Ниобея

РОМАН О СЕРДЦЕ МАТЕРИ

Вторая мировая война. Словения, как и вся Югославия, поднялась на борьбу с врагом. Люди уходили в партизаны. Создавалась грозная для фашистов сила — народная армия. В героической битве народ отстоял свою независимость и свободу.

Сегодня тема народно-освободительной и революционной борьбы Словении уже имеет своих классиков. Это — Цирил Космач, Владимир Краль, Иван Потрч, Матей Бор, Тине Светина, Нада Крайгер, Мира Михелич, Борис Пахор. И более молодые прозаики — Бено Зупанчич, Рок Арих, Владимир Кавчич. Великая тема, разработанная одаренными художниками, дала и историческую эпопею, и произведения более камерные, с углубленной морально-этической и психологической проблематикой. Роман Карела Грабельшека, скорее всего, относится к последнему, психологическому, направлению. И это далеко не случайно. Карел Грабельшек — писатель, который знает партизанскую борьбу и жизнь деревни из своего собственного жизненного опыта.

Автор «Ниобеи» родился в западной Словении, в местечке Врхника 18 октября 1906 года. По окончании Педагогической академии в Загребе жил в деревне, работая учителем. В 1942 году ушел в партизаны. После войны Карел Грабельшек занимается журналистикой и продолжает писать рассказы, повести и романы. Первые его произведения увидели свет в 1933 году. Но свою тему, свой оригинальный стиль писатель обретает после войны, воссоздавая героику и будни партизанской жизни. В трилогии о народно-освободительной борьбе — «Доломиты рушатся» (1955), «Весна без ласточек» (1958), «Мост» (1959) — Карел Грабельшек раскрывается как зрелый мастер.

Но вот последний роман Грабельшека — «Ниобея». В нем бесспорны и высокая трагедийность, и монументальная обобщенность образов, и психологическая глубина. И вместе с тем произведение Грабельшека просто — особой простотой. Чем внимательнее вчитываешься в книгу, тем более раскрывается смысл сокровенный, невысказанный. Возникает возможность сопереживания, сотворчества.

Война и ее последствия. Война и трагедия матери. Война и трагедия молодого поколения. Война и ее незаживающие раны в мирной жизни через десять, двадцать, тридцать и более лет после ее окончания.

Два сына, два брата — Тоне и Пепче. В начале войны один ушел в партизаны, другой примкнул к белогардистам. Так война и революция раскололи семью Кнезовых.

Белогардизм — явление специфически словенское. Дореволюционная, довоенная словенская деревня испытывала сильное влияние клерикалов. Именем бога церковь объявила крестовый поход против нарастающего социалистического движения. Под ее эгидой организовывались карательные отряды, преследовавшие партизан.

Сегодня в Словении в местечке Белый Врх есть интересный и на первый взгляд странный музей. На горе стройная белая церковь. Перед порталом поблескивают на солнце вороненые стволы пулеметов. За церковью стена, у которой расстреливали партизан и их семьи: женщин, детей, стариков. В гулкой тишине высокого храма напряженно воспринимается смертельный поединок глаз, пристально смотрящих друг на друга с фотографий. Все фотографии одного формата. На одной стене ряд, и на другой — подобный же ряд. На одной стене фотографии расстрелянных партизан, на другой — расстреливавших их белогардистов.

Когда внимательно вглядываешься в лица на фотографиях и читаешь лаконичные биографические данные под ними, вдруг с ужасающей ясностью понимаешь, что все эти Янезы, Лойзы и Тоне принадлежали к одному народу. Жили и воспитывались рядом друг с другом, в одном краю, в одной деревне. Порой их разделяло социальное положение. Однако часто они росли в одной семье, в одном доме, под одной крышей. В начале войны им было от пятнадцати до двадцати лет. Но одни боролись за будущее и, даже погибнув, победили, другие цеплялись за прошлое и, если оставались в живых, неминуемо умирали духовно. Когда им было по семнадцать, далеко не каждый из них разбирался в политике. С детства их воспитывали в суровом, карающем боге. Церковь призвала на борьбу с антихристом, и одурманенные пошли за ней. Пошли с ложным сознанием «высокого» долга. Прозрение если и наступало, то много позже, порой слишком поздно. Когда они потеряли последнюю каплю человечности, когда стали политическими преступниками. Когда уже не было пути назад.

Два брата — два смертельных врага. Белогардист Пепче клянется: партизану Тоне не жить. И выполняет клятву. Тоне попадает в засаду. Его зверски избивают, пытают, расстреливают. И неважно, был или не был в этой засаде Пепче, участвовал или не участвовал в убийстве, — он виновен. Виновен не только в смерти партизана, виновен в смерти родного брата.

Но обвинение, выдвигаемое литературой, — обвинение особого рода. Это не юридическое обвинение в политическом или уголовном преступлении. Это обвинение совести — совести писателя, которая восстает против дегуманизации человека, приведшей к ужасам фашистских лагерей смерти.

В романе Грабельшека обвинение белогардизма и войны тем сильнее, что обвиняет сердце матери, два сына которой — и партизан, и белогардист — погибли. Это обвинение усугубляется всепоглощающим поиском прощения, неодолимой материнской любовью. Разум может заставить забыть, чувство может проклясть, но сердце, под которым она носила своего ребенка, не в силах преодолеть материнскую любовь.

Пока работало сознание, страшные мысли мучили ее неотступно. Но вот наступило предсмертное, полубредовое состояние, и материнская душа, поддаваясь иллюзии, желаемому, находит единственное возможное решение. Может быть, обманываясь, она начинает верить в невиновность Пепче.

Ужасы войны раскрываются в романе через диалоги и монологи памяти. Здесь нет батальных сцен, нет гиперболизации или натурализма. Но страшные слова о войне каплями крови падают в молчании дома. Эти слова обвинения перерастают в протест против несправедливого бога, в протест, который заставляет размышлять не просто над деревенской или военной тематикой, а поднимает конкретную трагедию до общечеловеческих, вневременных или, точнее, всевременных категорий.

Название романа Грабельшека символично. Согласно Гомеру, у Ниобеи было шесть сыновей и шесть дочерей. Гордая своими детьми, Ниобея смеялась над богиней Лето, у которой их было только двое — Аполлон и Артемида. Разгневанная богиня покарала Ниобею смертью всех двенадцати детей. От горя Ниобея превратилась в скалу, источающую слезы. В позднейших произведениях литературы и искусства образ Ниобеи — олицетворение горя, печали и страдания. Именно так и трактует его Карел Грабельшек.

Впрочем, связь с мифологическими первоисточниками здесь усложняется. Конфликт с высшим существом (не с Лето, а с богом христианским) присутствует и в романе Грабельшека. Только Анице не в чем каяться, нечего замаливать. Ей, темной крестьянке, и в голову не приходит, что в смерти ее детей виноват не бог, а объективные и неумолимые законы исторического развития и классовой борьбы. Столкновение классов, столкновение старого и нового поставили ее сыновей перед необходимостью выбора и заставили троих бороться за будущее, а одного за прошлое. Но Аница воспринимает историю как божественное предопределение, как промысел господень. Бог отобрал у нее детей, и она не может простить богу.

По его вине погибли четверо ее сыновей, дочь, муж. Война унесла жизнь Тинче, Тоне и Пепче. В монастыре от чахотки угасла дочь Резика. А за что он казнил ее мужа — Мартина? Не много ли для одного дома? Разве вправду Кнезовы такие страшные грешники, что бог должен покарать их всех? Где же великая божественная справедливость? Не то чтобы Аница до конца разуверилась в боге. Нет. Бог остался. Но после всех ударов карающей десницы примешалось к этой вере что-то горькое. Будто бог теперь должен ей больше, чем она ему… Несправедливость неба и ужас войны как бы переплетаются в ее сознании.

Воспоминания Аницы Кнезовой воссоздают образы героев романа. Ее возбужденное сознание как бы дополняет перипетии минувших событий. И тем не менее роман не оставляет впечатления субъективного видения мира. Несмотря на сложную полифонию голосов, сконцентрированных во внутреннем монологе Аницы, характеры прописаны удивительно живо и выпукло.

Суров и наивен хозяин хутора Мартин Кнезов. Образ Мартина, олицетворяющий «власть земли», вырастает в романе в символ. На первый взгляд его любовь к земле даже сильнее любви к людям. Теряя одного наследника за другим, он уже готов передать землю в любые руки, лишь бы она не пропала, не «умерла». Эта всепоглощающая страсть погубила жизнь его дочери Резики. Жесток Мартин и к Ивану. После смерти старшего сына Тинче, к которому по обычаю переходит хозяйство, землю должен наследовать единственный оставшийся в живых Иван. Но Мартин отказывает ему, так как сын нарушил его волю.

Сначала кажется, что это всего лишь жестокость, порожденная темным, домостроевским сознанием крестьянина-собственника. Но постепенно становится ясно, что психологическая мотивировка поступков Мартина много сложнее. Если Аница воспринимает весь мир с точки зрения материнской любви, то Мартин смотрит на окружающее с единственно возможной для крестьянина точки зрения — пользы или вреда земле.

Медленно, как волы, тянущие плуг, текут его мысли. Но каждая из них полна смысла и красоты. Выражая глубокую истину, он говорит о неизлечимых ранах, которые можно нанести земле. Раны эти никогда не заживут. Земля живая, как и он, Мартин, и они прекрасно понимают друг друга. Поэтому всю свою любовь, силы и жизнь Мартин отдает ей. Поэтому он не может понять детей, которые думают иначе.

Главная трагедия Мартина в том, что он живет в вечном, неизменяемом мире единоличного крестьянского хозяйства. Его прадед, дед и отец обрабатывали землю, обрабатывает ее и он, Мартин, ее будут обрабатывать дети, внуки и правнуки. Отгремела война, совершилась революция, старый способ хозяйства себя изжил. Но Мартин не может понять, что единоличное хозяйство, хутор, эта плоть от плоти его, неминуемо распадется и что не только внуки, но уже и дети, возможно, не захотят наследовать землю.

В деревне шло коренное преобразование уклада жизни. Менялось буквально все, от системы ведения хозяйства до морали, отношения к роду, семье, быту, религии. Естественно, как и во время всякой ломки, были ошибки и просчеты. Мартину кажется, что распадается «основа основ», сама суть веками сложившейся жизни. В этом непонимании — истоки его трагедии.

Процесс преобразования деревни не завершился в один день, не завершается он и в пять и более лет. Процесс этот длительный и сложный. Начавшись при жизни Мартина, он продолжается и при жизни его сына Ивана. Теперь драма столкновения человека и времени носит уже иной характер. Это был период, когда деревенская молодежь Словении потянулась в город. Уезжает и Иван. Можно подумать, что его побуждает к отъезду личная драма. Но за этой «личной» драмой стоят «невидимые» социальные причины. Так окончательно разрушается и умирает когда-то цветущее единоличное хозяйство.

Размышляя над судьбой Мартина, Ивана, Аницы, всего рода Кнезовых, чувствуешь, что Карел Грабельшек не только глубокий психолог, но и писатель, хорошо понимающий обусловленность противоречий между людьми не столько добрыми или злыми побуждениями натуры, сколько социальными и экономическими законами времени. Был ли от природы зол и жесток Пепче? Нет, не был. Но белогардизм, то есть служение мертвым идеалам, сделал его жестоким. Был ли сух и неотзывчив Мартин? Нет. Но разрушение единоличного хозяйства делает его замкнутым и «упрямым». Был ли слабохарактерен Иван? Конечно, нет. Но объективные, именно социально обусловленные неудачи сломили и его. Можно возразить, что неудачи и жизненные драмы не всегда имеют объективные причины. Это верно. Но тем и отличается литература, и особенно роман, от жизни, что она вскрывает глубинные, часто невидимые в обыденной жизни причины явлений. И чем реалистичнее произведение, тем социальнее осмысление психологии героев.

При первом знакомстве с книгой кажется, что ее сюжетная структура очень проста: на хуторе Кнезово в крестьянском доме лежит в постели и думает о прожитой жизни тяжело больная старая женщина. В ее воспоминаниях развертывается трудная и драматичная жизнь крестьян, судьбы ее близких — мужа и детей. Кончается книга ее смертью.

Однако чем глубже постигаешь смысл произведения, тем более привлекает своеобразное обращение автора с эпическим временем и пространством.

В романе Грабельшека поток времени разрывается, нарушая последовательность событий. Но абсурдистское нагромождение произвольно вырываемых моментов, философия хаоса здесь отсутствует. Напротив, ассоциативное воспроизведение прошлого в романе создает неослабевающее психологическое напряжение.

Интересны так называемые «пространственные измерения», или «степени реальности», происходящего. Аница не только размышляет, думает, мучительно ищет объяснений давно отшумевшим событиям. Ушедшие из жизни, но близкие ей люди приходят в ее грезы, сны, в ее полузабытье и бред. Граница между бытием и небытием как бы стирается. То, о чем живые люди по каким-то непонятным законам человеческой психики часто не могут сказать друг другу, они говорят оставшейся в живых Анице после того, как навсегда уходят из жизни. Здесь, разумеется, нет никакой мистики. Точка зрения автора логически обоснована.

Реализм Грабельшека заключается именно в том, что все эти полночные «аудиенции», все посмертные визиты психологически мотивированы состоянием героини. Если бы кто-либо из «визитеров», например Тоне, после своей смерти открыл ей вину Пепче, то в произведение был бы внесен элемент фантастики. Но никто не раскрывает ей тайны, которой не раскрыла сама жизнь, не раскрывает ничего, кроме тех психологических состояний, которые могли быть поняты или угаданы и при жизни героев. Пока жива Аница, живы и близкие ей люди. Живы в реальности ее сердца, в иллюзорной, но, может быть, психологически единственно возможной попытке примирить их всех между собой. Книга Грабельшека построена как сложное, многоплановое произведение, лейтмотивом которого являются размышления Аницы Кнезовой о человеческой жизни. Именно ее образ объединяет развитие всех остальных сюжетных линий, он же завершает эту сложную симфонию в прозе.

Роман Грабельшека трагичен. В семье Кнезовых умирают отец, четыре сына, дочь и мать. Но несмотря на это, в романе не чувствуется пессимизма. Именно в силу трудности и хрупкости человеческого бытия, в силу незащищенности человека перед смертью еще более прекрасными предстают минуты радости и восхищения жизнью. Радость любви, труда, дыхание вспаханной, плодоносящей земли, радость человеческого общения, чистоты неба — все это свежестью весеннего ветра пронизывает роман Карела Грабельшека.

Драматизм книги не искусствен. Весь философский комплекс романа органически вытекает из самой трудной, подчас трагичной, ничем не приукрашенной жизни крестьянской семьи. В романе нет ни натурализма, ни ложной романизации деревенской жизни. В этом, как и в воссоздании событий войны, Грабельшек до конца последователен. Его творческий метод можно не колеблясь определить как глубоко самобытный психологический реализм.

Л. Симонович

1

Она все еще не собирается уходить? Кнезовка в нетерпении. Как бы это ей сказать? Обидится она? Подумает, что хочет от нее избавиться? Конечно, хочет, но показать этого нельзя. Ведь без нее не обойтись. Кто будет за ней ухаживать, ходить для нее в магазин? Люди так обидчивы, а эта Мерлашка в особенности, из-за чепухи готова надуться как мышь на крупу. Что такого она сказала ей в последний раз, что та три дня на нее дулась? Она уже не помнит, только ничего плохого… Нужно быть к ней повнимательней, не годится, чтобы та опять была недовольна. Дело ведь не только в помощи, когда-никогда нужно с кем-то и поговорить. Днем, кроме Мерлашки, в дом никто не заглядывает. Они приходят только ночью. Она не хочет, чтобы Мерлашка, ее соседка и жена их бывшего арендатора, мешала ей разговаривать с ними. Чего доброго, растрезвонит об этом людям, а ей этого не хочется. Выходит, она совсем не такая, какой притворяется, подсмеивались бы люди. Вон как ее скрутило, сказали бы они. Может, они даже и позлорадствовали бы — таковы уж люди. Если перед ними плачешь, они тебя утешают, наверно, им даже тебя жалко, а в глубине души им все-таки приятно, что несчастье случилось с кем-то другим, а не с ними. Зачем плакать, жаловаться, разве это ей поможет? Ей приятнее, что люди считают ее черствой. Как-то, когда она еще показывалась на люди, она краем уха слыхала: «Обо всем позабыла, что ей за дело до того, что осталась одна».

— Одна? — Она еле заметно усмехается, так, чтобы этого не увидела Мерлашка. Она никогда не бывает одна, они всегда с нею. Только вот поговорить с ними она не может, днем ей все что-нибудь мешает, да и Мерлашка рядом… Ночью другое дело — они остаются одни, можно свободно поговорить обо всем. Сейчас, когда сон отнимает у нее совсем немного времени, ночи такие длинные. Днем она лежит, иногда чуть подремлет, а ночью даст своим аудиенции.

Она снова усмехается. Где это она подобрала такое странное слово? В этих глупых книгах. Раньше она любила их читать, разумеется, когда ей это удавалось. Теперь она уже давно не читала книг. А эти странные слова остались у нее в памяти от прежних времен. Это короли дают аудиенции, а ведь она всего-навсего простая крестьянка.

И все-таки почему Мерлашка не уходит? Давно все сделала, а шастает и шастает по дому.

— Уже поздно? — спрашивает она, не в силах совладать с собою.

— Еще семи нет, — отвечает Мерлашка.

— Неужели? — притворяется она удивленной.

— Половина седьмого, — отвечает Мерлашка, посмотрев на часы.

— А я думала, что уже восемь, совсем темно.

— День стал намного короче. Да к тому же облачно, дождь собирается.

Проклятая Мерлашка, — только бы поговорить. Никак не хочет понять, что ей не терпится остаться одной. Свои ей нужны, а не эта Мерлашка.

— Тебе надо идти ужин готовить, да? — говорит она, помолчав.

— И правда нужно, — отвечает Мерлашка. — А чай я вам вскипячу, когда вернусь.

— Зачем же тебе возвращаться? — говорит Кнезовка почти испуганно. — Вскипяти его прямо сейчас, ведь ты говоришь, что еще полседьмого. А капле воды закипеть недолго.

Сама она никогда не ужинает, этого она больше не может. Среди дня съест что-нибудь: яйцо всмятку, немного молока, иногда еще и кусочек хлеба, а потом до следующего дня — ничего. Тем чаем, что готовит ей Мерлашка, она по ночам смачивает губы, они у нее всегда такие сухие.

— Я думала переночевать у вас, — говорит Мерлашка и добавляет после недолгого молчания: — Мне кажется, вам хуже, чем раньше.

— Ничуть мне не хуже, — досадливо ворчит Кнезовка. — Днем я не вставала только потому, что мне не хотелось слоняться по дому. Приготовь чай и ступай к своим. Ночь я уж как-нибудь перетерплю одна. Столько перетерпела, перетерплю и эту.

Она недовольно хмурится. На этот раз не только потому, что хочет избавиться от соседки, но и потому, что Мерлашка сказала, будто ей хуже, чем раньше. Она этого не любит, не хочет, чтобы ее беспокоили разговорами о болезни. Что с ней такого? Отекают ноги, только и всего. Врач сказал, это от сердца, бог знает, так ли. Правда, сердце ее не беспокоит, разве что слабость иногда одолевает. Но может, это и впрямь из-за сердца. Ничего странного тут нет, сколько она надрывалась на своем веку, и к тому же заботы, страхи, болезни. Говорят, что сердце — это мотор, который приводит в действие все остальное. Даже настоящий мотор, из железа, и тот отказывается служить, а где уж до него человеческому сердцу, этому несчастному комку мяса. Это из-за него она уже не может больше работать, по крайней мере столько, сколько работала прежде. В общем-то, ничего страшного. Несколько недель назад она простудилась, и вот до сих пор простуда сидит в ней. Стоит задремать — просыпается вся в поту. Но это пройдет. Сегодня она и правда чувствует себя чуть хуже, поэтому и не встала. А какое до этого дело Мерлашке? Ведь та не знает, что она чувствует себя хуже, она же ей не говорила. А сразу: «Я думала переночевать у вас». Только этого не хватало.

— Ты уж иди, ничего не случится, — говорит она Мерлашке, а сама с нетерпением поглядывает на дверь.

— Если вы так думаете… — отвечает Мерлашка тихо и вроде бы с упреком, почти обиженно. Она кипятит ей чай и ставит полную чашку на ночной столик. Потом какое-то время мешкает, как будто не может решиться, что ей делать, наконец прощается и уходит.

Кнезовка с облегченном вздыхает, словно избавилась от кошмара. И усмехается лукаво, даже немного насмешливо. Все-таки она ее перехитрила. Ох, если бы та догадалась!

Сейчас они придут, она знает, что они тоже ждут не дождутся. Только бы не пришли все вместе, как обычно. Сгрудятся вокруг нее и говорят, говорят; слушать никто не хочет. А она должна выслушать их всех, а как, если они говорят все разом? Нужно их от этого отучить, сказала она себе. И от того, что все скопом врываются в комнату, — стану впускать к себе по одному, тогда с каждым можно поговорить обо всем. Да, так и нужно, с каждым отдельно. По правде сказать, я тоже виновата: не умею привести в порядок свои глупые мысли. Ведь нельзя же думать о сотне вещей сразу, потом все так перемешивается, что и не узнать, что было раньше и что позже, что сделал один, а что другой. Ничего не поделаешь, сама виновата, что это так, не умею устроить, чтобы мне было лучше с ними.

Они только ссорятся между собой, если я впускаю их к себе всех вместе, распутывает она клубок своих глупых мыслей. Как всегда. Они были такие разные по характеру. Взять хотя бы Тоне и Пепче. Эти двое уже до войны не переносили друг друга, а в войну готовы были один другого убить. Почему они были такими? Была ли я виновата в том, что они друг друга не любили? Правда, Пепче мне был дороже всех, но я этого не показывала, да и вообще мне было некогда проявлять свою любовь. У какой крестьянской матери есть время ласкать да миловать детей? А и хватило бы времени, она бы этого не делала, ей было бы стыдно, и если не ей, то детям. Пока ребенок в люльке, ты еще нет-нет, да и притронешься к нему губами, без этого нельзя, а выберется из младенческих пеленок — расти как знаешь, только бы не был голодный и оборванный. В этом смысле я относилась к Пепче точно так же, как к Тоне и другим. Но голос и взгляд, может, иногда и выдавали, что он мне дороже других.

А ведь Пепче, наверно, и он, его отец, любил больше остальных, мысли ее незаметно перескакивают на другое. Остальных бы он выгнал из дому, если бы рассердился на них, как на Пепче. И не ругал-то он его, не умея впрячь в дело… Нет, в работе Пепче не надрывался, даже в детстве он с большей охотой прятался в холодке, чем жарился на поле. «Откуда только взялся этот лентяй, шаг лишний сделать боится? — сердился Мартин. — И Кнезовы, и ваши всегда умели работать. А этот чисто барин. Ты посмотри на него. Совсем не похож на Кнезовых, да и на Молановых тоже».

И правда, он не был ни в Кнезовых, ни в Молановых. Даже наружностью. Кнезовы были коренастые, широкоплечие, немного неуклюжие, при ходьбе покачивались, как утки, руки что медвежьи лапы; даже Ивану, студенту, и тому боязно было подать руку. А мы, Молановы, мелковаты, скорее маленькие, чем большие; Пепче же высокий, прямой, как свеча, со светлыми, чуть вьющимися волосами. Когда он смотрел на тебя своими голубыми глазами, с приветливой улыбкой на губах, сердце у тебя так и таяло. Как не полюбить такого? А правда, откуда он взялся? Кнезовы темноволосые, а Молановы — одни темные, другие рыжие. Ох, сколько я намучилась из-за своих волос, когда была молодая. Вдобавок меня пугали цыганами, говорили, что они вылавливают рыжеволосых и распаривают их, а из слюны делают яд. Все ребятишки боятся цыган, а я прямо каменела, если встречала их. Ох, эти мои рыжие волосы! Рыжая, дразнили меня мальчишки. Что бы я не дала, лишь бы иметь такие волосы, какие были у Пепче. Светло-каштановый шелк. От кого он их получил? Если бы я не была его матерью, если бы не знала, что за всю свою жизнь не было у меня другого мужчины, кроме его отца, я бы сама сомневалась, кто его зачал. Мартин, отец Пепче, тот, разумеется, не сомневался, разве что на словах, а вообще-то он больше знал обо мне, чем я сама. Говорят, дети наследуют некоторые качества от бог знает каких дальних предков — из третьего, пятого колена. Может, светловолосый был его дядюшка, тот самый, о котором я столько слышала, хотя его уже лет сто как нет на свете. Говорили, будто бы он умел играть на гармонике, как никто другой в округе. Он тоже не рвался к работе, говорили, он увлекался только гармошкой и торговлей. Лишь бы не работать — это Пепче унаследовал от своего дядюшки, а деньги у него всегда водились, как-то он их добывал. Наверно, он и многое другое унаследовал от этого дядюшки, хотя никто никогда не вспоминал, какая у того была наружность. Но у музыкантов должна быть приятная наружность, а у торговцев — хорошие манеры, ведь они горазды так быстро одурманить сладкими речами, и ты покупаешь у них совсем тебе ненужное. И Пепче был такой, он умел понравиться, как мало кто умеет. Поэтому и он, его отец, не мог на него сильно сердиться, больше притворялся. «Не будь парень эдаким ветрогоном, его можно было бы полюбить», — как-то сказал он. Для Мартина, который был не из тех, кто бросался словами, это было много. Если бы Пепче был работящим, он стал бы в глазах отца соперником Тинче — тот был старшим и, как положено, должен был унаследовать хозяйство.

А где же он сегодня, этот проклятый парень, почему его до сих пор нет? Первым приходил Пепче или Тоне, и уже потом собирались другие. Сегодня я других вообще не пущу, мне хочется поговорить с Пепче, и всерьез. Сегодня мне со всеми надо поговорить всерьез. Сегодня или завтра, откладывать больше нельзя. Похоже, мне уж недолго осталось их видеть. Сердце у меня слабеет, это я чувствую. «Когда-нибудь она просто заснет», — в прошлый раз шепнул доктор Мерлашке; они думали, я сплю.

И правда, где же сегодня запропастился этот проклятый парень?

— Пепче, Пепче!

— Что, мама?

Стройный, со своей обычной улыбкой на губах стоит перед ней и смотрит на нее.

— Мерлашка давно ушла, а тебя нет и нет, — упрекает она.

— Я уже полчаса как здесь, но вам не до меня сегодня, все смотрели в потолок, бог его знает, где были ваши мысли.

Вот тебе на, все время она только и думала, что о нем, а он: вам не до меня, бог знает, где были ваши мысли. Но, поглядев в его глаза, она утонула в них и уже не может сердиться на него.

— Сегодня я хочу серьезно поговорить с тобой, поэтому других к себе не пущу, — говорит она ему.

— Вы всегда говорите со мной только серьезно, — отвечает он. — И всегда упрекаете меня за Тоне, как будто я виноват в его гибели. А он сам во всем виноват. Зачем она пошел в партизаны, к этим голодранцам и убийцам?

— А зачем ты пошел к белогардистам, ведь они тоже убивали людей?

— Так нужно было, мама. Мы боролись за свою веру и землю. Эту веру вы сами заронили в мое сердце, это вы научили меня молиться.

Видно, Пепче и со смертью не переменился. Говорит так же, как говорил во время войны. Тогда она ему верила. А приходил из лесу Тоне, верила ему. Мой бог, ведь она любила обоих, в обоих текла ее кровь. Как она намучилась тогда из-за них. Пепче она любила больше всех, поэтому столь тяжело ей было переносить его неприязнь к Тоне, ведь этим он обижал ее, не только брата.

— За веру? Это ты брось, — возражает она. — Сейчас у власти партизаны, а ни одна церковь не разрушена и служба идет, как шла. И причащать перед смертью причащают.

— А земля? Разве у нас не отобрали Плешивцу?

Она не знает, что ему на это ответить. Пепче ей не переговорить, это она понимает. Тоне бы мог, она даже видит, как он хмурится, но его она к себе не пустит, сейчас не пустит, иначе братья поссорятся, как всегда. А этого не должно быть. Да и она не хочет ссориться. Она может ответить: и до той земли, которая у нас осталась, никому нет дела. На что Пепче бы ей сразу возразил: «Они виноваты в том, что до нее никому нет дела. Не отобрали бы Плешивцу, все было бы по-другому…» Сколько раз она сама так думала. Если бы не отобрали Плешивцу, может, и Мартин был бы жив…

— Каждый по-своему прав, — говорит она после краткой паузы. — Ты на одном берегу, Тоне — на другом. Но из-за этого вы же не перестали быть братьями. Один только Каин убил Авеля. Сам знаешь, какой грех он совершил, потому они и попали в Священное писание. А ты… Скажи мне, что было бы, если бы я в тот вечер не спрятала Тоне?

— Тоне стрелял в меня за несколько недель до того.

— Нет, — заступается она за Тоне. — Я его спрашивала. Он поклялся, что стрелял в других, а в тебя даже не целился.

— Зато другие целились, те, что были рядом с ним. А пуля есть пуля, на ней не написано, чья она, — каждая может убить. К счастью, меня чуть царапнуло. Пять недель носил повязку, да и в тот вечер, когда вы прятали Тоне, она еще была на руке.

Господи, как она тогда намучилась! Только бы не возвращаться к тому времени! И все же они возвращаются, день за днем, ночь за ночью. И всегда, как будто это не просто воспоминания, боль и страх такие же, как тогда.

В тот раз Тоне появился, когда сумерки едва опустились на землю. Она радовалась его приходу, как всякая мать радуется приходу своего ребенка. Но в тот вечер в сердце было больше тоски и тревоги, чем радости. Дошел слух: белые знают, что он бывает дома и в деревню заглядывает, к своей девушке; они поклялись, что возьмут его живым или мертвым. Собственно говоря, в тот вечер она ждала, чтобы Тоне поскорее пришел, хотела сказать ему о том, что задумали белые, и предупредить его, пусть пореже заходит домой и к девушке. Как только он пришел, она сразу же высказала ему все, что было у нее на сердце. Тоне нахмурился, но промолчал. «Ты должен быть осторожным», — попросила она еще раз. Больше всего ей хотелось попросить, чтобы он — ради бога! — не приходил ни домой, ни к Мицке, да разве могла она сказать ему такое. А вдруг он подумает, что она гонит его из дому, что больше не любит его за то, что ушел к партизанам. А как она могла его не любить, ведь ее он дитя, его она носила под сердцем. Да будь он заодно с самим дьяволом, все равно бы любила. А партизаны… Один бог знает, так ли уж они против веры, уже тогда не раз думала она. Люди любят их больше, чем белых, и Мартин с Тинче тоже их держатся, рассуждала она. Сама она ни с кем не могла быть, два ее сына были в партизанах, а один, самый любимый, — у белых. Ох уж эта война! Сколько страданий принесла она! А ей, у кого дети были и на той, и на другой стороне, куда больше, чем другим. Она дрожала то за одного, то за другого и постоянно боялась, как бы братья не убили друг друга.

— Пусть и Пепче поостережется! — ответил тогда Тоне после недолгого молчания. — Если попадет к нам в руки, не сносить ему головы, как и любому другому белогардисту.

— Господи! — вздохнула она. У нее отнялся язык, и ей пришлось собрать все силы, чтобы спросить его: — И ты бы стрелял в него, в собственного брата? Ведь ты уже в него стрелял, Пепче сказал мне.

— Это когда мы поджидали их в засаде. — Тоне оживился. — Выходит, этот черт знает, что я там был. Конечно, я стрелял, но не в него. Бог свидетель, в него я не целился. А если б целился, его, пожалуй, уже не было бы в живых, говорят, я самый лучший стрелок в батальоне. Я оставил его другим, вот дьявол и помог ему удрать.

Боже, как ей стало больно, когда он это сказал. Пожелал смерти собственному брату, хотя и от чужой руки. Но в тот раз у нее еще хватило сил разузнать всю правду до конца.

— А если бы вы встретились один на один, с винтовками в руках, ты бы стрелял в него? — напряглась она. Он ответил не сразу, наверно, боялся ранить ее. Но отвечать надо было, и он нерешительно сказал:

— Не я в него, так он в меня. А ведь защищаться, надеюсь, мне можно и от брата?

Если бы она и впрямь хотела узнать всю правду до конца, ей нужно было как-нибудь спросить и у Пепче: «Если бы вы с Тоне встретились один на один, с винтовками в руках, скажи, ты бы стрелял в него?» Но она не решилась. И лишь сейчас, через столько лет, когда оба уже мертвы, она решила поговорить со всеми всерьез, и отваживается спросить у Пепче:

— Если бы в тот раз ты знал, что я прячу Тоне в комнатушке, что бы ты сделал?

— Взяли бы его, — небрежно отвечает Пепче.

— Он бы не дал себя схватить, у него была винтовка и гранаты.

— Не очень бы помогли ему гранаты, нас было человек пятнадцать, а он один.

— Его бы убили, да?

— Сопротивлялся бы — убили.

— И ты бы допустил, чтобы его убили?

— А что я мог поделать, ведь он был партизан.

Теперь она знает. Собственно говоря, она уже тогда знала это. Поэтому-то у нее так сжималось сердце, что она боялась: вот-вот оно откажет и она упадет.

Они явились вскоре после прихода Тоне, тот ждал, пока она приготовит ему что-нибудь поесть. Сама бы она тогда и не вспомнила, что он голодный, настолько ее беспокоило другое, но Мартин напомнил ей, что Тоне нужней всего. «Не приставай к парню со своим вздором и возьмись за стряпню, ты же видишь, он голодный», — приказал он ей. «Боже мой, а я про это совсем забыла», — воскликнула она и поспешила в кухню. Она хотела приготовить гречневые клецки, самое любимое блюдо Тоне, но ей показалось, что это будет слишком долго, поэтому она разбила несколько яиц, нарезала туда колбасы и поставила сковородку на огонь, который поспешно разожгла. Яичница еще не была готова, когда во дворе залаял Султан, залаял и утих. Сердце сразу подступило к горлу, она знала, что кто-то пришел, скорее всего Пепче, иначе бы пес не перестал лаять. А если он не один, если с ним еще кто-то? Она бросилась в горницу, где за столом сидели Мартин, Тоне и Тинче. Она и теперь видит их: Тоне сидит справа, лицом к двери, Мартин — посередине, спиной к ней, а Тинче — слева, тоже боком.

— Кто-то пришел, похоже, белые, спрячься побыстрей, Тоне! — испуганно воскликнула она.

Тоне мгновенно вскочил, хотел броситься к двери, в сени, но она схватила его за руку.

— Не сюда, не сюда!

Втолкнула его в комнату и заперла дверь. Она бы не открыла ее, даже если бы ее били прикладами.

Они уже были в горнице. Пепче поздоровался, приветливо улыбаясь, отчего ей всегда хотелось прижать его к себе, словно мальчика, да стыдно было. А теперь она только что-то пробормотала ему в ответ, когда он с ней поздоровался. И с отцом она тоже поздоровался, а вот Тинче, брата, как будто и не видел. И Тинче тоже делал вид, словно они с Пепче и не братья вовсе.

— Проходили мы сквозь сени, а из кухни так вкусно пахло, что хотелось завернуть прямо туда, — сказал Пепче, когда все расселись: кто — к столу, кто — на скамейку возле печи, а кто — на верстак.

У нее едва не отнялись ноги: вдруг Пепче угадал, кому она готовила ужин. Чего доброго, своим приспешникам скажет. Если уже не сказал. Может, он им еще в сенях сказал: «Не иначе Тоне дома, мать жарит ему яичницу».

— Тинче поздно вернулся с Плешивцы, вот я ему и поджарила на ужин несколько яиц с колбасой, — в замешательстве солгала она.

— А-а-а, — как-то странно протянул Пепче. И продолжил со знакомой усмешкой: — Мы тоже голодные, прибавьте и на нашу долю.

Она испуганно посмотрела на него. Приготовить яичницу для стольких людей? Но испугалась она не только этого, пожалуй, этого она вовсе не испугалась, не она же эти яички снесла. Но если для них и правда надо что-то приготовить, ей придется уйти из горницы. А ей думалось: Тоне окажется в их руках, стоит ей отойти от двери. И к тому же Мартин уйдет в подвал за вином.

С неслышным вздохом она покинула горницу. Что она могла поделать? В кухне она обнаружила, что запах там не слишком-то приятный: в спешке она позабыла снять сковородку с огня и яичница подгорела. Этого не хватало. Когда они уйдут, придется приготовить новую. Если они уйдут. И когда они уйдут? А что, если останутся ночевать?

Она пошла в кладовую, взяла каравай хлеба и копченую колбасу. «Для стольких людей я не могу сжарить яичницу, у меня даже посуды такой нет, — оправдывалась она. — Вот вам хлеб и колбаса…» Хотела добавить: «А уж резать вы сами режьте», но поняла, что это было бы слишком невежливо, что подобной невежливостью она показала бы им, насколько они ей в тягость. Пришлось нарезать колбасу самой. Она сходила за тарелкой и кухонной дощечкой. Когда резала колбасу, руки дрожали, как никогда. Она все время думала о Тоне. А что, если Пепче придет в голову подойти к двери и дернуть за ручку? Заперто? А почему заперто, ведь, кроме наружной двери, у нас никогда ничего не запирали? Прячете Тоне? Ну и глупые же вы. Что для нас эта дверь?

И еще она думала о том, что́ творится на сердце у Тоне, когда он слышит их, когда знает, что его отделяет от них только эта тонкая дверь. Бумага, а не дерево. Может быть, он тоже задает себе вопрос: а что, если кому-нибудь придет в голову взяться за ручку, открыть дверь?

Каким длинным был этот вечер, такого ей еще не довелось пережить. Они все сидели и наливались водкой. Ей казалось, что они беспрестанно оглядываются на эту дверь, даже Пепче, который сидел спиной, время от времени поглядывал в ту сторону. И ее глаза то и дело устремлялись туда, хотя она убеждала себя, что тем самым может выдать, кто там скрывается. И знала, что Тоне тоже не сводит глаз с двери, что ждет, когда дверь откроется, а сердце застряло где-то в горле. Скорее всего, она держит в руках гранату, чтобы бросить ее, как только дверь и впрямь откроется. Мой бог! За себя она не боялась, за Мартина и Тинче тоже, она даже не вспомнила о том, что и они в опасности. Она боялась, что брат падет от руки брата. Тоне или Пепче, — сердце ее рвалось на две одинаковые части.

— Если он — это я про Пепче — еще раз так заявится, я вышвырну его за порог, — сказал Тинче, когда они ушли, а вслед за ними и Тоне.

Мартин, его отец, холодно на него посмотрел.

— Пока я здесь хозяин, ты никого не вышвырнешь, — сказал она твердо. — Этот дом принадлежит Пепче точно так же, как и тебе.

— Но это еще не значит, что он может таскать сюда своих дружков, — столь же твердо ответил Тинче. Последнее время они с отцом не могли спокойно разговаривать между собой. Так и огрызались, так и задирали друг друга. Сейчас Мартин попытался сдержать себя.

— Не думай, что я заодно с ними, хотя и смотрю на некоторые вещи иначе, чем ты, — сказал он более спокойно. — Я не был и не буду заодно с ними, по крайней мере до тех пор, пока они прислуживают немцам, не буду. Но что мы можем поделать? Вышвырни я их за порог, и красный петух запоет у нас над крышей. А кто партизан будет принимать, если нас спалят? Сам понимаешь, мне, конечно, не больно нравится, что Пепче с этими. А что было бы с нами, если бы и Пепче ушел в лес? Трое сыновей в партизанах, а ты… Не думай, будто тебе долго удастся скрывать свои дела.

И правда, скрыть не удалось. Через несколько месяцев пришли за Тинче; до конца войны они не получили от него весточки. Только в августе сорок пятого вернулся он из немецкого лагеря, похожий скорее на мертвеца, чем на живого человека; она прямо испугалась, увидев его. Но все-таки вернулся. А Тоне и Пепче…

— Надвое тогда раскололась наша семья, это из-за тебя она раскололась, — говорит она Пепче. — А я — в середине, — вздыхает она. — Как я могла соединить вас своими слабыми руками? Только и оставалось мне, что молиться за вас. И если бог меня услышал и ты не виноват в смерти Тоне, значит, я молилась не зря. Скажи!

Пепче слабо улыбается, иначе, чем всегда. Хочет что-то сказать, но так ничего и не говорит. Вдруг начинает исчезать, а скоро и вовсе исчезает. Словно убежал. От кого? От Тоне?

Тоне стоит перед ней такой, каким — ей рассказывали люди — его пригнали тогда на площадь. Руки связаны, одежда разорвана, на лице и на руках запеклась кровь.

— Тебе было очень больно? — сочувственно спрашивает она. Если бы это было можно, она встала бы и уложила его в постель.

— Не знаю. В таких случаях человек не слишком-то разбирается в этом. Гораздо хуже страх, хотя ты и сам не знаешь, чего еще можешь бояться.

— Я всегда опасалась за тебя, — говорит ему она. — Когда ты навещал нас, после твоего ухода я всю ночь не могла сомкнуть глаз. Каждый выстрел, который слышала, ранил мое сердце. Может, это в него стреляли? — дрожала я. А если стрелявший не промахнулся? Всегда, стоило раздаться выстрелу, у меня останавливалось сердце. Кто стреляет? В кого стреляет? В Тоне? Или в Пепче? Я ведь и за него боялась. Боже, ведь вы оба мои сыновья. Я меньше беспокоилась за Ивана. Он был далеко, я не видела его почти два года, вот вы и потеснили его из моего сердца.

Она молчит, собирается с силами. Потом у нее вырывается:

— Скажи, Пепче был виноват в том, что тебя схватили, или нет?

— В чем-то почти наверняка был, — заявляет Тоне. — Он был с ними, с этими дьяволами. Сколько раз обещал я ему, что сверну шею, да вот опередил он меня.

— Мой бог! — простонала она. Ей показалось, будто он всадил нож ей в сердце.

— Когда я попал к ним в засаду, я не видел его, может, он просто спрятался от меня. Нас было трое: Томажинов, Уреков и я. Мы шли патрулировать, а не к Мицке, как потом говорили. Может, попозже мы бы на минутку и заглянули к ней, если бы хватило времени и если бы не случилось того, что случилось. Только мы вышли из лесу, раздался грохот на том самом месте, где когда-то погиб Ковачин. Уреков и Томажинов рухнули без единого звука — пулемет, а мы совсем не ждали этого. Мне-то лишь ногу поцарапало, я бы ушел от них, если бы не споткнулся. Накинулись они на меня. И чего они только со мной не делали!

— Они тебя били?

— Если это называется «били».

Сердце у нее останавливается, как останавливалось, когда ей рассказывали, каким его пригнали из лесу. Но уже тогда боль из-за мысли, что рядом с ним мог быть Пепче, была сильнее, чем эта… Нет, она не может сказать, которая сильнее, и та и другая были настолько страшными, что ей до сих пор кажется странным, как она это пережила.

— Ты говоришь, Пепче тогда не было? — спрашивает она дрогнувшим голосом.

— Я его не видел, — отрезал Тоне, как будто ему не понравилось, что мать спрашивает про Пепче. Но через мгновение сам вспомнил о нем. — Мы встретились на школьном дворе, там у них было логово, — говорит Тоне. — Он отвернулся, когда увидел меня.

— Мой бог! — снова простонала она. Ей тяжело прикасаться к этой страшной ране, но она должна добраться до истины. — А потом… в тот раз… его тоже не было? — спрашивает она запинаясь.

— В тот раз… когда меня расстреливали? Я его не видел. Правда, мне завязали глаза, когда прикручивали к столбу.

Нет, она никогда не узнает правды. Пепче ускользает от нее, когда она его спрашивает, а Тоне не знает. Может быть, и Тоне тоже увиливает от ответа?

Она зажмуривается. Некоторое время ей хочется побыть одной со своими горькими воспоминаниями. Сколько времени прошло с тех пор, как расстреляли Тоне? Весной будет тридцать лет. А в ней все это так живо, как будто случилось сегодня утром. Тридцать лет. Вначале она потеряла Тоне, за ним, четыре года спустя, — Пепче. А чего только еще не случилось в эти годы! Сколько она выстрадала!

После смерти Тоне Пепче довольно долго не появлялся дома. Как будто боялся встречи с домашними, и прежде всего с ней, со своей матерью. Он знал, она будет спрашивать о Тоне. И она спрашивала, когда он стал заходить домой, спрашивала не один, а сто раз, а может, и того больше. Но главного, что мучило ее, она не могла из него вытянуть. Хотя кое-что все-таки узнала, поняла: Пепче ничуть не жалел Тоне и считал справедливым, что все случилось именно так. «Он получил то, чего заслужил — незачем было уходить к партизанам, — сказал он. — Иначе и не могло кончиться. И так будет со всеми».

Как она обиделась на него! И все-таки не настолько, чтобы перестать любить. Этого она не могла, ни одна мать не смогла бы. Если бы она прокляла Пепче из-за Тоне, если бы возненавидела его, все равно продолжала бы его любить. Но она и проклясть не могла. Боялась, что это принесет ему несчастье. Она все еще боялась, как бы с ним чего не случилось; по правде говоря, после смерти Тоне боялась сильней, чем раньше. Как и прежде, каждый выстрел, который она слышала, ранил ее сердце. И когда Пепче приходил домой, она так же боялась за него, как раньше за Тоне. Партизаны окрепли, стали хозяевами в горах. Сколько она прятала от них Пепче и дрожала за него, как и в тот раз за Тоне. Мой бог, какого страху она натерпелась. Пепче в комнате, а партизаны за столом и возле печи. Мартин угощает их водкой, она — хлебом и молоком, а то клецками. Оба как на иголках. Вдруг кто догадался бы и подергал ручку двери? «Кого это вы прячете, мамаша, что закрыли комнату?»

А еще хуже было после войны. Пепче не захотел уйти вместе со своими дружками через границу, в Каринтию или еще куда. И некоторые другие тоже. Они скрывались в ближних лесах, а по ночам приходили к своим наесться и набить рюкзаки. И Пепче приходил. Мартин, его отец, сказал ему: «Этого ты и хотел? Я же тебе говорил: не бери из их рук оружия, не воюй против своего собственного брата. Как будто глухому говорил. А теперь ты получил…» Пепче сердито посмотрел на него. Видно, хотел огрызнуться, но увидел бледное лицо отца, и у него словно язык отнялся. Мартин не сказал больше ни слова. Бог знает, может, они ее пожалели, а может, испугались, что их ссора доконает ее. Мартин сказал ей позднее: «Ты была такая, словно смерть уже протянула к тебе руки». А разве могло быть иначе? Пепче никогда не выглядел таким несчастным, как в тот вечер. Она не видела его целый месяц, с тех пор как объявили, что война кончилась. Сердце у нее замирало при мысли о нем, она боялась, что они больше никогда не встретятся, и утешала себя тем, что он в безопасности, что он нигде не пропадет, устроится и будет писать ей, как иногда пишет Резика. Все утрясется, все обладится, только бы он был жив, только бы схоронился от опасности. А он вдруг появился дома. Заросший, в мятой, порванной одежде и, скорее всего, голодный. Она поспешила приготовить ему ужин, выбила на сковородку яйца и нарезала колбасы, как тогда для Тоне, а сама все смотрела на него да прислушивалась, нет ли кого во дворе, не залает ли Султан. Ночь казалась ей недостаточно верным сторожем — ведь она могла обернуться коварным предателем, как та, когда схватили Тоне. Господи, неужели и с Пепче что-нибудь случится! Он прощался, а ей хотелось его просить, чтоб не приходил он домой, что они станут носить ему в лес все необходимое, но не могла ничего сказать, только роняла слезы на его плечо.

Когда он переселился домой и устроил себе в сене логово, Тинче еще не вернулся из концлагеря. А вернулся, они с Мартином и от него скрывали, кто прячется на чердаке. Словно воруя, носили туда хлеб и все остальное, а Пепче теперь даже ночью не спускался в дом. Но через какое-то время Тинче узнал об их тайне, узнал сам, бог знает как.

— Не вздумайте и от меня прятаться, когда носите ему еду, хватит и того, что приходится скрывать это от других, — сказал он однажды своим мягким, спокойным голосом, не так, как в годы войны, когда они цапались с Мартином, его отцом, сказал так, будто хотел сказать: ведь и я могу отнести, если вам трудно забираться по лестнице. Поэтому они с Мартином и не подозревали, что это он выдал Пепче. Кто-то другой был Иудой, одному богу известно кто.

Пепче забрали, и ни от него, ни о нем долго не было ни слуху ни духу. Они узнавали, расспрашивали — ничего. В суде ничего не знали, в милиции — тоже, или знали, но говорить не хотели. Люди сказали ей: «Таких не судят, таких потихоньку расстреливают, чтобы никто ничего не пронюхал». Сколько слез она пролила, сколько молилась, чтобы господь простил ему грехи. И вдруг письмо от него. Писал он из Аргентины. У него, мол, все хорошо, работает он на какой-то фабрике, напишет еще и даже что-нибудь пошлет им, так как знает: при партизанской власти во всем нехватка.

Как он оказался в Аргентине? — спрашивала она себя. Как спасся от смерти? «Таких не судят, таких потихоньку расстреливают», — сказали ей, а он — на тебе! — в Аргентине. Ее Пепче, ее мальчик. Она даже помолодела после этого письма.

Новое известие сломило ее. Говорили, что Пепче убежал, был он не один, у него был сообщник. Они убили охранника и убежали. О боже, неужели это правда?! И опять сколько слез пролила она. Ох, эта война. Что она сделала с людьми. Из-за нее они озверели.

Теперь она еще больше молилась за Пепче, своего младшенького. Чтобы бог простил его, если уж не на этом, то хотя бы на том свете. На этом — не простил. Всего через год они узнали: он погиб от несчастного случая на той самой фабрике, где работал. Простил ли его бог хотя бы на том свете? Дошла ли до него ее горячая молитва? Ведь Пепче не сделал бы такого, не будь этой проклятой войны. Она одна во всем виновата…

2

Война. Сколько горя всем причинила, размышляет Кнезовка. Все близкие пропали, наверно, ждут, чтобы она позвала их. Дойдет и до них очередь. Надо подумать и о другом, легче будет разговаривать с ними, если она все обдумает про себя. Война, война, война… Есть ли хоть один дом, которого бы она не коснулась? — спрашивает она себя. Нас, Кнезовых, война ударила сильнее всего. Пепче, веселый, смешливый Пепче, остался бы дома, не будь этой проклятой войны. И был бы жив; она бы по сей день слушала его смех. Тоне бы женился и ушел к Вранчичевым, как было договорено. Сейчас бы его детям, ее внукам, уже пришла бы пора жениться. И Тинче тоже был бы жив, не будь войны. Здоровый, сильный, положи ему на плечо бревно, и он понесет; а после войны вернулся из концлагеря — только кожа да кости. Он, Мартин, говорил: «Домашняя еда и наше солнце скоро вернут тебе силы». И действительно, Тинче быстро поправился, но не настолько, чтобы стать таким, как прежде. И в конце концов его так скрутило, что он прежде времени слег в могилу. А земля осталась без хозяина, без наследника.

Восьмерых я родила, а за мной ухаживают чужие люди; мысли у нее перескакивают. По-настоящему у меня их было шестеро, а не восемь, размышляет она. Самый младший умер сразу после рождения, я надорвалась — в деревне так часто бывает — и родила его слишком рано. Лизика умерла, когда ей был год, сказали, от глистов, один бог знает, вправду ли виноваты в этом глисты. Этих двух я забыла, как будто никогда их и не рожала. Мало носить ребенка под сердцем, нужно заботиться о нем, ухаживать за ним, бояться за него: только бессонными ночами обретаешь ребенка. О боже, сколько ночей я не спала из-за этих шестерых! И до сих пор не сплю. Этих я никогда не позабуду. Как будто и сейчас ношу их под сердцем. Дети, дети, дети… Шестеро их было, а я осталась одна. Четверо в гробу, а двое…

В том, что я теперь одинока, не только война виновата, ее мысли принимают другой оборот. Люди тоже виноваты да еще он, Мартин. Скорей всего, многое у нас было бы иначе, будь он другим.

— А каким я, по-твоему, должен был быть?

На́ тебе, уже здесь. Чуть она подумала о муже, он решил, что она его зовет. Похоже, он только того и ждал, чтобы повздорить с нею. Смотрит на нее строго, хмурится. Он никогда не терпел, чтобы она его упрекала, и сейчас не спустит этого.

Она боится его и теперь, как боялась когда-то. Да, она всегда побаивалась его, всегда чувствовала себя рядом с ним как-то скованно, как будто в его присутствии у нее нет ни своих мыслей, ни своей воли. Ей казалось, словно у нее камень падал с души, стоило ему уйти, пусть даже он просто выходил из дому, к скотине, к своей работе. Но если он не возвращался домой, когда она его ждала или когда он сам обещал прийти, новый камень ложился у нее на сердце. Господи, только бы с ним ничего ее случилось.

В тоске выходила она на порог посмотреть, не идет ли он. А когда возвращался, опять была словно в оковах. Однако это не мешало ей высказывать то, что ему причиталось. Хотя она и боялась его, время от времени между ними доходило до ссор, а в какой семье их не бывает? Не могла же она молчать, если он говорил ей что-нибудь не то, если надоедал ей или ей казалось, что он не прав.

— Ты что, подслушивал мои мысли? — спрашивает она не без укора.

— Нет, но знаю, о чем ты думала. Ведь ты не умеешь скрывать своих мыслей, я их читаю на твоем лице.

Иногда и впрямь по лицу можно догадаться, о чем человек думает, мелькает у нее. Она все еще опасается его. Поэтому говорит примирительно:

— Что ж ты хочешь, и ты не мог выпрыгнуть из своей кожи.

— Никто не может, — подтверждает он. Лицо у него по-прежнему хмурое. — Но это не дает тебе права говорить, что я виноват в нашем несчастье, что все было бы по-другому, если бы я был другим, — продолжает он. — Я никого не направил по дурной дороге.

— Уж с Резикой-то не все было правильно, — тихо и робко отвечает ему она. Да, она до сих пор боится его. Но сказать надо, она слишком долго молчала об этом.

— С Резикой… — глухо повторяет он. И умолкает, задумывается.

Это его задело, кажется ей. И тут же она начинает его жалеть. Хотя и боится, как бы он не вскипел. Когда она чем-нибудь его задевала, он всегда начинал кричать.

Она испуганно смотрит на него. Лицо Мартина хмурится еще больше и… она не может угадать, что теперь написано на его лице. Таким она его никогда не видела. О боже! Если бы могла, она ускользнула, спряталась бы от него. Но у кого? У Резики?

Нет, Резику она вызвать не может. Резика не приходит на аудиенции. И раньше, когда была еще жива, тоже никогда не приезжала домой, даже на похороны не приезжала. С тех пор как ушла в монастырь — и стала называться сестрой Цецилией, — она ее больше не видела. Мартин дважды или трижды навещал ее один, она никогда не ездила с ним. Не могла она отправиться в такую дальнюю дорогу, в чужую страну, оставить дом. У него был Тинче, который мог присмотреть за хозяйством, а у нее никого не было. Нельзя же оставить дом без хозяйки, даже на один день нельзя. Почему Резика уехала так далеко, ведь у нас тоже есть монастыри? И тетушка не уговаривала ее уезжать, она ей только помогла. «Куда-нибудь далеко, тетушка», — писала она. Да, она сама хотела уехать куда-нибудь подальше. Если бы дочь осталась поблизости, может быть, она навестила ее, урвала бы денек. Или бы Резика, сестра Цецилия, приехала домой, хотя бы на похороны.

Резика! Нет, и сегодня она не может ее вызвать, спросить, правда ли, что отец виноват в ее уходе из дому, простила ли она его. Лишь в памяти она может найти ее образ. Но когда пробует его отыскать, ей кажется, что было несколько Резик. Каждый образ иной, отличный от другого. Самые ясные — те, из Резикиной юности, а те, что более поздних лет, — стертые, размытые.

Она зажмуривается и видит дочь. С двумя крупными слезинками на щеках. Сколько лет ей тогда было? В школу еще не ходила. Выходит, лет пять. «Резика! — позвала она, такого маленького ребенка нельзя долго оставлять одного, на других детей тоже нельзя положиться, вряд ли они толком присмотрят за ней. — Резика!» Никакого ответа, как будто сквозь землю провалилась. Она пошла ее искать. И нашла в углу двора, за хлевом. Та даже не пошевелилась, услышав шаги, голос, матери. Куда это так внимательно смотрит ребенок? — спросила себя она. Куры, такие же неподвижные, как сама Резика, стояли плотной кучкой, здесь же была белая, Резикина любимица, широко расставившая лапы, взъерошенная. Внезапно из нее выпало что-то желтоватое, мягкое; куры жадно набросились на это что-то и в один момент расклевали, так что на земле не осталось и следа.

Даже она удивилась тому, что увидела, а на лице Резики застыло изумление и страх.

— Что это было, мама? — тихо спросила она.

— Откуда я знаю, — ответила та, — наверно, твоя курочка снесла мягкое яичко. Я давно заметила, какая-то курица льет яйца.

— Мягкое яичко? — Резика вопросительно повторила ее слова.

— Это яйцо без скорлупы, — пояснила мать.

— А почему она несет такие? — спросила Резика.

— Не знаю, наверно, потому, что больная, — ответила она.

— Больная… — Резика задумчиво молчала. По ее щекам ползли крупные слезы. Видимо, это ее потрясло. Резика не была слезливым ребенком. С тех пор как выросла из пеленок, она плакала очень редко. А тут — крупные, как орехи, слезы. Именно такое лицо Резики чаще всего всплывает в ее памяти.

Или такое, как перед капеллой святой Марии, — удивленное и вроде бы недовольное: почему вы мне мешаете? Тогда ей было лет четырнадцать. На троицу они отправились на Святую гору. Мартин правил повозкой, из домашних, кроме нее самой, были Резика, Ленка и Иван, она давно уже пообещала свозить их на Святую гору; кто из односельчан был с ними, она уже не помнит, помнит только, что Мицка Крошлева первой обнаружила отсутствие Резики. Как она сама не заметила, что девочки нет в повозке, до сих пор понять не может. Все были под хмельком, и Мартин тоже, — паломники никогда не возвращаются домой трезвыми, сама-то она к вину даже не притронулась и все-таки позабыла про Резику. По правде говоря, не забыла, а просто считала, что девочка сама о себе позаботится. Бог знает, как далеко бы они уехали, если бы Крошлева неожиданно не воскликнула: «А где же девочка, где Резака?» При этом возгласе она еще не испугалась; наверно, здесь где-нибудь, с женщинами, маленькая и тихая, она просто затерялась среди них, мелькнуло у нее. Мартин продолжал погонять лошадей. Но Резики и правда не было в повозке, как ни искала она ее и как ни звала. Тогда она закричала: «Останови, ради бога, Резика пропала! Поворачивай назад!» Они нашли ее в капелле, там, где паломники начинают молиться. Цветами, собранными на лугу, она украшала статую девы Марии. Она не слышала и не видела их. Потом словно пробудилась ото сна, но еще долго не могла поверить в реальность происходящего. И этот ее взгляд она тоже носит в себе, как будто он присох к ее сердцу.

— Она и взаправду будет монахиней! — сказала тогда Крошлева, сказала не язвительно, скорее, растроганно.

Резику часто называли монахиней. Не потому, что она была слишком набожной — к воскресным мессам и на исповеди она ходила вместе с другими; монахиней ее прозвали потому, что была она тихой, спокойной, всегда во что-то углубленной. По характеру дети ее были очень разные, каждый на свой лад, но особенных не было. Все хотя бы внешне походили друг на друга, крепкие и немножечко неловкие, разве что Пепче, который внешностью отличался от всех остальных. А глядя на Резику, казалось, что она не из их гнезда или что более сильные отталкивали ее от пищи, потому она такая маленькая, тоненькая, бледная, с темными задумчивыми глазами.

Монахиня…

— Это она-то монахиня? — усмехнулась однажды Ленка, которая была на три года старше Резики. — Да откройте вы глаза пошире.

Так она узнала, что Резика и соседский Миха поклялись друг другу в любви и решили пожениться. Михина мать была старая и хворая, в дом была нужна молодая хозяйка. А Мартина, отца Резики, не слишком воодушевило решение дочери: прямо он Михе не отказал — не мог же он отказать ближайшему соседу, — но зато нашел множество причин откладывать свадьбу, а потом и отложить навсегда. Мол, Резика слишком молода, она не совсем здорова, мол, надо подождать год-два, а там время покажет, что к чему. Разумеется, хозяйство у Михи было скорей нищее, чем богатое, даже четверти порядочного надела не набралось бы. В такой дом Кнез не мог отдать дочь просто с приданым; пришлось бы щедро помочь зятю, отдать дочери поля, что называют Длинными нивами, — они врезаются в Михины земли; наверно, этого ожидал не только Миха, но и все соседи. Хотя бы из-за людей он должен был бы отдать Резике эту землю. Да он и сам не смог бы смотреть, как скромно живет его дочка. Его всегда мучила бы совесть, если бы он пахал на этих полях. Но ему было бы еще хуже, если бы она видел, как на этих полях пашет Миха. На его нивах! Ох, ему легче было отсечь все пальцы на руке, чем оторвать от своего надела кусок земли. Поэтому он и выдумывал предлоги подождать со свадьбой, мол, Резика слишком молода, мол, она не очень здорова. А Миха не хотел или не мог ждать. Незадолго до масленицы привез он из отдаленной деревни другую хозяйку. Вскоре после пасхи Резика сказала:

— Отец, мама, я уйду в монастырь. Я написала тете в Австрию, она все устроила.

Как больно сжалось у нее сердце при этих словах, будто Резика сказала: «Отец, мама, я умру». У нее не стало слов, слезы застилали глаза. А Мартина это, похоже, ничуть не задело. Он только спросил:

— Почему в Австрию? Ведь у нас тоже есть монастыри!

— Мне хочется куда-нибудь подальше, отец, — тихо ответила Резика.

Австрия не так уж далеко, и монастырь этот где-то поблизости от Граца. Но для нее это было словно по другую сторону моря. После отъезда Резики она ее больше никогда не видела. Пятнадцать лет назад им сообщили, что она умерла от чахотки.

Стены монастыря высосали ее здоровье, размышляет мать. Если бы она осталась дома, в Михином доме, наверно, была бы жива. Или тяжелая работа еще раньше свела бы ее в могилу, кто знает? Кто знает, что было бы, если бы Мартин не упрятал ее в монастырь. И только ли он один заставил ее выбрать эту дорогу.

— Резике лучше, чем всем нам, — говорит Мартин. Она вздрагивает. Смотри-ка, она еще тут, а она позабыла о нем.

— Резика умерла, — говорит она с упреком. Неужели он и впрямь позабыл? Может быть, он даже сейчас больше думает о земле, чем о собственных детях.

— Я знаю, что умерла, — отвечает он ей.

— Умерла от чахотки, — подчеркивает она, чтобы он понял, что она хотела сказать. Стены монастыря выпили из нее здоровье. А кто виноват, что она заточила себя в эти стены?

— Она никогда не была по-настоящему здоровой, поэтому я и отговаривал ее от замужества, — возражает он.

Она не могла промолчать, ведь он сам вынуждает ее говорить.

— Не потому, что ей не хватало здоровья, — со слезами в голосе отвечает она и сама замечает, как дрожит ее голос — Не только потому, — сразу же исправляется она, уже более спокойно. — Ты ведь из-за Длинных нив запрещал ей выйти замуж, так или нет? Ты знал, что вместе с Резикой придется отдать Длинные нивы, как-никак они относятся скорее к хозяйству Ареншеков, чем к нашему. А смотреть, как Кнезова Резика мучается от нищеты, ты бы не смог. Но еще хуже тебе было бы переносить, что эти нивы обрабатывает Миха, а не Кнезовы. Ладно, ладно, или я не знаю, что земля для тебя всегда была дороже детей. Резику ты легко отпустил из дому, а вот клочка земли отдать бы не смог.

Так открыто она его никогда и ни в чем не упрекала. Она даже не понимала смысла своих слов, просто говорила то, что само просилось на язык. Свои упреки она осознает, только перестав говорить. И боится, что он взорвется.

Но он не взрывается. Лишь смотрит задумчиво, скорее в себя, чем на нее. И помолчав, начинает рассуждать. Это случалось с ним довольно редко, вообще-то он был не бог весть как разговорчив. Когда они жили вместе, он больше молчал, чем говорил, во всяком случае при ней; приказывал, это само собой: дай то, дай это, ссоры тоже случались, правда нечастые, тогда он уже не жалел слов, да и не выбирал их тоже, а в остальном… «Ой, какой же ты скучный», — говорила ему она, если ей хотелось потолковать с ним, а он не отзывался. А сейчас, на́ тебе, как будто это и не она вовсе.

— Земля, земля, — рассуждает он. — А что такое человек без земли, человек из крестьян, крестьянин? Мякина, хуже, чем мякина. И земля без крестьянина хуже, чем мякина. Невозделанная земля никому не приносит пользы, никому ничего не дает. Посмотри на нашу Плешивцу, при нормальном урожае она давала нам больше ста гектолитров вина. А сегодня? А что, яблони и персики вырубили?

— Нет, но их уже не опрыскивают и не подрезают, — отвечает ему она. — Дескать, потерпели на этом убыток. Теперь все деревья стоят в лишаях, а трава — одни сорняки — доходит до колен. Говорят, там снова будет виноградник, но до сих пор ничего не сделали.

