти. Кто-то наверняка видел, как они выходили из автобуса, и, возможно, Анри всё ещё кричал снаружи. Обскуре же не хватит пары дней, чтобы полностью овладеть искусством изготовления снов. Главное, продержаться это время и защитить Лишту и Амоса.

– Ну, хорошо, – сказала Марен. – Начнём с простого. Давайте покопаемся в этой земле и отыщем самые чёрные частички.

Это была кладбищенская грязь, никаких частиц искать не надо было, но это помогло бы выиграть время. Обскура придвинула стул ближе. Марен дала ей пинцет, пару аптечных очков, чтобы облегчить работу, и тарелку для сбора чёрных крупинок. Обскура работала быстро, тихо напевая, пока ковырялась в грязи.

Марен вытянула шею и увидела на полу за Обскурой спортивную сумку. Сумей она дотянуться до одного из сотовых телефонов, всё, что ей было бы нужно, это набрать номер 911. В полиции отследят звонок, даже если она не ответит. Марен точно знала, что это сработает. Однажды она случайно набрала этот номер и, когда ей перезвонили, не ответила, а через пять минут обнаружила у входной двери полицейского.

– Как вы попадали в дома к этим людям, чтобы подложить им кошмары? – спросила Марен.

– Я не попадала. – Обскура опустила пинцет и вытащила из волос пчелу-убийцу.

Марен тотчас сделалось муторно. Обскура взяла готовый кошмар и протянула его насекомому. Ощупав пакетик длинными усиками, мотылёк взял его в передние лапки. Марен с ужасом, но как заворожённая, наблюдала за тем, как Обскура что-то прошептала мотыльку, а затем указала на неё.

– Представь себе, что ты спишь, – приказала Обскура.

– Я не хочу… – начала было Марен, но Обскура нетерпеливо махнула рукой. – Закрой глаза. Быстро!

Марен прижала подбородок к груди и закрыла глаза. Через несколько секунд жужжание сделалось настолько громким, что всё тело покрылось холодным потом. Её лба коснулись дрожащие крылья, а затем насекомое поползло по её щеке. Ей так сильно хотелось его прихлопнуть, что она была вынуждена засунуть ладони под ноги. Один укус – и она раздуется, как воздушный шар, и задохнётся. Маленькие щекочущие ножки насекомого коснулись её губ, и Марен чуть не вырвало.

– Не смей двигаться, – приказала Обскура.

К глазам Марен подкатились слезы. Между тем мотылёк затолкал ей в рот пакетик, и его кислый, чёрный вкус начал растекаться на языке. Сделав своё дело, мотылёк улетел. Обскура засмеялась. Марен выплюнула сон на стол, затем ещё несколько раз сплюнула на бумажное полотенце, пока серая слюна не стала прозрачной. Где-то сбоку дёргались и ползали какие-то тёмные существа.

– Может, ты всё же закончишь разбирать эту грязь и сообщишь мне, когда это будет готово? – Обскура отодвинула стул и вернулась к балетному станку.

Мотылёк вновь уселся ей на волосы. Сердцебиение и дыхание Марен постепенно вернулись в норму.

Обскура закинула длинную ногу на перекладину станка.

– Тебе известно, что я выросла в Рокпул-Бей?

Марен кивнула:

– Бабушка сказала, что вы однажды уже заходили в магазин, когда были юной.

– Значит, она помнит. – Обскура вытянула ногу и склонилась над ней. – Она рассказала тебе, что отказалась помочь мне?

Марен взяла пинцет и, не отрывая глаз от спортивной сумки, притворилась, будто перебирает крупинки кладбищенской грязи.

– Она сказала, что отказалась дать вам кошмар для мести. Хотела помочь вам другим способом.

Обскура презрительно фыркнула:

– Её другой способ не помог. Зато позволял моему братцу уйти от любой ответственности. Он думал, что это смешно! Ты хотя бы представляешь себе, каково это – каждую ночь бояться заснуть? Чтобы потом эти жуткие образы бесконечно крутились у тебя в голове весь день?

– Вообще-то, да, представляю, – сказала Марен.

Тонкая рука Обскуры изогнулась над её головой, а сама она откинулась назад.

– Твоя бабушка думала, что способна залатать меня какими-то мятными расслабляющими снами, но от них не было никакого толку.

Марен потянулась через весь стол за ворохом вороньих перьев, которые не были ей нужны – лишь для того, чтобы проверить, заметит ли это Обскура.

– При помощи всего одного сна мой брат завладел моим сознанием, – продолжила Обскура, не обращая внимания ни на что. – Всего один крошечный мерзкий кошмар, он заполз в мой мозг и навсегда там остался. Каждую ночь он выползал обратно.

Обскура сняла ногу со станка, взмахнула ею, вскинув очень высоко, и резко опустила в аккуратную пятую позицию. Затем отошла от станка и направилась за кулисы. Марен медленно обошла стол и скользнула в кресло Обскуры.

Из темноты раздался скрежет, а вслед за ним, толкая допотопный кинопроектор на тележке, показалась и сама Обскура. Из машины под самыми невообразимыми углами торчали всевозможные рычаги, колёса и стержни. Обскура развернула проектор к сцене и направила его луч на пустой экран, висевший на заднике.

– Я собираюсь отремонтировать это место и заново открыть, – заявила Обскура. – Но театр больше не будет называться «Звёздный свет». Это будет «Театр теней», и я буду его звездой.

23

Включился свет проектора. Аппарат затикал и зажужжал, отбрасывая на белый экран клубок теней. Обскура поднялась на пуанты и подплыла к экрану. На тележке две механические руки двигали перед лучом света чёрные вырезанные фигурки. Беспорядочное скопление теней на экране то смещалось, то было не в фокусе, но затем обрело чёткие очертания: мальчик-марионетка и ряд кривых зданий с пирсом в конце.

– Таких спектаклей ещё никто не видел, – пояснила Обскура. – Тёмное смешение теней и танца, кукол и живых исполнителей, красоты и ужаса.

Она вылетела на свет, и её тень присоединилась к другим теням. Она изгибалась и растягивалась, сгибаясь даже в тех местах, где настоящие тела не гнутся.

– Ты представляешь, каково в блестящем капризном Рокпул-Бей быть ребёнком, обладающим магией насекомых? – спросила Обскура. – Быть ребёнком, который шепчется с жуками в городе, полном заколдованного мороженого, заколдованных конфет и бакалейных магазинов, полных цветов?

Она отошла от проектора, и её тень начала уменьшаться; её руки и ноги сделались короче, пока она не стала того же роста, что и мальчик-тень.

– Люди в этом городе ценят только один вид магии: одновременно счастливую, пушистую и приторно-сладкую. Любой, кто не подходит под это описание, – изгой. Мои способности тревожили даже моих собственных родителей.

«В словах Обскуры есть доля истины», – подумала Марен. Весёлая магия определённо удостаивалась большего внимания и поддержки со стороны жителей городка. Кроме их магазина снов, она не смогла вспомнить никакое другое заведение, которое бы торговало товарами из более тёмных областей магии. И даже своими кошмарами они торговали тихо, никогда не рекламируя их туристам, как то делали все остальные.

– А потом мой брат подсунул мне тот кошмар, – сказала Обскура.

На экране появилась огромная змея. Она приподняла голову и открыла пасть, а маленькая Обскура-тень съежилась и забилась в угол. Змея схватила её за ногу и начала заглатывать, и тогда мальчик-марионетка рассмеялся и от злорадной радости даже схватился за живот.

– Мой брат думал, что это смешно. Он рассказал своим друзьям, и те помогли ему продолжить розыгрыш, даже когда я бодрствовала. Вскоре в это была вовлечена вся школа. – Обскура с отвращением фыркнула. – Этот город может показаться таким приторно-сладким, но под оболочкой он гнилой.

Змея-тень продолжала заглатывать ногу девочки. Рядом с братом появились куклы маленького роста. Они тыкали пальцами и насмехались.

– Я умоляла маму разрешить мне перейти в другую школу. – Голос Обскуры звучал тихо и бесстрастно. – Но она была слишком занята, чтобы возить меня туда ежедневно.

Марен вспомнила, как умоляла маму разрешить ей перейти в другую школу. Она отлично знала, каково это, когда другие дети шепчутся за спиной, насмехаются над тобой. Иногда ей требовались все силы, чтобы не сбежать из школы и, не останавливаясь, бежать куда-то далеко-далеко-далеко. Ей невольно стало даже немного жаль Обскуру.

– К концу шестого класса у меня не осталось никого из друзей, – сказала Обскура. – Остались только мои крылатые красавицы.

Танцующая стая бабочек-теней кружила над головой Обскуры, то целуя её в щёки, то садясь на плечи. Маленькая кукольная девочка стала выше. Тоньше. Резче. Пальцы сделались костлявыми, с длинными ногтями.

– Моим единственным спасением была танцевальная студия, – продолжила Обскура, и Марен вновь поймала себя на том, что между нею и этой злой женщиной много общего. – Я проводила там каждый день, оттачивая технику. Я поклялась, что найду способ заставить людей ценить меня. Уважать меня. Любить меня. Когда мне исполнилось четырнадцать, я прошла конкурсы во все лучшие балетные школы мира, и выбрала ту, которая была дальше всего от этого ужасного места.

«Неправда, это не ужасное место», – подумала Марен, но вслух говорить не стала, не желая привлекать лишнее внимание. Если полностью откинуться назад, можно почти дотронуться до верха спортивной сумки. Пальцы Марен коснулись молнии.

– Я работала на износ, тренируясь день и ночь, пока не стала лучше всех остальных девочек. – Обскура-тень стояла у балетного станка и, вытянув мысок, делала взмахи ногой, взад-вперёд, взад-вперёд. – Затем я поступила в балетную труппу и неустанно трудилась, пока не стала солисткой, а затем ведущей солисткой. Примой, если угодно. – Её тень застыла в глубоком реверансе, а вокруг неё падали розы на длинных стеблях. – Наконец все полюбили меня. В каждом городе, куда мы приезжали на гастроли, меня окружали восторженные поклонники. Моя Одетта-Одиллия в «Лебедином озере» доводила до исступления целые залы.

Обскура внезапно повернулась. На её лице плясал свет, он зловеще блестел в её глазах. Марен резко подалась вперёд на стуле. Её щёки горели, грудь вздымалась. Она подняла бутылку с чернилами кальмара и сделала вид, будто читает этикетку.

– Звучит неплохо, – сказала она как можно спокойнее.

– О да, – согласилась Обскура. – За исключением того, что мне всё ещё снится этот кошмар. Ты даже не представляешь, что этот ужас, ночь за ночью, делает с тобой. Я пыталась не засыпать, но без отдыха невозможно выдержать гастрольный график. Даже такому сильному человеку, как я.

Взмахивая одной ногой, Обскура-тень закружилась в фуэте. Она кружилась и кружилась, пока внезапно её нога не хрустнула и как-то странно согнулась. Затем она упала на пол. Марен взвизгнула, её взгляд метнулся к настоящей Обскуре, но та поднялась, невредимая, со свирепым выражением на угловатом лице.

– Я вдребезги разбила коленную чашечку, – прошептала Обскура. – На выздоровление ушёл год – операции и восстановительная терапия, – а когда я вернулась, оказалось, что постановщик отдал все мои роли другим артисткам. Он сказал, что моя карьера закончена и я больше никому не нужна. – Обскура выплюнула эти слова, словно отраву.

– И что же вы сделали? – спросила Марен.

– Я вернулась в Рокпул-Бей и встретила твою дорогую сестрицу.

Встретила. Как будто это была случайная встреча, а не злой умысел. Марен проглотила резкую реплику, готовую сорваться с её языка.

– Потом я нашла своего брата и отомстила ему за то, что он со мной сделал.

На экране появился человек-тень. Он потянулся и зевнул, затем забрался в кровать. Мотылёк-тень пролетел над его головой и бросил ему в рот какую-то блестящую точку. В углу экрана Обскура-тень стояла, наблюдая за происходящим. Человек-тень резко вскочил и беззвучно закричал.

