Кармен Мария Мачадо

Ее тело и другие

Carmen Maria Machado

Her Body and Other Parties

Издано с разрешения The Friedrich Agency and The Van Lear Agency

Перевод с английского Любови Сумм

Дизайн серии, иллюстрация и дизайн внутреннего блока Макса Зимина (дизайн-студия «Космос»)

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2017 by Carmen Maria Machado. By arrangement with the Author. All rights reserved

© Перевод на русский язык, издание на русском языке ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2021

⁂

Моему деду Рейнальдо Пилар Мачадо Горрину

quien me contó mis primeros cuentos, y sigue siendo mi favorito[1]

И Вэл –

Я обернулась – и там была ты.

Мое тело – дом призраков

Я потерялась в нем

Дверей нет, лишь ножи

И сотня окон.

Джеки Жермен

Богу следовало сделать девушек смертоносными,

Раз он сделал мужчин чудовищами.

Элизабет Хьюэр

Шов для мужа

(Если будете читать эту историю вслух, пусть наши голоса звучат так:

Мой: в отрочестве – голос высокий, напряженный, невыразительный; у взрослой – такой же.

Юноши, который станет мужчиной и моим мужем: уверенный в своих силах и интуиции.

Моего отца: добрый, зычный, как у вашего отца или у отца, какого вы хотели бы иметь.

Моего сына: у малыша – нежный, чуть шепелявый; у взрослого – как у моего мужа.

Всех остальных женщин: их голоса неотличимы от моего.)

Начало: я первая, прежде него, поняла, что хочу его. Так дела не делаются, но я все решила и знаю, как поступлю. Мы на вечеринке у соседей – я и мои родители, мне семнадцать. Вместе с дочерью соседей, она немного младше меня, я выпила на кухне полстакана белого вина. Мой отец ничего не заметил. Краски чуть расплываются, как на только что нарисованной картине.

Тот мальчик стоит ко мне спиной. Я вижу мышцы его шеи и плеч сзади, они распирают застегнутую на все пуговицы рубашку, можно подумать, работяга вырядился на танцы – и я запала. А ведь нельзя сказать, что выбирать не из кого. Я красива. У меня соблазнительный рот. Мои груди набухают под платьем невинно и в то же время вызывающе. Я – хорошая девочка из хорошей семьи. А он грубоват, так, по-мужски, и я – я хочу. И мне кажется, он может захотеть того же, со мной.

Мне рассказывали историю об одной девушке: она попросила у своего возлюбленного нечто столь мерзкое, что он рассказал ее родителям, а те отправили ее в сумасшедший дом. Я не знаю, о каком извращенном удовольствии она мечтала, но мне до смерти хотелось бы это узнать. Что же такое чудесное возможно столь отчаянно пожелать, что за одно желание тебя изолируют от знакомого мира?

Наконец парень замечает меня. Милый, немного растерянный. Здоровается. Спрашивает, как меня зовут.

Я всегда хотела сама выбрать время. И я выбрала этот момент.

На веранде я целую его. Он целует меня в ответ, сначала нежно, потом настойчивее и даже слегка раздвигает мои губы языком, удивляя меня и, думаю, себя самого. Многое я успела нафантазировать в темноте, в своей постели, под тяжестью старого стеганого одеяла, но такое не представляла себе никогда. Я издаю стон. Он отстраняется – как будто в испуге. Взгляд его мгновение мечется по сторонам и наконец останавливается на моей шее.

– Что это? – спрашивает он.

– А, это? – Я касаюсь ленты сзади, пониже затылка. – Просто моя ленточка.

Я провожу пальцами по гладкой зеленой поверхности и останавливаюсь на тугом банте спереди, под горлом.

Он тянет руку, но я перехватываю и отталкиваю ее.

– Не трогай мою ленту, – говорю я. – Тебе нельзя ее трогать.

Перед тем как вернуться в дом, он спрашивает, увидит ли меня снова. Я отвечаю, что буду рада. В ту ночь, прежде чем заснуть, я вновь представляю себе его и как язык проникает в мой рот, мои пальцы скользят по моей коже, я воображаю его там и там, сплошь сильные мышцы и желание доставить мне удовольствие, и решаю: мы поженимся.

Мы поженились. То есть скоро поженимся. Но пока он везет меня в своей машине, поздно, в темноте, к озеру с болотистыми берегами, вплотную к воде не подойдешь. Он целует меня и обхватывает ладонью мою грудь, сосок набухает под его пальцами. Я не вполне понимаю, что он собирается делать, но он это уже делает. Твердый, горячий, сухой, пахнет хлебом, и, когда он вторгается в меня, я вскрикиваю и цепляюсь за него, как утопающая. Его тело соединено с моим, он напирает, напирает и под самый конец выходит из меня и завершает, измазанный моей кровью. Меня чарует и возбуждает ритм его движений, осязаемость его нужды во мне, очевидность ее утоления. Затем он обмякает на сиденье, и тогда становятся слышны звуки озера: гагары, сверчки и кто-то еще, будто щиплют струну банджо. От воды поднимается ветер, остужает мое тело.

Что мне делать теперь? Я не знаю. Чувствую, как сердце бьется у меня промеж ног. Больно, и все же я могу вообразить, как это бывает хорошо. Провожу рукой по этому своему месту, и откуда-то издали доносятся отголоски наслаждения. Дыхание его успокаивается, я вдруг осознаю, что он наблюдает за мной. Кожа моя блестит и переливается под проникающим в окно машины лунным лучом. Увидев, как он смотрит, я понимаю: я смогу поймать удовольствие, так кончики пальцев успевают ухватить за веревочку и вернуть уже почти что улетевший воздушный шар. Я слегка тяну и постанываю, медленно, равномерно поднимаясь на гребень экстаза, все это время осторожно прикусывая язык.

– Мне нужно больше, – говорит он, но ничего не делает. Смотрит в окно, и я тоже.

Там, в темноте, что угодно может шевелиться, думаю я. Мужчина с крюком вместо руки. Призрак автостопщика, вечно повторяющего один и тот же маршрут. Старуха, которую дети вызвали заклинаниями из спокойного убежища в зеркале. Все знают такие истории – вернее, все пересказывают их, даже те, кто на самом деле их не знает, – но никто в них не верит.

Его взгляд скользит по воде и возвращается ко мне.

– Расскажи про твою ленточку, – просит он.

– Что тут рассказывать? Ленточка и ленточка.

– Можно ее потрогать?

– Нет.