— Вот видишь, — ответил он. — Землю нелегко обрабатывать, сама знаешь. Это она уложила тебя в кровать, а меня и Тинче раньше времени свела в могилу. Но если ты любишь землю, тебе не жалко ни пота, ни мозолей, даже если она тебе в убыток. Этот самый убыток никогда не бывает таким, чтобы крестьянин не смог выкрутиться. Поэтому я и сказал, что крестьянин без земли — мякина, точно так же как и земля без крестьянина. И еще одно я скажу тебе: земли без крестьянина нет, и крестьянина без земли нет, они единое целое, как вода и русло, только вместе они — поток или река. Раздели человека: одному — руку, другому — ногу, третьему — туловище. Убьешь ты его этим или нет? А земля, разве можно ее разделить и не убить при этом? С первым куском еще нет, а со вторым и третьим?

Помолчал, потом продолжает:

— На смертном одре отец сказал мне: «Тинче! — Тогда я еще был Тинче, а он — Мартин, только после рождения первенца я стал Мартином. — Тинче, — сказал он, — что бы с тобой ни случилось, не отдавай земли, рана, которую ты нанесешь хозяйству, никогда не заживет, а если их будет слишком много, земля изойдет кровью». Он и сам так поступал. Кроме меня, у него было два сына и три дочери, он никому не оставил земли, даже Липе не оставил. Только возню с приданым да выплатами взвалил на мои плечи, так это на селе обычай и закон такой, хотя иногда и это тяжелая рана для хозяйства. Да ведь я тебе уже рассказывал, как было, когда я после отца стал хозяином, и не один раз, а бог знает сколько.

— Кое-что рассказывал, да скупо. Больше я узнала из твоих разговоров с соседями, с теми ты любил поболтать, а со мной каждое слово для тебя было будто золотая монета, которую жалко истратить.

Наверно, он почувствовал в ее словах упрек.

— Да ведь нам некогда было разговаривать, — говорит. — Ты возле свиней, кур, ребятишек, за стряпней, а я в хлеву, на полях, в винограднике. Когда нам было разговаривать? Ночью в постели? Так ведь даже на сон времени не хватало.

— Странно, что у нас были дети, — язвительно замечает она.

— Это… это у нас получалось мимоходом… ты же знаешь… — говорит он. — А с соседями иначе. За стаканом вина забываешь и о времени, и об усталости. И язык развязывается сам по себе.

Умолкает, задумывается.

— Чертовски трудно было, когда я начал свою битву за землю, — говорит он после недолгого молчания. — Если бы я тогда уступил, Кнезова хозяйства сегодня уже не было бы.

— А его и так нет, — отвечает она с болезненной усмешкой. — Какое же это хозяйство, если нет никого, кто бы обрабатывал землю? Совсем недавно ты сам это сказал.

— Не растравляй рану! — глухо возражает он.

Она чувствует: он охотнее говорит о прошлом, да и ей тоже хочется вернуться в минувшие дни, однако сквозь прошлое непрерывно пробивается сегодняшняя боль.

— Если бы тогда, когда ты унаследовал землю… и позже ты знал, что будет потом, после твоей смерти, ты бы все равно надрывался, как все эти годы? — спрашивает она.

— Скорей всего, да, — отвечает он задумчиво. — Ведь я бы не мог иначе. Тебя запрягают в хозяйство, и ты тянешь его, как конь воз. Разве конь о чем спрашивает, когда тянет плуг? Пахарь тоже не спрашивает, что будет завтра. Он знай нажимает на рукоятку плуга, он живет одним днем, одним часом, только мыслью, чтобы борозды ложились правильно и ровно, чтобы успеть вспахать и посеять до дождя. И пахал бы не хуже, если бы знал, что осенью ему придется продать землю. Не смог бы.

Умолкает и еще глубже уходит в себя.

— Или я сам себя впряг, или меня впряг отец, я уж и не знаю, — говорит он глухо. — Когда он умирал, я был в армии. Мне прислали телеграмму. Домой я приехал еще до «Аве Марии», похороны были только через неделю. Как хозяина большого надела, меня вскоре отпустили из армии, вместо трех лет я отслужил только два года. Одному богу ведомо, но думаю, лучше бы мне было продолжать службу, лишь бы миновал первый год хозяйствования. Все сразу навалилось на меня: хозяйство, судебные дрязги, братья и сестры. Я тебе говорил, отец завещал им — кому приданое, кому отступное, какое положено с надела. «Дай, дай, дай!» — они были хуже жида-ростовщика, когда попадешь к нему и когти. А где взять денег? «Только не трогай землю!» — внушал отец. И я поклялся исполнить его завет. А ведь за хозяйством были и долги. За несколько лет до смерти отец купил Плешивцу, а вскоре после этой покупки обновил весь виноградник; без долгов не обошлось. А теперь еще новый долг — чтобы расплатиться с братьями и сестрами. Я надеялся на Плешивцу, там была молодая и сортовая лоза, одна треть — рислинг, остальное — бархатный черный, синяя франкиня и королевский сорт. Год назад эта лоза дала первый настоящий урожай, собрали около ста двадцати пяти гектолитров. Если каждый год удастся продавать по сто гектолитров, дело пойдет на лад, считал я. К тому же я надеялся на приданое. У нас уже давно был договор с Рекарьевыми из нижней деревни, еще старики его заключили; наша — к вам, а ваш — к нам. У Рекарьевых было всего две дочери. Тона, которую определили мне, была не бог весть какая красавица. Пепа, которую собирались выдать за Лойза, правилась мне больше. Но я и от Тоны не отказывался — не хромая, не косоглазая, а в дом принесла бы в два раза больше того, что я должен был отсчитать Лойзу. Тут бы дело и наладилось, да, видно, сам бог не был доволен этой сделкой. Когда это посреди сентября падал град? Я такого не упомню. Он выпал за какую-то неделю до сбора урожая. А какой был урожай! Будет уже не сто двадцать пять, а сто сорок гектолитров, прикидывал я. И какого винограда! Лето и осень стояли солнечные, но и влаги для винограда тоже хватало. Пусть только бог будет милостив ко мне всего какую-нибудь недельку, и мне уже в этом году удастся расплатиться с Мицкой, да еще останется на уплату процентов и разные мелочи, радовался я. Небо было такое, будто его каждое утро кто-то умывал и вытирал полотенцем. Дни для того времени стояли слишком теплые, часа в два устанавливалась настоящая летняя жара. И вот в один прекрасный день небо нахмурилось, чем дальше, тем темнее, около четырех загрохотал гром, хляби небесные разверзлись так, как я и не упомню. Несколько минут — ливень, а потом между каплями — ледяные зерна, все больше, все крупнее. Наконец — сплошной лед, как орех, град. Когда все кончилось, на виноградниках лед лежал толщиной в три пальца. Люди теряли разум. Когда такое началось, все молились и просили у господа бога пощады, я тоже молился, а мать курила вокруг дома освященным деревом. А теперь люди проклинали и плакали. Некоторые поспешили на виноградники, а я не мог, не решался. Если и на Плешивце был такой же град, как здесь, лозы все обило. Стоны мои были неслышны. Со страхом ожидал я новостей. Вернулись с виноградников первые, они сказали, что дела не так уж плохи, мол, град уничтожил не больше трети урожая; у меня немного отлегло от сердца. Но у них виноградники были на правом берегу, а ты же знаешь, как бывает: на соседском поле град все вобьет в землю, а твое — всего в десяти метрах от него — пощадит. Поэтому первые новости не слишком упокоили меня, я все еще боялся. И оказалось, не без причины. Понделаков, у которого виноградник был рядом с нашим, вернулся как помешанный. «Все побито, все побито!» — жаловался он и проклинал бога и деву Марию. «А ты не посмотрел, как с моим виноградником?» — выпытывал я у него. «Что там смотреть, все обито, все побито», — как заведенный повторял он.

За ненастьем снова установилась погода — до середины октября сплошь солнечные дни. Словно специально для сбора урожая. Тем, у кого было что собирать. Но даже те, у кого град все уничтожил, спешили на виноградники. Сама знаешь, после такого града в виноградниках работы хоть отбавляй, надо обрезать и опрыскать поврежденную лозу. Я поклялся, что до весны ногой не ступлю в виноградник — будь что будет. Боялся, меня удар хватит, если я собственными глазами увижу разгром, который учинил град. Мог ли я смотреть на молодую, столько обещавшую лозу, изуродованную градом? Мать уговаривала меня, да и другие лезли с советами, мол, негоже увеличивать убытки, но было это все равно, что говорить глухому. Я им отвечал только «нет» да «нет». Сельские учителя, которые часто заглядывали к нам, тоже призывали меня образумиться. А я одно заладил: «Нет и нет!» Потом они, словно бы в шутку, пообещали мне каждый по сорок крон, если я отдам им оставшийся урожай, они его соберут и пустят на молодое вино. Собирайте давайте, не нужны мне ваши деньги, только обрежьте лозу и опрыскайте ее, сказал я им. Я все еще не мог идти в изувеченный виноградник. Они и правда собрали урожай, и вышло у них вино, гектолитров пятнадцать. И восемьдесят крон мне заплатили по своей воле, я с них ничего не требовал.

Вот каким был первый год моего хозяйствования. А потом старый Рекар решил отказаться от своего обещания. Свадьба должна была состояться незадолго до масленицы. Но после того града они стали со мной другие, не такие, как раньше, все, даже Тона. Когда я приходил к ним на посиделки, они вели себя сдержанно. А через некоторое время старый Рекар открыто заявил, что не осмелится отдать дочь за человека с такими долгами. Позже я узнал, что у них уже был на примете жених, тот самый Халер, который покупал лавку в Костаневице, он-то и польстился на Тонино приданое. Понятное дело, и у Лойза все разладилось, хотя деньги я ему выплатил — помогла ссудная касса, — тут Рекарьевым нечего было бояться. Но теперь Лойз не хотел к Рекару. И он был прав.

Из-за Тоны я не очень переживал. Особой любви между нами не было, а деньги… Тогда я чувствовал себя таким прибитым, что мне даже Тониного приданого жалко не было. Сестры и Лойз — Липе еще отец выплатил — стали совсем как осы. Дай, дай, дай! А где взять? В ссудной кассе. Зевник, который был председателем ссудного комитета, поручился за меня, и поэтому мою просьбу решили удовлетворить. Тогда я думал, он расположен ко мне из-за отца, они были приятелями, но позднее он сам открыл карты: все дело было в Плешивце. «Нет, — сказал я ему, — землю я продавать не стану, отец бы в гробу перевернулся». «Тогда ее продадут другие, и не только Плешивцу», — угрожал он. «Другие пускай продают, а я не продам, даже если мне придется ходить голым и босым, клянусь дьяволом, не продам», — поклялся я.

И продали бы. Зевник — это тебе не муха, которую можно отогнать. Да только началась война, эта мировая бойня. Я попал в Галицию, а потом — на итальянский фронт. Один бог знает, увижу ли я еще когда-нибудь Плешивцу, много раз говорил я себе. Это была и впрямь дьявольская бойня, скажу я тебе. Зато долги в войну не взыскивали. Мать хозяйничала, работала, сколько могла, Лойз и Липе тоже были солдатами, как и я, Мицка и Пепца вышли замуж, дома осталась одна Анка. Но они как-то выкручивались. В письмах мать жаловалась только на реквизиции, других неприятностей в этом богом забытом краю не было, даже мужчин, чтобы мать могла беспокоиться за Анку. А когда я после войны вернулся домой, все нужно было начинать сначала, даже инвентарь стал таким, что господи помилуй. А земля… Плешивца… Ой, сколько щербин было на ней! Да я ведь сказал, все пришлось начинать сначала. Тот долг, в который мы с отцом влезли, отец из-за Плешивцы, я из-за сестриного приданого и отступного братьям, больше надо мной не висел, — что он значил в те времена, когда кроны превратились в бумагу и мы рвали их напополам, если не было мелочи, и позднее, когда кроны заменили динарами и динары тоже стали скорей бумагой, чем деньгами. Я смеялся над Зевником, который все еще косил глазом на Плешивцу. Сколько раз я его подкусывал из-за этого: тогда ее продадут другие.

Но работы было много, сумасшедшей работы, странно, как это я не надорвался. Да не тебе говорить, ты и сама знаешь. Когда ты пришла к нам? В двадцать первом, да? Анка вышла замуж, мать ходила, согнувшись пополам, одной ей было уже не управиться. «Женись ты, ради бога», — настаивала она. А как мне было жениться, если я ни с кем не встречался. Не было у меня времени ходить на посиделки, да и слишком стар я был для того, чтобы стучаться в окна, таскать на себе лестницу, распевать по деревне песни. Когда мы с тобой поженились, мне уже был тридцать один год, а тебе — двадцать. Бог весть, полюбит ли она меня, ведь у нас такая разница в годах, подумал я, когда мне сказали, что под Горьянцами есть невеста на выданье. И бог свидетель, я никогда не пожалел, что ездил за невестой в такую даль. Мы ведь неплохо ладили. Конечно, бывало, и ссорились, а где не ссорятся: когда у тебя по горло работы да хлопот, ты не можешь обдумывать каждое слово. Иногда ты говорила что-нибудь резкое, иногда я — вот и разгорался спор. Но бури проходили быстро, быстрее, чем та, что уничтожила мне урожай. Наши ссоры не причиняли вреда ни нашему хозяйству, ни нам самим. Часок-другой дулись мы друг на друга, а потом небо над нами снова прояснялось. Скорее всего, с Тоной я бы ссорился чаще, чем с тобой, она была языкатая и к тому же из Рекарьевых, а те считали, что в любом случае правы только они. Это здорово, что Рекар тогда передумал. Я не завидую и никогда не завидовал Халеру. Сколько раз, встречая ее потом, говорил себе: нет, я не променял бы на тебя свою Анку, даже если бы ты принесла в мой дом сундуки с золотом. Я же тебе говорил, она никогда не была красавицей, а после замужества расползлась и распухла, ни дать ни взять битком набитый мешок. А ты… Тебе было уже за сорок, а находилось немало охотников потанцевать с тобой. А кто бы стал вертеть такой мешок?

— Ты не слишком-то часто танцевал со мной, — упрекнула она его удивительно мягким голосом.

— Не часто. Сама знаешь, какие мы, Кнезовы, неуклюжие медведи, ты только посмотри на мои ступни, в танце я всегда наступал кому-нибудь на ногу, если не партнерше, то кому-нибудь другому, на меня вечно сердились. Поэтому я и не уговаривал тебя танцевать, считал за лучшее — смотреть. Когда я видел, как легко и как ладно ты кружишься, я гордился тобою. А если тебя кто прижимал чуть покрепче, все во мне так и закипало.

Он смутил ее.

— Я никогда не сердилась, если ты наступал мне на ногу, — говорит она тем же тоном.

В груди у нее собирается какая-то сладкая боль, от которой сжимается сердце. Говорил ли он с ней так раньше? Она не помнит. Лишь изредка вырывалось теплое слово, по которому можно было догадаться, что таится у него в душе, но ни разу она не говорил так много, как сейчас. Словно объясняется ей в любви, сейчас, через столько лет. И внезапно ее охватывает горечь. Сколько хороших дней могли бы они еще прожить вместе, если бы не унесла его смерть. Всегда-то у нее не хватало времени думать о себе: было хозяйство, были дети, вот и все ее заботы. А теперь бы они жили друг для друга. Она готова заплакать, так ей плохо.

— И чего ты сходил с ума из-за виноградника, из-за этой Плешивцы? — простонала она.

— Почему я сходил с ума из-за Плешивцы? Из-за Плешивцы? — Голос у него удивленный, растерянный, как будто он не может поверить, что это она сказала. — А разве можно было не сходить из-за нее с ума?

— А что бы ты имел сегодня с этой Плешивцы, будь она наша? — отвечает она вопросом. — Детей нет, а сам бы ты не смог ее обрабатывать, в твои-то годы… Ты же видишь, Кнезова земля запущена куда, больше, чем государственная.

Он повесил голову, долго, задумчиво смотрит перед собой. И только после длительного молчания тихо говорит:

— Я не мог иначе.

— Ты должен был думать и обо мне, а не только о Плешивце, — не сдается она. — Если бы ты тогда не принимал все так близко к сердцу, тебя бы не хватил удар. Ты бы жил до сих пор, и я не была бы такой одинокой. Хотя бы ты у меня был.

Он снова долго и задумчиво смотрит на нее. Потом на губах у него появляется легкая усмешка.

— Ты и правда хочешь, чтобы мы еще пожили вместе? — спрашивает он. — А ведь ты говорила: «Ох, не знать бы мне никогда тебя».

— Когда бывала сердита. А в злости человек не выбирает слова, ты сам сказал. Всерьез я так не думала, это ты и сам знаешь куда лучше, чем я.

Они замолкают, словно сказали друг другу все, что в этот раз хотели сказать. Он начинает исчезать. А она не хочет, чтобы он уходил. Сейчас, после его теплых слов, ей так хочется побыть с ним, да и не все сказано.

— Я хотела пожаловаться тебе: мне плохо, ведь я так одинока. — Она пытается продолжить разговор. — Больше мне некому об этом сказать, с чужими я не хочу об этом говорить. Я тебя ни в чем не упрекаю, я же сказала: ты не мог выпрыгнуть из своей кожи. Тебе казалось, что без Плешивцы ты не проживешь, что без нее Кнезово пропадет… Иван сказал: «Проживем и без Плешивцы», а ты бы так не смог.

— Не Кнезов он, твой Иван, — глухо ответил он.

— Больше, чем остальные пятеро, он любил землю, любил, как ты, только ты не хотел этого видеть, — почти зло отрезает она.

Когда он решил отдать Ивана в духовную семинарию, она была на его стороне и еще долго потом — тоже. Кто из матерей-крестьянок не желает, чтобы ее сын служил обедню? Сколько пришлось ей всего вынести, чтобы осознала она свою ошибку. Иван не годился для семинарии, он был крестьянином и душой, и телом. А отец не понял своей ошибки или не хотел понять, даже сейчас не хочет. Для него главным было хозяйство, не дети. Тинче останется дома, Тоне уйдет в дом жены, к Ковачевым. Иван поступит в семинарию, Резика — в монастырь, Ленка выйдет замуж за городского, поэтому он и отдал ее в коммерческое училище, вот только с Пепче он, похоже, не знал, что делать, но что-нибудь бы выдумал и для него, что-нибудь такое, чтобы не делить землю и не нанести большой урон хозяйству. О боже!

— Ты говоришь, он любил землю, а сам бросил ее, отшвырнул, как старую тряпку, — возражает он ей.

— Он не мог иначе, — отвечает она его же словами и вздыхает.

— Не мог… Я же сказал, не Кнезов он. Я бы никогда не бросил землю, даже если бы пришлось грызть камни. И Тинче тоже.

Да, он бы не бросил, она это хорошо знает. А как поступил бы Тинче, останься он жив, если бы дело зашло так далеко, как у Ивана, когда он стал хозяином? Кто бы мог на это ответить, скорей всего, и сам Тинче не смог бы.

Господи, совсем недавно им было так хорошо, а теперь хозяйство снова встало между ними. И если бы Мартин был жив, если бы не погубила его эта проклятая Плешивца, все пошло бы по-старому. Земля! У них бы не было времени думать ни о себе, ни друг о друге, его скрутило бы еще больше, чем тогда из-за Плешивцы. А из-за него — и ее тоже. Из-за других, из-за тех, кто умер, и из-за тех, кто еще жив. Крестьянской матери такое суждено до самой смерти.

3

Зажмуривается. Ей хочется заснуть, поспать хотя бы немножко, чтобы отдохнуть, набраться сил. Она так устала, больше, чем если бы весь день работала в поле. Спать, спать, спать… Но, едва задремав, видит сон.

— Мама!

Тело ее вздрогнуло, стул под ней заскрипел. В первый момент ей кажется, что она находится где-то в чужом месте, в приемной у врача. Нет, я уже дома, оглядевшись, уверяет она себя. На столике возле постели Тинче тускло светит ночник. Неужели я и впрямь заснула? — испуганно спрашивает она себя.

— Мама!

— Что тебе, Тинче?

— Пить, я так хочу пить.

— Сейчас погрею молока.

— Нет, не надо молока, им не напьешься… Дайте мне воды… или вина.

Воды или вина, что лучше? — размышляет она. Вино придало бы ему сил, если бы после этого его не слабило, как в прошлый раз. Она идет в кухню за свежей водой, добавляет в стакан красного вина, это утолит жажду, а слабить его от этой капли не может.

Тинче пьет медленно, глоток за глотком. С трудом, совсем как при ангине. Она могла бы ему помочь, левой рукой обняв его похудевшее тело, приподняла бы его, а правой держала бы стакан. Но он этого не любит.

— Оставьте, я сам, — огрызнулся он в прошлый раз.

— Больше не хочешь? — спрашивает она, когда он вернул ей недопитый стакан. Тинче не отвечает. Голова его снова падает на подушку, он пристально смотрит в потолок, и глаза у него словно неживые, без всякого блеска.

Она готова заплакать, когда видит его таким обессиленным, истощенным. Она не знает, что ей делать. Хочется ему помочь, она должна ему помочь, но как?

— Я согрею тебе молока или сварю яйцо всмятку, — говорит она тихо и почти умоляюще.

Тинче молчит, будто и не слышит ее. Бог весть, сознает ли он, что она рядом с ним? Как странно смотрит он в потолок.

— Тебе надо поесть, вечером ты почти не ужинал, — продолжает она, не получив от него ответа.

— Есть не хочу, только пить, — недовольно возражает он.

— Нужно что-нибудь поесть, даже если не хочешь. — Кажется, это говорит кто-то другой, не она. — Ты бы гораздо быстрее поправился, если бы ел.

— Мама, я уже никогда больше не поправлюсь.

— Господи, слышал бы это Мартин!

— Мама, я уже никогда больше не поправлюсь… я скоро… умру…

Как будто ножом пронзил он ей сердце, так остро резанули ее эти слова. Тройная боль обрушилась на нее. Прежде всего ее собственная, материнская, своей жизнью пожертвовала бы, если бы можно было сохранить его жизнь, ей легче было бы чувствовать собственное умирание, чем смотреть, как умирает сын. Каждый день ее сердце разрывалось на части. Боже мой, ведь я этого не вынесу, не вынесу, повторяла она. Двух сыновей я уже потеряла, сохрани мне хотя бы этого, боже… А к этой боли прибавлялась еще и боль Тинче. Она догадывалась, что его слова идут от скорби и отчаяния. Как горько они прозвучали! Ему хочется жить, он еще так молод, едва перевалило за тридцать, он так мало взял от жизни и уже прощается с нею. А другие живут, наслаждаются радостями этого мира… И к тому же боль Мартина. Как тягостно ей было день за днем наблюдать его отчаяние. Он был такой, как будто у него продают землю, как будто его осудили на смерть. Земля без хозяина, — для него это было страшнее, чем если бы его вели на виселицу. Чем хуже чувствовал себя Тинче, тем реже отец заходил в его комнату. Он даже у нее — когда они были вместе — не спрашивал, как здоровье сына, лишь впивался в нее взглядом, словно готов был высосать из нее душу. А когда приходил врач, он старался куда-нибудь спрятаться, только вечером спрашивал как бы невзначай: «Что сказал врач?» А вначале говорил: «Я отдам половину земли, только вылечите мне его». О боже, как его скрутило. Если бы он услышал эти вырвавшиеся у Тинче слова, его бы хватил удар.

Не слышал, с облегченьем вздохнула она. Спит. Или просто лежит и пристально смотрит в потолок. Мучается неотвязной, грызущей мыслью: кому останется земля, когда меня не будет.

Еще в ту пору, когда она не сидела по ночам возле Тинче, она много раз слышала, как он вздыхает. Будто у него в груди что-то оборвалось. «Не спишь?» — иногда спрашивала она, вызывая его на разговор; им обоим было бы легче, если бы они поговорили. Но ей не удавалось добиться этого. «Заснешь тут… отстань», — недовольно ворчал он. Позднее она однажды ночью зашла в спальню за чистым бельем, чтобы переодеть Тинче в сухое, и увидела его возле тумбочки, где у него хранилась водка. Он хмуро на нее посмотрел, был недоволен, что застала его с бутылкой в руке. В прежние времена он позволял себе выпить стопку водки только тогда, когда был простужен, если у него болел зуб или он приходил откуда-нибудь вспотевшим, иначе он водки не пил. А вообще он пил одно вино, при этом почти всегда соблюдая меру. А тут из теплой постели за водкой. Она ничего ему не сказала, знала, отчего ему захотелось водки. Он успокаивал свою боль, хотел напиться, чтобы заснуть и во сне забыть о том, что происходит дома. Ой, как его скрутило. А раньше она столкнулась с Мартином у дверей комнаты Тинче, он не решался войти, только прислушивался. «Как он?» — спросил. «Спит», — так же тихо ответила она.

Может, он все-таки слышал? — пугается она. На цыпочках подходит к двери, тихонько отворяет ее. Никого. Однако кухонная дверь прикрыта неплотно, сквозь щель в сени падает желтая полоска света. Может, это она, наливая питье для Тинче, позабыла погасить свет? Если бы раньше Мартин обнаружил ее забывчивость, он бы почти наверняка рассердился за то, что она зря швыряет деньги на ветер; в этот раз он бы, пожалуй, ничего не сказал, может, даже не вспомнил бы, что свет не должен гореть. Но все равно лучше погасить.

Войдя в кухню, она видит, что он сидит возле стола, подперев голову рукой.

— Чего ты не спишь? — боязливо спрашивает она.

Он смотрит на нее как-то потерянно и ничего не отвечает, будто и не понял, о чем она его спросила. И лишь после долгого молчания у него вырывается:

— Думаешь, он правда уже не поправится?

Слышал, осеняет ее тоскливая догадка. И пугает, приводит в замешательство. Она не знает, что ответить. Ей хочется сказать что-нибудь такое, что его утешит, она должна ему это сказать, но разве остались еще такие слова?

— Ты знаешь, тогда я поступил неправильно, — вырывается у него, прежде чем она успевает ему ответить.

— Когда ты поступил неправильно? — удивленно переспрашивает она.

— Не послушался тебя, когда ты меня уговаривала переписать на него землю, — глухо отвечает она.

С тех пор прошло несколько лет. Она была больна, нет, точнее, ей нездоровилось — когда это крестьянке удается по-настоящему поболеть? Она простудилась, и в ней сидела хворь, то ли грипп, то ли что другое. С тех пор как Ленка вышла замуж, она осталась совсем одна, дел у нее было выше головы. Поэтому она не легла в постель, хотя и была такая разбитая, что едва держалась на ногах. Только иногда на две-три минуты присаживалась где-нибудь в уголке, чтобы чуть отпустила ее страшная разбитость, а потом опять ползала по дому, словно осенняя муха. Такой ее однажды и застал Тинче.

— Что с вами, мама? — спросил он. Спросил, как ей показалось, не слишком обеспокоенно, скорее потому, что должен был что-то сказать, увидев, как она среди бела дня дремлет, сидя за столом.

— Что со мной может быть? — недовольно ответила она. — Ноги отказываются служить, а руки словно из свинца. Да ладно, полегчает, если не раньше, так на том свете.

— Надеюсь, дела не так уж плохи, чтобы думать о том свете, — с улыбкой возразил Тинче.

— Видно, я простудилась, вот простуда и сидит во мне, — помолчав, сказала она уже не таким ворчливым голосом.

— Вы бы легли, раз больны, — ответил на это Тинче.

— Как же мне лечь, если на мне все дела? — снова сердито сказала она. — А кто станет варить, убирать, доить коров, кормить поросят, если я буду разыгрывать барыню и из-за всякой простуды ложиться в кровать?

Она измерила его долгим взглядом, ожидая, что он скажет. Он не отзывался, и, помолчав, она продолжала:

— Мне нужна помощь. И не только сейчас, когда я больна, а постоянно; старею я, надолго ли меня хватит? Почему ты не женишься? Годы ведь и тебе прибавляются, да и Пепце тоже. Вы что, на старости лет будете жениться? Пепца тебя ждет и ждет, а ты… В конце концов ей надоест ждать и она выйдет за кого-нибудь другого.

Он ничего не отвечал, только его взгляд говорил, что она коснулась того, чего нельзя было касаться. Она уже было пожалела, что у нее необдуманно вырвались эти слова. Потом ее снова охватила злость. Ну что он все молчит? Ей действительно нужна помощь. Такому дому, как у них, нужны молодые руки, она уже слишком стара, чтобы со всем справиться.

— Куда ж я ее приведу? — через некоторое время вырвалось у Тинче. — А служанкой она и в другом месте устроится.

— Какой служанкой? — изумилась она. — Она будет хозяйкой, а не служанкой.

Слова сына обидели ее. Я ему помеха, уже сейчас помеха, кольнуло ее. Такого она от него не ожидала. Вначале ей хотелось заплакать, потом ее лицо залил сердитый румянец. Она пыталась превозмочь себя, но это ей не совсем удалось.

— Как только ты приведешь ее в дом, я сразу же передам ей поварешку и ключи от кладовых, — резко сказала она. — Я буду ей помогать, а не она мне. Конечно, если вам понадобится моя помощь, если нет, буду просто сидеть у себя в комнате. Могу уйти в нее хоть сегодня. Не бойся, я вам мешать не стану.

Она не знала, понял ли он, что она хотела сказать и почему его слова так ее задели. Его лицо по-прежнему напоминало облачное небо.

— Пока отец будет хозяином, Пепца будет служанкой, если я приведу ее в дом, станете вы нам мешать или нет, — мрачно сказал он. — А я — батраком, — добавил он горько, так горько, что она мгновенно поняла, что его грызет: отец не хотел передать ему хозяйство, переписать на него землю. Просил ли он его когда-нибудь об этом, она не знала. Скорее всего, нет, потому что Мартин никогда об этом не упоминал. А Тинче побаивался отца, не решался спросить его. Он ждал, когда отец сам догадается, что нужно сделать. А тот не догадывался, и это все больше и больше грызло Тинче. Он чувствовал себя батраком, батраком в собственном доме.

— Пока я буду батраком, я не женюсь, даже если мне на шестой десяток перевалит, — продолжал Тинче. — А Пепца… пусть поищет себе другого, если больше не сможет ждать. Я ей уже сказал, почему мы не поженимся.

Новая забота легла на плечи Кнезовки. Как помочь сыну, если Мартин и слышать не хочет о том, чтобы переписать землю на кого-то другого. Я скажу ему, а там пусть бесится, пусть подскакивает до потолка, после долгих размышлений решила она. Но прямо заговорить об этом она не решалась, попыталась подступиться к нему окольными путями.

— Болезнь так и не отпускает меня, едва справляюсь с делами, — сказала она однажды вечером, когда они ушли в свою комнату. — Да и старость дает о себе знать, меня уже на все не хватает, — продолжала она. — Помощь нужна. Лучше всего, если бы Тинче женился.

Вначале он казался озабоченным. Но когда она упомянула, о женитьбе Тинче, он переменился в лице.

— Да ты, раба божья, поговори об этом с Тинче, а не со мной, — сказал он. — Не пойду же я свататься вместо него?

— Я уже разговаривала с нам, он сказал, что ему некуда привести Пепцу, — ответила она.

— Некуда привести?! — изумленно воскликнул он. — Разве в нашем доме не найдется для нее места? До войны мы жили здесь ввосьмером, а сейчас нас всего трое. Старая Гадлеровка, которая, нам помогает, ночует у нас только четыре раза в году, значит, она не в счет.

— Скорее всего, он другое имеет в виду, а не то, что в доме мало места… — неуверенно промолвила она. Она не решалась говорить напрямик, рассказать обо всем, что услышала от Тинче. Но он, похоже, догадался, что у нее на уме.

— Другое, конечно, другое, — проворчал он. — Но ты мне скажи, чего Тинче не хватает. Если ему чего не хватает, то не хватает так же, как и мне, и будет не хватать и тогда, когда он сам станет хозяйничать, — крестьянское хозяйство — это не барская усадьба и не лавка, чтобы тебе люди каждый день приносили деньги. Сама видишь, как в хозяйстве: дай, дай, дай! И никто тебя не спрашивает, откуда ты возьмешь. А от голоду при земле еще никто не умер, значит, Тинче и Пепца тоже не умрут. Даже если у них будет куча ребят, хлеба на всех хватит. В таком случае чего ему не хватает, что он тянет с женитьбой? Боится, что за столом буду считать куски? Или я сейчас отрезаю ему хлеб с выдачи, запираю от него погреб, прячу под замок деньги? Он может открыть шкаф, как ты и я. И точно так же сможет это сделать, если женится; мы и от Пепцы не будем закрывать ни мяса в амбаре, ни денег в шкафу. А переписывать на него землю я не стану, пока могу ходить и работать сам. Приживальщиком Кнезов Мартин не будет. Не будет!

— Записал бы на нас часть дома, выговорил себе Плешивцу, а Тинче сделал бы хозяином, раз он из-за этого не хотел жениться, — медленно продолжает Мартин.

— Разве может Кнезово остаться без Плешивцы? — возражает она. Даже сейчас, когда уже ничего нельзя изменить, она заступается за сына.

— Но я бы записал ее на себя только до своей смерти. И вино было бы общее, а не только мое, и деньги за него лежали бы в том же шкафу, что и раньше. А остаться безо всего, так, чтобы у меня не было ничего своего, я бы не смог, правда не смог.

Его голос глохнет. Он подпирает голову ладонью. Гробовая тишина воцаряется на кухне. Ей кажется, что даже освещение теперь другое, чем раньше. О боже, он до сих пор мучается тем, что было бы, если бы он отказался от Плешивцы, если бы все переписал на Тинче. А Тинче-то уже ничего не нужно.

— Может, и лучше, что ты не переписал на Тинче, — говорит она тихо, с болью. — Сейчас с Тинче было бы так, как есть. Ведь не заболел же он из-за того, что ты не хотел переписать на него землю. Болезнь сидела в нем уже тогда.

Его ладонь почти сердито падает на стол.

— Нет, не лучше, — возражает он. — Если бы я переписал на Тинче, как только ты мне сказала, он бы женился, у него были бы дети, один или даже двое, и у Кнезова был наследник. Ребята растут, как конопля. А до тех пор я бы…

От этих слов ей становится больно. У него сын умирает, а он думает только о земле. Что это за человек? И осталось ли еще в нем что-нибудь человеческое?

Он всегда думал только о земле, говорит она себе. Всегда, всегда, всегда…

Иные видения обступают ее. Он представляется ей другим, более молодым, взволнованным, что-то так сильно встревожило его, что он похож на помешанного. Одет по-праздничному. Воскресенье, он вернулся с мессы. Она ходила к первой мессе, а он — ко второй, это у них как церковная заповедь, она — к первой, он — ко второй, а дети — как сами хотят… Скоро два часа, а его нет, он никогда так долго не задерживался, всегда возвращался к обеду. Сколько раз она выходила на порог посмотреть, не идет ли он, или посылала Ленку. А его все не было и не было. Обедали они без него. А теперь явился такой обеспокоенный. Выпил чуть больше обычного, это по нему видно, но дело не только в вине, она знает. Когда он перебирал, он бывал в хорошем настроении, целый мир готов был обнять и разговорчивым становился, даже болтливым, как будто хотел избавиться от запаса слов, накопившихся в нем за многие дни глубокого молчания. Половину этих слов он сдабривал смехом или по крайней мере шутками, ворчливыми и сердитыми они становились только в том случае, когда она говорила ему что-нибудь обидное. Сегодня он словно навсегда отказался от смеха, как будто в трактире — или в другом месте, там, где он был, — побратался со всеми заботами и бедами этого мира.

Она молча поставила на стол его обед.

— Мы уже поели, не могли ждать тебя так долго, — сказала она ему.

Он словно не слышал ее, на еду тоже не обратил внимания. Потерянно стоит, переводя взгляд с одного на другого.

— Вы знаете, что людей выселяют? — спросил он странным, убитым голосом.

— Я что-то слышал, — ответил Тинче.

— Туда, на юг? — спрашивает она.

— Да, немцы, — подтверждает он.

— Но ведь уже давно выселяют, — отвечает ему она.

— Раньше адвокатов, торговцев, учителей, а сейчас выселяют всех, целыми деревнями, — возбужденно объясняет он. — Людям разрешают взять с собой ровно столько, сколько они могут унести. Все остальное хозяйство приходится оставлять немцам, урожай и скотину тоже. Ты бы могла уйти из дому, если бы нужно было бросить скотину? Кто ее будет кормить и поить?

Таким взволнованным она его еще не видела. Да ведь его удар хватит, беспокоится она.

— Мы, слава богу, под итальянцем, а итальянцы — не немцы, — говорит она, чтобы успокоить его.

Он смотрит на нее; взгляд у него такой необычный, что ей становится страшно.

— Итальянцы ничуть не лучше немцев, только покриводушнее, — отвечает он, нахмуренный и озабоченный. — Немцы сразу показали свое настоящее лицо, итальянцы его еще скрывают. А что будет с нами через год-два?

Он возбужденно шагает взад-вперед, из угла в угол, от стены к стене. Разговаривает скорее сам с собой, чем с ними.

— Как люди могут… взять и уйти, оставить все, даже скотину, и не взбунтоваться… Они должны были бы поджечь, вырубить лозу и деревья, забить скотину… А сделай они это, разве бы это им помогло? Земля-то осталась бы. Этим дьяволам главное — земля, разве им нужны старые лачуги и то, что в них. Если бы можно было уничтожить землю, до того как их выселят, засыпать ее камнями, чтобы больше не рожала. Да и этого мало, надо взорвать ее, так чтобы осталась одна пустота. Если бы такое было возможно, Иисусе, если бы такое было возможно!

Он мечется по комнате. Потом вдруг исчезает. Куда он пошел? — озабоченно спрашивает она себя. Еще чего натворит сгоряча. Она хочет пойти за ним, но что-то давит ей на ноги, так что она не может сдвинуться с места. Пытаясь избавиться от помехи, нащупывает руками одеяло. И понимает, что лежит в постели, что уже ночь. А его все еще нет. Однако, дотянувшись до кровати Мартина, натыкается на его руку.

— Ты что? — спрашивает он сонно. В постели у него голос другой, не такой, как днем, когда он на ногах.

— Я думала, тебя нет, — говорит она. Сейчас и у нее голос другой, не такой, как днем.

— Глупая… где же мне быть?

Потом они молчат. Внезапно сердце у нее начинает учащенно биться.

— Кажется, кто-то постучал? — тихо спрашивает она.

— Кто может стучать?

Они прислушиваются, вернее, прислушивается она, а про него не знает, прислушивается он или нет. Ей снова кажется, что стучат.

— И впрямь кто-то стучит, — шепчет она.

Мартин молчит и не шевелится.

— Ты не пойдешь посмотреть? — помолчав, спрашивает она.

— Зачем мне идти, ведь внизу Тинче, — возражает он.

И правда Тинче, вспоминает она. Она пытается успокоиться и заснуть. Но этот стук продолжает ее тревожить. Ей кажется, что внизу открылась дверь, не в сенях, скорее всего, кухонная. Выходит, Тинче впустил кого-то в дом. Кого?

Некоторое время она борется с собой — ведь Тинче внизу, цепляется она за слова Мартина. Но потом поддается любопытству; впрочем, это скорее беспокойство, чем любопытство. Встает, накидывает на себя самую необходимую одежду и тихо спускается вниз. Дверь в горницу прикрыта неплотно, оттуда слышен разговор. Войдя, она видит у стола трех незнакомых, непривычно одетых мужчин и рядом с ними Тинче. Разговор мгновенно умолкает, четыре пары глаз вопрошающе смотрят на нее.

— Что случилось, мама, зачем вы пришли? — спрашивает Тинче.

— Что могло случиться, просто я слышала, что кто-то пришел, вот и спустилась посмотреть, — отвечает ему она.

Похоже, они в замешательстве, и Тинче тоже. Она хочет спросить его, кто эти странные гости, но в их присутствии не смеет. Только сейчас она замечает, что у всех троих винтовки. Она пугается. И за Тинче боится.

— Раз уж вы здесь, сготовьте что-нибудь для парней, они голодные, и горячее им не помешает, — говорит Тинче.

Этого еще не хватало… да к тому же среди ночи, недовольно думает она. И все-таки отказать не решается. Идет в кухню, разжигает огонь и ставит на плиту горшок с молоком. Разбивает на сковороду несколько яиц. Когда приносит все это в комнату, пришельцев уже нет, за столом сидят Тинче и Мартин. Мартин кажется озабоченным.

— Где это ты был, что только сейчас заявился ужинать? — раздраженно спрашивает она. — Ты думаешь, мать должна тебе готовить посреди ночи?

— Я уже не ребенок, чтобы давать вам отчет о своих делах, — сдерживая недовольство, возражает Тинче.

— Не ребенок, а поступаешь, как ребенок, не подумав, — упрекает его Мартин, — Если бы это были любовные дела с Пепцей или с кем другим, я бы на них просто наплевал. Но те дела, которыми ты сейчас занимаешься, — вещь опасная, парень, опасная не только для тебя, но и для нас.

— А почему для вас? — усмехается Тинче.

— Разве не видишь, что они вытворяют, — вскипает Мартин. — Из-за тебя и из-за твоих дел у нас могут сжечь дом, забрать скотину, а нас согнать с земли, посадить в тюрьму.

— То, что вы говорите, отец, — правда, — отвечает Тинче. — Они могут сжечь, могут согнать нас с земли и сгонят, как согнали тех, кто на другой стороне, сгонят, если мы покорно будем ждать, чтобы они сделали с нами то, что задумали. Но землю они могут украсть у нас только в том случае, если останутся здесь, в Германию или Италию ее не унесут. Так что же нам делать? Мы должны выгнать их отсюда. Вот я и выбрал ту дорогу, которая вам так не нравится.

Мартин не знает, что на это ответить. Ей кажется, слова Тинче убедили его, глубоко врезались в его душу. Ее они взволновали и даже растрогали. Каким голосом парень говорил, как будто заклинал их. Именно поэтому тревога еще сильнее охватывает ее. Ведь это давно беспокоит ее, с того самого раза, как приходили те трое, а сейчас ее словно подкосило. Она не за землю боится, не того, что их дом сожгут, а ее и Мартина куда-нибудь отправят, она боится за Тинче. Неужели он и правда должен ходить по такой опасной дороге? Мартин сказал: «Я боюсь итальянцев или немцев меньше, чем наших, тех, кто думает иначе, чем ты».

— Ох, Тинче, неужели ты в самом деле должен… — вырывается у нее словно глубокий вздох, но она умолкает, не договорив. Ее куда-то уносит. Снова у нее в руках яйца и теплое молоко. И то и другое она принесла Тинче, чтобы он подкрепился, чтобы к нему поскорее вернулось здоровье. Но Тинче отворачивается к стене, когда она уговаривает его что-нибудь съесть.

— Унесите это, воняет, — стонет он. — Я хочу пить, дайте вина.

Когда она возвращается в кухню, в дверях натыкается на Мартина.

— Не ел? — глухо спрашивает он.

— Не мог, — стонет она. Слезы одолевают ее. И вместе со слезами вырывается то, что она так долго душила в себе, то, что зародилось в ней в ту ночь, когда Мартин отчитывал Тинче за избранную им дорогу. — Если бы Тинче не ввязался в это… во время войны… он был бы сейчас здоров, — всхлипывает она.

— Разве ты не понимаешь, он не мог иначе, — отвечает Мартин.

Ох, эти его слова. Сколько раз она их уже слышала. Я не мог иначе… он не мог иначе… Как будто говорил: посмотри на этот мир. Ты можешь представить, чтобы его не было? Тогда и нас не было бы, ни тебя, ни меня, ни всего того, что вокруг.

Это правда, все должно было случиться так, как случилось, бормочет она, возвращаясь мыслями к Тинче. Тинче не мог иначе, скорей всего, действительно не мог, и другие тоже. Но почему такое случилось с нами? Почему Тинче должен умереть? Господи, да ведь он уже умер.

— Мартин, Мартин!

4

Кто-то хватает ее за плечо, словно хочет оттащить в сторону, вытолкнуть из комнаты. Это не Мартин, это кто-то другой ворвался в комнату, лицо искажено, глаза горят, как у дьявола. Господи помилуй, да ведь это же Лукеж, она всегда подозревала, что это он выдал Ивана. Ну а теперь сам себя выдал, это он и был Иудой, Иван — даже мертвый — стоит у него поперек дороги. Лукеж не пускает ее к нему, не дает ему помочь, если ему еще можно помочь.

— Мартин!

— Мамаша, мамаша!

Глаза у нее медленно открываются. Удивленно и обеспокоенно она обводит ими комнату. Все совсем не так, как ей только что привиделось. Тот, кто ее тряс и дергал за плечо, вовсе не Лукеж: это соседка Мерлашка озабоченно склоняется над ней. Иисусе, ведь это она сама в постели, не Тинче.

— Вам приснилось что-нибудь плохое?

— Да, приснилось, — бормочет она. Она вся мокрая и дрожит. Мерлашка вытирает ей лицо, хотя она и не любит этого.

— Пусти, я лучше сама, — говорит она недовольно и тянет у нее из рук полотенце.

— Вы все еще потеете, — говорит Мерлашка.

— Да, немного потею, — бормочет она в ответ.

— Я вскипячу вам молока, согреетесь и подкрепитесь.

— Нет, лучше завари мне липового цвета и добавь вина, мне пить хочется, — возражает она.

— Хорошо, я принесу липовый чай и яйцо всмятку.

Когда Мерлашка уходит в кухню, Кнезовка возвращается к своим. Надо же, они и во сне приходят ко мне, не только когда я их позову, размышляет она. Интересно, когда я только вижу их во сне, а когда и впрямь разговариваю с ними? Все так перемешано, что я уже не отличаю одно от другого. Мой бог, я еще чего доброго с ума сойду, а может, уже сошла.

Я слишком много думаю о них, поэтому все так получается, говорит она себе. Но ведь я не могу иначе. От этой мысли она сама над собой насмехается. Ну вот, я уже и говорю, как он, мелькает у нее.

А снилось мне все точно так, как случилось на самом деле, продолжает размышлять она. Только Лукежа тогда не было, он привиделся мне потому, что Мерлашка трясла меня, и потому, что я так часто вспоминаю его, подозреваю, что он выдал Тинче. Иначе как бы все это повторилось еще раз? Двадцать лет прошло с тех пор, а все так живо во мне, как будто вчера было, как будто происходит сейчас. В те дни Тинче чувствовал себя получше, не задыхался и кашлял тоже меньше. Я спросила его, не хочет ли он поесть: яйцо или что-нибудь другое. Он ответил мне: потом, вначале подремлю. Я оставила его одного, решила, что сон его укрепит. А вернувшись в кухню, и сама немного задремала. Потом сварила яйцо и понесла ему, шла на цыпочках, чтобы не разбудить его, если задремал. С порога я еще ничего не увидела. В комнате было темновато, уходя, я убавила свет. И, только подойдя к постели, заметила кровь на его подбородке и на простыне, лицо белое, как стена, глаза неподвижно устремлены на меня. Все выпало у меня из рук, странно, как я сама не упала. Я и в самом деле позвала Мартина, это было единственное, что в тот момент пришло мне в голову. Ой, как долго пришлось его звать! Или это мне только показалось? Наконец он пришел. На пороге остановился, посмотрел на меня, посмотрел на постель и ничего не сказал. Потом пошел дальше самой обычной походкой, как будто что-то позабыл в комнате у Тинче и теперь пришел за этим. Его походка поразила меня. Неделями он не решался даже войти в комнату, а ждал под дверью, чтобы спросить у меня, как здоровье Тинче, а сейчас ведет себя так, словно ничего не случилось. Теперь я знаю, почему он остался таким спокойным, когда я позвала его к умершему сыну, он покорился судьбе, участи, которая нас постигла, ничего худшего уже не могло случиться. Пока в нем горела искра надежды на то, что сын поправится, он боялся взглянуть на него, чтобы не погасить хотя бы эту маленькую искорку; когда Тинче умер, у него уже не осталось ничего, за что можно было бы бояться; все, что должно было случиться, случилось. Может быть, незадолго до этого у него зародился план, который он попытался выполнить вскоре после похорон. Наверное. Поэтому смерть Тинче потрясла его меньше, чем я ожидала. Он как-то слишком спокойно подошел к постели, положил руку на лоб Тинче, склонился над ним, потом посмотрел на меня, так и не сказав ни слова. И только гораздо позже, много позже — так мне показалось, — уже отойдя от постели, сказал хриплым голосом:

— Нужно кого-нибудь позвать, не можем же мы сами…

— Что не можем? — спросила я, потому что он не договорил того, что хотел сказать. Надо было позвать врача, кто-нибудь должен сходить за врачом, но только не он, не могу же я одна остаться с мертвым сыном. А вдруг он не умер, Иисусе, может, и нет, я только испугалась, испугалась крови и этой мертвенной бледности, мы оба испугались, забилась во мне надежда. Врача, скорее врача…

Мартин куда-то ушел, я осталась одна. Я не решалась подойти к постели, чтобы получше рассмотреть Тинче. Пускай другие, думала я, врач… ведь я ему ничем не могу помочь, больше не могу.

У меня сжималось горло, удушье сдавливало грудь, но слезы никак не могли хлынуть из глаз. В общем-то, в те дни я очень мало плакала, разве что на похоронах, возле открытой могилы. Раньше я роняла слезу-другую. А в тот вечер, когда я в одиночестве сидела возле мертвого сына, даже и такого не было. Больше, чем боль, меня мучил страх, страх, что Тинче уже не успеют помочь, что врач придет слишком поздно; словно именно теперь можно было ему помочь, но в этот момент, кроме меня, в комнате никого не было.

Потом вернулся Мартин, вскоре пришла Мерлашка, а вслед за ней несколько других женщин. С этой минуты и до самых похорон я чувствовала себя так странно, как будто я и не дома вовсе, а совсем случайно оказалась у чужих людей и как будто все то, что происходит вокруг, касается меня только потому, что я вижу это и слышу, о чем говорят между собою окружающие; при этом мне чудилось, что я вижу и слышу все откуда-то издали. Тинче раздели, обмыли и обрядили в темный костюм. Белье на постели поменяли, потому что Тинче в ту ночь лежал еще на постели; одр ему устроили только на следующий день, и цветы тоже принесли позже. Сама я ни к чему даже не притронулась, все сделали другие. Иногда кто-нибудь из женщин спрашивал меня, где что лежит, я отвечала им, но мне казалось, что говорит кто-то другой, не я. Ложилась ли я в эту ночь, нет ли, я уже не помню, скорее всего, нет, и про вторую и третью ночь тоже не помню. Может быть, время от времени я, не раздеваясь, и дремала где-нибудь, давая отдых измученному телу. Ела самую малость. Ничего не делала, только слонялась по дому, бродила взад-вперед как потерянная. Не знаю, делал ли что-нибудь Мартин, наверное, нет, другие ухаживали за скотиной, кто-нибудь из соседей. Готовили тоже соседки.

На следующий вечер приехала Ленка с мужем, детей они не взяли с собой, бог знает почему. Не помню, спрашивала ли я ее что-нибудь о детях, вообще очень плохо помню, о чем мы говорили. Зато помню черный автомобиль, который все три дня стоял во дворе, и то, что мне было с Ленкой не по себе, будто она ненастоящая, будто Ленка — какая-то другая женщина, хоть и моя дочь, а все-таки не та, которая до сих пор приезжала домой, и, уж во всяком случае, не та, которую я когда-то нянчила, случалось, шлепала, если не слушалась, и не та, которую я перекрестила, когда она — невеста — встала передо мной на колени. Может, такой чужой ее делало то, что она была в черном, с серьезным лицом, и какому я не привыкла. Она всегда была веселой, просто не могла удержаться от улыбки. А здесь черты ее лица так странно заострились, словно это была уже не Ленка, даже похожа на нее не была. Когда мы поздоровались, она опустила голову мне на плечо и заплакала. Крупные слезы тронули меня сильнее, чем все слова сочувствия, которые мне пришлось выслушать до сих пор. Ленка и Тинче не очень-то ладили между собой. Пока Ленка была дома, они постоянно ссорились, а когда она вышла замуж, то повторяла: я бы гораздо чаще приезжала домой, если бы не Тинче. Да, Ленка и Тинче не очень ладили между собой, и все-таки его смерть взволновала ее! Разумеется, если эти слезы были искренними. Искренними? Она сама на себя рассердилась. Какой я стала. Еще никогда у меня не возникало сомнений в искренности Ленкиных слез, и вдруг эта странная мысль. Почему бы им не быть искренними? Любая смерть потрясает человека, тем более смерть собственного брата. Ленка вспыльчива, а Тинче был немного насмешливым, поэтому они часто ссорились, а в остальном в их отношениях не было ничего такого, в чем бы я могла их упрекнуть. Сколько раз Тинче говорил: «Почему Ленка не вышла замуж куда-нибудь поближе, тогда бы она почаще приезжала домой». Он любил ее мальчишек. Даже будучи больным, оживлялся, когда они своей возней ставили все в доме вверх дном. Может быть, Ленка с его смертью поняла, что была перед ним виновата, и оттого переживала. Отсюда столько горьких слез. А я сомневаюсь в ее искренности. Тогда мне и в голову не пришло, что за ее слезами могло скрываться что-то кроме скорби, например притворство. Нет, Ленка не была притворщицей, то, что лежало у нее на сердце, так и рвалось наружу. Как и те слезы. Мне стало жалко ее, хотя сама больше, чем когда-либо, нуждалась в жалости.

— Что поделаешь, значит, так должно было случиться, на то божья воля, — утешала я ее. — По крайней мере он больше не мучается, а последнее время он очень мучился, так его душило, — говорила я. — Отец уже не мог входить к нему, я одна за ним ухаживала. Ой, как мне было его жалко, бедного парня. Такой молодой, и такая болезнь. А теперь он от всего избавился. А мы уж как-нибудь перетерпим. Главное, что ты приехала, господи, главное, что ты все-таки приехала.

Это «ты все-таки приехала» я повторяла потом много раз, мне кажется, постоянно, как только мы оказывались наедине. Словно бы я боялась, что она не приедет на похороны. Эти слова так странно вертелись у меня в голове, как будто я и вправду этого боялась, но поняла только тогда, когда мы оказались вместе. И когда это вертелось у меня в голове, я внезапно вспомнила про Ивана. Неужели он не приедет? — забеспокоилась я. До этой минуты я даже не вспоминала о нем, как будто, кроме Тинче, у меня не было ни одного сына, и вдруг внезапно: неужели Иван не приедет? Как только во мне родился этот вопрос, сразу же возникла другая мысль: может быть, он даже не знает, что у него умер брат. Откуда он может знать? Ленке печальную новость, скорее всего, сообщил Мартин, а Ивану?

Потом я почти все время думала только об Иване. Оказавшись с глазу на глаз с Мартином, я спросила его:

— А Ивану ты сообщил, что у него умер брат?

— А куда я ему сообщу? — холодно возразил он.

Я вспомнила, что Иван действительно не оставил своего адреса. Он, конечно, писал, на рождество и на Новый год, на мои именины, но посылал только открытки и к приветам и поздравлениям никогда не приписывал адреса. Мы знали о нем только то, что живет он в Любляне, учится и служит в каком-то министерстве, и все. Поэтому слова Мартина не могли меня задеть, меня задела холодность, с которой он их произнес. Ему все равно, приедет Иван на похороны или нет, возможно, ему было бы приятнее, если бы не приехал, мелькнуло у меня. Он никак не может ему простить, что тот не выполнил его воли, не захотел поступить в семинарию, снова поняла я. Сама я уже давно его простила. Да нет, ведь мне нечего было ему прощать. Я никогда не обижалась на его решение так сильно, чтобы сердиться на него, чтобы не хотеть его видеть, как он, Мартин. Конечно, я хотела, чтобы он выполнил наше желание, но если мальчик не мог… Любить я его из-за этого не переставала. Я любила всех своих детей, любила и Ивана. Правда, тогда я любила его не так, как других, нет, я его любила так же, как и других, только не могла высказать своей любви, мы слишком мало были вместе. Иван был дома меньше других детей, уже в двенадцать лет мы отдали его учиться в городскую школу. Он приезжал домой только на каникулы, а в войну его и в каникулы не было. Так моя любовь к Ивану будто бы покрылась какой-то коркой или чем другим. Иногда я даже забывала, что у меня есть еще один сын. Но под этой коркой была любовь, такая же горячая, как и к остальным. Внезапно корка лопнула, растаяла, и любовь захлестнула меня. Как будто у меня остался один только Иван, только его я и могу прижать к своему сердцу. Тогда я чувствовала свою любовь сквозь горькую боль: Ивана не будет, даже на похоронах не будет. А Мартину все равно, ему даже лучше, если его не будет. Иначе бы он нашел, как придумать сообщить ему, что Тинче умер. И вот бедный мальчик даже не знает об этом.

Потом мне стало казаться, что и люди думают только об Иване. Два или три раза я уловила, что у Ленки спрашивали (меня никто ни о чем не спрашивал, в те дни со мной обращались как с больным ребенком): «А Ивана на похоронах не будет?» «Откуда я знаю, может, и не будет», — отвечала им Ленка. Позже я услышала, что люди и между собой разговаривали об этом. «А Иван не приехал, даже на похороны не приехал». — «Я бы не могла так, как бы ни поссорилась с домашними, а на похороны к брату все равно приехала бы». Ой, какой болью отзывались во мне эти слова!

Но Иван все-таки приехал. Люди, те, кто нес венки, выстроились перед гробом, священники прочитали молитвы, уже подняли гроб на плечи, когда Ленка шепнула мне:

— Иван приехал.

Но даже если бы Ленка не шепнула мне, я бы все равно знала: случилось что-то особенное; в этот момент все люди отвернулись от гроба и священников и стали смотреть на дорогу. Тогда я и увидела Ивана, словно он из какого-то тумана появился.

Так как процессия уже тронулась и священники запели молитвы, Иван не мог ни с кем поздороваться, никому подать руку, даже мне. Он молча стал рядом со мной. Позже, когда мы уже шли, он стал поддерживать меня под руку, видно, угадал, насколько слабы у меня ноги. И на кладбище, возле могилы, когда у меня все тело тряслось от судорожных рыданий, он поддерживал меня. А я, несмотря на скорбь, волнение и слезы, всю дорогу от дома до могилы твердила про себя: господи, главное, что он приехал, что он все-таки приехал.

Иван попытался оправдать свой поздний приезд, когда мы уже сидели на поминках.

— Я не мог приехать раньше, только сегодня утром узнал, что Тинче умер, — сказал он.

— Мы не знали, куда тебе сообщить, — холодно ответил ему отец.

Иван опустил глаза. Молчание прервала Ленка:

— А как же ты узнал?

— Мне сказал Тине Поднебшеков из нижней деревни, — объяснил Иван. — Мне повезло: я рано утром встретил его на улице. «А разве ты не поехал домой?» — удивился он. «А зачем мне ехать?» — спросил я его. «Разве ты не знаешь, что Тинче умер? — еще больше удивился он. И добавил: — Сегодня после полудня похороны». К счастью, мне удалось попасть на утренний поезд.

Главное, что он приехал, господи, что он все-таки приехал, повторяет она про себя, так, как твердила это на похоронах. Не только из-за нас, но и из-за людей. И без того о нем говорили, будто он один виноват в наших распрях.

Мерлашка отвлекает ее от воспоминании, она принесла липовый чай, яйцо и хлеб. Кнезовка садится, Мерлашка покрывает ей плечи теплым платком. Липовый чаи горячий, поэтому она пьет его понемногу, глотками, он ей нравится, и она действительно хочет пить. Увидев яйцо, она хмурится, но берет ложечку, разбивает скорлупу и медленно размешивает мягкий желток с твердым белком и солью. Есть ей хочется гораздо меньше, чем пить, но, несмотря на это, она дочиста выскребывает скорлупу. Хлеб ее не заинтересовал вовсе.

— Хлеб не будете? — спрашивает Мерлашка.

— Нет, я не голодная.

— Все равно надо было съесть, хоть немного, одним только яйцом не подкрепитесь, — уговаривает она.

— Я сама лучше знаю, что мне нужно, унеси это, — отвечает она с тенью недовольства в голосе. Зачем Мерлашка ей надоедает? Она ведь не столько с Мерлашкой, сколько со своими, даже когда ела и пила, думала о них, а не о еде.

Мерлашка молча убирает то, что разложила у нее на постели, однако из комнаты не уходит.

— Ернейчич прислал письмо, пишет, что не приедет за коровой, — сообщает она.

— А почему?

— Наверно, купил в другом месте.

— И пусть себе покупает, не вешаться же из-за этого, — отвечает она с вызовом.

— Конечно, нет, — улыбается Мерлашка. — А корову все-таки продать нужно. С ней одни только хлопоты, а выгоды почти никакой. Из-за той капельки молока, которую вы выпиваете…

— Пусть твой предложит ее мяснику, — говорит она.

— Да он уже говорил с ним. Обещал приехать посмотреть, да не приехал. Нынче мясники интересуются только молодой скотиной, а старых коров не любят.

— Старых коров, — возмущается Кнезовка. — Лучшая Иванова корова, сама знаешь, сколько она дает молока, да еще какого.

— Мясники покупают мясо, а не молоко, — отвечает Мерлашка.

— И пусть себе покупают. Мы и не станем предлагать ему Муру, пусть остается в доме до моей смерти. Для одной коровы у Кнезов еще хватит корма.

— Если бы дело было в корме, мы их бы много прокормили, не только одну, — отвечает Мерлашка.

— Иван кормил девять.

— Потому что сеял на Длинных нивах клевер, — говорит Мерлашка скорее с насмешкой, чем с улыбкой. Она-то знала почему. Новшеств, при помощи которых Иван пытался снова поставить Кнезово на ноги, соседи никогда не одобряли, и Мерлашка тоже. Здешние крестьяне — виноделы, а не животноводы. А на нивах сажали кукурузу, потому что она дает самый большой урожай. Кукурузой откармливают поросят, ее мешают с зерном — на хлеб. Так хозяйствовал и Мартин, Иванов отец. По правде говоря, его занимала только Плешивца, за нее он был готов отдать собственную кровь, и в конце концов он в самом деле ее отдал. А Ивану пришлось хозяйствовать без Плешивцы, хотя раньше все хозяйство Кнезовых держалось на ней. Что только не пытался делать бедный парень, а люди смотрели на его старания скорее с насмешкой, чем с одобрением и благожелательностью. Клевер вместо кукурузы? Ладно, пускай узнает, почем фунт лиха. На скотине в этих краях денег еще никто не нажил. Куда девать молоко, если вблизи нет больших городов, а дороги — тем более железная — далеко? До Ивана у Кнезовых скотина была ничуть не лучше, чем у других. Четыре, пять голов держал в хлеву Мартин, чтобы иметь вдоволь навоза для Плешивцы и для полей, чтобы каждый год можно было продать теленка, телку или корову, чтобы иметь молоко для домашних и для поросят, которых каждый год откармливали и продавали по одному-два гнезда; из молочного продавали одно только масло, сколько удавалось продать. Иван завел темно-серых коров, ездил за ними далеко, в Нотраньску. Уже их цвет не нравился людям, к таким коровам здесь не привыкли. Коровы и ей не нравились, но она не сказала Ивану, парень сам знает, как-никак он закончил сельскохозяйственную школу. А у Ивана действительно не получалось с коровами — молоко некуда было девать, хотя вначале обещали, что в нижней деревне откроют новый молочный пункт, до старого же было слишком далеко. Нескольких коров Иван продал сам еще до того, как уехать из деревни, нескольких продала она, оставила только Муру, потому что та и правда давала молока больше других Ивановых коров и потому что Иван любил ее больше всех.

Между тем Мерлашка ушла заканчивать дела по дому и в хлеву, чтобы потом уйти к себе и заняться своими домашними делами, сварить для своих обед. И ей Мерлашка у себя дома сготовит.

По правде говоря, она даже не заметила, когда ушла Мерлашка, только по тишине, которая воцарилась в комнате, поняла, что снова осталась одна и потому может целиком отдаться своим мыслям.

Она все еще думает об Иване. Бедняга! Для него было бы лучше, если бы он не брал на себя хозяйство. А кто бы его взял, если бы не он? Она сама его уговаривала, чтобы он оставил службу в городе и вернулся домой. Хозяйство не может обойтись без хозяина и крепких рабочих рук. Сама бы она не справилась, даже если б наняла людей, если б нашла их. А кто в наше время хочет оставаться в селе батраком? Хозяином и то не хотят, на собственной шкуре испытала. Но сейчас она уже смирилась с этим, а тогда думала, что всему придет конец, если Кнезова земля будет лежать необработанной, порастет сорняком. Она думала не о себе, не о том, что останется совсем одна, если Иван не вернется домой, она за землю душой болела. За столько лет совместной жизни с Мартином ей передался его дух: земля, прежде всего земля. Поэтому она и уговаривала Ивана взять хозяйство в свои руки.

По сути дела, Иван был похож на Мартина, похож больше, чем все остальные их дети, только Мартин не хотел этого признать. Неужели он и впрямь не заметил сыновней склонности? Мартин видел только то, что хотел видеть, что сам задумал. А раз Иван не мог жить так, как это представлял себе Мартин, он больше не признавал его за своего — за сына еще куда ни шло, но уж никак не за Кнезова. Когда после смерти Тинче он раздумывал, где найти хозяйству наследника, Иван в его мыслях занимал столько же места, сколько прошлогодний снег, — не годится, мол, он для Кнезова, и точка. А ведь тогда парню хотелось остаться дома больше, чем потом, после смерти Мартина, об этом он ей сам сказал.