– Через две недели он стал бояться выходить из дома и идти на работу. Затем он начал бояться собственной жены и перестал выходить из комнаты.

Обскура-тень прыгала, кружилась, швыряла в воздух горсти крошечных пакетиков со снами, и те сверкали на экране.

– Я также выследила всех его старых друзей. И когда люди начали уезжать из города, я осознала прекрасную возможность переделать это место на мой собственный вкус.

Над Марен издевались полжизни, но ей ни разу даже в голову не пришло отомстить сразу всем в школе, не говоря уже о целом городе. Такому масштабу мести никакого оправдания не было. Одним быстрым бесшумным движением она вновь потянулась к сумке. На этот раз ее пальцы скользнули по чему-то металлическому. Бутылка с водой. Она слегка развернула стул боком и, ещё глубже погрузив пальцы в трикотажную ткань, нащупала дополнительную пару пуантов. Телефоны должны быть где-то там. И, возможно, шприц-карандаш.

– Я сейчас избавляюсь от всей магии Рокпул-Бей, – заявила Обскура. – А теперь, когда у меня есть шепчущаяся пыль, я намерена превратить это место в нечто лучшее. Нечто более тёмное. Я заставлю всех уважать мой вид магии. Люди каждый вечер будут приходить в этот театр, чтобы увидеть, как я танцую. Они будут ловить каждое моё слово. Будут приносить подарки. Делать всё, что я скажу. В конце концов, все будут поклоняться мне и боготворить меня.

Мотыльки-тени слетали с края экрана и хлопали по заднику. Они разбежались по полу, подбираясь все ближе и ближе к ногам Марен. Она знала, что это всего лишь иллюзии, но ей была противна сама мысль о том, что они могут коснуться её. Резко повернув плечо, она сунула руку глубоко в сумку, и ногтем задела резиновый край чехла от телефона. Она держала его в руках так часто, что сразу узнала.

Обскура замерла с голодным блеском в глазах. Марен отдёрнула руку, но крепко вцепилась в мысленный образ места внутри сумки, где лежал телефон.

– Кому вы дадите шепчущую пыль? – спросила Марен, вздрогнув, когда по её туфлям промелькнули мотыльки-тени. Она была готова поклясться, что чувствует, как их тонкие крылья касаются её лодыжек.

– Кому угодно. Всем. – Тень Обскуры закружилась и подпрыгнула. – Ты только представь себе, над кем я могу властвовать. Представь, какие мысли я могу вкладывать людям в головы, теперь, когда у меня есть своя личная создательница снов.

– Я не ваша личная создательница снов, – пробормотала Марен. Но она уже их создавала. Так как ещё не придумала, как обезопасить Лишту и Амоса.

Марен внимательно наблюдала, как Обскура подпрыгивает в луче света, ловит руками тени мотыльков и подбрасывает их в воздух. Она представила себе телефон, спрятанный под чем-то шерстяным в дальнем углу спортивной сумки. Обскура тем временем завертелась в головокружительном четверном пируэте. Воспользовавшись моментом, Марен резко подалась вперёд, глубоко засунула в сумку вытянутые пальцы и сомкнула их вокруг своего мобильника.

– VOUS PUEZ COMME UN CHOU POURRI, – разнёсся по пустому театру скрипучий птичий голос.

Ножка стула, на котором сидела Марен, оторвалась от пола, и она качнулась назад, где застыла на долгое, тошнотворное мгновение, прежде чем пришла в себя и сунула телефон себе под бедро. Обскура остановилась на середине движения и бросилась выключать проектор. Тени исчезли, а зрительный зал заполнил леденящий кровь крик. На лице Обскуры появилось понимание.

– Это птица из вашего магазина?

Марен поморщилась. Только Анри ей здесь не хватало.

Обскура склонила голову.

– Я воняю тухлой капустой?! – крикнула она. – Почему бы тебе не сказать мне это в лицо, ты, жалкая метёлка из перьев?

С балкона, кружась, слетел серый силуэт и уселся на балетном станке. Анри склонил голову набок, громко свистнул и прокаркал:

– JOLIE MADEMOISELLE. BONJOUR, BONJOUR, CHERIE![14]

Обскура ухмыльнулась:

– Прилетел спасать своих хозяек, верно?

Анри мелкими прыжками перебрался ближе к Обскуре и кивнул.

– JOLIE, JOLIE, – прочирикал он. Затем кивком указал на Марен, понизил голос и что-то протараторил по-французски.

Обскура весело рассмеялась. Марен заёрзала на стуле.

– Ты гадкая мелкая тварь, так ведь? – Обскура щёлкнула языком и протянула ему руку. Ни секунды не колеблясь, предатель-попугай перелетел на её запястье. Все сердитые мысли, которые когда-либо возникали у Марен по поводу Анри, внезапно подтвердились. Надо сказать, у неё было ещё несколько сердитых мыслей. Она вытащила телефон из-под ноги.

Обскура на пуантах плыла по сцене, а Анри восседал у неё на плече.

– Интересно, сколько тебя нужно будет дрессировать, чтобы ты тоже доставлял кошмары, – размышляла балерина, делая пируэт.

Чтобы сохранить равновесие Анри замахал крыльями.

– Осторожно, – сказала Марен. – Он обожает есть мотыльков.

Обскура вздрогнула. Пока она следила за тем, чтобы Анри не глазел на мотылька в её волосах, Марен повернулась и положила одну ногу на другую так, чтобы закрыть телефон. Украдкой провела пальцем по экрану и вытащила клавиатуру. 9–1…

– С твоим стулом что-то не так?

Видя, что Обскура направляется к ней, Марен торопливо опустила ногу на телефон.

– Нет, – пискнула она. – Просто… он липкий.

– С какой стати ты вообще сидишь на моём месте? – Обскура пнула ногой спортивную сумку, тем самым лишив Марен шанса вернуть телефон на место.

– Отсюда было легче дотянуться до ингредиентов. – Голос Марен повысился примерно на три октавы вины, и она всё не собиралась формулировать свой ответ как вопрос.

Обскура оторвала Анри от своей руки и подбросила попугая в воздух. С возмущённым криком он захлопал крыльями, а затем улетел на балкон.

– Вставай, – приказала Обскура.

Марен упёрлась подошвами в пол, как будто тем самым могла приклеить ноги и телефон к стулу.

– Я ещё не закончила с изготовлением сна.

– Я. Сказала. Встань.

Мотылек Обскуры зажужжал у затылка Марен. Прижимая телефон к ноге, Марен попыталась отвернуться, но как только поднялась со стула, Обскура схватила её за локоть. Телефон выпал и с глухим резиновым стуком ударился об пол. Марен тотчас обдала горячая волна стыда, хотя за саму попытку сбежать ей не было стыдно. Стыдно было за другое: иметь глупость быть пойманной. А она была поймана.

Мыском потрёпанных пуантов Обскура отбросила телефон в сторону, и последняя крупица надежды Марен упала вместе с ним со сцены. Затем она открыла коричневую бутылку и вылила на тряпку какую-то пахучую жидкость.

– Простите меня, – прошептала Марен, мысленно адресуясь Лиште, Амосу и самой себе, когда Обскура пересекла сцену.

Тряпка закрыла ей рот, и она погрузилась в темноту.

24

В комнате не было не только мебели, но и дверей и окон. Стены и пол были выкрашены красной краской, что равномерно капала с потолка. В дальнем углу комнаты лежал пушистый комок: чёрная кошка свернулась клубком, спрятав морду. Шлёп. Капля краски упала на волосы Марен. Шлёп. Капля упала на кота в углу. Тот поднял голову и открыл светящиеся красные глаза с вертикальными прорезями зрачков.

– Милая кошечка, – сказала Марен, очень надеясь, что эта кошечка действительно милый пушистый питомец. Но светящиеся красные глаза подсказывали, что, вероятно, это не так.

Кот поднялся на ноги и потянулся. Странным образом свернувшаяся чёрная фигура на полу переместилась и превратилась в другого кота, который тоже встал и потянулся. Затем ещё один кот, затем ещё и ещё. Обычно Марен любила кошек. Но эта комната была такой крошечной, а их теперь было по крайней мере два десятка, и их жуткие, красные глаза были устремлены на неё.

Марен попятилась, ища глазами дверь, дыру, любой выход из этой ужасной комнаты, но везде, чего она касалась, была только мокрая красная краска. Её подошвы оставляли на липком полу кривые следы. Ещё кошки, и ещё, и ещё, и все как одна с горящими глазами. Внезапно все они пригнулись и зашипели. Сердце Марен окаменело от ужаса. Шлёп. Капля краски попала ей прямо в глаз. Шлёп – ещё одна попала в другой глаз.

Она попыталась стереть их, но всё, что она видела, было жгучим и красным. Шипение кошек стало громче, и пушистые тела начали сплетаться вокруг её лодыжек. Взад-вперёд, всё выше и выше, вверх по её ногам, их острые как бритвы когти царапали ей кожу.

– Брысь отсюда! – прошептала она, пытаясь оторвать их от себя, но их мех был скользким от краски. – Брысь!

Кошки карабкались по её спине и груди, пушистая кошачья морда тёрлась о её щеку. Кошачье дыхание проникало ей в ноздри, пахло резиной, ржавчиной и гнилью.

Марен закричала.

И проснулась.

Но открыть глаза не смогла. Она пыталась и пыталась это сделать, но потом сообразила, что они уже открыты, но было так темно, что никакой разницы не было. Её голова была как треснувшее яйцо, к губам и ресницам налипла пыль. Марен приподнялась на локте и подождала, пока ужасное вращение прекратится. Было трудно прийти в себя: ведь она ничего не видела. Было невозможно определить, где здесь, собственно, верх, а где низ.

– Эй? – Её голос был скрипучим и пыльным. – Есть тут кто-нибудь?

Тишина. Затем над её головой раздалось знакомое цок-цок, цок-цок.

– Мне всего лишь было нужно несколько снов. – Голос Обскуры был приглушённым, но её тон язвительным. – Зря ты вынудила меня это сделать.

К горлу Марен от ужаса подкатился комок желчи.

– Где я?

– Под сценой, куда ведут люки. – Каблуки Обскуры застучали ближе. – Это называется подполье. – Она засмеялась, как будто только что очень смешно пошутила. Марен прикусила язык, чтобы не закричать. – Несколько дней пребывания там сделают тебя более сговорчивой.

Что-то промелькнуло мимо Марен – маленький грызун или большой жук. Она бросилась в другую сторону и наткнулась плечом на кусок металла. Над головой была едва различима единственная полоска тусклого сероватого света, недостаточно яркая, чтобы можно было что-нибудь разглядеть.

– Откуда у вас этот кошмар? – спросила Марен.

У Лишты в магазине таких не было, а Марен никогда не слышала, чтобы Хэлли создавала сны о кошках. Она была вынуждена признать, что это был мастерски сделанный кошмар.

– Я изготовила его сама, – ответила Обскура. – Пока бабуля спала, я держала банку с кристаллами снотворной соли у неё под носом.

– Вы изготовили… – Марен не договорила. Скажи она Обскуре правду, что сон был по-настоящему кошмарным, Обскура решит, что она ей больше не нужна. – Ну да, конечно, – добавила она. – Это совершенно очевидно.

– Почему? – сердито спросила Обскура.

– Что ж, для новичка очень даже неплохо. – Марен вложила в свои слова всю фальшивую лесть, какую только смогла изобразить, и приподняла ноги, чтобы на них никто не заполз. – Но на стенах было много пятен, на которых ничего не было, и время от времени кошки превращались в карандаши.

Мёртвая тишина.

– Но, как я уже сказала, это очень хорошо для первой попытки, – быстро добавила Марен. – Я закричала. Вы меня слышали?

– Слышала. – Голос Обскуры был резким и раздражённым.

– Хороший кошмар – это произведение искусства. – Марен умолкла, обдумывая свои слова. – Прежде чем вы сможете создать что-то по-настоящему жуткое, требуются долгие годы практики. Вам следует оттачивать… технику.