– Но я хочу ее потрогать, – говорит он. Его пальцы вздрагивают, и я выпрямляюсь, сдвинув колени.

– Нет.

Что-то в озере с усилием выдирается из воды, затем вновь плюхается в нее. Он оборачивается на шум.

– Рыба, – говорит он.

– Когда-нибудь я расскажу тебе истории об этом озере и его обитателях, – обещаю я.

Он улыбается мне и потирает челюсть. Немного моей крови размазалось по его коже, но он не заметил, а я ничего не сказала.

– Я был бы очень рад послушать, – говорит он.

– Отвези меня домой, – прошу я.

И, как истинный джентльмен, он разворачивает автомобиль.

В тот вечер, в ванной, шелковистая мыльная пена меж моих ног цветом и запахом напоминает ржавчину, и все же я чувствую себя совсем новенькой.

Родителям он очень нравится. Славный юноша, говорят они. Будет хорошим мужем. Расспрашивают его о работе, увлечениях, семье.

Он крепко жмет руку моему отцу, а маме отвешивает комплименты, от которых она краснеет и взвизгивает, как девчонка. Он приезжает дважды, трижды в неделю. Мама приглашает его отужинать вместе с нами; пока мы едим, я под столом впиваюсь ногтями ему в ногу. Потом, когда остатки мороженого растекаются в тарелке, говорю родителям, что мы прогуляемся по аллее. Мы выходим в ночь, скромно держась за руки, пока не скроемся из виду. Я тащу его под деревья, мы протискиваемся между стволами, находим участок свободной земли, я стягиваю с себя трусы и на четвереньках отдаюсь ему.

Я знаю все истории о девушках, которые вели себя как я, и не боюсь добавить к ним свою. Я слышу, как брякнула металлическая пряжка его брюк, и шорох, с каким брюки падают наземь, чувствую его длину – пока не всю, – твердо прижимающуюся ко мне. Я умоляю:

– Не дразни!

И он подчиняется.

Постанывая, я отвечаю толчком на толчок, мы совокупляемся на поляне, возгласы моего блаженства смешиваются с возгласами его торжества и растворяются в ночи. Мы еще только учимся, он и я.

Но установлены два правила: не кончать в меня и не дотрагиваться до моей зеленой ленточки. Он изливается на землю, кап-кап-кап, будто начинается дождик. Я хочу потрогать себя, но пальцы, которыми я впивалась в грязь, замараны. Я натягиваю белье и чулки. Он издает предостерегающий звук, тычет пальцем – я вижу сквозь нейлон, что и на коленях запеклась грязь. Скатываю чулки, вытираюсь, снова их натягиваю. Расправляю юбку, закалываю волосы. У него от усилий одна прядь выбилась из тщательно прилизанных кудрей. Я возвращаю ее на место. Мы доходим до ручья, и я начисто отмываю ладони в быстро текущей воде.

Шагаем обратно к дому, целомудренно соединив руки. Мама уже сварила кофе, отец расспрашивает молодого человека о работе.

(Если вы читаете этот рассказ вслух, звуки на лужайке лучше всего воспроизвести так: вдохните поглубже и как можно дольше удерживайте воздух. Потом выдохните разом, пусть грудь резко опадет, словно башня из кубиков, которую толкнули ногой. Повторяйте это снова и снова, сокращая интервалы между глубоким вдохом и выдохом.)

Я всегда рассказывала истории. Когда я была совсем маленькой, мама на руках вытащила меня из продуктового магазина, потому что я вопила, мол, там продаются пальцы. Пальцы ног. Обрубки. Женщины тревожно оборачивались и глядели, как я лягаю ногами воздух и колочу кулаками по изящной маминой спине.

– Отруби! – попыталась она меня вразумить, когда мы вернулись домой. – Отруби! Не обрубки!

Она приказала мне сидеть на моем стульчике – специальном, детского размера, сколоченном для меня – пока папа не вернется домой. Но нет, я видела пальцы, пальцы ног, бледные, окровавленные обрубки, затаившиеся среди обычных корнеплодов. Один из них, тот, который я потрогала кончиком указательного пальца, оказался холодным, как лед, и податливым, словно вздувшийся волдырь.

Когда я настойчиво повторила эту подробность маме, что-то метнулось во влаге ее глаз, будто напуганная кошка.

– Сиди тут, – велела она.

Вечером отец возвратился с работы и выслушал эту историю от матери во всех подробностях.

– Ты же знакома с мистером Барнсом, верно? – сказал он мне.

Барнс – пожилой мужчина, хозяин того магазинчика. Однажды я его видела, так и ответила папе. Волосы у Барнса белые, будто небо перед снегопадом, а его жена рисовала вывески для витрин.

– С какой стати мистер Барнс стал бы продавать отрубленные пальцы? – спросил меня отец. – Откуда бы он их взял?

Поскольку я была еще мала и понятия не имела о кладбищах и моргах, ответить на этот вопрос я не могла.

– И даже если бы он где-нибудь их раздобыл, – продолжал отец, – какая ему выгода раскладывать их среди продуктов?

И все же пальцы там лежали. Я видела их собственными глазами. Но под солнечными лучами папиной логики во мне ожили сомнения.

– И наконец, – папа, торжествуя, добрался до главного и завершающего довода, – как случилось, что никто, кроме тебя, не заметил там обрубков?

Будь я взрослой, могла бы возразить отцу, что в этом мире бывают истинные сущности, которые разглядит лишь одна пара глаз. Но в ту пору, ребенком, я приняла его версию истории и засмеялась, когда он подхватил меня со стула, поцеловал и сказал, мол, беги играй.

Считается неправильным, чтобы девочка наставляла мальчика, но я всего лишь показываю ему, чего хочу, какие сцены разыгрываются изнутри моих век перед тем, как я засну. Он научился распознавать мгновенный промельк желания на моем лице. Я ничего от него не скрываю. Когда он говорит мне, что хочет мой рот, хочет мое горло на всю глубину, я привыкаю сдерживать рвотный позыв и принимаю его целиком в себя, впиваю солоноватый вкус. Когда он выспрашивает мой самый страшный секрет, я рассказываю об учителе, который запер меня в подсобке, дождался, пока все разошлись, и заставил меня взять в руки эту штуку, и как потом я пришла домой и скребла руки металлической щеткой, до крови. Рассказываю ему, хотя воспоминание вызывает такой прилив гнева и стыда, что меня потом целый месяц мучат кошмары. И когда перед самым моим восемнадцатилетием он просит меня выйти за него замуж, я говорю: «Да, да, пожалуйста», на парковой скамье усаживаюсь ему на колени и расправляю юбку вокруг нас так, чтобы прохожие не угадали, что творится под плотной тканью.