Бедный парень! Она и сейчас видит, каким чужим он чувствовал себя на поминках. Как будто он не среди своих, не в родном доме и как будто боится — вот-вот кто-то подойдет к нему и спросит: а что ты здесь делаешь? Да, Мартин и правда спросил его, не совсем так, однако прозвучало это ничуть не лучше, и оттого, может быть, еще больше обидело Ивана.

— Когда ты собираешься обратно, в свою Любляну? — Будто гонит его из дому, хотя Мартин, скорей всего, так и не думал.

— Сегодня не могу, поезда не будет, значит, завтра утром, наверно, в доме найдется для меня угол, чтобы переночевать, или нет? — ответил Иван, не столько с издевкой, сколько с горечью.

По лицу Мартина было заметно, что он смутился, хотя только после ответа Ивана понял, каким неприятным был его вопрос. Но исправлять положение он не хотел и потому умолк. А Иван продолжал, повернувшись к матери, как будто рассказывал только для нее:

— Когда я шел с поезда, догнал Понделакова. Он мне сказал, что завтра поедет в Костаневицу. И я с ним. А в Костаневице сяду на какой-нибудь автобус.

Мартин мог бы легко загладить свою неловкость, стоило ему сказать: «Что это тебе ехать с Понделаковым, когда наши кони застоялись в хлеву. Сам я тебя отвезти не могу, но попрошу Ареншекова Тинче, чтобы отвез тебя в Костаневицу, а еще лучше на железнодорожную станцию в Бланцу. Я прямо сейчас ему скажу: «Тинче, ты ведь отвезешь его, не так ли?»

Но Мартин ничего не хотел исправлять. Он заговорил с другими. Ох, как она была сердита на него за то, что он так отнесся к Ивану! Но в присутствии людей она ничего не могла ему сказать — поминки не место для ссор. Она с большим трудом удерживала слезы и смиряла боль, которая копилась в ней.

На следующее утро Иван действительно ушел из дому ни свет ни заря. Только она и услышала, как он встал, как заскрипела дверь в его комнате; Ленка и Мирко еще спали, Мартин тоже, хотя он и привык вставать очень рано, чтобы еще до завтрака убрать в хлеву и подготовить все необходимое для работы на целый день. Она сразу встала, как только услышала, что Иван проснулся. Мой бог, не могла же она допустить, чтобы он ушел из дому голодным. Она хотела и Мартина разбудить, чтобы он попрощался с сыном. Но внезапно в ней проснулось упрямство; вчерашняя злость из-за того, что Мартин так вел себя по отношению к Ивану, еще не прошла. Нет, не стану я будить его, он не заслуживает того, чтобы они пожали друг другу руки; кони застоялись до того, что это им во вред, а парню придется проситься сесть в чужую телегу, сказала она себе. В этот момент у нее мелькнула мысль, причинившая ей еще более жгучую боль: может, это он притворяется, что спит, чтобы не вставать. Не хочет прощаться с сыном.

Иван уже совсем собрался уходить, когда она спустилась вниз.

— Мой бог, не думал же ты уйти так, без завтрака, — упрекнула его она, но мягко и с болью. Он ответил, что не голоден, так рано он никогда не ест. Потом все-таки пошел с ней в кухню, там она поджарила ему пару яиц и заварила большую чашку чая. О чем они говорили, пока она готовила завтрак и Иван ел, она не помнит, помнит только, что припала головой к его плечу, когда они протянули друг другу руки; раньше такого никогда не случалось, ни при прощании с Иваном, ни при расставании с другими детьми, даже с Резикой, когда та уходила в монастырь. Помнит она и то, что хотела проводить его, пройти вместе хотя бы часть пути, она бы и до Любляны пошла с ним, пусть и пешком, но он ей не разрешил. Они попрощались возле порога, и она еще долго-долго смотрела ему вслед.

Когда она вернулась в кухню, туда вскоре пришел Мартин: как будто и вправду ждал, пока Иван уйдет. На столе стояли тарелка и чашка, которые она подала Ивану, лежала начатая буханка хлеба и нож. Мартин все это видел, должен был понять, что Иван ушел, но ему даже не пришло в голову сказать что-нибудь или о чем-нибудь спросить, ни по-хорошему, ни по-плохому. Это вызвало в ней новый приступ злости на него. Теперь они были одни, и она могла бы высказать то, что ему причиталось, но ей казалось, он не заслуживает того, чтобы с ним разговаривать. И она только громче хлопала дверью, а движения ее стали более резкими. Уже давно она так не обижалась на Мартина, как в тот раз, когда он так скверно обошелся с Иваном.

В то утро они не сказали друг другу и десяти слов. Даже с Ленкой и ее мужем она говорила очень мало, не могла же она разговаривать с ними, когда все в ней так и кипело и думала она только об Иване. Ленка видела, что с ней творится, и не навязывалась с разговорами. Никто не навязывался.

Днем, после обеда, когда она уже помыла посуду, Мартин позвал ее в комнату.

— Пойди сюда, то, о чем мы сейчас будет говорить, касается и тебя, — сказал он ей.

Она пришла в горницу, которую Мерлашка наспех прибрала после вчерашних поминок, — Ленка и ее муж сидели за столом, а Мартин возбужденно ходил по комнате. На столе была бутыль с вином и три почти полных стакана. Потом Мартин и для нее принес стакан и наполнил его. С ее приходом они замолчали. Мартин как-то странно смотрел на нее, будто хотел о чем-то попросить. Ленка взяла стакан, чуть пригубила, но тотчас отставила его, как будто ей не хочется вина; Мирко, Ленкин муж, легонько постукивал пальцами по столу.

— Нет, отец, с этим мы не можем согласиться, — продолжил разговор Мирко. — Что я понимаю в хозяйстве? Правда, я родился на селе и мальчишкой, случалось, держал в руках косу или грабли — до плуга дело не дошло, — но ведь этого мало для такого хозяйства, как Кнезово, не так ли? С Ленкой дело ничуть не лучше. Вы ведь отдали ее в школу, а там не учили, как доить коров, да и сами вы ее этому не научили, как она мне рассказывала. В кухне или по дому она помогала, пока была дома, но ведь ни в поле, ни в винограднике не работала.

— Не говори глупостей, кого отец не впрягал в работу, когда на поле или в винограднике не хватало рук, — запротестовала Ленка. — А доить я в самом деле не умею, — призналась она вроде бы смущенно.

— Крестьянки из тебя не выйдет, даже если ты когда-то и держала в руках мотыгу, — возразил ей Мирко. — Да и из меня крестьянина не выйдет, — добавил он.

— Всему человек научится, если захочет, — заявил Мартин.

— Может, это и так, но зачем мне на старости лет учиться крестьянствовать, — ответил Мирко с легкой усмешкой.

— Не говори о старости, даже я, хотя мне вот-вот перевалит на седьмой десяток, не жалуюсь на возраст, — хмуро сказал Мартин.

— И в тридцать пять человек уже немолод, — заметил Мирко. — Во всяком случае, это тот возраст, когда человек уже должен жить с умом, — сказал он. — Вы думаете о земле, а я — о себе, — продолжал он. — Бросить службу, да еще такую службу, и приехать сюда, чтобы надрываться? Ведь надо мной коровы смеяться будут.

— Кнезово — это не лоскут, чтобы кто-нибудь смеялся, если ты поднимешь его с земли, — еще более хмуро сказал Мартин. — Да, с земли, — с горечью продолжал он. — Жаль, что дело зашло так далеко, что хозяйство осталось без присмотра и ждет, не найдется ли на него охотника.

Он тяжело ступал по половицам, но все равно шаг его казался ей усталым, неуверенным. Когда он подошел к столу и взял стакан — он опустошил его одним залпом, — она заметила, что у него дрожит рука. Он сел на угол стола и некоторое время задумчиво смотрел перед собой. Все молчали, как будто собирали силы для продолжения схватки.

— В эти дни я раздумывал и так, и эдак, — снова начал разговор Мартин. — Всю жизнь я дрался за землю, за наше Кнезово, да и сейчас дерусь за него. Кто-то должен взять в руки поводья, когда меня не станет, сказал я себе. Вот я и вспомнил про тебя, про вас; Ленка ведь тоже Кнезова, подумал я. Хотя я не очень-то верил, что ты возьмешься за это. Если говорить в открытую, придется признаться, вообще не верил. Все равно надо ему сказать, слово не лошадь, решил я. Хотя бы для того, чтобы завести разговор. Да, завести разговор, а потом я скажу то, что думаю на самом деле.

Он замолчал и принялся рассматривать одного за другим; его глаза остановились и на ней. Комната снова онемела. Все напряженно ждали, что еще скажет Мартин, и она тоже.

— У тебя два сына, так ведь? — после недолгого молчания с трудом заговорил он.

Ни Мирко, ни Ленка не ответили, только смотрели на него напряженно, с удивлением.

— У вас два сына, — снова повторил Мартин. Подождал еще мгновение и только потом высказал то, что родилось в нем в последние дни. — Одного отдайте мне.

— Как? — удивленно спросил Мирко.

— Чтобы он унаследовал Кнезово, когда меня не будет, — отрезал Мартин.

Минуту-другую все молчали. Потом Мирко сказал:

— Оба еще маленькие.

— Вырастут, а до тех пор придется мне тянуть, — отрубил Мартин.

— Именно это я и хотел сказать, — продолжал Мирко. — Сейчас они еще маленькие, а вырастут, пусть сами решают, захочет ли кто-нибудь из них стать хозяином Кнезова.

— Пускай сами решают, когда вырастут? — усмехнулся Мартин. — Нет, так дело не пойдет, парень, — заявил он. — Мы должны решить это сейчас, все мы. Чтобы знать, что у Кнезова есть наследник, чтобы научить его хозяйствовать, чтобы привязать его к земле, чтобы позднее ему не пришлось решать, принимать Кнезово или нет. Дайте мне Мирко или Славко, все равно которого, но дайте сейчас, а не через несколько лет.

— Сразу же послать его к вам, сейчас… навсегда… чтобы он жил тут? — Ленка начала заикаться.

— Сейчас, навсегда, я же сказал. — Мартин был неумолим.

Ленка и Мирко переглянулись. Ленка то краснела, то бледнела в явной растерянности.

— Нет, этого мы не можем, — через некоторое время сказала она тихо.

— Не можете? — протянул Мартин и подвинулся на стуле, как будто хотел встать. Она побоялась, не кинулся бы он к Ленке, не ударил бы ее.

— Ребенок — это не телок, которого можно отдать из хлева, как только он перестанет сосать, — заговорил Мирко. — Ребенок — это… так сказать, твоя кровь, Ленку это бы убило, если бы он перестал держаться за ее юбку, ну… Вы сами понимаете… С другой стороны, мы же не знаем, какие склонности у них будут, когда мальчишки вырастут. Как бы неладно не получилось — мы исполним ваше желание, а потом всю жизнь будем себя упрекать. Нет, этого мы действительно не можем.

— Не можете, — со вздохом повторил Мартин; не так, как раньше, когда приподнялся со стула и ей показалось, что он поднимет руку на Ленку, сейчас он как-то странно сгорбился, словно его плечи придавили чем-то тяжелым. Он взялся за бутылку, налил только себе, поднес стакан ко рту. Выпил, но не залпом, а медленно, не торопясь; он казался ей совершенно потерянным.

Наверно, и Ленка пожалела его, увидев таким. Мягко, почти сочувствующе она сказала:

— Что вы так беспокоитесь об этом Кнезове, отец? Как-нибудь обойдется.

Если бы она раньше сказала ему это, он был так взорвался, что комната затряслась. Сейчас он только посмотрел на нее, посмотрел печально, с болью, с упреком.

— Чего беспокоюсь? Кому-то надо беспокоиться или нет? — спросил он. — Или бросить хозяйство под ноги первому попавшемуся нищему?

Он молчал, словно выжидал, кто что скажет. Но они молчали, поэтому он сам продолжал:

— Земля должна быть обработана, меня бы хватил удар, если бы наши нивы зарастали мхом, а лоза на Плешивце умирала. Мы остались с Аницей одни. Стареем. Сколько времени мы еще потянем лямку? Пять, десять лет? А потом?

Он уже давно не называл ее Аницей. Так он говорил ей только в первые годы их супружества, а потом — Анна, Анчка, а чаще всего просто «ты», а при других — «она». У нее сжалось горло.

Мирко и Ленка снова переглянулись. Ей показалось, Мирко взглядом пытается подтолкнуть Ленку на какой-то шаг. На Ленкино лицо упала тень, черты заострились, как будто ее что-то внезапно встревожило. Скорее всего, она боялась высказать то, что думала. Сама она никогда бы не решилась заявить Мартину что-нибудь подобное.

— Это ведь правда, что вы стареете, поэтому я и сказала, что зря вы беспокоитесь, — медленно начала она. — Об этом мы уже говорили с Мирко раньше, когда Тинче был жив. Плохо будет старикам, если Тинче умрет, сказал Мирко. А когда узнали, что он и в самом деле умер, повторил: теперь и впрямь будет плохо. Кто станет работать? Отец и мать стареют, что будет, если кто из них заболеет? А если заболеют оба? Кто станет за ними ухаживать? Вот нам и пришло в голову: было бы лучше, если бы вы переселились к нам. Землю продайте или отдайте ее внаем, а сами переселяйтесь к нам. Хоть на старости лет вам будет хорошо…

Мартин широко открытыми глазами, не отрываясь смотрел на Ленку. Потом его словно подкинуло.

— Продать хозяйство, а самому на старости лет скитаться по чужим углам? — вырвалось у него.

— Если бы вы жили у нас, это был бы не чужой угол, — возразила Ленка.

— Чужой, — Мартин почти кричал.

— Тогда постройте себе дом в городе, — вмешался Мирко. — Там, где мы построились, еще продается несколько участков. Вы бы жили рядом с нами; мы бы могли за вами ухаживать в случае надобности, и вы были бы в своем доме, если уж так боитесь чужих углов.

— И этот был бы чужой, — сказал Мартин. — Только эти, только наши двери будут захлопываться за мной. — Он ронял слова медленно и тяжело, как будто бил по наковальне. — Из этого дома, парень, меня только вынесут, сам я отсюда никуда не уйду, — заявил он.

Лицо у него потемнело, он весь горел. Глаза сердито блестели, брови ощетинились. Когда он снова взялся за стакан, она увидела, что рука у него дрожит еще сильнее, чем раньше. Она испугалась, как бы ему не стало плохо от такого волнения. И еще она боялась, не кинулся бы он на Мирко и Ленку с кулаками или со злости не указал им на дверь. «Вон из моего дома и никогда больше не появляйтесь». До той минуты она слушала их разговор не слишком внимательно, с какой-то горькой растерянностью, мысленно оставаясь с Иваном. Вот как он навязывает землю, а про Ивана, единственного, кто после смерти Тинче имеет на нее право, даже не вспомнит; скорее запишет на чужого человека, чем на Ивана, укололо ее. Но сказать она за все это время ничего не сказала, не могла. И потом она тоже ничего не сказала, хотя внутри у нее все дрожало не меньше, чем у Мартина. И как они решились сказать ему такое, как решились предложить, бог мой, да ведь его хватит удар, билась в ней тревожная мысль.

Мартин пытался взять себя в руки. Отставив в сторону пустой стакан, некоторое время пристально смотрел перед собой, потом поднял голову.

— Выходит, с вами ничего не получится, — глухо сказал он. — Ну ладно. Ты права, Ленка, будь что будет. Пока смогу, буду работать, а там…

Он не успел докончить. В сенях послышались шаги, показавшиеся ей знакомыми, на пороге возник Иван. Он не сразу вошел в комнату, а остановился в дверях, переводя взгляд с одного на другого. Они удивленно, ошарашенно смотрели на него, как будто это не он, а его образ на мгновение возник перед ними, и они не могут объяснить почему. Она тоже пришла в замешательство, не в силах собраться с мыслями. Почему Иван внезапно появился здесь, когда он давно должен быть в Любляне, если успел на свой автобус; прошло больше половины дня с тех пор, как он ушел, мелькало у нее в мыслях.

Первой опомнилась Ленка.

— Как это ты вернулся, мы думали, ты уже в Любляне, — сказала она.

— У Понделакова, с которым я вчера договорился, что он подбросит меня, расковался конь, он и не поехал в Костаневицу, — ответил Иван. — Я не знал, что делать. Вот мне и пришло в голову — мир не обрушится, если меня лишний день не будет в Любляне, — продолжал он. — Мне было интересно посмотреть, что переменилось в деревне, пока меня не было; немножко выпили у Ханзы, — рассказывал он. — Потом прогулялся, даже на Плешивцу сходил.

— На Плешивцу, а что ты там искал? — протянул Мартин, и лицо у него стало хмурым, как будто ему что-то не понравилось.

— Ничего, просто так сходил, — ответил Иван. Потом повернулся к ней. — На одну ночь вы мне постелите в комнатке, да, мама? А завтра рано утром я пешком пойду на вокзал. Если уж я смог взобраться в гору, какой черт помешает мне спуститься вниз? — засмеялся он.

Она все еще не могла избавиться от растерянности. Одновременно с этим ее охватило вчерашнее чувство, злость на Мартина за то, что он так поступил с единственным сыном, который у него еще остался. Ему не понравилось, что парень ходил на Плешивцу, как будто у него нет права войти в его виноградник. И еще в ней пробуждалась злость на глупые слова — его, Мартина, на то, как он предлагал свою землю, и на Ленкины, когда она уговаривала их все продать и переехать в город. Как будто не осталось других наследников. Иван бы взял землю, она знает, что взял бы, уже хотя бы потому, что ходил на Плешивцу, видно, что он любит ее, эту Кнезову землю. Разве Ленка ходила туда или, может, Мирко ходил? Наверно, она и дороги на гору не нашла бы. А Мартин всего этого не видит, не хочет видеть. Он и впрямь скорей продаст землю, чем запишет на Ивана. Ох, и задала бы она ему. Но прежде, чем она настолько пришла в себя, чтобы что-то сказать, подал голос Мирко.

— Зачем тебе идти пешком, когда ты можешь поехать с нами, в машине места хватит, — сказал он.

— А когда ты поедешь? — спросил его Иван.

— Сегодня же, через часок-другой, в девять-десять вечера будем в Любляне, — ответил Мирко.

— Куда вы так спешите? — сказала она, не из-за Ленки и Мирко, в этот момент она почти не думала о них, она сказала так из-за Ивана, ей хотелось, чтобы он еще денек побыл дома, как будто это могло устранить все те нелады, которые были между ними.

Иван на мгновение задумался, потом вопросительно поглядел на нее, как будто не знал, понравится ли ей, если он до завтра останется дома. О боже, как он мог усомниться в этом! Ее охватила боль от того, что бедный мальчик чувствует себя дома таким чужим, от того, что он не знает, можно ему остаться или нет. Слезы навернулись у нее на глаза. И тут ее душу вновь резанул холодный голос Мартина:

— Говорят, лучше плохо ехать, чем хорошо идти. А на машине ехать не так уж плохо.

— Это правда, — ответил Иван. — Чего бить ноги, когда можно ехать. Ты сам пригласил, выходит, я не помешаю.

— С чего бы это ты нам помешал? — с улыбкой возразил Мирко.

О чем они говорили в оставшиеся час или два до отъезда, она уже не помнит. У нее времени для разговоров было мало, ей нужно было приготовить ужин и гостинцы для Ленкиных детей. Помнит она только, что Иван все это время был задумчивым, неразговорчивым, каким-то рассеянным. Мартин тоже был задумчивым, хмурым. Скорее всего, никто особенно много и не говорил. Ей было очень плохо при мысли, что они скоро уедут и она бог знает сколько не увидит их. И, мучаясь этой болью, она опять больше всего думала про Ивана.

Когда прощались, повторилось то, что было утром; вышло это ненамеренно, само собой, она снова опустила голову на Иваново плечо.

— Приезжай поскорее, теперь нам с отцом будет так одиноко! — попросила его она.

Она помнит, что это: «Теперь нам с отцом будет так одиноко!» — еще долго после их отъезда звучало в ней. «Теперь нам будет так одиноко, нам будет так одиноко теперь». Она и в самом деле это чувствовала. Ей казалось, что с каждой минутой в доме становится все более одиноко и пусто. В доме, из которого вынесли покойника, всегда остается странная пустота, все кажется, что тебя охватывает какое-то невероятное одиночество. Но до их отъезда она не сразу почувствовала это, рядом были люди, были Ленка и Мирко, был Иван. Теперь они с Мартином остались одни. Ее мысли застыли, окоченели, словно из дома вынесли не одного покойника, словно в эти дни она похоронила всех своих детей.

Боль усиливалась, заполняя все ее существо. Она не оставляла в душе места для обиды на Мартина, которая копилась из-за Ивана. Она словно позабыла, что была сердита на него. Ведь ему тоже нелегко. Пожалуй, одиночество так же давило на него, как и на нее. Может, ему еще тяжелее, чем мне, казалось ей, тяжелее, потому что ему больно и из-за земли, из-за того, что у нее нет наследника. Земля тогда ее ничуть не беспокоила; продай он ее на следующий день, к материнскому горю не прибавилось бы ни одной капли. А Мартин другой, даже если бы на него обрушилась тысяча несчастий, он бы и тогда больше думал о земле, чем о себе. Он сильнее мучается из-за земли, чем из-за смерти старшего сына, а может, в нем обе эти боли соединились в одну, и поэтому она еще страшнее. Ей стало жалко его.

Когда ночью они молча лежали рядом и не могли заснуть, это чувство целиком захлестнуло ее, то было ощущение одиночества и сострадания. Она положила руку на его обнаженное плечо и тихо сказала:

— Теперь нам будет так одиноко, да, Мартин?

Он не ответил, даже не пошевельнулся, только безмолвно и неотрывно глядел в потолок. Хотя в комнате было темно, она знала, что он смотрит в потолок. Она знала, когда его что-нибудь угнетало, он ночами подолгу смотрел в потолок. А так плохо ему еще никогда не было, это она тоже знала. Поэтому даже сквозь тьму видела его задумчивый, озабоченный взгляд, который только кажется обращенным к потолку.

— Мы всегда будем такими одинокими? — почти шепотом опять спросила она.

Он и на это не ответил, скорей всего, просто не знал, что сказать. А она не могла молчать. Мысли ее снова метнулись к Ивану: он был на Плешивце, ему хотелось остаться ночевать дома, а не уезжать с Мирко и Ленкой, только он мог избавить их от того страшного одиночества, которое ожидало их. Уже сейчас так трудно, а всю жизнь?..

— Если бы ты предложил Ивану то, что предложил Мирко и Ленке… он бы согласился… знаю, что согласился, — запинаясь, вымолвила она.

Она чувствовала и слышала, что он зашевелился, приподнялся, обернулся к ней:

— Откуда ты знаешь? Он сам сказал, что согласен? Ты говорила с ним, сама ему намекнула? После всего, что он сделал?

Он говорил хотя и приглушенно, но с возмущением, по голосу было заметно, что ему трудно дышать, что у него перехватывает горло. Она знала: каждую минуту он может вскочить, взорваться, но, к своему удивлению, не боялась его, как прежде.

— Об этом мы не говорили, но я по нему видела, что с ним творится, — спокойно ответила она.

Он молчал. Наверно, хотел успокоиться. Или раздумывал, как ей ответить, чтобы каждое слово было как гвоздем прибитое.

— Послушай, — начал он. — Иван — наш сын, как Тинче, Пепче и Тоне, поэтому он может приехать домой, когда захочет; я не выгоню его из дому, и примем мы его так, как принимаем Ленку и ее семью, можешь ему это сказать или написать. Но земли на него я никогда не перепишу. Никогда!

Опять помолчал и продолжал:

— Пока я жив, не хочу смотреть, как пропадает Кнезово. А после моей смерти… будь что будет.

Он снова умолк, потом сказал тихо, медленно, ей казалось, словно говорил скорее для себя, чем для нее.

— Одинокими? Когда у крестьянина хватало времени думать об одиночестве? И вообще разве… когда-нибудь ты чувствуешь себя одинокой? С тобой земля… и скотина в хлеву… лоза в винограднике. И работа… Будем работать, как работали всю жизнь. Пока у меня еще есть силы, буду работать: в хлеву, на поле, в винограднике. Да, будем работать. А остальное… Что об этом раздумывать! Знаешь, как говорят: до смерти пожить придется. А после смерти… я уже сказал, будь что будет.

Он умолк и снова лег. Сказал то, что хотел сказать, больше он к этому возвращаться не станет, настолько-то она его знает. Может быть, он всю ночь не сомкнет глаз, будет смотреть в потолок и размышлять, но ни единого слова больше не скажет. А ей еще не хотелось молчать, ей было слишком тяжело, чтобы она могла молчать.

— Почему ты думаешь, что хозяйство пропадет, если ты запишешь его на Ивана? Работать он умеет, когда приезжал на каникулы, орудовал и косой, и лейкой, и вилами, ты ведь его во все запрягал. А сейчас он к тому же изучает сельское хозяйство. И землю любит, ты не хочешь это признать, но это так. Как ты думаешь, почему он ходил на Плешивцу? Разве Ленка или Мирко ходили?

Если бы она не сказала ему этого, вряд ли бы заставила его открыть рот. А тут его снова подкинуло на постели. Она даже думала, что он встанет и начнет ходить по комнате; была у него такая привычка, когда бывал очень взволнован. Но он усидел на постели.

— Не знаю, зачем он ходил на Плешивцу, — сказал, — может, полюбоваться красивым видом, у городских это бывает. Но даже если то, что ты говоришь, правда, если он любит землю, этого еще недостаточно, чтобы переписать на него хозяйство. Земля должна тебя привязать, любишь ты ее или нет. — Он замолчал, как будто не знал, как объяснить свои мысли. Потом продолжал, уже по-другому: — Он был предназначен богу, а не земле… настоящего благословения не было бы, если бы я переписал на него.

Это ее удивило. Он на самом деле так думает или только ищет предлог, упрямо не желая уступить? — засомневалась она. Этого она и сейчас не знает. Ей никогда не удавалось заглянуть в самую глубину его души. Но одно она поняла: Ивана он решил отдать в семинарию не потому, что хотел видеть сына священником, а для того, чтобы как можно меньше обременять своего наследника. Она же всем сердцем желала услышать, как Иван отслужит свою первую мессу. А какая крестьянка не желает этого? Сколько раз ей представлялось, как он впервые встанет перед алтарем. Церковь полна цветов и людей, орган торжественно гремит с хоров, в его звучание вплетается чистый голос Ивана. Может быть, его назначат поблизости от родных мест, размышляла она. Тогда он приезжал бы домой, а мы навещали его. Нет, большего счастья она и представить себе не могла. И когда вышло иначе, это ударило ее гораздо больнее, чем Мартина. Но она не перестала любить Ивана, он по-прежнему оставался ее ребенком. А после смерти Тинче она даже сказала себе: может, и к лучшему, что Иван не пошел в семинарию, он был бы священником, не смог бы унаследовать Кнезово. А Мартин ни за что не хотел уступить. Почему он так относился к мальчику? Сейчас в Кнезове все было бы иначе, не будь Мартин таким суровым и упрямым. И в доме, и на дворе уже щебетало бы младшее поколение. А теперь Кнезово покинуто, а Иван… бог его знает, счастлив ли он в этой холодной Любляне.

«Ох, Иван, Иван! Что ты сейчас делаешь, бедный мой мальчик?»

5

Ей кажется, дверь открылась. Мерлашка вернулась, что ли? Уже сготовила обед? Нет, это не ее походка, она ходит иначе. Но все равно она не открывает глаз, чтобы посмотреть, кто пришел. Всем своим существом она еще с Иваном.

Тогда она замечает его. Он стоит возле постели и смотрит на нее. Взгляд все еще задумчивый, печальный, будто до сих пор не смирился с тем, что его постигло.

— Когда ты приехал? — спрашивает она. — Как ты узнал, что я больна?

— А вы больны? — удивился Иван. — Почему же вы не ляжете, если больны?

Тогда и она удивляется. Куда это ее занесло? Когда я встала? — спрашивает она себя. Или я вообще не ложилась, это было в другой раз?

Она сидит за столом и что-то перебирает на нем.

— Не могу же я лечь, если я за все про все — одна, — говорит она. — С тех пор как ты уехал… Хотя бы стул возьми и сядь или на скамейку сядь, — спохватывается она.

— Чтобы вам сон не перебить, — усмехается Иван.

— Да… в последнее время я так плохо сплю.

Некоторое время оба молчат. Она все еще что-то перебирает на столе, только теперь замечает, что это фасоль. Иван сидит за столом на самом краешке скамейки, будто он приехал не в родной дом, где все принадлежит ему, а в гости и хозяева ждут не дождутся, чтобы он ушел.

— А ведь у нас все могло быть совсем иначе, — вздыхает она, видя его таким отчужденным.

Иван смотрит на нее, но ничего не говорит.

— Если бы он был другим, — вырывается у нее почти ожесточенно. — Знаешь, перед твоим приходом я как раз об этом думала.

Иван по-прежнему безмолвно смотрит на нее.

— После того как похоронили Тинче, он должен был переписать на тебя, я ему это говорила. А он предлагал землю Ленке и ее детям.

— Ох, мама, не надо мучиться. — Иван усмехается как-то горько, тоскливо. — Ничего не изменилось бы, если бы я на несколько лет раньше стал хозяином Кнезова. Вы же знаете, что́ меня сломило.

— Знаю. А если бы ты стал хозяином на несколько лет раньше, ты бы не… — Нет, она не допустит, чтобы его слова обманули ее. Почему бы им открыто не поговорить обо всем, что случилось? Неужели она всегда будет ломать голову в одиночку? — Женился бы, тогда девушки еще не отказывались от женихов из деревни, — упрямо заключает она. И продолжает: — Детей бы имел. А когда у тебя есть дети, приходится мириться со всем: и со страданиями, и с нуждой. А Кнезово бы всех прокормило, голодать бы не пришлось. Другие живут, и мы прожили бы. Кто-то всегда будет жить на этих холмах, и через сто лет будет, ведь землю нельзя развеять в прах, чтобы вместо нее ничего не осталось. А людям всегда надо есть и пить. — Она сама удивляется, откуда у нее берутся слова. Так говорить умел только Мартин, а не она. Или она после его смерти прониклась его духом?

Иван задумчиво слушает ее. Потом улыбается.

— Как бы я женился, если у меня не было невесты, а тогда — даже девушки.

Ей кажется, он хочет просто отвязаться от нее. Но она не поддается.

— Нашел бы кого-нибудь, ведь не одна Милка на свете, — возражает она. — Если ты сейчас нашел…

— Для города найдется быстро, такого товара хоть отбавляй. — Он пытается говорить легко, беспечно. И все еще улыбается. Но когда произносит: — А вот для жизни в деревне невесту найти нелегко, — сразу становится серьезным. А когда добавляет: — Даже Милка, хотя и сама из деревни, не захотела… — черты его лица искажаются, словно от боли.

— Тогда, после смерти Тинче, она бы, наверно, согласилась, тогда еще не все рвались на сторону, — отвечает она ему.

— Она была еще слишком молода, и мы только познакомились, — говорит Иван. Тень на его лице стала менее заметной.

— Ты знал ее с детства, она приходила к тетке, — возражает она. — Ты же сам сказал, что рад был видеть ее, когда она была еще ребенком.

— Это другое, вы же знаете, как это бывает у детей.

— Ты уже не был ребенком, — снова возражает она.

— Все равно, — говорит Иван. — Как парень и девушка мы познакомились только после поминок по Тинче, Я ведь вам говорил, как это произошло.

— Нет, — солгала она. Ей захотелось, чтобы он рассказал еще раз. Она готова слушать его весь день и всю ночь.

— Вы помните, на следующий день после похорон Тинче, — Иван и в самом деле поддается на ее уловку, — я рано утром ушел из дому, чтобы уехать с Понделаковым в Костаневицу. А среди дня вернулся. Сказал, что у Понделакова расковался конь, помните? Но это была неправда, я даже не заглянул к Понделаковым. За поворотом я догнал Милку, она ночевала у тетки, не хотела вечером возвращаться домой по пустынной дороге; поминки-то затянулись допоздна.

На поминках мы с Милкой не разговаривали, — продолжает Иван. — Даже не поздоровались. Но взгляд мой все время притягивало на другой конец стола. Какой девушкой она стала! Черное платье придавало ее фигуре особую прелесть. До сих пор я привык ее видеть в пестрых светлых платьях, и вдруг — в черном. Ничего деревенского, совсем как городская, хоть привези ее в любой дом, с радостью подумал я. Она и никогда-то не была коровой, а тогда показалась мне прямо благородной, какой не казалась ни до, ни после этого. Когда на следующее утро я догнал ее за поворотом, у меня снова стало тепло на сердце. Я вмиг позабыл про Понделакова и отправился провожать ее до самого дома. Теперь она уже не была ребенком, и мне не надо было стыдиться, что я с ней иду. Когда мы поговорили о том о сем, я спросил ее, выбрала ли она уже парня.

«Да ведь мы, девушки, не выбираем, — ответила она мне. — Это вы, парни, выбираете, — сказала, — а мы ждем, не сжалится ли кто над нами, — засмеялась. — А если еще и родителям понравится его выбор, мы должны быть рады-радешеньки», — добавила она. «И ты бы согласилась с таким выбором?» — поддразнил ее я. «Откуда я знаю, — сказала. — Наверно, пришлось бы».

Это был такой… игривый разговор. Мне не хотелось его кончать.

«Ну, а тебя кто-нибудь уже выбрал?» — спросил я ее. «Еще никто, наверно, я кажусь парням слишком молодой, кому охота связываться с девчонкой», — сказала она. «Слишком молодой? — возразил я ей. — Девушка никогда не бывает слишком молодой для любви, даже если ей всего шестнадцать лет, — сказал я. — А тебе уже…» «Осенью исполнится восемнадцать», — дополнила она, так как я споткнулся на слове. Тогда я действительно не мог подсчитать, сколько ей лет, а наугад говорить не хотелось, я не знал, как лучше: прибавить или убавить от того, что я ей дал. «А может, я уже кажусь парням слишком старой, — со смехом продолжала она. — Для любви слишком старая, а для замужества слишком молодая. Какая из меня выйдет хозяйка в восемнадцать лет? — Она снова засмеялась, весело, как будто ей совершенно безразлично, любит ее кто-нибудь или нет. Потом ее улыбка стала еще задорнее. — А может, меня потому никто не любит, что я кажусь парням слишком некрасивой, — сказала она. — Ну ладно, вот стукнет мне тридцать, меня выберет какой-нибудь кривоносый старый дед».

Иван умолкает и с некоторым замешательством смотрит на нее. Может быть, у него мелькнуло: что это я рассказываю эти глупости своей матери, наверное, кажусь ей сущим ребенком. Я еще никогда так с ней не разговаривал.

— Так мы болтали всю дорогу до ее дома, и время пролетело очень быстро, — продолжает он. Теперь он говорит медленнее. Раньше он рассказывал так, как будто слова сами срывались у него с языка, а теперь так, словно отбирает, какое из них настоящее. — Когда мы попрощались перед ее домом, я сказал, что буду писать ей из Любляны. Она ответила, что рада, если ей кто-нибудь пишет. Я действительно писал ей несколько раз. Ничего особенного, ни слова о любви, обыкновенные открытки с приветом. А вы говорите, чтоб я на ней женился прямо тогда.

Кнезовка про себя усмехается. Она знает, что Иван сказал ей далеко не все, о чем они тогда говорили с Милкой, вероятно, ему стыдно. А она знает, что́ они еще сказали друг другу. Как будто слышит их разговор.

«Зачем тебе выходить за старого деда? — возражает ей Иван. — Чтобы греть ему ноги, заваривать чай, лечить от кашля, класть на поясницу теплый кирпич?! Не говори глупостей! Такая девушка… Ты как цветущая весна, а говоришь: некрасивая… Если тебя никто не выбрал, я тебя выбираю. Я бы тебя любил, еще как любил…» Понятно, все это он сказал ей тем же тоном, каким они разговаривали. Как это недавно назвал их разговор Иван? Игривым? Но взгляд его выдавал, что за этими словами скрывается нечто большее, чем шутка.

— Быстрая любовь самая надежная, — говорит ему она. — А длинная… знаешь, что говорят о длинной любви? Она была слишком молода? Если бы она не была слишком молодой, чтобы в нее влюбиться, значит, подошла бы в жены.

— Но ведь тогда я еще не был влюблен, — защищается Иван.

— Не был, — смеется она. — Ты и сам не знаешь, когда она приходит, любовь. Как болезнь. Я-то знаю, как это бывает…

Они репетировали пьесу, которую собирались поставить на троицын день в Доме пожарника. Школьницей она иногда играла на сцене, но выступать вместе со взрослыми ей еще не приходилось. И потом не пришлось, отец не разрешал ей ходить по вечерам на репетиции и возвращаться ночью по безлюдной тропинке. От ее дома было добрых полчаса ходьбы до Дома пожарника, где они репетировали пьесу. Если бы соседский Франце не ходил на репетиции, отец бы и тогда не разрешил ей. Но Франце отец доверял. «Если она будет ходить туда с Франце и возвращаться вместе с ним», — сказал отец учителю, когда тот пришел с просьбой разрешить ей играть на сцене. Франце был самым старшим из актеров, ему было уже за тридцать, а вообще он был немного странным парнем. Любил читать, играл в пьесах, он и на спевки ходил, а о девушках даже не думал. Дома его заставляли жениться, нужна была хозяйка, но его трудно было сдвинуть с места. По правде говоря, с ним было скучно. По дороге домой и обратно они говорили только о пьесе, которую разучивали, и о книгах, о тех, которые особенно нравились Франце. Да, Франце отец мог доверить ее со спокойной душой; даже если бы они ходили всю ночь, ничего бы не случилось. Потом Франце сломал ногу и не мог ходить на репетиции. Он играл небольшую роль, и его легко можно было заменить, труднее было заменить ее, так как она играла героиню. Поэтому она ходила на репетиции, хотя отец недовольно ворчал. Первый и второй вечер она возвращалась одна, прибегала домой вся мокрая, потому что спешила изо всех сил, ей было страшно, вернее, не то чтобы страшно, просто она боялась встретить на дороге злого человека. Потом она ходила домой не одна, сама уже не помнит, как случилось, что ее каждый вечер стал провожать Ханза, ее партнер. Может быть, он сам предложил проводить ее, когда она упомянула, как боится ходить по безлюдной тропинке, может, она его попросила, а может, все получилось само собой.

Ох, этот Ханза, Люпшинов Ханза. Ее Ханза. Нет, она не может сказать «ее Ханза», так далеко дело у них не зашло, хотя иногда он и целовал ее по дороге домой, а накануне спектакля поцеловал так, что у нее голова закружилась. Когда на репетиции они изображали парня и девушку, которые любят друг друга, они никак не могли поцеловаться по-настоящему, правильнее сказать, она не могла. «Не так, не так, — кричал учитель-режиссер, — потеплей, понежней, чтобы было похоже на правду, бог мой, ты что, еще никогда не целовала парня?» А кого ей было целовать? Отец отколотил бы ее, если бы такое случилось, узнай он об этом. Да и некого ей было целовать. Разве что когда танцевали «поуштертанц», после продажи вина или на вечеринках у пожарников — отец был председателем Общества пожарников, поэтому ее отпускали на эти вечеринки, но во время танцев чужие губы едва прикасались к ее губам, не там же она могла научиться. Поэтому учитель кричал: «Не так, не так… Бог мой, неужели ты еще никогда не целовала парня?» Он и потом кричал, после того как Ханза по пути домой уже несколько раз поцеловал ее и она сама стала отвечать на его поцелуи. Это и вправду было совсем иначе, чем на сцене, но так поцеловать Ханзу на репетиции ей было стыдно, и она боялась, как бы все не догадались, если она будет слишком откровенной на сцене, что происходит между ними, когда они возвращаются домой.

— Аница, а у тебя уже есть парень? — спросил он в тот вечер, когда в первый раз поцеловал ее и когда она еще не отвечала на его поцелуи.

— Не говори глупости, кто это в меня влюбится? — в замешательстве выпалила она и украдкой взглянула на него. Какое-то странное беспокойство охватывало ее, она сама не знала почему.

Две-три минуты он молчал, наверно, боялся высказать то, что было на сердце. Потом нашел ее руку, по правде говоря, она и не поняла, как ее рука оказалась в его руке; она хотела было вырвать руку, но в ней почему-то пробуждалось желание еще крепче сжать его ладонь и не выпускать до самого дома. Его рука была горячей, слегка потной, а ее дрожала, она вся дрожала, непонятное беспокойство охватило ее с ног до головы.

— А я бы любил тебя, Аница, ой, как бы я тебя любил, только тебя одну, — горячо сказал Ханза, голос у него был глухой, совсем не такой, как в этой сцене, где он объяснялся ей в любви. Бедная ее рука, как она дрожала в его горячей ладони, маленькая птичка, попавшая в западню. Она ничего не ответила на эти его слова, она боялась себя и отца, ой, как бы он зарычал, если бы услышал эти слова, если бы узнал о них, если бы увидел, как они держатся за руки. Она бы вырвала у него руку, но не могла. Она и потом ничего не могла сделать, когда почувствовала, как его руки обняли ее, когда ощутила его горячие губы на своих, которые тоже горели, как будто у нее была лихорадка. Но в тот раз она еще не отвечала на его поцелуи, это случилось на следующий вечер.

Ее Ханза. Он был высокий, на целую голову выше ее, хотя и не очень широкоплечий и крепкий, пожалуй, немного тщедушный, но стройный и совсем не похожий на крестьянского парня. Да он им и не был, хотя родом был из деревни, из маленькой деревни по ту сторону Савы, а в их деревне работал у столяра Клеменшека — у него учился, у него и остался подмастерьем. До этой пьесы они встречались мимоходом, от случая к случаю; именно пьеса их и сблизила. По правде говоря, он нравился ей еще до того, как стал ее провожать. Поэтому на репетициях она и не решалась прижаться к нему так, как этого требовал учитель. «Бог мой, неужели ты никогда не целовала парня?» Ой, как ей было стыдно! Она не решалась посмотреть на Ханзу. У него были большие светло-голубые глаза. Взгляд мягкий, иногда подернутый влагой. Вначале эта мягкость в его взгляде ей нравилась, а позднее — все меньше, ей казалось, что это слишком по-женски, мужчины так не смотрят. После репетиций, когда он, вместе с другими выпивал, в его глазах появлялись слезы, если он говорил ей что-нибудь нежное.

Знаю, конечно, знаю, мысленно подтверждает она. А когда я первый раз узнала, что такое любовь, мне было восемнадцать лет. Как давно это было! Сейчас мне уже перевалило на седьмой десяток. И тот день, когда Иван и Милка так хорошо разговаривали друг с другом, был уже давно. Теперь у Милки — другой, а у Ивана — другая. Бог его знает, счастлив ли он, ведь он снова в ссылке, в этой Любляне, где она никогда не чувствовала себя приятно, даже день и то ей трудно было выдержать в тех стенах, в том шуме. И почему Иван не привез с собой жену, если уж приехал домой? Никогда он ее не привозит. Не ладят они, что ли? Она бы спросила его, да не решается. И кто виноват в том, что они не ладят, Иван или она? Может, Иван и в самом деле не вырвал Милки из своего сердца? Пожалуй, с ней он был бы счастливее. А может, и нет. Если бы она и впрямь его любила, она поступила бы иначе. Бог знает, как было бы, посватайся он к ней тогда, сразу после смерти Тинче. Но прежде Иван должен был стать хозяином, а Мартин и слышать об этом не хотел.

Руки, которые, несмотря на разговор и размышления, усердно перебирали фасоль, замирают. Она поднимает голову и смотрит на Ивана, сидящего на другом конце стола.

— Знаешь, что он сказал, когда я его уговаривала переписать на тебя?

— Отец?

— Да. Мартин. Тебе счастья на земле не будет, потому что ты предназначен богу.

Иван как-то горько усмехается.

— Кто меня предназначил? Он. А такие вещи человек должен решать сам. Я никогда не собирался стать священником. Больше всего мне хотелось остаться дома, при хозяйстве, но для этого был определен Тинче, ведь он был старший. Я знал, что все остальные должны ему уступить, так всюду, даже в больших хозяйствах места хватает только для одного. Я знал, отец отдал меня в школу для того, чтобы я не был помехою Тинче. А почему я должен стать священником? — размышлял я, когда повзрослел, хотя знал, чего вы ждете от меня. Вы всегда говорили мне, что я буду священником, но в младших классах это меня почти не занимало. Школьник живет только сегодняшним днем, лишь бы быть сытым, лишь бы в кармане оказалась монетка на мелкие расходы, лишь бы не нахватать в школе плохих отметок, а ведь я добивался отличных. А в остальном… Какое ему дело, что будет завтра. Священник? Мне даже нравилось, когда мне говорили, что я буду священником. У священников всегда всего завались, пример тому — наш священник, да и другие тоже. Особенно об этом я не задумывался. В шестом-седьмом классе этот «священник» начал меня тревожить. Чтобы я всю жизнь прожил, как наш священник? Нет, не выйдет, сказал я себе. «Кнезов-священник», — говорили про меня, когда я приезжал на каникулы, иногда насмешливо, иногда без тени насмешки, иногда даже уважительно. Сколько раз я слышал эти два слова, когда шел по деревне. «Вон Кнезов-священник идет». Нарочно громко, хотя и делали вид, что говорят между собой. Прямо в лицо мне этого не говорили, в разговоре я все еще был Иваном. В крайнем случае кто-нибудь говорил: «Когда будешь священником…» И дома вы мне иногда так говорили. Ох, как не по себе мне было от этого «священника», где бы это ни говорилось — дома ли, нет ли. «Этого вы не дождетесь», — сказал я себе. Только бы добраться до выпуска, а потом я как-нибудь выкручусь. Я уже тогда подумывал об агрономии.

Она внимательно слушает его. Вот те на́, через столько лет у нее начинают открываться глаза. Как мало знают родители о своих детях, мелькает у нее мысль. Он приезжал домой на каникулы, я заботилась о том, чтобы он не был голодным, иногда украдкой жарила ему яичницу; если, он начинал сильнее кашлять, беспокоилась за него, готовила ему чай, а что у него в душе, что он думает, что чувствует — об этом я никогда себя не спрашивала, это оставалось скрытым от меня, как будто запечатано девятью печатями. Я мечтала о том прекрасном дне, когда мальчик отслужит свою первую мессу, о том, как я буду ходить к нему в гости, и обманывала себя, убеждая, что он очень счастлив, ведь перед ним такая прекрасная дорога, а он отказывается…

— Ты уже тогда не хотел быть священником? — спрашивает она сдержанно, как будто его слова разочаровали ее, хотя она уже давно со всем примирилась. — А мы думали, это ты в партизанах решил не идти в семинарию.

— Партизаны тут ни при чем, — возражает он. — Даже если бы я не пошел в партизаны, я бы никогда не стал священником.

— Не стал бы… Теперь, когда ты мне все рассказал, я знаю, что не стал бы, — задумчиво кивает она, соглашаясь со словами Ивана. — Но тогда мы ничего не знали. Ты не рассказывал, что собираешься делать. Правда, мы никогда об этом не говорили, само собой разумелось, что ты идешь в семинарию. Мартин сказал так же, как сейчас ты: «Лишь бы парень дотянул до выпускного экзамена». Тогда уже шла война, каждый день людей арестовывали, убивали; узнали мы и о люблинских облавах, поэтому все беспокоились о тебе. Мы же не знали, что с тобой. Посылали тебе деньги, если случалась оказия, продукты, ты, конечно, помнишь это, а приехать к тебе не могли. Тоне был в партизанах, для Тинче это было опасно, а отца нельзя было отправить дальше приходской церкви, да и там его видели очень редко. Поэтому мы так поздно узнали, что ты ушел в партизаны. Ты уже с полгода как был в отряде, а мы об этом еще не знали. Когда Луковка, та, что спекулировала маслом и еще бог знает чем, сказала, что не смогла передать тебе посылку, потому что тебя нет на прежней квартире, мы подумали, что тебя арестовали. Мартин ругался как бешеный. А когда узнали, что ты в партизанах, он перестал ругаться, но и разговаривать тоже перестал, целую неделю ходил как немой.

— Я не знал, как вам сообщить, — говорит Иван. — Из Любляны можно было послать письмо, но это могло быть опасным и для вас, и для меня. А из отряда я не мог. Если бы я партизанил где-нибудь на Доленской, я бы вам сообщил, чтоб не беспокоились, а с Горенской никак не мог.

«Связался с партизанами, теперь все изменится, вот увидишь. — сказал отец, когда снова заговорил. — Священника из него не выйдет, и не мечтай, — заявил он. — И что заставило парня послать все к чертям и уйти к этим проклятым лесовикам!» — сердился он. Когда Тоне ушел в партизаны, он ничего не говорил, даже меня утешал, потому что я была не в себе, ты же знаешь, я боялась за него, а какая мать, у которой сын в партизанах, не боялась? «Если пошли другие, значит, и наш должен пойти, всех, верно, не перебьют», — сказал он. Он и на Тинче не сердился, когда тот стал помогать партизанам, даже сам открывал им, когда они ночью стучались в окно. На Пепче он злился, ему не нравилось, что тот подался к белым, но и то вроде бы как-то смирился. А вот с твоим уходом и партизаны он так и не примирился. Когда узнал, что́ ты сделал, даже охладел к партизанам. Я боялась, он станет на сторону Пепче и поссорится с Тинче. Слава богу, этого не случилось, но таким, как раньше, он уже не был. Когда у нас появлялись партизаны, он смотрел на них косо, словно это именно они, те, кто сидел у нас за столом, уговорили тебя уйти в отряд. Потом он даже перестал говорить о тебе, а когда я вспоминала, притворялся глухим. Как будто тебя и нет на свете. Да, он уже тогда стал таким, каким был в ту минуту, когда ты отказался идти в семинарию. Для него ты перестал быть Кнезовым.

— Я знал, что отцу не понравится, если я уйду в партизаны. Но кто тогда думал о таких вещах, у нас была одна мысль, как бы насолить фашистам. Ты себе представить не можешь, что творилось тогда в Любляне. Молокососы-мальчишки на малолюдных улицах разоружали итальянских солдат и офицеров. Мы перерезали телефонные провода, разбрасывали листовки и не пропускали ни одной новости из леса. Каждый стремился поскорее уйти к партизанам. Когда итальянская армия отправилась к дьяволу, больше половины нашего класса ушло в лес. И я не мог иначе, мне было бы стыдно перед товарищами, я бы всю жизнь упрекал себя за то, что сидел за печкой в то время, как другие проливали кровь за родину.

— Юрчетов нам первый сказал, что ты в лесу. До тех пор о тебе ничего не было слышно. На каникулах ты был дома, но в Любляну отправился раньше, чем обычно. Не понимаю, почему ты не ушел в партизаны прямо отсюда. Остался бы на Доленской, поближе к дому.

— Я не мог, мама, нельзя было, — отвечает он. — Я был связан, в Любляне у меня были свои дела, мне не разрешали уйти в партизаны. Ну, а когда все ринулись в лес, тогда и мне позволили.

— Ох, как мы беспокоились за тебя! — говорит ему она. — Даже он, который редко о чем тревожился, и то не мог скрыть беспокойства. «Его арестовали, его наверняка арестовали», — твердил он. Однажды среди зимы к нам занесло Юрчетова. Пришли неожиданно ночью, поесть захотели; с ним было еще трое. Мартин налил им литр вина, я нарезала хлеба и копченой колбасы. Ведь мы с охотой кормили даже тех, кого не знали, а тут Юрчетов. Когда они наелись и напились, Юрчетов спросил меня: «А что, Иван вам пишет?» «Уже больше чем полгода от него нет вестей», — сказала я. «Скорее всего, парня арестовали», — добавил отец. Юрчетов удивленно уставился на нас. «Вы и в самом деле ничего не знаете или притворяетесь?» — сказал он. У меня прямо сердце остановилось. «Откуда нам знать, если от него ни слуху ни духу», — еле выдавила из себя. «А ты что-нибудь знаешь о нем? Расскажи», — попросил отец. «Он в партизанах, если еще жив, — ответил Юрчетов. — В сентябре мы вместе ушли в Доломиты, это недалеко от Любляны, около Полхова Градца, если знаете, где это, — продолжал он. — Ивана сразу же послали на Горенскую, а я еще несколько недель оставался в Доломитах. Неужели вы ничего не знаете?» — удивился он.

Так Юрчетов избавил нас от беспокойства. Снял заботу — не случилось ли чего, почему не пишешь. Зато он прибавил других забот. Теперь я стала тревожиться за твою жизнь. Тоне уже сложил свою молодую голову, не приведи бог, что случится с Иваном, тревожилась я. О чем беспокоился он, твой отец, я уже говорила тебе.

— Я часто вспоминал вас и наш дом, поверьте мне, — говорит Иван, помрачнев; скорей всего, ее рассказ пробудил в нем чувство вины перед родными. — Иногда я с тревогой спрашивал себя: «Что подумают дома, когда узнают, что меня нет в Любляне?» И утешал себя мыслью, что вы все-таки узнали, что я ушел в лес. Разве тогда можно было что-нибудь скрыть? Новости распространялись быстро, словно по телефону.

— Но ведь и после войны, когда все кончилось, мы долго не знали, где ты, — отвечает ему она. — Одни уже вернулись, другие приезжали домой хоть на денек или присылали письма, о многих стало известно, что они погибли, а о тебе снова ни слуху ни духу, хоть бы кто сказал, жив ли ты, нет ли. О господи, как я беспокоилась!

— А я вам написал, наверно, письмо потерялось, — говорит он, все еще хмурясь.

— Ты уже говорил, — отвечает она.

— Я удивился, что никто не ответил, — продолжает Иван. — Не знаю, почему мне не пришло в голову, что письмо может затеряться. Считал, вы обиделись и потому не отвечаете. На меня напало упрямство: ну и ладно, как они, так и я не буду больше писать. И не писал.

— Во мне не было никакой обиды, одна тревога, — говорит она. — А отец от своей обиды не смог отказаться до самой смерти. Как в войну, так и тогда он не разрешал себе думать о тебе. Я расспрашивала и узнавала про тебя, где только могла, а он вел себя так, будто ему до тебя и дела нет. Если бы мы получили извещение о твоей гибели, он бы стал другим, я знаю, он бы оплакивал тебя, каждый день вспоминал, как и о Тоне. А так он, видно, думал, что ты не хочешь домой, что планы, которые он связывал с тобой, погибли раз и навсегда. Ты для него и вправду перестал быть Кнезовым.

— Когда я год спустя приехал домой, он едва подал мне руку, — сказал Иван еще более мрачно. — Я уже тогда почувствовал, что нам с ним не сговориться.

— Я видела, какой он был, — подтвердила она. — Ох, как это меня сразило! Как увидела я тебя на пороге кухни, как услышала твой голос, все вокруг заплясало и я опустилась на стул, а сердце во мне колотилось как бешеное. А потом все во мне заликовало с такой силой, что, казалось, наш дом обрушится, как рушились стены от иерихонских труб. Мой мальчик жив, он дома! Мои слезы падали тебе на плечо. В такие минуты ничто не помогает, и, хотя на сердце у тебя так, что ты готов обнять весь мир, слезы душат тебя. А увидела я его лицо, когда ты с ним поздоровался, все во мне замерло. Ледяное, словно оконное стекло в холодную зиму. После этого и я уже не могла быть с тобой такой, какой была в первые минуты, когда проливала слезы тебе на плечо. Не потому, что я тебя не любила или не радовалась тому, что ты пришел, и не потому, что боялась, что ему не понравится, если я буду очень приветливой с тобой. Я бы ему глаза выцарапала, не побоялась. Не могла я больше радоваться, видя, как он с тобой обошелся. Тебя так долго не было дома, а вот вернулся, живой и невредимый, после того как мы тебя уже оплакивали, по крайней мере я, и он, твой отец, только что на дверь тебе не указал. Что у бедного мальчика на сердце, как ему плохо? — скребло у меня в душе. Вот это и отняло у меня и слова, и смех, это, а не что-нибудь другое.

— Когда отец так холодно пожал мне руку, мне захотелось повернуться и уйти, — сказал Иван. — Я остался ради вас, я знал, что вам будет еще хуже, если я сразу же уйду. Но те дни, которые я провел дома, были для меня такими трудными, что я бы не пожелал никому пережить что-нибудь подобное.

— Они были мучительными для всех, для тебя и для нас, а особенно для меня, — согласилась она. — За весь день вы с отцом не сказали друг другу и десяти слов. Во время еды он держался так, словно у нас в гостях чужой человек. Слава богу, что в доме был Тинче. Он нас спасал. Не знаю, где он нашел столько слов, чтобы хоть чуть разогнать это сумрачное молчание.

— Наверно, у отца в мыслях было только одно: чем я займусь, когда меня отпустят из армии. Он все время сверлил меня взглядом. Но спрашивать не хотел. А я тоже не мог начать разговор. Если бы мы не молчали, может, слово за слово, все бы разъяснилось между нами, вернее, между мной и отцом. Но мы не могли одолеть молчание.

— Считай, из одного упрямства он не спросил тебя, что ты собираешься делать после армии, — перебила она его. — Но было здесь не только упрямство, а обида и злость потому, что ты сам не говорил того, что он хотел услышать: что ты пойдешь в семинарию. Может, он еще не до конца похоронил эту свою надежду. Когда на прощание Тинче спросил, собираешься ли ты идти в семинарию или куда-то еще, я невольно посмотрела на него, глаза у него ожили, широко раскрылись, лицо напряглось, и, хотя он делал вид, что ему безразлично, о чем вы с Тинче разговариваете, он так и навострил уши. Ты ответил, что еще не знаешь, что вначале надо сдать экзамен на аттестат зрелости, а потом уже решать, хотя тебя больше всего тянет к агрономии, и лицо его снова покрылось ледяной корой, толщиной в палец, не меньше.

— Я тогда тоже это заметил. Спрашивал меня Тинче, а мне казалось, что я отвечаю отцу. А он сказал, что я могу поступать как хочу, но чтобы больше я не ждал никакой помощи из дома, получил, мол, все, что причитается. У меня даже сердце сжалось, не из-за его слов, мне было неважно, получу я из дома что-нибудь или нет; у меня сжалось сердце, когда я увидел его лицо, в тот момент я понял: лицо его уже никогда не потеплеет при моем появлении. Но что я мог сделать? Выполнить его волю значило бы заживо похоронить себя.

— Это ты верно сказал, — согласно кивает она, — Его волю, а не его желание. Когда он сказал, что ты получил все, что тебе причиталось, он показал, чего хочет: ничем не обременять Кнезово. Поэтому-то и решил отдать тебя в семинарию. Сколько я думала об этом! Он беспокоился только о земле. И все должны подчиняться только его воле. Ох уж этот старик!

— Не сердитесь, мама, — успокаивает ее Иван. — Ведь он не виноват в том, что был таким.

— Я знаю, — спокойно отвечает она. — Сколько раз я сама себе говорила. Не мог он выпрыгнуть из своей кожи. Для него земля была все. Но что ему мешало после смерти Тинче переписать на тебя землю? Я не верю в то, что он и в самом деле был убежден: не будет здесь тебе счастья, потому что ты предназначен богу. Когда речь заходила о земле, он готов был поссориться с самим господом богом.

Она умолкает. Иван тоже молчит. Лицо у него меняется, теперь оно кажется не таким, как несколько минут назад. Глядя на него, задумчивого и углубившегося в свои мысли, она вдруг понимает, что его угнетает совсем не то, о чем они говорят, им нужно поговорить о чем-то другом, но она не знает, что гнетет Ивана. Ее мальчик так далек от нее, что она даже мысленно не может приблизиться к нему.

Во время этих размышлений она вдруг вспоминает, что позабыла его покормить.

— Боже мой, ну и хороша же я, — говорит она, даже рассердившись на себя. — Ты приехал домой, а мне и в голову не пришло, что ты, наверно, голодный. Подожди, сейчас я тебе что-нибудь принесу.

— Не беспокойтесь, мама, — возражает он. — Я сам о себе позабочусь. Вам надо лежать, раз вы больны. А то еще простудитесь, если встанете.

Надо лежать? Она удивленно смотрит на него. Потом оглядывается вокруг. Она и правда лежит. Иван стоит возле ее постели. А ведь только что они разговаривали, сидя за столом. Или это ее воспоминания о прежних разговорах?

— Когда ты приехал? — растерянно спрашивает она.

— Недавно, — отвечает он. — Вы спали, и я не хотел вас будить.

— Я не спала, — говорит она. — Просто прикрываю глаза, а то жжет. — Она явно растерянна. Потом вспоминает: — Тогда позаботься о себе сам, ведь ты дома. В кухне что-нибудь найдется. И для меня согрей чая, мне хочется пить. У Мерлашки всегда есть заваренный, в голубой кастрюльке с белыми крапинками.

Она снова закрывает глаза. Их и правда жжет, наверно, из-за болезни, которая в ней засела.

6

Она снова слышит скрип двери и шаги, которые приближаются к постели.

— Ты уже согрел чай? — спрашивает она, не открывая глаз. Их все еще жжет, потому лучше держать их закрытыми.

— Нет, я сварила куриный бульон, он вам всегда нравился, — нельзя же вам сидеть на одном чае, — неожиданно раздается в ответ.

На этот раз ее глаза невольно открываются.

— А, это ты, — говорит она, увидев Мерлашку. — А где же Иван?

— Иван? — удивленно тянет Мерлашка.

— Иван, — повторяет Кнезовка. — Он только что был тут. Я сказала, чтобы он поел, а для меня согрел твой чай. Ведь он оставался в кастрюльке, да?

— Иван? — все еще удивляется Мерлашка. — Я его не видела и не слышала. Когда это он приехал, что не попался мне на глаза? Странно, его и ребятишки не заметили, они бы мне сказали.

Теперь и Кнезовка удивляется. И вдруг ее охватывает тоскливое чувство, отчего — она и сама не знает. Удивление и тоска застилают ее взгляд.

— Пойду посмотрю, нет ли его во дворе, — говорит Мерлашка, больше из-за этого взгляда, чем из-за надежды найти Ивана. Через несколько минут она возвращается. — Нет его, нигде нет, — говорит она. — Я же сказала, заметила бы я его или дети бы его увидели. Наверно, это вам опять привиделось. Жар у вас, сны и кажутся явью. Когда я последний раз болела гриппом и меня лихорадило, я во сне всю свою жизнь видела.

— Может, мне и впрямь приснилось. — Кнезовка делает вид, что соглашается. А про себя думает: «Нет, это не сон, сны такими ясными не бывают. Я говорила с Иваном. Ну зачем бы он приходил меня навещать, как те, умершие? Не случилось ли с ним чего? Что, если это было видение?» Пробудившаяся в ней тоска еще сильнее сжимает сердце.

Видение? Нет, это не видение, видения так не являются, мысленно говорит она. Все более сильная тоска охватывает ее. Теперь присутствие Мерлашки даже радует ее; будь она одна, ей было бы совсем плохо.

— Бульон, говоришь, сварила? — спрашивает. — А какую курицу зарезала?

— Да эту пеструшку с белым пятном.

— Ее? — сердито возмущается Кнезовка. — Да ведь она лучшая несушка. И молодая, всего два года. А ты ее зарезала.

— Что же мне было резать — старого петуха? — защищается Мерлашка. Варила бы его полдня, и все равно ничего бы не получилось. Такое разве что для кошки сгодится, а не для человека. Вам нужно молодое, мягкое мясо, чтобы вас подкрепить. Врач велел больше есть, чаем на ноги не поставишь. «Если будет побольше есть, скоро поправится, а иначе болезнь не выгонишь», — сказал он.

Кнезовка вопрошающе смотрит на нее. Врач на самом деле так сказал или она сама выдумала? Что-нибудь, наверное, сказал, но не это. Она хорошо помнит, как он сказал: «Она просто уснет». Говорил он тихо, но она услышала. Все у нее сдает, а вот слух в порядке. Странное дело, говорят, будто у старых людей прежде всего появляется глухота.

Кнезовка хочет умыться перед обедом. Мерлашка помогает ей подняться с постели и дойти до кухни.

— Не могу же я так есть, у меня руки прямо липкие от грязи, — говорит Кнезовка. — Нет, я сама, — недовольно отказывается она, когда Мерлашка хочет ей помочь. — Поищи лучше, чем мне вытереться, — говорит она.

— Если б знала, что вы будете разгуливать по кухне, накрыла бы обед прямо здесь, — сердито ворчит Мерлашка, пока ищет полотенце.

— Да ведь я недолго буду разгуливать, только приведу себя в порядок, — примирительно отвечает Кнезовка.

Они возвращаются в комнату, и Мерлашка поправляет подушку, натягивает и разглаживает простыни, потом помогает Кнезовке лечь в постель. Под спину подкладывает большие подушки, накидывает ей на плечи шаль, потом разворачивает на одеяле белую салфетку. Протянув руку к кастрюльке с бульоном, она чувствует, что та холодная.

— Ну вот, пока мы разгуливали туда-сюда, бульон совсем остыл, придется погреть еще раз, — говорит она.

— Погрей, спешить ведь некуда, — отвечает Кнезовка. Оставшись одна, она мысленно возвращается к Ивану. Нет, это был не сон, говорит она себе. Я на самом деле говорила с ним. Боже мой, неужели с ним что-нибудь случилось?!