И снова молчание. Марен убрала со щеки прядь волос и поняла, что это паутина. Она хлопнула себя по лицу, тряхнула волосами и, передёрнувшись, расчесала их пальцами.

– Я подумаю об этом, – сказала Обскура.

Тьма была такой густой, что Марен показалось, будто она пожирает её.

– Можно мне фонарик?

Цоканье каблуков удалилось.

– Пожалуйста? – взмолилась Марен.

– Мне нужно доставить кое-какие сны, – послышался приглушённый голос Обскуры. – Увидимся завтра… может быть.

– Нет! – Марен вскочила на ноги. Стоя на цыпочках, она потянулась вверх, пока не нащупала шершавое дерево, петли и край люка, где слабо светилась полоска серого света. Она толкнула, но люк не открылся. – Пожалуйста! Не оставляйте меня здесь на всю ночь. Я изготовлю для вас любые кошмары. Обещаю, что не буду делать никаких глупостей. Вы можете всё время сидеть рядом со мной. Обещаю, обещаю.

Откуда-то издалека донёсся резкий, раздражённый голос Обскуры. На миг Марен подумала, что мучительница вернётся, чтобы выпустить её, но затем к голосу Обскуры присоединился другой голос. Мужской. Марен навострила уши, пытаясь разобрать слова, но она узнала только голос. Скользкий, похожий на сороконожку.

– Я же велела тебе не приходить сюда! – крикнула Обскура.

Мужчина что-то пробормотал, как будто оправдываясь и извиняясь. Марен затаила дыхание и попыталась расслышать конец разговора, но разобрала только несколько слов: мусорные баки, мотыльки, полночь и что-то о взятке, после чего Обскура вновь закричала, а мужчина вновь принялся извиняться. Затем цоканье каблуков Обскуры стихло. Хлопнула дверь, и воцарилась гробовая тишина.

Марен опустилась на грязный пол, подтянула колени и крепко их обняла. Она была права, предположив, что Обскура – деловой партнёр этого мужчины. Интересно, как много он знал о её планах? Знал ли он вообще, что Марен здесь, что она заперта в этом ужасном, тесном подполье, которое наверняка кишит пауками. Чёрные пауки с длинными ногами. Мохнатые толстые коричневые пауки. Пауки-прыгуны. Марен с трудом сдержала рыдания.

– Мама, – прошептала она. – Папа, пожалуйста, найдите меня.

Медленно полоска серого света над головой потускнела, а потом исчезла совсем. Марен каждой частичкой тела мечтала о машине времени. Она бы вернулась к тому моменту, когда они с Амосом нашли в магазине снов записку. Вместо того чтобы броситься спасать Лишту, она позвонит родителям. Нет, она вернётся ещё дальше и, как только Обскура начнёт ей угрожать, скажет Лиште правду. Или, вернувшись ещё дальше в прошлое, никогда не даст находящейся без сознания Хэлли сон. Или ещё дальше, чтобы предупредить Хэлли, чтобы та была осторожнее на светофоре.

Это всё твоя вина, твоя вина на каждом шагу, прошептал в голове Марен противный голос. Из-за неё Хэлли сейчас в коме, а Лишта и Амос лежат без сознания. Если только полиция их не найдёт, Лишта может умереть, а родители Амоса лишатся старшего сына.

А её собственные родители потеряют за одно лето обеих дочерей. Марен видела, как после аварии мама пыталась приготовить завтрак, сжигая на сковороде яйцо за яйцом, пока не кончался весь запас. Иногда она слышала, как отец плачет в душе, хотя ему казалось, что никто его не слышит. И вот теперь Марен удвоит их горе. Умножит его в тысячу раз.

В эти мгновения ей хотелось одного: вернуться домой и свернуться калачиком на диване рядом с мамой, ощутить нежное объятие её рук, мягкую подушку её тела, её медленное, глубокое дыхание. Она хотела, чтобы папа вернулся с работы домой и, притворившись, что он не устал, сыпал бы глупыми шутками. Она хотела быть любимой, хотела быть в тепле и в безопасности.

А ещё ей нужна сестра. Марен представила, как Хэлли смело подходит к Обскуре, обезоруживает её сложным движением тхэквондо и привязывает к стулу. Затем они позвонят в полицию, и их лица будут во всех новостях. Сёстры дают отпор похитительнице. Газеты взахлёб писали бы о том, какие храбрые эти две девочки, какие стойкие и сильные. Увы, Марен была не настолько сильна, чтобы сражаться с Обскурой в одиночку. Как всё время повторяла балерина, она была маленькой, глупой и слабой. Неровня взрослому. Ей даже не хватило смелости сказать бабушке правду о том, что она сделала.

Судорожно хватая ртом воздух, Марен закрыла заплаканное лицо руками и позволила пыльной тьме поглотить её, пока лёгкие не заболели, а слёзы не иссякли. Сегодня вечером надежды у неё не было – родители думали, что она проводит выходные у Лишты.

А Хэлли через шесть дней переведут в другую клинику. Где некому будет её вылечить. Если она не придумает, как сбежать, родители, всё время гадая, что с ней случилось, в пятницу отвезут сестру в другой город.

Об этом было даже страшно думать. Марен закрыла глаза и погрузилась в холодное оцепенение.

Едва слышный стук над головой.

Марен моментально открыла глаза.

– TA MERE EST UNE VACHE PARESSEUSE[15].

Пошатываясь, она вслепую протянула в темноту руки и нащупала тяжёлый блок, покрытый пылью и липкими длинными нитями. Стараясь не думать о пауках, Марен перетащила блок к примерному месту люка. Прошло ещё несколько минут, пока она двигала блок туда-сюда, прежде чем снова нашла петли и прижалась губами к трещине.

– Анри? – окликнула она. – Ты здесь?

Тишина.

– Анри?

Из трещины донёсся пронзительный крик. От неожиданности Марен качнулась.

– Эй, – прошептала она. – Тебе незачем кричать.

– TETE DE FROMAGE[16], – произнёс Анри.

– Послушай, – сказала Марен. – Нужно позвать на помощь. Найди полицейского или моих родителей. Скажи: Марен в театре «Звёздный свет». Скажи это, Анри. Марен в театре «Звёздный свет».

Анри свистнул и запрыгал куда-то прочь.

– Анри! – скомандовала Марен. – Скажи это. Марен в театре «Звёздный свет».

– МАРЕН, – прохрипел Анри.

– Да! Да! Хорошая птица. Марен в театре «Звёздный свет». Марен…

– MAREN IS… PLUS LAIDE QU’UN PHACOCHERE[17].

Марен разразилась потоком проклятий.

– Марен в театре «Звёздный свет», Анри. Клянусь, если ты так скажешь, я, как только выберусь отсюда, куплю тебе запас английских булавок на всю жизнь. Марен в театре «Звёздный свет».

– МАРЕН В ФИАКРЕ ГРОЗНЫЙ СОСЕД.

Марен была уверена: попугай насмехается над ней.

– Театр «Звёздный свет. Театр «Звёздный свет».

– ВРИАТР МЁРЗЛЫЙ СЛЕД. ДУРИАТР БЕЗ ПРОСВЕТ. МАРЕН ВТИРАЕТ ГВОЗДИ В КОРСЕТ.

И тут до Марен дошло: даже если глупый попугай запомнит её слова правильно, он понятия не имеет, как выглядит полицейский и как найти её родителей. До этого он ни разу не покидал магазин, не говоря уже о том, чтобы бывать у неё в доме. Но может, если станет известно, что она пропала, если Анри, крича это, облетит город, кто-нибудь услышит и поймёт. Попугай вновь крикнул в трещину, и Марен съёжилась.

– МАРЕН ТЕРЯЕТ «ГНЁЗДА В СКЕЛЕТ».

Звук его хлопающих крыльев стих. Затем издалека донеслось:

– МАРЕН В ТЕАТРЕ «ЗВЁЗДНЫЙ СВЕТ».

Что ж, это уже начало. Теперь ей нужно выпустить его из театра, но сегодня вечером сделать это не получится. Марен перетащила свой блок в угол, натянула на голову куртку, чтобы на неё не заползли пауки, и приготовилась переждать ночь. Анри подарил ей крошечную искру надежды – ровно такую, какой можно согреться. Пусть ей, чтобы сбежать отсюда, не хватало роста и сил, но, возможно, ей хватит ума.

25

Она проснулась от ощущения маслянистой ткани на губах и прикосновения пернатых лапок к подбородку. Марен с криком села, хлопнула себя по лицу и сплюнула. Её куртка упала, и что-то закружилось вокруг головы.

– Прочь от меня! – Она тряхнула курткой в сторону мотылька, но как только перестала, тот вернулся, задевая крылышками ей затылок. Она слетела с блока и откатилась в сторону, прочь от противного насекомого, но в темноте его зрение было острее, чем у неё, и через несколько секунд оно вернулось. Где-то в чёрной тьме слева Марен услышала ещё один тихий порхающий звук. Она напряглась, ожидая услышать жужжание, но, похоже, это были обычные мотыльки, а не пчёлы-убийцы, что, по крайней мере, было небольшим утешением.

Вслепую размахивая перед собой руками, Марен двинулась в противоположную сторону. Она ударилась обо что-то большое, круглое и металлическое – колесо или шестерню. Его ржавый край впился ей в ладонь. Простонав сквозь зубы, Марен вытерла кровь с джинсов и обползла массивный предмет кругом. Её колено задело стул. Руки заскользили по влажной заплесневелой ткани. Она понятия не имела, какой формы комната вокруг, и не знала, ступит она сейчас в дыру или провалится в гнилую половицу. За её спиной порхали бесчисленные мотыльки, и она была вынуждена двигаться дальше.

Пол имел уклон, и чем дальше Марен шла, тем меньше на нём валялось разного хлама, но он был скользким от влаги. Кислый запах плесени и старых вещей забивал нос. Затем она упёрлась в осыпающуюся цементную стену. Проведя по ней кончиками пальцев вправо, она нашла угол и ещё одну глухую стену, а затем шагнула влево, где нашла то же самое. Тупик. Ни двери, ни окна, ни выхода.

В темноте слышался шорох крыльев. Марен зажала рот и, опустившись на колени, пошарила руками по скользкому полу. Должно же здесь что-то быть! Если не выход, то оружие или инструмент, с помощью которого можно взломать люк, ведущий наверх, на сцену. При условии, что она сможет найти обратный путь. Ей на голову приземлились лёгкие пушистые лапки. Тихо вскрикнув, она прихлопнула мотылька, не заботясь о том, что, возможно, раздавила его на волосах. Но нет, он исчез в темноте.

В нескольких ярдах от неё в полу светилась слабым оранжево-жёлтым светом решётка. Марен подбежала ближе. Мотылёк приземлился ей на плечо, но она отшвырнула его прочь. Другой сел ей на спину. Марен запустила пальцы в щели между железными прутьями и потянула. Их острые края впивались ей в кожу, но она продолжала тянуть, тянуть, тянуть. Наконец решётка поддалась. Марен шлёпнулась на мягкое место, а решётка с лязгом упала на пол. Марен замерла, прислушиваясь. Не смея дышать.

Тишина, лишь шорох крыльев мотыльков.

Марен протиснулась в дыру, но до пола было не менее десяти футов. Смахнув со лба мотылька, она оперлась на локти и потянулась пальцами ног, пытаясь нащупать стену или лестницу, но ничего не нашла.

Тонкие ножки мотылька щекотали ей ухо. Увы, она не могла избавиться от насекомого, не отпуская рук от края дыры. Второй мотылёк уселся ей на нос. Она мотнула головой, пытаясь его стряхнуть.

«КЫШ!» – хотела она крикнуть, но боялась открыть рот. Но мотылёк не желал улетать. Таща за собой что-то маленькое и лёгкое, он сполз ей на верхнюю губу. Марен в нос ударил запах масла, металла и гнили. Пакетик с кошмаром. Она уткнулась лицом в плечо, пытаясь раздавить пакетик. А затем она полетела вниз.