– Мне кажется, я изучил тебя почти со всех сторон, – говорит он, засунув в меня пальцы и стараясь не пыхтеть слишком громко. – А теперь я узнаю тебя целиком.

Рассказывают также историю об одной девушке – сверстники подначивали ее сходить на местное кладбище после захода солнца. Зря она согласилась: когда ее предупредили, что не стоит наступать в темноте на могилу, а то ее обитатель высунется и утащит тебя за собой, она усмехнулась. Усмехаться – первая ошибка из тех, что часто допускают женщины.

– Жизнь слишком коротка, чтоб бояться пустяков, – сказала она. – Я вам докажу.

Гордыня – это уже вторая ошибка.

Она справится, утверждала девушка, с ней никакие такие ужасы произойти не могут. Итак, ей дали нож – пусть воткнет его в промерзшую землю как доказательство, что побывала на кладбище и оказалась права.

Она пошла на кладбище. Некоторые рассказчики говорят, она выбрала случайную могилу, я же считаю, она предпочла одну из самых древних, и выбор ее был обусловлен запоздалым сомнением в своей правоте и тайной мыслью: если она окажется не права, то нераспавшиеся мускулы и мясо свежезахороненного трупа будут опаснее, чем тот, кто мертв уже не первое столетие.

Возле могилы она опустилась на колени и глубоко вонзила нож. А когда встала и хотела бежать – ведь тут не было свидетелей ее трусости, – убедилась, что спастись невозможно. Что-то держало ее за одежду. Девушка вскрикнула и рухнула наземь.

Настало утро, ее друзья явились на кладбище и нашли ее мертвой на чужой могиле, нож пригвоздил к земле плотные складки шерстяной юбки. От холода она умерла или от страха, велика ли разница для ее родителей? Девушка была права, но и это не имело теперь значения. Впоследствии все поверили, будто она искала смерти, хотя на самом деле она погибла, как раз пытаясь сохранить свою жизнь.

Оказалось, что правота была ее третьей – и наихудшей – ошибкой.

Мои родители рады предстоящему браку. Мама говорит, хотя нынче девушки стали выходить замуж поздно, сама она обвенчалась с моим отцом в девятнадцать лет и до сих пор счастлива.

Выбирая свадебное платье, я припоминаю историю молодой женщины, которая хотела пойти на танцы со своим возлюбленным, но денег на новый наряд ей не хватало. Она купила симпатичное белое платье в магазине подержанных вещей и вскоре слегла и покинула этот мир. Врач, ухаживавший за ней в последние дни, пришел к выводу, что она погибла от воздействия бальзамической жидкости. Выяснилось, что беспринципный подручный гробовщика украл это платье прямо с трупа невесты.

Мораль истории, полагаю, такова: бедность убивает. Я потратила на подвенечное платье больше, чем планировала, но оно прекрасно, и лучше потратиться, чем умереть. Убирая платье в сундук с приданым, я вспоминаю о той невесте, что вздумала в день собственной свадьбы поиграть в прятки и затаилась на чердаке, влезла в старый ларь, а тот возьми и захлопнись наглухо; изнутри его открыть не удалось. Так невеста и скончалась в этой ловушке. Все думали, она с кем-то сбежала, и лишь много лет спустя служанка наткнулась на скелет в белом платье, скрючившийся внутри тайной темноты. С невестами в разных историях вечно приключаются беды. Истории чуют счастье и гасят его, словно свечу.

Мы играем свадьбу в апреле, в не по сезону холодный день. Увидев меня перед церемонией, уже в платье, он настойчиво, глубоко меня целует, сует руку за лиф, твердеет. Я говорю ему: хочу, чтобы он воспользовался моим телом так, как сочтет наилучшим. Учитывая обстоятельства, я отменяю первое свое правило. Он прижимает меня к стене, рукой упирается в кафельную плитку возле моей шеи, для равновесия. Большой палец поглаживает мою ленточку. И он не убирает оттуда руку, пока внедряется в меня, повторяя: «Я тебя люблю тебя люблю тебя люблю». Не знаю, была ли я первой женщиной, которая прошла к алтарю в храме Святого Георгия, чувствуя, как мужское семя стекает по ее ногам, но мне приятно думать, что это так.

–

Медовый месяц мы проводим в поездке по Европе. Мы небогаты, но это можем себе позволить. Европа – материк историй, и между оргазмами я узнаю всё новые. Мы перемещаемся из многолюдных древних столиц в сонные деревушки, альпийские тихие уголки и вновь в города, пьем алкоголь и зубами отрываем жареное мясо от кости, едим шпецле, оливки, равиоли и какую-то сливочного вкуса крупу, название которой я не знаю, но жажду ее каждое утро. Спальный вагон нам не по карману, но мой муж подкупает проводника, тот пускает нас на часок в пустое купе, и мы совокупляемся над Рейном, муж прижимает меня к хлипкой стенке и завывает, словно существо более древнее, чем горы, мимо которых мы проезжаем. Я понимаю, что это еще не весь мир, но это первая его часть, какую мне довелось увидеть. Меня будоражат возможности.

(Если вы читаете эту историю вслух, воспроизведите звук вагонной полки, скрипящей от движения вагона и от любовной игры, потянув в разные стороны спинку и ножки складного металлического стула. А когда устанете ломать стул, спойте полузабытую старую песенку тому, кто вам всего ближе, спойте ее вместо колыбельной.)

Месячные у меня прекратились вскоре после возвращения из поездки. Однажды ночью я сообщаю об этом мужу, когда мы, изнуренные, валяемся на постели. Он сияет от радости.

– Ребенок! – выдыхает он и ложится поудобнее, руки за голову. – Ребенок.

Он долго молчит, я уж думаю, не заснул ли, проверяю – глаза открыты, смотрят в потолок. Он перекатывается на бок и глядит на меня:

– А у ребенка тоже будет ленточка?

Я чувствую, как набухают желваки на скулах, и невольно тянусь погладить свой бантик. Разум мечется между множеством ответов, и я выбираю тот, который в наименьшей степени дает волю моему гневу.

– Заранее этого не скажешь, – вот что я отвечаю в итоге.