Мерлашка вскоре возвращается.

— Теперь бульон теплый, думаю, в самый раз.

— К бульону хороши гречневые клецки, — говорит Кнезовка, не потому, что ей их действительно хочется, а для того, чтобы словами отогнать тоску, вновь охватившую ее при мысли об Иване. Стоило ей упомянуть клецки, как в памяти возникает образ не только Ивана, но и Тоне. Ой, как он любил клецки, а больше всего — гречневые. По правде сказать, они все любили гречневые клецки, и Иван тоже, но Тоне с ними расправлялся, как волк.

«Мама, вы не приготовите мне клецки, гречневые?» — шептал он ей на ухо, как будто Мартин и Тинче не должны слышать, о чем он ее просит. Конечно, она готовила для него клецки, хотя знала, что это отнимет слишком много времени, и боялась, что за это время кто-нибудь ворвется в их дом и случится беда. Ох, какими страшными были эти военные годы, смерть беспрестанно тянула свои руки к ее детям.

— Клецки? — удивляется Мерлашка. — Я бы сварила, если бы знала, что вы будете их есть. В последний раз вы к ним даже не притронулись.

— Да ведь я сказала не потому, что мне их захотелось, — отвечает Кнезовка. — Просто к слову пришлось, вспомнила, что Тоне очень любил гречневые клецки. Его убили в сорок третьем, ты ведь помнишь.

Она замолкает, как будто это причиняющее боль воспоминание лишает ее слов. Мерлашка тоже ничего не говорит. Потом Кнезовка возвращается к прежнему разговору.

— Я сама клецки никогда особенно не любила, через силу ела. У нас дома клецки делали редко, их никто не любил. А ведь с удовольствием ешь только то, к чему привык. С бульоном мне всегда больше нравилась картошка, чем клецки.

— Картошка? — протянула Мерлашка. — Картошки я вам хоть сейчас принесу, мои наверняка но всю съели, я сварила много — словно поросятам. Лучше пускай останется, чем не хватит, всегда думаю я. Сколько добра перевожу на поросят. Если хотите…

— Нет, нет, — перебивает ее Кнезовка. — Картошки я тоже не хочу, не тянет. Поем с хлебом. Он у тебя вкусный.

— А я его на молоке замесила, — объясняет Мерлашка.

— И бульон тоже хороший, очень хороший, — хвалит она Мерлашку. — Ты варишь лучше, чем я.

Однако ест она медленно, будто через силу. Больше говорит, чем ест. Выпало, она дождаться не могла, когда уйдет Мерлашка, а сейчас хочет задержать ее подольше. Боже мой, надо же мне с кем-нибудь поговорить, думает она. На сердце у нее все еще тяжесть.

Когда остается одна, мысли ее снова возвращаются к Ивану. Сколько времени его не было дома? — размышляет она. Три месяца, нет, больше. Он всегда говорил, что любит эти места, а сейчас как будто возненавидел, если и приезжает, остается дома всего-то на денек. А почему он не пишет? Последний раз прислал письмо к моим именинам, а с тех пор прошло три месяца. Бог знает, может, с ним и впрямь что-нибудь случилось.

Я так явственно разговаривала с ним, как будто он и в самом деле был тут, все еще вертится у нее в голове. А что, если это и в самом деле что-нибудь значит? Видно, я так много думала о нем, что мне это привиделось. Или мы разговаривали на расстоянии, в мыслях? Я когда-то читала, что близкие люди могут разговаривать, несмотря на расстояние, что у них рождаются одинаковые мысли. Бог его знает, как все это происходит?

Почему он никогда не привозит с собой жену? — мысли ее приобретают другой оборот. Может, они не ладят? Или она не хочет с ним ехать? Для нашего дома она слишком большая барыня. Как будто ее вынули из шкатулки, такая она, платье на ней — будто она и не живой человек вовсе, — чистое, отглаженное, а ведь на живом человеке всегда что-нибудь запачкается или изомнется, у нее же… И сама как из фарфора, из того тонкого фарфора, который боязно даже взять в руки. Маленькая, бледная, одни глаза живые. И красивые. Темно-голубые, как вымытое дождем небо. Наверно, глаза и привлекли Ивана, ничем другим она его взять не могла. Когда вскоре после свадьбы он привез ее домой, в первый и последний раз, у меня сжалось сердце. Да ведь это же ребенок, а не женщина, подумала я. До тех пор я еще надеялась, что Иван вернется домой, к хозяйству, а теперь моя надежда погасла, как уголек, политый водой. Разве можно этого фарфорового ребенка привезти в Кнезово? Кнезово бы его разбило. Может, у них потому и нет детей, что она такая, фарфоровая. Дети не могут иметь детей. А что это за брак без детей, разве он может быть счастливым?

Женился бы Иван на Милке, у них были бы дети, целая куча детей, как у меня. Ее мысли снова сворачивают в сторону. Мне говорили, что у Милки два мальчика и девочка, у нее ведь была двойня. А в городе детей не хотят, правду сказать, их теперь и на селе не хотят, двое, редко у кого трое. Бог весть, может, и Иван не очень-то хочет. Но будь у него хотя бы двое или трое, у нас все пошло бы иначе. Как бы меня радовал их галдеж.

От этой мысли ее дума словно переносится в другой мир, в прекрасный мир, полный детской неугомонности. Когда-то такой мир был реальностью. По дому гонялись друг за другом Пепче, Тончек, Тинче, Иван, Ленка и Резика. Сколько они дрались, сколько ей приходилось брать палку в руки — только мало они боялись этой палки, знали, она не может ударить больно; а Мартину достаточно было нахмурить лоб, чтобы в доме воцарилось спокойствие, ей этого не удавалось добиться даже с помощью палки, а сколько приходилось утешать их, плачущих. Дела всегда невпроворот, как только голова на плечах держалась, а тут еще дети сердили ее или отнимали время. Но какой пустой оказалась бы ее жизнь, если бы не было детей, не было бы их криков, плача, ссор, болезней и всего, что с ними связано. Если бы у нее вдруг отняли все это — отняли бы жизнь. Да, тот мир был настоящим, а этот, в котором она живет, — воображаемый.

Были бы у Ивана дети… Они выгнали бы из дома одиночество. Разве было бы ей дело до того, что она больна, что смерть тянет к ней руки, если бы в доме были дети? Она дремлет, глаза жжет, ей хочется заснуть, но мешают детские крики, они доносятся то со двора, то с порога, то из сеней, то из кухни. Но она не сердится. Разве может она сердится на детей? На своих сердилась, а на Ивановых не может, пусть себе кричат, пусть гоняются по дому, на то они и дети. Только бы к ней заглянули, хотя бы ненадолго. И они прибегают — то Иванчек, то Тончек, то Тинка, а то и все трое разом. «Бабушка, а вы не встанете?» — «А зачем мне вставать, Иванчек?» — «Нам без вас скучно. И Тончеку надо штаны зашить, мама побьет, если увидит, что он их порвал…» — «Бабушка, я принесла вам колокольчиков, от них все уже белым-бело…» — подлизывается к ней Тинка, знает ведь, что не зря, бабушка заглянет под подушку, достанет какую-нибудь монетку. «Бабушка, а вы расскажете нам сказку?» — «А какую вы хотите, о злой змее или о стеклянном замке?» — «О злой змее, о злой змее». — «Хорошо, но о стеклянном замке лучше». — «Тогда расскажите о стеклянном замке». — «Зато о злой змее длиннее».

Как хорошо могло быть у нас, будь Мартин другим, вздыхает она, снова вернувшись к действительности. Переписал бы он на Ивана, пока было время. Ох уж это его упрямство! Всегда он думал только о земле, а тут даже о земле позабыл. Если бы его и впрямь интересовала земля, он бы переписал, ведь знал же, что самому не справиться, что земля пропадет, если не будет в доме молодых здоровых рук.

— Это ты мне столько раз говорила, что у меня даже уши болят, — слышит она и видит Мартина. — Еще когда я был жив, ты меня упрекала. Как шарманка, все одно и то же.

— А ты опять подслушивал мои мысли? Я же тебе ничего не говорила, только думала.

— Со злостью и враждой в сердце, — возражает он. — Не сделал я по-твоему, вот ты и ненавидела меня все эти годы после его смерти.

— Нет, я тебя не ненавидела, хотя и сердилась на тебя, ох как сердилась, — отвечает она. — Ведь нельзя же ненавидеть и любить в то же время, — добавляет она и умолкает. О любви я не должна была говорить, спохватывается она, такие слова не были у нас в ходу. Даже в первые годы замужества я не говорила ему, что люблю, разве что в медовый месяц. Но любила ли я его на самом деле? Бог его знает, что это значит — любить кого-то. Детей ты, конечно, любишь, а мужа? Я боялась за него, не так, как за детей, но почти так же, беспокоилась, когда долго не возвращался домой. Это и значит «любить кого-то»? Или то, что мне казалось, будто ни с кем другим я бы не смогла жить? И с Ханзой тоже.

Ханза. Снова ей вспомнился Ханза. Неужели она и взаправду не смогла бы жить даже с Ханзой? Раньше смогла бы, пока не знала Мартина, пока не стала Кнезова. Когда ее ладонь была в его руке, ее сердце билось так сладко, что она пошла бы за ним на край света, если б не боялась отца. Но так было только в те дни, когда он после репетиций провожал ее домой. Тогда она не могла дождаться вечера, и весь день губы ее горели от его поцелуев, и она приходила в смущение при воспоминании о нем. Спектакль прошел, и они виделись уже не так часто, огонь стал угасать. Ее все еще охватывало беспокойство, если она слышала его имя, если они встречались, говорили между собой, но, скорей всего, она не открылась бы ему, приди он к ней и позови, страх перед отцом оказался бы сильнее любви. Но она могла бы жить с ним, если бы отец дал согласие на их свадьбу. А когда Мартин посватался к ней — ее спросили, только когда уже все договорились, она позабыла про Ханзу и без всякой боли отправилась на Кнезово. Взгляд у Мартина был твердый, не мягкий, как у Ханзы, и сам он был скорей частью Кнезовой земли, чем человеком, ее мужем, но она очень скоро приросла к нему и сама стала частью Кнезовой земли, а не человеком, не молодой мечтательной девушкой, женщиной, которая могла думать о чем-нибудь другом, кроме работы и детей. Нет, став Кнезовой, она не смогла бы жить с кем-нибудь другим, даже с Ханзой. Было ли это любовью или она просто привыкла, вросла в жизнь Кнезовых и теперь не смогла бы жить в другом месте?

Мартин внимательно смотрит на нее, ей кажется, на его губах появилась легкая усмешка, может, потому, что она сказала, что любила его. Это рассердило ее. Надо бы пропесочить его, сразу позабудет все глупые речи.

— Одно только упрямство да обиды не давали тебе покоя, — говорит она сварливо. — Иван не сделал по-твоему, ты готов был лопнуть от злости. За те годы, что прожила с тобой, я хорошо тебя узнала. Земля для тебя была все, а мы нужны были тебе только для хозяйства. А куда хуже в тебе — упрямство. Если ты что вбивал себе в голову, должно быть по-твоему, пусть бы тебе сам черт поперек дороги встал. Поэтому ты и не хотел переписать на Ивана, из-за своего проклятого упрямства. Теперь-то ты видишь, до чего это нас довело.

Она ожидала, что он вспылит, но уже не боялась его. Раньше боялась, а теперь не боится. Она ждет, может, его злость и бешенство оживят ее.

Но Мартин не сердится. Взгляд у него задумчивый, время от времени останавливается на ее лице, потом снова блуждает по комнате.

— Нет, не из-за упрямства не хотел я на него переписать, — спокойно отвечает он. — Я же тебе говорил, что мне мешало.

— Я знаю, ты сказал, толку от этого не будет, потому что он предназначен богу, — перебивает она его. — Но ведь это была отговорка. Разве это было для тебя важно? В церковь ты, правда, ходил, по воскресеньям и по большим праздникам, но скорее по привычке, чем по желанию. А может, потому, что боялся, как бы не побил град или не свалилась на Кнезово другая беда. Ты и бога готов был впрячь в свое хозяйство.

— Как всякий крестьянин, — отвечает он. — Священники и те его запрягают. Разве они не молятся о дожде, когда засуха, о солнце, когда долго льют дожди? Для чего устраивают крестный ход, для чего страстная неделя? Чтобы бог благословил землю, чтобы она лучше рожала.

Умолкает. Она тоже не знает, что сказать. Когда Мартин начинал такие разговоры, у нее всегда не хватало слов. В рассуждениях она не могла с ним сравняться.

— Я и вправду думал так, как сказал, — возобновляет разговор Мартин. — Только ты не поняла. Мы предназначили его богу. Помнишь, как ты обрадовалась, когда я сказал тебе, что мы отдадим его учиться на священника? Он приносил домой одни пятерки, и учитель хвалил его, будто он сам Соломон, вот я и подумал, зачем парню всю жизнь мучиться с землей и бог знает с чем, если у него хорошая голова и он может постлать себе постель помягче. А у кого постели мягче, чем у приходских священников? Ну, а если парень хорошенько возьмет голову в руки, он сможет стать и кем-нибудь побольше, и под крестьянскими крышами рождались каноники и епископы, думал я. Мы отправили его в Любляну, с двенадцати лет парень потерял связь с землей. Правда, в каникулы он брался за то или другое дело, но этого слишком мало, чтобы научиться хозяйствовать, и уж тем более, чтобы научиться переносить крестьянские тяготы и нажить трудовые деревенские мозоли. Потом он ушел в партизаны, там он этому тоже небось не учился. А после войны — в канцелярию. Как же отдать ему землю?

— Он не только сидел в канцелярии, но и учился, — возражает она. — Изучал сельское хозяйство, агрономию, как это называют. Неужели бы он после этого не смог крестьянствовать?

— Может, и сумел бы. Но вот смог бы? Когда после моей смерти взял землю, оказалось, не умеет и не может.

— Забыл, с какими трудностями ему пришлось столкнуться, — ожесточенно вступается она за Ивана. — Ты сам попробовал крестьянствовать в наше время. И ведь тогда у нас была Плешивца. А Ивану пришлось без Плешивцы…

Она не может говорить. Задыхается, настолько он разозлил ее. О боже, упрекать мальчика в том, в чем он не виноват. И Мартин тоже не может говорить. Из-за Плешивцы у него до сих пор душа болит.

Оба молчат. Лишь через несколько минут Мартин прерывает это налитое болью молчание.

— Без Плешивцы, знаю, — глухо говорит он. — Но дай мне до конца объяснить, почему я не мог переписать на Ивана. Хозяйствовать не умеет, белоручка, как я такому отдам землю, рассуждал я. Чтобы смотреть — пока жив буду, — как он ее проматывает? Нет, этого мне не перенести. Пока я жив, Кнезово будет Кнезовом, а после моей смерти — божья воля, так я себе говорил, и не однажды, а несчетное число раз.

— Вот ты и уложил себя до времени в могилу, а меня — в постель, мне ведь едва перевалило за шестьдесят, а я уже ни на что не гожусь, хотя моя мать в семьдесят все делала, и по дому, и в поле, и в винограднике, — с горечью упрекает его она.

— В деревне всегда так, надрывайся, пока не надорвешься, за работой и умрешь, так было, так и будет, — отвечает он ей.

Когда она смотрит на него, уставшего, с ввалившимися глазами, бледного, ей кажется, он меняется у нее на глазах; он словно старое дерево, подточенное временем, которое не хочет упасть, хотя уже покрыто лишайником.

Она молчит и долго смотрит на него, а он — на нее. Он действительно похож на дерево, замолчавшее потому, что утих ветер. Потом его ветви снова начинают шуметь.

— Знаю, что в последние годы тебе было плохо, хуже, чем всегда, — говорит он, и взгляд его при этом словно бы смягчается. Она ждет: сейчас он скажет ей теплое слово. Ей хочется взять его руку и прижать к себе. Но его взгляд снова становится суровым. — Мне тоже было плохо, — глухо говорит он. — У тебя сердце болело за детей, за Ивана, и у меня за детей, я ведь не бессердечный какой, хотя ты так думаешь, и еще за землю. Она была не такой ухоженной, как раньше. Вдвоем мы не успевали всего, хотя я надрывался как никогда, да и ты тоже. А помощников было не найти, особенно мужчин, женщин мне еще удавалось уговорить, чтобы пришли помочь. Ты, верно, помнишь, как Мерлашка пришла с Длинных нив с полным бочонком вина? Мол, женщины не хотят пить красное вино, а хотят рислинга, сказала она. Рислинг! Я его сам не пил, а им пришлось дать.

Он умолкает. Взгляд становится еще более задумчивым. Потом у него что-то вздрагивает в глазах.

— Видишь ли, когда и на наших нивах буйно зацвели сорняки, когда даже Плешивца стала не такой ухоженной, какой должна быть, тогда мне пришло в голову — бог мой, сколько раз я из-за этого не спал — написать Ивану, чтобы вернулся домой и забрал землю.

— Ты правда так думал? — радуется Кнезовка, как будто время повернуло вспять, как будто бы все еще можно устроить так, как надо. Мартин больше не будет сопротивляться ее уговорам.

— Этого я тебе никогда не говорил, — продолжает он. — Не мог. Да и не решался. Я знал, ты не дашь мне покоя, если я хотя бы словом выдам свои мысли.

— Я знала, ты размышляешь о чем-то особом, это было видно и по твоему лицу, и по глазам, — говорит она ему. — Ты и всегда что-то обмозговывал, но тогда твои глаза и твое лицо были непривычные. Ты казался мне отчаявшимся. Я боялась, не решился бы ты на что дурное, непоправимое, — возьмешь да и продашь землю.

— Нет, до этого бы дело не дошло, — отвечает ей он. — Я действительно думал о том, чтобы… перевести на Ивана. Сколько раз я готов был ему написать. Но мне мешал страх. Я боялся не только того, что парень не умеет хозяйствовать, я боялся, как бы он не стал продавать землю, тогда соседи или кто-нибудь другой еще купили бы, а сейчас не взяли бы, даже если бы ты предложил им даром. Не справится и начнет продавать, беспокоился я. Кусок за куском будет уплывать на сторону, как захочет он избавиться от налогов. Сама знаешь, какими налогами нас облагали, таких никто, кроме нас, и не платил, хотя в округе было еще несколько таких хозяев, как я, а то и покрепче. Вот и ваши, Молановы, были посильнее, чем мы, Кнезовы. А сколько платили они и сколько я? Как будто у меня два или три надела. Прижмем этого кулака, у него сын был в белых, болтали они, когда принимали решение о налогах, я знаю, мне рассказывали. Пепче у них был словно знамя — все норовили помахать. А что Тоне погиб в партизанах, и Иван был в партизанах, и Тинче нажил себе болезнь в концлагере, что наш дом был открыт для партизан, этого никто не хотел и знать; те, кто меня так прижимал, сами-то до последнего служили немцам, а при новой власти решили прикрыться моими мозолями, моим по́том. Оттого-то и командовали не хуже самого императора. Когда я обдумывал, что и как сделать, я спрашивал себя: будет ли лучше, если землю возьмет Иван. Ничуть не лучше, мучило меня. Если они сейчас не хотят знать, что он был в партизанах, то и потом не захотят. Кулак. Прижмем этого проклятого кулака. И его будут прижимать, может, еще посильнее, чем меня. Уже за то, что мы отдали его учиться, на него смотрели косо. «Кнезов-священник». Думаешь, я не слышал их насмешек. Зависть так и лезла из них. Если в людях поселится зависть, от нее не избавиться, пусть уже и нечему завидовать. «Как парень одолеет это?» — вертелось у меня в голове. Земля не закалила его, как меня, чтобы он мог сражаться за нее с самим дьяволом. Парню не выдержать, мучило меня. Чтобы избавиться от налогов и этого клейма «кулак», начнет он продавать участок за участком, а то целиком, бесплатно отдаст землю в эту их задругу[1]. А мне прикажете на все это любоваться?! Это было бы так, будто от живого тела оторвать руки и ноги. Меня сразу бы хватил удар!

— Иван бы справился с ними лучше, чем справлялся ты, — возражает она. — Пришлось бы жаловаться, он бы знал, в какую дверь стучаться.

— Пусть бы стучался в какую угодно, черта с два бы это ему помогло. Ведь им дела не было, сколько можно выжать из нашего хозяйства, им-то были нужны Разоры и Плешивца, так оно и оказалось. Аграрная реформа не дала им права отнять их у меня, повесить на мою шею обвинение в предательстве они тоже не могли, в задругу, которую позднее сами же распустили, я вступать не хотел, вот они и прижимали меня налогами да поставками, норовили стереть в порошок. Их всегда интересовали только Разоры и Плешивца, на остальное им было наплевать, даже на Длинные нивы, хотя земля там ничуть не хуже, чем в Разорах, только уж больно на отшибе. А Разоры манили их, как манят пчел цветущие яблони. Равнинные земли. Их прикупил отец. Каждого горца притягивает равнина, вот и моего отца она приманила, хотя приходилось часа полтора тащиться до поля, а если кони уставшие, и того больше. Но работать там было легче, чем здесь, наверху, и пот твой окупался скорее. По своей воле я бы этих нив не отдал, хотя земли там едва ли с пол-йоха[2] наберется. Ох, как меня мытарили из-за этих Разоров! Не удалось загнать в задругу, приставали, чтобы поменял нивы. Помнишь, предлагали мне больше половины йоха в Мокрицах. Земля там ненамного хуже, чем в Разорах, засухи в Мокрицах не бывает, зато в дождливые годы нижний край поля часто затопляет. Что мне в этой земле? Как я мог променять свою землю на чужую? Когда мне предлагали обменять землю, мне казалось, будто я должен менять своего ребенка на чужого. Разве такое возможно? Какие родители смогли бы это сделать? Я сопротивлялся, сколько мог. Сама знаешь, какой от этого был прок. От задруги я отбивался, пока ее сам черт не забрал, а от государственного хозяйства не удалось. Но Мокриц я не хотел. Менять не буду, сказал я, и заставить вы меня не можете. Берите Разоры, если вам без них нельзя хозяйствовать. А Мокрицы оставьте себе, мне они не нужны, сказал я.

— Ой, каким ты был в те дни, — перебивает она. — Совсем как тогда, когда узнал, что немцы выселяют людей. Я боялась за тебя, да и жалко мне тебя было.

— Не так-то уж они мне и дались, эти поля, — отвечает ей он. — Тогда мы остались одни и едва управлялись с хозяйством. Бессонными ночами, ворочаясь в постели, я много раз думал: я бы с охотой отдал им эти поля, кабы мог поверить, что будут они их обрабатывать, как положено, как обрабатывал их я, пока были силы, да только знаю я, при них земля будет мучиться еще больше, чем при мне. Мне было жалко Разоров, поэтому и не хотел отдавать.

— Землю тебе было жалко, а самого себя — нет, — вздыхает она.

— Крестьянин никогда не имеет права жалеть самого себя, — возражает он.

— Ты должен был подумать о себе хотя бы тогда, когда у тебя отбирали Плешивцу, — говорит ему она. — Или по крайней мере меня пожалеть.

Оба умолкают. Плешивца — их самая больная рана. Может, он думает: я бы трижды умер, только бы Плешивца осталась нашей. Она бы и вовсе позабыла о Плешивце, если бы не потеряла с ней Мартина. Пусть бы и Плешивца провалилась, как и Разоры, пусть бы провалились Длинные нивы и все Кнезово, только бы он остался жив, только бы это его не погубило. О боже, такая смерть! Каждый должен умереть, и Мартин должен был, и к ней самой смерть тоже протянет свою костлявую руку, бог весть кому суждено было умереть первым: ему или ей. Мартин был намного старше ее, может быть, он и ушел бы первым, она бы это перенесла, со смертью спорить не приходится, но пусть бы он умер в своей постели, как положено христианину, а не так, только не так.

— Ты же знаешь, чем была для меня Плешивца, — помолчав, говорит Мартин, словно у него в горле саднит. Умолкает и снова смотрит на нее долгим, задумчивым взглядом. Потом горько улыбается. — Может, ты скажешь: «Она значила для тебя больше, чем мы, твои дети и твоя жена»? Ты была бы не права, если бы так сказала. Землю нельзя сравнивать с людьми. Человек — это одно, а земля — другое, человека любишь по-своему, а землю — по-своему. Правда, крестьянин, когда работает на земле, забывает о своих близких, заставляет и их работать через силу, подымает землю ценой своего и их здоровья. Таким был я, таковы все. Но приди ко мне бог, когда Тинче лежал на смертном одре, и скажи: «Я оставлю тебе сына, если ты отдашь Плешивцу», — я бы отдал ее без раздумья и без сожаления. И за Пепче, и за Тоне я бы ее отдал, за каждого из вас. Но ни за что другое. Плешивца словно приросла к моему сердцу. Ты знаешь, Плешивцу купил мой отец, но такой, какой она была, сделал ее я. Неправда, что я думал только о Плешивце, а про другую землю забывал, я и ее обрабатывал, как надо, но, если грозил град, я боялся только за Плешивцу; если стояла засуха, мне было жаль Плешивцы; день за днем лил дождь, и я проклинал его из-за Плешивцы, а не из-за Разоров или Длинных нив. Другую землю я обрабатывал, потому как это был долг, долг каждого крестьянина своей земле, а за Плешивцей я ухаживал с любовью, как ухаживает девушка за садиком, в котором выращивает гвоздики и розмарин для любимого. Я был влюблен в Плешивцу. Как бы я ни устал, дорога на Плешивцу не была для меня утомительной, как бы я ни надрывался, работа на Плешивце не была для меня трудной. Может, вино с других виноградников было ничуть не хуже нашего, я даже хвалил его, когда мне предлагали попробовать, но про себя я всегда думал: «Оно не такое, как наше, наше тоньше, слаще, и крепче, и на вкус лучше». Я и в свое вино был влюблен. Поэтому было мне так трудно, когда мне предложили поменять Плешивцу на больший виноградник на Веселой горе. Я упирался не потому, что Веселая гора намного дальше от нашего дома, чем Плешивца, не потому, что и места, да и земля там хуже, об этом я даже все то время, пока шла тяжба за Плешивцу, ни разу не подумал. Я думал только о том, что не могу променять Плешивцу, потому что не могу жить без нее, не могу отдать Плешивцу, даже если бы на Веселой горе был золотой рудник. К тому же мне сказали, что на Плешивце, на всех виноградниках устроят большой фруктовый сад, целую плантацию. «А как же лоза?» — спросил я. «Лозу вырубим, а землю заново перепашем», — ответили мне. Вырубят мою лозу, ту самую лозу, которую я сажал. Она была для меня как мои собственные дети. У меня сердце кровью обливалось, если я весной замечал на винограднике сухую ветку. Почему она высохла: может, когда окапывали, подрубили корень, или не хватало питания, или заболела лоза болезнью, опасной и для других, тревожился я. Я тут же шел за мотыгой и выкапывал лозу. Но щербин в моем винограднике не было, сама знаешь, что каждый год я подсаживал новые кусты. И вдруг: лозу мы вырубим. Как будто сказали: а тебя мы убьем. Представляешь, каково мне было. В те дни я не мог ни спать, ни есть. Меня вызывали в общину, в задругу, в город, в суд, но меня бы не затащили на виноградник даже парой коней. Я и к воскресной мессе не ходил, чтобы по пути или перед церковью не слышать разговоров об этой проклятой плантации, которую хотели устроить на месте наших виноградников. Остановит ненароком кто на дороге да и спросит: «А ты, Кнез, будешь менять Плешивцу? Не поменяешь, станешь упираться? Не поможет, ведь они все равно сделают по-своему». Или позлорадствует: «Теперь Плешивце конец, Мартин». Нет и нет, я ничего не хотел слышать, даже думать не хотел. Было бы можно, я бы заперся в подвал, чтобы света белого не видеть. Я боялся, что помешаюсь.

— Ох, — стонет она. В один миг к ней возвращаются эти страшные дни. Он и правда был как помешанный. Даже работать по-настоящему не мог, все что-то перебирал и слонялся из угла в угол, словно лунатик. Из дома в хлев, подбросит в ясли охапку сена, вдоволь скотину не накормит, и назад в дом. Время от времени куда-то исчезал на несколько часов, на полдня, а то и на весь день, я беспокоюсь за него. А возвращался, казался еще более потерянным, чем раньше. «Где ты был?» — спрашивала я его, чтобы вытянуть из него хотя бы несколько слов, потому что в те дни он даже не разговаривал, все нужно было вытягивать из него силком. «Да ходил в лесок, искал палок на колья». — «Не был же ты там целый день». — «Значит, не был, раз ты говоришь». Она знала, он был на Плешивце, но сам бы он ей в этом не признался, даже если бы она вытягивала это признание калеными щипцами. Он ни разу не заговорил с ней о Плешивце, да и она не решалась ему напоминать. «Обед ждет не дождется, а тебя все нет и нет, перестоялось все», — говорила ему она. Он не отвечал. «Сварить еще что, может, хочешь колбасы или яиц?» — тормошила его она. «Я не буду есть, не хочется», — сухо отвечал он. «Мой бог, что-нибудь ты должен есть, иначе протянешь ноги, и так от тебя остались только кожа и кости». «Черт возьми, оставь меня в покое, что ты лезешь мне в душу», — раздраженно отвечал он. Такими были те дни. После нескольких дней бродяжничества и безделья он изо всех сил принимался за работу, как будто бы хотел за один день наверстать упущенное и все, что предстояло сделать до осени. Она снова волновалась. «Пожалей ты себя, надорвешься, надсадишься», — пыталась образумить его она. А он снова: «Черт возьми, неужели ты не перестанешь каркать, дай мне делать по-своему».

— Когда меня скрутило так, что я некоторое время не знал, ни куда податься, ни что делать, — продолжает Мартин, — когда мне больше всего хотелось прыгнуть в омут, чтобы избавиться от этого ужаса, пришел Павел Кржанов и выложил новость: идут, дескать, к Плешивце машины. Ты, конечно, помнишь тот день. Мы оба были в кухне, ты чистила картошку, а я рылся в ящике стола, кажется, искал тот самый ножик. На пороге кухни показался Павел; вначале в дверях стало темно, и только потом я разобрал, что это он.

— Небось сейчас на Плешивце рубят и пашут, я видел, как шли они наверх со своими чудищами, — оказал он каким-то странным голосом.

— Что рубят? — переспросил я, не понимая, что он хотел сказать.

— Лозу.

Меня садануло, словно со мной уже тогда случился удар. Я не мог ни пошевелиться, ни слова вымолвить. Бог знает, сколько я, не отрываясь, смотрел на Павла. Потом все во мне вскипело, поднялось, как молоко на горячей плите, если за ним не следить. Что я мог, кроме того, что я сделал, ведь я уже был сам над собой не хозяин.

— Ох, — снова стонет она. И внезапно видит его таким, каким он был в тот момент, когда кинулся к двери. Видит и себя. Все, что она тогда чувствовала, воскресает в ней. «Черти!» — хрипло выругался он. А лицо было такое, будто в нем не осталось ничего человеческого. Тут и она почуяла, им угрожает что-то страшное, у них не просто отберут Плешивцу, случится что-то еще страшнее. «Или его хватит удар, или он кого-нибудь убьет», — промелькнуло у нее. Она бросилась за ним, что было сил. «Нет, Мартин, нет!» — кричала она. Но он был как глухой. Она догнала его только возле горы. «Ради бога, Мартин, не ходи, прошу тебя, не ходи, таким не ходи». Она хотела удержать его, но упала и смогла дотянуться только до его ног. Она судорожно цеплялась за них, как будто просила помощи для себя. «Не делай глупостей, Мартин, силой ничего не добьешься», — молила она. Он пытался освободиться, оттолкнуть ее от себя, но она не выпустила бы его, разве бы он отсек ей руки. Тогда и произошло то страшное, от чего ее руки опустились и мольбы затихли. Он ударил ее, первый и единственный раз в жизни. Сколько бы за эти годы они ни огрызались друг на друга, сколько бы ни ссорились, ни таили один на другого злобу, сколько бы ни выходили из себя, никогда он ее не ударил. И сколько она жила с ним, она была твердо убеждена, что он не сделает этого, даже если она сама набросится на него с кулаками, даже если будет проматывать его достояние или плохо заботиться о детях. Она знала, есть такие мужья, которым не стыдно ударить жену, а есть и настоящие скоты. Понделашка, например, несчетное количество раз среди ночи прибегала к ним, спасаясь от кулаков мужа. Слава богу, такого мне не довелось узнать, говорила она себе. И за это уважала Мартина. И вдруг это случилось, и ей почудилось, что до этого он всегда только притворялся, что показывал себя не таким, каким был на самом деле. Это было больнее, чем если бы он ударил ее плетью, до полусмерти избил ее. Наверно, вся кровь отхлынула от ее лица. Даже сейчас при воспоминании об этом она бледнеет.

Мартин онемел, глаза у него забегали. Не иначе, он понял, что воспоминание причинило ей боль. И тут же угадал какое.

— Это было нехорошо, знаю, нехорошо, — сокрушенно говорит он. — Простился с тобой кулаками. Но я не сознавал, что делаю, не сознавал и того, что ударил тебя. Потом, когда я спешил к Плешивце, я уже не думал об этом. Но какая-то тяжесть лежала у меня на сердце, не только из-за Плешивцы, нет, другая. Тогда я не мог понять, что меня мучает, а теперь знаю: мне было нехорошо, потому что я тебя ударил.

Он как будто оправдывается, как будто просит у нее прощения. Она не скажет ему, какую муку причинил ей тот удар. Она еще тогда так решила. Не в тот момент, когда он умчался от нее. Тогда в ней не было ничего, кроме обиды и унижения. Пусть бесится, пусть его хватит удар, пусть его убьют, пусть арестуют за его безрассудство, какое ей дело, убеждала она себя, когда, подавленная, возвращалась домой, и потом, когда занималась домашними делами, если можно назвать делами ее бестолковое это копошение. Но чем дальше уходило время, тем сильнее становилось ее беспокойство. В конце концов оно так скрутило ее, что она даже копошиться не могла, даже не могла плакать. Едва удерживала себя, чтобы опять не кинуться за ним. Но как ей было его догнать, если он был далеко, может на самой Плешивце. Уже слишком поздно, чтобы что-нибудь предотвратить. Если что и случится, то случится наверху, сказала она себе. Так и оказалось.

Какой она была в те часы, пока ждала его, передать словами невозможно. Но она видит все, как было. Она сидит за столом: ноги отказались ее слушаться, и она должна была сесть, потерянная, встревоженная, ей хочется плакать, но даже слезы перестали повиноваться. И его она видит таким, каким видела, когда мысленно поднималась вместе с ним на Плешивцу. Ведь он до верху не доберется, свалится, беспокоилась она. И видит людей, которые удивленно оглядываются на него. «Мы думали, он сошел с ума», — рассказали ей потом. И слышит голоса: «У него Плешивцу отнимают, поэтому он такой», «Еще кого-нибудь убьет». Но никто не поспешил за ним остановить его, уговорить не ходить дальше, вернуться домой, чтобы не случилось чего дурного. Некоторые не смогли скрыть злорадство: «Он так похвалялся этой своей Плешивцей, вот теперь и получил», «Не хотел подписать, а у него отобрали, как и у других». Она видит Берце, их соседа, он тоже не хотел подписывать. Наверное, и ему кто-нибудь сказал, что уничтожают его виноградник. Еще вчера он клялся и божился, что скорее убьет себя, чем отдаст Плешивцу, но раньше сдохнет кто-нибудь другой, а сейчас и он как в воду опущенный. «А ты не пойдешь за Кнезом, видел, как он дует на Плешивцу?» — спрашивают его. «А чего ходить, разве это поможет?» — сокрушенно отвечает он. «Дадут тебе другую землю, перебьешься», — пытаются утешить его. «Ох, как далеко эта земля», — со вздохом отвечает он.

— Почему ты не остался дома, как Берце? — Она вздыхает и печально смотрит на него.

— Не мог, я же не Берце, — возражает он. — Я бы задохнулся, если бы остался. Мне и так всю дорогу не хватало воздуха, не из-за одышки, а из-за того, что камнем давило на сердце. Я спешил, и пот ручьями лил с меня, а мне все казалось, что я толкусь на месте, никогда не дойду до Плешивцы. Там рубят, роют землю, а мои ноги отказываются идти — мучило меня. Каждая минута казалась мне потерянной, упущенной. Когда я все-таки добрался до верху, у меня потемнело в глазах, земля закачалась под ногами. Гудели машины, эти чудища, как окрестил их Павел. Плешивца, моя Плешивца, словно изрытая гранатами; мне чудилось, я вижу ее кровь. В винограднике было много людей, это я видел, но лиц не различал. Первый и единственный, кого я узнал, был директор хозяйства, тот самый толстяк, который приходил к нам, чтобы уговорить меня поменять Плешивцу на Веселую гору. Он-то и выдумал эту проклятую плантацию. Он-то и попался мне первым на глаза. Надо быть разумным, силой ничего не добьешься, уговаривал он меня. И опять принялся разглагольствовать о Веселой горе, как будто я пришел сюда из-за нее, а не из-за Плешивцы. Машины гудели, люди не обращали внимания на мои крики. Я хотел оттолкнуть гниду, мне недосуг было заниматься им, хотя он и заслужил, чтобы я всыпал ему, но я торопился к тем, кто уничтожал мой виноградник. Снова, как и по дороге, мне каждая минута казалась потерянной. А гнида все мельтешила у меня перед глазами, наверно, он хотел меня остановить. И тогда опять все во мне закипело, как утром, когда Кржанов пришел сказать о том, что на Плешивцу отправили машины. У своих ног я заметил то ли мотыгу, то ли топор — бог знает, кто его там оставил. Со злости я схватил его, в тот момент даже не подумал, что могу кого-то убить, но похоже, я его и не задел; вдруг все передо мной завертелось, потом в глазах потемнело, и я уже ничего больше не видел.

— Ох, — снова застонала она. У нее тоже все вдруг завертелось и потемнело в глазах, когда ей пришли сказать о случившемся. Удивительно, как у нее не разорвалось сердце. Она и без этого была ни жива ни мертва. Это был самый страшный день в ее жизни, страшнее тех, военных дней. А сейчас ожидание и эта давящая боль в груди… Минул полдень, а его все не было. Сколько раз выходила она на порог посмотреть, не идет ли он. Нет как нет. Дважды она сама порывалась пойти на Плешивцу, но оба раза доходила до последнего дома и возвращалась. Он скажет, что я дура, рассердится, что я вышла ему навстречу, думала она. Да и из-за людей ей было неудобно. «Мартин еще не вернулся, идешь его встречать?» — спросил Кожель, когда она во второй раз вышла из дому. «Беспокоюсь я», — в замешательстве ответила она. «Да придет он, и ты не со вчерашнего дня в доме, перетерпишь, если явится на часок позже, чем обещал», — попытался утешить он ее. «Что ты знаешь?» — со вздохом ответила она. И она вернулась, ей не хотелось, чтобы люди и из-за нее чесали языками, хватит с них Мартина. Хотя сама она и не слышала, но знала, что во всех домах судачат только о нем. Кто жалеет, кто злорадствует, третьи беспокоятся, мол, придет и их черед.

И снова это страшное ожидание. Ей казалось, время остановилось, солнце, стоит на месте и в то же время спешит, как никогда, минуты представлялись ей длинными, словно вечность, и скопилось их почти на полдня, ей почудилось, будто кто-то нарочно передвинул стрелки часов вперед. Закуковала кукушка, и ей показалось, словно кто бьет ее по голове. Гляди-ка, уже три, а его все нет. Она снова вышла на порог посмотреть, не идет ли он. Нет. И ни единого человека, у кого можно было бы спросить о Мартине. Может быть, сходить к Мерлашке и попросить ее послать наверх кого-нибудь из ребят? Иван уже большой, почти парень, он бы мог сходить. Но что скажет Мартин, если она будет посылать за ним ребятишек?

Вернулась в кухню, так и не решив, что предпринять. Она не могла ни стоять, ни сидеть, даже думать не могла. В голове гудело, яркими языками костров металось пламя мыслей, но ни на одной из них она не могла остановиться, чтобы до конца продумать, что же случилось, почему нет Мартина и что надо сделать. Внезапно она услышала во дворе разговор, вначале несколько слов, которые не поняла, а потом какое-то жужжание, словно в улье, в этом жужжании она еще меньше различала слова. Хотела выйти, посмотреть, что происходит, но ей вступило в ноги, и она не смогла двинуться, пришлось ухватиться за стол. Потом она увидела на пороге трех мужчин, вначале одного, а за ним еще двух. Они вошли, увидев ее, остановились; она до сих пор не знает, кто это был. Некоторое время все молчали, они казались ей растерянными, словно дети, которые боятся отцовской палки; единственное, что она слышала, — это жужжание во дворе. Они все-таки заговорили, один из них или все трое, она не знает, слова отозвались в ней так, будто произнесли их все трое разом и не только эти трое, но и все те люди, которые были во дворе.

— Не пугайся, Анчка, так было богу угодно.

Последующих слов она уже не различала, у нее завертелось в глазах и потемнело. Она не знает, как ей сказали, что Мартин мертв. Но некоторые фразы все-таки помнит, словно их молотом забивали ей в голову.

— Несите в комнату, на постель.

— Нужно послать за доктором.

— Врач уже не поможет, да и священник тоже.

— Хотя бы помазание дали.

— Мертвому?

И она видит: Мартина проносят через сени в комнату и укладывают на постель. Тогда ей все виделось таким странным, как будто ее и нет здесь, как будто она не знает, что происходит вокруг нее, как будто тот, кого проносят мимо нее, вовсе не Мартин, не ее муж. Когда позднее она думала обо всем этом, когда вспоминала эти минуты, ей казалось, что раньше, пока она ждала его, охваченная беспокойством и тревогой, ей было хуже, чем потом, когда его, мертвого, уложили на постель. Скорее всего, неожиданный удар так ошеломил ее, что она перестала чувствовать боль. Позже люди сказали ей, что она даже не плакала, слезы появились у нее только на кладбище. «Больше всего мы боялись первой минуты, когда скажем тебе, когда ты увидишь Мартина, — рассказывали ей. — Мы боялись твоих слез, твоего отчаяния, а у тебя — ни слезинки. Ты только побелела, как стена, и будто вся сжалась, стала вполовину меньше обычного».

Позже послали за врачом. Он подтвердил то, что они знали: случился удар. Как это произошло, какими были последние минуты его жизни — этого ей никто не сказал и позднее тоже. С теми, кто был рядом, с рабочими государственного хозяйства, ей не пришлось разговаривать, даже на похоронах никого из них не было, и директора тоже, а крестьяне ничего не знали. Говорили разное: будто Мартин бросился на рабочих с топором, другие утверждали, будто Мартин убил этого толстяка и еще бог весть что говорили, но все это была неправда.

— Злоба тебя убила, — говорит она, очнувшись от размышлении. Сотни и сотни раз размышляла она об этом и всегда говорила в конце: его убила злоба, только злоба, именно она свела его раньше времени в могилу. И те, кто во всем этом виноват.

— Злоба, волнение и боль, она-то, наверно, больше всего, — отвечает он.

— Боль?

— Сама можешь представить, каково мне было, когда я увидел, как увечат мою Плешивцу. Труд и радость всей моей жизни.

— Тебе не надо было ходить туда, я же тебя просила, — заплакала она.

— Это убило бы меня и дома. Я ведь сказал тебе, как меня душило. Или позже, когда я узнал бы, что моего виноградника больше нет, — первое слово о Плешивце убило бы меня. Или начал бы я чахнуть и зачах за несколько месяцев. Без Плешивцы я бы не смог жить, вместе с нею оборвали и нить моей жизни.

По ее лицу текут слезы. Когда Мартина принесли, она не могла плакать, а теперь готова выплакать все глаза. Из-за Мартина и из-за себя. Пока был жив Мартин, она не так остро ощущала пустоту в доме, хотя никого из их детей уже не было в нем. Она чувствовала: кто-то есть рядом, она могла что-то сделать для него; она болела, за ней ухаживал свой, не чужой человек, и поговорить можно было с Мартином, пусть иногда, пусть о работе, а теперь она может говорить с ним только в воспоминаниях, только так он еще и приходит к ней.

7

В уголках глаз у нее по-прежнему собираются слезы, горло сжимается от боли. Картина за картиной оживает в ее мыслях. Она видит людей и себя, как будто все повторяется наяву. И его, Мартина, лежащего на смертном одре. Вокруг него зелень — олеандры и розмарин стоят возле его одра, а венков, которые потом повесили на стены, в первый день еще не было. И свечи зажгли, и лампадку рядом с кропильной водой. Так красиво все сделали, словно Мартину навсегда оставаться на этом одре. Только свечи будут менять, когда догорят, и добавлять кропильную воду, когда она кончится, а олеандры и розмарин будут поливать, чтобы не засохли. Она бы охотно делала это, если бы Мартин и впрямь остался дома. Она не могла себе представить, что́ будет, когда его навсегда вынесут из дома. Сейчас она еще видит его, хотя уже больше не может разговаривать с ним, а заколотят крышку гроба и унесут, она уже никогда больше не увидит Мартина. Она не помнит и тогда тоже не знала, сколько раз на день подходила к Мартину, чтобы насмотреться на него среди этой зелени и цветов. Сколько раз приходила ей в голову глупая мысль, будто он и не мертвый вовсе, вот возьмет и встанет, раскидает цветы и погасит свечи. «Чего это вы швыряетесь деньгами?» Глаза ему сразу после смерти не закрыли, поэтому и потом закрыть не смогли. Он смотрел на двери, как будто наблюдал, кто из родственников, соседей и знакомых приходит его покропить, а кого он так обидел, что они даже проститься с ним не идут. Или он следит за тем, чтобы в комнате не случилось какое несчастье, наподобие того, что случилось у Зорковых: ребенок обрезал ножницами фитиль у свечи, а горящий огарок бросил на пол, загорелись половики; если бы люди не потушили пламя, дом сгорел бы вместе с покойником. Такое несчастье может случиться везде. Наверно, Мартин беспокоится, когда лучарица[3] обстригает фитиль у горящих свечей, он всегда был таким внимательным, всегда следил, чтобы не дошло до пожара. А возможно, ему до этого уже и дела нет. И он все еще думает о Плешивце. Вот так же бессонными ночами он озирался по сторонам или смотрел в потолок, когда о чем-то размышлял, когда ему не давали покоя заботы. Бог знает, о чем он размышляет сейчас среди этих горящих свечей. Бывало, он говорил: «До смерти буду тянуть лямку, а после моей смерти будь что будет». Но видимо, даже сейчас, когда он мертв, ему не все равно, что будет с его землей. Из Кнезовых остался один Иван, только он и может взять в свои руки хозяйство. Переписал бы он на него теперь, если бы мог это сделать?

Так думала она, когда подходила к смертному одру, чтобы посмотреть на него. Сознание ее было не совсем ясным, мысли странно кружились в голове, как будто она была под наркозом. И все-таки она была не такой, как после смерти Тинче, не такой отрешенной, как тогда, и с людьми она разговаривала на вид совсем спокойно, словно на смертном одре лежал кто-то чужой, а не Мартин, ее муж. Умер Тинче, и она целиком отдалась боли и горю, почти не понимая, что творится вокруг нее. Конечно, ее и после кончины Мартина охватила скорбь, она чувствовала в груди настоящую физическую боль, но не покорилась ей, не позволила разбить себя, как после смерти Тинче. Может быть, ей удалось сохранить присутствие духа потому, что все легло на ее плечи. Умер Тинче, обо всем позаботился Мартин, ему помогли Ленка и ее муж. С уходом Мартина все обрушилось на нее, она должна была заботиться, чтобы все происходило так, как положено в случае смерти. Правда, и сейчас сразу же пришли соседи и соседки, чтобы обиходить мертвеца, помочь с домашними делами и присмотреть за скотиной, но по всякому поводу они обращались к ней — как сделать то, как сделать это. Скорее всего, именно эти внезапно обрушившиеся на нее мелкие заботы и помогли ей справиться с болью.

Она видит: люди идут к Мартину, когда даже покропить его нельзя было, еще не все было приготовлено для этого; многие пришли издалека. Как они узнали так быстро? Возле Тинче не было столько людей. Конечно, Мартин! Его знали во всей округе. И такая смерть! Она взволновала людей, как редко что волнует. Все только об этом и говорили. Не так, как говорили где-нибудь в другом месте, при покойном так говорить не положено, всего несколько негромких слов, но и этого достаточно, чтобы за те три дня, что предшествовали похоронам, десятки и десятки раз пережить его смерть, снова и снова увидеть страшные события в винограднике.

Картина за картиной… В первый вечер возле покойника остались лучарица, Мерлашка с мужем и еще две соседки. Она тоже подсела к ним. Чего ради сидеть ей одной в кухне или пустой комнате, человеческая близость была куда более необходима, чем воздух. В разговоры она, однако, не пускалась и вина гостям не подливала, об этом заботилась Мерлашка. Она тихонько дремала в дальнем углу, откуда видела только крепко сжатые руки Мартина, черный крест в них и дрожащее пламя свечей. Она готова была сидеть так до Судного дня, ей было хорошо, словно она отдыхала после тяжелой работы. Дневные заботы кончились, осталась одна боль, и теперь она могла погрузиться в нее, как погружаешься в сон, когда усталый ложишься в постель. Она не слышала, о чем они разговаривали, но, если бы они внезапно замолчали, надолго, на всю ночь, словно бы она осталась наедине с покойником, страх и боль сломили бы ее. Легким ветерком в духоте дня был разговор людей для ее изболевшегося сердца. Три четверти слов она не понимала, как будто разговаривали на каком-то чужом языке или где-то далеко, и ветер доносил до ее слуха только звук человеческого голоса, слова были неразличимы. Иногда она улавливала несколько слов, которые навсегда отпечатывались в ее памяти — она даже сейчас их слышит.

— А Плешивцу он все-таки увидел…

— В последний раз…

— Ему нельзя было наверх, такому взбудораженному…

О боже, сколько раз она сама повторяла это. Но что она могла изменить? Ничего, хотя и судорожно цеплялась за его ноги. Ему нельзя было идти. Может быть, он и сам знал это, уже тогда, когда ринулся из дому, но совладать с собой он не мог.

— Что ни воскресенье, он ходил на Плешивцу, в свой погреб, с флягой через плечо. Сколько раз я его видел. Если встречал наверху, он приглашал меня на стаканчик вина…

— Странная у него была привычка, брать вина понемногу… Как будто не мог все привезти домой…

Сколько я ему говорила: привези ты себе вина, чтобы по воскресеньям не паломничать с баклагой наверх, все соседи над тобой смеются, вспоминает она. Как будто глухому говорила. Лишь весной привозил вино вниз, да и то ровно столько, сколько собирался продать.

— У каждого человека своя радость, у него это была Плешивца. Он и впрямь ходил туда как паломник…

— Это правда… Только потому господь ему и простит. Такая смерть. Во злобе умер, без святых таинств…

Господь сам призвал его к себе, говорят же, что ни один волос не падает с головы человека без его на то воли, сердилась она на слова Халерцы. Ну да, это сказала Халерца. Вечно-то она возмущалась, словно сама была святая. А что ты каждый день торчишь в церкви, еще не делает тебя святой.

Иван приехал на следующий день. Ему послали телеграмму. Правда, она хотела написать ему письмо, но люди сказали, что письмо будет идти слишком долго. Как хорошо, что в то утро, уронив голову на его плечо, она попросила: «Напиши поскорее да адрес не забудь прислать, чтобы мы знали, куда писать, если что случится». Понятно, тогда она не думала о смерти Мартина, говоря эти слова, она вообще не думала о чем-нибудь плохом, только об Иване, о том, что он будет поближе к дому, если она будет знать его адрес и когда-никогда сможет ему написать.

Он приехал — она была в кухне. Шаги она услышала из сеней и различила бы их среди тысячи других. Иван! Ей сразу стало легче на сердце, словно он своим приездом снял с него половину тяжести. Однако не пошла ему навстречу поздороваться, ждала, когда Иван сам придет к ней. Но он вначале покропил покойника. Мысленно она видела его серьезное, опечаленное лицо, руку с кропильной веточкой, дважды или трижды взмахнувшую над покойником, его стройную фигуру со склоненной головой — он стоит над усопшим, словно молится о его успокоении и прощении. Люди, бывшие в комнате, замолкли, так что стало слышно потрескивание горящих свечей, все смотрели только на него. Лучарица недвижно сидит на стуле, будто и она покойник. Когда Иван во второй раз протягивает руку с кропильной веткой, тишину нарушает монотонное: «Господь благословит!» — с которым лучарица обращается к каждому, кто приходит покропить покойника.

Потом она слова услышала его шаги. Дверь в кухню отворилась, и они обнялись. Она не знает, Иван ли первым привлек ее к себе, она ли сама обвила руками его шею, но оба они одновременно прижались друг к другу. До тех лор они никогда не обнимались, даже когда Иван впервые появился дома после войны; и после смерти Тинче, когда они прощались, она только положила голову ему на плечо. Поэтому их объятие теперь растрогало ее, скорбь и боль подступили к самому горлу, в глазах защипало, они повлажнели, но не столько из-за Мартина, сколько из-за Ивана, из-за щемящей слабости, которая слилась, смешалась с болью.

— Видишь, теперь мы остались совсем одни, — тихо сказала ему она.

Иван сел на скамейку возле стола, некоторое время, задумавшись, смотрел перед собой, потом спросил:

— Как это случилось, мама?

— Его убили, — глухо ответила она.

Он вопросительно посмотрел на нее.

— Или он сам себя убил, — сказала она тем же голосом, что и раньше.

Он все еще спрашивал ее одними глазами.

Но она и правда не могла ему объяснить, ей казалось, что она все переживает заново: и то, когда Мартина мертвого принесли домой, и то, что она узнала от людей, и все прежнее, когда Мартин бессонными ночами метался по постели, когда ни о чем не мог думать, кроме Плешивцы, и когда Кржанов принес весть: уничтожают виноградник, и когда она судорожно цеплялась за его ноги. О боже!

— Ты когда получил телеграмму? — спросила она после недолгого молчания. И добавила: — Видишь, как хорошо, что ты прислал нам адрес, где бы мы тебя искали, если бы у нас не было твоего адреса.

В тот момент это было совершенно неважным и ненужным, но что-нибудь она должна была сказать, чтобы перекричать то, другое. И Иван понимал, как это неважно и ненужно.

— Я не мог приехать раньше, поезда не было, — глухо ответил он.

Снова наступило молчание. Она ждала сына с нетерпением, с надеждой, что он будет ей опорой, они поговорят, помогут друг другу перенести эту горькую утрату, а теперь, встретившись, они никак не могли найти подходящих слов.

— Ты наверняка голоден, а я даже и не вспомню, что тебя надо покормить, — очнулась она от молчания и неподвижности.

— Не вздумайте беспокоиться, — сказал он. — Я совсем не хочу есть.

— Немного-то сможешь, — возразила она. — Хотя бы яйцо.

Поев, он спросил о Ленке.

— Вы сообщили ей о смерти отца? Она сможет приехать на похороны?

— Из Америки-то? За два дня? Ты с ума сошел? — удивилась она.

— Она в Америке? — в свою очередь удивился Иван.

— Ты что, не знаешь, разве вы друг другу не пишете? — спросила она.

На лбу у него собрались морщинки.

— Вы же знаете, в каких я был отношениях с Ленкой и ее мужем, — ответил он. — Почти чужие. — Лоб у него еще больше нахмурился. — Наверно, я был в этом больше виноват, чем она, — сказал он. — Из-за отца я не бывал дома, вот и к Ленке не заезжал. После войны я ее видел раза четыре-пять, не больше.

Ох уж эти мои дети, вздыхает она, словно сегодня разговаривает с Иваном. Из одного гнезда вылетели, а как будто и не братья-сестры. Ленка и Тинче. Пока были дома, вечно ссорились. Тоне и Пепче. Эти не переносили друг друга, потому что стояли на разных берегах. Потому и Тинче не любил Пепче. А теперь вот Ленка и Иван. Только Резику миновало это. Бог знает, вспоминала ли она в своей молитве братьев и сестер?

— А когда это Ленку занесло в Америку? — спросил ее в тот раз Иван.

— Она с мужем поехала, его послала фабрика, — ответила она. — Вначале в Германию, а больше года назад — в Америку. Представителем. Пишет, им там хорошо.

— А вам что-нибудь присылает? — как-то странно усмехается Иван. Едко, обидно.

— Чего ей посылать, у нее своя семья есть, — сердито возразила она. Подковырка рассердила ее, вначале соседи: «Будешь получать посылки, раз у тебя дочь в Америке», а теперь вот и Иван. — Кнезово еще в силе, потому нам с отцом и не нужны были подарки ни от Ленки, ни от кого другого, — заявила она.

Иван ничего не ответил ей на это. Погрузившись в задумчивость, он рассматривал кухню. После длительного молчания сказал так, будто все время только об этом и думал:

— А написать ей все-таки нужно. Должна же она знать, что у нее умер отец.

— Вот и напиши. Ты пером лучше орудуешь, чем я, — ответила она.

— Ладно. — И снова замкнулся в молчание. Потом встал и вышел из кухни. По шагам она догадалась, что он пошел к покойнику. А может быть, просто к лучарице и людям. Ходил ли он еще куда-нибудь, она не знает. Вернувшись, со вздохом сказал:

— Значит, у нас отобрали Плешивцу?

В его голосе было столько боли, что она вздрогнула.

Словно это сказал Мартин, а не Иван. Неужели и его держит эта проклятая Плешивца? Ведь она убила отца, а он с болью думает не об отце, а о Плешивце. Помолчав, Иван сказал иначе:

— Слишком уж он носился с этой Плешивцей.

— Плешивца мне всегда была в тягость, я как будто предчувствовала, что она принесет нам несчастье, — ответила она. — Не знаю, есть ли на свете человек, который был бы к чему-нибудь так привязан, как твой отец к Плешивце. Он разум терял от этой проклятой Плешивцы. Порой мне казалось, он готов переселиться наверх.

— На Плешивце держалось все Кнезово хозяйство, именно она придавала ему цену. — задумчиво сказал Иван. — Чем было бы Кнезово без Плешивцы? Клочком земли, если не меньше того.

При этих словах она опять вздрогнула. Боже мой, что будет, до чего доведут его эти думы? — мелькнуло у нее в мыслях. Ей хотелось сказать ему, что Кнезовы жили и без Плешивцы, виноградник-то купил только отец Мартина, за несколько лет до того, как Мартин взял хозяйство в свои руки, и еще — за Плешивцу им предлагают Веселую гору, но ей казалось, об этом лучше молчать, еще не пришло время обо всем этом говорить. Вначале мальчик должен переболеть.

Иван встал и вышел. Ох, какой беспокойный, мелькнуло у нее. Почему он такой: из-за Плешивцы, или из-за смерти отца, или из-за чего-нибудь другого? Потому, что отвык от дома, не знает, чем заняться, сказала она себе. Прислушалась, не пойдет ли он к покойнику. Нет, вышел в сени. Она вспоминает, что мысленно она сопровождала его, как будто шла за ним по пятам. На пороге сеней он постоял, скорее всего, оглядел двор и сад, а потом пошел дальше, в сторону Плешивцы. Правда, отсюда Плешивца не видна, ее закрывает холм, который возвышается сразу же за деревней, но не будь этого холма, можно было бы напрямую увидеть Плешивцу; они выходили в сени посмотреть, какая будет погода: если небо над Плешивцей затянуто, значит, жди дождя, если дождь, там начинало светлеть и разъясняться, медленно, понемногу, знали, скоро станет солнечно, и притом надолго. Мартин больше всего боялся, когда над Плешивцей громоздились пышные купы облаков, тогда он не находил себе места: ведь это угрожало градом. Ох уж эта Плешивца!

Но Иван направился к хлеву. Медленно открыл двери. Она была в кухне, но слышала, как заскрипели двери хлева, разумеется, скорей мысленно, чем на самом деле, и видела, как Иван вошел в хлев, оглядел коров, коней, подошел к Мишке, потрепал его по высокой шее, потом подошел к теленку и почесал его за ухом. Потом еще немного походил по хлеву и осмотрел скотину, после этого вышел, завернул в сад, тут остановился и снова посмотрел в сторону Плешивцы. Не пойдет же он наверх? — забеспокоилась она. Нет, сейчас, когда он знает, что она уже не наша, не пойдет. К тому же это отнимет много времени. Ведь он знает, что нужен здесь. Мы еще не поговорили ни о похоронах, ни о чем другом.

Когда Иван вернулся, она сказала:

— Нужно поговорить о похоронах, не можем же мы все переложить на других.

Он посмотрел на нее, словно не понимая, о чем она.

— Я думаю, его нужно похоронить с тремя священниками, — медленно начала она. — Уж это отец заслужил. Да и из-за людей нужно. Говорят, Кнезовых всегда хоронили с тремя священниками. И Тинче мы тоже так хоронили.

Он слушал молча. Потом подошел к окну и стал смотреть в сад. Как немой. Внезапно он сказал, не оборачиваясь:

— А если бы мы похоронили его без священников?

У нее перехватило дыхание.

— Как? — растерянно протянула она. — У нас еще никого не хоронили без священников, кроме тех, кто сам лишил себя жизни, — с негодованием сказала она. — А отец… Правда, он умер без святых таинств, но ведь он в этом не виноват. Так его бог призвал, он-то знает почему. — Последние слова она сказала с глубоким вздохом.

Иван все еще продолжал смотреть в окно.

— Не знаю, — сказал он неопределенно. — Я бы предпочел, чтобы отца похоронили без священников. Теперь многих так хоронят. Это называют гражданские похороны.

— Я знаю, слышала, — ответила она. — Но так хоронят в городах и больших поселках. А у нас хоронят со священниками. Люди бы не пришли, если бы отца хоронили по-граждански, как ты сказал. На такие похороны ты и могильщиков не найдешь.

Он молчал. А она молчать не могла.

— Отец бы в гробу перевернулся, если бы его понесли на кладбище без священников, если бы не зашли в церковь, — продолжала она. — Хоть он и не был набожным, даже верил не бог весть как, а церковным обрядам придавал большое значение. И чести Кнезова тоже, его бы это обидело больше, чем что другое.

— Кто сейчас обращает на это внимание? — усмехнулся Иван. — Если Кнез что-то значил вчера, сегодня он ничего не значит. Послушайте людей. Похоже, некоторые даже радуются, что такое случилось. — Ох уж этот ее Иван!

— Может быть, и правда, — сказала она. — Но как бы там ни было, я свой долг знаю. С тремя священниками! — ожесточенно и непререкаемо заключила она. — Если ты не хочешь, я могу все взять на себя.

— Ну, ссориться мы из-за этого не будем, — ответил Иван. — Понятное дело, первое слово за вами.

Некоторое время они не знали, что сказать. Даже посмотреть друг на друга не решались, как будто им было совестно из-за этой краткой ссоры. Впрочем, было ли это ссорой?

— Ты сходишь за священником или мне кого послать? — спросила она. — Сама я и впрямь не дойду до прихода.

— Ну конечно, я, — ответил он. — Настолько и я берегу честь Кнезова, чтобы не посылать по таким делам чужих людей.

Больше они об этом не говорили. Как Иван уладил дела в приходе, она не знала. Он все время куда-то уходил, где-то задерживался, она с Мерлашкой чаще встречалась и разговаривала, чем с ним. А самой ей некогда было его искать, она была и за хозяина, и за хозяйку. Хотя она и не бог весть сколько работала — в хлопотах по дому ей помогали, — она все равно не могла избавиться от этих хлопот. Все новые и новые наваливались они на нее. Поэтому она даже не заметила, как прошло время до похорон, не помнит.

Мартин бы остался доволен своими похоронами, если б их видел, если б не заколотили его в гроб. К последнему успению его провожали все три священника. И пожарные тоже пришли. И пели над ним, вначале перед домом, а потом и на кладбище. На сельском кладбище, возле сельской церкви, а не в приходе. Иван как-то предложил похоронить отца на приходском кладбище, но она до сих пор не знает, сказал ли он это всерьез или только поддразнивал ее. «Для престижа, мама, — сказал он. — Ведь Понделака отвезли в приход, мне об этом говорили». «Понделака отвезли, а Кнеза не повезут, — негодующе запротестовала она. — Понделак всегда тянулся к приходу, поговаривали, что он готов все продать и переселиться вниз. А Мартина бы не вытащить с этой горы даже четверкой коней, — сказала она. — Всех Кнезовых хоронили возле здешней церкви, похороним и Мартина, твоего отца».

Такой красивый уголок этот последний надел Кнезовых, что они совершили бы смертный грех, если бы похоронили Мартина где-нибудь в другом месте, размышляет она. Оттуда и правда видна Плешивца. Отсюда нет, а с кладбища видна, холм там в стороне, вот она и видна. И меня должны там похоронить, когда умру, это им нужно наказать. Да нет, не нужно, возражает себе она. Где же они меня похоронят, как не с Мартином на нашем участке? Ведь мы же платим за него.

Ох эта Плешивца. Она помнит: в те дни она почти столько же думала о Плешивце, сколько о Мартине. Проклятая Плешивца, это она виновата, что Мартина не стало, множество раз повторяла она себе. И вместе с тем она чувствовала необъяснимое расположение к ней. Плешивца, Мартинова Плешивца, наша Плешивца. Меня тоже должны похоронить так, чтобы я после смерти могла смотреть на Плешивцу. Это было все равно что сердиться на ребенка, если он что натворил. «Проклятый постреленок». И замахнешься на него, а так и хочется обнять его или хотя бы погладить по курчавым волосенкам.