26

Марен с глухим стуком больно ударилась о пол. Теперь она лежала на земляном полу в длинной пустой комнате. На противоположной стене, отбрасывая вокруг жуткие тени, светил фонарик на батарейках. За спиной у Марен вверх по стене к дыре, в которую она только что провалилась, поднимались металлические перекладины. Протяни она ногу чуть дальше, она могла бы их нащупать. Но теперь это не имело значения – она была внизу, руки-ноги были целы, хотя лодыжки и запястья болели от жёсткого приземления.

В центре помещения лежала большая железная лопата, идеально подходящая для рытья могилы. Зубы Марен начали отбивать чечётку. Она сняла со стены фонарь. Приоткрыв потемневшую от времени дверь, она обнаружила тёмный коридор. Ей потребовалось мгновение, чтобы понять: накануне она с Обскурой прошла по нему с другого конца. Убедившись, что там никого нет, она подкралась к двери слева.

– Бабуля? – Марен попробовала ручку, но та не двигалась. Чёрт, как же ей открыть эту дверь? И тут она вспомнила про шпильку Лишты в кармане. Старый замок поддался шпильке за пару минут. Марен распахнула дверь и подбежала к бабушке.

– Бабушка, просыпайся! – кричала она снова и снова, тряся Лишту, но рот спящей женщины был приоткрыт, а сама она громко храпела. Не иначе как Обскура дала ей ещё одну дозу снотворного. Марен попыталась утешить себя тем, что Обскура пользовалась дыханием Лишты для снотворной соли. Так что злодейке был смысл оставить бабушку в живых.

– Бабуля! – крикнула она ещё раз.

– Марен? – раздался из соседней комнаты сонный голос. Потом послышался лязг и глухой удар.

Марен бросилась к Амосу. Замок поддался не сразу, но в конце концов дверь открылась. Амос сидел на полу, помятый и грязный. Когда она вошла в комнату, он отпрянул и ударился головой об угол кровати.

– С тобой всё в порядке? – спросила Марен.

Молчание.

– Да какая разница, – сердито буркнул Амос.

Марен опешила:

– Ну конечно мне это важно!

Амос покосился на неё и презрительно фыркнул.

– Что с тобой? – удивилась Марен.

– Я не понимаю. – Сонливость в его голосе улетучилась, мгновенно сменившись язвительным гневом. – Я попросил у тебя прощения за все выходки Кертиса. Я думал, ты меня простила. Я думал, мы снова друзья.

– Мы и есть друзья, – сказала Марен. – О чём ты говоришь?

– А вот это уже несмешно. – К ужасу Марен, Амос вытер с глаз слёзы. – У моей мамы, наверное, уже случился сердечный приступ, пока она меня ищет.

И тут Марен всё стало понятно. Она бочком подошла ближе.

– Амос, ты думаешь, это я заперла тебя здесь?

Амос тихо чертыхнулся себе под нос, и Марен прижалась к заплесневелой стене.

– Обскура кормила тебя шепчущей пылью.

– Чем… шепчущей?..

– Пылью. Она тебе что-то рассказывает, пока ты спишь. Лжёт тебе.

Амос покачал головой, словно хотел всё прояснить. Марен вздохнула.

– Подумай сам. Ты помнишь, как я привела тебя в эту комнату?

– Я не знаю. У меня в голове всё перемешалось. – Амос на миг умолк. – Я даже не знаю, правда ли то, что происходит прямо сейчас.

– Правда. Но я не приводила тебя сюда. Это сделала Обскура. А потом она напоила тебя чем-то вроде зелья для контроля над разумом и сказала, что это я во всём виновата. – Марен не могла скрыть ярости в голосе. – Ты должен мне верить, даже если тебе не хочется.

Амос с силой потёр глаза и уставился в пол.

– Я… верю тебе. Я начинаю вспоминать. Дай мне минуту.

Марен нетерпеливо топнула ногой. У неё не было и минуты, но Амосу требовалось время, чтобы привести мысли в порядок. Он снова потёр глаза и сделал несколько медленных вдохов.

– Хорошо, – сказал он. – Мне кажется, я помню, как ты заперла меня здесь, но я также помню историю, которую ты рассказала мне в автобусе. Я должен выбрать, во что верить прямо сейчас, и я выбираю тебя.

Марен сглотнула ком в горле.

– Я должна найти выход отсюда. Поможешь мне?

Амос неуверенно поднялся на ноги и кивнул.

– Пойдём.

* * *

При мысли о том, что она оставляет Лишту в этом подвале, пусть даже до тех пор, пока сама она не сможет сбежать и добраться до полицейского участка, Марен сделалось плохо. Увы, они с Амосом не смогли бы тащить бабулю, пока искали выход. Если Обскура вернётся, им придётся бежать – либо из театра, либо обратно в свои комнаты, а это невозможно сделать, таща за собой спящую бабушку. Марен ещё раз проверила оба конца коридора, после чего они выскользнули из комнаты Амоса.

– Я проголодался, – сказал он.

В ответ у Марен заурчало в животе. Они прокрались по лестнице на сцену и порылись в ведрах в поисках чего-нибудь съедобного, но увы, съедобного оказалось всего ничего: пригоршня листьев мяты, мармелад с корицей, несколько разломанных солёных крекеров.

– Мне кажется, мы пришли этим путём, – сказала Марен, указывая на заднюю часть зала. – Посмотрим, открыта ли ещё дверь.

Пока они с Амосом крались по наклонному проходу тёмного зала, Марен чутко прислушивалась, нет ли рядом Анри. Но попугай либо прятался, либо спал. Или же он нашёл выход и улетел, хотя она очень надеялась, что не нашёл, потому что в её голове проросло семя новой идеи и росло стремительно. Запасной план на случай, если они не смогут отсюда выбраться.

Марен понятия не имела, который час, куда пропала Обскура и здесь ли ещё этот человек с голосом сороконожки. Она молилась о том, чтобы им не столкнуться с кем-то из них в дверях, если злодеи вдруг вернутся. Но даже если такое случится, она могла бы достаточно долго их отвлекать, чтобы Амос успел убежать.

Сквозь щель между дверьми в задней части театра проникал свет. Набрав полную грудь воздуха, Марен поманила Амоса и приоткрыла дверь. Та издала ужасный, мучительный скрип, от которого у неё на глаза навернулись слёзы, но коридор был пуст. Перила парадной лестницы были увиты голубыми рождественскими гирляндами на батарейках. Некогда роскошный ковёр лежал в клочьях, окошечки касс покрывал слой пыли и грязи. В углу съёжилась разбитая буфетная стойка, словно ожидая, что кто-то вернётся с бейсбольной битой и закончит работу времени.

Сбежав с лестницы, Амос галопом бросился к средним дверям и налетел на них как таран. Увы, они даже не дрогнули. Тогда он потянул их на себя. Бесполезно. Марен попробовала другие двери, но результат был тот же.

Должен же быть другой выход.

– Я проголодался как волк, – простонал Амос, когда они проходили мимо буфета.

Марен юркнула за облезлый прилавок и стала рыться на полках и в шкафах, но все коробки с конфетами прогрызли мыши.

– «Сливочные ириски»? – Амос поднял изодранный пакетик.

Марен подумала и покачала головой.

– Я бы не советовала, если не хочешь подцепить мышиную чумку.

Амос пожал плечами и сунул в рот пригоршню слипшихся ирисок. Через пару секунд его глаза выпучились, и он выплюнул липкий комок на пол. Марен закатила глаза и указала в сторону зала.

– Давай пойдём вслед за указателями на выход. Один из них наверняка открыт.

Но каждая дверь, которую они находили, была заперта на засов, каждое окно крепко заколочено досками.

– Ух ты, она и вправду всё тщательно спланировала, – сказал Амос, с силой пнув непробиваемую стальную дверь.

Марен поморщилась, гадая, как долго Обскура планировала это похищение. Или она сначала намеревалась схватить Хэлли? Интересно, как бы развивались события, если бы она вовремя предупредила Хэлли, и аварии не произошло. Возможно, вместо неё пленницей в этом театре стала бы Хэлли. Но Хэлли наверняка за пять минут сообразила бы, как сбежать отсюда.

Амос прошмыгнул на лестницу, что вела в подвал, и высунул голову.

– Эта лестница также ведёт наверх. Возможно, там будет пожарный выход или окно. Мы сможем его разбить и выпрыгнуть в него.

– Отличная идея.

Марен последовала за ним вверх по ступеням. Слабый шорох сделался громче. Нежный, как шёпот тысячи голосов одновременно. Мотыльки. Кожа Марен покрылась мурашками. Они с Амосом дошли до самого верха и вошли в заполненный хламом и тенями зал. Шорох мотыльков становился всё громче, пока не превратился едва ли не в рёв, доносившийся из-за двери справа. Судя по его звуку, их там были тысячи. Они порхали туда-сюда, налетая на противоположную сторону. Возможно, это было лишь воображение Марен, но ей показалось, что деревянная перегородка выгнулась под их напором.

– Здесь как-то особенно жутко, – сказал Амос, застёгивая толстовку до подбородка и засовывая руки в карманы.

– Закрой рот, – велела ему Марен, натягивая капюшон ниже, а рубашку до самого носа. Амос сделал то же самое, и они на цыпочках прокрались мимо двери. «Если ничего другого не останется, – подумала Марен, – можно поискать в этой комнате окно. Но лишь после того, как все остальные возможности будут исчерпаны».

Следующая дверь открывалась в кладовку, полную метёлок, швабр и чистящих средств из другой эпохи. Перед тем как уйти, Марен открыла контейнер с отбеливателем, – настолько древним, что на нем не было крышки, защищающей от детей, – и сунула крышечку в карман. Запасной план в её голове пустил побеги, на которых выросли листья и почки, и он был почти готов к цветению.

Дверь в конце коридора была приоткрыта, и ноздри Марен защекотал слабый запах жасмина. Кто знает, вдруг Обскура вернулась несколько часов назад и легла спать в этой самой комнате? Но из всех помещений театра в комнате Обскуры наверняка открывалось окно, и они не могли упустить такой шанс. Марен подобралась ближе, пытаясь уловить звуки дыхания или движения, и прижалась лицом к щели в двери.

Комнату освещали такие же голубые рождественские огоньки, что и вестибюль. Марен разглядела старинную кушетку, задрапированную прозрачными шарфами. Она приоткрыла дверь ещё немного. Перед зеркалом стоял туалетный столик. По-прежнему никакой Обскуры. Затаив дыхание, Марен распахнула дверь полностью.

– VOUS PUEZ COMME UNE BANDE DE VIEUX PIRATES![18]

Амос вскрикнул, и сердце Марен едва не вылетело из груди. Усевшись на лампе, Анри чистил свои хвостовые перья, явно насмехаясь над ними. На полу лежали ряды пуантов с аккуратно обернутыми вокруг пяток лентами и открытая шкатулка для шитья. Окно было заколочено, как и все остальные. Марен недоумевала: и как только Обскура терпит всю эту плесень?

– Что ты здесь делаешь, Анри? – спросила она.

– Похоже, прячется и кричит людям, что они воняют, как старые пираты, – пробормотал Амос, упираясь плечом в неподвижное окно.

Анри перелетел к туалетному столику и, прежде чем запрыгнуть на стопку бумаг, выпустил густую белую каплю помёта. Марен оттолкнула его и подняла лежавший сверху блокнот. Внутри она нашла список имен: Эрнесто Перес – в самом верху, за ним следовали Мэйси Мэй и Марк Зоттери. Имя последнего было зачеркнуто. После их имен по странице тянулась линия галочек. Марен пролистала ещё несколько страниц. Они были исписаны сотнями других имен, многие из которых были ей известны. Галочки были лишь после некоторых, но Марен знала: остальные просто ждут своей очереди, когда Обскура подсунет им кошмары.

Представь, над кем я могу властвовать. Представь, какие мысли я могу вложить им в голову. Слова Обскуры эхом отозвались в голове Марен.

– Взгляни. – Амос открыл папку, полную расплывчатых фотокопий. – У неё есть информация обо всём полицейском управлении, обо всех работниках ратуши и мэрии, Департамента общественных работ, о членах выборного совета и даже школьного совета.