И тут он пугает меня – проводит рукой вокруг моей шеи. Я вскидываю руки, пытаясь его остановить, но муж пускает в ход силу, одной рукой придерживает мои запястья, а другой трогает ленточку. Придавил шелковую ткань большим пальцем, прошелся по всей длине. Бантика он касается нежно, словно ласкает мой клитор.

– Пожалуйста, – умоляю я, – пожалуйста, не трогай!

Он будто не слышит.

– Пожалуйста! – повторяю я громче, но голос осекается на полуслове.

Он мог сделать это прямо тогда – развязать ленточку, если бы ему вздумалось. Но он отпускает меня и снова перекатывается на спину, как ни в чем не бывало. Запястья ноют, я потираю одно, потом другое.

– Пойду попью, – говорю я, встаю и выхожу в ванную. Открываю кран и, пока льется вода, лихорадочно проверяю, цела ли моя ленточка. Слезы висят на ресницах. Да, бантик тугой, как и был.

Мне нравится одна история об американских пионерах, муже и жене, которых загрызли волки. Соседи обнаружили их изувеченные трупы, куски тел, разбросанные вокруг маленькой хижины внутренности, но дочь-младенца так и не сумели найти, ни живой, ни мертвой. Люди говорили, что видели девочку с волчьей стаей, бегала, мол, по дикой местности столь же вольная и хищная, как ее четвероногие спутники.

Известия о ней время от времени прокатывались по тамошним поселениям: то девочка напугала охотника в зимнем лесу (может быть, не так уж велика была угроза, но, когда голая маленькая девочка оскалила зубы и завыла, у него от ужаса кости затряслись во всем теле), то девушка-подросток, на грани брачного возраста, попыталась завалить лошадь. Видели даже, как она разодрала цыпленка – взрыв перьев и пуха.

Много лет спустя, рассказывали, ее заметили в тростнике на берегу реки – она лежала там, кормя грудью двух волчат. Мне нравится воображать, будто она их родила: хотя бы однажды волчий род пересекся с человечьим. Разумеется, они истерзали ее груди в кровь, но ее это не печалило: волчата принадлежали ей, только ей одной. Уверена, когда их носы и зубы тыкались в ее плоть, она ощущала себя в безопасности, она обрела мир, какого нигде более не могла найти. Среди волков ей было гораздо лучше, чем среди людей. Уж это я знаю точно.

Проходят месяцы, мой живот наливается. Внутри меня плавает ребенок, свирепо дрыгая ногами, пиная меня, толкая, когтя. На людях я порой резко втягиваю в себя воздух, хромаю прочь, сквозь зубы шиплю на Мелкого, так я его зову: «Хватит, хватит!» Однажды я забрела в ту самую аллею, где год назад муж сделал мне предложение, и рухнула на колени, тяжело дыша, почти рыдая. Проходившая мимо женщина помогла мне сесть, напоила водой и сказала: первая беременность самая тяжелая, следующие будут легче.

Да, самая тяжелая, и дело не только в том, как изменилось мое тело. Я пою своему дитяти и вспоминаю старинные приметы про высокий и низкий живот. Ношу ли я в себе мальчика, новый образ его отца? Или девочку, дочь, благодаря которой станут ласковыми рожденные после нее сыночки? У меня брата или сестры не было, но я знаю: девочка-первенец учит младших братьев нежности, а они защищают ее от всех – мысль о такой гармонии согревает мое сердце.

Многих перемен в теле я не ожидала. Груди большие и горячие, живот усеян бледными растяжками, выворотка тигровой шкуры. Чувствую себя чудовищем, но в муже вспыхивает желание, как будто эти мои небывалые формы открывают путь к новым извращениям. И мое тело откликается: стоя в очереди к кассе магазина, принимая причастие в церкви, я ощущаю клеймо этого нового и яростного желания и от малейшей провокации взбухаю и увлажняюсь. Вечером муж возвращается домой, на уме у него целый список вещей, которых он хочет от меня, и я готова предоставить ему все это и сверх того, ведь я так и зависла на грани оргазма с утра, еще когда покупала морковку и хлеб.

– Я самый счастливый человек на свете, – говорит муж, обеими руками гладя мой живот.

Утром он целует меня и ласкает, а порой успевает взять меня перед кофе с тостами. Пружинящей походкой он отправляется на работу. Возвращается и сообщает, что его повысили. Потом снова продвинули.

– Больше денег для моей семьи, – твердит он. – Больше денег для нашего счастья.

Роды начались посреди ночи, каждый дюйм моего тела завязывается чудовищным узлом и не может освободиться. Я воплю, как не вопила с той ночи у озера, только причина другая. Радость от мысли, что мое дитя выходит на свет, уничтожена этой неуемной мукой.

Двадцать часов длятся схватки. Я едва не вывихнула мужу руку, я выкрикиваю непристойности, и они совсем не шокируют акушерку. Врач тоже терпелив до отвращения. Заглядывает промеж моих ног, белые брови скачут по лбу, передавая невнятные сообщения азбукой Морзе.

– Что происходит? – спрашиваю я.

– Дышите.

Я уверена: еще немного, и я в порошок сотру, скрежеща, собственные зубы. Я оглядываюсь на мужа – он целует меня в лоб и тоже спрашивает врача, что происходит.

– По всей видимости, естественные роды не получатся, – говорит врач. – Вероятно, придется извлечь ребенка хирургическим путем.

– О нет, – говорю я. – Прошу вас, я так не хочу.

– Если в ближайшее время не начнется движение, мы сделаем это, – отвечает врач. – И так, вероятно, будет лучше для всех.

Он поднимает голову, и мне кажется, он подмигивает мужу, но из-за боли разум мой помутился и видит все не так, как на самом деле.

Мысленно я заключаю уговор с Мелким. «Мелкий, – думаю я, – скоро мы уже не будем вдвоем, только ты и я. Пожалуйста, сделай так, чтобы им не пришлось вырезать тебя из меня».

Двадцать минут спустя Мелкий появляется на свет. Им пришлось все-таки сделать разрез, но хоть не поперек живота, чего я больше всего опасалась. Врач проводит скальпелем там, внизу, я почти ничего не чувствую, только слегка тянет – возможно, причина в том средстве, которое мне дали. Малыша кладут мне в руки, и я осматриваю сморщенное тельце с головы до пальцев на ногах – цвета закатного неба с красными подтеками.

Ленточки нет. Мальчик. Я в слезах прижимаю немеченого младенца к груди. Акушерка показывает, как его кормить, и я счастлива – чувствую, как он сосет, пересчитываю согнутые пальчики, крохотные запятушки, все пальчики на обеих руках.