На похороны пришло много народу. Из ближайших родственников только они с Иваном, а дальние вроде бы все пришли. Она не помнит, была ли на похоронах Милка. Она еще ничего не знала об их отношениях с Иваном, поэтому и не обратила на нее внимания, хотя, наверно, та была на похоронах. Она вообще не обращала внимания на людей, видела толпу, а не отдельные лица. Лишь иногда мелькала мысль: «Смотри-ка, этот тоже пришел», но уже в следующее мгновение она забывала об этом. Если бы через несколько дней ее спросили, кто был на похоронах, она бы не смогла с полной уверенностью назвать ни одного человека.

Слез у нее все еще не было. Она дрожала, ее охватывала слабость; если бы Иван не поддерживал ее, когда они шли за гробом, она, может быть, и упала бы, но слез — нет как нет. И, лишь услышав, как первый ком земли упал на гроб, она заплакала, слезы хлынули у нее из глаз.

— Мартин! — До этого мгновения боль была камнем, который лежал у нее на сердце; она постоянно чувствовала его, даже во сне; камень этот был почти недвижим, разве что иногда подступал к горлу; когда же крышка гроба глухо загудела под падающей землей, камень оторвался от сердца, причиняя ей нестерпимую боль, словно сердце раскололось на куски; оттуда боль разлилась по всему телу. — Мартин! — А когда она сама бросила лопатку земли на его гроб, боль охватила ее с такой силой, что она почти потеряла сознание на руках у Ивана.

— Мартин! — Оба раза она слышала себя, в третий раз у нее едва шевельнулся язык, а голоса вообще не было. Иван потом признался, что очень испугался за нее тогда.

Слезы еще долго катились по ее лицу, и боль проходила, словно слезы успокаивали ее. Но совсем не прошло и не пройдет, пока и ее не отнесут к сельской церкви. Какой позабыть Мартина, когда столько лет они прожили вместе, делили пополам все хорошее и плохое, вросли друг в друга, как дерево в землю.

Своей смертью Мартин положил ей на грудь два камня: один — то, что она потеряла его, второй — хозяйство. Пока Мартин был дома и она ходила посмотреть, как он покоится среди цветов, она ощущала боль горькой утраты, после похорон эта боль понемногу успокаивалась и второй камень сильнее давил на нее. Что будет, когда Мартина не стало? Завтра, послезавтра? Неужели она и правда останется одна? Нет, она не о себе думала, не о том, что будет с нею. Может, Мартин скоро позовет меня к себе, говорила она бог знает сколько раз. Она должна была думать о земле. В одиночку ее не обработать. А что станет с землей, когда и ее отнесут к церкви? Мартин сказал: «До смерти буду работать, как работал, а после моей смерти — будь что будет». Но тогда он не предполагал, что умрет так скоро. «Лет десять еще поишачу», — говорил он. Иногда шутил: «Я женюсь, если ты меня бросишь или умрешь раньше меня». А женился-то он на смерти. И она осталась одна. За хозяина и за хозяйку. Они до свадьбы подписали у нотариуса такую бумагу, что наследуют друг другу. Но хозяйство для нее слишком тяжелое бремя, ей его не вынести. Она не имеет права допустить, чтобы слова Мартина «Будь что будет» стали действительностью. Мартин бы в гробу перевернулся, если бы Кнезово стало пропадать.

Уже на поминках ее мысли больше были заняты этим, чем смертью Мартина, а ночью она даже спать не могла. Нет, одной ей не вытянуть. Кнезову нужны молодые и сильные руки. Иван? Только он может спасти хозяйство. Но захочет ли он? Теперь он казался ей другим, чем на похоронах Тинче. А то, что он сказал о Плешивце, прямо удивило ее. Чем было бы Кнезово без Плешивцы? Клочком земли, еще меньше того.

Она подступилась к нему на следующий же день.

— Нам надо поговорить, — сказала после обеда, когда Иван вставал из-за стола.

— Поговорить, а о чем? — спросил он.

— Что будет с землей теперь, когда отца не стало.

Он посмотрел на нее, минуту помолчал, потом улыбнулся:

— Ведь вы же хозяйка, не так ли?

— По договору, который мы заключили с отцом, — я, — ответила она. — Но мне такое хозяйство не потянуть, ты знаешь не хуже меня. Кнезову нужны молодые и здоровые руки.

— И вы думаете, что это должен быть я? — улыбнулся он.

— А кто, кроме тебя? Кроме тебя, никого нет, — ответила она.

— Ленка тоже Кнезова, — возразил он.

— Ленке отец предлагал, а она не захотела, — сказала она. — Да мне думается, она и не годится для Кнезова. И получила она от хозяйства все, что ей причиталось, если не больше того. Отец не скупился на приданое, Ленка была его любимицей, сам знаешь.

Иван долго ничего не отвечал. Он подошел к окну и стал в него смотреть, такая у него была привычка, если он о чем-нибудь раздумывал или если разговор был для него неприятен. Потому и она не могла продолжать. Ждала, когда он ответит.

— А Кнезово в самом деле красиво, ничего не скажешь, — начал он, все еще глядя в окно. Потом повернулся, снова подошел к столу и сел. — Когда я был мальчишкой, когда ходил в школу, я много раз думал, как было бы хорошо, если бы я мог остаться дома, — как-то задумчиво, почти мечтательно произнес он. — Крестьянская работа радовала меня больше, чем учеба. Ой, с какой радостью я бы стал тогда крестьянином. Но было решено, что хозяином станет Тинче, тут уж ничего нельзя изменить, он самый старший. И все-таки я мог бы стать крестьянином, нашел бы себе жену и ушел к ней или остался дома, просто так, без права на землю. Но отец решил меня учить, и тут тоже ничего нельзя было изменить. Поэтому свою жажду к крестьянскому труду я мог утолить только во время каникул, зачастую и сверх меры, отец умел всех впрячь в работу. Когда Тинче умер, я думал, что стану наследником. Тогда бы я принял Кнезово, если бы отец предложил мне. К этим местам я очень привязан. Сами знаете, с какой радостью я приезжал домой, с каким трудом дожидался каникул. После войны я не возвращался домой, не решался. Зато наши края приходили ко мне в Любляну — наша деревня, нижняя деревня, окрестные холмы, наш дом, наши Разоры, наша Плешивца. В Любляне я чувствовал себя ссыльным. В самом деле, после смерти Тинче я бы с охотой вернулся сюда, взял землю в свои руки. Но отец не хотел, вы же знаете, как он ко мне относился. Я приехал на похороны, будто и не его сын, будто и не Кнезов. Ну и пусть, упрямо сказал я себе, и стал заниматься усерднее прежнего. Нелегко было днем служить, а вечерами заниматься, сколько бессонных ночей провел я над книгами. И сейчас, когда я все это перетерпел, когда у меня в кармане диплом инженера, я должен вернуться домой, чтобы крестьянствовать?

— А что, диплом помешает тебе жить да крестьянствовать? — язвительно спросила она.

— Диплом — нет, а крестьянствование — да, — ответил ей он тоже немного язвительно. — Сейчас я живу неплохо. А как буду жить в деревне?

Ох, Иван и впрямь изменился, никакого-то ему дела до земли, до того, что будет с Кнезовом; подтвердились опасения, которые мучили ее все время, как Иван приехал домой. Выходит, все надежды ее пошли прахом. Не возьмет он землю, не хочет брать. Пусть она одна надрывается. Сказать, как Мартин: «До смерти буду ишачить, а после моей смерти будь что будет»? А может, пустить все на самотек? Сесть на запечек и дожидаться, пока Мартин не позовет к себе. А заболеет, не найдется рук, чтобы за ней ухаживать. Ее охватила горечь.

— Я родила восьмерых детей, а на старости лет буду совсем одна, как покойная Чернелка, которая целую неделю лежала мертвая в своем домишке, пока не обнаружили, что она умерла, — горько сказала она.

Это взволновало его, она видела по его лицу, по глазам.

— Нет, мама, вы не умрете так, как умерла Чернелка, — сказал он сдавленным голосом, боль и обида звучали в нем. — Вы переселитесь ко мне, в Любляну. Если я не женюсь, будете вести мое хозяйство, а женюсь, станете забавляться с внуками. Вы даже помолодеете, когда не надо будет возиться с землей, — добавил он.

Может, кто другой и обрадовался бы таким словам, но она — нет. Ей стало еще хуже. На́ тебе, уже обдумал, как поступить, его не переубедишь, мелькнуло у нее в уме. А с землей как-нибудь уладится. Может, он собирается продать хозяйство, а не возьмет к себе в няньки? А не подумал того, хочет ли она сделать по его. Покинуть Кнезово, свой второй дом, и Мартина, который остается ее мужем, хотя его и похоронили? Сможет ли она жить, если не сумеет каждую неделю ходить к нему на могилу? Нет, он никогда не уговорит ее покинуть Кнезово, даже если ее постигнет та же участь, что и Чернелку.

— Знаешь, что отец ответил Ленке, когда та предложила, чтобы мы оба переселились к ней? — глухо спросила его она. — «Из этого дома меня только вынесут», — сказал он. И я говорю, как он: отсюда меня только вынесут, сама я никуда не уйду.

В ней копились боль и гнев. Она не могла этого скрыть, кровь ударила ей в лицо, она чувствовала, что у нее загорелись щеки. Может быть, это сильнее задело его, чем ее слова. Лицо у него тоже изменилось, складки возле глаз и губ судорожно дернулись, он посмотрел на нее, словно бы скорбно, и отвел взгляд, как будто стыдясь.

— Об этом мы еще поговорим, — после краткого молчания раздумчиво сказал он. Минуты две-три он посидел за столом, потом встал и, не говоря ни слова, вышел вон.

Они уже больше не говорили — ни о земле, ни о том, что и как будет. А если разговаривали, то о самых будничных, незначительных вещах. Иван оставался дома несколько дней. Она, как сейчас, видит его. Ему не сиделось на месте. Таким был Мартин, когда у них отбирали Плешивцу. Из дома — в сад, в хлев, назад в дом и снова в сад и хлев. Потом Иван исчез. Пошел на Плешивцу? — спрашивала она себя. Вернувшись к вечеру, сказал, что был на Веселой горе. Она удивилась. Сама она не говорила ему о Веселой горе. Узнал от других?

— Место не бог весть какое, это я знал и раньше, — сказал. — А земля, может быть, даже лучше, чем на Плешивце, легче и глины меньше. Лоза, конечно, старая, да и щербин многовато.

Это пробудило в ней слабую надежду: вдруг Иван возьмет землю. Но он больше ни разу не заговорил о Веселой горе, да и о Плешивце тоже. Из разговоров вроде бы ему до земли и дела нет. Но на самом деле он был беспокойным, прямо растерянным. Дома он еще пробыл три дня, но она видела его куда меньше, чем прежде. Заходил ли он в эти дни к Милке, она не знает. О Милке она узнала потом, когда он сказал ей, что выбрал себе хозяйку. И было это уже после того, как он вернулся.

Уезжая в тот раз, он сказал ей:

— Я вам, конечно, напишу о своем решении. — И после краткого молчания задумчиво добавил: — Или просто приеду. — Снова помолчал и чуть улыбнулся, скорее печально, чем весело. — А больше всего мне хотелось бы, чтобы вы прямо сейчас поехали со мной, — сказал он. — Для начала как-нибудь пожили бы и в тесноте, а потом получили бы квартиру побольше. А остальное…

— Ты же знаешь, не могу я, — глухо ответила она.

— Знаю, — задумчиво подтвердил он. Потом вздохнул. — Эх, будь я на десять лет помоложе…

Что он хотел этим сказать, она так и не знает. На что он решился бы, будь на десять лет моложе? И вообще, что такое возраст? Он был еще достаточно молод, чтобы легко справиться со всеми крестьянскими делами. Это он и сам знал. Или из-за Милки ему казалось, что это слишком много — за тридцать. Но ведь и Милка миновала пору цветущей юности. Тогда ей шел двадцать пятый. А Ивану было тридцать четыре. Самая подходящая разница.

Прощаясь, она проводила Ивана до порога. Но не прислонилась к его плечу, как тогда, и обниматься они не стали. Оба были в замешательстве, оба словно бы в раздумье.

— Напиши поскорее, — попросила она.

— Хорошо, — пообещал он.

Он ничего не написал; несколько недель она не знала, здоров ли он или болен, даже жив ли, не знала. А потом он взял и приехал, как и говорил. Если быть точнее, он приехал на машине и привез с собой много чемоданов. Это был хороший знак. Ею овладело такое чувство, что она готова была кинуться к нему в объятья, словно молодая невеста, а не мать. Едва удержалась. Не могли же они обниматься в присутствии чужого человека, в присутствии шофера (или это был не шофер?!). Да и сам Иван был не таким, чтобы она осмелилась его обнять. Казалось, он еще не смирился с тем, на что решился. Если он в самом деле решился? Глядя на эти чемоданы и на него, она не знала, чему верить, чемоданам или своему опасению.

— Вот я и дома, — с легкой усмешкой сказал он, когда они пожали друг другу руки.

Прошли в дом. Она сварила что-то на скорую руку покормить их. В присутствии постороннего они с Иваном обменялись лишь незначительными будничными фразами. Собственно говоря, Иван разговаривал с ним, а с ней — ровно столько, чтобы это не выглядело слишком уж дико, будто они не мать и сын вовсе. Тот уехал, но и тогда они не сказали ни слова о чем-нибудь важном. Она не решалась заговорить о том, что больше всего ее волновало. Слава богу, что приехал, поговорить успеем и позже, билась в ней мысль.

После полудня он исчез, и его не было до вечера. Когда вернулся, показался ей усталым, но не таким неуверенным, как утром. В разговоре оставался такой же, как прежде: говорил о погоде, о соседке, которая вывихнула ногу, и о прочей ерунде. Она была как на иголках, тоска прямо душила ее.

— Где ты был сегодня? — не выдержала, спросила она.

— Осматривал землю, наши владения, — ответил он.

Тревога подступила к самому горлу. Она ничего не могла сказать, только смотрела на него. Если бы он и дальше молчал, она задохнулась бы от волнения.

— Я останусь дома, мама, чтобы вам не было так одиноко, — наконец-то ответил он на ее вопрошающие взгляды. Наверно, угадал, каково ей. А у нее камень упал с сердца.

Вскоре они уладили это в суде. Поскольку Ленке была выплачена ее доля, все было очень легко. Правда, Иван хотел, чтобы она по-прежнему оставалась хозяйкой, вернее — владелицей Кнезова, но в конце концов ей удалось его уговорить, чтобы он записал землю на себя. «Я буду помогать тебе, сколько пожелаешь, и твоей жене тоже, когда ты приведешь ее в дом, но владелицей земли я больше не хочу быть, — сказала ему она. И добавила: — Кто пойдет за тебя, если я буду хозяйкой, а ты батраком в доме?» Тогда она все еще не знала о Милке. Об этом он сказал ей месяц спустя, после того как документы были оформлены. До тех пор все казалось, будто он одной ногой был в Любляне, а другой — в Кнезове. Никак не мог всерьез взяться за хозяйство.

8

Она снова осталась одна. Мерлашка в этот вечер не навязывалась ночевать у нее. Сделав все, что нужно, она ушла с кратким «Спокойной ночи!». Казалась озабоченной. Может, дома что-нибудь не в порядке, болезнь или что другое, она узнает, она у нее спросит.

Дремлет и ждет гостей. Кто придет первым? Больше всего она желает увидеть Ивана, ей хочется о многом с ним поговорить. Но он не приходит. Когда он приходил в последний раз, Мерлашка сказала, что это во сне; бог весть как было на самом деле.

Ох уж этот Иван! Ведь он мог бы явиться иначе, по-настоящему. Но не является. Сколько времени его не было? Четыре, пять месяцев? Нет, минуло больше чем полгода с тех пор, как он последний раз был тут. Словно не решается приехать домой, как тогда, при жизни Мартина. А чего ему бояться? Людей? Стыдно перед ними? Или перед ней? А чего он должен стыдиться? Того, что все бросил и уехал обратно в Любляну? Но ведь он не мог иначе, не мог же он крестьянствовать в одиночку. Он и так долго держался.

— Скажи лучше, не умел. Или был слишком большим белоручкой.

Вот те на́, он уже тут. Она надеялась увидеть Ивана, а пришел Мартин. Наверно, опять хочет побраниться.

«Слишком большой белоручка». Эти слова сразили ее и причинили ей такую боль, как будто он ударил ее ножом в грудь. Перед ее взором возникает зыбкий силуэт Ивана. Первые недели работа так выматывала его, что к вечеру он едва держался на ногах. Правда и то, что вначале руки его не слишком походили на крестьянские, хотя и были широкие, похожие на звериные лапы, как у всех Кнезов. Мозоли у него появлялись от любой работы, даже если он убирал из-под скотины навоз. Мозоли были мягкие, водяные, а то и кровавые; но уже через несколько недель его руки так задубели, что им была нипочем любая работа. Мозоли словно каменные, величиной с орех, она и сейчас их чувствует: когда она, прощаясь, пожала ему руку, кожа у него была как дубовая кора, шершавая и потрескавшаяся. А Мартин…

— Слишком большой белоручка, — передразнивает она. — У тебя никогда не было таких рук. Он надрывался, как ломовая лошадь, мне жалко было смотреть. Да что ты понимаешь! Тебе не надо было надрываться, ты погонял других.

— Эх, я тоже надрывался, как ломовая лошадь, — говорит он уже тише, раздумчиво. — Еще хуже, чем ломовая лошадь, — поправляет себя он. — Когда я приезжал домой, загонял лошадей в хлев, а меня еще ждала работа, я надсаживался до десяти, до одиннадцати вечера. Я тебе рассказывал, как было, когда я взял в свои руки Кнезово, — все лежало на мне одном, много ли помощи от матери, старой, измотанной? А как женился, я и тебя запряг. И ты тоже тянула лямку, словно ломовая лошадь, только вспомни. Но я тебя не жалел, как ты жалеешь парня, крестьянин не смеет жалеть руки, пригодные для работы. Даже после родов я спешил поднять тебя с постели. Нет, это неправда, тебя не надо было поднимать, ты всегда поднималась сама, через три-четыре дня уже была на ногах. Меня, по правде говоря, хватало за сердце, все хотелось сказать, чтобы ты полежала, но не мог я, ведь сама знаешь, все шло вверх дном, когда ты была прикована к постели. Восемь родов. И после каждых на меня наваливалось больше работы, чем раньше. И на тебя, само собой. Нет, ты не можешь сказать, что я не надрывался на работе, как я не могу сказать про тебя, будто ты била баклуши. Правда, когда ребятишки настолько подросли, что я смог и их запрячь в работу, стало легче, по крайней мере мне, я уже не так лез из кожи, это было не нужно. Я больше управлял хозяйством, чем работал. А остались мы одни после смерти Тинче? Ты, наверно, помнишь, как было в те годы, ведь это было не так уж и давно. Я когда-нибудь лег раньше одиннадцати? Разве что в воскресенье да зимой. Или восход солнца заставал меня в постели? Даже по воскресеньям и праздникам такого не случалось. Пожалуй, я и в молодости не надрывался так, как в последние годы своей жизни, оно и понятно, старые руки не чета молодым. Ну-ка вспомни, как было, разыщи те годы в своей короткой памяти. Не будь она у тебя такая короткая, ты бы не сказала: «Тебе не надо было надрываться».

Ну конечно, она помнит. И выпалила она ему это по злобе, не думала о последних годах его жизни, когда остались они одни, а думала о том времени, когда Кнезов дом был полон детей, когда Мартин и впрямь больше командовал, чем работал. А остались они одни, она его много раз жалела. «Устал как собака», — говорил он ей вечерами и, разбитый, валился в постель; он говорил ей это не однажды.

Они замолкают. Она не знает, что ответить ему. Или не может. В ней снова пробуждается та жалость, которая охватывала ее, когда она видела его разбитым, и готова была переложить на себя часть его работы, чтобы облегчить его бремя, но она сама была настолько перегружена, что едва справлялась со своими делами. Потом она вспоминает Ивана и резкие, чтобы не сказать злые, слова Мартина.

— Нет, ты не можешь упрекать парня в том, что он был белоручкой, что он сидел сложа руки и слишком мало работал, — говорит она тихо, даже не сварливо.

— Да я его и не упрекаю, я его ни в чем не упрекаю, — отвечает он, тоже более миролюбиво. Он умолкает и задумывается. Берет от стола стул и ставит его к постели. Значит, он еще долго собирается пробыть у нее. И пускай. Если не будет спорить, она не прогонит его даже мысленно. Когда он был жив, им некогда было разговаривать, а по вечерам не хотелось, слишком уж они уставали. Так пусть они сейчас наговорятся, коли тогда не успели. Понятное дело, они и сейчас будут говорить о детях, о чем же другом им беседовать? О погоде или сельских сплетнях? Какое ей дело до сплетен! Нет-нет, Мерлашка ей преподносит их, но это совсем другое — с Мерлашкой она разговаривает, чтобы побыстрее прошло время, а с Мартином они должны поговорить о том, что у них на сердце. Стало быть, о детях, другое ее не интересует. Мартин, как всегда, заведет разговор о хозяйстве, о Кнезове, но она не обидится на него, знает она, земля для него значила столько же, сколько дети. Точнее сказать, он не разделял землю и детей: детей он впряг в хозяйство, хозяйство же существовало для детей, вначале — чтобы их кормить, потом — чтобы обеспечить им будущее, а потом — чтобы перейти в новые руки, продолжить жизненный цикл.

Они молчат. Мартин вроде бы задумался, даже когда смотрит на нее, она не уверена, что он ее видит. Если он задумывался так глубоко, вот как сейчас, он всегда углублялся в себя, не замечая других.

— За что я обижаюсь на Ивана?.. Только за то, что он все бросил и уехал, — медленно начинает он. — Этого он не должен был делать… А ты… Вспомни, что ты в прошлый раз сказала. Что он любил землю, нашу землю, Кнезово. Если бы он любил его, он бы не бросил. Я такого никогда бы не сделал, и Тинче тоже. Кто любит землю, тот настоящий крестьянин, тот прирастает к ней, и его уносят с нее лишь ногами вперед.

Он смотрит на нее. Не насмешливо, не торжествующе, дескать, я был прав, нет, в его взгляде что-то другое, какая-то извечная правда, в которой ни на йоту нельзя усомниться.

Она в замешательстве и тем не менее чувствует, что не все так, как он сказал. То, что справедливо для одного, необязательно справедливо для другого. Она будет защищать Ивана до последней капли своей крови. Ведь и она виновата в его поражении. Если бы она не уговаривала его взять землю, многое у мальчика было бы иначе.

— Ты бы не бросил землю, не уехал бы, это я знаю, как бы ни было плохо, не бросил бы, — говорит она задумавшись. Морщинки гуще собираются на лбу, губы вздрагивают. — Скорее всего, и Тинче не бросил бы, — продолжает. — Но вам было легче. У тебя всегда была я, потом и другие, а напоследок я и Тинче. Если бы Тинче был здоров, он женился бы, Пепца ждала его, как будто они женаты с самого рождения. Были бы дети. А когда появляются дети… я-то знаю, как дети привязывают к жизни и украшают ее, облегчают работу, даже если вся их помощь — бегать за тобой, сверкая голой попкой, ради них можно надсаживаться, можно надрываться до смерти и даже не заметить этого. А Иван был одинок, Милка его не любила. И никогда бы не защебетать птенцам. Где ему выдержать? И для чего? Чтобы Кнезово не осталось без хозяина? Все равно осталось бы, после его смерти. На двадцать — двадцать пять лет раньше или позже, разве не все равно? Вот такие дела, а ты из-за своего Кнезова в лепешку разбивался, теперь видишь?! Ты отправился сватать меня аж под Горьянцы. И я не отказала тебе, хотя ты был гораздо старше меня и прежде я тебя никогда не видела. Бог знает, что было бы, если бы ты сегодня пришел ко мне свататься.

По его лицу она видит, как он обижен, даже слова вымолвить не может, только потерянно смотрит на нее. Потом ему удается взять себя в руки.

— Искал бы где-нибудь в другом месте, раз Милка его не любила. Женщин, что ли, не хватает? — говорит он с той усмешкой, которая всегда сердила ее. Точно так он возражал ей и в прежние времена. Бывало, работа, тревоги и его придирки настолько выводили ее из себя, что и она вынуждена была брякнуть что-нибудь ехидное: «Ой, и глупая же я была, что вышла в это проклятое Кнезово, не показала тебе фигу, когда ты приехал за мной!» «Нашлась бы другая, — возражал он. — Женщин, что ли, не хватает, по пяти на каждый палец придется». Разве могло ее это не рассердить?! А он продолжал поддразнивать: «Да, по пяти на каждый палец, хоть сейчас». Теперь он этого не добавил, и все-таки она рассердилась.

— Иван не такой, как ты. Для тебя каждая хороша, лишь бы работала. Тебе была нужна трудолюбивая и сильная работница, а на остальное тебе плевать.

— А о чем я еще должен был думать? — спросил он ее с ехидцей.

«О любви, ведь, кроме всего прочего, есть и любовь», — могла бы ответить ему она. Но она не сказала и ни за что на свете не сказала бы. Он бы еще подумал, что ее и вправду интересовала эта дурацкая любовь.

Она молчит. И Мартин умолкает на некоторое время. Но потом принимается за старое:

— И правда, не одна Милка на свете. Наверняка бы нашлась какая-нибудь, что полюбила бы его и пошла в Кнезово. Как-никак, наша земля не тряпка, которую можно просто так выкинуть за порог. Парень должен был вести хозяйство по-другому. Кто пошел бы к такому хозяину, кто отважился бы?

— Разве он пил, играл в карты, лентяйничал? — с негодованием возражает она.

— Хозяйство можно погубить не только пьянством и картами, — без раздражения отвечает он. — Ты же знаешь, как говорят о хозяйстве, о земле. Не ты ее, так она тебя. Земля что надзиратель, надсмотрщик, как неумолимый жид-ростовщик, который безжалостно погубит, если не найдешь сил выдержать с ним схватку. А у Ивана не нашлось. И я знал, что не найдется. Потому и сомневался, переписать на него землю или нет, только потому. А ты…

Теперь в его взгляде торжество, так ей кажется. Но оно появилось только на мгновение и тут же угасло. А чем ему хвалиться? Пепелищем прежнего Кнезова? Будто она не знает, как из него душу тянет это кладбище. Одному богу ведомо, сколько он ворочался из-за этого в гробу.

— Не знаю, как бы ты хозяйствовал, если бы на тебя так нажимали со всех сторон, как на Ивана, — говорит она.

— Будто на меня не нажимали, это не сегодня выдумано, — нетерпеливо отвечает он.

— Зато у тебя была я, мы уже говорили об этом. И Плешивца. А у парня Плешивцы не было.

Вечно все упирается в эту Плешивцу. Она нанесла им двойную рану, ему — так даже смертельную, а у нее сердце болит, когда ее поминает, и у него болит, и все-таки она вертится у них и в мыслях, и на языке. Срослись они с нею.

— Все одно посадил бы он наверху смородину, ему бы и Плешивца не помогла, — тянет он и насмешливо смотрит на нее.

— На Плешивце бы Иван не стал сажать смородину, — возражает она. — А пришлось иметь дело с Веселой горой… Ты же был на Веселой горе, сам знаешь, какая там земля.

— Меня бы не затащили туда даже парой коней, — ожесточенно протестует он.

— Это уж когда тебя начали пугать ею. Понятно, ты и слышать о ней не хотел. А раньше наверняка бывал там, не в Африке же это. Я-то не была, мои детские годы прошли в других местах. А вышла замуж… эх, мне и до Плешивцы было слишком далеко, не то что туда лазить. У нас хозяйке и к мессе трудно выбраться. Не успеет сделать пять шагов от дома, а дела уже хватают за руку. Но Иван все-таки уговорил меня сходить на эту самую Веселую гору. «Теперь она наша, вы должны на нее посмотреть», — все настаивал. Не было охоты мне идти, и всю-то дорогу у меня щемило сердце, будто иду в чужие края, в ссылку. Иван мне еще до этого сказал, что с виноградом там ничего не выйдет. И мне пришлось с ним согласиться, когда я увидела те места. Лоза старая, лет тридцать-сорок, трети побегов не хватало, щербины, как в челюсти у старой бабки. Виноградник надо было обновлять. А вот стоила ли овчинка выделки? И где было парню взять деньги? Место не бог весть какое, на ветру и больше в тени, чем на солнце, солнце светит даже не до полудня. А тогда все писали о смородине. С Иваном договор заключили. Но что ему толку от этого договора?! Первые два года вообще не было ягод, а потом так себе. В те годы, когда смородину закупали, на Веселой горе все выбивал град, а то мороз съедал, а когда кусты ломились от ягод, закупка прекращалась. С грушами было ничуть не лучше. Иван сказал: если в государственном хозяйстве выращивать груши выгодно, то нам тем более, ведь там — наемные рабочие, а мы как-никак работаем на себя. Но это оказалось невыгодным и им, и нам. У нас груши еще и не давали настоящего урожая, как Иван их бросил. Стало на Веселой горе ничуть не лучше, чем на Плешивце, деревья запущены, все поросло сорняком. Про Плешивцу говорят, будто там снова посадят лозу, но, похоже, только говорят. А кто возьмется за Веселую гору? Мне прямо жалко эту землю.

— Перестань ты мне рассказывать об этой Веселой горе, не наша она, — недовольно возражает он, — Ох, и зол я был на Ивана за то, что он связался с этой Веселой горой, больше, чем за смородину. Я бы не взял ее, хоть золотом ее посыпь, поджег бы, если бы земля могла гореть.

Голос у него хриплый, лицо словно копотью покрытое, в морщинах затаилась боль. И вдруг очертания его фигуры расплываются, и вскоре она видит только пустой стул возле своей постели. На тебе, взял да пропал, говорит она себе. А ей еще хочется сказать ему так много. Обижался, обижался, обижался, сердится она на него. На Ивана он за все обижался. Что тот бросил землю и уехал обратно в Любляну, что связался с Веселой горой, словно с какой потаскухой, что взял внаем Разоры. «Я бы такого никогда не сделал, взять свою землю внаем», — сказал Мартин. И что купил темных коров… Вот и говорю, ко всему, не только к тому, что бросил землю, — ко всему придирается.

А парень что только ни пробовал, чтобы удержаться на плаву, вздыхает она. Больше года каждый день возил молоко в долину. Вставал в три часа ночи. А Мартин: белоручка… Нет, этого я ему не прощу. Надо бы сказать ему несколько теплых слов. Вот дождется у меня…

Стул все еще пустует. Потом кто-то появляется на нем. Вот и вернулся.

— Что у вас такой сердитый вид, мама? — слышится со стула.

Вот тебе и на; это же Тинче, не Мартин. Лицо у него такое, каким было в последние дни жизни. Он болен, но выглядит заметно лучше. Легкий румянец даже проступил на щеках.

— Я на него сержусь, на отца, — отвечает она. — Знаешь, он упрекает Ивана даже за то, что тот взял Веселую гору и стал обрабатывать: спутался с ней, говорит, как с гулящей женщиной.

Она умолкает задумавшись.

— А что бы ты сделал, если бы стал хозяином Кнезова, взял бы ты Веселую гору или не взял? — спрашивает она его.

— Скорей всего, мне бы не оставалось ничего другого, — отвечает он тоже задумчиво. — Разве Кнезово может обойтись без виноградника? Но смородины и груш я бы не сажал.

— Он думал, это его спасает, ты же знаешь, что это за земля, — говорит она, не сводя с его лица почти просительного взгляда.

— Знаю.

Они снова молчат.

— Скажи мне: ты тоже в обиде на него за то, что он все бросил и уехал обратно в Любляну? — нарушает молчание Кнезовка.

— Пожалуй, Иван не мог иначе, — отвечает ей Тинче. — А я бы не мог, как он.

— У тебя была бы Пепца, дети, а у Ивана никого не было. Милка не хотела в Кнезово. Сама из крестьян, а от крестьянской работы нос воротит. Это я про Милку, не про Пепцу.

— Теперь и Пепца ушла в долину, — мрачно отвечает Тинче.

— А что ей оставалось, коли тебя не стало? — оправдывает она Пепцу. — Остаться дома приживалкой? Это теперь не модно. Она ушла хлеб зарабатывать, может, и работу полегче искала. На фабрике не то что дома. Я слышала, она даже вышла замуж. Говорят, за рабочего, вдовца.

Она запнулась. Этого я не должна была ему говорить, спохватывается она, заметив, как омрачилось его лицо.

— Все они одинаковые, все рвутся в долину, в город, — говорит Тинче с горечью. — Это вы правду сказали, от крестьянской работы многие нос воротят. И Пепца ничем не отличается от Милки.

— Нет, — заступается она за Пепцу. — Если бы ты остался жив, она бы осталась с тобой. И не заставляла бы тебя бросить Кнезово и искать в долине работу полегче.

Она умолкает. Ее все еще угнетает то, что сказала Тинче о замужестве Пепцы. Чтобы отвлечь его от мыслей, она обращается к нему:

— Знаешь, а отец жалеет, что вовремя не переписал на тебя землю. «Парень бы женился, имел детей, и Кнезово не осталось бы без наследника», — сказал он мне.

Тинче не перестает хмуриться.

— Отец думал только о земле, — говорит он. — А ведь, кроме земли, есть и другие вещи. Вот и Иван. Бог знает, что было бы, женись он на Милке. Может быть, позднее он бы все равно поступил так, как поступил.

— Ты думаешь?

Она смотрит на него испуганно, как будто ей только сейчас угрожает то, что произошло. А что сказал бы Мартин, если бы все так и было? Ой, чего бы ей пришлось наслушаться от него!

9

Она снова одна. Силуэт Тинче расплылся на ее глазах так же, как немного раньше исчез Мартин. Один стул остался. А она все еще слышит голос, словно на стуле крутится граммофонная пластинка. Может, только в ее голове, в ее сердце. Бог знает, что было бы, женись он на Милке, может быть, потом он все равно поступил бы так, как поступил… все равно поступил… так, как поступил… как поступил… поступил… поступил… поступил… все равно поступил так… как поступил…

Нет, сам, по своей воле он бы этого не сделал, пытается убедить себя она. Только если бы уговорила Милка… А уговорила бы она его? Мысль тяжелая, словно гора. Она задохнется под ее тяжестью, кажется ей. Ей представляется, будто все, что случилось, еще не случилось, а случится и самое страшное ей только предстоит. О боже… Трясущейся рукой она вытирает со лба пот.

Неужели бы она уговорила его?

Сжилась бы с ним и, скорей всего, уговорила бы. Чего не добьется молодая женщина, если захочет? Была бы с ним каждый день, каждый день уговаривала бы. И обвела бы вокруг пальца. Ведь он и до свадьбы уступал ей, скажем в тот вечер, когда последний раз был у Крошлевых.

Она видит Мартина. Не таким, какой он сидел на стуле, теперь она сама, сознательно, рисует его образ. И заставляет его произносить слова, которые бы он сказал, если бы Милка уговорила Ивана поступить так, как он поступил. «Любит землю, — сказала ты. Он-то любит?.. Юбку он любит, а не землю. А ты хотела, чтобы я на него переписал. Нам бы пришлось скитаться, мыкаться по чужим углам, если б я это сделал. На старости-то лет…»

Она бы и в самом деле его уговорила?

Если она раньше не могла, то и после свадьбы не смогла бы, пытается ободрить она себя. То, что он сказал ей в тот вечер, когда последний раз был у Крошлевых, она изгнала из своих мыслей. Он любил землю, Кнезово, убеждает она себя. Поэтому и вернулся на землю, когда Мартин умер, когда его убили. Из-за меня одной он бы не вернулся.

— Но потом все бросил и уехал в Любляну.

Кто это сказал: она или Мартин? С таким упреком. Она никогда не упрекала его за решение уехать, даже в мыслях не упрекала. И не будет. Ведь мальчик не мог иначе.

Она видит Ивана. Не таким, как в последний раз, когда Мерлашка сказала, что он ей приснился, сейчас она сознает, что сама рисует его облик, так же как совсем недавно — Мартина. Она представляет его таким, каким видела, когда они на прощанье пожали друг другу руку. «Не сердитесь на меня, мама, я больше не мог», — сказал он ей. «Знаю, что не мог», — покорно ответила она. И еще она представляет его уставшим, постаревшим, изнуренным, словно земля высосала все его силы, последнюю каплю молодости. В его глазах больше нет огня. Но и печали тоже. Он такой, словно смирился с тем, что его постигло. Потом она представляет его другим, лицо еще более измученное, как будто он очень болен и едва превозмогает эту боль. А глаза такие же. Они блуждают по комнате, останавливаются на ней, а ей кажется, что они не видят ничего, что вне его, видят только то, что у него в душе. Таким он был в тот вечер, когда сказал ей, что молодая хозяйка не войдет в их дом, что Милка выбрала другого. Тогда и она едва смогла справиться с болью. Ох, как ей было жалко бедного мальчика! Ей и сейчас его жалко, сейчас, может быть, даже больше, чем тогда, не только потому, что его бросила Милка, меньше всего из-за этого, гораздо больше ей было жаль его из-за другого — из-за того, что случилось с ним потом. Без жены он и впрямь не мог хозяйствовать, для одной только пары рук воз был слишком тяжел, а гора — слишком крута. А ведь все так хорошо складывалось, чтобы Кнезово ожило. Иван бы начал — ну да, он уже начал, — как Мартин, когда привел ее в дом. Парень был готов горы двигать, даже Мартин таким не был, хотя и он старался, но не так спешил. А Иван, казалось, думал за один год исправить то, что разваливалось долгие годы. Правда, это началось не сразу. В первые недели по возвращении из Любляны он, мрачный и озабоченный, ходил по дому и вокруг него, но никак не мог по-настоящему приняться за дело. Она боялась, что заботы одолеют его и парень растеряет силы раньше, чем всерьез возьмется за хозяйство. В те дни с ним даже разговаривать было нельзя. Ей оставалось только ждать, что из этого выйдет. Но после того, как он ей сказал, что нашел хозяйку, он стал совсем другим. И с его лица, словно короста, сошли все заботы и беды. Он принес из подвала вина и налил им обоим. Наливал с широкими, размашистыми жестами, как в храмовый праздник. А лицо было словно солнцем умытое. Он пил в меру, но ей казалось, он все-таки захмелел, голос помягчел, язык расшевелился, а глаза затуманились. Она удивлялась, как это несколько капель вина могли ударить ему в голову. А потом выяснилось, что пьян он был не от вина.

— Я нашел себе хозяйку, мама, — внезапно сказал он.

Эта новость обрадовала ее так, что ей почудилось, будто она уже пестует новорожденного, нового Кнеза. До этой минуты она еще боялась, что Иван передумает, бросит хозяйство и вернется в Любляну, хотя в суде все было улажено, как надо. А если парень женится да заведет детей, это будет держать его сильнее, чем тысяча подписей и договоров.

— А кого ты выбрал? — спросила она. Она ведь не знала о Милке.

— Крошлеву Милку, — сказал ей он.

— А, ее, да ведь вы в родстве! — удивилась она. Ей показалось, Иван переменился в лице, словно чего-то испугался, поэтому поспешила добавить: — Только это не такое родство, чтобы вы не могли пожениться. Подожди, я прикину, что и как; он, Мартин, говорил мне. Вроде бы он говорил, что он брат Милкиной матери, но не родной, а где-то в третьем колене. Выходит, вы с Милкой — уже в четвертом, а такое дальнее родство вашим детям не повредит.

— Да и Милка мне говорила, что мы дальняя родня, только и она не придает этому значения, — сказал Иван.

— А как вы с ней… — Она хотела спросить, как они познакомились, но вопрос показался ей глупым, и она не высказала его. Понятное дело, Иван и Милка знакомы с детства. — Как вы сблизились-то, сговорились, да еще так скоро? — досказала она.

— Не так уж и скоро, — улыбнулся Иван. Тогда-то он и рассказал ей, как после поминок по Тинче провожал Милку домой.

— Я еще в детстве любил встречать ее. — «Откуда я знаю, как это получается», — говорил он потом. — Она приходила к тетке, нашей соседке. Вроде бы эта тетка ее крестная, вы это знаете лучше. Помню только, что Милка стояла возле калитки и оттуда смотрела на наш дом. А то она сидела на скамеечке и вязала, тетка не любила, чтобы она бездельничала. Когда я возвращался домой, из Любляны ли, из нижней деревни, с поля, с виноградника, я почти всегда, увидев их калитку, спрашивал себя, а нет ли Милки? И мне становилось теплее на сердце, если я видел ее. Взгляд у нее был всегда живой. И мне казалось, что она уже не ребенок, а почти девушка. Заговаривал я с ней очень редко. Что может сказать ребенку мальчишка-подросток? Между нами было лет семь разницы. Ей — девять, мне — шестнадцать, мне — девятнадцать, а ей — всего двенадцать. Мне было стыдно заводить разговор с ребенком. Я изредка писал ей из Любляны — после той встречи на поминках, — но были это не любовные письма, а так, открытки с несколькими строками, она почти всегда отвечала, и тоже ни слова о любви, хотя и тепло, и сердечно. Уже тогда в глубине души у меня мелькала мысль: если я и женюсь, то на Милке. Когда вы уговорили меня взять землю, мне легче было решиться из-за Милки. Я буду не один, думал я, со мной рядом будет человек, которого я люблю. Я поговорил с ней, и она согласилась.

Она удивилась, слушая его. Не тому, что он рассказал, а тому, что говорил так много. Еще никогда он столько о себе не рассказывал. Раньше, если ей хотелось что-нибудь узнать, приходилось из него вытягивать, в тот вечер он раскрылся сам. Да, он стал совсем другим. До войны, когда приезжал домой на каникулы, отец впрягал его в работу, как и всех остальных, хотя и сам не сидел без дела ни часа. Не привыкший к тяжелой работе, Иван к вечеру страшно уставал, но это не убивало в нем ни хорошего настроения, ни веселого смеха. И вот теперь смех вернулся к нему. И разговорчивость. Мама, а это… мама, а то… Тогда-то он и уговорил ее посмотреть Веселую гору. Тогда же начал делиться с ней мыслями о том, какие изменения надо внести в хозяйство, а там и в самом деле стал их вводить. Говорил он с ней о грушах, о смородине на Веселой горе, о коровах новой породы, о силосе и других новшествах. А ей все казалось не очень-то разумным, не верила она, что это принесет хозяйству пользу. Знала, и соседям и другим людям это не покажется разумным, боялась, что над ним будут подсмеиваться, да хотя бы из зависти или потому, что будет это задевать твердолобую верность старым порядкам. Но возражать ему не решалась, чтобы не разрушать его планы. Ни единым словом не показала, что сомневается в их разумности и пользе. Она боялась убить его рвение необдуманным словом. Понимала, слишком неглубоки его корни в крестьянском деле, а начнет она возражать ему, отпугнет не только от его задумок, но и от самого Кнезова. У парня как-никак образование, знает он больше, чем мы; мы-то только в поле спину гнули, убеждала она себя. Прогоняла беспокойство, мол, парень не вытащит телеги, в которую впрягся. Хватит и того, что впрягся! Поэтому разговоры о том, что и как он изменит на Кнезове, увлекали ее. Он не отступится, теперь уже не отступится. Поэтому и у нее словно камень с души свалился, это даже по ее виду было заметно, она словно бы просветлела. Мерлашка и та сказала ей: «Вы даже помолодели, как Иван дома, у вас и лицо-то совсем другое, и морщины разгладились». «Это я заботы с лица смыла, переложила их на чужие плечи, — с улыбкой ответила она. — Правда, не все, но самые главные». И спохватилась тут же. «От всех человеку никогда не избавиться, стряхнет одни, так навалятся другие», — сказала Мерлашка. «Да, — со вздохом подтвердила она. — Больше всего я тревожилась, захочет ли он взять землю, у него была хорошая работа, — добавила она, помолчав. — А теперь меня беспокоит, выдержит ли парень, ведь отвык он от крестьянской работы, да и никогда не был привычен к ней, хоть бы как Тинче. — И продолжала: — Сейчас-то крестьянствовать куда труднее, чем раньше. Иван начинает не так, как начинал Мартин». «Пускай женится, вот и выдержит, — ответила Мерлашка. — Небось есть кто-нибудь на примете?» — спросила она.

Она не знала и до сих пор не знает, спрашивала ли та всерьез или притворялась несведущей. Вряд ли она ничего не слышала о том, что было между Милкой и Иваном, в деревне о таких вещах узнают быстро. Поэтому-то она и не знала, что ей ответить. «Да на примете-то есть», — нерешительно протянула она. «Вот войдет в дом молодуха, и к тому же появятся голышки, парню придется выдержать, пусть у него земля из-под ног уходить будет».

«Голышки» — теплое чувство охватило ее. Мерлашка ушла, а ее слова не шли из головы. Они грели ее сердце, как будто она уже нянчила этих голышей, вытирала им мокрые попки. Голышки, голышки, голышки… Ой, как будет хорошо, когда они защебечут в доме, сказала она себе. Только бы поскорей пришел этот час! Иван не сказал ей, когда Крошлевы собираются устраивать свадьбу. Наверно, станут ждать, пока пройдет траур: у Милки умерла сестра, да и после смерти Мартина еще не прошел год. Эти старые обычаи иногда только мешают. Она бы не противилась, если бы Иван и Милка хоть завтра пошли к алтарю. А Крошлевы, наверно, не захотят. Сестра, а что такое сестра? Вот умерла бы мать, — это другое дело, а сестра… Много дней это вертелось у нее в голове.

Ее мучило нетерпение. Теперь она знает почему, а тогда она не умела объяснить, почему ее так угнетало то, что они откладывают свадьбу. Сердце предчувствовало беду. «Поженитесь, а свадьбу можно справить и потом, если уж без нее не обойтись», — надоедала она Ивану. А он только смеялся в ответ. Был беззаботным, как мальчишка, у которого над губой еще и не начал пробиваться пушок, а ведь ему уже перевалило за тридцать.

Память вновь так живо рисует его, словно Иван и правда вошел в комнату и встал перед ней, только был он моложе, чем если бы в самом деле пришел. И лицо не такое, как в последний раз. Видя его помолодевшим, веселым и беззаботным, она готова была слушать его бесконечно. Она слышит даже то, о чем они не говорили, что рождалось только в их мыслях.

— Не с чего нам спешить и сломя голову мчаться к алтарю, — сказал Иван улыбаясь. — Что скажут люди, если мы поженимся, ведь и месяца не прошло, как у нее умерла сестра. Да и подготовить кое-что нужно, Крошлевы не отдадут ее из дому с пустыми руками.

Он встал, и она подумала, что он пойдет туда, куда звало его сердце: дело было вечером. Но Иван снова сел к столу. На лице появилось лукавое выражение, нет, это было не лукавство, по крайней мере не только лукавство, что-то еще светилось на его лице, будто он внезапно вышел с теневой стороны на солнечную. Он слегка дотронулся до ее плеча и сказал:

— Несколько дней можно потратить и на посиделки, на любовь, не так ли, мама?

— Эх, хватит у вас времени и для любви после свадьбы, вы будете вместе всю жизнь, — ответила она.

— После свадьбы будут другие дела, вы же знаете, как это в деревне, — возразил он. — Когда дела так и хватают тебя за руки, а заботы висят на шее, не очень-то поспеваешь думать о любви, чаще всего и не до нее. Вспомните-ка, как было у вас с отцом. Чего угодно было больше, чем любви, правда?

— А вы, дети, просто так появились по божьему веленью, я ведь вас восьмерых родила, — съязвила она.

— Вы считаете, любовь только в том, чтобы иметь детей? — спросил он ее.

— А в чем же?

— Ах, тут много чего, — ответил он. — Вот мы с Милкой еще не думаем об этом… ну, о детях… мы редко бываем наедине, да и вообще… Но мы любим друг друга и выражаем это часто одними только взглядами. А когда я ее целую…

Он не докончил. Губы его снова лукаво дрогнули.

— Ну скажите, сколько раз отец целовал вас после свадьбы? — поддразнил он ее.

Она чувствовала, что у нее горят щеки. Сколько раз Мартин поцеловал ее? Если бы ей удалось вспомнить, она бы могла по пальцам пересчитать эти поцелуи, кроме тех, в постели… но те не считают. Щеки у нее загорелись еще больше. Она не может говорить об этом с собственным сыном, слишком уже старая, она и с Мартином-то не могла бы.

— Посчитаешь, сколько раз поцелуешь Милку, когда поженитесь, — возразила она. И добавила: — Не очень-то тебе будет до любви, не всегда ты ей «добрый вечер» сможешь вымолвить, когда вернешься с Веселой горы или с поля. — Она и не заметила, что заговорила совсем как Иван.

— Я и хотел услышать от вас то, что вы сказали, — засмеялся Иван. — Вот мы с Милкой и должны хоть немного насладиться сейчас, после свадьбы земля и работа так захватят нас — для любви не останется и времени.

Они замолкли, она не знала, что ему ответить. Она сама помогла ему загнать себя в угол. Иван продолжал сидеть за столом. Ей казалось, он хочет сказать еще что-то, будто весь предшествующий разговор был подготовкой к этому.

— В воскресенье мы с Милкой поедем на Блед, — сказал он. — Я думал, вы что-нибудь испечете нам на дорогу. Ведь есть такой обычай, да?

— На Блед? — удивилась она. — А Крошлевы пустят ее с тобой одну?

— А почему бы и нет?

— Не знаю. — Она была в замешательстве. — Раньше никогда не отпускали паломничать парами, а на Святую гору отправлялись на повозках.

Память уносит ее назад, в далекое прошлое. Кроме Святой горы, она была в Брезье, в Брезье ездила даже раньше, чем на Святую гору. Туда родители не брали с собой детей или девочек-подростков. А в Брезье она ходила с матерью, когда ей не было пятнадцати. Мать давно обещала взять ее в паломничество. Когда ей было три года, она сильно заболела — какой-то паралич, боялись, не сможет ходить. После года лечения, хлопот и молитв болезнь прошла, и мать несколько лет просила отца, чтобы отпустил их на Брезье, поблагодарить матерь божью за помощь. Помня об обещании, отец не отказывал, только откладывал путешествие — пусть девочка подрастет. С каким нетерпением она ожидала, когда станет достаточно взрослой! Из увиденного в Брезье она помнит только костыли, висевшие на стенах церкви. «Видишь, им всем помогла дева Мария, и они снова стали ходить», — говорила ей мать. Восторженно смотрела она на эти костыли. Как будто среди костылей ей явилась сама божья матерь: В Брезье тогда с ними было человек восемь или десять из их деревни, а домой они возвращались одни, остальные отправились дальше, на Блед. Ой как она хотела, чтобы и они пошли на Блед, но ей не удалось уговорить маму. Может, она боялась отца или у них не было денег, чтобы побывать и на Бледе. Так Блед и остался для нее неосуществленной мечтой. Она уже была замужем и несколько раз предлагала Мартину отправиться на Блед, но Мартин не был ревностным паломником, он и на Святую гору никогда не собрался бы, если б не пришлось везти других. «Что тебе делать на Бледе? — возражал он. — В колокольне на острове есть колокол, в который звонят молодые девушки, чтобы выпросить себе жениха. А у тебя уже есть муж. Не хочешь же ты остаться вдовой и не будешь заранее просить на Бледе другого мужа?» Ох уж этот Мартин! Он был глух к ее просьбам. А Иван на него не похож, вот и в этом паломничестве. Или потом, когда женится, он тоже станет таким? Это правда, только перед свадьбой и есть время для любви, после свадьбы одни тревоги да работа.

— Так вы испечете нам? — Иван отрывает ее от размышлений.

— Мне это сделать нетрудно, — сказала она. — Но думаю, об этом Милка и сама побеспокоится. Это женские заботы. Ты только запасись деньгами, чтобы купить ей на Бледе что-нибудь красивое.

— Вы имеете в виду подарки с паломничества? — усмехнулся Иван.

— Да нет, может, и что другое, — сказала она.

Она и сейчас видит его улыбающееся лицо, солнце в его глазах. Вот и погасло. Теперь она видит его без улыбки и без солнца в глазах. Озабоченным, таким, словно случилась беда.

Все эти дни она сверлила его взглядом, стараясь докопаться до того, что его угнетало, ждала, он что-нибудь скажет, откроется перед ней хоть словечком. Но нет. Она слышала от него только «Добрый вечер» или «Доброе утро». И: «Я больше не буду, не голодный». Поссорились с Милкой? — спрашивала она себя. А ей чего переживать, такое приходит и уходит. Покуда молодые притираются друг к другу, они всегда обо что-нибудь спотыкаются. Слово не конь. Поцелуй и улыбка, и снова все в порядке. Ох, помирились бы они поскорее! И после свадьбы будут ссориться, несчетное число раз, без этого в семье не бывает, но постель все обиды загладит. И дети, которые появятся на свет. И работа. И заботы тоже. Вдвоем их легче переносить, чем одному. Поскорее прошел бы этот нелепый траур. Она не умела объяснить, почему ей кажется, что дело затянулось, почему она так нетерпелива. Чего ей бояться? Вдруг ничего не выйдет и свадьба расстроится? Да, именно этого она и боялась, а хмурое лицо Ивана только усиливало ее тревогу.

С каким нетерпением дожидалась она вечером их возвращения с Бледа. Пойдет Иван к Крошлевым, значит, все хорошо, думала. Если опять будет дуться… Она тоскливо поглядывала на него, разумеется украдкой, чтобы не заметил он ее взглядов. Ей казалось, он что-то обдумывает, не может освободиться от неотвязной мысли. Но какой? Что-нибудь с Милкой или что другое? — спрашивала она себя. День тянулся так долго, как никогда. К вечеру она уже не могла скрывать озабоченного взгляда. Пойдет или нет? Ужинал он без аппетита. После ужина посидел за столом, как обычно. Но обычно он разговаривал с ней, иногда заводил беседу, а в этот раз — молчок, даже слова не вымолвил. Наконец он встал, зашел в свою комнату переодеться и направился по знакомой дороге к нижней деревне, к Крошлю. Слава богу! Вернулся, как всегда, около одиннадцати. Она не заснула, пока не услышала скрипа дверей и его шагов. Все как и прежде. Слава богу, помирились, если между ними что было, сказала она себе и заснула. Но на следующий день лицо Ивана было ничуть не менее хмурым, чем накануне. Было похоже, он по-прежнему что-то обдумывает. Так же скуп был на слова, с трудом находил самые необходимые. Ей казалось, что и работает он неохотно, через силу или слишком торопливо. Может, ему надоело крестьянствовать и это мучает его? — забеспокоилась она.

Дни были безрадостные. Иван все о чем-то раздумывал, ходил мрачный, озабоченный. Но дела не забывал. Только работал не так, как надо, вроде бы в спешке, и она боялась, не надорвался бы, и угадывала: не хватает ему той увлеченности работой, которую она привыкла видеть у Мартина, Тинче и соседей, их выдержки и спокойствия.

Если и возникал между ними короткий разговор, он никогда не касался Милки, говорили о погоде, о работе и о других будничных вещах. Неужели и впрямь что-то не ток? — постоянно спрашивала она себя. Хотя он по-прежнему каждый вечер ходил к Крошлевым, по воскресеньям проводил у них все послеполуденное время, разумеется, если не заворачивал в сельский трактир; два или три раза ей показалось, что он пришел домой под хмельком. Но захмелеть он мог и у Крошлевых, ведь они наверняка угощают его, в их местах обычай — по любому поводу выставлять на стол вино. Что же у парня не ладится? — мучило ее.

Он ходил угрюмый, замкнутый, а ей так хотелось спросить, что его угнетает, да только она не решалась; она и Мартина не решалась трогать, если у него что случалось. Но дурное настроение проходило, и Мартин сам рассказывал, какие заботы его грызли. А Иван все больше молчал. Приводил бы он к ним Милку, у нее бы легче узнать. Но он не приводил. Только раз и была у них, а больше — ни ногой, как будто ей и дела нет до Кнезова, ее будущего дома. Может быть, в этом повинны глупые крестьянские обычаи: не подобает невесте перед свадьбой ходить в дом жениха.

Время шло, неделя за неделей, и уже казалось, Иван с Милкой и не побывали на Бледе. Хотя он по-прежнему по вечерам уходил из дому. И каждый вечер возвращался около одиннадцати, не раньше — дорога до нижней деревни дальняя, но и не задерживался дольше обыкновенного. А днем оставался задумчивым, угрюмым, немногословным, та же лихорадочная спешка в работе.

Зануда, про себя обозвала его она. И не переставала беспокоиться, нет ли еще какой причины.

Дни выстраиваются в ее памяти, словно она переживает их заново, словно все происходит снова. А когда добирается до рокового вечера, прошлое исчезает, будто все происходит впервые. Она не в постели, не копается в прошлом, нет, она суетится в кухне. Еще не поздно, кукушка прокуковала девять. А она говорит: на тебе, уже девять, а я еще не управилась с делами. Не ладятся дела у старухи, нет, не ладятся. А Иван никак не хочет привести домой молодую жену. И тут она слышит Ивановы шаги в сенях, и вот он, мрачный, на пороге кухни. В ней пробуждается недоброе предчувствие: что-то случилось, если он вернулся так рано. И еще потому, что пришел в кухню. Случалось, что он, возвращаясь, заставал ее еще на ногах, но никогда не заходил к ней, а сразу направлялся в свою комнату.

— Сегодня ты рано, — говорит она и сама слышит, как скорбно звучит ее голос.

Иван не отвечает. На мгновение замирает на пороге. Ей кажется, он только сейчас сообразил, что ошибся дверью, и не знает, что делать: остаться в кухне или, не говоря ни слова, уйти в свою комнату. Потом он садится к столу, но сидит недолго; увидев на подоконнике бутыль с вином, оставшимся от обеда, он достает из шкафа стакан, наливает и залпом выпивает его. Она не сводит с него встревоженных глаз. А он молчит, не замечает ее вопрошающего, встревоженного взгляда.

Оба растеряны: она — потому, что не знает, как докопаться до того, что угнетает его, он — из-за недавно пережитого. Иван поднимает взгляд, печально усмехается и говорит:

— Мама, с невестой ничего не выйдет, придется вам и дальше хозяйствовать в одиночку.

У нее останавливается сердце. Боже небесный, ее предчувствия! Но она никак не может поверить, что сбылось то, чего она все время боялась, не хочет верить.

— Снова отложили свадьбу? — спрашивает она тоскливо. — Вы так долго ее откладываете, что состаритесь до того, как будете вместе, — говорит она еще.

— Мы отложили ее навсегда, — отвечает он с той же печальной усмешкой. Потом сжимает губы, на лбу собираются морщины, так бывает, когда его что-нибудь рассердит.

Ей становится тяжелее. Вот и лопнула как мыльный пузырь ее глупая надежда, что Кнезово снова оживет, мелькает у нее. Но это лишь на одно мгновение. Скоро она забывает про Кнезово, ее волнует только Иван, только до Ивана ей еще и есть дело. Ей жалко его, когда она видит, что ему больно. Наверно, он очень любил девушку, пронзает ее мысль. Потом ей приходит в голову, что он хотел жениться не ради хозяйства, как Мартин, он хотел жениться ради себя, ему важнее была жена, чем хозяйка. Ей хочется утешить его, влить в него надежду, мол, еще не все кончено. И ей самой нужна такая надежда. Они поссорились с Милкой, у молодых так бывает, а парню кажется, что все кончено, думает она.

— Ну что ты, молодые всегда ссорятся, а потом снова мирятся, — говорит ему она. — Из-за мелких ссор любовь не рушится. Сколько еще будете ссориться, когда поженитесь. Надо привыкать. Да и нельзя обижаться за каждое резкое слово, слово ведь не конь.

Ее утешения не действуют на Ивана, он по-прежнему остается мрачным.

— Мы не ссорились, — говорит он, — ее даже дома не было, когда я пришел к Крошлевым, сказали, что ушла в Костаневицу.

— Потому-то ты и повесил нос? — подсмеивается она. — Перестань. Не расстраивать же из-за этого свадьбу, не отказываться же от обещания, которое ты дал девушке.

Иван как-то странно усмехается.

— Да ведь расстраиваю свадьбу не я, а Милка, — с горечью говорит он.

— Милка? — удивляется она. — А почему? Что ей в тебе не нравится, или слишком стар для нее? — обеспокоенно спрашивает она.

— Тот, с которым она сговорена, похоже, старше меня, по крайней мере выглядит старше, — отвечает он.

— А она уже сговорена с другим? — негодующе вскипает она.

— Я вам расскажу, все расскажу, я должен рассказать, — глухо говорит Иван. Он задумывается, словно не знает, с чего начать, все так и кипит в нем. Она догадывается, что ему трудно говорить, что ему больно и что в то же время он хочет облегчить себе душу рассказом, потому что не может больше носить в себе все, что накопилось в нем, не может больше утаивать это от нее. И ей так хочется облегчить его муки.

— Это началось еще на Бледе… — Он рассказывает медленно, раздумчиво, ей кажется, с болью в голосе, словно отрывает слова от губ, вырывает из горла. — «Что ты собираешься делать?» — спросила меня Милка. Я не понял, о чем она говорит. «Поженимся, у нас будут дети», — весело ответил я. Что другое мог я ответить там, на Бледе, на берегу этого прекрасного озера? Ведь мы же столковались. Пройдет траур, приготовят все, что нужно для приданого, так мы говорили. И вдруг этот вопрос. Что я собираюсь делать? Но я не встревожился, даже не удивился. О чем-то надо говорить, подумал я. Я и сам с охотой говорил о свадьбе, вроде бы объяснялся ей в любви. Не мог же я без передышки твердить, как я ее люблю, для этого я староват, вам это не кажется? Я хотел навести разговор на то, как мы устроим нашу совместную жизнь, но она заговорила не о том. «Я не о том думала, не о свадьбе, — сказала она. И усмехнулась. — Об этом мы уже договорились. А что ты собираешься делать после свадьбы, мне хотелось бы поговорить с тобой об этом». Теперь ее слова обеспокоили меня, хотя и не слишком. Я думал, она начнет упрекать меня за новшества, которые я вводил на Кнезове. Вообще-то до сих пор это все было скорее на словах, чем на деле, но я уже слышал, что соседи надо мной посмеиваются. Вдруг Милка станет отговаривать меня от этих новшеств, что тогда? — испугался я. Мне хотелось, чтоб она поняла, как необходимо убедить здешних крестьян крестьянствовать и хозяйствовать иначе, чем до сих пор. По-старому теперь нельзя. Не знаю, что я ей говорил. Вскоре я заметил, что она слушает меня вполуха, что мои слова не заинтересовали ее и она только и дожидается, когда я кончу. Поэтому и впрямь кончил, прежде чем высказал все, что хотел. А потом разговор никак не клеился. Если мы и говорили о чем-нибудь, все было не всерьез, теперь нам дела не было ни до погоды, ни до красот Бледа, ни до чего, о чем мы говорили, а думали мы об одном. Милка снова начала. «Я иначе представляла нашу совместную жизнь, — сказала она. — У тебя есть диплом, говорят, была хорошая служба, ты был в партизанах, и у нас нет нужды убиваться здесь, на этом вашем Кнезове. Теперь у вас даже Плешивцы нет, а эта ваша Веселая гора скорее печальная, чем веселая, сказал отец. Если ты останешься, нам придется надрываться как волам, — удрученно сказала ома. — На селе всегда нужно надрываться, работать до пота и до мозолей, как ни хозяйствуй, по-старому или по-новому, — продолжала она. — Одно тебе побьет град, другое уничтожит засуха, а что останется, заберут за налоги, я же это вижу у нас дома, — добавила. — А если ты вернешься в Любляну, нам будет и лучше, и легче, там и мне удастся найти службу, ведь у меня четыре класса гимназии и на машинке умею печатать», — закончила она.

Я был поражен, словно кто-то ударил меня толстенной палкой. Таких слов я от Милки не ожидал. Она с детства работала на земле, всю жизнь прожила в деревне, а сейчас рвется в город. У меня не было слов, я не знал, что ей сказать, что ответить. Разве я мог возразить ей? Она сказала правду: в городе легче и лучше жить, чем в деревне. Я сам перемалывал это в себе сотни и сотни раз. Когда вы после смерти отца уговаривали меня взять Кнезово, я не знал, как быть. Потому и вернулся в Любляну, не мог же я решить с бухты-барахты. Сколько ночей я не спал, размышляя, как поступить: остаться в городе, где жизнь легче, или вернуться домой и взять землю. Но вы так решительно отказались ехать в город, сказали, что из дома вас только вынесут. Оставить вас на старости лет в одиночестве? — эта мысль мучила меня. Мне было жалко вас. И землю мне тоже было жалко. Я всегда любил наше Кнезово. Будь я первенцем или окажись я на месте Тинче, много бед меня миновало бы. Ради вас и ради земли я решил вернуться. Но и мысль о Милке тоже помогла мне принять это решение. Я говорил вам, что писал ей из Любляны и она отвечала мне. Я не скрываю, что уже тогда был влюблен в нее. И это тоже помогло мне вернуться. Мы поженимся, она станет хозяйкой, и мне легче будет переносить то, что я беру на себя, думал я. А теперь она начала отговаривать меня от Кнезова. Это и в самом деле задело меня. «Я не могу бросить землю, коль скоро я ее взял, — сказал я. — По крайней мере пока мать жива, не могу. Она так просила меня взять ее. Или мне бросить мать одну на старости лет?» — спросил я. «Мать мы бы взяли с собой», — ответила она. И я снова вспомнил ваши слова: «Только мертвой меня вынесут из этого дома». «Это не так просто, как ты думаешь», — сказал я ей.