Желудок Марен был как будто набит гусеницами. Быстро просмотрев бумаги, она нашла архитектурные планы огромного, богато украшенного театра, а также магазинов, ресторанов и кафе. Даже план здания школы. Марен было даже страшно представить, что это будет за школа и какими методами Обскура намерена поддерживать в ней дисциплину.

– Ого. – Амос вытащил из-под кровати чёрный плакат. Вдоль его краёв тянулся серебряный узор в виде бабочек и колючего плюща, а посередине элегантным серебряным шрифтом было написано:

Театр теней

С участием бесподобной Обскуры

Торжественное открытие

5 января в 19:00

Посещение обязательно

До января оставалось меньше полугода. Марен понятия не имела, как Обскура к тому времени сможет отремонтировать весь театр. Впрочем, она также не знала, как она сама – если только никто её не спасёт – выживет шесть месяцев в плену у этой злодейки. Да и Лишта не может так долго спать. Руки Марен похолодели. Она положила стопку бумаг.

Где-то внизу хлопнула дверь.

– JOLIE MADEMOISELLE, JOLIE, JOLIE! – крикнул Анри.

Марен окаменела от ужаса.

– Мы должны вернуться в наши комнаты, – прошептала она. – Так она не догадается, что мы продумали побег.

Амос было запротестовал, но Марен перебила его:

– У меня есть запасной план. Поверь мне.

Он вздохнул:

– Хорошо. Но если честно, я уже ненавижу эту комнату.

– Я тоже. – Удостоверившись, что ряды пуантов лежат ровно, Марен подкралась к двери. – Ты ничего не говори о нас, – предупредила она Анри, но попугай уже увлечённо копался в коробке для шитья, вероятно, в поисках английских булавок.

Марен схватила атласную ленту и спрятала её в карман вместе с крышкой от отбеливателя. Затем они с Амосом побежали по коридору и вниз по лестнице в подвал, где она снова заперла его в камере. Послав двери Лишты воздушный поцелуй, Марен поспешила в комнату, где лежала зловещая лопата, и, взобравшись по перекладинам вверх по стене, вылезла через дыру в свою темницу.

Вернув решётку на место, Марен села неподвижно. Вскоре по её лицу затрепетали крылья. Подавив отвращение, она позволила насекомому подползти по её щеке ко рту. Как только его мохнатые ножки прижались к её губам, она поймала его и раздавила в руке. Раздался хруст, ей на пальцы налипло что-то мокрое и противное. Марен передёрнулась от отвращения.

Настало время воплотить её план в жизнь.

27

Был полдень. С того момента, как Обскура вернулась и вытащила её через люк, Марен создавала сон за сном. Очевидно, сама злодейка-балерина обходилась без сна, и даже без отдыха. Она вытащила Амоса из камеры и заставила его подметать мусор, на всякий случай приковав за ногу к ряду сидений, слишком далеко от Марен, чтобы они могли общаться. Затем она занималась растяжкой, репетировала и в течение нескольких часов возилась с проектором, меняя вырезанные из бумаги фигурки и экспериментируя с разноцветным светом для фона.

Наконец она устроила себе довольно долгий перерыв, чтобы съесть йогурт и салат в пластиковой упаковке навынос. На её вилку уселась огромная полосатая моль-пчела.

– Продолжай работать! – рявкнула она Марен.

Ни разу в жизни та ещё не испытывала такой сильной тоски по салату из свежих овощей. Но Марен помимо кошмаров, которые она создавала, была также занята ещё одним небольшим дельцем. В отличие от чёрных кошмаров, для этого дельца полагался розовый пакетик. Кроме того, у неё в кармане лежала серебряная английская булавка.

Весь день, когда Обскура была слишком занята, чтобы это заметить, Марен добавляла в розовый пакетик ингредиенты, по щепотке зараз. Секундная стрелка часов, осколок краски с рояля в оркестровой яме, соскоб с крышки бутылки с отбеливателем, нитка из ленты пуантов Обскуры, коготок кролика и ножки мотылька, который имел несчастье попытаться залезть Марен в рот. И тридцать крупинок снотворной соли – этого количества было достаточно, чтобы взрослый человек уснул на два дня. Оставалось добавить только один ингредиент – шепчущую пыль, но Обскура засунула банку в свою спортивную сумку, а та стояла на противоположном конце сцены.

Трам-пам-пам, трам-пам-пам, пятка, носок, пятка, отбивали ритм ноги Марен.

Захлопнув пустой контейнер из-под салата, Обскура направилась к столу Марен.

– Хочу взглянуть, что ты сделала, – сказала она.

Марен указала на груду кошмаров. Обскура удовлетворённо кивнула.

– Ты более сговорчивая, чем твоя сестра. Мне следовало с самого сначала сотрудничать с тобой.

Марен с такой силой дернула иглу, что нить оборвалась. Спокойствие. Если она хочет воплотить в жизнь свой план, лишние неприятности ни к чему.

– В самом начале, когда я только начала раздавать кошмары, я мечтала о сновидениях, о злой и красивой танцовщице, которая прячется в тени. – Тёмные глаза Обскуры сверкнули. – Я дождалась, когда Хэлли осталась одна, и я… – Она тихо кашлянула. – Весьма любезно попросила её приготовить для меня этот сон.

Перед глазами Марен возник чёрный тоннель, становясь всё длинней и длинней, пока мир не превратился в крошечную точку на его конце.

– Увы, я совершила несколько глупых ошибок, – продолжила Обскура. – Я раскрыла слишком много деталей, и твоя сестра, похоже, раскусила мои планы. Она намного умнее тебя. Поправка: была намного умнее. Эта авария была подарком судьбы… для меня.

Марен так и подмывало наброситься на Обскуру с кулаками. Вместо этого она ухватилась за края стола и сделала десять медленных вдохов. Если она выйдет из себя, тем самым она разрушит свой план. Взглянув на спортивную сумку, она вымучила некое подобие улыбки.

– Прошлой ночью вы пользовались шепчущей пылью?

– Да. – Обскура подошла к своему станку и сделала мах ногой. – Ужасно удобно, что в это время года многие люди спят с открытыми окнами. Всего лишь щепотка пыли на пакетиках, и мои мотыльки доставили их внутрь, пока я ждала снаружи. Я нанесла визит комиссару полиции. Сказала ему, что скоро произойдут некие события, расследовать которые необязательно.

Если Обскура обработала шепчущей пылью всех полицейских в городке, то теперь неоткуда ждать помощи. И даже если им удастся сбежать, Обскуру никто не арестует. Ничто не помешает Обскуре похитить её снова.

Марен подавила нахлынувшую волну паники.

– Затем я заглянула к владельцу фирмы «Кирпич и бетон», – продолжила Обскура. – О боже, я снова забыла его имя. – Она пожала плечами и сделала мах другой ногой. – Во всяком случае, сегодня утром он проснулся с непреодолимым желанием бесплатно отстроить этот театр заново. И внезапной любовью к красивой балерине, спасшей его во сне.

От злорадной усмешки Обскуры Марен чуть не вырвало.

– Кто тот человек, который был здесь вчера вечером? – спросила она. – Тот, который помогает вам открывать все эти новые предприятия в городе?

Самодовольная улыбка соскользнула с лица Обскуры.

– Как ты догадалась?

Марен пинцетом извлекла из крошечной баночки паучью ножку.

– Я разговаривала с ним недавно вечером у аптеки.

– Это Сирил, – сказала Обскура. – Он сказал тебе, что работает на меня?

– Типа того. – Марен сунула паучью ножку в пакетик. Она точно не знала, но пусть лучше Обскура думает, что её приспешник раскрывает её секреты. – Откуда он взялся?

– Он вырос здесь, в Рокпул-Бей, – сказала Обскура. – Сирил – маг дыма. Способность управлять грязным, тёмным, нездоровым дымом. Как ты понимаешь, он тоже не чувствовал себя желанным в этом городе.

– Он знает, что мы здесь? – спросила Марен. – Я имею в виду мою бабушку, Амоса и меня.

– Он знает то, что ему нужно знать, – отрезала Обскура.

«Значит, нет», – подумала Марен.

– Однажды вечером в Праге я увидела его у входа в театр, – сказала Обскура. – Он узнал меня по временам в Рокпул-Бей и несколько месяцев ездил вслед за моим гастрольным турне, прежде чем набрался храбрости поговорить со мной. – Высокая балерина гордо расправила плечи. – Сирил делает всё, что я хочу, без ночных кошмаров и шепчущей пыли. Ему не хватает моего уровня… художественного видения, но он умеет довольно ловко проникать в здания, выключать морозильники и заменять стаи ос в «Све…»

– ТЕАТРРР «ЗЗВЁЗЗДНЫЙ СВЕТ».

По зрительному залу пронесся хриплый птичий крик.

– МАРЕН В ТЕАТРЕ «ЗВЁЗДНЫЙ СВЕТ».

– Что он сказал? – Обскура выглянула в зал.

Марен ухватилась за край стола и шумно втянула воздух. Вдох и выдох.

«Заткнись, Анри», – взмолилась она всеми фибрами своего существа.

– МАРЕН В ТЕАТРЕ…

Сердито бормоча, Обскура вывалила на сцену ведро с ингредиентами для сна и принялась в них рыться.

– Пожалуйста, очень тебя прошу, не повторяй этого снова, Анри, – прошептала Марен.

– МАРЕН ПАРРРТРИДЖ В ТЕАТРЕ «ЗВЁЗДНЫЙ СВЕТ».

Обскура вытащила из кучи мусора английскую булавку и обломок бетона размером с кулак. Спрыгнув в оркестровую яму, она начала красться по проходу. Амос нырнул за стулья.

– Анри, – медовым голосом позвала она. – У меня есть для тебя новая блестящая английская булавка.

Держа булавку высоко над головой, она начала пробираться через ряды сидений.

С балкона раздался жадный крик.

– Милая птичка, – ворковала Обскура. – Прилетай, возьми.

– VOUS ETES VISQUEUSE COMME UNE ANGUILLE![19]

Анри появился на балюстраде. Обскура резко размахнулась, как бейсбольный питчер, и швырнула в него кусок бетона.

– Нет! – крикнул Амос.

Попугай хрипло вскрикнул и упал. В воздухе парило одно-единственное серое перо. Марен подавила всхлип. Нравилось ей это или нет, но Анри был членом её семьи.

– Работай дальше! – рявкнула Обскура.

Марен засунула розовый пакетик под полосу обоев в цветочек. Её горло саднило от горечи. Даже теперь, когда Анри не стало, она не собиралась отказываться от своего плана. Работа над его осуществлением – единственное, что удерживало её от того, чтобы не разрыдаться от бессилия.

Обскура отомкнула замок на цепи Амоса и вывела его на сцену. Проходя мимо стола Марен, он приподнял брови и еле слышно прошептал:

– Ты в порядке?

Марен пожала плечами. Конечно нет. Но она просто обязана продолжать попытки – наверняка должен быть другой способ осуществить её план.

Обскура резко остановилась. Едва не налетев на неё, Амос с испуганным криком отскочил назад. Злобная балерина сняла с плеча мотылька-убийцу и встала, что-то невнятно бормоча себе под нос. Насекомое тем временем ползало у неё между пальцами.

– Шепчущая пыль подействует лучше, если положить её непосредственно в пакетики, а не посыпать сверху, – пискнула Марен. – Добавить её к другим ингредиентам?

Взгляд Обскуры был устремлён в пространство, как будто она забыла о существовании Марен. Рассеянно вернув мотылька в волосы, она вытерла затуманенные глаза.

– Сегодня вечером я поговорю с президентом правления местного банка и главой школьного совета. У них скоро возникнет профицит бюджета и внезапное желание построить новую школу с новой директрисой. – Обскура хитро улыбнулась. Тёмные полукружья под её глазами приобрели голубоватый оттенок. В конце концов, она тоже устала. – Сирил должен напечатать и вручить кое-какие записки, а я принесу кое-что Эдне Фрай, этой бюрократической корове. Затем короткая остановка у Синтии О’Грэйди и, наконец, что не менее важно, у ваших милых родителей.