(Если вы читаете эту историю вслух, вручите слушателям нож для чистки овощей и велите надрезать тонкую кожицу между большим и указательным пальцем у вас на руке. Поблагодарите.)

Есть история о женщине, у которой начались роды в тот момент, когда наблюдавший за ней врач выбился из сил. Есть история о женщине, которая сама родилась преждевременно. Есть история о женщине, чье тело так крепко удерживало ребенка, что пришлось вскрыть ее, чтобы извлечь малыша. Есть история о женщине, которая слышала историю о женщине, которая тайно родила волчат. Как подумаешь, историям свойственно сливаться воедино, словно каплям, упавшим в пруд. Каждая капля зарождается в тучах сама по себе, но, когда они соединяются, одну уже не отделить от другой.

(Если вы читаете мою историю вслух, раздвиньте занавески, чтобы внушить слушателям эту заключительную мысль. Уверена, сейчас идет дождь.)

Малыша уносят, чтобы зашить меня там, где разрезали. Используют какое-то средство, от которого я погружаюсь в дремоту, – оно поступает через маску, бережно прижимаемую к моему носу и рту. Муж пошучивает с врачами, пока держит меня за руку.

– Сколько возьмете за дополнительный шов? – спрашивает он. – У вас же есть на это прейскурант, верно?

– Перестань, – прошу я, но звуки выходят изо рта смазанные, перекрученные – должно быть, мужчины слышат только тихий стон. Ни один из них не поворачивает головы.

Доктор усмехается:

– Не вы первый…

Меня затягивает в длинный тоннель, потом я выныриваю, покрытая чем-то вязким и темным, словно нефть. Думала, меня вырвет.

– слухи, будто что-то вроде…

– как будто бы…

– будто бы девствен…

И тут я просыпаюсь, совсем просыпаюсь, – а мужа нет, и доктора тоже нет. А мой ребенок, где же… В комнату заглядывает акушерка.

– Ваш супруг отошел выпить кофе, – сообщает она. – А малыш спит в люльке.

Следом заходит врач, вытирая руки о салфетку.

– Вас зашили, не о чем беспокоиться, – говорит он. – Туго и накрепко, все будут счастливы. Сестра вам расскажет, как ухаживать за собой. А сейчас вам надо отдохнуть.

Младенец просыпается. Акушерка подхватывает его из колыбели и снова сует мне в руки. Он так прекрасен, что я забываю дышать.

Понемногу, день за днем, я оправляюсь. Двигаюсь медленно, все болит. Муж пытается меня потрогать, я его отталкиваю. Я мечтаю вернуться к прежней нашей жизни, только пока ничего не поделаешь. Я кормлю грудью и поднимаюсь в любой час ночи к нашему малышу – несмотря на боль.

Как-то раз я беру в руку член мужа, и муж так доволен, что я понимаю: я смогу удовлетворить его, даже если сама останусь неудовлетворенной. А примерно тогда, когда нашему сыну исполняется год, я чувствую себя достаточно исцелившейся, чтобы вернуться на супружеское ложе. Я плачу от счастья, когда муж касается меня, когда наполняет меня так, как я все эти месяцы мечтала наполниться.

У меня хороший сын. Растет и растет. Мы пытаемся сделать второго, но я начинаю подозревать, что Мелкий слишком много внутри меня порушил и мое тело уже не послужит приютом новому ребенку.

– Плохой ты арендатор, Мелкий, – говорю я ему, втирая шампунь в его тонкие темные волосенки. – Не видать тебе своего депозита.

Он плещется в ванне и заливается счастливым смехом.

Сын иногда трогает мою ленточку, но эти прикосновения не пугают меня. Он воспринимает ленточку словно часть меня и обращается с ней точно так же, как с моим ухом или пальцем. Получает от этого беспримесное наслаждение, и я этому рада.

Не могу понять, огорчен ли мой муж тем, что у нас больше не будет детей. Печали он держит при себе так же скрытно, как открыто выражает желания. Он хороший отец и любит своего мальчика. Вернувшись с работы, бегает с ним во дворе, играет в догонялки. Ребенок пока слишком мал, чтобы ловить мяч, но муж терпеливо подкатывает мяч по траве, наш сын поднимает его и снова роняет, и тогда муж машет мне и кричит:

– Видела? Видела? Скоро бросать научится!

Из всех историй, какие я знаю о матерях, вот наиболее правдивая. Юная американка приехала в Париж вместе с матерью, и та заболела. Они решили поселиться в отеле, чтобы мать несколько дней отдохнула. Дочка вызвала к ней врача.

Врач быстро осмотрел недомогающую и сказал дочери: нужно такое-то лекарство, и все будет в порядке. Он посадил девушку в такси, по-французски проинструктировал шофера, а девушке пояснил, что велел отвезти ее к нему домой, там жена по рецепту выдаст нужное лекарство. И вот они едут, очень долго, а когда наконец добираются туда, где живет врач, девушку изводит невыносимая медлительность его жены, та скрупулезно толчет таблетки в порошок. Потом девушка возвращается в такси, водитель кружит по городу, порой вновь выскакивая на ту же самую улицу. В отчаянии девушка выходит из такси, хочет вернуться в отель пешком. Когда же она все-таки попадает в отель, портье заявляет, что никогда ее прежде не видел. Она бежит в номер, где оставалась ее мать, но там и стены другого цвета, и мебель не такая, как ей запомнилась, и матери нигде нет.

У этой истории есть несколько разных концовок. В одной девушка проявила отвагу и настойчивость, сняла комнату поблизости и караулила под дверью гостиницы, сумела соблазнить молодого человека из отельной прачечной и выяснила правду: ее мать скончалась от смертельной и очень заразной болезни, покинула этот мир вскоре после того, как доктор отослал дочь из отеля. Чтобы спасти город от паники, служащие гостиницы сразу вынесли и похоронили тело, перекрасили и заново обставили комнату и подкупили всех причастных, чтобы те всё напрочь забыли и отрицали встречу с этой парой.

В другой версии девушка годами блуждает по улицам Парижа, считая себя сумасшедшей, считая, что и ее мать, и жизнь с матерью – фантазии ее поврежденного разума. В печали и растерянности дочь кочует из отеля в отель и сама не знает, о ком скорбит. Каждый раз, когда ее гонят из очередного роскошного холла, она плачет о некой утрате. Ее мать мертва, но девушка этого не знает и не узнает, пока, в свою очередь, не умрет – при условии, что вы верите в рай.