Мы прекратили этот разговор. Но мысль бросить землю и вернуться в Любляну вцепилась в меня волчьими зубами. Наверно, и в Милку тоже. Оба мы словно пережили на Бледе что-то дурное, словно исповедались в великом грехе и не получили отпущения. После возвращения с Бледа я почувствовал себя, словно был в разладе со всем миром. Я замечал, что вы озабоченно поглядываете на меня, что вам хочется узнать, что со мной. Но что я мог вам сказать? Ведь я и сам не знал, чем все кончится. Она позабудет об этом, перестанет уговаривать, поймет, что я не могу бросить землю, утешал я себя. Но она не позабыла. Правда, не убеждала меня больше, но всегда говорила что-нибудь такое, что я понимал: у нее вертится в голове, как бы после свадьбы переселиться в Любляну. Ей хотелось быть барыней. Ох, как это меня грызло. Не любил бы я ее так сильно, сам бы отступился, мне никогда не нравились люди, которые воротят нос от крестьян, а Милка воротила нос сама от себя, сама-то она была из крестьян. Но я любил ее и не мог отступиться, ходил к ней каждый вечер, да вы сами знаете… Когда она намекала мне, мол, куда лучше людям живется в городах, чем в деревне, где даже в воскресенье не оторваться от работы, я делал вид, что не слышал, что не понимаю, к чему она клонит. Когда она убедилась, что меня не перетянуть на свою сторону, начала дуться. Бывало, за весь вечер едва обменяемся парой слов, и мне приходилось разговаривать с другими, с ее домашними, чтобы как-то поддерживать беседу. Это продолжалось недели две, может, и все три. Потом она вдруг перестала дуться. То ли домашние ей сказали, что так не годится, не знаю. А может быть, она уже решила покончить с нашей любовью и дуться ей уже казалось ненужным. Теперь она разговаривала со мной, как и раньше, даже слова были те же самые, вы знаете, как идет разговор, если день за днем говоришь с одними и теми же людьми, — перемалываешь одно и то же. Да, на словах Милка оставалась такой же, как и прежде, до размолвки, но голос, лицо… без тепла, так холодно и безразлично разговаривала она со мной, как будто мы всего лишь знакомые и я оказался в их доме случайно; да и даже с таким знакомым она бы разговаривала теплее, чем со мной. Я не могу вам передать, как мне было больно от ее холодности, лучше бы она продолжала дуться. Пока злилась, я чувствовал, что она интересуется мною, а теперь она вроде бы не замечала меня. Иногда меня охватывала злость, и я готов был встать и уйти, а по дороге домой я столько раз давал себе слово, что Крошлевы больше не увидят меня в своем доме. Но на следующий вечер снова приходил туда. Я любил ее и не мог с этим справиться. А она вечер за вечером — все та же, лицо ледяное, словно оконное стекло в морозы. Когда мы разговаривали, мне казалось, ее мысли где-то в другом месте. Я не мог пробиться сквозь них, чтобы узнать, о чем она думает, я хотел, чтобы хоть ненадолго наши мысли совпали и чтобы мы не думали одно, а говорили совсем другое, ведь и я, разговаривая, только о том и гадал, почему она такая. Однажды я напрямик спросил ее: «Почему ты такая, Милка?» «Какая?» — удивилась она, однако не слишком заинтересованно. «Такая странная», — сказал я, не умея объяснить иначе. «Странная? — протянула она. Посмотрела на меня и сразу отвела взгляд. — Это ты странный, — немного подумав, с поджатыми губами сказала она. — Чудак, — заключила она. — Тебе куда больше дела до твоих черных коров, чем до…» До меня, скорее всего, хотела сказать она, но не закончила, запнулась, она знала, что сказала бы явную ложь. Будь она злой, может быть, она бы и это выпалила. Но она не была злой, скорее подавленной; мне показалось, что глаза ее повлажнели. Это меня тронуло. Я уже готов был сказать: «Не беспокойся ты из-за того, что будет. Мы постараемся помягче постелить себе, чтобы не было слишком жестко. Не выйдет с крестьянствованием, подыщем что-нибудь другое. Я не допущу, чтобы ты терпела нужду, чтобы надрывалась и ничего не получала от жизни». Не знаю, откуда я взял силы сдержаться. Намекни я хоть одним словом, что, может быть, когда-нибудь сделаю так, как она хочет, мне бы не отступить, она бы не позволила. И я сказал: «Пускай я чудак, раз ты так думаешь. Но своими чудачествами я выжму из земли гораздо больше, чем она давала до сих пор, и тогда на Кнезове можно будет позволить себе многое из того, что, по-твоему, можно получить только в Любляне». Ох, как она на меня посмотрела! Если бы взглядом можно было уничтожить человека, этот взгляд уничтожил бы меня.

Вскоре и ее родители стали относиться ко мне по-другому. Они уже не встречали меня так приветливо и тепло, как раньше, тоже охладели ко мне. Но на словах еще не давали понять, что мне лучше не приходить в деревню. Может быть, они ждали, что я сам это пойму. Так было бы легче для них. Отец и мать — люди старой закалки. Крестьяне. А крестьянин не любил отказываться от своего слова. Но и я не мог отказаться, считал, что для этого у меня нет настоящей причины. Да и любил я Милку. Надеялся, все уладится. Как только кончится траур, я спрошу их о свадьбе. Там все и выяснится, думал я. Но все выяснилось раньше, сегодня.

Он умолкает. Она не решается на него посмотреть, ждет, когда он продолжит рассказ. Ей больно, она чувствует, как мальчик мучается, но больно ей и из-за Кнезова, она понимает, что рушатся ее надежды. Ее охватывает дрожь, ведь Иван не все сказал, не сказал самого главного — что будет с Кнезовом. А Иван молчит. Может быть, ему внезапно показалось, что не стоит подробно рассказывать ей, может быть, ему даже стало стыдно, что он раскрылся перед ней. Я должен переболеть этим сам, думает он. Нет, это неверно, они должны переболеть этим вместе, это касается их обоих…

— А что они говорят? — спрашивает она, чтобы заставить Ивана продолжить рассказ. — Что говорит Милка, что говорят ее родители, Крошель и Крошлевка?

— Я расскажу вам, я все вам расскажу, я же обещал. — Иван очнулся от задумчивости. Но снова умолкает. Он медлит, как медлит человек, собирающийся спять повязку с разболевшейся раны. А у нее еще сильнее сжимается сердце. — Когда я сегодня пришел к Крошлевым, Милки не было дома; об этом я вам уже говорил, — начинает он. — Мне сказали, что она ушла в Костаневицу.

— Зачем это в Костаневицу на ночь глядя? — удивляется она.

— Она ушла еще утром, сказали мне. И до сих пор не вернулась. Наверно, останется там ночевать, сказал Крошель. Говорили ли они правду, не знаю. Может быть, Милка спряталась от меня. Ей не хотелось говорить мне то, что потом сказал ее отец. Или ей казалось, что сама она не сможет сказать мне это. А может, и правда ушла в Костаневицу, для того чтобы избежать разговора со мной. Хотя возможно, она пошла туда и за чем-нибудь другим. Все равно, теперь это все равно. В Костаневице живет ее новый жених. Точнее, сейчас он не живет в Костаневице, там живут его родные — отец и мать, сестры и братья, если они у него есть. Сам он живет в Целье. Директор какой-то гостиницы. Дважды или трижды я встречался с ним у Крошлевых, думал, он приезжает к ним за вином. Вначале он, скорей всего, и правда приезжал из-за вина, потом влюбился в Милку и она в него или в его директорство; она будет барыней, ей не придется надрываться на земле, если выйдет за него замуж. Черт бы его побрал.

Он снова умолкает. Видно, рассказывает он неохотно, с трудом. Возьмет и перестанет, боится она.

— А отец и мать, что они говорят, они не запрещают ей, ведь уже был сговор с нами? — спрашивает она, хочет, чтобы Иван рассказывал дальше.

— Что они могут поделать, если Милка не хочет к нам, — отвечает он. — Те времена, когда родители насильно выдавали дочерей замуж, прошли. Наверно, они и не заставляли бы ее сдержать слово, каждому хочется видеть свое чадо в лучшей жизни. И все-таки им было неудобно, особенно отцу, старому Крошелю. Он все не знал, как со мной объясниться. Когда сказали, что Милки нет дома, я хотел уйти, ведь я пришел к Милке, а не к ним. А они меня уговаривали остаться, при этом все переглядывались. Уговорили они меня. И сегодня они были не такими, как в последнее время, более разговорчивыми, что ли, но и не такими, как вначале, когда я только стал ходить к ним. Раньше я чувствовал себя так, словно я их сын. Хотя они и тогда не были бог весть какими разговорчивыми: вы знакомы со старым Крошелем и знаете, что он скорее скуп на слова, чем щедр, а Крошлевка всегда занята своими мелкими делами, которые не дают покоя хозяйкам, так что ей некогда было швыряться словами, но говорили они со мной тепло. «Парень, чувствуй себя как дома», — слышалось в их голосах. Сегодня они были разговорчивее, чем я привык, но мне казалось, что они принуждают себя, и на лицах, и во взглядах чувствовалось замешательство. Я подумал, они такие потому, что Милки нет дома, а они знают, что я пришел из-за нее. Только потом, когда они рассказали мне обо всем, я понял, почему они были такие. Не знали, как мне все объяснить, да и неловко им было.

Иван говорит медленно, глухо, он весь ушел в себя. Временами ей кажется, что у него не хватает голоса и ему не хватит его, чтобы договорить до конца. Она как на иголках. Боится помешать ему, даже поглядеть на него не решается. Хотя она уже все знает: он же с самого начала сказал, что не будет в доме молодой хозяйки; она следит за его словами, а вдруг каким-то чудом что-то еще может измениться.

— Крошель и Крошлевка все время переглядывались, искали друг у друга поддержки, — продолжает Иван. — «Хочешь стаканчик вина?» — спросил меня Крошель и подмигнул жене, чтобы она сходила за вином. Это меня удивило. Они угощали меня вином только по воскресеньям. Бывало рюмкой водки, если я приходил промокшим, а последнее время и этим не баловали, а на вино Крошель всегда был скуповат. Раньше, когда между нами все было ладно и я приходил к ним пораньше, а они еще ужинали, меня приглашали к столу поужинать с ними, если хочу. Обычно я отговаривался тем, что ужинал дома, и они не настаивали. А сегодня — сразу вино на стол. Крошель налил всем троим, она только пригубила, а мы выпили первый стакан залпом. Крошель налил еще раз, а потом мы не знали, что делать. Они, наверно, не решались начать, а у меня все вертелось в голове, почему это Милка до сих пор не вернулась из Костаневицы, ведь отправилась еще утром и почему вчера вечером не сказала, что собирается туда.

«А зачем Милка пошла в Костаневицу?» — спросил я, чтобы как-то покончить с молчанием и потому, что меня и впрямь грызло, зачем она именно сегодня отправилась в эту проклятую Костаневицу.

«Зачем?» — Снова замешательство и переглядывание. «Не знаю, как тебе и сказать, — начал Крошель, медленно, с каким-то страхом, так мне почудилось. — Да это все равно, зачем она пошла, мне другое тебе надо сказать», — продолжал он. Он взялся за стакан, но не донес его до рта, а только вертел перед собой, а Крошлевка принялась вытирать со стола те две-три капли вина, которые разлились на нем.

«Знаешь, Милка сомневается, идти ли ей к вам, — снова начал Крошель. — Она говорит, это не по ней, вот она и не решается», — сказал он.

«Ты не должен на нее обижаться, она еще молодая… а молодые люди… сам знаешь, какие они… не такие, как мы. — Крошлевка попыталась помочь мужу. — Может, оно и правильно, что Милка сомневается, бог весть, хватит ли у нее сил, — добавила она. — Она же видит дома, каково сейчас в деревне», — вздохнула она.

Я чувствовал, что у меня загорелись щеки. Не начнут ли еще и они уговаривать меня бросить землю и вернуться в Любляну? — разозлился я. При чем тут они, это мое и Милкино дело, думал я.

«Несколько недель назад, когда мы были на Бледе, Милка говорила мне что-то похожее, — сказал я. — Она уговаривала меня бросить землю и снова поступить на службу. Но я не могу этого сделать, — продолжал я. — Не бросить же мне мать?» Я произнес это таким голосом, что он даже мне показался чужим.

«Мы-то знаем, что не можешь», — тихо ответила Крошлевка.

«Поэтому я и говорю, будет лучше, если вы расторгнете помолвку, — сказал Крошель. — Будет лучше, если вы разойдетесь сейчас, чем потом», — добавил он.

Лицо мое загорелось еще сильнее, а сердце сжалось. Крошель сказал совсем не те слова, которые я ожидал.

«Значит, вы возвращаете мне мое слово, вернее, забираете назад свое?» — раздраженно спросил я.

«Я не забираю, ведь ты не на мне собирался жениться, это Милкино дело», — ответил мне Крошель.

«А что она говорит?» — спросил я.

«Так ведь это она уговорила нас сказать тебе все, — ответил Крошель. — Сама не могла, не решалась», — прибавил он.

Меня как сразило. В один миг я все понял, понял не то, что они мне сказали, это было совершенно ясно, я понял, почему Милка и сами Крошлевы в последнее время так относились ко мне, откуда эта холодность. Я был им в тягость, когда приходил. Но почему они мне этого не сказали сразу, почему Милка сама не объяснилась со мной? Меня охватила злость. Но за злостью я чувствовал другое: мне плохо, мне больно, потому что я потерял то, что любил, я чувствовал, что-то рушится, мои мечты, мои планы. И злость начала уступать место подавленности.

«Нет, я должен поговорить с Милкой, она должна сама сказать мне, что и как», — возразил я. Не знаю, почему я за это уцепился: она сама должна мне сказать. Как будто у меня была какая-то надежда.

Они не ответили мне, только переглядывались между собой. Она вздохнула, а Крошель налил вина себе и мне, сам выпил, но мне не предложил.

«Еще не решено, что я навсегда останусь здесь, надо поговорить с Милкой», — продолжал я.

«Теперь это, пожалуй, слишком поздно», — тихо сказал Крошель.

«Почему слишком поздно?» — спросил я.

Они не знали, как ответить мне. Я видел, в каком они замешательстве. Они снова переглянулись между собой.

«Почему слишком поздно?» — еще раз спросил я.

«Милка уже сговорена с другим… С Рожмановым из Костаневицы», — нерешительно сказал Крошель, пряча свои глаза от моего взгляда. А Крошлевка сгорбилась, словно само несчастье. «Ты не должен на нее сердиться, я же тебе сказала, она еще молода и…» — снова повторила Крошлевка.

Не знаю, что еще она хотела сказать, но ей не хватило голоса, да я и не все ее слова понимал. То, что они сказали, было для меня таким неожиданным, что я потерял голову. Я не знал, что ответить. Просто таращил на них глаза. Сговорена с другим, с Рожмановым из Костаневицы, стучала во мне мысль. И я вспомнил, ведь они сказали мне, что Милка ушла в Костаневицу. «Потому-то Милка и пошла в Костаневицу — навестить жениха», — язвительно сказал я и попытался улыбнуться, тоже язвительно.

Им стало совсем неловко. «Он не живет в Костаневице, — возразил Крошель. — В Целье он живет, директор гостиницы и того трактира, что при ней».

О чем мы еще говорили, не знаю. В голове у меня был такой сумбур, что я едва осознавал происходящее. Но все же я владел собой и не сказал им ничего плохого, но оскорбил их. Это бы мне и не помогло, только бы унизило. Но и оставаться дальше у них, и пить их вино было бы неправильно. Я с удовольствием заплатил бы им за то вино, которое выпил у них, если бы это было пристойно и не говорило об обиде. Я не хотел, чтобы они думали: он обижен; чтобы видели, как мне плохо, как потряс меня ее отказ. Поэтому я попрощался с ними спокойно, кажется, уходя, даже пожал им руки.

Он умолкает. Она тоже молчит. Они сидят — каждый на своем углу стола, каждый погружен в свои мысли. Видимо, рассказ утомил Ивана, ведь он утомил даже ее, а она только слушала. Оба кажутся усталыми. И еще такими, как будто завтра же их лишат земли и выгонят скитаться по свету, как будто кров над головою уже не принадлежит им.

Молчание тянется до бесконечности. До оцепенения. Прошло много-много времени, прежде чем Иван зашевелился, ей показалось, он хочет уйти. Она взяла его за руку.

— А теперь? — тихо, но напряженно спрашивает она.

Она со страхом ждет, что он ответит. Мартин бы сказал: «Женщин, что ли, не хватает. На каждый палец по пять». На Мартина она сердилась, когда он так говорил. На Ивана не рассердилась бы. Она хочет, чтоб он так сказал. Только Иван не Мартин, ох, почему он не Мартин?

— Ничего, — тихо отвечает Иван. — К Крошлевым я больше не пойду, об этом вы и сами могли догадаться.

— Конечно, не пойдешь, — тихо подтверждает она. Но спрашивала она его не об этом, ей хочется узнать о том, что больше всего томило ее, пока он рассказывал; что́ он сделает, раз помолвка с Милкой расторгнута: будет искать другую? Без хозяйки на Кнезове не обойтись, в любом крестьянском хозяйстве не обойдешься. Хозяйка нужна крестьянину больше, чем жена. А для Ивана, наверно, жена. Из его рассказа она поняла, в Милке он прежде всего видел жену, он, может быть, даже бросил бы Кнезово, если бы получил Милку. Что он теперь сделает?

Иван молчит. Если бы она могла проникнуть в его мысли! Скорей всего, он и сам не знает, как поступит. Сегодня еще не знает. А завтра?

Не получив ответа, она сама превращается в Мартина.

— Эх, ведь не одна Милка на белом свете, — говорит она. — Девушек, что ли, не хватает? Найдется и для тебя.

Он смотрит на нее как-то странно, почти с болью. Но слов сразу найти не может. И только после длительного молчания говорит — ей кажется, скорее себе, чем ей:

— Такой, какую мне хочется, не найдется, по крайней мере для Кнезова не найдется, а любой я не могу взять. Не ехать же за невестой в Боснию, — горько добавляет он.

— В Боснию? — Она не понимает, что он хотел этим сказать.

— Сейчас деревенские парни ездят туда за невестами, — пояснил Иван с жалкой усмешкой. — Наши девушки не хотят замуж в деревню, даже те, что из горных деревень. В Бркини на Приморье у меня есть приятель, мы с партизанских времен знакомы, так он ездил в Боснию за невестой, потому что в родных краях жены найти не смог. Теперь у него трое детей. Но я бы так не мог. И так, как вы с отцом, тоже не мог бы. Ведь до того, как он приехал свататься, вы даже знакомы не были.

— Тогда было иначе, — тихо отвечает она.

Сколько выходило замуж так, как я, мелькает у нее в мыслях. Как Мартин узнал о ней, она до сих пор не знает, никогда его не спрашивала. Наверно, от какой-нибудь разносчицы. Она же потом носила письма от Мартина к ее родителям, пока не сговорились, и Мартин смог приехать, чтобы посватать ее. Ей, разумеется, никто ничего не сказал. Только в день сватовства мать после обеда сказала ей, чтобы она получше оделась, мол, у них будут гости. Но и тогда ей не сказали, что это за гости. Когда приехал Мартин, они поговорили с ним наедине и только потом позвали ее, чтобы и она дала свое согласие. Она не решилась сказать «нет».

— Я никогда не жалела, что приехала сюда, — после краткой паузы говорит она. — С Мартином, с твоим отцом, мы понимали друг друга ничуть не хуже тех, кто еще до свадьбы попробовал, что такое любовь. Я родила ему восемь детей.

— Я знаю, как вы жили, знаю, что никогда не ссорились всерьез, разве что немного цапались, так у кого этого не бывает, — говорит Иван с теплой улыбкой.

— Вот видишь, — почти радостно отвечает она. — А когда появятся дети…

Он не дает ей закончить.

— Я бы все равно не мог так, — говорит. — Без любви… чтобы не любить до свадьбы… чтобы ждать, пока нас свяжут дети. Нет, я так не могу.

— Знаю, что не можешь, — тихо отвечает она.

10

Она не может видеть его таким, таким подавленным. Да, подавленным. Он не похож на отчаявшегося, чтобы… как бы сказать… взять веревку и повеситься. Нет, таким он не выглядит, только подавленным, подавленным, сломленным. План его рушится. Ведь он вернулся домой, на Кнезово, и ради Милки. С ней он легче бы переносил бремя, которое возложил на свои плечи. А Милка не захотела его, выбрала другого. Он остался один, со своим Кнезовом. Или без Кнезова. А ее словно землей засыпало, так все давит и гнетет. Бросит Кнезово и уедет!

Она закрывает глаза. Как жжет! Как будто три ночи не спала. Хоть бы поплакать! Но при нем она плакать не решается, ему станет еще хуже.

Она снова открывает глаза, беспокойный взгляд бегает из угла в угол, от стены к стене. Да ведь она не в кухне, а в комнате, в своей комнате.

Ее растерянный взгляд ищет его, как бывало, когда он был трехлетним ребенком; тогда она беспрерывно искала его, боялась, как бы с ним не приключилось что худое. Ох, какая я глупая, спохватывается она, ведь не сейчас он мне это рассказывал, с тех пор уже годы прошли. Сколько лет? Четыре, пять? Больше. Сначала он в одиночку надрывался на земле… оба мы надрывались, ведь я ему помогала, сколько могла. И лишь потом он уехал. А сколько времени он в Любляне? Женился он уже там.

Но тот час, когда Иван рассказывал ей о своих разбитых надеждах, она забыть не может. Она слышит: «Так я не могу, мама». И тихо отвечает: «Знаю, что не можешь».

Ох уж эти глаза! Их так и печет от непролитых слез. Но не может же она без передышки заливать их слезами. Да это и не нужно, ведь все уже прошло. И тем не менее продолжается. В ней, в ее сердце, в ее душе. Бедный мальчик. Он уехал. «Я больше не мог, мама!» — «Знаю, что не мог». Ее глаза увлажняются, слезы сбегают по ее лицу, за ними — другие. Потом глаза закрываются, как будто слезы прилепили веки к зрачкам.

Из кухни она слышит шаги. Мерлашка? Неужели уже пробуждается день? Или еще вечер, и Мерлашка не успела сделать на кухне все, что нужно. Ох уж эта Мерлашка!

Шаги приближаются к двери, потом дверь скрипит и открывается. Пол скрипит у кого-то под ногами. Она все слышит, но веки не хотят открываться. Похоже, слезы и правда прилепили их к зрачкам.

— Вы что, одни, мама?

Голос. Господи, это же Ленкин голос. И глаза ее широко открываются.

— Ленка! Когда ты приехала?

— Вы что, одни, одни во всем доме? — слышит она. — А где же Иван?

— Он только что был здесь, мы с ним разговаривали. Он рассказывал мне, как он с Милкой… — Не договорив фразы, она спохватывается, ведь это он рассказывал ей не сейчас, а много лет назад. — Ох, нет, нет, — быстро поправляется она. — Я стала такая бестолковая, сама не знаю, что говорю. Ивана нет, уже два, нет, три года, как он уехал. Но перед тем, как тебе приехать, я думала о нем. Так живо вспомнила все, что он рассказывал мне несколько лет назад, будто он говорил это сейчас. Знаешь, я всегда так живо вспоминаю вас, мне кажется, будто я все переживаю заново.

— А вы плакали, у вас щеки мокрые от слез, — слышит она.

— Может быть, я немного плакала. Ты же знаешь, старая бабка. Заплачет, если кто и кашлянет.

Ей всегда было стыдно собственных слез. Она скрывала их и утаивала, если уж не могла удержать.

— А когда ты вернулась из Америки? Он и дети тоже приехали? — торопится спросить она. — Ох, какие глупости я говорю, парни, не дети, — поправляется она. — Я их и не узнаю, наверно. А где они? Ты оставила их в Любляне?

— Значит, Иван бросил Кнезово и вернулся на службу? — удивляется Ленка. О муже и детях она будто и не слышала.

— Разве ты не знаешь, Иван не писал тебе? — в свою очередь удивляется Кнезовка.

— Мы мало пишем друг другу, вы же знаете… — отвечает Ленка тихо, как будто ей неприятно говорить об этом.

— Знаю, — вздыхает она.

На мгновение они умолкают, как будто обеим неприятно говорить об этом, словно в эту минуту они еще острее почувствовали, как это нехорошо — такое отчуждение между братом и сестрой.

— Он не мог хозяйствовать в одиночку, без хозяйки в деревне не обойтись, — после недолгого молчания говорит Кнезовка.

— Не мог найти хозяйку? Да ведь этого товару хоть пруд пруди, на каждый палец по пять, как говорил когда-то отец.

Обе улыбаются, но только на миг, ее лицо вновь становится серьезным.

— Иван так не мог, — говорит она тихо. Перед ее глазами возникает лицо Ивана, такое, каким было, когда он сказал, что он так не может. Бедный мальчик! Почему он не такой, как Мартин? На несколько минут она немеет от боли. Потом говорит со вздохом: — Они были сговорены с Милкой, а та расстроила помолвку.

— С какой Милкой?

— С Крошлевой. Ты должна ее знать, мы дальние родственники. Она была на похоронах Тинче, ты, наверно, помнишь. Вот тогда у них все и закрутилось. Да неужели ты не знаешь о Милке, о том, что Иван выбрал ее в невесты? — удивляется она.

— А откуда мне знать? — отвечает Ленка.

— Конечно, откуда тебе знать, если вы пишете друг другу только новогодние поздравления, — подтверждает она. — И я тебе об этом не писала, — говорит она. — А что мне писать, ведь это не мое дело.

— И почему же Милка отказалась? — удивленно спрашивает Ленка. — Иван не такой, чтобы его девушки бросали. Парень статный, с образованием, неглупый. И к тому же Кнезов.

— Ох, из-за Кнезова-то она его и бросила, — торопится с рассказом она. — Не хотела жить в деревне. Пока думала, что Иван увезет ее в город, относилась к нему хорошо, а когда Иван заупрямился, она выбрала себе другого, какого-то директора гостиницы; ей хотелось барынею быть, а не крестьянкой.

— А сама из крестьян!

— Из крестьян! — повторяет Кнезовка тоном Ленки. — Сейчас у нас даже деревенские не хотят оставаться. Все рвутся в город. В Америке тоже так?

Ленка снова пропускает вопрос матери об Америке мимо ушей.

— Не одна же Милка на свете, девушек, что ли, не хватает, — говорит она, как будто это говорит Мартин.

— Здесь для него была только Милка, — отвечает Кнезовка. — Я же тебе сказала, я сама думала об этом перед твоим приездом. Вспомнила все, что Иван рассказывал мне в тот вечер, когда вернулся от Крошлевых. Я могла бы тебе повторить слово в слово. Знаешь, это его сразило, совсем сразило. Он любил ее.

— Поэтому-то бросил Кнезово и уехал? — удивляется Ленка.

— Нет, не сразу бросил. Уехал он три года назад. А с тех пор, как они разошлись с Милкой, прошло… я уж и не помню, сколько прошло с тех пор. Время летит так быстро, что я не успеваю его счесть.

Она задумывается. Ей хотелось сказать Ленке что-то еще, но она не может вспомнить что. Ее снова уносит в прошлое, и она с трудом вырывается из него. Сейчас здесь Ленка, а Иван сказал ей о разрыве с Милкой шесть-семь лет назад, кажется ей.

— Ох, каково мне было в те дни, не могу тебе и сказать! — начинает она. — Иван ходил как затуманенное осеннее небо, того и гляди, в любую минуту пойдет снег, а я… Да я же тебе говорила, об этом словами не расскажешь. Мне было плохо, что Ивану было плохо, но куда хуже мне было от мысли: что-то он сделает? Бросит Кнезово и уедет обратно в Любляну? По десять, двадцать раз на дню задавала я себе этот вопрос. Но Ивана я не решалась спросить о том, что он собирается делать. Могла ли я лезть к нему в душу, когда он был таким? Но и ободрить я его не могла, что ему сказать? В те дни в нашем доме говорили мало, оба мы замкнулись в молчании. За день вымолвим два-три десятка слов, и то о самом необходимом. О чем он размышлял, не знаю, о чем думала я, я тебе сказала. Как иудеи ждали спасителя, так я ждала, когда он заговорит. Наверно, мне пришлось бы ждать до Страшного суда, если бы я сама его не спросила. У меня уже не было сил, я сошла бы с ума от этого молчания, от этой неопределенности. Однажды вечером он чуть дольше обычного задержался за столом — с тех пор, как его бросила Милка, он сразу же после ужина стал уходить в свою комнату или в хлев, если у него были дела, — я набралась храбрости и напрямик спросила: «Скажи мне, Иван, что ты собираешься делать теперь, когда вы с Милкой разошлись?» Он удивленно посмотрел на меня, потом губы его шевельнулись в едва различимой улыбке. «Что собираюсь делать? Спать», — сказал он, словно бы и не слышал про Милку и не понимал, о чем я спрашиваю. Конечно, он слышал и все хорошо понял, но ему не понравилось, что я лезу к нему в душу, поэтому он и хотел от меня отделаться. Но коли я уже решила все узнать, я не дала ему увернуться. «Что ты собираешься делать с Кнезовом, я это хочу знать, — сказала я. — Останешься здесь или уедешь, вот что ты мне скажи. Я все дни только об этом и думаю», — добавила я. Ты мне не поверишь, я дрожала как осиновый лист, дожидаясь его ответа.

Он ответил не сразу. Снова посмотрел на меня — теперь его глаза подольше задержались на моем лице, — потом взгляд заметался по комнате и устремился бог весть куда, в неведомую даль, показалось мне. Было похоже, будто он не знает, что сделает, или еще не думал об этом. А ведь он думал, только об этом и думал, так он мне потом сказал, не тогда. А бог знает, может, решил он именно в тот момент, он никогда не говорил мне об этом. «Останусь, мама, назло всем чертям останусь», — сказал он незнакомым, глухим голосом, как будто он вырвался у него из глубины души. «Останешься без хозяйки?» — спросила я тихо, потому что горло у меня сжалось — от волнения или бог весть от чего, я едва могла говорить. «Без хозяйки, ведь вы же хозяйствуете», — ответил он. «Я уже стара и не знаю, сколько еще протяну», — сказала я на это. «Сколько сможете, столько сможете, оба мы сделаем столько, сколько сможем, по крайней мере я», — добавил он. А на его лице было такое упрямство, что мне показалось: он не отступит, даже если на него пойдут с ружьями и пушками. Меня тревожило одно: выдюжит ли он. Ты знаешь, мои руки были слабые, я понимала, что особого проку ему от меня не будет. «Какое-то время я еще смогу тебе помогать, — сказала я, — а потом тебе все-таки придется искать хозяйку».

На это он мне не ответил и словно бы еще больше замкнулся. Но камень, что лежал у меня на сердце, стал легче. Только бы остался, остальное уладится, так и пело во мне. Когда он позабудет про Крошлевых, когда боль поутихнет, он позаботится и о хозяйке, о жене, зажглась во мне надежда. Не знаю как, но за долгую жизнь с Мартином, с отцом вашим, я незаметно заразилась его духом, хотя при его жизни не осознавала этого, как-то не приходило мне на ум такое. Что ты носишься с этим Кнезовом, без конца говорила я ему, и мне казалось, что я так и думала. А после его смерти то, что он заронил в меня, взошло во весь рост. Кнезово, Кнезово, и только Кнезово. Я не о себе думала, бог свидетель, — не о себе, не о том, как трудно мне будет, если останусь одна, если рядом не будет никого, кто станет ухаживать за мной, если я заболею; нет, мне и дела не было, что будет со мной, по правде говоря, я даже об этом не подумала. Я и об Иване не подумала, мол, будет ему тяжело, раз он решил остаться, отказаться от более легкой жизни, да и душа у него все еще болит из-за Милки, и одному ему будет здесь тоскливо. Только бы он остался, все уладится, как-нибудь уладится, думала я. Ведь я же сказала: Кнезово, Кнезово, и только Кнезово.

Пока она говорила, Ленка словно на глазах менялась. Сидит и слушает, будто немая. Иногда Кнезовке кажется, что она неживая, что на стуле перед нею всего лишь застывшее подобие. И она рассказывает ему. Даже если бы было правда, что она рассказывает неживому подобию, она бы не перестала рассказывать, и, исчезни подобие, она бы рассказывала стулу, не может же она вечно носить это в себе.

— Иван работал за двоих, — слышит она свой голос. — Ой, как он набросился на работу, я даже сказать тебе не могу. С большой поспешностью. Но не с такой суетливостью, как раньше, когда он набрасывался и отступал, теперь эта торопливость не угасала в нем. Иначе бы он и не потянул. Кнезов воз оставался все еще велик — для ломовой телеги, а не для легкой коляски. Земли было не намного меньше, чем при отце, когда все мы были в доме, в работе. Только Разоры отпали, а место Плешивцы заняла Веселая гора. А она выпивала еще больше пота, чем Плешивца, там все надо было начинать заново. И нанять людей было невозможно. Кто захочет работать в деревне? В прежние-то времена, до войны, поденщики навязывались прямо на дороге, особенно Кнезу, то бишь Мартину, потому что он не скупился на выпивку. И в первые годы после войны можно было найти кого-то, люди еще не рвались в город, на фабрики, как рвутся сейчас. А теперь нанять кого, проще увидеть белую ворону. Только на Мерлашку и Мерлака мы с Иваном и могли рассчитывать: Мерлак был слишком стар, чтобы рваться в город, а земли у них было мало, чтобы прокормить большую семью. Да и дети еще маленькие, самый старший только пойдет в школу, так что отдыхать им было некогда. Ты помнишь, Мерлак женился поздно, лет в сорок, потому что мать-старуха не хотела передать ему хозяйство. После моей смерти все получишь, говорила. Мерлашка приходила к нам почти каждый день, дети тоже толклись у нас, а сам Мерлак помогал время от времени, когда работы было невпроворот. Но эта помощь — что капля в море, Кнезову хозяйству каждый день нужны были еще десять рук, если не больше. Поэтому Иван работал в запарке, рубахи всегда хоть выжимай. Раньше одиннадцати и не ложился, а то и до глубокой ночи работал. Утром вскакивал чуть свет. Я уж всерьез начинала беспокоиться о нем, угробит он себя, жалела я его не единожды. А он, твой отец: «Слишком большой он был белоручка». Не знаю, нарочно ли он меня дразнит или в самом деле такой злой. Раньше он вроде бы никогда не проявлял злобы, от него можно было ожидать что угодно, только не злобу. Он беспощадно заставлял нас работать, но не со злости, а потому, что нельзя было иначе. Да ты и сама знаешь, как все было и какой он был.

А Ленка все будто неживая, она никак не может заставить ее сказать хоть слово, чтобы узнать, интересен ли дочери ее рассказ, нет ли, слушает она мать или ее мысли блуждают бог знает где. Временами она подолгу не смотрит на стул, тогда ей кажется, будто Ленки нет в комнате, а когда она снова бросает туда взгляд, видит, что та сидит на месте.

— Может, тебя не очень интересует то, что я тебе рассказываю, — говорит Кнезовка. — В Америке вы живете иначе, там у вас другие заботы. Но раз ты приехала и спросила про Ивана, я должна тебе рассказать все, как было. И в конце концов, Кнезова ты или нет? Вы росли вместе. Из восьмерых детей, которых я родила, остались в живых только вы двое.

И, помолчав, продолжает:

— Внешне Иван был такой, каким в первые дни после разрыва с Милкой, — та же тень на лице, может быть, та же боль в сердце, но лицо-то я видела, а в сердце к нему заглянуть не могла. Я все утешала себя: переболеет он этим и снова будет прежним. Ты ведь помнишь его во время каникул, когда отец заставлял работать до кровавых мозолей. А ему и горя мало. Наравне с другими вставал, наравне с другими ложился. А каким веселым был, ведь правда? Редко когда можно было увидеть его задумчивым, но никогда — замкнутым, тем более сломленным усталостью, хотя он был не так привычен к работе, как мы. Болтливым он, правда, не был, однако и молчуном тоже, наоборот, любил отмочить шутку. А после ссоры с Милкой будто вовсе не знал веселых слов. Даже опрокидывал лишний стаканчик, все равно не оживлялся, а еще больше прятался в свою скорлупу.

Она умолкает. Перед ней возникает лицо Ивана, такое, каким она изо дня в день видела его. Ее охватывают те же чувства, что и тогда. Про Ленку она забывает. Видит Ивана, слышит его тяжелые шаги, о боже, раньше он не ходил так тяжело. Они ударяют ее прямо по голове. Сейчас будем ужинать, сейчас, хочет сказать она, как говорила много раз, когда он приходил с поля или с Веселой горы. Тут она вспоминает про Ленку, ведь она с ней говорит, не с Иваном.

— Я не могла видеть его таким, — снова повторяет она. — Один раз я сказала ему: «Бросал бы ты, Иван, коли не можешь». Он растерянно посмотрел на меня. «Что не могу?» — недовольно, почти враждебно спросил он, как будто хотел сказать: «Что вы лезете ко мне в душу, оставьте меня в покое». Я смутилась. «Ну, работать на земле, — сказала я и сразу поправилась: — Нет, я не о работе говорю, я хотела сказать, если ты не можешь так жить… Я вижу, нет тебе счастья и не будет, если останешься в Кнезове, — сказала я. — А я не могу видеть тебя таким». Я не боялась Ивана, как боялась Мартина, вернее, не боялась сказать ему такое, что ему не понравится. А в тот раз я Ивана испугалась: не поймет он меня, зарычит, как рычал Мартин. Но он не зарычал. Долго вообще ничего не отвечал. Потом поглядел на меня — такого взгляда я у него никогда не видела. «Не будет мне счастья, если останусь в Кнезове? — повторил он мои слова. — Скажите, а вы были счастливы? — спросил. — В Кнезове. — И уточнил: — С отцом». Я знала, что́ он хотел сказать. Отец приехал к нам, под Горьянцы, не за женою, он приехал за хозяйкой, за работницей. Будто в этом такая разница? В деревне так ведется: женщина больше нужна своему мужу как хозяйка и работница, чем как жена. Но когда я стала хозяйкой на Кнезове, я была и женой Мартина. Я родила восьмерых детей, мне ли не быть счастливой!

— А что вы ответили Ивану? — спрашивает Ленка. Неподвижная фигура внезапно ожила. Выходит, последние слова заинтересовали дочь сильнее, чем все сказанное раньше. Дети всегда приглядывались к тому, какие отношения были между ней и Мартином, между матерью и отцом, особенно Ленка.

— Что другого я могла ему ответить, кроме того, что сказала тебе, — говорит она. — С вами я была счастлива, каждая мать счастлива со своими детьми.

— А с отцом?

— Ведь без него и вас не было бы, — усмехается она.

— Выходит, вы и отца любили из-за нас? — продолжает допрашивать Ленка.

Она в замешательстве. Она никогда не размышляла над тем, почему она любила Мартина. И любила ли она его? Конечно, любила, ведь иначе и быть не могло. Только Мартина и любила. Ее любовь к Ханзе разлетелась, как солома на ветру. Не была настоящей. Она бы не могла любить Ханзу всю жизнь, так ей кажется. А Мартина она любила всю жизнь.

— Не знаю, может быть, я любила его и ради него самого, — говорит она после короткой паузы. — Твой отец был… не знаю, как бы это сказать… к нему нельзя было быть равнодушным, не чувствовать того, что и он. Мне кажется, его можно было только ненавидеть или любить. Если хорошенько подумать, временами я его ненавидела, когда он был слишком уж бесчувственным к вам, когда упрекал Ивана, что тот бросил землю. Но ненависть ли это? Нет, это не настоящая ненависть, это, скорее, злость, ведь нельзя ненавидеть человека, если любишь его.

Она умолкает. Зачем она говорит такое? Она не должна рассказывать такое Ленке, ведь это ее дочь, ее ребенок. Она всегда стыдилась перед своими детьми. В их присутствии могла поссориться с Мартином, но быть нежной с ним не могла. Она бы от стыда сгорела, если бы он поцеловал ее при детях. Слава богу, у него такого и в мыслях не было. А вообще, целовал ли он ее?

— Счастлива? — возвращается она к прерванному разговору. — С вами я была счастлива. Счастлива даже, когда дрожала за вас, когда боялась, как бы с вами не случилось чего плохого, когда носила вас, когда вы были больны, когда сидела по ночам у ваших постелей. С каждым ребенком, которого я родила, росло мое счастье. А когда я вас потеряла, ведь тебя и Ивана я тоже наполовину потеряла, мне казалось, и я умерла, как будто бы с каждою смертью у меня от сердца отрывали кусок. Невозможно рассказать, каково мне было. Сколько раз я размышляла об этом. И когда я размышляю, я говорю себе: ох, сколько горя миновало бы меня, если бы я не имела детей. И тут же вздрагиваю от этой мысли, как будто нож пронзает мое сердце. Словно кто-то протягивает к вам руки, хочет вас отнять у меня. Ты помнишь, как мы пугали вас цыганами, вы были маленькие, бегали в одних рубашонках, а мы пугали вас, мол, унесут они вас в своих грязных мешках, коли вы не спрячетесь. Если бы у меня не было детей, если бы у меня не было вас? Я очень мучилась после смерти каждого, но ни за что на свете не дала бы вырвать вас из своего сердца. Какой пустой была бы жизнь без вас. Вот Мартин, ваш отец, не приехал бы за мной туда, под Горьянцы, и осталась бы я одна, состарилась в одиночестве и лежала бы я так, как лежу сейчас, а кто вспомнил бы обо мне, о чем бы я раздумывала, если бы у меня не было вас, не было, о ком думать, с кем бы я так разговаривала, как сейчас разговариваю с тобой?

Она рассердилась на себя.

— Что это я тебе рассказываю, ведь ты сама мать и знаешь все это. Разве ты когда-нибудь хотя бы на одну минуту хотела, чтобы у тебя не было Мирко и Тинче? Ой, какую глупость я брякнула, разве бы ты могла пожелать такое. Но ты легко можешь себе представить, как пусто было бы у тебя на душе, если бы у тебя не было их, никогда не было. Твое сердце было бы словно луг, сожженный летним зноем.

Ей не хватает слов. Она задумчиво обводит глазами комнату. О чем-то она хотела сказать, да затянулась эта ее болтовня, и уже не знает — о чем. Они говорили про Ивана, о нем она и хотела что-то сказать, поговорить, но размахнулась так широко, что потеряла связующую нить. Счастлива? Почему он спросил ее, была ли она счастлива? Что-то она должна была ему сказать, если он спросил ее. И она вспоминает, что́ ей хотелось рассказать.

— Видишь ли, у Ивана не было бы этого счастья, никогда не было бы детей, останься он на Кнезове. Он работал, старался, а вот чтобы поискать жену, хозяйку, нет. Как будто все желания угасли в нем навсегда. Остался бы один. А умри я, он был бы одинок еще больше. Хотя был одинок и со мной. Что значит мать для взрослого сына? Она ему даже скуку разогнать не поможет, ведь не будет же он разговаривать с ней, как разговаривал бы с женой, даже если бы они говорили о погоде. Пока ребенок маленький, мать для него — все, но с годами он отдаляется от нее. Даже во время работы Иван не мог разговаривать со мной, как с женой, а уж разгонять его заботы — где мне. Он был одинок. Выжженный солнцем луг. Я видела, каково ему. Он не был счастлив и не узнал бы счастья, если бы остался на Кнезове. Поэтому я и сказала ему, чтобы он бросил хозяйство и уехал обратно в Любляну. Но он еще верил, что выдержит, поэтому и возразил мне: «А вы были счастливы? Пусть не были, все равно остались бы на Кнезове, вы не могли иначе. И я не могу». Скорей всего, он хотел сказать именно это.

Больше мы об этом не говорили, сама я не решалась заговорить с ним. Подчинилась неизбежности, как и он. Со временем я привыкла видеть его таким, меня перестала угнетать мысль, что он не может выбраться из замкнутости. И еще: я уже не тревожилась, что у него не было интересу ни к одной девушке, желания привести в дом молодуху. Теперь я жалела его только, когда он приходил к ужину измученным, когда даже есть не мог. Я и сама была измотана, для моего возраста с излишком хватало возни по дому и в хлеву, но все равно мне хотелось разуть его, когда он приходил домой таким усталым и разбитым, что едва мог нагнуться. Я бы и раздела его, и уложила в постель, если бы решилась притронуться к нему. Где там! Я даже словом не могла помянуть про усталость, сказать, чтоб он так не надрывался, что такая сумасшедшая работа убьет его, что ему надо побольше отдыхать. Если я не в силах побороть себя и говорила ему что-нибудь, он вспыхивал как огонь. Он уже не грудной младенец, о котором мамочка должна заботиться каждую минуту, как бы он не споткнулся и не упал, рычал он. А то заявлял, что не сахарный, если я подавала ему сухую одежду, когда он приходил, промокнув под дождем. Могла ли я решиться разуть его? Я даже сор с его одежды снять не могла, он бы отмахнулся от меня, как от надоедливой мухи, которая села на шею. Ох, в этом вы все были одинаковые. Пока вы были маленькие, пока вам был нужен уход, я еще имела право погладить вас по головке, поправить одеяло, если кто раскрывался во сне, но, как только выросли из коротких штанишек и юбчонок, я уже не смела прикоснуться к вам, даже посмотреть с любовью. Не надоедайте! — отбивались вы от меня, когда мне хотелось вас приласкать. Вообще-то Иван был еще помягче всех вас, он реже отмахивался от меня, пока был гимназистом, но потом и он переменился. А когда мы остались с ним вдвоем, в нем словно собралась вся ваша неласковость, ожесточенность. Хотя я на него не обижалась. Разве могла я на него обижаться, видя, как изводят его заботы, как возом валятся на него дела, как переживает он из-за Милки. Нет, я не обижалась на него, если он огрызался, когда я хотела угодить ему, или ворчал на меня просто так, по привычке. Иногда и я огрызалась в ответ. Тогда он вздрагивал и говорил спокойнее, мягче: «Не надоедайте мне, мама, вы же видите, меня на все не хватает». И мы снова закапывались в молчание, которое было еще тише прежнего, если б можно было его измерить. Знаешь, молчание молчанию рознь. Есть молчание, которое кричит. Это молчание болит, оно будто бьет тебя по голове. А тихое молчание не болит, оно успокаивает, в минуты тихого молчания ты разговариваешь сам с собой и в конце концов говоришь: а ведь парень был прав.

Ленка снова стала такой, будто на стуле ее застывшее подобие, и она на некоторое время даже позабыла о ней. Смотрела в себя, в прошлое. Все, о чем она рассказывала, она видела, словно это происходит сейчас. Потом она вспомнила о Ленке, поняла, что опять охватили ее воспоминания. И взгляд ее остановился на дочери. И впрямь похоже, будто перед ней подобие, а не живой человек.

— Ни слова не скажешь про то, что я тебе рассказываю, — говорит она тихо.

— А что говорить? — еще тише отвечает Ленка.

— Не знаю. Но когда ты все время молчишь, мне кажется, ты меня не слушаешь, тебе скучно меня слушать.

— Нет, нет, — защищается от упрека Ленка. — Я думаю. Каждое ваше слово наводит меня на мысли.

Она умолкает, задумывается, а потом говорит:

— Вы сказали, что Иван не был счастлив. Выходит, вы оба были несчастны?

— Нет, я не была несчастна, и Иван тоже, — отвечает она. — Он не был счастлив, это правда, и никогда не был бы, если бы остался на Кнезове, это я тебе говорила. Но и несчастным он не был. Знаешь, быть несчастным — это совсем другое, чем не быть счастливым. Ведь ему некогда было быть несчастным, работа настолько затягивала его, что ему некогда было думать о себе. Он просто растворялся в работе. А я… Если хорошенько подумать, придется признать, что я даже была счастлива, хотя и желала, чтобы у нас было иначе, ради Ивана желала, не ради себя. Но ведь счастье не только в том, что тебе хорошо и приятно, не только в радости и удовольствии, в заботах — тоже счастье, если тебе есть о ком заботиться. Тогда у меня было, о ком заботиться — об Иване и о Кнезове. Хотя Иван и был такой, как я тебе рассказывала, он был, был здесь, я каждый день видела его, каждый день говорила с ним, я готова была сделать для него все. Сердце бы из груди вырвала, если бы это ему помогло. Для матери очень много, если она может сказать: сердце бы для него вырвала. Это и есть счастье…

Последние слова она произнесла совсем тихо, как будто разговаривала сама с собой, а не с Ленкой. Бог весть поняла ли та. Она еще слишком молода для того, чтобы размышлять так. В ее годы она тоже так не думала. Счастье? Дети крутились под ногами, кричали, дрались, прибегали к ней за помощью, если кто-то ушибся или порезал себе палец, но ей никогда не приходило в голову, что в этом и есть ее счастье. И даже в том, что она ночь за ночью проводила у постели больного ребенка. Тревога за них мучила ее, даже улегшись в кровать, она часто не могла уснуть, а если и засыпала, то их беды преследовали ее и во сне. Если бы она тогда размышляла об этом, скорей всего, не сказала бы, что ее счастье — и в этих их бедах. Но она и не размышляла. Она размышляет об этом только сейчас, когда осталась в одиночестве, когда старость лишила ее сил, и она не способна ни на что другое, кроме как размышлять. Сколько уже раз она перемолола свою жизнь, мысль за мыслью, слово за словом. Когда Ленка состарится, останется в одиночестве, наверно, точно так же будет размышлять, как размышляет она, а пока она слишком молода для этого.

— Дни проходили как во сне, — меняет она тему разговора. — Да что там дни — недели, месяцы, годы. Мы едва замечали, когда весна, когда лето, осень, зима. Весну я потому только и отличала от осени, что весной мы пахали, копали, сажали, а осенью убирали урожай, а в остальном словно все одно — неразделимое время года, один неразделимый день, бесконечно длинный и слишком короткий, чтобы успеть все сделать. Занятые работой, которой всегда было выше головы, мы не успевали думать о времени года, пожалуй, даже погоду не замечали. Иван целиком ушел в те новшества, которыми пытался поставить на ноги Кнезово. Смородина и груши на Веселой горе, серые коровы, силос, клевер вместо пшеницы, кукуруза на силос, а не на зерно. Я не могу сказать, что он начал раньше, а что позднее, все это находило одно на другое, можно сказать, занимался он всем сразу, в один и тот же день. А ведь это было не так, знаю, что не так, ведь сразу все делать нельзя, сама знаешь, что нельзя. Здесь нужно время, да и деньги тоже. А денег у парня было не слишком много, и занять было негде, тогда крестьяне не получали ссуд, ткнуться за помощью было некуда. Иван срубил лес в Габерье, наш единственный лес, кроме чащобы на Плешивце, где мы каждый год рубили колья. Лес в Габерье купил еще Мартин, купил на мое приданое. Когда он покупал, сосны едва доходили до плеча, молодой был лесок, а когда Иван решил его вырубить, он был в самой лучшей поре. Соседи говорили: лес как скотина, которую откармливаешь на убой, жалко каждого дня, не продать бы слишком рано, а что до леса, жалко каждого года, не срубить бы раньше времени. Сгорит дом у тебя, из чего будешь новый ставить? — подзуживали его. Я ничего не говорила, хотя мне тоже было жалко леса. Я знала: иначе он не может. Да и не любила я вмешиваться в его дела. Работать работала, помогала, сколько могла, а хозяйничает пусть сам, думала я. Поэтому-то я никогда не знала всех его забот, он со мною не делился. Я только по его лицу и читала, когда его поджимало больше, а когда чуть отпускало. Но, несмотря на это, многие его заботы ложились и на мое сердце, в деревне этого не избежать. Я и при Мартине, вашем отце, не совала носа в хозяйство, но все равно много его забот принимала на свои плечи. Выпадал град — не было вина на продажу, значит, не было денег ни на одежду, ни на налоги. Неужели это меня не волновало? Веселую гору тоже побил град, только смородина начала созревать; в другой раз урожай погубили весенние заморозки. Я знала об этом, говори мне Иван — не говори. А пришли описывать имущество из-за неуплаченных налогов, не могла же я спрятать голову под крыло, ничего не видеть и не слышать. Как он улаживал остальные дела, осталось мне неизвестно. Судебная опись имущества. Сколько такое бывало в деревне, но ведь это еще не конец света, не конец хозяйству. Град. Сколько раз уничтожает у крестьянина урожай град или засуха, а жизнь-то идет дальше. Пока крестьянин работает как вол, он всегда выжмет из земли что-нибудь, чтобы свести концы с концами даже в неурожайные годы.

Вот так и проходили наши дни. Иван налегал на работу и раздумывал, что бы еще переменить на Кнезове и облегчить ход телеги. Воевал с налогами, непогодой и нуждой. А я была вроде бы в стороне от всего, но не сидела сложа руки, нет, хотя почти все основные заботы лежали на Иване. Как-нибудь вывезет, парень он рассудительный, думала я. За всем этим я позабыла, что у него могут быть свои трудности, не только те, что связаны с хозяйством, я позабыла, что когда-то он был другим, веселым, умел ввернуть в разговор шутку. Я уже не раздумывала о том, счастлив он или нет. Лишь бы работал, тащил на себе воз, а остальное… Я только об этом и думала, о земле. Я уж тебе сказала, я набралась этого от Мартина. Но только уже после его смерти. Раньше я не была такой. На первом месте для меня были вы, потом Мартин, ваш отец, и только потом — земля. Сколько я ругалась с Мартином из-за того, что он подгонял вас! А теперь и сама: лишь бы парень работал, лишь бы тащил на себе воз. О том, каково ему тащить, я думала не больно, а о том, что́ он при этом чувствует, — и того меньше. Поэтому я и не заметила, как он стал отчаиваться, не заметила, что его держит на Кнезове только упрямство. Не сдамся, даже если сами черти встанут мне поперек дороги, сказал он после разрыва с Милкой, когда я спросила, не вернется ли он в Любляну. Он повторил это еще, когда у нас описали имущество, а больше не повторял. Его упрямство тоже пошло на убыль.

Она снова видит его лицо таким, каким видела изо дня в день. Но тогда она не заметила на нем ничего, кроме легкого облачка тени, а сейчас она отчетливо видит, как оно менялось. Вначале упрямое, совсем как у Мартина. Странно, гимназистом и позже, когда приезжал домой на похороны, он был очень мало похож на Мартина, а в душе — совсем иной, два совершенно разных человека, так можно было сказать. А потом он все больше и больше стал походить на отца. Может, земля делала его похожим? А был бы Мартин другим, если бы не пахал землю, а жил в городе? Бог его знает, в чем дело. Она знает только, что Иван совсем переменился, когда земля привязала его к себе. Он готов был, если понадобится, драться за нее с целым светом. Как Мартин, который тем и довел себя до смерти. Но потом лицо Ивана уже не было таким. Она мысленно возвращается в те дни и видит в нем покорность. Чему быть, того не миновать. Тогда она не заметила этой перемены в его лице, а теперь видит ее совсем ясно: два лица — вначале упрямое, потом покорное. Если бы она тогда заметила эту перемену, случившееся не ударило бы по ней так неожиданно.

— А потом он сам сдался, — продолжает она. — Тот вечер, когда он признался мне, я не позабуду никогда, даже если проживу еще сто лет. И его слов, нашего с ним разговора. Он во мне сидит. Могу без труда повторить тебе все, что мы сказали тогда друг другу.

Она молчит, блуждая по комнате отсутствующим взглядом, лицо застыло, мысленно она снова вернулась в тот вечер.

— После ужина он, как всегда, остался посидеть в кухне. Мы были одни. Мерлашка, которая и зимой приходила к нам помогать по хозяйству — тогда стояла зима, — в тот вечер ушла рано. Иван принес себе вина и наливал стакан за стаканом. Надо тебе сказать, что последнее время он пил больше, чем обычно. Раньше пил только по необходимости, если хотел пить или устал, а последние месяцы стал выпивать, не могу сказать, что бывал пьяным, а так, под хмельком. По одному этому я могла бы заключить, что с ним творится неладное. Но я не думала об этом, не беспокоилась, не боялась, что он станет пьяницей. И в тот вечер меня не очень заботило, что он слишком часто подливает себе. Пусть побалуется, ведь он заслужил, думала я. Нет-нет, я поглядывала на него, и стал он мне казаться вроде бы другим. В лице было что-то тревожное, будто он решился поделиться со мной чем-то очень важным, но боится. Вскоре обнаружилось, что так и есть.

— Мама, я больше не могу, — внезапно сказал он.

Внезапно? Нет, я ведь ожидала, что он скажет мне что-то, что поразит меня, я видела это по его лицу. Но такого я не ожидала, скорее свою смерть, чем это. Ведь он же по-прежнему надрывался в хозяйстве. Правда, за последний год продал несколько серых коров, но я думала, потому, что у нас не очень ладно было с молоком, а на мясо, говорят, лучше разводить белых коров, от них приплод больше. Он хочет поменять породу, сказала я себе. Решил ли он бросить землю уже тогда, когда начал продавать скотину, я не знаю, как не знаю и того, сколько времени в нем все это готовилось. Но по мне ударило точно гром средь ясного неба. Я мгновенно поняла, что это значит: он решил бросить землю. Мне стало так больно, будто внутри у меня что-то оборвалось. Иисусе, только не это, Иван, только не это, так и просилось на язык. Я готова была стать перед ним на колени и умолять его, как господа бога. Но когда я увидела его лицо, скорбное, усталое, испитое, сразу постаревшее — так мне показалось — на пятнадцать, на двадцать лет, я не смогла его умолять. Мне стало жалко мальчика. «Я знаю, что не можешь», — тихо сказала я ему. «Я давно собирался сказать вам это, но не мог, не мог, боялся». «Ох, меня не надо бояться», — ответила я. Он посмотрел на меня и глухо сказал: «Ведь я не только вас боялся». «А кого же еще, людей?» — спросила я. Он махнул рукой. «Какое мне дело до людей? Я боялся… всего, не знаю, как вам сказать. Мне было страшно из-за вас, — сказал он немного погодя. — Я знал, что это будет для вас ударом, что вам будет тяжело перенести это. Но дело не только в этом, — добавил он. — Мне самому было трудно решиться», — резко отрубил он, как будто больше не хотел говорить об этом.

— Мы погрузились в молчание и долго не могли выбраться из него, — продолжает рассказывать она. — Иван наливал себе и пил. Опустошив одну бутылку, шел за другой. Он сидел за столом, пил и ни разу не взглянул на меня. А я все посматривала на него, не смотрела, а только посматривала, Я сидела на другом конце стола. Когда я села, и сама не знаю; ведь когда он сказал мне это… что больше не может, я что-то делала в кухне, была возле плиты и шкафа. Может быть, ноги перестали держать меня, и потому я села. Помню, озноб бил меня, пока я сидела за столом, хотя в кухне не было холодно — ведь я целый день топила плиту, она и во время нашего разговора топилась.

«А как с землей, ты продашь ее?» — через некоторое время спросила я. «Как это продам, она же не моя», — возразил от, даже не поглядев на меня. «Она переписана на тебя, ты хозяин», — сказала я. «Нет, хозяин тот, кто живет на земле, в этом доме, а я собираюсь обратно в Любляну». Я не знала, что на это ответить, и мы снова погрузились в молчание. На этот раз Иван заговорил первым. «Мне очень плохо из-за вас, — сказал он. — Как вы останетесь одна на старости лет? — вздохнул он. — Если бы вы согласились приехать ко мне, у меня бы камень с души упал, но я боюсь, вы не захотите», — промолвил он. «Не захочу, я уже говорила тебе, — сказала я и повторила: — Отсюда меня только вынесут». Он вздохнул, но ничего не сказал.

«А с землей надо что-то сделать», — сказала я после довольно продолжительной паузы. «Я же сказал, больше я не хозяин, — ответил он. — Хозяином станет тот, кто будет здесь жить, — заявил он. — Значит, вы, — заключил он. — Если хотите, мы снова перепишем землю на вас», — предложил он. «Нечего нам кидать на ветер деньги из-за этих бумаг, — ответила ему я. — Дело не в том, на кого она записана, дело в том, кто будет работать, я-то ведь старая, — возразила я. — А что будет с землею, когда меня не станет?» — спросила я его. «Не знаю, — сказал он. — Может, возьмет кто-нибудь из Ленкиных сыновей», — предположил он. Видишь, Иван тоже думал о твоих мальчишках, как когда-то Мартин. Ты ведь помнишь тот разговор после смерти Тинче?

— Ох эти мои мальчишки! — отвечает Ленка. — Я думаю, ни один из них не останется здесь, даже если бы его приковали цепями. Они не привыкли к такой жизни. Продадим, когда вас не будет, вот и все.

— Продадите, если кто-нибудь купит, — горько усмехается она Ленкиным словам. — Иван предлагал отдать землю внаем, но я ему сказала: — Кто захочет взять ее внаем? Даже если мы будем за это платить, все равно никто не возьмет. Кому охота обрабатывать землю? Кусты да сорняки возьмут ее внаем.

— Прежде чем уехать, Иван действительно отдал внаем часть земли, — продолжает она. — Мерлаковым, с условием, что они станут помогать мне, ухаживать за мной, если заболею, чтобы я не была совсем одинокой. Вот они и обрабатывают ее — для себя и немного для меня. А остальная лежит необработанной, поросла сорняком, я бы не решилась и взглянуть на нее. В прошлом году, когда у меня еще были силы, я кое-что сделала, и на полях тоже, а теперь не могу. Что делается на Веселой горе, со смородиной и грушами, этого я не знаю, туда, наверх, я бы не пошла, даже если бы у меня хватило сил отправиться хоть на Святые горы. Мартин бы в гробу перевернулся, если бы меня еще раз занесло туда. Ты не знаешь, как он сердился на Ивана, что тот взял Веселую гору. А что ему было делать, раз он решил остаться дома. Иван уехал, и мне было не лучше, чем когда мы похоронили Тинче, — продолжает она. Лицо ее искажается болью, как будто она заново переживает те дни. — Я его не осуждала, не упрекала, как я могла это делать, если знала: не может он иначе. Горе не было таким, как со смертью Тинче. Тинче умер, а Иван жив. Я знала: он будет навещать меня, захочет посмотреть, как мои дела, поговорить со мной. Но так пусто и одиноко, как после отъезда Ивана, в доме еще никогда не было. Словно покойника вынесли, говорят люди про такую пустоту. А мне казалось, как будто из дома вынесли десять, двадцать покойников, весь Кнезов род. После смерти Тинче оставался Мартин, ваш отец, когда он умер, вернулся Иван. А после отъезда Ивана — никого. Я была одна, совершенно одна. Ты не знаешь, каково старому человеку, когда он остается совсем один. Тяжело даже тем, кто никогда никого не имел, а мне, родившей восьмерых детей, было в сто, в тысячу раз тяжелее. Я беспрестанно думаю о вас, вспоминаю, как вы цеплялись за мою юбку, как сидели вокруг стола, как кричали наперебой: мама, где это, мама, дай мне то.

Да что я тебе рассказываю, тебе еще не пришло время понимать это. — Она готова рассердиться на самое себя. — Я хотела рассказать тебе про Ивана, а не про себя. Когда он уехал, в деревне было столько разговоров, словно у нас случилось землетрясение. У нас одних. И у других хозяйства остаются брошенными, без хозяина, без рабочих рук. Не знаю, может, люди нам завидовали — мне, Кнезову, Ивану. Со мной не говорили, только иногда кто-нибудь спрашивал, где сочувственно, где со злорадством, что я собираюсь делать с землей. А между собой все перемывали нам косточки; Мерлашка мне говорила, они решили, что Ивана подвели новшества, как будто на собственной шкуре не почувствовали, что крестьянина подводит все и всегда, весной и летом — когда покупает купорос и все прочее, осенью и зимой — когда продает вино. По правде говоря, крестьянин все время должен быть начеку, чтобы его что-нибудь не подвело, я видела это и дома, и у Мартина, и у других в деревне. С тех пор как я тут, у двух соседей продали землю. Но раньше крестьянину неоткуда было ждать помощи и некуда было податься, а сейчас его так и зазывают в города, на фабрики. Там работают по восемь часов в день, имеют то, имеют ее, а в деревне из-за сущей чепухи убиваешься день и ночь. Как же тут не выбрать жизнь полегче и получше? Может быть, и Ивана сманила в Любляну эта легкая жизнь. Не знаю, не могу сказать. Знаю только: парень пытался сделать все, чтобы удержаться на Кнезове, и все-таки сломался. Может, было бы иначе, если бы он женился, без хозяйки он и впрямь не мог крестьянствовать. Мерлашка мне который раз говорит: «Были бы у Ивана дети, они бы привязали его к земле». Бог знает, как было бы. Женись он на Милке, она бы, наверно, уговорила его бросить все и уехать в город. А может быть, дети и ее привязали бы к земле. И она бы тянула лямку, пока могла, значит, до смерти.

Умолкает. Она все сказала, всю свою боль открыла. Кто знает, сколько еще она будет говорить о ней. Но избавиться от нее никогда не сможет, даже если будет рассказывать еще тысячу раз, если ночь за ночью будет бередить ее, размышляя о прошлом. До смерти это будет, а может, и после смерти, как у Мартина.