При упоминании её родителей и матери Амоса Марен напряглась. Страшно представить, что Обскура может им сказать и на какие пакости способна эта злодейка, чтобы заставить их забыть о младшей дочери или больше не желать её возвращения.

– Для одного вечера достаточно. – Обскура щёлкнула пальцами, как будто подзывая официанта. – Добавь пыль в шесть кошмаров.

Марен сделала вид, что рассматривает горки сделанных ею кошмаров, затем наугад выбрала шесть пакетиков и открыла.

– Можно мне немного пыли, пожалуйста?

Обскура, шаркая пуантами по доскам пола, прошла через сцену. Вытащив из спортивной сумки банку с шепчущей пылью, она протянула её Марен, но как только та потянулась за ней, отдёрнула руку.

– Всю я тебе не дам.

– И не надо, – согласилась Марен. – Нам нужно лишь по нескольку зёрнышек в каждый пакетик. У меня есть пинцет. Если хотите, сделайте сами.

Обскура подавила зевок:

– Нет, делай ты. Я же буду наблюдать, чтобы ты не тратила их зря.

Марен приоткрыла крышку жестянки и опустила в неё пинцет.

– Это всего лишь предложение, – сказала она, – но вы могли бы дать мне, Амосу и моей бабушке немного этой пыли, когда мы спим, и придумать историю о том, что мы все друзья.

Марен открыла пинцет над первым пакетиком. Несколько пылинок упали на стол, но она сделала вид, что не заметила.

– Вам ничего не стоит заставить нас забыть о похищении и вернуть нас в магазин. Вы также можете заставить нас забыть о правиле трёх кошмаров.

Обскура нахмурилась и потёрла густо накрашенные тушью глаза.

– Тогда вы могли бы приходить к нам в магазин и просить нас оказать вам услугу, и мы бы делали для вас всё, что вы только захотите. Потому что мы были бы друзьями, верно? И тогда вам не пришлось бы держать нас взаперти и… ну вы понимаете. – Дрожащей рукой Марен добавила пыль в остальные пакетики и ещё немного просыпала на стол.

Бззззззз.

Указательный палец Обскуры, на котором сидела пчела-убийца, завис в нескольких дюймах от мочки уха Марен. Марен сглотнула и застыла неподвижно, как статуя.

– На мой взгляд, это не слишком надёжный план. – Обскура повернулась, таща за собой Амоса.

– VOUS DANSEZ COMME UN HIPPOPOTAME![20] – прогремел по театру ликующий хриплый голос.

Марен никогда не думала, что настанет день, когда она будет рада видеть Анри, но этот день настал. Её чудесный, невероятный план, её один-единственный шанс, был жив.

– Чёртова птица. – Обскура прищурилась и обвела взглядом зал.

Улучив момент, Марен быстро собрала клочком бумаги частички шепчущей пыли и пересыпала в розовый пакетик.

– Мне кажется, он вон там. – Амос указал на занавес с другой стороны сцены, то есть в противоположном направлении, и показал Марен большой палец.

Волоча мальчика за собой, Обскура направилась туда.

Марен между тем зашила пакетик с розовым сном и сунула его в рукав. Через несколько секунд Обскура вернулась, но с Амосом, а не с попугаем. Она посмотрела на часы, затем на Марен.

– Хочу полежать часок. Возвращайся под сцену.

Момент настал.

Идя через сцену, Марен вытряхнула из рукава розовый сон. Притворно вскрикнув, она присела, чтобы поднять его с пола.

Обскура поддела ногой пакетик прежде, чем Марен успела его поднять.

– Что это?

– Н-ничего. – Марен добавила в голосе чуть больше дрожи.

– Говори!

Жужжащие крылья щекотали ей бровь, и на этот раз дрожь в её голосе была настоящей.

– Я изготовила этот сон для моей сестры, чтобы дать ей сил и энергии и… – Она покосилась на Обскуру. Усталые глаза злодейки хищно блеснули. – Власть. В смысле, власть над телом, чтобы она могла исцелиться. Я собиралась дать ей этот пакетик на днях, в больнице. – Марен дала выход всему ужасу, стрессу и агонии последних двух дней. Слёзы ручьем текли по её щекам, и хотя поначалу они были притворными, вскоре стали самыми настоящими. – Пожалуйста, умоляю, не выбрасывайте его. Я ни разу в жизни не создала ничего более красивого и сильного сна и просто хотела дать его сестре.

С самодовольной усмешкой Обскура сунула сон в карман. Насекомое-убийца, жужжа, отлетело прочь. У Марен сквозь слёзы вырвался истерический смешок, но она успела замаскировать его рыданием. Не осмеливаясь взглянуть на Амоса, она залезла под сцену.

Колёса её плана заскрипели и пришли в движение.

28

Марен дождалась, когда шаги Обскуры по сцене стихли. Затем подождала ещё немного. Она четыре раза повторила свой танцевальный номер для концерта, затем другие комбинации, какие только вспомнила, плюс ещё несколько, которые придумала на ходу. В дневное время в подполе под сценой было так же жутко и душно, но, по крайней мере, здесь не было мотыльков. Она вытерла рот и на всякий случай провела рукой по волосам. Затем придвинула блок под люк и вытащила из кармана английскую булавку.

– Анри, – прошептала она, просовывая булавку в трещину. – Посмотри, что у меня есть.

Нет ответа. Марен встала на цыпочки и просунула английскую булавку ещё выше – так, что ей в пальцы впились занозы.

– Анри! Прилетай, дорогая птичка, и возьми красивую серебряную английскую булавку. Вот, смотри! – Её губы настолько пересохли, что она сумела свистнуть только с третьей попытки.

Внезапно английская булавка дёрнулась. Марен едва не разжала пальцы, однако сумела затащить булавку обратно. Над сценой проскрипел возмущённый крик.

– Анри. – Марен высунула лишь самый кончик английской булавки – этого было недостаточно, чтобы попугай смог её вырвать. – Можешь сказать мне что-нибудь новое?

Анри поводил клювом, пытаясь достать булавку.

– Анри, – сказала Марен. – Повтори: «Ты никогда, никогда не проснёшься».

– МАРЕН В ТЕАТРЕ «ЗВЁЗДНЫЙ СВЕТ».

Марен слегка поводила английской булавкой, чтобы та отразила свет.

– Это очень хорошо, но давай попробуем вот это: ты никогда, никогда не проснёшься. Ты никогда не проснёшься. Скажи это, Анри.

– TON PERE EST UN HAMSTER[21].

– Послушай меня, Анри, – сказала Марен, всеми силами стараясь не выдать отчаяния в голосе. – Это должно помочь бабуле. Ты ведь хочешь спасти её, да?

Долгая пауза.

– КОГДА НЕ ПРОСНЁШЬСЯ.

– Хорошо! – Марен почти полностью высунула булавку, давая Анри возможность ощутить вкус металла, а затем утащила её обратно. – Ты никогда не проснёшься, пока не отпустишь их.

– НИКОГДА НЕ ПРОСНЁШЬСЯ, ТЫ НИКОГДА НЕ ПРОСНЁШЬСЯ.

– Хорошо, – прошептала Марен. – Ты никогда не проснёшься, пока не отпустишь их.

– ПОКА ТЫ ИХ НЕ ОТПУСТИШЬ, ТЫ НИКОГДА, НИКОГДА НЕ ПРОСНЁШЬСЯ.

Марен заставила попугая повторить фразу ещё несколько раз, а затем полностью дёрнула английскую булавку под доской сцены.

– Анри, послушай меня.

Когтистые лапы попугая запрыгали то в одну сторону, то в другую.

– Анри, ты меня слушаешь? – Ещё один пронзительный крик. – Анри, найди Обскуру, мадемуазель Жоли. Иди в комнату с лампой и найди мадемуазель Жоли.

– JOLIE MADEMOISELLE BONJOUR, BONJOUR, CHERIE[22].

– Да, именно так. – Сердце Марен станцевало в её груди ча-ча-ча. – Найди её и скажи: «Ты никогда не проснёшься, пока не отпустишь их». Скажи это мадемуазель Жоли, и тогда мы сможем спасти бабушку. – Марен полностью протолкнула булавку вверх, и та выскользнула из её пальцев. – Поторопись!

– ТЫ НИКОГДА, НИКОГДА, НИКОГДА, НИКОГДА НЕ ПРОСНЁШЬСЯ. – Анри улетел, и его пронзительный крик постепенно стих. – TES POCHES SONT PLEINES DE NOUILLES[23].

Измученная, но бурлящая крошечными пузырьками надежды, Марен снова рухнула на пыльный блок. Ей оставалось одно: ждать.

29

Через двадцать минут люк распахнулся. Во мрак протянулась тонкая рука, и Марен за неё ухватилась. С удивительной силой Обскура вытащила её вверх, и через секунду Марен упала на сцену. Глаза балерины были закрыты, скованные глубоким сном, но она развернулась и побежала в дальний угол сцены. На одной её ноге был пуант с болтающимися тесёмками, другая нога была босая. С криком ужаса она запрыгала по сцене. Её ноги летали в десять раз быстрее обычного. Обогнув сцену, злодейка-балерина тихонько всхрапнула, перепрыгнула через Марен и отчаянно замахала оркестровой яме.

– Замедлите темп! Я не могу угнаться! – Задыхаясь, Обскура завертелась волчком. – Кто-нибудь, скажите дирижёру.

Закусив губу, чтобы не рассмеяться, Марен отступила в сторону. Это была первая фаза кошмара, который она создала. Анри успешно выполнил свою миссию.

– НИКОГДА, НИКОГДА НЕ ПРОСНЁШЬСЯ! – Сжимая в когтях раздавленную и, несомненно, мёртвую пчелу-убийцу, попугай влетел в комнату и, приземлившись на стол, начал методично её клевать.

– Ты чудесная, красивая птичка, – прошептала Марен.

– Я… отпустила… её! – выдохнула Обскура между бешеными прыжками. – Погоди, что происходит? – Она резко остановилась и постучала правой ногой. Затем повторила движение левой. – Никто не сказал мне, что в этом соло есть чечётка! – взвыла она, когда её ноги задрыгали и затопали всё быстрее и быстрее в ужасном, хаотичном подобии чечётки.

На этот раз Марен не сумела сдержать смех. Её секретным ингредиентом была нитка из шва в старой туфле для чечётки.

– Вы уже отпустили Амоса и Лишту? – спросила она, придав голосу суровость.

Обскура дёрнула ногой, и ленты на её пуанте захлопали, как крылья.

– Мне нужен дирижёр, чтобы замедлить музыку. Я не могу, не могу!

– Где ключи? – требовательно спросила Марен.

Обскура потрогала цепь на шее и покачала головой:

– Ты их никогда не получишь.

– Что ж, в таком случае вы никогда, никогда не проснётесь, – пропела Марен, подходя ближе. Настало время второй фазы кошмара. – Ой, а что это там за кулисами?

Обскура потеряла равновесие и растянулась на полу. Её нога дернулась, как будто кто-то за неё потянул.

– Отпусти меня! – закричала она. – О нет, мои ленточки! – Она дёрнула стопой, потянула обеими руками колено, но нога не сдвинулась с места. Обскура прикрыла и без того закрытые глаза, всхрапнула и вздрогнула. – Милый зайчик, – прошептала она. – Хороший зайчик. Оставайся там, пожалуйста, оставайся там.

Марен подумывала создать кошмар про змею, но решила, что было бы слишком жестоко дать Обскуре такой же травмирующий сон, как тот, который поставил её на путь злобы. Кроме того, Марен умела делать пугающими множество других вещей. Даже кроликов.

– Ему нравится играть с лентами, – сказала она. – Посмотрите, какая у него гладкая шёрстка, какие острые зубки.

Обскура выглянула сквозь пальцы, хотя её глаза были по-прежнему закрыты, и закричала:

– Убери его!

– Дайте мне ключи, – сказала Марен.