Не вижу надобности пояснять мораль этой истории. Думаю, вы и так ее поняли.

В пять лет наш сын идет в школу, и я узнаю учительницу начального класса: тогда, в парке, она присела рядом со мной на корточки, пыталась помочь, предсказала в будущем беременности полегче. Она тоже меня припоминает, мы коротко беседуем в коридоре. Я говорю ей, что других детей, кроме сына, у нас нет и теперь, когда он пошел в школу, дни мои заполнятся бездельем и скукой. Учительница добра. Она отвечает: если надо чем-то себя занять, то в местном колледже есть прекрасный арт-класс для женщин.

В ту ночь, после того как наш сын засыпает, муж тянет руку и скользит ладонью по моей ноге.

– Иди ко мне, – зовет он, и я ощущаю спазм наслаждения.

Я спрыгиваю с дивана, красиво разглаживаю юбку и на коленях подползаю к мужу. Целую его ногу, поднимаюсь по ней рукой, хватаюсь за пряжку ремня, высвобождаю мужа из одежд и оков, проглатываю целиком. Он зарывается пальцами в мои волосы, гладит, стонет, вонзается в меня. И я не заметила, как его рука скользнула по моему затылку – не заметила, пока он не попытался подсунуть пальцы под ленточку. Я задыхаюсь, отодвигаюсь так поспешно, что заваливаюсь на спину, в торопливом отчаянии ощупываю бантик. Муж сидит неподвижно, скользкий от моей слюны.

– Иди сюда, – зовет он.

– Нет, – отвечаю я. – Ты будешь трогать мою ленточку.

Он встает, упихивается в штаны, застегивает молнию.

– У жены, – произносит он, – не должно быть секретов от мужа.

– Нет у меня секретов, – возражаю я.

– А ленточка?

– Ленточка вовсе не секрет. Просто она – моя.

– Ты с ней родилась? Почему на шее? Почему она зеленая?

Я молчу.

Он долго ждет ответа. Потом повторяет:

– У жены не должно быть секретов.

В носу щиплет. Я стараюсь не расплакаться.

– Я всегда тебе давала всё, о чем бы ты ни попросил, – напоминаю я. – Неужели нельзя оставить мне это – всего лишь?

– Я хочу знать.

– Тебе кажется. На самом деле тебе вовсе не хочется знать, – сказала я.

– Зачем ты прячешь это от меня?

– Я не прячу ленточку. Но она не твоя, вот и все.

Он опускается на пол рядом со мной, дохнув бурбоном, я отшатываюсь. Слышу какой-то скрип – оба поднимаем головы и видим, как пробегают вверх по лестнице босые стопы сына.

В ту ночь муж засыпает в пылком, горящем гневе, но гнев исчез, как только он по-настоящему уснул. А я еще долго лежу, прислушиваясь к его дыханию, гадая, нет ли у мужчин ленточек – только выглядящих иначе, не как ленточки. Может быть, все мы по-разному отмечены и не всегда это видно.

На следующий день сын дотрагивается до моей шеи и спрашивает, зачем ленточка. Пытается дернуть за нее. Мне нелегко так резко его ошарашить, но приходится, чтобы он усвоил запрет. Я встряхиваю жестянку с монетами. Жестянка резко гремит, ребенок, отшатнувшись, заходится плачем. Что-то важное мы с ним в тот момент утратили и никогда больше не смогли вернуть.

(Если вы читаете эту историю вслух, приготовьте заранее банку из-под газировки, наполненную медяками. Когда доберетесь до этого момента, потрясите изо всех сил жестянкой перед ближайшими слушателями. Проследите, как удивление и испуг сменятся на их лицах обидой. До конца ваших дней на вас, предателя, будут смотреть не так, как смотрели прежде.)

Я записываюсь на курсы искусств для женщин. Пока муж на работе, а сын в школе, езжу в зеленый разросшийся кампус, иду в приземистое серое здание, где проходят уроки рисования. Очевидно, приличия ради обнаженная мужская модель на занятия не допускается, но класс и без того вибрирует энергией – нагое тело незнакомой женщины само по себе удивительно и сложно, есть на что посмотреть и о чем подумать, пока чиркаешь углем и смешиваешь краски. Не раз я наблюдаю, как женщины ерзают взад-вперед на стуле, чтобы кровь отхлынула.

Чаще других появлялась натурщица с красной ленточкой на тонкой изящной лодыжке. Ее кожа оливкового оттенка, от пупка вниз бежит дорожка темных волос. Я знаю, что не вправе ее хотеть – не потому, что она женщина, и не потому, что чужая, но потому, что профессия вынуждает ее раздеваться перед нами, и мне стыдно было бы воспользоваться этим. Мне порядком стыдно уже потому, что мой взгляд блуждает по ее телу и по мере того, как мой карандаш прослеживает ее формы, в тайных уголках моего разума там же блуждает моя рука. Я толком не знаю, как подобное происходит, но возможности разжигают меня почти до безумия.

Однажды после занятий я иду по коридору, заворачиваю за угол – и вот она, эта женщина. Одета, закутана в плащ от дождя. Взгляд ее пронзает меня: с такого расстояния я замечаю золотой ободок вокруг каждого ее зрачка, словно ее глаза – два близнечных затмения солнца. Она здоровается со мной, я с ней.

Мы усаживаемся рядом в соседней столовой, так близко, что порой наши колени соприкасаются под пластиковым столом. Она заказывает чашку кофе, и это меня удивляет, хотя не могу объяснить почему. Я спрашиваю, есть ли у нее дети. Да, отвечает она, есть дочка, красивая девочка одиннадцати лет.

– Одиннадцать – возраст ужаса, – говорит она. – До своих одиннадцати я ничего не помню, а потом вдруг откуда ни возьмись – и краски, и крах, и страх. Какая метаморфоза, – произносит она, – какой спектакль.

На миг ее лицо скользит куда-то прочь, будто она с головой погружается в озеро, а когда выныривает, вкратце рассказывает о достижениях дочери в музыке и пении.

Особые страхи, сопутствующие воспитанию девочки, мы не обсуждаем. Честно говоря, я о таком и спрашивать боюсь. Не спрашиваю я и о том, замужем ли она, а она сама тоже ничего не говорит (обручального кольца нет). Мы беседуем о моем сыне, о занятиях в арт-классе. Мне до смерти хочется знать, какая беда вынуждает ее раздеваться перед нами, но и об этом я тоже не спрашиваю, может быть, потому, что ответ – как отрочество – оказался бы слишком страшным и его уже не забыть.