Едва она помянула его в мыслях, тут же слышит голос:

— Если бы Иван был таким, как ты говорила, если бы и впрямь любил землю, он тянул бы лямку до смерти. Мы, Кнезовы, всегда тянули ее до самой своей смерти, крестьянин не может иначе. А Иван не был крестьянином, не был Кнезовым.

Она открывает глаза и видит его на стуле, на котором только что сидела Ленка. Прогнал Ленку, она и так редко приезжает, а ты ее прогоняешь, готова упрекнуть она. Но превозмогает себя, потому что знает, ему было бы неприятно, если бы она упомянула про Ленку. Стоило ей упомянуть о Ленке, пока он был жив, он тут же превращался в глухого и немого. Когда она с Мирко отказалась отдать ему для Кнезова одного из сыновей, он вычеркнул ее из своего сердца. Они навещали их и после, он не показывал им на дверь, но был с ними немногословным, хмурым, а то и просто исчезал из дому, чтобы не разговаривать с ними. А после отъезда, словно их и не было на свете, не поминал ни добром, ни злом. Если от них приходило письмо из Америки, он не спрашивал, что пишут, она сама рассказывала ему письмо. Иисусе, ведь она же не могла молчать, хотя он и притворялся, что не слышит. Эта его упрямая обида, эта его… бог весть что кипело в нем, отчего он был таким. Скорее всего, хотел, чтобы и она вырвала Ленку из своего сердца. А теперь вот и Ивана.

— Ты никогда не любил своих детей, одну только землю, — говорит она ему.

— Кого я любил и как я любил, знают только господь бог и я, — отвечает ей он. — А должна была бы знать и ты, ведь мы жили друг возле друга не как чужие. — В его голосе призвук горечи. — Для кого же я надсаживался? — спрашивает он.

— Для Кнезова, — отвечает она.

— Чтобы прокормить детей и в целости передать его в другие руки, как передал мне отец. Жаль, нет у нас никого, кто хотел бы принять наследие своих предков, — с горечью говорит он. — Иван отшвырнул его, как изношенные ботинки.

Снова Иван. Выходит, правду говорили люди, когда Иван бросил землю: старик уже не переворачивается, а прямо мечется в гробу, а это куда хуже! Почему он так суров к парню? Ее душевная боль сменяется злостью. Она раздумывает, как бы изобидеть его, чтобы и ему стало больно. Она бросает на него взгляд, и слова застревают у нее в горле. Он кажется ей измученным, на лице страдание; так было после смерти Тинче. Она задумывается. И все равно ей жалко Ивана, будто ударили парня.

— Ты несправедлив, когда валишь все, что случилось с Кнезовом, на одного Ивана, — скорее печально, чем резко, говорит она. — Я же тебе говорила, что его погубило. Он был один. Как бы ты управлялся, если бы был один. Каково было б тебе, если бы я поступила, как Милка. Не тогда, когда ты приехал свататься; откажи я тебе тогда, ты бы без боли отправился в другой дом. А если бы я бросила тебя позже, ушла из дому и ты остался бы в этом своем Кнезове один. А ведь я и в правду хотела такое сделать. Нет, я не то сказала, не хотела, только думала. Ты помнишь тот вечер, когда ты запер дверь и мне пришлось стучаться к соседям, чтобы не замерзнуть на дворе?

По его лицу она видит, он помнит, может быть, даже лучше, чем она. Сама она редко вспоминала об этом, а со временем и вовсе забыла, и вдруг сейчас вспоминает так, как будто это случилось только вчера. Как она упрашивала его, чтобы он разрешил ей сходить домой — сестра вернулась из Франции, куда она с мужем на несколько лет уезжала на заработки. «От вашего дома до нашего точно так же далеко, как от нашего до вашего, — ответил он. — Если сестре охота тебя повидать, может прийти к нам». Она и сейчас не знает, почему он противился: то ли потому, что они были женаты всего полгода и ему было скучно оставаться без нее, то ли потому, что ему было жаль потерянного рабочего дня. Или он противился из упрямства, чтобы удержать верх. В конце концов он уступил, но разрешил ей побыть дома только один день и одну ночь, а на следующий день она должна была вернуться. Но за разговорами и весельем время прошло незаметно. В Кнезово она вернулась поздней ночью. Когда в темноте наобум брела она по дороге из нижней деревни к дому, было очень страшно, но того, что дома ее ждут неприятности из-за опоздания, ей и в голову не приходило — слишком мало знала она Мартина. Разумеется, дверь была заперта, на ночь они всегда запирали. Она постучала в дверь, потом в окно. И снова в дверь, снова в окно. В доме тихо, не слышно ни живой души. Только тогда она догадалась, тут что-то не так. Ее охватили обида и злость. «Чертов старик, ну и оставайся один до скончания века, если не хочешь открывать», — поклялась она в душе. И тут же ей захотелось отправиться в свой родной дом и никогда не возвращаться в Кнезово. Может быть, она так бы и сделала, если бы не боялась темной пустынной дороги. Она побродила вокруг дома, потом постучала к соседям. За это он обиделся на нее еще пуще, чем за позднее возвращение, — ему не понравилось, что она дала соседям повод судачить о ней, а заодно и о нем. Когда она наутро пришла домой, он делал вид, что не видит ее, не разговаривал ни по-хорошему, ни по-дурному. Да и она не хотела говорить с ним, так и ходили, словно двое немых, один мимо другого. Дулись они друг на друга три недели, и ей не раз хотелось связать свои вещи в узелок и навсегда уйти из Кнезова.

— Когда ты даже разговаривать со мною не хотел, мне по десять раз на дню хотелось оставить тебя одного и вернуться домой, — говорит она, как уже говорила когда-то. — Вот ты и подумай, как бы ты хозяйствовал один.

Она смотрит на него и ждет, что он ответит. Хотя и знает что. Когда она со злости бросала ему: «Ну и дура же я была, что вышла замуж на это Кнезово, заберу свои вещи и вернусь домой», он холодно отвечал ей: «Ну и иди, на твое место две другие найдутся». Скорей всего, он и сейчас скажет: «Если бы ты тогда ушла, на твое место нашлись бы две другие». Но и она скажет ему в ответ что-нибудь ядовитое.

Но он только смотрит на нее. И лишь после длительной паузы говорит непривычно мягко:

— Ты бы никогда не сделала так.

— Думаешь, не сделала бы? — посмеивается она. — Тогда я уже носила под сердцем Тинче. Куда бы я такая делась, думаешь ты. А может быть, все-таки делась. И если тебе было не все равно, кто живет в твоем доме, подумай, каково бы тебе было, оставь я тебя в одиночестве.

Она встречается с ним глазами, и ей кажется, что он никогда так не смотрел на нее. Она не может понять, что таится в его взгляде, что там блеснуло у него в глазах — не слезы же, слез в его глазах она никогда не видела и не увидела бы, проживи они вместе еще сто лет. Он не плакал даже тогда, когда хоронили Тинче.

— Мне не было все равно, — глухим голосом говорит он. — Когда ты пришла к нам, ты стала нашей, как же я после этого мог привязаться к кому-то другому?

Не сказал «моя», сказал «наша». Всегда он так говорил. Наша Анна, наша мама, наша хозяйка. Она не чувствовала разницы между словами «наша» и «моя», по правде говоря, она даже не сознавала, что вместо «наша» он мог сказать «моя», теперь ей кажется, говорил он так не только по привычке — «наша» значит для него гораздо больше, чем «моя». Если бы она принадлежала только ему, он, может быть, как-нибудь и обошелся без нее, но, поскольку она принадлежала хозяйству, он бы не смог без нее. Это растрогало ее. Возле сердца собирается какая-то горькая сладость. Но еще больше ее растрогало то, что он сказал затем:

— Нет, ты никогда бы не сделала так. Ты не Милка.

— И правда, не сделала бы. Ты получил меня на всю жизнь, — сказала она, когда набралась сил настолько, чтобы в ее голосе не звучали слезы.

— Ох, ведь я же знал, как грызли тебя в эти дни злость и тоска! — продолжает Мартин. — Наверное, ты потихоньку плакала, иногда мне казалось, что глаза у тебя покраснели. Конечно, я понимал, что я такой, такой суровый, но другим я быть не мог. Ты молчала и дулась, а тут еще и я молчал как проклятый. Я жалел, что запер тогда дверь, не только потому, что позволил соседям перемывать нам кости, но и потому, что мы целых три недели не могли найти дороги друг к другу. Я бы поле отдал, лишь бы этого не было. Но нельзя уничтожить все следы того, что сделано. Как-то исправить можно, а уничтожить нельзя. Поэтому в те дни тоска грызла меня, может, сильнее, чем тебя. Но мне ни единого разу не пришло в голову, что ты уйдешь и мне надо бояться этого. Где там! Пусть бы ты прикусила язык на всю жизнь, но все равно не ушла бы, не бросила меня. Работала бы, рожала детей, а из дома не ушла. И если бы я заболел, ты бы боялась за меня, как и я боялся за тебя, когда ты болела. Ты знаешь, больше всего боялся я, что бог заберет тебя к себе после того, как родился Тоне.

Как родился Тоне? Она давно позабыла, что чуть было не умерла тогда. У женщины-крестьянки нет времени думать о болезнях, которые она перенесла, она не обращает внимания даже на те хвори, которые валят ее с ног. Но думала она и тогда, когда родила Тоне. Преждевременные роды, как и с Мицкой. Мицка умерла, а Тоне остался жив, только вот сама она чуть было не распростилась с белым светом. Она встала с кровати, как и всегда после родов, через несколько дней. Но с работой справляться ей было труднее, чем прежде, ее одолевала слабость, обмороки. Сядет, и вставать не хочется, а работа, что надсмотрщик, гонят со стула. Пошла она стирать, ведь вместо нее некому было. Холодная вода выпила из нее последние капли сил. И наутро она была в бреду. Ей рассказывали, что она все срывала с себя, такая у нее была горячка, мокрые простыни меняли каждый час. Говорили, заражение крови. Много дней она не сознавала, что происходит с ней и вокруг нее. Мартин трижды посылал повозку за врачом, рассказывали ей потом. И за священником посылал, чтобы помазал ее елеем. Только на четвертый день она пришла в себя, вернее, на четвертую ночь, потому что очнулась от бреда ночью. Она как сейчас видит старую Мерлашку, свекровь нынешней, та, скрючившись, дремлет возле ее постели, а на столе горит тусклая лампа. Услышав ее голос, Мерлашка вскочила. «Чего тебе, бедняжка, пить хочешь, может, чаю?» — будто сейчас спрашивает ее, так живо она помнит первые слова, которые услышала после долгих дней беспамятства. Пить ей не хотелось. Сразу она даже не поняла, что больна, только по тому, что Мерлашка сидела возле ее постели, сообразила: видать, что-то неладное. И еще потому, что постель Мартина была пустая. Она испугалась бог весть чего. Она еще не поняла, что больна, и потому мысль о смерти тоже не пришла ей в голову. «А где же Мартин?» — растерянно спросила у Мерлашки. «Прилег, наверно… ненадолго прилег, ведь он, бедняга, едва держится на ногах, — ответила ей Мерлашка. — Позвать его?» — спросила. Она задумалась. Понемногу начинала понимать, что с нею. «Я что, болею?» — прошептала она. «Болеешь, очень болеешь, бедняжка, — ответила Мерлашка. — Но теперь пойдет на поправку, коли пришла в себя и можешь говорить. Позвать Мартина? — еще раз спросила она. — Мартин, Мартин, — вполголоса позвала она, так бывает ранним утром, когда боишься разбудить еще кого-нибудь. И почти сразу же шепотом: — Она проснулась, тебя спрашивает». Она увидела Мартина, он нагнулся низко, почти к самому лицу, потом взял ее за руку: «Тебе лучше, Аница?» Ой, как давно не называл он ее Аницей! «Хочешь что-нибудь поесть? Мерлашка сразу приготовит…» Но она уже не слышала его, опять погрузилась во мрак. Когда снова пришла в себя, он сидел на Мерлашкином стуле и все еще держал ее за руку. Он озабоченно смотрел на нее, тело у него было застывшее, неподвижное, словно он неживой. В комнате было уже светло, солнце светило в окно, и внезапно на его лицо лег желтый солнечный луч. Она даже испугалась его запавших глаз, лицо было такое, будто и из него выпила силы опасная болезнь.

— Ты очень боялся за меня или нет? — спрашивает она его с мягкой улыбкой. Они уже не раз говорили об этом, но ей всегда приятно слышать, как плохо ему было, пока она болела.

— Об этом и рассказать нельзя, — отвечает он. — Словно у меня душа из тела вырывается, так мне казалось. Даже врач и тот не очень-то верил, что ты выживешь, а где уж мне верить, ведь я час за часом видел, что тебе хуже и хуже. Трое детей, хозяйство, как же я без нее, душило меня. Даже когда возле тебя сидел не я, а Мерлашка, я не мог спать. И от работы моей толку не было. Какая тут работа, когда такое висело надо мной. Я понимал, если ты умрешь, через какой-то год я снова женюсь, пришлось бы ради детей и хозяйства. Время от времени мне и это приходило в голову. И тогда я говорил себе: как я смогу жить, если другая будет не Аница, наша Аница? Я не представлял, как бы это было после того, как я привязался к тебе. Чтобы другая была хозяйкой в Кнезове?.. В самом деле, невозможно рассказать, каково мне было в те дни.

— А ведь ты говорил: не ты, так другая, на каждый палец по пять, — с теплой усмешкой напоминает она ему.

— Эх, это так говорится, когда знаешь, что из этих пяти или двадцати пяти, даже пятидесяти тебе не нужно выбирать ни одной, что та, которую тебе бог дал, не уйдет от тебя. А если всерьез…

Они умолкают. Некоторое время оба мысленно разговаривают друг с другом. Сколько плохого прошло сквозь их жизнь, больше, чем хорошего. Но сейчас и плохое превращается в хорошее. Ей кажется, что она готова все пережить заново, и не один раз, а целую сотню.

— Сама понимаешь, жизнь так связала, так сплавила нас, что мы не могли жить друг без друга, — начинает он разбираться в своих мыслях. — А ведь до свадьбы я совсем мало знал тебя, а перед сватовством и вовсе не знал. Я никогда не приходил к тебе на свидания, никогда не болтал красивых слов, которые мы знаем из книг, и все-таки мы срослись с тобою, и ты бы не ушла от меня, даже если бы я каждый день запирал двери дома или бил тебя, как это делают некоторые. И я не мог себе представить жизни с кем-то другим. И у Ивана получилось бы так же, найди он себе настоящую. А Милка, скорее всего, не была той, настоящей, даже если бы он женился на ней; иначе бы она его не бросила.

— Настоящей? — задумчиво повторяет за ним она. — А как ему было ее найти? Иван не мог поступить так, как ты: приехал сватать, хотя и не знал меня. Может, и ты бы не смог, если бы раньше приглядел себе другую.

— И у меня тоже так было. Но та была не настоящая. Настоящая была ты.

— Нет, Иван так не мог, — опять повторяет она, все еще задумчиво. Ее мысли заняты прежним разговором.

— Не хотел, — сдерживая гнев, отвечает Мартин. — Не хотел, потому как ему и дела не было, что станет с Кнезовом.

Он меняется. Опять это прежний Кнез, который беспокоился только о земле. И она отбрасывает воспоминания, забывая про нежность, которую он пробудил в ней словами.

— Почему ты придираешься к парню? — вслух произносит она то, что часто мелькало у нее в мыслях.

— Придираюсь? — повторяет он ее упрек. — Придираться можно к тому, кого не любишь. Ты и раньше упрекала меня, что я не интересовался детьми, не любил их. Я любил их всех, и Ивана не меньше других. А как, по-твоему, я должен был проявлять свою любовь? Гладить их по головке, сажать на колени? Какими бы они стали? Как те котята, которых ребятишки беспрестанно таскают на руках. Ты что думаешь, любовь только в оглаживании да ласках? В заботах о детях ее гораздо больше и в том, что ты боишься за них. Как я волновался, если кто из них сильно болел. Умирал Тинче, а мне было так, будто смерть грозит мне самому. Нет, мне было еще хуже. Если бы это было в моих силах, я бы отдал за него свою жизнь. Пусть бы я умер, а Тинче остался жить. И не только из-за земли, мол, Кнезово останется без хозяина, я и без этого отдал бы за него свою жизнь. Мне было так жалко парня, ведь он уходил из жизни совсем молодым. И умирал бы Иван, мне было бы точно так же плохо. А ты: почему ты придираешься к парню? Я не придираюсь, просто мне больно, что все у нас так пошло: нет никого, кто взял бы Кнезово.

Молчит, словно онемел от боли. Потом продолжает:

— Столько пота я пролил, столько труда вложил, столько надрывался, чтобы хозяйство цвело, разрасталось. Сама знаешь, сколько я и прикупил, и переделал, и улучшил, рассказывал же тебе, как было после смерти отца, а что делал я, ты сама видела, сама мне помогала. Я бы собственною кровью удобрял, если бы земля от этого лучше рожала, сцепился бы с любым, кто унес с моего поля хоть горсть земли. И все это для того, чтобы моим наследникам легче работалось, чтобы под их руками земля расцвела еще пышнее. А сейчас нет никого, кто бы эту землю пахал, удобрял, заботился о ней. Бог мой, ведь земля дает людям хлеб. Раньше мы целовали крошку хлеба, если она падала на пол, потому как знали, что такое хлеб, как трудно его получить, а сейчас отбрасываем землю, которая нас кормит. Или мы объелись хлебом? Я отдал жизнь за Плешивцу, потому что думал, без Плешивцы Кнезово не будет Кнезовом. А разве сейчас что-нибудь изменилось бы, останься у нас Плешивца? Все было бы так же. Если бы смерть застала меня в кровати, не нашлось бы никого, кто бы захотел обрабатывать нашу землю. Теперь на Плешивце буйно растут сорняки, а саженцы сохнут. Но было бы не лучше, будь Плешивца наша. Сорняки, сухая лоза. Только мне было бы больнее, ведь ты знаешь, чем была для меня Плешивца.

Он умолкает. Лицо его кривит боль. У нее рождается страшная мысль: у него опять будет удар. Страх охватывает ее. Разве такое может повториться? — спрашивает она себя. Зачем она своими расколотыми мыслями беспрестанно возвращает его в прошлое, почему не дает ему мирно спать в гробу?

Снова раздается его глухой голос:

— Я думал: надо так укрепить хозяйство, наше Кнезово, чтобы ему ни один черт страшен не был. За свою жизнь я нагляделся на то, как земля уходила у хозяев промеж пальцев, как все пускали с молотка. Поэтому я и был таким, что ты меня попрекала: ты живешь только землей. Нужно сделать еще и то, и то, и то, чтобы спокойно спать, когда меня отнесут к последнему пристанищу, прикидывал я. А могу ли я спать спокойно, если с Кнезовом случились дела похуже тех, что я когда-то боялся? Будешь ты спать спокойно, если завтра тебя унесут отсюда? Сможешь? Ведь ты тоже Кнезова. Наша. Как только ты переступила этот порог, стала нашей и будешь нашей даже после смерти.

Она сама это знает и чувствует. Поэтому и ей не все равно, что будет с Кнезовом. И ей больно, иначе бы не думала она об этом беспрерывно, не растравляла бы эту страшную рану день за днем, ночь за ночью. Но Ивана она все-таки не упрекает, мол, он виноват в том, что случилось. Не виноват он. И вообще разве кто-нибудь виноват?

— Не только у нас так, — говорит она глухо. — Другие тоже маются. Посмотри на Димичевых. Одна дочь вышла замуж в Целье, другая работает в магазине в Кршко, старший сын в Германии, младший в Загребе, домой приезжают только под праздники, за праздничной закуской да вином. А старики все убиваются на земле. Димичи еще не такие старые, чтобы не справиться с работой, но через несколько лет и у них силенок не станет. Кто тогда будет работать? Мерлашка мне сказала, Димич хоть сейчас готов переписать землю, но все отказываются. У Ареншека из нижней деревни ничуть не лучше. Мерлашка мне говорила. Ты помнишь, у них в доме было шестеро детей, а в хозяйстве помогает только младший, да и он не очень-то, потому как работает у Берце, ты же помнишь, он выучился на слесаря. Пока Ареншек доволен. Пусть работает у Берце, пусть зарабатывает, говорит, пусть наберет сала за шкуру, пригодится, когда приведется хозяйничать самому. А бог знает, захочет ли он взять землю, Мерлашка сказала, он уже рвется в Видем, на фабрику. И у моего брата болит душа, будет ли кому передать землю. Услышал, что я заболела, приехал меня навестить, до этого не приезжал года три, и я домой не ездила. Я его еле узнала, так вымотала работа. Ему недавно стукнуло шестьдесят, а дашь все семьдесят. Он говорил, никогда, мол, так не расшибался, как сейчас. Сам знаешь, людей ему взять неоткуда, а земли у нас ничуть не меньше, чем в Кнезове, пожалуй, далее побольше. А дома осталось трое: он, она и Тонче. А было восемь детей, двое умерли, остальные разъехались. Тонче для хозяйства — единственная надежда. «Все разлетелись, бог весть, останется ли он, боюсь, как бы и ему не захотелось в город», — пожаловался мне брат. Он и трактор купил больше для Тонче, чем из нужды. Чтобы парень привязался к хозяйству, сказал он. Несколько дней тот катался вокруг дома, словно с ума сошел от радости, рассказывал брат. «Но не знаю, хватит ли трактора, чтобы привязать парня к земле, — горюет брат, — теперь он уже об автомобиле мечтает, наверно, придется купить ему „фиат“», — сказал он.

— Я бы купил самолет, только бы привязать парня к хозяйству, — хрипло сказал Мартин. А потом задумчиво, с болью: — Но Ивана бы не привязал даже самолетом, ничем не привязал, сдается мне.

— Сейчас, наверно, нет, столько всего навалилось на парня, что он и желание потерял, — тихо подтверждает она. — Но послушал бы ты меня тогда…

— Знаю я, что хочешь сказать, — перебивает он. — Ты уже столько раз меня упрекала, что я не переписал землю на него после смерти Тинче, что даже я спрашиваю себя, нет ли моей вины в том, что Кнезово заброшено. Я уже говорил тебе, что боялся ему передать. Пожалуй, и сегодня бы побоялся, доведись решать заново. Чтобы удержаться на земле, чтобы не закачаться под первым же ветерком, надо иметь куда как глубокие корни. А они не вырастают за год или за два, они разрастаются всю жизнь, с молодых дней до поздней старости. Посмотри на дерево. У молодого корешки совсем тонкие, у старого — толщиной с мою руку. Пока дерево молодое, его легко пересадить, а старое не пересадишь, надо обрубить корни, чтобы вытащить его из земли, а без корней дерево засохнет. У Ивана были обрублены корни. Когда мы послали его учиться, вот тогда мы и обрубили ему корни, вырвали из земли. А за те недели каникул, что он помогал нам по хозяйству, у него не могли вырасти новые корни. А если бы и вырастали, все равно засыхали бы по осени. Потом — три года в партизанах, после войны — работа по канцеляриям. Нет, корней у него не было. Может, он и впрямь любил землю, любил нашу крестьянскую жизнь, да только он любил то хорошее, что в ней есть: пасхальные торжества, душистое сено на покосах, веселые крики в виноградниках, престольные праздники да вкусную праздничную еду, а что это значит по сравнению с теми тяготами, которые приносит с собой сумасшедшая работа? Но и их, эти тяготы, тоже надо любить, чтобы удержаться на земле, любить каждую каплю пота, которую прольешь за работой, даже те злые тревоги, которые не дают спать по ночам. А этого Иван не мог, потому все бросил и уехал.

— Ты никогда не простишь ему, — вздыхает она.

Он молчит, раздумывает. И только после долгого молчания у него вырывается:

— Бог знает, может быть, мне нечего ему прощать. Пожалуй, я больше виноват, чем парень, не потому, что не переписал на него землю, я виноват потому, что отдал его учиться. Но кто же мог знать, что дело примет такой оборот?.. Эх, теперь ничего не сделаешь, сколько бы мы об этом ни рассуждали, — со вздохом говорит он. — Парень уехал, не выдержал, только ты и осталась в Кнезове. А когда и тебя унесут отсюда, земля совсем осиротеет. Это меня гложет, потому я и не могу спать спокойно.

Последние слова он произнес совсем тихо. Потом она ничего не слышит. Закрывает глаза, пусть он думает, что ее сморил сон. Ей показалось, что он неслышно вышел из комнаты. Больше она его не позовет. Об Иване, о том, почему он бросил землю, они никогда не сговорятся, она думает по-своему, он твердит свое. Пусть будет как есть. Лишь бы мальчик был счастлив. Бог знает, счастлив ли он. Ей с Иваном хочется поговорить, а не с Мартином. Счастлив ли ты, мой мальчик? Хоть изредка приезжай домой, чтобы я поговорила с тобой. Зачем тебе бояться людей, чего тебе стыдиться? Кому какое дело до того, как ты поступил? Я тебя не упрекаю, я даже защищаю тебя, когда Мартин слишком ворчит. Приезжай! И жену с собой привози. Я хотела бы видеть вас, хотела бы… Я ослабла. И уже ничего не могу сделать для вас, разве что любить вас еще могу. Ох, мальчик ты мой! Ты обещал мне, что свезешь меня на Блед, нет, нет, не на Блед, сказал ты, на Блед ты никогда больше не поедешь, там вы поссорились с Милкой. А какое тебе дело до Милки, раз у тебя молодая жена. Только не прячь ты ее. Вместе поедем на Блед…

11

— Мама, море!

На мгновение Иван оборачивается назад, к ней, но этого достаточно, чтобы его лицо засветилось, словно озаренное солнцем. Потом он снова смотрит туда, куда указывает рукой.

Она сбита с толку. Разве он совсем недавно не рассказывал ей, что они разошлись с Милкой, и потому он больше не может оставаться дома и вернется обратно в Любляну? И ей кажется, что он действительно уехал. А теперь вот: «Море!»

Она смотрит туда, куда он указывает.

— Эти пятна — море, эти белые пятна? — удивляется она. — Я их тоже заметила, но думала — снег… Такое белое. «Куда он меня привез, если здесь даже в это время снег?» — сказала я себе. А ты: море.

— Море, море, море, мама, — спешит уверить ее он. — Конечно, вы еще не видели моря, вы же говорили, что не были на море.

Разве она говорила ему об этом? Не может вспомнить. Но когда она опять видит его сияющее лицо, память ее вдруг озаряется светом, так, как озаряется им комната, когда отдернешь с окна темную занавеску.

Тогда его лицо тоже было озарено, освещено солнцем. Но светилось оно не только из-за солнца, а еще из-за чего-то более яркого, чем солнце. Весна расцветала на его лице, лето полыхало на нем, весна и лето — сразу. Все у него смеялось — губы, глаза, щеки. И она почувствовала, что и у нее все начинает смеяться, что в ней самой расцветает весна, полыхает лето. Слава богу, снова радость на его лице, а она-то боялась, что он уже никогда больше не засмеется. Переболел, сказала она себе.

— Откуда ты это взялся, такой солнечный?

— С Веселой горы, Мама, смородина! Вы бы видели, какая она уродилась! Кисть к кисти, кажется, что на ветках нет ни одного листа, только ягоды, крупные, такие же крупные, как виноградины у рислинга. Если мне заплатят, как договорились, придется ехать за деньгами с телегой, — пошутил он. — А вы еще горевали, зачем тебе смородина, когда я ее сажал.

— Нет, я тебе такого не говорила, — перебивает она его. — Я только спросила: «Смородину будешь сажать?» Ты же знаешь, раньше никто не сажал смородины, разве что красную, несколько кустов для детей, а черную — никто. Да ведь ее и сейчас никто не разводит, ты же сам привез ее из Горенской или откуда-то еще. Поэтому я и спросила удивленно: «Смородина?»

— Да, вы спросили, — отвечает он. — А вот другие, соседи и знакомые, отговаривали, возмущались — только не смородину, только не смородину. «Что ты с ней будешь делать, что тебе даст эта смородина, ты что, сошел с ума?» Я как сейчас слышу эти разговоры. Не знаю, почему все так назойливо лезли ко мне со своими советами. Как будто и впрямь заботились обо мне. Черта с два заботились. Боялись: а вдруг из этой затеи со смородиной что-то выйдет, вдруг она принесет мне деньги? Сами не решались рисковать, потому и меня отговаривали, чтобы им — в случае моего успеха — не пришлось жалеть о своей нерешительности или злорадствовать в случае неудачи. Да, злорадствовать. Я же это в позапрошлом году видел, когда у меня град побил кусты и остались только голые, безлистные, обломанные ветви. «Мы же тебе говорили, чтоб не сажал смородину, теперь сам видишь». Я и сейчас слышу их злорадные голоса. Как будто бы Веселую гору не побил град, если бы там росла лоза, а не смородина. Ох, как им будет завидно! Было б можно, я завтра же повез бы всех болтунов на Веселую гору, пусть у них глаза повылазят, когда увидят обсыпанные кусты, богатый урожай. Может, кто-нибудь задохнется от зависти.

— Ты думаешь, в этом году уже не будет града? — озабоченно спросила его она.

— Не должно быть, мама, — быстро ответил ей он. — Природа… не знаю, как бы это сказать, мне кажется, природа бы не создала такого богатого урожая, чтобы потом в одно мгновение уничтожить его. Должна же она хотя бы себя пожалеть, если уж человека не жалеет.

— Это от бога зависит, а не от природы, — поправила она его.

— Ну от бога, если вам так хочется, — ответил он. — По-вашему, от бога, а по-моему, от природы. Каждый называет по-своему. Не ссориться же нам из-за этого, по крайней мере сегодня, когда у меня такое хорошее настроение. Да и у вас тоже, я по лицу вижу. Будут у нас деньги, мама, будут. А раз так, мы осенью куда-нибудь поедем. На море. Вы когда-нибудь были на море?

Что он спрашивает такие глупости, ведь знает же, я не была дальше Брезья, недовольно мелькнуло у нее.

— Не была, ты же знаешь, — ответила она. — Но мне бы больше хотелось на Блед, я всегда мечтала совершить паломничество на Блед, на тот остров, где богоматерь. Я еще отца просила об этом, да…

Она готова проглотить язык, заметив, как он нахмурился, и сразу поняла почему. На Бледе он поссорился с Милкой, он ей рассказывал. Выходит, парень еще не переболел, в сердце у него по-прежнему сидит заноза, и она не смеет прикасаться к ней, чтобы не делать ему больно. Хорошо, на море, сказала она. Я бы и море тоже хотела увидеть.

— Я столько слышала об этом море, а видеть его не видела, — говорит она. — Рассказывали, будто в нем столько воды, что конца-края не видать. А ты говоришь «море» про эти пятна.

— Да ведь это заливы, по-нашему «затонки», а то большое море, о котором вы слышали, впереди. Выйдите, вам будет лучше видно.

Чтобы выйти на дорогу, она открывает дверцу и с удивлением замечает, что приехала на автомобиле, а ей все казалось, что они едут на автобусе. В автомобиле она еще никогда не ездила.

— Откуда у тебя такая машина? — нерешительно спрашивает она. Она до сих пор не уверена, что глаза ее не обманывают.

— Купил, — усмехнувшись отвечает он.

— Купил? — удивляется она. — Откуда же у тебя деньги? Такая машина стоит целое состояние, ведь правда?

— Я продал… продал смородину, — отвечает он.

— Выходит, ты ее все-таки продал, — радуется она.

— Думаешь, мы за смородину и впрямь выручим столько, что сможем позволить себе такое? — засомневалась она, когда он сказал, что они поедут на море.

— Ох, мама, не будьте же таким Фомой неверующим. Сходите на Веселую гору, сами увидите.

— Нет, наверх я не пойду, лучше уж поверю тебе на слово, — ответила она.

— Значит, пойдете тогда, когда будем собирать. Через какую-нибудь неделю смородина совсем поспеет. Я сегодня напишу в Любляну, пускай за ней приезжают. Вы же знаете, мы договорились, что они приедут за смородиной прямо на Веселую гору. Приехали бы сюда, пришлось делать лишний конец.

Прошла неделя, прошло десять дней, шел одиннадцатый, но никто не приезжал. Солнце на лице Ивана гасло, его сменила тень озабоченности. Он боялся за урожай, боялся, что смородина начнет осыпаться и неожиданная задержка уничтожит ягоды. Он не знал, что делать. Было жалко каждого потерянного дня. «Начнем собирать или еще подождем?» — раздумывал он.

— Они не написали тебе, когда приедут?

— А чего им писать? — мрачно ответил он. — Чего тут писать. Я сообщил, чтобы приезжали через неделю, а прошло уже десять дней.

Они продолжали ждать. Когда прошла еще неделя, медлить было уже нельзя. Иван нашел несколько человек — всех Мерлаковых и паренька Томажинова, они взяли с собой посуду, кадушки, сохранившиеся с тех времен, когда Плешивца еще принадлежала им, и отправились. Она осталась дома. «Ведь с вами идет Мерлашка, она вас покормит», — сказала она. Она не любила Веселую гору, этим она заразилась от Мартина. А тут еще смородина. Она тревожилась, не будет ли здесь какой неурядицы. Иван, казалось, шел на Веселую гору лечить раны, нанесенные градом, а не собирать богатый урожай.

Урожай и правда был богатый. Они наполнили всю посуду, а несколько рядов еще остались необобранными. Это ей рассказала Мерлашка. Из Ивана она не могла вытянуть ни слова. Он был такой, словно они вернулись с пустыми кадками — нахмуренный, молчаливый, ровно облачное небо. Его плохое настроение передалось и другим. Она приготовила вкусный ужин, Иван принес вина, каждый пил, сколько хотел, да и он сам пил больше обычного, но хорошего настроения нет как нет. Никому даже в голову не пришло запеть, как это полагается после сбора урожая, даже смеялись и то редко. Вскоре попрощались, тихо, невесело, словно при покойнике. Иван своим хмурым видом испортил всем настроение.

Сколько времени стояли эти кадки под стрехой? Может быть, неделю, а может, и больше. На следующий день после сбора урожая Иван поехал в Любляну, сообщить, что смородина собрана, пусть за ней приезжают. Вернулся он еще более мрачным, чем уехал. Она не решилась спросить, что ему удалось сделать в Любляне и когда приедут за смородиной. Только на другой день ей удалось выпытать у него, что из продажи ничего не выйдет, покупать урожай отказываются, дескать, смородина везде уродилась так же хорошо, как у них, поэтому в городе не знают, куда ее девать, на некоторое время фабрика прекратила закупки. Кадки со смородиной по-прежнему стояли под стрехой. Она боялась на них смотреть, если можно было, обходила бы их за версту. Но ей приходилось проходить мимо них по десять, двадцать раз в день, шла ли во двор, в хлев или в сад, — ведь возле дома всегда полно работы. Вот теперь и сиди со своей смородиной, этой проклятой смородиной, втихомолку сердилась она. Разумеется, Ивану она ничего не решалась сказать, упрекнуть его, укорить, достаточно он наслышался от соседей. «Думал, что разбогатеет с этой смородиной, вот и разбогател. Миллионером станет, если и дальше будет так продавать», — говорили они между собой. А Ивану: «Ведь мы тебя предупреждали! Не хотел нас слушать, вот и доигрался». С каким злорадством смотрели они на эти кадки, когда проходили мимо дома. И ей казалось, они никогда, не проходили так часто, как в те дни. Она проклинала кадки, проклинала смородину.

Слава богу, все-таки он продал. Хотя бы из-за соседей, больше не будут чесать языки. А когда же он продал, что она ничего не знает? Ей кажется, утром кадки еще стояли под навесом.

— Говоришь, продал смородину, а кадки еще стоят там, — нерешительно говорит она ему. Боится неприятным словом согнать солнце с его лица.

— А я и кадки продал, мама, все продал, — весело отвечает он.

— И кадки тоже? — удивляется она. В сердце у нее капля горечи. Это нехорошо, что он кадки продал, мелькнуло у нее. Кадки из каштана. Мартин заказал их перед войной. Как он ими гордился. «Таких кадок нет ни у кого в округе», — говорил он не единожды, бог весть сколько раз. «Новое приданое для Плешивцы, — важничал он. — Когда старое приходит в негодность, нужно заказывать новое, — говорил он. — Нам с тобой тоже придется подумать о новом приданом, если мы еще долго проживем вместе; те простыни, что ты принесла в дом, уже рвутся», — сказал он. Приданое. Приданое для Плешивцы. Он бы убился из-за этих кадок, как и из-за Плешивцы. А этот их продал.

— Кадки ты не должен был продавать, — говорит она задумчиво. — Мартин, твой отец, гордился ими. Да и как ты обойдешься без кадок? Смородина дает урожай не один год.

— Для меня, для нас только один, — ответил он. — Я и Веселую гору продал, — говорит он после краткой паузы.

Она испуганно смотрит на него. Шутит, хочет ее разыграть, или то, что он сказал, правда? Ей кажется, Иван тоже посмотрел на нее вроде бы испуганно, нерешительно, словно оробел, не зная, как она примет его признание. Выходит, он сказал правду. О боже! Горечь, заполнявшая ее сердце, превращается в боль.

— Значит, теперь мы остались без виноградника, — немного погодя говорит она тихо и печально.

Веселую гору все еще называли виноградником, хотя Иван вырубил почти всю лозу, оставил ровно столько, сколько нужно на вино для дома, а вместо лозы посадил смородину и груши. Как же такое хозяйство, как Кнезово, обойдется без виноградника!

— В этом году я еще легко продал Веселую гору, а на будущий год, скорей всего, уже не смог бы продать, — продолжает Иван, как будто и не замечая ее боли.

— Почему это ты не смог бы продать ее на будущий год? — глухо спрашивает она.

— Через год дадут урожай груши, — отвечает он. — Не так, как в этом году, только на пробу, по пять-десять плодов на дереве, через год они дадут настоящий урожай. В августе деревья уже готовятся к будущему году. Если хорошенько посмотреть и если уметь видеть, можно определить зачатки будущего урожая. Я увидел. Каждое дерево даст по две, три меры плодов. Ветки будут ломаться, если не поставить подпорки.

— И ты продал, не дождавшись первого урожая, — упрекает его она.

— Именно поэтому… чтобы через год не проклинать груш, как в этом году смородину, — отвечает он изменившимся голосом. — И потому, что в этом году я еще мог продать, — продолжает он. — Кто захочет купить землю через год, когда деревья будут ломиться под тяжестью плодов? Чтобы подпирать их, а осенью проклинать урожай? Вы вспомните, как было в прошлом году. Фруктов, словно навоза, даже у нас, хотя у нас старые, уже выродившиеся деревья. Ветви в локоть толщиной ломались под тяжестью плодов. Вагоны яблок и груш. А кто хотел что-нибудь купить? Никто не хотел собирать фрукты даже даром. Сушить мы не могли, да я и не знаю, что делать с такой массой сушеных фруктов, перегнать все на водку тоже не могли, поросята и скотина обожрались фруктами, божий дар превращался в навоз. Как тут человеку не проклинать? Тогда каждый готов был не только фрукты, но и сад продать за несколько грошей, если бы его могли увезти, чтобы не стоял он больше перед глазами. Сердце разрывалось, когда смотрел на увешанные плодами деревья. Кто же после этого заинтересуется Веселой горой, когда уродятся груши? Для того чтобы проклинать, не покупают.

— Значит, теперь Кнезово без виноградника, — снова вздыхает она, с той же горечью и болью, что и раньше.

— Да ведь и самого Кнезова больше нет, — глухо говорит Иван. — Я все продал, нивы, луга, дом и хлев.

«Как будто нож воткнул в сердце», — пронзает ее.

— Не гневи бога, сын, не убивай еще раз отца! — восклицает она в отчаянии.

— Мама, сейчас я еще мог продать, через год или два Кнезово не будет стоить и ломаного гроша, — неумолимо продолжает Иван. — Будете предлагать землю бесплатно, а люди будут только смеяться над вами, потому что никто не захочет ее взять. Сейчас я еще смог купить за Кнезово эту машину, а через несколько лет не куплю даже носового платка.

Боже мой, боже мой, боже мой! Что скажет Мартин? Как накинется на нее? Разве я тебе не говорил, что он сделает, если перепишу на него, будет попрекать ее. Поэтому я и не хотел переписать на него. А ты: он любит землю. Себя он любит да женщин.

О боже, боже! Трясущейся рукой она проводит по вспотевшему лбу. Тогда ее осеняет спасительная мысль — это сон, ей уже многое так снилось. Но сны все такие страшные, от них можно умереть.

Да, она видит это во сне. И в то же время пытается проснуться. Открывает глаза, но не может их открыть, хочет приподняться, сесть, но не может даже пошевелиться. Хочет закричать, чтобы проснуться от собственного крика, но и этого сделать не может. Хоть бы пришла Мерлашка и разбудила ее. Мерлашка, Мерлашка, Мерлашка! — пытается позвать она, но только шевелит губами, а голоса у нее нет.

Иваново лицо еще больше меняется, солнце на нем гаснет, взгляд становится отсутствующим, морщины ложатся глубокими бороздами. Он такой, каким был тогда, когда сказал: «Мама, я больше не мог», а она ответила ему: «Знаю, что не мог». Но когда же это было, если он еще здесь, перед этим пятнистым морем, и рассказывает ей, что он все продал? Или ей и впрямь это снится? А как же то, что он уехал, ей тоже приснилось или это правда? Что же ей приснилось и что — правда?

— Ведь ты же не продал, — говорит она тихо, без сил, как говорит человек после тяжелой болезни.

— Смородину? — горько усмехается Иван, — Конечно, нет, вы же видели, что мы с ней сделали.

Несколько недель кадки стояли под навесом — для насмешек соседей и всех односельчан. «Мы же ему говорили, чтоб не сажал смородину. Вот теперь и сидит с ней. Чувствуете, как воняет?»

Вначале не воняло и он смог бы продать хорошие ягоды, если бы кто-нибудь приехал за ними. Иван еще не до конца потерял надежду. Он ждал, выходил на порог посмотреть и послушать, если видел на дороге грузовик или слышал шум мотора. Но надеялся напрасно, за ягодой никто не приезжал. От смородины стало пахнуть кислятиной.

— Если ты в скором времени ничего не сделаешь с этой смородиной, она у тебя сгниет, — сказала Мерлашка.

— А что я с ней сделаю? — спросил Иван.

— Перегони на водку, — посоветовала она.

— На водку? Вы думаете, из смородины получится хорошая водка? А какой у нее будет вкус?

— Не знаю. Я этой черной смородины раньше даже не видела, у тебя — первый раз. Красную, ту знала, из нее хорошей водки не получится, а про эту не знаю. Может, из нее и получится что-нибудь приличное, ведь водку гонят даже из бузины, а у бузины тоже есть свой запах и свой особый вкус.

— Некогда мне гнать водку, когда везде столько дела, коровы и те будут надо мной смеяться, если я среди лета примусь варить водку, — сказал Иван.

— Не обязательно варить водку сейчас. Намочи ягоды и заделай их глиной, а сваришь, когда сможешь, — посоветовала Мерлашка.

— Пожалуй, так и сделаю, — сказал Иван.

Кадки стояли под навесом незаделанные, такие, какими их привезли с Веселой горы. Кисловатый запах становился все сильнее, через некоторое время от ягод уже не только тянуло, а прямо воняло кислым. Кнезовка затыкала нос, когда проходила мимо.

— Задохнемся от этой вони, — сказала она.

— Ну и пусть задохнемся, — сердито ответил ей Иван.

Через несколько дней они с Мерлаком откатили кадки к навозной куче и покидали смородину на навоз. Сделали они это вечером, чтобы их не видел никто из соседей.

— А через год то же самое будет с грушами, — с горькой усмешкой сказал Мерлаку Иван.

— С грушами то же? — застонала Кнезовка. Ей было так больно, что она едва сдерживала слезы.

— А потом и с картошкой, яблоками, молоком, — со всем, чего не сможем съесть сами, — еще более горько усмехнулся Иван.

— Ведь ты и Кнезово не продал, правда, не продал? — сокрушенно и настойчиво выспрашивает она, хотя знает, что все это только дурной сон.

Иван не отвечает ей.

— Идите домой, мама, — говорит он.

И правда пора домой. Домой, домой, домой. Зачем ей море? На Блед она хотела, а не на море. Мартин не позволил ей поехать на Блед, а Иван туда не желает. Из-за Милки не желает. Там она сказала ему, что хочет в город, а не на Кнезово. Да какую девушку интересует земля? Никакую. А вот она не может жить без Кнезова. На несколько часов уйдет из дому, и прямо как больная: домой, домой, домой.

Она поворачивается, чтобы вернуться в машину. Но машины нигде нет. Может, кто украл ее, пока они смотрели на море, на эти пятна?

— А где же наша машина? — удивленно спрашивает она.

— Какая машина? — Иван тоже удивлен.

— Ну та, на которой мы приехали.

— Мы приехали не на машине, а на автобусе.

— Ты же сказал, что купил машину.

— Машину? — с горечью усмехается Иван. — Да продай я все Кнезово, не смог бы купить машину. Для нас существует только автобус, а скоро и на него денег не будет.

Он сказал это с такой болью, что ей до глубины души стало жаль его. Несколько мгновений она не сводит глаз с его измученного лица, потом изумленно оглядывается вокруг.

— Но ведь и автобуса нет, нигде нет, — испуганно говорит она.

— Уехал дальше, — поясняет он.

— А как же мы доберемся домой? — озабоченно спрашивает она.

— Доберетесь пешком, это недалеко, — отвечает он. — Эти белые пятна — не море, это действительно снег, последние глыбы снега. С лугов и нив снег уже сошел, а на ваших Горьянцах его немного осталось. Мы и правда недалеко, пойдете сразу, через час будете дома.

— А ты? Разве ты не пойдешь домой? — спрашивает она дрожащим голосом.

— Я не могу, я никуда не могу, — тихо отвечает он.

— Почему не можешь? Ты заболел?

Она снова смотрит на его лицо. Он действительно похож на больного, на очень больного. Иисусе, этого еще не хватало.

— Я понесу тебя, если ты не можешь идти, — говорит она. — До дома-то я тебя донесу, ты же говоришь, это недалеко.

— Нет, мама, нет, — испуганно возражает Иван. — Я не заслуживаю вашей любви и ваших забот. Идите одна. Идите поскорее, чтобы Кнезово не было таким одиноким.

— Без тебя я никуда не пойду, — решительно отвечает она.

— Я больше не могу, мама, поверьте мне, не могу, — говорит он безнадежным топом.

— Знаю, что не можешь, — тихо отвечает она.

И вот она смотрит ему вслед, когда он, сломленный и несчастный, спускается по тропинке, ведущей в нижнюю деревню. Сама она стоит на пороге и не сводит с него взгляда до тех пор, пока он окончательно не скрывается из виду. Ей хочется позвать его, чтоб он вернулся. Она открывает рот, но не может выдавить из себя ни звука. Осталась одна, совсем одна. Мрак обступает ее, густой, непроницаемый мрак.

Когда она вновь открывает глаза и удивленно озирается вокруг, понимает, что лежит в своей комнате, в своей постели.

Я спала, догадывается она. Но тело не кажется ей отдохнувшим, каким должно было быть после крепкого сна, тяжелая усталость разливается по нему, она чувствует ее каждой клеточкой; больше всего утомлены глаза. Они снова закрываются. Так бы все и дремала или спала. Только бы Мерлашка не разбудила ее слишком рано, для нее полезнее всего, когда вокруг тихо и спокойно.

Дремлет. Потом она слышит из кухни какой-то шум. Неужели Мерлашка и впрямь начала свою возню? Ведь еще темно. Какой-то разговор доносится до нее. С кем это баба разговаривает? Кто мог прийти в такое раннее время? Сюда и днем-то заходят редко. Кто еще помнит о Кнезовке, об этой старой усталой крестьянке? Все позабыли о ней, даже Иван и Ленка.

Ленка! Может быть, это Ленка, рождается у нее догадка. Ведь она была здесь. Я разговаривала с ней, рассказывала про Ивана. А потом она вдруг исчезла, бог знает куда. Мерлашка бы сказала, что мне приснилось, а сама разговаривает с ней.

Стукнула ручка двери, заскрипели петли. Ей кажется, она видит, как медленно открывается дверь. Потом слышит шаги, даже не шаги, а скрип рассохшихся половиц. Скорее всего, Ленка боится разбудить ее, поэтому и ступает так легонько, на цыпочках. Именно поэтому она и знает, что это Ленка, а не Мерлашка. Та всегда так врывается в комнату, что доски громыхают у нее под ногами. Уж сколько раз Кнезовка хотела попросить ее, чтобы она ступала полегче, а то ее шаги бьют по голове, как палка. Но всегда прикусывала язык, боялась, что та обидится.

Она не хочет притворяться, будто спит, по правде говоря, глаза ее сами открываются, а на губах появляется легкая улыбка.

— Ленка! А я думала, ты уже уехала.

И тут она с удивлением замечает, что это не Ленка, а незнакомая женщина стоит возле ее постели. Она смотрит на нее долго и напряженно, как будто желая по ее лицу понять, зачем к ней пришла эта незнакомая женщина. Теперь ей начинает казаться, что женщина не так незнакома ей, как почудилось с первого взгляда, что она, пожалуй, уже видела ее. Лицо у нее скорее детское, чем женское, с нежной бледной кожей, глаза с теплым отливом, но вроде бы смущенные и печальные, фигура у нее тоже не подходящая для зрелой женщины, она тонкая и хрупкая, такую только тронь пальцем, она и сломается. И правда, она когда-то уже видела эту женщину-ребенка, а может, носит ее облик в сердце, бог знает почему и бог знает откуда.

— Вы меня не узнаете, мама?

Голос и слова подтверждают, что эта женщина ближе ей, чем она в первый момент подумала.

— Мне кажется, я вас знаю, — нерешительно отвечает она, немного запинаясь. — Вы жена Ивана.

— Я действительно его жена, — отвечает женщина и усмехается. И сразу же становится серьезной. — Тогда что же вы говорите мне «вы»? — спрашивает она. — Я ваша невестка, ваша дочь Марта.

— Марта? — вопрошающе повторяет она ее имя. — Видишь, я даже не знала, как тебя зовут, — продолжает она. — Я узнала тебя скорее сердцем, чем глазами. Иван привозил тебя домой всего один раз, да и тогда вы только показались, отдохнуть и то не успели. Не знаю, сказали ли мы друг другу что-нибудь, кроме «здравствуйте» и «до свидания», в лучшем случае несколько слов о погоде. Что же странного, что мне пришлось призвать на помощь сердце, чтобы узнать тебя.

Она умолкает. Марта тоже молчит, не знает, что ответить на упрек. Похоже, она в замешательстве. Или эта растерянность на ее лице и в глазах не замешательство, а что-то другое, более глубокое.

— Да и сам Иван так редко появляется дома, что я с трудом узнаю его, когда приезжает, — продолжает она свои упреки. — Не знаю, чем я перед ним провинилась, что он забывает обо мне, — вздыхает она. — Я все дни и ночи думаю о нем, а его нет как нет.

— Он боится приехать, — сказала Марта так тихо, что она едва расслышала ее голос.

— Боится? — удивляется она. — Кого и почему он боится?

— Потому что бросил Кнезово… И вас, — говорит Марта тем же тихим голосом, что и раньше.

— Выходит, он меня боится? — спрашивает.

— Вас, — говорит Марта еще тише, чем раньше, почти шепотом.

От этих слов у нее больно сжимается сердце. Дети никогда не боялись ее. А она никогда не относилась к ним так, чтобы им приходилось ее бояться. При необходимости она всегда помогала им, защищала их даже от Мартина, отца, заступалась за них перед ним. Она готова была взять на свои плечи все их трудности и тяготы, а Ивановы — особенно. А теперь — на тебе.

— Боится меня, своей матери? — вырывается у нее словно крик боли.

— Он говорит, что вы его прокляли.

Она бледнеет, сердце у нее останавливается. Причиняло ли ей что-нибудь такую боль, как эти слова? Чтобы она прокляла собственного ребенка и чтобы Иван сказал такое? На какой-то миг ей захотелось и в самом деле проклясть его, проклясть за эти несправедливые, неслыханные слова. Но этот миг был короче, чем удар сердца. Она снова видит его перед собой, его измученное лицо во время прощанья. «Я больше не мог, мама». — «Знаю, что не мог». И она видит, как он идет по тропинке, согнувшийся, словно от смертельной усталости. Ей тогда пришло в голову: да ведь он не сбросил с себя даже малой толики бремени, целиком уносит его с собой. Теперь она узнала, что он действительно унес его с собой и до сих пор носит на своих плечах. «Говорит, что вы его прокляли». Бедный мальчик. Если бы она могла, поспешила бы в далекую Любляну, чтобы в ту же минуту оказаться рядом с ним. Склонилась бы к нему, погладила ладонью по лбу, как в детские годы, когда он болел и у него был жар, чтобы ее холодная ладонь впитала хотя бы часть его боли. Бедный мальчик, что бы только она не сделала для него, чтобы облегчить бремя, которое сама возложила на его плечи, уговорив принять Кнезово.

— Не говори так, — обращается она к невестке. — Чтоб я прокляла собственного сына? Ивана! Да как бы я могла это сделать? Ведь парень ни в чем не виноват. Он больше не смог. Он был таким одиноким. Если…

У нее на языке так и вертелось имя Милки; рассказать бы Марте, что Милка не хотела на Кнезово, потому что стремилась стать барыней. Что Иван взял Кнезово, потому что надеялся: Милка будет ему помогать. Потом ей подумалось: пожалуй, лучше ничего не рассказывать о Милке. Может быть, это заденет Марту, ведь все-таки она жена Ивана. Бог знает, говорил ли ей Иван о Милке. Скорее всего, нет, о таких вещах мужчины предпочитают молчать, скрывать. Глядишь, она бы еще поссорила их, если бы сказала.

Внезапно ее осеняет новая мысль. Теперь Иван может вернуться в Кнезово, он женат. Ведь теперь он не один.

Она снова принимается рассматривать невестку. Фарфор, а не женщина, тот тонкий фарфор, который даже в руки взять не решаешься. Как такой прижиться в Кнезове, на земле? Даже если бы она была обучена крестьянским делам, все равно не смогла бы ими заниматься, надорвалась бы. Но ведь Иван не Мартин, который искал в первую очередь работницу и хозяйку, когда приехал за ней туда, под Горьянцы. А Иван уже в Милке видел женщину, жену, которая поддержит его не столько работой, сколько сердцем и душой, чтобы он не был одинок, чтобы время от времени мог поговорить с ней. Когда он был в хозяйстве один, работал за двоих. Будь рядом с ним кто-то, он бы и за троих выдюжил. Она его знает. И она бы помогала, ведь она еще не такая старая и никудышная, вот только простуда засела в ней, но весеннее солнышко ее прогонит. Утряслось бы, все утряслось бы. Только бы Иван захотел вернуться. Если бы Марта согласилась жить в деревне. Может, она такая, как Милка, барыня…

— А ты бы не хотела приехать в Кнезово? — после долгих размышлений спрашивает она робко, почти с дрожью в голосе.

Марта вопрошающе смотрит на нее.

— Что вы этим хотите сказать? — спрашивает она, как будто и в самом деле не понимает, чего она хочет. Но по ее лицу Кнезовка видит, она поняла.

— Ну, чтобы вы с Иваном переселились сюда, в родной дом, чтобы Иван снова взялся за хозяйство. Теперь, когда у него есть ты, ему не было бы так одиноко. — И она долго, не отрываясь, смотрит на невестку.

Марта отвечает не сразу. Ее взгляд блуждает где-то по комнате. Потом устремляется в окно, а когда она снова смотрит на нее, Кнезовке кажется, что глаза у нее влажные, один бог знает почему.

— Мы уже говорили об этом с Иваном. Вернее, это я его уговаривала… Мне кажется, в деревне лучше, чем в городе… ну и для того, чтобы вам не было так одиноко. А Иван не хочет.

Как будто ее ударили ножом, так ей больно. Так, значит, обстоят дела. Не хочет Иван. Выходит, Мартин был прав, Ивану захотелось жизни покрасивее да полегче, поэтому он и удрал в город, а не потому, что был одинок.

— Значит, не хочет? — глухо повторяет она вслед за невесткой.

— Говорит, нет смысла, раз у нас нет детей. Через несколько лет после нашей смерти все будет так, как сейчас, Кнезово останется без хозяина.

— Нет детей? — спрашивает она и не сводит взгляда с невестки.

— Нет, — печально и тихо отвечает та.

— Так будут, вы же еще молодые, — загорается она. — Ивану не так уж много за тридцать — тридцать шесть, если не ошибаюсь, а ты едва вышла из детского возраста. И женаты вы не так уж давно, чтобы отчаиваться. Сколько я знаю людей, у которых первый ребенок родился только через три, а то и через пять лет брака, а то и позднее. Будут у вас дети, будут. Ты еще по горло сыта будешь этими родами, как была я. Ну конечно, тогда было по-другому, — исправляется она, — детей дает бог, и мы не решались противиться его воле. У вас, молодых, иначе, разве у кого найдешь восемь или четырнадцать и даже шестнадцать детей, как бывало раньше в сельских домах. Для Кнезова хватит двух или трех, а на это у вас вдоволь времени.

Марта грустно усмехается и ничего не говорит.

— Поехала бы на Блед, на остров, к божьей матери, если считаешь, что у тебя что-нибудь не в порядке, — говорит она невестке в ответ на ее печальную улыбку.

— А Иван заставляет меня поехать в Добрну, в санаторий, — говорит Марта.

— В Добрну, так в Добрну, — отвечает она. — Иван в такие вещи верит больше, чем в божью помощь. А ты можешь поехать и на Блед и в Добрну, я думаю, одно другому не помешает, — усмехается она. А в мыслях у нее проносится: Иван не любит Блед, из-за Милки не любит, даже сейчас, когда женат на другой.

— Ни Блед, ни Добрна мне не помогут, — вздыхает Марта. — Я была у врача. Он сказал, что детей, видимо, не будет. Меня в войну искалечили.

— Искалечили? — Она смотрит на нее, как будто не может поверить, что не ослышалась. Ведь она такой ребенок, в войну, наверное, и в школу не ходила, кажется ей.

— Да ведь ты была тогда ребенком, — говорит она.

— Война и детей не щадила, — отвечает Марта. — А я уже не была ребенком, мне было семнадцать лет.

Уже семнадцать лет, мысленно удивляется она. А Ивану было двадцать, значит, у них уж не такая большая разница в возрасте. А она и сейчас выглядит как девочка.

— Ты тоже была в партизанах в войну? — спрашивает она.

— Нет, в партизанах я не была, а в войне участвовала. Войну каждый пережил по-своему, ведь так?

Ох, не одну, три, четыре, за каждого из своих детей, пострадавших от войны, думает она. Она вспоминает Тоне и Пепче, как прятала их друг от друга. Каково ей было, когда узнала, что Тоне убит, об этом и рассказать невозможно. И тогда, когда угнали Тинче. Он бы еще жил, не будь этой проклятой войны. И вот теперь еще она, жена Ивана. Но как же ее покалечила война?

— В войну я была связной, — рассказывает Марта. — Вы знаете, что это такое. Я приносила письма людям, которые скрывались в Любляне, нашим людям, которые руководили подпольем. Об этих людях никто не должен был знать, только те, кто их прятал, и я, приносившая им письма. Сама я не скрывалась, а только скрывала свои обязанности и эти письма, а вообще-то я даже в школу ходила. Потом меня кто-то выдал, вернее, не меня, а место, где прятались те, кому я носила письма. Меня схватили, когда я пришла с письмом. К счастью, в бункере никого не было.

Выдал, застонало ее сердце. И Тинче тоже кто-то выдал. Будь проклят тот, у кого на совести смерть Тинче.

Она снова слышит голос Марты.

— Меня арестовали, потом… вы же знаете, что они творили с людьми, которые попадались к ним в лапы. Тогда меня и искалечили, так что я не могу иметь детей.

Последнюю фразу она сказала тише, запинаясь и каким-то глубоким голосом, как будто вырывала эти слова из самого нутра. Она смотрит на нее с сочувствием, в глазах — слезы, на сердце собирается та горькая сладость, от которой хочется плакать, но плакать не можешь.

— Тебя били? — спрашивает она странно глухим голосом.

И вспоминает, что она и Тоне спрашивала об этом, когда он однажды ночью пришел к ней. «Если бы это можно было назвать „били“», — ответил ей Тоне. Больше он ей ничего не сказал, а сама она не решалась спросить, что же они с ним делали, — при каждом его слове ее словно резали ножом по живому телу. Она и Марту не решается расспрашивать.

— Били… и все остальное… — чуть слышно отвечает Марта.

Она и правда не решается ее расспрашивать. Поэтому они долго молчат, каждая погружена в свои мысли. О боже, что только не пришлось пережить тогда людям, что только не пришлось нам перенести. Именно на наш дом должно было столько навалиться. Все так и падало на Кнезово. Конечно, и у других было горе, много горя, но были такие, что без ущерба пережили эту проклятую войну, в худшем случае потеряли мешок кукурузы, а то и вовсе обошлось. А у нас… Тоне, Пепче, Тинче, по-своему Иван, Марта. Тогда она не была нашей, а теперь наша, как я, когда приехала сюда из-под Горьянцев. Мне кажется, было суждено, что она станет Кнезова, потому ей было суждено, чтобы ее искалечили, чтобы и это тоже пало на Кнезово. Не будет детей. Она так их хочет, по лицу, по словам, по всему видно, как она хочет детей. Она хочет их сильнее, чем желал их Мартин, который был готов умереть трижды, только бы Кнезово получило наследника.

— Об этом нельзя рассказать, мама, о том, что они со мной делали, — через некоторое время словно стон вырывается у Марты.

Нельзя рассказать. Так же сказал ей Тоне. Неужели она никогда не избавится от этой страшной войны.

— Они топтали меня ногами, живот, грудь, все тело, — глухим голосом продолжает Марта. — А потом… ох, мама, мне стыдно сказать, совали горящую свечу… туда, понимаете… мне стыдно сказать…

О боже, боже! Даже ей стыдно, она не решается поднять глаза, не может поглядеть на невестку, она бы умерла, если бы с ней сделали что-нибудь подобное, не из-за боли, из-за стыда умерла, такое женщина не может перенести, кажется ей.

Она не осознает, когда взяла Марту за руку и притянула к себе. Внезапно она чувствует ее ладонь в своей руке, ее голову на своем плече. Но спросить ее, сказать что-нибудь она все еще не решается.

Однако Марта продолжает и без ее просьбы:

— Они хотели узнать о людях, которые дали мне письма, куда я ношу письма и откуда их беру, они хотели знать все, что я знаю.

— И ты им сказала?

Марта освобождает свою ладонь из ее руки, выпрямляется, и взгляд ее становится жестким и неподвижным.

— Если бы сказала, меня бы сейчас не было здесь, не было бы в живых, я бы убила себя.

Она удивленно смотрит на нее. Этот ребенок, этот фарфор, ей кажется, разобьется, стоит к нему прикоснуться. И столько выдержал. Не выдала. Она бы выдала, скорее всего, выдала, не выдержала бы. А может, выдержала. Иногда человек сам себя не знает. Если бы тогда, когда пришли за Тинче, арестовали ее, если бы ее мучили, от нее бы ничего не добились, даже если бы калеными щипцами тянули за язык. Не выдала бы. За это она может поручиться. Если бы это касалось ее детей, она выдержала бы самые страшные муки. А если бы это касалось других?

Она с восхищением смотрит на невестку. Сталь, а не фарфор. И все-таки ей жалко ее из-за того, что она перенесла, и из-за того, что ей предстоит перенести, из-за будущего больше, чем из-за прошлого. У нее никогда не будет детей. Что может быть для женщины страшнее! Каково было бы ей, если бы у нее не было ни Пепче, ни Тоне — никого. Каково было бы ей, если бы сейчас кто-нибудь пришел и сказал: «У тебя никогда не было детей», и каким-нибудь чудом это не полнилось? Она бы сошла о ума от муки, убила бы себя.

Она снова берет невестку за руку и притягивает а себе. Чего бы она не сделала, чтобы хоть немного облегчить скопившуюся в той боль. Надо бы сказать ей теплые слова. Но разве есть такие слова, разве может тут помочь человеческий язык? Ей кажется, таких слов нет.

— И все равно, возвращались бы вы домой, даже если не будет детей, — говорит она. — Ты бы здесь поправилась, в деревне лучше, чем в городе, полезнее для здоровья. — Она говорит так, словно невестка больна, она все больше цепляется за мысль, что та больна, поэтому она и такая, фарфоровая.

— Я бы рада, я же вам сказала, мне было бы здесь лучше, а Иван не хочет, — как-то печально отвечает Марта.

— Не хочет, — простонала Кнезовка.

— Ему важно Кнезово, а до меня и дела нет, — рассказывает Марта все тем же печальным голосом. — Зачем ты такая в Кнезове? — говорит он. Яловую скотину крестьянин не кормит, продает мяснику, бесплодное дерево выкидывает из сада. В Кнезове нужна молодая поросль, может, землю возьмет кто-нибудь из Ленкиных детей, — сказал он.

— Они, наверно, уже давно забыли, что на свете есть Кнезово, — с горечью говорит мать.

— Возможно, и не забыли, — отвечает Марта. — А бог знает, захочет ли кто-нибудь взять. Уже сейчас никто не хочет убиваться над землей. Верите, я бы с удовольствием переехала сюда, должно быть, здесь мне жилось бы легче, чем в городе. Но будь у меня дети, я бы не могла этого сделать. Чтобы свою кровь на всю жизнь связать с этой гористой землей, с этим Кнезовом, нет, этого бы я не смогла, не смогла бы.