Обскура сняла с шеи длинную цепочку с несколькими ключами на ней и швырнула в сторону Марен. Её голова наклонилась вперёд, подбородок упёрся в грудь, и она снова захрапела.

– Оставайся с ней здесь, – сказала Марен Анри, хватая с пола ключи.

– JOLIE MADEMOISELLE! НИКОГДА, НИКОГДА НЕ ПРОСНЁШЬСЯ! – Сидя на краю люка, попугай жевал полосатую моль.

– Он пригвоздил вас к полу, – сказала Марен Обскуре. – Вы не можете двигаться.

Обскура лежала, вытянув руки по бокам, хныкала и подёргивалась.

Марен распахнула дверь на лестничную клетку. Ей навстречу тотчас устремилось облако мотыльков. Хлопая руками, она с визгом отскочила назад. Должно быть, Обскура неправильно поняла указания Анри и выпустила на свободу также и мотыльков. Насекомые облепили Марен волосы, толстовку, залезли в манжеты рукавов и в штаны. Они толстым слоем покрывали стены лестничной клетки. Их стаи налетали со всех сторон. Они пронеслись мимо Марен в зал, где опустились на стол, и принялись хватать кошмары. Они совершенно вышли из-под контроля.

– Не трогайте! – крикнула им Марен.

Увы, времени разбираться с насекомыми не было. Зажав одной рукой рот и нос, а другой прикрыв глаза, она выбежала на лестничный пролёт и, громко топая, устремилась вниз по лестнице.

– Это я! Я сейчас тебя выпущу! – крикнула она Амосу, хлопая себя по лицу.

Она перепробовала все ключи и уже подумывала о том, что стоит снова воспользоваться шпилькой Лишты, когда дверь наконец распахнулась, и наружу выскочил Амос. Отмахиваясь от насекомых, они побежали к камере Лишты, отперли дверь и захлопнули её за собой. Марен раздавила трёх из четырёх мотыльков, которые сумели прошмыгнуть следом за ними внутрь. Последний подлетел к фонарику на потолке и начал бросаться на пластиковую лампочку.

– Бабуля! – Марен упала рядом с бабушкой на колени. Лицо старушки было осунувшимся и безвольным. – Бабуля! – Она потрясла её за плечо, но Лишта не реагировала. Охваченная паникой, Марен нащупала пульс на запястье бабушки. Вот он, едва бьётся под похожей на бумагу кожей. Марен поднесла к носу Лишты палец. Уфф, кажется, дышит. Без сознания, но жива.

– Бабуля, прошу тебя, пожалуйста, проснись! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! – Марен вновь потрясла её за плечо. Голова Лишты покачнулась. Сама она издала лёгкий вздох и пробормотала что-то про шкуру летучей мыши и чай.

– Давай отнесём её наверх, – сказала Марен.

– Ты уверена? – Амос с сомнением посмотрел на спящую старушку.

Марен отогнала от себя ещё одного мотылька.

– Мы не можем оставить её здесь одну со всеми этими кошмарами. А учитывая, сколько снотворной соли я подсыпала в сон Обскуры, эта поганка будет дрыхнуть ещё несколько часов.

Обняв их обеих за плечи, Амос помог ей поднять Лишту с кровати. Хотя старушка была лёгкой, как птичка, им стоило немалых усилий протащить её по коридору, а затем поднять вверх на каждую ступеньку. И всё это время у них над головами кружился рой мотыльков.

– Осторожно! Берегись! – крикнул Амос, кивнув головой в сторону Лишты, пока они обходили перила лестничной площадки.

На подбородок старушки приземлился пушистый жёлтый мотылек с чёрным пакетиком в лапках. Марен с силой шлёпнула по нему. Насекомое прилипло к её влажной руке, и когда она её вытерла, кошмар размазался по ладони.

Веки Лишты затрепетали. Внезапно она пошатнулась назад, и они все втроём чуть не полетели вниз по лестнице. Марен срочно требовалось вымыть руку, но, держа бабушку, сделать это было физически невозможно. По лестничной площадке над их головами заметался скелет с длинными, тонкими чёрными волосами. Кошмар уже начал действовать.

– Он ненастоящий, – пробормотала Марен. – Он ненастоящий.

Наконец они доковыляли до верха лестницы, затащили Лишту за кулисы и усадили около стены. Обскура неподвижно лежала на сцене, с головы до ног облепленная толстым слоем ползающих, копошащихся, хлопающих крыльями насекомых. От шороха и шелеста их крыльев Марен сделалось дурно. Ещё больше насекомых налетело из-за кулис, но на Обскуре уже почти не оставалось свободного места. Поэтому некоторые остались в воздухе, кружа под высоким потолком зрительного зала.

При всей своей ненависти к Обскуре, Марен было больно на неё смотреть. Особенно на её лицо. Марен быстро повернулась к столу, но там, зашивая костлявыми пальцами сон, сидел скелет и смотрел на неё пустыми глазницами. Его сальные волосы выглядели точно так же, как её парик ведьмы на Хеллоуин два года назад. Марен помогла Лиште приготовить этот кошмар, используя пряди от этого парика. Увы, это не сделало кошмар менее страшным.

– Это наваждение, это наваждение, это наваждение, – прошептала она и повернулась к Амосу. – Мы должны приготовить антисонное противоядие. – Она закрыла глаза, пытаясь представить ингредиенты. – Мята, сушёные светлячки, цедра лимона и кайенский перец. Ах да, кофе.

Марен взялась перебирать рассыпанные по полу ингредиенты. Амос помогал ей. Марен старалась не прикасаться к ступне скелета, которая тук-тук постукивала под звуки пронзительной, жуткой мелодии, которую, как она знала, никто, кроме неё, не слышал.

Когда было найдено всё, кроме светлячка, который, вероятно, остался в магазине, Марен измельчила ингредиенты и, не тратя время на то, чтобы класть смесь в пакетик, взяла щепотку. Амос открыл Лиште рот, а Марен положила получившуюся смесь бабушке под язык, молясь о том, чтобы та сработала и чтобы передозировка снотворного Обскуры не повредила головной мозг Лишты навсегда.

Спустя несколько мгновений Лишта зашевелилась, и засунула было руку в рот. Но Марен осторожно отвела её руки в сторону и крепко их сжала.

– Всё в порядке, бабушка. Это не кошмар. Пусть это полежит у тебя во рту, пока ты не проснёшься полностью.

Веки Лишты приоткрылись, лицо осветила счастливая улыбка.

– Я так рада тебя видеть, дорогая, – сказала она. – И тебя, – сказала она Анри. Попугай приземлился Лиште на плечо и принялся клювом расчёсывать её спутанные волосы.

– Я тоже рада тебя видеть. – Голос Марен дрогнул, стоило ей подумать о том, через что они прошли, и как печально всё это могло закончиться.

Амос между тем уже нашёл спортивную сумку и разговаривал по телефону с полицией, повторяя их имена и местонахождение.

Марен крепко сжала бабушкину руку.

– Теперь всё будет хорошо.

30

Марен сидела за столиком в кладовой в окружении всех подержанных пишущих машинок, которые Лишта купила за последний год, но не успела почистить и починить. Перед ней стояла модель Remington Quiet-Riter 1960-х годов с открытой крышкой и тряпкой, засунутой под механические рычажки, которые выпрыгивали вперёд и оставляли на бумаге оттиски букв. Покрытые чернилами головки с литерами в шутку называли слизнями. Марен всегда недоумевала, откуда взялось это название? Разве они похожи на слизистые создания, которых она находила в саду мамы и которые Лишта иногда сушила и в виде порошка добавляла в сны?

Впрыснув во внутренности пишущей машинки чистящий раствор, Марен принялась орудовать металлической щёткой. Это была вторая часть её наказания за нарушение правил магазина, вдобавок к запрету переступать его порог в течение месяца. С учётом того, каковым должно было быть настоящее наказание, это очень даже неплохо, несмотря на то что чистящие вещества щекотали нос, заставляя Марен каждые несколько минут чихать, а её ногти постоянно были чёрными.

Носок пятка носок, меняем ногу, носок пятка носок, выбивали под столом ноги Марен. Топ, шаг, топ, шаг.

Дверь со скрипом открылась. Лишта придвинула стул ближе к Марен и вытащила из футляра пыльно-серую машинку «Смит Корона».

– Как всё прошло в полиции? – спросила она, взяв кусок наждачной бумаги и натирая клавишу с буквой V.

– Неплохо. – Это было второе утро, которое Марен провела в полицейском участке, делая различные официальные заявления. Она раз за разом отвечала на одни и те же вопросы, и вскоре леденящий ужас, сжимавший ей грудь всякий раз, стоило ей подумать про театр «Звёздный свет», сменился отупляющей скукой.

Полицейские пока не нашли Сирила, но заверили, что это лишь вопрос времени. Все чёрные и серебряные вывески исчезли с заведений города в одночасье. «Свежее и зелёное», магазинчик мороженого Мэйси Мэй, аптека и чайный киоск Беверли открылись снова. А вот семье Зоттери так понравилось в Новой Зеландии, что они решили остаться там навсегда. Палатка гадалки осталась стоять на променаде – очевидно, она не имела никакого отношения к заговору Обскуры и Сирила.

Магазинчик снов снова процветал. После того как стало известно о заговоре Обскуры по захвату города, множество людей захотели приобрести кошмары. Однако Лишта решила прекратить продавать их – по крайней мере, по-настоящему страшные. Она сказала, что через несколько месяцев, когда уляжется ажиотаж, она, возможно, начнёт торговать снами про пирамиду из плюшевых мишек.

– Как же я была глупа, вновь впустив эту женщину в магазин. – Лишта потерла наждачной бумагой букву «В». – Но она как сумасшедшая колотила в дверь, крича, что с тобой что-то случилось.

Марен чихнула.

– Амос говорит, что единственный человек, который во всём виноват, – это Обскура, – сказала она. – И я думаю, он прав.

Это был скорее заданный с надеждой вопрос, чем утверждение. Лишта нанесла на тряпку каплю лака.

– Амос умный мальчик. Но в следующий раз, когда тебя попытается шантажировать злобная балерина с мотыльком на плече, пообещай рассказать об этом взрослым.

Глаза бабушки блеснули. Теперь, когда всё закончилось, Марен видела в этой ситуации даже забавную сторону. Но без Хэлли всё по-прежнему казалось пустым. Марен всё ещё скучала по своей старой жизни, но даже эту новую жизнь было намного легче ценить сейчас, когда она едва её не потеряла. Марен потёрла клавиши на своей пишущей машинке. Их цвет медленно изменился с чёрного на серебристый. «Как же это прекрасно, – с радостью подумала Марен, – сытый желудок, чистая одежда, отсутствие страха смерти».

– У меня есть к тебе предложение, – сказала Лишта. – Если ты согласишься помочь мне с некоторыми экспериментами, я могла бы сократить время запрета на посещение магазина снов.

– Я согласна! – От радости Марен вскочила и опрокинула баллончик со сжатым воздухом. – Какое?

Лишта с улыбкой полезла в карман фартука и вытащила банку с шепчущей пылью.

* * *

На следующий день Марен и Амос сидели в палате мистера О’Грэйди в доме престарелых и слушали сиплый храп старика.

– Это надо сделать сейчас. – Марен посмотрела на часы. Её снам всё ещё было далеко по части точности до снов Лишты, но она рассчитывала, что воспоминание продлится от двух до трёх минут. Прежде чем мистер О’Грэйди согласился принять её сон, он как будто узнал Амоса, хотя и продолжал называть его «молодым человеком». Марен подозревала, что он не мог вспомнить имя. Она очень надеялась, что это изменится, когда старик проснётся, но не знала наверняка. Её сны не способны творить чудеса.

– Дедуль, ты меня слышишь? – Амос нежно потряс старика за плечо.

Мистер О’Грэйди громко всхрапнул и поднял голову. Его рассеянный взгляд блуждал по комнате. Марен испугалась, что они опоздали, а его мозг, вместо того чтобы выздороветь, наоборот, утратил последние крохи разума. Но потом он заметил внука и улыбнулся.