Я околдована ею, по-другому и не скажешь. В ней есть какая-то легкость, но не такая, какая была у меня в юности, – такая, какая у меня сейчас. Она похожа на тесто: оно так поддается месящим его рукам, что скрывает свою плотность, свой потенциал. Стоит отвести глаза от этой женщины, а потом посмотреть вновь – и она словно бы увеличивается вдвое.

– Давайте еще как-нибудь поболтаем, – говорю я ей. – Мне было очень приятно.

Она кивает в ответ. Я оплачиваю ее кофе.

Рассказывать о ней мужу я не хочу, но он чует во мне иное, неутоленное желание – однажды ночью спрашивает, что со мной творится, и я признаюсь. Я даже описываю подробно ее ленточку, отчего стыд приливной волной затапливает меня.

Он приходит в такой восторг, что наборматывает длинную, изнурительную фантазию – снимая при этом штаны и входя в меня. Я слышу не все, хотя, полагаю, в этой фантазии я и та женщина были вместе или же обе были с ним.

Я чувствую, что каким-то образом предала ту женщину, и никогда больше не возвращаюсь в колледж. Нахожу другие дела, чтобы занять свой день.

(Если вы читаете эту историю вслух, заставьте слушателя раскрыть самый для него мучительный секрет, потом откройте ближайшее окно и прокричите его признание на всю улицу, как можно громче.)

Одна из моих любимых историй – о старухе и ее муже, жестоком, как понедельник, злобном подлеце, чей буйный нрав и непредсказуемые капризы держали супругу в постоянном страхе. Утихомирить его она могла только своей готовкой, тут он был полностью в ее руках. Однажды он принес жирную печень и велел жене ее потушить, и она так и сделала, пустив в ход приправы и подливку. Но аромат созданного ею блюда одолел и ее, женщина попробовала кусочек, еще кусочек, и вскоре печень исчезла. Денег на покупку другого куска мяса у нее не было, и она страшилась расправы, когда муж обнаружит, что остался без ужина. И вот она прокралась в ближнюю церковь, куда только что принесли перед погребением покойницу. Женщина подобралась к окутанной в саван фигуре, воткнула в нее кухонные ножницы и вырезала печень из трупа.

В тот вечер муж этой женщины промокнул губы салфеткой и объявил, что съел лучший ужин в своей жизни. Когда они легли спать, старуха услышала, как открылась дверь и пронзительный плач разнесся по комнатам: «Кто взял мою печень? Кто-о-о взял мою печень?»

Старуха слышала, как голос шаг за шагом приближается к спальне. Утих на мгновение, когда распахнулась дверь. А потом мертвая женщина повторила свою жалобу.

Старуха откинула одеяло со своего мужа.

– Твоя печень у него! – ответила она, ликуя.

А потом заглянула в лицо мертвой женщины и узнала собственные глаза и рот. Перевела взгляд на свой живот и только тут припомнила, как взрезала свое брюхо. Она истекла кровью прямо в постели, повторяя шепотом слова, которых ни вы, ни я не узнаем. А рядом с ней продолжал храпеть ее старик, хотя кровь уже пропитала матрас насквозь.

Возможно, это не та версия истории, которая вам известна. Но, уверяю вас, именно эту версию вам следует знать.

Моего мужа странно возбуждает Хэллоуин. Я взяла его старый твидовый пиджак и перешила для сына, пусть изображает маленького профессора или еще какого ученого. Я даже дала ему трубку, и сын сжал ее зубами – так умело, по-взрослому, что я расстроилась.

– Мама, – спрашивает сын, – а ты кто?

Я не надеваю костюм и отвечаю, что я – его мама.

Трубка падает из его ротика на пол, малыш визжит так пронзительно, что я застываю на месте. Муж кидается к нему, подхватывает на руки, заговаривает с ним негромко, снова и снова окликая всхлипывающего ребенка по имени. Лишь когда сын успокаивается и его дыхание выравнивается, я догадываюсь, в чем дело. Он слишком мал и не знает историю непослушных девочек: они требовали игрушечный барабан и изводили маму, пока та не ушла прочь, а на ее месте появилась новая мать со стеклянными глазами и деревянным хвостом – стук-стук по полу. Мальчик мой слишком мал для таких историй и спрятанных в них истин, но я неумышленно рассказала ему историю о маленьком мальчике, который в Хэллоуин впервые понял, что его мать – не его мать и становится ею лишь в тот день, когда все надевают маски. Сожаление изжогой опалило горло. Я попыталась прижать сына к себе и поцеловать, но он торопится на улицу – там уже заходит солнце и холодный туман наливается фиолетовой тенью.

Мне этот праздник не нравится. Не хочется ни провожать сына в чужие дома, ни самой готовить шарики попкорна и ждать, пока явятся к моим дверям попрошайки, требуя откупиться сластями. Тем не менее я сижу в доме с целым подносом липких леденцов и то и дело открываю дверь крохотным королевам и призракам. Думаю о моем сыне. Когда гости уходят, отставляю поднос, роняю голову на руки.

Сын возвращается, смеясь, грызя конфетину, от которой рот его окрасился в цвет переспелой сливы. Я сержусь на мужа. Зачем он позволил ребенку поглощать добычу прежде, чем мы рассортировали ее дома? Неужели он не слышал все истории о булавках, засунутых в шоколад, о бритвенных лезвиях внутри яблок? Как это на него похоже – не понимать, чего следует страшиться в этом мире. Не могу совладать с гневом. Я заглядываю сыну в рот, но не обнаруживаю осколков острого металла в его нёбе. Он смеется, носится по дому, опьяненный, наэлектризованный возбуждением и сладостями. Обхватывает руками мои ноги, уже забыт плач перед уходом. Прощение – слаще любой конфеты, на каком бы пороге ее ни подали. Он забирается ко мне на колени, я пою ему, и малыш засыпает.

Наш сын растет – ему восемь лет, ему десять. Я рассказываю ему волшебные сказки, те древние, из которых боль, и смерть, и насильственный брак выметены, словно сухие листья. Русалки отращивают ноги, и по ощущениям это словно щекотка. Озорные поросята сбегают с пира, исправившиеся, но не съеденные. Злые ведьмы переселяются из замков в уютные коттеджи и живут-поживают, рисуя лесных тварей.

Подрастая, сын начинает задавать вопросы. Почему же поросенка не съели, ведь люди были голодны, а он плохо себя вел? Почему ведьму отпустили после всех ее злодейств? И, порезав ножницами ладонь, напрочь отвергает мысль, будто превращение плавников в ноги – это «не так уж больно».