Голос Марты вздрагивает. А в ней все застывает: сердце, кровь в жилах, лицо. Она чувствует в себе Мартина. Вспоминает, как застыло у него лицо, когда Ленка и ее муж отказали в его просьбе отдать ему одного из сыновей для Кнезова, как он переменился. Едва не указал им на дверь. А Ленка была его любимицей, но с тех пор он даже слышать о ней не хотел. Что бы сделал сейчас Мартин в ответ на эти слова? Она отказывает даже в тех детях, которые никогда не родятся. Что сделал бы Мартин, то должна сделать и она.

И она выпускает руку Марты, отталкивает ее от себя.

— Зачем же ты приехала, если так думаешь? — говорит она жестко, резко. Она даже взглядом готова ее пронзить.

— Иван меня послал, он болен, — сокрушенно отвечает Марта.

Все забыто в один момент.

— Иисусе, болен! — восклицает она и испуганно смотрит на невестку. А та сжимается в комочек; тело ее содрогается от тихих судорожных рыданий. Она и сама готова зарыдать, облегчить рыданиями свою боль, но не может плакать, в глазах нет слез, они давят на грудь, душат ее. Господи, еще это, еще это, бьется в ней. Тоне, Пепче, Тинче, а теперь Иван. Всех она похоронит раньше, чем ее отнесут к последнему пристанищу! О боже! Она вспоминает, как ночь за ночью сидела возле Тинче, когда он задыхался от кашля и смерть протягивала к нему свою костистую руку. Вспоминает Мартина, который останавливался под дверью, не решаясь войти к больному.

— Когда он заболел? — спрашивает она, немного придя в себя. А голос такой, что даже сама не узнала бы, подумала бы, спросил кто-то другой.

— Не знаю, — отрешенно отвечает Марта. — Мне кажется, он был болен все время, с тех пор, как мы познакомились. Носит в себе какую-то боль.

О боже! Она снова видит его — согнувшийся, измученный, бредет он по тропинке от дома. Да ведь такой он даже до нижней деревни не дойдет, подумала она тогда.

— А что говорит врач, ты ведь вызывала? — спрашивает она.

— Вызывала. Выписал какие-то лекарства, но сказал, что от этой болезни нет лекарства, что это не такая болезнь, которую можно вылечить лекарствами.

— Он лежит?

— Раньше не лежал, даже ходил на службу. Слег всего неделю назад. Теперь лежит.

— Почему вы мне не написали? — готова рассердиться она. — А тебе надо быть при нем. Как ты можешь оставить его одного?

— Утром, когда он проснется, я уже буду дома, я ведь к вам на ночь. Я должна была, Иван только о вас и говорит, ему хочется увидеть вас.

— Я поеду с тобой, — решает она.

— Не со мной, следом приезжайте, — возражает Марта. — Я же сказала, мне надо быть возле Ивана, когда он проснется, а вы не сможете идти так быстро.

— Как это не смогу? Побегу, если понадобится.

Но Марта уже исчезла из комнаты, словно в воздухе растаяла. «Марта, Марта!» — зовет ее она. Пытается догнать ее, но не может встать, не может выбраться из-под одеяла, не может пошевельнуться. Господи, так плохо ей еще никогда не было.

— Мерлашка! Мерлашка!

12

Она не знает, проснулась ли от собственного крика или ее разбудила Мерлашка. Оглядывается вокруг, растерянная и все еще испуганная. Сквозь окно льется тусклый утренний свет, он едва различимо посеребрил оконные стекла, ей кажется, что не совсем рассвело. Так рано Мерлашка никогда не приходила, ей и дома нужно было что-нибудь сделать. Или это не Мерлашка, бог знает, кто это. Или вообще никого нет, и ей только кажется, что возле постели кто-то стоит.

— Что с вами, мамаша, я уже испугалась, не случилось ли чего с вами, — слышит она.

Смотри-ка, ведь это и правда Мерлашка. Так рано… Она смотрит на нее и словно не может поверить собственным глазам.

— Как это ты здесь, так рано ты никогда не приходила, — говорит она неуверенно.

— Да я не сейчас пришла, я здесь ночевала, — говорит Мерлашка. — Вчера вечером мне показалось, что вам хуже, вот я и не осмелилась оставить вас одну. Я спала в кухне, постелила себе на полу.

В другое время замечание о том, что ей стало хуже, испортило бы ей настроение, рассердило бы. Она не любит этого, не хочет, чтобы Мерлашка беспрерывно вглядывалась в ее лицо, выискивала на нем следы бледности, как будто ждет не дождется, когда она протянет ноги, когда за ней не надо будет ухаживать. Но сейчас она словно и не расслышала всех слов Мерлашки, а то, что Мерлашка всю ночь была в кухне, застряло у нее в мыслях. Выходит, она действительно слышала из кухни шум и стук. Но ведь она и разговор слышала. Значит, Мерлашка была в кухне не одна. Похоже, Ленка и впрямь вернулась из Америки?

— Я слышала, ты шастала по кухне, а потом какой-то разговор. С тобой был кто-нибудь? — Все тело ее дрожит, пока она дожидается ответа.

— А кому быть? — удивляется Мерлашка. — Ни с кем я не говорила. Это вам приснилось.

Вечно одно и то же: вам приснилось. Бог знает, может, это на самом деле был сон, а может, нет. Ей, конечно, приснилось, что она была с Иваном у моря и что к ней пришла Марта, она даже во сне знала, что это сон, потому и кричала, чтобы проснуться, избавиться от этого страшного сна. А то, раньше?

— Дурные это были сны, вот я и кричала, — говорит она тихо, задумчиво. — Я знала, что вижу сон, — продолжает она. — Хотела проснуться, а не могла. Я и звала тебя, чтобы ты пришла… чтобы разбудила меня.

— Я не слышала, что вы зовете, — говорит Мерлашка. — Не могла разобрать, что вы кричите. Но голос был такой, что мне стало страшно. Сначала я подумала, этот голос слышится снаружи, будто там кто-то задыхается и зовет на помощь; только потом сообразила, что голос доносится из вашей комнаты, что это вы так страшно кричите. Я и вправду испугалась, что с вами что-нибудь случилось. А вы говорите, что вам приснился сон. Очень они вас измучили, эти сны, вы так ослабели, и лоб у вас до сих пор мокрый.

Мерлашка берет с ночного столика носовой платок и осторожно вытирает ей лоб. Взгляд у нее озабоченный. На этот раз Кнезовку не возмущает ни ее пристальный взгляд, ни ее надоедливая предупредительность. Если бы она в другое время попыталась вытереть ей пот со лба, она бы недовольно отвернула голову: оставь, я сама. А в этот раз словно и не чувствует платка, может, и взаправду не чувствует. Она все больше погружается в себя и в свои страшные сны. Лицо у нее меняется, в глазах загорается страх. Она судорожно хватает Мерлашку за руку и говорит дрожащим голосом:

— Ты знаешь, Иван заболел.

Мерлашка растерянно смотрит на нее.

— С чего это вам пришла такая мысль? — спрашивает. — Почему он именно сейчас должен заболеть?

— Заболел, — настаивает на своем Кнезовка. — Иначе бы мне не приснился такой сон.

— Ах, это вам приснилось, что Иван заболел, — говорит Мерлашка с легкой усмешкой. — Бросьте вы, кто в наше время верит снам? Вы беспрестанно думаете о нем, вот он вам и снится. А теперь еще ваша болезнь. Я же вам говорила, да и другие так говорят, когда человек болен, ему и сны снятся страшные, не такие, как здоровому.

— Ты думаешь? — Она не сводит с лица Мерлашки долгого, испытующего взгляда.

— А вы бы ему написали, — после краткой паузы говорит Мерлашка, на лице у нее легкое замешательство. Она не решается сказать, что сама написала ему вчера. Кнезовка, наверно, рассердится, возмутится: что ты суешь нос в эти дела. Сейчас ей кажется, наступил подходящий момент упомянуть об этом письме.

— А что мне ему писать? О чем?

— Ну, что вы больны, чтобы он приехал вас навестить, посмотреть, как вы. Ведь его не было дома больше полугода. — Последнюю фразу она произносит сердитым, почти вызывающим тоном.

— Как же он приедет, если болеет, может, и впрямь болеет, — отвечает Кнезовка тихо, со вздохом.

— Снова эти ваши сны. Вы прямо голову от них потеряли, — затягивает Мерлашка. — Если он и взаправду болел, по крайней мере ответит на ваше письмо, напишет, что с ним, чтобы вы знали наверняка.

На лбу у Кнезовки собираются морщины, взгляд становится отсутствующим. Она долго и задумчиво смотрит перед собой, потом тихо говорит:

— Вот ты ему и напиши, если считаешь, что нужно. А мне трудно… хотя бы из-за глаз.

— Хорошо, напишу. — Мерлашка делает вид, что покоряется ей. — Я дам вам почитать, когда напишу… А теперь мне надо домой, у меня и там есть дела. Но сначала я принесу вам чая, а может, и еще чего, хотя бы яйцо всмятку?

— Яйца не хочу, а чай принеси, пить хочется.

Потом ее снова уносит в эти страшные сны. Чай она пьет, почти не сознавая, да и разговаривает так же. Она почти не обращает внимания на Мерлашку, а когда та уходит, не замечает ее отсутствия, той тишины, которая воцарилась в доме. Сны, что значат эти страшные сны? Любой сон что-то означает. Неправду говорит Мерлашка, будто ей потому снились страшные сны, что она болеет, и потому, что все время думает про Ивана. Ведь она и раньше постоянно думала о нем, о ком же ей думать, как не о нем, но ей никогда не снились такие сны. А теперь… О боже! Мартин ей снился несколько ночей подряд, перед тем как погиб. И во сне был весь в крови. «У нас случится что-нибудь дурное, я уже три раза видела во сне кровь», — сказала она Мартину. «Ох уж эти твои сны», — отмахнулся он. А потом его принесли мертвого. Теперь пусть кто-нибудь скажет, что сны ничего не значат. Значат, значат… И те, что мучили ее сегодня ночью, тоже значат. Но что, господи, что? Вначале к ней пришел Иван. «Ты болен?» — спросила она его, когда он сказал, что не пойдет с ней. А потом Марта: «Иван меня послал, он болен…»

Тогда ее осеняет, словно молния разрезает ночное небо. Он позвал меня, чтобы я пришла к нему, он зовет меня. Вначале пришел сам, потом послал Марту, жену. «Иван меня послал, он болен». О боже, Иисусе! А я лежу в кровати и знай себе раздумываю, что значат эти страшные сны. Мне нужно к нему, поэтому он и позвал меня. Я не смею лежать, ведь он болен, ему нужна моя помощь. Жена не умеет ухаживать так, как мать. Или он зовет меня затем, чтобы напоследок увидеть меня.

— Мерлашка, Мерлашка, Мерлашка!

Мерла-а-ашка-а-а!

Ей отвечает мертвая тишина, из кухни ни шума, ни отклика. Ушла домой, она же сказала, что пойдет домой, вспоминает она. Как же ее позвать, чтобы помогла встать, одеться? Снаружи со двора или с дороги ничего не слышно, ничего такого, что подсказало бы ей, там кто-то есть, мимо проходит кто-то, кого она может позвать. Придется ждать. А сколько ждать: час, два или того больше? Бог весть, придет ли Мерлашка до двенадцати, а может, только к обеду. Так долго она ждать не может, не смеет, нет у нее права на это. Иван зовет ее, он болен, может быть, смертельно, он хочет увидеть ее, напоследок она тоже хочет его видеть хотя бы еще раз. О боже, Иисусе, о божья матерь!

Мерла-а-а-ашка-а-а!

Лю-ю-ю-ди!

Мерла-а-а-ашка-а-а-а!

Ничего. Та же мертвая тишина.

Она подождала. Ждет, ждет, ждет. Потом приподнимается. Это нетрудно, ведь она привыкла садиться самостоятельно. А раньше она даже с постели сползала, не хотела, чтобы Мерлашка ей помогала. Но в этот раз комната начинает плясать перед ее глазами, когда она встает на ноги. Она пытается ухватиться за спинку постели, но та как-то шатается от ее прикосновения. О боже, неужели болезнь довела меня до того, что я и на ногах стоять не могу? — пугается она. Или это меня постель довела, знай себе лежу да лежу. А сколько же это времени продолжается моя болезнь, сколько времени я лежу как колода? Недель семь, не больше. Я и раньше была больна, сердце, сказал врач, но я шастала по дому и вокруг него. Это простуда уложила меня в кровать. Небольшой грипп, сказал врач. Нужно лечь в постель, для сердечных больных грипп — опасная болезнь. Ну вот, теперь еще это — ходить разучилась.

Она оторвалась от кровати, чтобы подойти к шкафу, и все снова завертелось у нее перед глазами. Тогда она ухватилась за стул и ночной столик и подождала, пока в голове не успокоилось. Снова двинулась вперед, но пришлось держаться за стенку, пол под ногами качался, как будто стоял на воде, вверх-вниз, вверх-вниз. Иисусе, как далеко этот шкаф, комната как будто стала шире, словно ей приходится идти через тот зал в замке в Брезье, который они когда-то осматривали вместе с Мартином.

Она подошла к шкафу. Пол уже не качается, стены тоже успокоились, только слабость осталась, небольшая слабость, по-видимому, от чая, Мерлашка всегда делает его чересчур сладким, сколько раз она говорила, что не надо класть столько сахара, но это все равно что говорить глухому. Наверно, соседка думает: она из-за скупости запрещает класть столько сахару, а не потому, что слишком сладкий чай вреден. Все-то проклятая Мерлашка делает по-своему… Да, слабость у нее от слишком сладкого чая, но это пройдет, конечно, пройдет.

Она открывает дверцу шкафа — дверца тоже немного качается, но не так, как пол. Она уже пришла в себя, силы возвращаются к ней. Все будет хорошо, все будет хорошо. Ведь она не имеет права болеть, если Иван зовет ее, если она нужна ему. Ведь у нее остался только он, неужели и его потерять, о боже…

Что ей надеть в дальнюю дорогу до Любляны? Чтобы не было холодно и чтобы Ивану не было стыдно своей матери-крестьянки. Сколько раз он ей говорил, чтобы не одевалась она старомодно. Вот это платье старомодное? Нет, это не старомодное, только чересчур легкое для теперешней погоды, в нем будет холодно. Вот это синее потеплее, только… Марта, невестка, оглядит ее с ног до головы. По ней видно, из господ она, бог знает, как они с Иваном нашли друг друга. Не годится она в хозяйки Кнезова, не только потому, что такая фарфоровая и господского происхождения. Бог весть, правда ли, что ее искалечили в тюрьме, что там вытворяли с ней все это. Помнится, когда они с Иваном приезжали к ней, мимоходом говорили, что во время войны Марта сидела в тюрьме, но подробностей ей не рассказывали, этих страшных почти наверняка не рассказывали, видимо, об этом ей позже сказал Иван.

После долгих размышлений она выбирает синее шерстяное платье, черное, которое теперь, без Мартина, всегда надевала, если выходила из дому, надеть не посмела. Приехала бы она к Ивану в черном, получилось бы, будто явилась на похороны. На похороны… Иисусе, только не это. Она даже испугалась этого черного платья. К тому же синее ей идет больше. Она сшила его незадолго до смерти Мартина. «В этом платье ты на десять лет моложе», — сказал он ей, когда она впервые надела его.

Значит, синее платье, но вначале чистое белье. Она переодевается медленно, руки неловкие, как будто не приучены к такому делу. В голове все успокоилось, а тело еще дрожит от холода, во всяком случае, ей кажется, что от холода; когда она раздевалась догола, ей всегда было холодно. Старые кожа и кости, а мясо… да есть ли еще на мне мясо? — ухмыляется она про себя. В мыслях мелькнуло, вот удивится Мерлашка, когда она придет к ним, небось собственным глазам не поверит. «Вы что, с ума сошли?» — крикнет. «Ничего не сошла, — возразит она, — Тебя не было, вот я переоделась и пришла. Мне надо в Любляну, к Ивану, я же тебе сказала, что он болен. Это был не только сон, он зовет меня, я знаю, зовет. Договорись-ка побыстрее с кем-нибудь, кто бы подвез меня до станции».

А что, если она не захочет искать повозку, будет уговаривать меня не ездить в Любляну, ссылаться на мою болезнь? — рождается у нее тоскливая мысль. Нет, не будет она меня отговаривать, она меня знает. И она сердито хмурится, как будто Мерлашка и в самом деле ей возражает. Я сама найду повозку, если она не захочет, говорит она себе. Даже если до железной дороги придется идти пешком, я и тогда не отступлюсь. Я должна поехать к Ивану, должна еще раз его увидеть.

Иван, о боже, Иван! Как он? Сколько часов прошло с тех пор, как у меня была Марта, как Иван позвал меня? За это время всякое могло случиться. Может, ему стало хуже, может, он уже потерял надежду увидеться со мной. А я знай себе одеваюсь, раздумываю, что надеть, синее или черное, как будто не все равно, в чем я приеду к нему, только бы приехать, приехать, и поскорей…

Она направляется к двери, и пол снова начинает качаться, но намного меньше, чем раньше, дверь тоже шатается, когда она нажимает на ручку, но она цепляется за нее посильнее и успокаивает дверь, а заодно и себя. Правда, слабость еще не покинула ее, однако в сенях на нее повеяло холодным, свежим воздухом, и ей стало совсем легко. Шесть, восемь шагов к двери она сделала уверенно, но, когда до двери оставался какой-то метр, пол ушел из-под ее ног, она рухнула, сердце схватило так, что не стало дыхания, невольный крик вырвался из горла и замер, прежде чем она успела открыть рот. Тьма обступила ее.

Сколько времени она лежала возле двери, минуту, пять, десять минут или целый час? Придя в себя, она слышит испуганный голос:

— Иисусе, мамаша!

Открывает глаза и видит над собой Мерлашку. Озабоченную, взволнованную.

— Господи, мамаша, как вы сюда попали, что случилось?

— Закружилась голова, все передо мной заплясало, а потом я ничего не помню.

— Но как вы добрались сюда, куда вы шли?

— К вам, чтобы ты договорилась с кем-нибудь о повозке. Ты же знаешь, Иван болен, я должна поехать к нему.

— Вы совсем потеряли голову, — сердится Мерлашка. — Что-то там причудилось во сне, а вы уцепились. И куда вы собрались такая? Вам и до дверей не добраться, а где уж до Любляны. Вы бы до нижней деревни не доехали, кончились бы раньше того. А вы в Любляну, господи, в Любляну, это не для вас дорога.

— Видать, и впрямь не для меня, — тихо соглашается она.

И покорно отдается в руки Мерлашки. А та уже успела приподнять ее и прислонить к себе. Теперь она поднимает ее и медленно ведет назад, в комнату. Раздевает и укладывает в постель, как маленького ребенка.

— Бог весть, сколько времени вы пролежали в этих холодных сенях, я боюсь, вы опять простудились, — озабоченно говорит она.

— С чего это мне простудиться? — ворчливо отвечает она. Ненадолго умолкает, потом берет Мерлашку за руку и говорит дрожащим голосом: — А если Иван в самом деле болен, а я дома, в постели?

— Ох, с чего ему быть больным? — ворчливо протестует Мерлашка. А на языке у нее так и вертится: просто негодный сын. Позабыл про вас, про все позабыл, а вы так… Он не заслуживает, чтобы из-за него так убиваться. Но такими словами она еще больше разволнует ее. И заденет за живое, до самого сердца всадит нож. Поэтому она пересиливает себя.

— Я написала ему, что с вами, — немного подумав, говорит она. — Через несколько дней, наверно, приедет или напишет, почему не может приехать.

— Я думала, ты покажешь мне письмо, — отвечает она. Ей не нравится, что письмо отправили, а она не прочитала, что в нем написано. Как будто Мерлашка отняла у нее что-то принадлежащее только ей.

— Я послала своего за доктором, он и письмо захватил, чтобы Иван быстрее получил, — пытается оправдаться Мерлашка.

— За доктором? — Она вопросительно смотрит на Мерлашку.

— Он велел послать за ним, если вам станет хуже.

— Но ведь мне не хуже, — раздраженно возражает она.

— Ну и хорошо. Но доктор не помешает. Я думаю, доходы с Кнезова еще позволяют заплатить доктору и за лекарства, если он их пропишет.

При последних словах Мерлашка язвительно улыбается, ведь она знает, стоит затронуть честь Кнезова, и она перестанет ворчать. И Кнезовка в самом деле замолкает. Чтобы Кнезовы не могли заплатить несколько грошей за лекарства, нет, до этого еще не дошло. Трех докторов может позвать эта глупая Мерлашка, не то что одного.

Врач приезжает только в середине дня. Вначале она слышит гуденье автомобиля, потом голоса, какой-то шум в сенях и кухне, и, наконец, открывается дверь. Входит Мерлашка, следом за ней врач, она словно показывает ему, куда идти, хотя он столько раз бывал у них, что мог бы гулять по дому, закрыв глаза. Он приезжал к Тинче, потом к Мартину, теперь и до нее дошла очередь, он у нее уже третий раз. Старый, но нежеланный гость. Кто хочет, чтобы в дом пришел доктор? Никто.

— Как дела, матушка? — спрашивает врач, положив на стол свою сумку.

— Откуда же я знаю? — отвечает Кнезовка. — Она говорит, что мне хуже, — улыбаясь, кивает она в сторону Мерлашки. — А я не чувствую, что мне хуже. Только вот ноги не хотят меня носить. Когда я сегодня утром встала, передо мной все закачалось, как будто кто выдернул из-под ног пол. Я так и упала. Потом уж меня Мерлашка подобрала. Наверно, это от лежания, ведь не зря говорят, что кровать больше изнуряет, чем болезнь. — И вопросительно смотрит на врача.

— В какой-то степени виновато и лежание, — подтверждает он. — А в общем, посмотрим.

Он ощупывает запястье, чтобы найти пульс. Потом дает градусник, чтобы она сама поставила под мышку. Пока ждут, когда ртуть в термометре поднимется, молча смотрят по сторонам, врач оглядывает комнату, Мерлашка глядит в окно, скорей всего, на свой дом. Ей хочется что-нибудь сказать, спросить, но она не решается. Из-за градусника под мышкой она даже пошевелиться боится.

Когда врач смотрит на термометр, лоб у него хмурится, похоже, ему что-то не нравится, но он ничего не говорит. Он вынимает из сумки ту странную трубочку, которой Кнезовка так боится еще с прошлого раза. Ей неловко, что он прикасается к ее обнаженной груди, как будто раздел ее догола, так ей кажется. Легкий румянец окрашивает ее щеки. Но она покорно отдаст себя в руки врача и так же стерпела бы, если бы он и в самом деле ее раздел, только потом, наверно, умерла бы от стыда. И что он слышит через эту трубочку? — мелькает у нее мысль. Она дышит так, как велит доктор, глубоко, потом задерживает дыхание и снова глубоко. Когда она втягивает воздух, в груди становится больно.

— Небольшое воспаление легких, — говорит врач, спрятав трубочку в сумку.

— Воспаление легких? — удивляется Мерлашка. — Где это она могла простудиться, если все время в кровати. Топлю я достаточно. И окон никогда не открываю до тех пор, пока, хорошенько не укутаю ее. Ведь правда, мамаша?

Она такая взволнованная, словно доктор обвиняет ее в этом воспалении легких.

— У старых людей воспаление легких бывает и от лежания, — говорит врач. — Вам нужно было бы побольше двигаться, матушка.

— Да ведь я и двигалась, пока могла. Вставала, в уборную ходила, иногда на кухню, иногда по комнате, к окну. А последние дни и правда все дремала в постели. А когда сегодня утром встала… да ведь я вам уже сказала…

— Вовсе не обязательно вставать с постели, если не можете. Но сидеть было бы лучше, чем постоянно лежать. Нужно по несколько раз в день садиться в кровати и сидеть по полчаса, разумеется, надо хорошо одеться и сверху что-нибудь накинуть.

Он снова открывает сумку. На этот раз вынимает из нее стеклянный шприц, с которым она познакомилась еще три года назад. Тогда у нее тоже было воспаление легких. Доктор уколол ее в руку этой иглой. Было больно, но зато помогло: уже через неделю она была почти здорова. И все-таки она боится этой блестящей иголки. Когда доктор берет ее за руку, чтобы вытереть кожу ваткой, у нее по всему телу проходит дрожь, на лбу выступает холодный пот. Она зажмуривается. Острый укол — значит, игла вонзилась в мясо, а конца все нет, ей кажется, доктор невероятно долго впрыскивает лекарство в кровь.

— Я пропишу вам еще лекарства, посмотрим, как пойдут дела, — слышит она слова врача. Такое впечатление, как будто она на несколько мгновений потеряла сознание, и только голос врача привел ее в себя. А он уже сидит за столом и пишет. Потом отдает рецепт Мерлашке.

— Первое вы будете давать ей три раза в день с чаем, а второе только вечером, — объясняет он. Сложив все в сумку, он снова поворачивается к ней. — Я еще приеду через день или два.

Потом они с Мерлашкой выходят из комнаты. Она провожает их взглядом и прислушивается к разговору в сенях. Она слышит громкий голос доктора, Мерлашка, видимо, только слушает, не решаясь вставить ни слова. Он рассказывает ей, что со мной, мне не захотел сказать правду, осеняет ее. Ведь он мне ничего не сказал, только то, что начинается воспаление легких. А Мерлашке скажет. Она вспоминает, что сказал доктор, когда приезжал в первый раз: «Она просто уснет». Может, он и сейчас сказал: «Она просто уснет, вы же знаете — сердце, а теперь еще и воспаление легких. Старых людей воспаление легких убивает очень быстро, а таких, со слабым сердцем, еще быстрее. Вы ко всему должны быть готовы». Когда он ходил к Тинче, он тоже сказал однажды: «Вы ко всему должны быть готовы». Мартину она не решилась это передать.

Тишина, словно все вокруг вымерло, даже воздух застыл и этот старый дом, в котором она прожила столько лет. Пол и тот не скрипит, стены не шелохнутся, иначе бы она услышала, как падает на пол штукатурка. Раньше, нет-нет, раздавался негромкий треск: то доски в шкафу рассохнутся, то ветер ударит в ставни и стекла, летом мухи жужжат, а сейчас ни звука. Даже часы остановились, ей кажется, что не слышно их тиктаканья. Наверно, Мерлашка позабыла завести. Куда же она подевалась, ведь ее не слышно ни в сенях, ни в кухне? Доктор, видимо, уже уехал. Тогда почему она не слышала гуденья автомобиля? Когда он приехал, она слышала. Или заснула, задремала? В последние дни она часто куда-то проваливается, да, просто проваливается на несколько минут, так, как будто этих минут вообще не было, как будто кто-то вырвал их из ее жизни. Надо было и об этом сказать доктору, а она позабыла. А может, и лучше, что не сказала. Они бы переглянулись с Мерлашкой: ведь я же говорил, она просто уснет…

Вокруг по-прежнему тишина. Через некоторое время ей кажется, что в кухне кто-то ходит, скорей всего, Мерлашка. Да и кто другой может там быть, кто еще приходит к ним — все ее позабыли, даже Иван. Если б не Мерлашка… Наверно, она вернулась от себя или еще откуда, теперь в ее распоряжении весь дом и даже погреб. Зайдет ли она к ней сказать, что говорил доктор? И в самом деле скрипит дверь, а когда она открывает глаза, Мерлашка стоит возле ее кровати. Она смотрит на нее странно, словно хочет сказать что-то особенное, в чем сама не уверена: говорить или нет.

— За лекарствами я послала, Иван побежал в аптеку, вечером принесет.

Она сказала это, а сама будто размышляет о чем-то совсем другом. Значит, и вправду хочет сказать ей что-то особенное. Ну, когда же решится?

— Что сказал доктор? — спрашивает она и долго смотрит на нее, не сводя взгляда.

— А что ему сказать? — говорит она, думая о своем. — Вы же слышали, воспаление легких, а насчет сердца вы и сами знаете.

— Вы разговаривали в сенях, я же слышала, — настаивает она, чтобы узнать что-нибудь еще.

— Это про лекарства, как их вам давать и чтобы поскорее послать за ними, — отвечает Мерлашка и отводит взгляд. Бог весть, только ли об этом говорили они?

Некоторое время они молча смотрят друг на друга, она на Мерлашку вопрошающе, а Мерлашка на нее озабоченно, в нерешительности: сказать или нет. В конце концов она набирается храбрости:

— Я думаю, надо бы за священником послать.

— За священником? — медленно повторяет Кнезовка. Сердце у нее сжимается, словно Мерлашка позвала в комнату смерть. — Думаешь, мне в самом деле настолько плохо? — сухо спрашивает она. На лбу собираются морщины, она отводит от Мерлашки ставший неподвижным взгляд.

Та чувствует, что Кнезовке не по душе ее совет. Но раз уж начала это дело, надо довести до конца. Ей кажется, она не имеет права отступиться. Ее бы совесть замучила, если бы Кнезовка отправилась на тот свет без исповеди и причастия.

— Я не потому советовала послать за священником, что вам так уж плохо, — неуверенно говорит она. — Просто человек никогда не знает, что с ним будет, а больной человек тем более, — продолжает она. — Может, вы проживете еще десять — пятнадцать лет, а может, и завтра преставитесь. Это не только к вам относится, но и ко мне, и ко всем людям. Поэтому-то и надо, чтобы человек в любое время был готов к встрече с богом. Сколько времени вы уже не были на исповеди? С пасхи или того больше?

На исповеди она и вправду давно не была, с тех пор как ноги не позволяют ей отправиться в Костаневицу, в Кршку или куда-нибудь еще, где она не знает священников, а священники — ее. Этого, из своего прихода, она не любила и не любит, слишком уж он держался за тех, кто убил Тоне. Тогда она даже усомнилась в боге, втихомолку поссорилась с ним. Она не усомнилась в нем самом, не подумала, что его нет, она верила в то, что он существует, усомнилась она в том, чему ее учили: будто он бесконечно справедлив. Когда она узнала о том, что делали с Тоне, как они до смерти мучили его, она сказала себе: бог накажет их, страшно накажет. А он их не наказал. Все они до сих пор живы, только рассеялись по свету и посылают домой деньги. Лишь Пепче он и наказал, через несколько лет с ним случилось несчастье. Но ведь Пепче-то не было с ними, когда они мучил и Тоне и раньше, когда схватили. А если он все-таки был — она никогда не узнает, как было на самом деле, — значит, его несчастье было наказаньем господним. Но почему он наказал только его одного? Потому что Пепче преступил любовь, стал Каином? Но почему же он, господь, после этого не отвел от Кнезова своей карающей руки? Почему должен был умереть Тинче? Почему не наказал того, кто выдал Тинче, из-за кого сына арестовали и отправили в Германию, где он и захворал этой страшной болезнью? Почему бог сразил Мартина и даже — хотя и по-другому — Ивана? Или Кнезовы — такие страшные грешники, что бог должен так сурово карать их? Этому она не могла поверить. Как и другие односельчане, Кнезовы по воскресеньям ходили к мессе, почти каждый месяц она исповедовалась, и Мартин тоже исповедовался, не каждый месяц, но под пасху почти всегда исповедовался, может, не столько из-за религиозного рвения, сколько по установившемуся на селе обычаю. Тоне, Пепче, Тинче, Мартин… где же эта безмерная господня справедливость? Нет, она не потеряла веры в бога, то, что заронила в ее сердце мать, осталось, но после этих ударов судьбы к ее вере примешалось что-то горькое, уверенность, что бог должен ей больше, чем она ему. Ее усердие в исполнении церковных обрядов ослабело. Она еще ходила к мессе, но не так регулярно, как прежде, довольно часто оставалась по воскресеньям дома, оправдываясь тем, что ноги не носят ее, оправдываясь перед собой, а не перед людьми. А исповеди? О той занозе, которая сидела у нее в сердце, она на исповеди не говорила, зачем ей было говорить, священник не понял бы ее, ведь он не пережил того, что ей пришлось пережить. Она исповедовалась только в том, что ей казалось грехом, а это не было грехом, ведь не сама же она послала себе такую страшную боль. Последний год — и даже чуть больше — она вообще не ходила к исповеди, в чужие приходы уже не могла, а к местному священнику не хотела. Как мог ей дать отпущение грехов тот, кто благословлял убийцу Тоне? Нет, к нему она не хотела. А теперь вот Мерлашка словно бы упрекает ее за это, будто ей придется держать за это ответ перед господом. «Сколько времени вы уже не были на исповеди, с пасхи или того больше». Какое ей дело?

— Перестань, — говорит она недовольно, — с богом я сама разберусь, когда придет время… «Без тебя и без священника», — хотела добавить, но Мерлашка при первых же ее словах повесила нос на квинту, поэтому она и не сказала.

— Вам виднее, — пробормотала Мерлашка и умолкла. Было видно, что она недовольна тем, что Кнезовка не послушалась ее. И весь день это недовольство не сходит с ее лица. Замкнулась в себе, и все тут. Когда заходит в комнату, едва вымолвит слово.

В другое время это бы Кнезовку обеспокоило. Ей всегда было неприятно, если Мерлашка на нее дулась. Небесный отец, ведь у нее не было никого другого, с кем бы она могла перемолвиться словом, кроме этой Мерлашки, а если и та замолкала, она чувствовала себя так, словно ее заточили в толстых стенах, сквозь которые не проникает белый свет. Но теперь она словно и не замечает, что Мерлашка скупа на слова. Она не может отделаться от мыслей, которые родились в ее голове, когда Мерлашка упомянула о священнике. Почему бог так покарал только нас, Кнезовых, и до сих пор карает; неужели же мы и впрямь самые большие грешники в приходе? Ни на чью долю не выпало столько ударов, сколько на нашу. Тоне, Пепче, Тинче, Мартин, а теперь еще и Иван. Он болен, сказала Марта. Неужели бог и этим меня накажет? За что, Иисусе, за что? За то, что я давно не была у исповеди? Что сваливала вину на больные ноги, когда по воскресеньям не ходила к мессе? «Если ты оставишь бога, то и бог оставит тебя», — говорила мне мать, когда я жила дома, была еще маленькой и не знала, что это значит — оставить бога. Да ведь я и сейчас этого не знаю. Я оставила его, потому что не ходила к мессе каждое воскресенье? Ведь я же до сих пор верю в него и молюсь. Я только упрекнула его за то, что он покарал нас слишком сурово. Этого мы не заслужили. Ведь мы же искупили перед богом все, что были ему должны. Другие отдали ему гораздо меньше, а он не покарал их так сурово. Тоне, Пепче, Тинче, Мартин. Раньше я никогда не пропускала воскресной мессы, разве что болела. А сколько раз я болела? Мне о болезни и думать-то некогда было. Поистине я заплатила все, что была должна богу, а он все карает меня. Тоне, Пепче, Тинче, Мартин, Резика, Ленка, а теперь вот и Иван. Что с Иваном? Он звал меня. Марта сказала, что он болен, потому и послал за мной. Тоне, Пепче, Тинче, Мартин, Резика, Ленка, а теперь еще Иван.

В голове у нее беспрерывно вертится: Тоне, Пепче, Тинче, Мартин, Резика, Ленка, Иван… И как только она вспомнит кого, тут же видит перед собой. Лица у всех такие же печальные, как у Ивана, когда он уходил из дому. «Я больше не мог, мама». — «Знаю, что не мог». Всего на мгновение всплывает образ того, о ком она вспоминает, и его вытесняет другой. Тоне, Пепче, Тинче, Мартин, Резика, Ленка, Иван. Ей бы остановить одного из них, спросить: может, это я виновата в том, что случилось? Перед Иваном я, может, в чем-то и виновата, а перед остальными? Кто виноват в том, что случилось с Тоне? Остановила бы я его, спросила бы: скажи, Тоне! Бог весть, что бы он ей ответил; может, сказал бы: нет, не вы, мама, это Пепче виноват. Христос, если бы он такое сказал… Это было бы хуже, чем нож в сердце. Нет, не вы, мама, Пепче. Пепче, ты и вправду виноват в смерти Тоне? А зачем он подался к этим проклятым лесовикам? О боже, о боже, о боже… Тинче, ведь я же молилась за тебя, чтобы ты поправился, ой, как горячо я молилась. Я бы отдала свою жизнь за твое здоровье, но не помогло, не помогло. Не помогло, мама, потому что я Кнезов. А Кнезовым ни одна молитва не помогает. Мартин, я так тебя отговаривала, так просила тебя, а ты все цеплялся за эту чертову Плешивцу. Меня оттолкнул, ты помнишь? Первый раз в жизни ударил, а я, несмотря на это, молилась, чтобы с тобой не случилось ничего дурного, но не помогло, не помогло. Резика, за тебя я не молилась, ты сама за себя молилась, может быть, ты и за нас, наверно, ты и за нас молилась, но и твоя молитва тоже не дошла, — Кнезовым не помогает ни одна молитва. Ленка, я и за тебя не молилась, молилась, когда ты была маленькая, а теперь я не знала, что ты нуждаешься в моей молитве, не знала, что тебе плохо, не знала про то, что ты больна. Почему ты не написала мне, что больна? Иван, за тебя я молилась денно и нощно, я и теперь молюсь за тебя. Не за твое здоровье, я ведь не знала, что ты болен, об этом я только от Марты узнала, я молилась, чтобы господь снял с тебя бремя, которое ты возложил на себя, приняв Кнезово. «Я больше не мог, мама». — «Знаю, что не мог».

Вечером Мерлашка принесла ей лекарства и испугалась.

— Ой, мамаша! — воскликнула она. Положила руку на ее вспотевший лоб и смотрела озабоченным, встревоженным взглядом, как будто хотела позвать на помощь.

— Ну что? — спросила Кнезовка тихо, едва слышно.

— У вас температура, до сих пор высокая температура, вам надо сейчас же принять лекарства. Иван пришел совсем мокрый, так спешил. Доктор сказал, что вы обязательно должны принять это лекарство вечером, а ночью еще два раза. С чаем, сказал он.

— С чаем, так с чаем, — безропотно соглашается Кнезовка.

Раньше она всегда ворчала, принимая лекарство, а сейчас с готовностью принимает его и выпивает два глотка чая. Больше не может. Обессиленно задыхаясь, опускается на подушки. Лоб еще сильнее покрывает испарина.

Мерлашка остается посидеть возле ее постели. На ее лице угадывается потребность сказать что-то, не будничное, не для болтовни, а что-то важное, может, опять насчет священника. Но ведь она сказала, что с богом разберется сама, без священников, особенно без этого; Мерлашка должна знать, каким он был во время войны и как убили Тоне. Приходский священник мог бы рассказать ей, как умирал Тоне и был ли Пепче виноват в его страшной смерти, но он не захотел бы рассказать ей, даже если бы она насильно вытягивала из него слова. Разве такой священник может причащать ее перед смертью?

— Что сказал доктор? — снова спрашивает она Мерлашку. — Это долго продлится?

— Что?

— Эта моя болезнь… и все прочее…

— А разве есть прочее?

Кнезовка молчит. О том, что ее мучает, она не может разговаривать с Мерлашкой, да и с доктором не могла бы. Для такого нет ни докторов, ни лекарств. Для Кнезова греха. Но ведь это не грех, это что-то другое, она не знает что, лишь одно знает: Кнезовым ничего не помогает, даже молитва. Тоне, Пепче, Тинче, Мартин, Резика, а теперь вот и Иван. Разве она могла бы говорить о них с Мерлашкой? Она знай навязывает ей священника, того самого, который готов был утопить Тоне в ложке воды, если бы мог.

— Лекарства, надо думать, помогут, — говорит Мерлашка. — Доктор велел принимать вовремя. А через день или два он снова придет, вы же слышали.

Кнезовка горько усмехается, но не губами, в душе. Кнезовым лекарства не помогают. Сколько их выпил Тинче и все-таки должен был умереть. Проклятье висит над родом Кнезовых.

— Может, вы хотите поесть? — спрашивает Мерлашка. — Яйцо всмятку, а хотите, могу вам шато[4] сделать. Доктор сказал, что вам нужно подкрепиться.

— Нет, сейчас я есть не хочу, не тянет, — отговаривается она. — Ты мне лучше утром побольше приготовь.

— Тогда я пойду, мне еще дома нужно кое-что сделать, — говорит Мерлашка. — Через час или два вернусь и переночую на кухне. Нужно и ночью давать лекарство, так доктор велел. На тот случай, если сейчас что понадобится, могу послать Ленку.

— Кого? — встрепенулась Кнезовка. Кровь забурлила в ней, потом замерла, и сердце тоже замерло. Ничего не может сказать, язык совсем отказывается служить. Только глазами и может еще спросить. Разве Мерлашка не сказала, что пошлет Ленку? Значит, Ленка и впрямь вернулась из Америки, она сама слышала, разговаривала с ней, а потом Ленка исчезла. Она подумала, что ей приснилось, но разве сон бывает таким ясным? Она испугалась, что с Ленкой случилось плохое, ведь только те, с кем случилось плохое, приходят к ней. А эта: пошлю Ленку. О боже, Ленку!

— Ну, нашу Ленку, ведь она много раз ухаживала за вами, разве вы позабыли? — Мерлашка заметила, как встревожилась Кнезовка, но не поняла почему.

А ведь и правда у Мерлаковых тоже есть Ленка, живая, услужливая девушка, вспоминает она. А я… дура неумная… чуть не выдала себя.

— Нет, не надо посылать, — говорит она, голос у нее взволнованный, она еще не совсем успокоилась. — Да и тебе не надо возвращаться, я сама обойдусь, — помолчав, говорит она.

— Но я должна ночью дать вам лекарство, два раза, так велел доктор.

— Ах да, лекарства, я позабыла, — тихо отвечает она.

И снова она одна. Но недолго. Едва Мерлашка закрыла за собой дверь, как перед ней закружился тот же хоровод: Тоне, Пепче, Тинче, Мартин, Резика, Ленка, Иван. Кружатся около нее, будто на карусели, появляются перед ней то один, то другой. На их лицах она не видит обиды, по ним нельзя сказать, что они упрекают ее, похоже, каждый из них рад был бы остаться с ней и поболтать, но невидимая сила уносит его от нее. Она слабо улыбается. Оставьте вы меня, дорогие мои, я бы и рада поговорить с вами, но так устала, что не могу. Мне бы заснуть, хоть немножко, чтобы чуть-чуть набраться сил. Вы же знаете, я больна, доктор сказал, что у меня воспаление легких. Сердце да еще воспаление легких, сказал он. В последний раз он говорил Мерлашке: «Она просто уснет». Скорей всего, так и будет. Может быть, прямо сейчас, если вы дадите мне задремать. Потом мы всегда будем вместе и будем говорить, говорить…

Веки, и раньше полуприкрытые, плотно закрываются. Ей кажется, она куда-то падает, куда-то очень глубоко, в бездонную бездну, и вокруг нее сплошная тьма, она никого не видит, ни одной мысли не возникает в голове. В таком дурмане она уже давно не спала, без снов, будто погрузилась не в сон, а в глубокую-глубокую воду.

Мерлашка разбудила ее утром.

— Вы так крепко спали, что я не решилась вас будить, — говорит она. — Мне надо было дать вам лекарства, но я подумала, что сон для вас полезнее, чем эти порошки. А теперь самое время их выпить. Я и чай принесла.

— Опять этот чай, — вздыхает Кнезовка.

— Лекарство надо принимать с чаем, сказал доктор. А после чая я принесу вам что-нибудь покрепче. Если не хотите яичек, приготовлю шато, я вчера вам предлагала. Шато вас подкрепит.

— Но надо мне ничего готовить, ничего мне не приноси, не хочу я есть, даже не тянет.

— Что-нибудь съесть вы должны, — возражает Мерлашка, как всегда, когда она отказывается.

Вокруг нее снова тихо и спокойно. Мерлашка ушла тише, чем обычно, похоже, она все-таки научилась ходить тихо. Из сеней и кухни тоже не слышно шума. Эта тишина приятна ей. Так бы и дремала. Глаза невольно закрываются. Но она не заснула, хотя и не бодрствует. Наполовину спит, наполовину бодрствует. Она и вчера была такая. Пожалуй, так и будет, как сказал доктор. Она просто заснет.

Но этот час еще не пришел, ей кажется, он еще не пришел. Если бы она услышала какой-нибудь шум, она бы сразу очнулась от этого полусна. Вроде в кухне загремела посуда? Нет, ничего, это ей показалось. Она снова задремала. Дремлет, дремлет, дремлет. Внезапно ей снова кажется, что на кухне зазвенела посуда. Как будто ударяют горшком о горшок. Нет, это не из кухни, откуда-то с улицы, да и не похоже это на звон посуды, что-то другое звенит.

Она вырывается из своего полусна и прислушивается. Звонят. В сельской церкви звонят, у святого Мартина. Похоже, звонят по покойнику. Но по кому? И так рано?

Возвращается Мерлашка. В комнате уже совсем светло.

— Ешьте побыстрее, пока горячее, — говорит она. Помогает ей сесть, потом постилает на одеяло салфетку, на салфетку ставит скамеечку, а на скамеечку — тарелку. — Шато вас подкрепит, я так сделала, впору ангелам есть. — И говорит, говорит, говорит… Наверно, для того, чтобы развлечь ее; как развлекают ребенка, чтобы заставить есть. А она не слышит ее, все прислушивается к звону колокола в деревенской церкви святого Мартина. А в голове беспрерывно вертится: по ком это звонят, да еще так рано?

Она не может больше выдержать.

— Послушай, по ком это звонят? — внезапно спрашивает она и правым ухом — им она лучше слышит — поворачивается к окну.

— Где звонят? — удивляется Мерлашка.

— В нашей церкви, у святого Мартина, ты что, не слышишь?

— Нет, не слышу, нигде не звонят, — отрицает Мерлашка. — Да и кто может звонить, если у нас уже давно нет звонаря? — добавляет она.

— Иисусе, но я слышу, что звонят, — настаивает она.

— В ушах у вас звон, это вы и слышите, — пытается успокоить ее она. — И у меня часто звенит в ушах. А у вас к тому же температура, поэтому у вас еще сильнее звенит. Конечно, это от болезни.

— Ты думаешь? — Кнезовка делает вид, что соглашается. Чего спорить с этой глупой Мерлашкой, она все равно будет гнуть свое. Она-то ее хорошо знает. Это вам приснилось… Это из-за болезни… Это вам только кажется… Вот и теперь: это у вас в ушах звенит. И снова про болезнь. Тут ее не разуверишь, как ни старайся.

— Когда придет доктор, скажите ему, что у вас иногда звенит в ушах, он вам что-нибудь пропишет, у вас и перестанет, — говорит Мерлашка, убрав с постели и готовясь уйти. Кнезовка не отвечает ей, только глазами провожает ее, когда та идет к двери и закрывает ее за собой. Может, она говорила правду? На мгновение она сомневается в том, что и правда слышала колокольный звон от святого Мартина. Может, у меня взаправду звенит в ушах, размышляет она. Мерлашка сказала, что и у нее звенит в ушах. У меня и раньше звенело в ушах. Но это было иначе, чем сейчас, звенело совсем тихо, словно кузнечик стрекочет в траве, а здесь так отчетливо: бим, бам, бом. Она приподнимается и напряженно прислушивается. Бим, бам, бом, бим, бам, бом — совсем как звонят по покойнику. Но, сидя, она слышит ничуть не лучше, чем лежа. Снова ложится. Слышно, как и раньше. Бим, бам, бом… Откуда же это слышно, если не от святого Мартина?

Она прислушивается. Слушает и дремлет. Дремлет и слушает. И беспрестанно спрашивает себя: по ком же это звонили, что Мерлашка не хотела сказать? Внезапно ее пронзает боль, от которой перехватывает дыхание и мертвеет тело: а что, если это звонят по Ивану? Он позвал меня, Марта передала мне, я хотела к нему, но Мерлашка не выпустила меня. А теперь слишком поздно, теперь по нем звонят. Мерлашка! Мерлашка! Мерлашка!

Открывает рот, напрягается, но голоса нет как нет. И все-таки Мерлашка откликается на ее зов. Она тихо открывает дверь и на цыпочках подходит к ее кровати. И когда та вот так приближается к ней, она кажется ей совсем иной, не обычной. Она не может объяснить себе, что же в ней изменилось, вроде бы она и вовсе не она, будто у нее нет настоящего тела, дотронься до нее и ничего не почувствуешь, словно это ее дух, а не она сама.

— Что с вами, матушка? Хотите что-нибудь?

И голос тоже не такой, как обычно, тихий и как будто неземной, нечеловеческий или такой, словно она лишь выдохнула эти слова, а не произнесла их.

— Почему ты мне не сказала, что звонят по Ивану? — При этом она сама слышит, как дрожит ее голос, и чувствует, что готова расплакаться.

— Боже мой, матушка, как вам могла прийти в голову такая мысль, что это по Ивану звонят? — слышит она тот же странный голос. Да, только голос и слышит, а Мерлашка исчезла, словно утонула во тьме. — Ведь мы же ему написали, ответа еще нет, надо подождать, — доносится до нее.

— Значит, это не по Ивану звонят? Я так перепугалась.

— Конечно, нет, — говорит тот же голос — По Ивану бы здесь и не звонили, по нему бы в Любляне звонили.

— И правда. Как же я сама до этого не додумалась. По Ивану бы звонили в Любляне. А из такой дали звона не услышать.

Молчит, обдумывает. Потом спрашивает:

— По ком же тогда звонят?

— Да не все ли равно по ком, — слышит она. И больше ничего. Голос тоже исчез, утонул.

По ком звонят? По ком же звонят, если Мерлашка не хочет ей сказать? — беспокойно спрашивает она себя. По ком-то звонят, по ком-то из нашей деревни, иначе бы звонили в приходе.

По ком звонят… По ком звонят… У нее такое странное чувство, будто вслед за этим голосом исчезают и ее мысли, а вместе с мыслями и она сама, так, как недавно Мерлашка. Но крохотная частица сознания еще тлеет в ней. Маленький, робкий, дрожащий огонек. Этот дрожащий огонек внезапно переносит ее в другое время. Неужели лето? Светлячки залетают в окно, эти маленькие искорки, за которыми она гонялась, когда была ребенком. Кто открыл окно? Не она же. Ведь она не может встать с постели, она больна. А окно широко распахнуто настежь, воры с повозкой легко могли бы проехать через него. Ей становится страшно, ведь она совсем одна, ее могут убить, и никто не услышит, если она позовет на помощь. Пока светлячки летит в окно, воров не будет, пытается успокоить себя она. Раньше они летали только над лугами, а теперь залетают прямо в комнату. Видно, потому, что я совсем одна. Пожалели меня, вот и прилетели, чтобы побыть со мной. Когда я их ловила, ни одного не убила. Раскрывала ладонь, смотрела на эту маленькую искорку, потом фукала на нее, и светлячок улетал. Животное чувствует, кто его любит, даже такое капельное, как светлячок. Смотри-ка, они совсем меня не боятся, летают вокруг моей головы, садятся на ладонь. «Слышите, как красиво звонят?» — «Конечно, слышу, уже давно слышу, но не знаю, по ком, Мерлашка не хотела мне сказать». — «По вас звонят, разве вы не знаете, что это по вас звонят?» — «По мне?» — удивляется она и немеет; и немеет в ней не только голос, но все, даже мысли. Минуту или две она такая, будто ее и нет вовсе.

Потом этот дрожащий огонек в ней становится крепче, словно в лампадку долили масла. Как это сказал доктор? Она просто заснет. Похоже, сейчас она и засыпает, как говорил доктор. И нет никого, кто вложил бы мне в руки свечу. Только эти светлячки. На́ тебе. Ведь и светлячков больше нет, я совсем одна. А кто велел звонить? Мерлашка? Ведь она же не знает, что я умерла. Утром она придет в комнату и удивится: на тебе. Просто заснула. Так, как сказал доктор. Потом позовет мужа, детей, а те отправятся за соседями. Все будет так, как было, когда умер Тинче и когда убило Мартина. Только не будет Кнезовых возле моего одра. Возле Тинче была я, был Мартин, была Ленка, на похороны Иван приехал. Возле Мартина были я и Иван, Ленка не могла приехать. Говорят, Америка очень далеко, за морем. И все-таки двое Кнезовых шли за гробом Мартина, чтобы ему не было скучно, когда его несли туда, туда, к святому Мартину. А я так одинока… Эх, дети, дети…

И тут она чувствует, что кто-то положил на ее лоб руку, мягкую холодную руку, словно на раскаленный, разгоряченный лоб легла холодная примочка. Мерлашка? У нее руки не такие мягкие. Сомкнутые веки чуть приоткрываются, узкие щели возникают между ними. Над ней склоняется женщина с нежным бледным лицом. Где и когда она видела это лицо? Оно кажется ей таким знакомым, словно оно было перед ней всю жизнь, только она не может вспомнить, когда видела его в последний раз. Наверно, с тех пор прошло уже много времени. И вдруг — словно блеск молнии — тело ее вздрагивает, волна умиления захлестывает ее, горько-сладко, так горько-сладко на сердце, что она задыхается.

— Резика!

Губы невольно раскрылись, голос такой слабый, что она сама себя не услышала, блаженное имя она скорее выдохнула, чем произнесла.

— Я, мама, — говорит Резика, говорит, как и она, скорее выдохнула, чем произнесла. Легкая улыбка расцветает на губах, словно раскрылись неяркие желтые розы, которые обе они любили больше всего. Увидев улыбку Резики, она вспомнила эти прекрасные розы. Бог весть, осталось ли в них хоть немного жизни, ведь она так долго не могла выйти полить их, а Мерлашка забывает о таких вещах.

— А я подумала, вы меня не узнаете, и мне горько стало на сердце, — говорит Резика с улыбкой на губах, только улыбка эта чуть печальная.

— Мне ли тебя не узнать, хотя… не знаю, как бы это тебе сказать… что со мной было, когда я тебя увидела. Я сразу тебя узнала, каждая черточка твоего лица мне знакома, каждая жилочка на твоей руке, но я не могла вспомнить, кто ты. Сердцем я тебя узнала, а памятью — не сразу.

Она смотрит на Резику с тем умилением, которое охватило ее в первый миг узнавания. Смотри-ка, она совсем не постарела с тех пор, как ушла в монастырь, мелькает у нее. Даже помолодела. Она такая, какой была, когда потерялась, а мы нашли ее в капелле, где она украшала статую Марии. Она взаправду помолодела. Говорят, в монастырях люди не старятся, они там совсем не меняются, но, что молодеют, этого я не слышала.

— Не обижайся, что я не сразу вспомнила, кто ты, — говорит она. — Может, я еще потому тебя не узнала, что не ждала тебя, не надеялась, что придешь. С тех пор как ушла в монастырь, ты ни разу не приезжала домой. Не знаю, чем мы тебя обидели.

— Это не из-за обиды. Слишком далеко я была, чтобы приезжать.

— Знаю… Потому и я ни разу не приехала тебя навестить. Хотя мне было легче тебя навестить, ведь ты не могла из монастыря, вас не выпускали, ведь так?

— Неохотно. Только если умирал кто из близких, отпускали на похороны.

— Видишь, а у нас столько поумирало: Тоне, Пепче, Тинче, Мартин, — а ты не приехала ни на одни похороны.

Резика ничего не отвечает. Она становится еще меньше, будто сжалась, а лицо — еще бледнее. Задели материнские упреки? Но ведь она не упрекала, просто сказала. Ох уж эта Резика, всегда-то она была такой обидчивой, ее можно было ранить, не зная когда и чем. Неужели жизнь в монастыре не закалила ее?

Резика продолжает улыбаться. Тогда ее осеняет: наверное, она всегда такая, она улыбается не только потому, что склоняется над ней, она и раньше так улыбалась. И когда мы нашли ее в капелле, она тоже так улыбалась. Но с их приходом эта улыбка погасла, а теперь не гаснет.

— Ты счастлива, Резика? — спрашивает она в мгновенном озарении.

— Теперь мы все счастливы, все Кнезовы, — шепчет Резика.

Все? Этому она не может поверить, по крайней мере чтобы и Мартин — нет. Представить, что и он счастлив, после того, что случилось с Кнезовом? Может, Резика сказала так, чтобы успокоить ее, чтобы не боялась она того пути, который ее ждет? Или Мартин и впрямь примирился со всем случившимся?

Пока она раздумывает об этом, внезапно ей чудится, что Резика не одна, еще кто-то стоит за ней, кто-нибудь из Кнезовых. Мартин или еще кто. Ее глаза слишком слабы, чтобы видеть так далеко. Даже Резика и та расплывается, если чуть отодвигается от нее. Кто это пришел с тобой, хочет спросить она, но не знает, как это сказать, чтобы тот не услышал. Если это Мартин, он тотчас вмешается в разговор. Возьмет, да и оттеснит Резику, она его знает, а так хочется поговорить с Резикой — со всеми она уже говорила, только с Резикой — нет.

— Все приходили, как я заболела, только тебя не было, — говорит она, стараясь, чтобы в голосе не было упрека.

— Всех вы звали, — отвечает Резика.

— Звала? Не знаю, вправду ли я их звала? Мартина наверняка нет. Его и не надо было звать. Стоило только о нем вспомнить, он тут же являлся, чаще всего сердитый, как будто я во всем виновата. Сколько раз я здорово злилась на него, потому что он прогонял других, кого я хотела видеть. Но совсем прогнать его из мыслей я не могла, может, даже думала о нем больше, чем о других. Столько лет мы прошили вместе, делили и горе, и радость. А приходил он, и мы снова переживали все, ведь мы только об этом и говорили или спорили, уж как получалось, какое настроение у нас было.

Ее мысли возвращаются к Резике.

— Звать я тебя, правда, не звала, но видеть хотела, — говорит она. — Ой, сколько раз я тебя вспоминала, сколько думала о тебе.

— О других больше. Поэтому другие приходили, а я нет. Другие вытесняли меня из ваших мыслей.

— С другими было иначе. Потому ты не должна упрекать меня, что я думала о них больше, чем о тебе. Когда ты ушла в монастырь, для тебя кончилось, миновало все, что волнует мать. А о других я не переставала волноваться. Ой, сколько я из-за них перестрадала! Но ты не должна думать, что я жалуюсь. Если бы бог дал мне еще одну жизнь, точно такую же, какая была, с ними и с тобой, со всеми моими страданиями, с болью и заботами, я приняла бы ее с распростертыми объятьями, на коленях бы доползла до Святой горы и до всех божьих мест. Ты сама видишь, я не жалуюсь на страдания и заботы, которые мне выпали, я только рассказываю тебе, чтобы ты знала, как было со мной. Уж больно глубоко все это сидит у меня в душе, потому и возвращается ко мне все время. И беспрестанно тревожит меня, особенно то, что было между Тоне и Пепче.

С той минуты, как пришла Резика, ее мучила мысль, что она должна поговорить с ней о чем-то особенном, но не знала о чем. Только сейчас она вспомнила.

— Да, Тоне и Пепче больше всего тревожат меня, — говорит она после недолгого молчаливого размышления. — Был ли виноват Пепче в смерти Тоне или нет? Сколько раз я себе говорила: я бы жизнь отдала, если бы наверняка знала, что Пепче не виноват. А кто может сказать мне, чтобы я поверила? Сколько раз я об этом раздумывала. Ты говоришь, я их звала. Конечно, звала. Ведь им самим проще всего было бы рассказать мне, как все случилось, и так рассказать, чтобы я им поверила. Если бы Тоне сказал: нет, мама, Пепче не был виноват. Или Пепче: смерть Тоне не лежит у меня на совести, — я бы успокоилась. А так… Никто не говорит мне, как я хочу, просто ускользают от ответа.

Она умолкает, погружается в себя. Потом судорожно хватает Резику за руку.

— Ты мне скажи, — умоляет она, — говорят, там, наверху, мы все знаете.

— Ох, мама…

Резика пытается отстраниться от нее, скрыться в ту самую мглу, которая ее поглощает, стоит ей чуть отодвинуться. Но Кнезовка по-прежнему держит ее за руку и не отпускает от себя.

— Значит, и ты не хочешь мне сказать, и ты молчишь. Никогда я не узнаю, как было, даже в свой последний час не узнаю. С каким легким сердцем я бы пришла к вам, если бы это не мучило меня. Пожалей меня, Резика.

— Рука Пепче не убивала Тоне, — говорит Резика, но так, словно все еще утаивает истину.

— Человека можно убить и чужой рукой, — отвечает она Резике, как будто вырывает каждое слово из кровоточащей раны. — Сколько их было… в войну… кто был убит чужой рукой… и Тинче тоже. Ты же не знаешь, что нам пришлось перенести в эти страшные годы.

Резика снова скрывается во тьме, хотя она судорожно стискивает ей руку.

— Скажи, все мне скажи, всю правду, — говорит она твердо, повелительно.

— Ох, мама. — Резика, как и раньше, пытается уклониться от ответа. — Я пришла на похороны, а не на исповедь.

— Ведь я же простила его, если он виноват… все я ему простила. Но все равно болит… камнем лежит здесь… — Она кладет руку Резики себе на грудь и по-прежнему судорожно стискивает ее.

— Боль пройдет, мама. У нас проходит все земное. Слышите, как слитно и спокойно поют колокола? Мало по кому звонили так красиво, как по вас.

— Я уже давно прислушиваюсь к этим колоколам. Спрашивала Мерлашку, по ком это звонят, но она не хотела мне сказать.

— По вас звонят, мама.

— Теперь я знаю, что по мне.

Она утихает, с восхищеньем слушает колокола, потом ее губы снова начинают шевелиться.

— Я так боялась, что никто не придет на мои похороны, что я отправлюсь в этот путь одна. Когда я слегла, я много думала об этом. Мне и раньше приходило это в голову, как Иван уехал, но мельком, ведь мне некогда было предаваться размышлениям, работы было выше головы. А в постели времени в избытке, каждый день — Иванов, каждая ночь — рождественская. Вот я раздумывала и раздумывала, о боже, о чем я только не думала, и об этом тоже, о своих похоронах. Восемь детей я родила, а глаза мои закроют чужие руки, никого из близких не будет на моих похоронах, говорила я себе, не единожды, несчетное число раз. И все же бог сжалился надо мной, тебя послал на мои похороны. Я бы на обедню денег пожертвовала, если бы еще могла.

— Ох, мама, ведь другие тоже пришли, не только я. Отец, Тоне, Пепче и Тинче, только Ленки и Ивана нет. Ленка не могла приехать, слишком уж далеко эта Америка. А Иван…

— Ох, Ивана я больше всего хотела увидеть. Мне так хочется увидеть его еще раз.

— Иван болен.

— Знаю, Марта приходила сказать мне. А где же другие, что я их не вижу?

— За гробом идут. Одна я иду с вами, чтобы вам не было скучно, чтобы вам не было страшно.

Она умолкает. Потом притягивает Резику к себе.

— А Тоне и Пепче идут вместе? — спрашивает.

— Вместе, мама, вместе.

— А как смотрят друг на друга? Сердито, нахмурившись?

— Нет, мама, совсем не сердито.

— Слава богу, слава богу. Когда ты мне сказала, что и они идут за гробом, я испугалась, как бы они не сделали чего дурного.

— Ох, мама, что это приходит вам в голову?

— Ты же знаешь, как они относились друг к другу в войну.

— Но война давно кончилась, мама.

— Ох, сколько я тогда пережила. Даже рассказать нельзя, сколько я пережила, когда прятала одного от другого.

— Теперь больше не будете.

— Слава богу, слава богу.

Сердце ее наполняется радостью. Потом она опять притягивает Резику к себе.

— Я еще про тебя хочу спросить, — говорит она.

— О чем вы хотите меня спросить, мама?

— Мне хочется поговорить о тебе. Со всеми я разговаривала, только с тобой нет. Ты сердишься на нас?

— На кого мне сердиться?

— На меня, а больше всего на Мартина, твоего отца?

— Почему вы думаете, я должна сердиться на вас?

— Потому что тебе пришлось уйти в монастырь.

— Я сама выбрала эту дорогу.

— Но ведь если бы отец не помешал твоему замужеству, ты не выбрала бы ее.

— Ох, мама, это уже неважно. Когда за человеком закрываются ворота монастыря, все прежнее умирает.

— Все?

— Все.

Они умолкают. Потом взгляд Резики устремляется куда-то вдаль, на лице появляется беспокойство. Ей кажется, что похоронная процессия остановилась.

— Что случилось? — спрашивает она Резику с какой-то странной дрожью в голосе.

— Иван пришел, — шепчет Резика.

— Иван…

Волна радости захлестывает ее. Но мгновение спустя что-то сдавливает ее, словно ледяной панцирь. Иван не должен был приходить, Иван болен. Если он пришел, значит, уже не болен, значит, его нет в живых.

Мгла охватывает ее и заливает боль, самая страшная боль, какую ей пришлось перенести. Потом из тьмы выплывает такое дорогое ей лицо, склоняется над ней.

— Не сердитесь на меня, мама, я не мог прийти раньше.

— Знаю, что не мог.

Примечания

1

Задруга — патриархальная сельскохозяйственная община. В послевоенные годы «задругами» назывались кооперативные хозяйства. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Йох — старинная мера земли, равная 57,55 га.

3

Лучарица — женщина, которую нанимают сидеть возле покойника и следить за лампадкой и свечами.

4

Шато — растертое сырое яйцо, смешанное с сахаром и горячим вином.

Content

Ниобея

РОМАН О СЕРДЦЕ МАТЕРИ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Примечания