– Амос, мой мальчик! – прохрипел он. – Я просто мечтал поиграть с тобой в софтбол.

Амос удивлённо рассмеялся, а Марен сделала вид, что не замечает слёз на его глазах.

– Я сейчас вернусь, – сказала она, вставая со стула. – Просто хочу попить воды.

В коридоре Марен всё глотала и глотала воду из фонтанчика, пока мир вокруг неё не поплыл. Она была рада помочь дедушке Амоса вспомнить внука, особенно после всего, что Амос для неё сделал. А вчера Кертис принёс ей искренние извинения, чего она не могла представить даже в своих самых смелых мечтах.

Марен вздохнула. Ничто не приносило ей большей радости, чем найти для кого-то идеальный подарок. Но вылечить мозг старого мистера О’Грэйди оказалось легко, и она никак не могла подавить в себе зависть. Как бы рада она ни была за Амоса и его дедушку, ей было жаль себя и Хэлли. Она начала испытывать шепчущую пыль на Лиште, но это не изменило политику больницы в отношении магии. Запрет остался запретом. Марен же ничего не знала о правилах учреждения долгосрочного ухода.

Завтра Хэлли перевезут в Уиттакер. Все уверяли Марен, что это ничего не изменит. Увы, это изменило всё. Её сестра переедет в это жуткое, безнадёжное место. Марен не смогла ей помочь.

Из её рюкзака донеслась мелодичная трель. Она выудила телефон.

– Привет, мама.

– Дорогая? Ты меня слышишь? – Голос мамы звенел, как будто она хотела сказать что-то срочное. У Марен тотчас скрутило живот.

– Да. Что случилось?

– Твоя сестра проснулась! – крикнула мама. – Полностью, полностью проснулась и отвечает на вопросы. Она спросила про тебя.

Марен вскрикнула, чем напугала стариков в холле.

– Извините, – сказала она им. – Это хорошие новости, не волнуйтесь. Мама? Ты ещё там?

– Да. Ты всё ещё в доме престарелых? Я почти подъехала. Встретимся на улице.

Марен бросила телефон в сумку, заглянула в комнату дедушки Амоса, чтобы сообщить хорошие новости, и бросилась к выходу.

* * *

Пятнадцать минут спустя Марен с мамой въезжали на больничную стоянку. Ни одна из них не проверила дважды ремень безопасности, ни одна ничего не прошептала на светофоре. Они свернули на свободное место рядом с заклеенным изолентой «жуком» Лишты. Мама ещё не успела выключить двигатель, как Марен уже выскочила из машины.

– Скорее! – крикнула она.

Смеясь, они бегом бросились ко входу в больницу. Стеклянные двери с тихим вздохом распахнулись. Перейдя на быстрый шаг, они на ходу поздоровались с медсестрой за стойкой регистратуры. Лифт взлетел и ни разу не остановился, пока не доставил их на пятый этаж. Показав смехотворно счастливому единорогу на стене два больших пальца, Марен помчалась по коридору в палату сестры.

Папа и Лишта сидели по обе стороны кровати Хэлли, держа её за руки, Анри прыгал вокруг прикроватной тумбочки, измельчая клювом бумажные носовые платки. Как только Хэлли заметила Марен, её лицо просияло в широкой улыбке.

– Привет, сестрёнка, – прошептала она скрипучим голосом.

– COCHON GROGNON. МАРЕН В «ЗВЁЗДНОМ СВЕТЕ»…

– Анри, я посажу тебя в машину, – предупредила попугая Лишта.

Издав оскорблённый крик, попугай перелетел на подоконник и принялся чистить перья. Лишта встала и жестом пригласила Марен сесть на её стул.

Марен взяла Хэлли за руку и сжала, но не слишком сильно. Её сердце отбивало чечётку, пытаясь вырваться из груди. Ей так много хотелось сказать, что она не знала, с чего начать.

– Как ты себя чувствуешь? – наконец спросила она.

– Хорошо, – прохрипела Хэлли.

Марен медленно приблизилась к сестре. К своей прекрасной, доброй, чудесной сестре, которая, как она думала, никогда с ней не заговорит. Ещё ни разу в жизни она не испытывала такого ослепительного, головокружительного счастья.

– Ты помнишь что-нибудь, что я говорила тебе, пока ты спала? – спросила она.

Хэлли закрыла глаза и едва заметно кивнула.

– Ты слышала меня! – сияя, воскликнула Марен. – В любом случае тебе больше не нужно её бояться. Обскура… мисс Мало сейчас в тюрьме. Суда ещё не было, но, учитывая все улики, полиция считает, что она не выйдет оттуда ещё очень долго… если вообще.

Не открывая глаз, Хэлли улыбнулась.

– Хорошо, – беззвучно прошептала она и перекатилась на бок. Её рука расслабилась, дыхание замедлилось. Мама Марен подошла к ней и погладила по волосам.

– Ничего страшного, – сказала она Марен. – Врачи сказали, что сейчас её сон нормализовался. Не хочешь пообедать, пока она отдыхает?

Марен покачала головой:

– Иди без меня. Я останусь с ней.

Как только все гуськом вышли в кафетерий, она втиснулась в кровать и прижалась щекой к спине Хэлли. Она лежала, прислушиваясь к нежному ритму дыхания сестры, и вскоре тоже задремала.

31

Одетая в зудящее трико с красно-золотыми блёстками и такую же шляпу, Марен стояла за кулисами общественного театра Рокпул-Бей. Слегка дрожа, она смотрела на сцену, где выступал джазовый класс четвёртого уровня в костюмах с чёрной бахромой. Если считать генеральную репетицию, это был уже второй раз, когда она вышла на сцену после тех ужасных дней в театре «Звёздный свет».

Сегодня ей было не о чем беспокоиться, кроме как не забыть движения её танца. Никто не создавал кошмаров для порабощения разума, никто не размахивал пчёлами-убийцами. Умом Марен это понимала, но её трясущиеся поджилки и живот, похоже, не получали этого сообщения. Она закрыла глаза и почти почувствовала у своего затылка шорох крыльев этого жуткого насекомого.

Нет.

Она похлопала по сетке, которая удерживала её волосы в тугом пучке, поправила на шляпе булавку и, стараясь громко не топать, размяла ноги. Обскура была за решёткой, Марен перехитрила её и спасла Лишту, Амоса и весь Рокпул-Бей. Пусть она не рослая и не сильная, зато умная и храбрая. А быть храброй – значит не обращать внимания на бабочек в животе и мотылька-фантома за головой. Это значит выйти на сцену и двигаться дальше по жизни.

Свет на сцене замигал. Джазовый класс четвёртого уровня под громкие аплодисменты покинул сцену. Сердце Марен испуганно затрепетало. Тьма сомкнулась вокруг неё, точно так же, как в том подвале под сценой театра «Звёздный свет». Но затем она заметила светящуюся зелёную ленту, отмечавшую их места на сцене. Девочки из её класса вышли из-за кулис, и кто-то быстро пожал ей руку. Всё отлично.

Она знала свои шаги. Она была готова как никогда.

В первом ряду светился крохотный красный огонёк. Её родители получили специальное разрешение на прямую трансляцию выступления Марен, чтобы Хэлли могла посмотреть его в Уиттакере с Лиштой. Это был её подарок сестре на день рождения, и Хэлли сказала, что он идеален. Врачи сказали, что всего через несколько недель физиотерапии она будет готова вернуться домой. Марен решила, что сможет подождать ещё несколько недель.

– Обожаю тебя, старшая сестра, – прошептала она, заняв своё место во втором ряду, и положила одну руку себе на бедро, а другую – на поля шляпы.

Вспыхнули огни и отразились в блёстках костюмов семнадцати танцоров, – ослепительный взрыв сверкающего, искрящегося красного и золотого света. Улыбка Марен сияла ярче всех блёсток, вместе взятых. Музыка сделалась громче, и её ноги сами пустились в пляс.

От автора

Гигантское, размером с синего кита, спасибо моему агенту Кэтлин Рашолл. Я искренне ценю твою поддержку, советы и упорство на протяжении многих лет. Спасибо, что неизменно поддерживаешь меня, за то, что привносишь во все мои начинания положительную энергию, что подталкиваешь мои идеи в правильном направлении.

Спасибо моему редактору Энни Бергер за всю её мудрость и советы, а также за помощь в превращении этой книги в то, чем можно по праву гордиться. Спасибо вам, Кэсси Гутман, Линн Хартцер и Сьюзан Барнетт, за то, что отшлифовали эту книгу до блеска. Спасибо Федерике Френне за ее великолепные иллюстрации и Джордану Косту и Даниэль Макнотон за прекрасный дизайн. Также спасибо Джеки Дуглас, Кейтлин Лоулер и остальной команде Sourcebooks. Я не представляю лучшего дома для Марен!

Спасибо Марго Харрисон за то, что она за эти годы прочитала около девяти тысяч версий моих различных книг, а также за её доброту и поддержку. Спасибо Джесси Сутанто за то, что всегда заставлял меня смеяться и ползал вместе со мной по окопам дедлайнов. Спасибо Марли Тетер за дружбу и дельные советы. Спасибо Адди Торли, Кэндис Андерсен, Глории Мендес и Сэму Тейлору за то, что прочли мои черновики и оставили о них такие прекрасные отзывы.

Спасибо Тому Фуррье, владельцу магазина Cambridge Typewriter, за то, что открыл суперкрутой магазин, посвящённый путешествиям в прошлое, который вдохновил Марен на создание магазина снов. Читатели, если вам когда-нибудь захочется ощутить удивительный запах пишущей машинки и полюбоваться всеми этими старыми штуковинами, непременно загляните к Тому!

Спасибо моей маме Линн за то, что наполняла наш дом книгами, за все эти походы в библиотеку и за то, что привила нам любовь к чтению. Спасибо за то, что всегда верила в меня, за то, что говорила мне никогда не сдаваться, даже когда мне казалось, что это неизбежно. Эта книга в буквальном смысле не была бы написана без тебя.

Спасибо моей сестре Алиссе за то, что подбадривала меня, когда у меня сдавали нервы и я начинала ворчать. Спасибо моему отцу Стиву, первому мистеру Альфредо. Мне так грустно, что ты так и не увидел эту книгу опубликованной, но твой дух всё время был рядом со мной.

Спасибо моему мужу, Кьярану, за то, что всегда был рядом со мной. За то, что праздновал со мной все мои взлёты и обнимал, поддерживая при падениях. Спасибо моим детям, Исле и Нилу. Вы такие прекрасные ребята. Спасибо, что вы всегда смешили меня, спасибо за множество фантастических идей, вошедших в эту книгу. Наконец, спасибо моим читателям! Надеюсь, вам понравилась эта книга.

Примечания

1

Огромная картофелина! (Фр.)

2

С лицом сурка! (Фр.)

3

Милая мадемуазель. Доброе утро, доброе утро, дорогая (фр.).

4

Воровка! (Фр.)

5

А она симпатичная! (Фр.)

6

Она витает в облаках! (Фр.)

7

Нюхаешь грязные носки! (Фр.)

8

А она симпатичная! (Фр.)

9

Маленькая хитрая мышка! (Фр.)

10

Пока, маленькая сопля (фр.).

11

Липкий омар! (Фр.)

12

Воровка, воррооовка (фр.).

13

Растяпа! (Фр.)

14

Милая мадемуазель. Доброе утро, доброе утро, дорогая! (Фр.)

15

Твоя мать – ленивая корова (фр.).

16

Головка сыра (фр.).

17

Марен уродливее, чем африканский кабан (фр.).

18

Вы воняете, как банда старых пиратов! (Фр.)

19

Ты противная, как угорь! (Фр.)

20

Ты танцуешь, как бегемот! (Фр.)

21

Твой отец – хомяк (фр.).

22

Милая мисс, доброе утро, доброе утро, дорогая (фр.).

23

В твоих карманах полно лапши (фр.).

Content

Николь Лесперанс
Похитительница кошмаров

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

От автора

Примечания