– Это усасно, – говорит он, все еще плохо произнося шипящие, и я, бинтуя рану на его руке, соглашаюсь. Усасно.

С тех пор я рассказываю ему более правдивые истории: о детях, которые шли вдоль железной дороги, услышали зов поезда-призрака и последовали за ним в неведомые края; о черном псе, который возникает на пороге за три дня до смерти хозяйки дома; о трех лягушках, что окружат тебя на болоте и за деньги предскажут судьбу. Мой муж, наверное, запретил бы такие рассказы, но сын слушает их с глубоким вниманием и сохраняет в памяти.

В школе ставят спектакль «Мальчик с пряжкой», и мой мальчик играет заглавную роль, так что я присоединяюсь к команде матерей, шьющих маленьким актерам костюмы. Я – главная костюмерша в этой заполненной женщинами комнате, все мы сшиваем крошечные розовые лепестки в платья детей-цветов и кроим белые панталончики для пиратов. У одной матери бледно-желтая ленточка на пальце, то и дело запутывается в нитках. Она ругается и плачет. Однажды мне даже приходится отрезать портновскими ножницами мешающие нитки. Я, как могу, деликатничаю. Женщина качает головой, когда я помогаю ей избавиться от лепестка пиона.

– Такая докука, правда? – говорит она.

Я киваю. За окном играют дети: сталкивают друг друга с качелей, отрывают головы одуванчикам.

Спектакль удался. На премьере наш сын прочел монолог без запинки. Точная интонация, верный ритм. Никто бы его не превзошел.

Нашему сыну двенадцать. Он спрашивает меня про ленточку – в упор. Я отвечаю, что все мы разные и в некоторых случаях лучше воздержаться от вопросов. Говорю, что он все поймет, когда вырастет. Отвлекаю его историями без ленточек: про ангелов, которые хотели стать людьми, призраков, которые не осознали, что уже умерли, детей, превратившихся в прах. Он больше не пахнет как ребенок: та молочная сладость заменилась чем-то резким, горелым, словно паленый волос.

Нашему сыну тринадцать, четырнадцать. Волосы чуть длинноваты, но рука не поднимается их отстричь. Муж треплет его локоны перед уходом и целует меня в уголок рта. По дороге в школу сын ждет соседского мальчика с ортезами на ногах, чтобы идти вместе. Добрый, чувствительный мальчик – мой сын. Ни капли жестокости, как в иных подростках. «В мире и без нас хватает насильников», – твержу я ему. В этот год он уже не просит меня рассказывать ему истории.

Нашему сыну пятнадцать, шестнадцать, семнадцать. Блестящий юноша. Унаследовал отцовское понимание людей, мою загадочность. Начал встречаться с красивой девочкой из класса – у нее широкая улыбка, добрая душа. Я рада познакомиться с ней и, памятуя собственную юность, не стараюсь непременно дождаться их возвращения с прогулки.

Когда он сообщает, что его приняли в университет, на инженерный факультет, меня переполняет радость. Мы расхаживаем по всему дому, смеемся, поем. Муж, вернувшись домой, присоединяется к празднику, мы едем в местный рыбный ресторан. За палтусом отец говорит: «Мы гордимся тобой». Наш сын смеется и отвечает: а еще я надумал жениться на своей девушке. Мы обнимаемся, счастье наше преумножилось. Такой хороший мальчик. У него впереди такая замечательная жизнь.

Даже самая удачливая женщина могла бы мне позавидовать.

А вот классическая история, самая что ни на есть классическая, ее я вам еще не рассказывала.

Мальчик с девочкой припарковали машину. Кое-кто говорит – чтобы целоваться, но я лучше знаю. Я там была. Итак, они припарковались на берегу озера и обжимались на заднем сиденье так, словно вот-вот настанет конец света. А может, и правда конец настает. Девочка отдалась, и мальчик взял ее, а когда все свершилось, они включили радио.

Диктор по радио сообщил, что маньяк-убийца с крюком вместо руки бежал из сумасшедшего дома. Посмеиваясь, мальчик переключил на музыкальный канал. Когда песня закончилась, послышался тонкий скрежет, будто твердым картоном по стеклу. Девочка оглянулась на мальчика, накинула кардиган на голые плечи, одной рукой прикрыла грудь.

– Пора ехать, – сказала она.

– Не-а, – откликнулся мальчик. – Давай еще раз. Вся ночь впереди.

– А если убийца придет сюда? – спросила девочка. – Сумасшедший дом совсем рядом.

– Все будет в порядке, малышка, – ответил парень. – Ты же мне веришь?

Девочка нехотя кивнула.

– Ну, тогда… – Голос его прервался, девочке это уже было знакомо.

Парень снял ладонь с ее груди и потрогал себя. Она отвела наконец глаза от берега. За окошком машины лунный свет играл на блестящем стальном крюке. Убийца, ухмыляясь, приветствовал ее.

Прошу прощения. Забыла, как там дальше.

Дома без нашего мальчика стало так тихо. Я прохожу по комнатам, касаясь всех поверхностей. Я счастлива, но что-то во мне смещается – как будто в новое и неизвестное место.

В ту ночь мой муж предложил «освежить» опустевшие комнаты. Так яростно мы не совокуплялись с тех пор, как родился наш сын. Запрокинувшись на кухонный стол, я чувствую, как что-то давно забытое вспыхивает во мне, и вспоминаю, как нами прежде владело желание, как наслаждался он моими самыми темными уголками. Я кричу неистово, и плевать, если слышат соседи, плевать, если кто-то заглянет в незашторенное окно. Пусть видят и это, и как глубоко муж погрузился потом в мой рот. Я бы и во двор вышла, попроси он меня об этом, и пусть бы взял меня сзади на глазах у всех соседей. На той вечеринке, в семнадцать лет, я могла познакомиться с кем угодно – с тупым парнем, с ханжой, с драчуном. С набожным парнем, который заставил бы меня поехать в далекую страну проповедовать туземцам или еще какую глупость выдумал бы. Немыслимое количество бед и разочарований могло обрушиться на меня. Но когда я оседлала его – распростертого на полу, когда я скакала на нем верхом и громко вопила, я знала, что сделала верный выбор.

Мы засыпаем, изнуренные, распростершись голыми на постели. Я пробуждаюсь оттого, что муж целует меня сзади в шею, облизывает ленточку. Тело яростно восстает – все еще пульсирует памятью наслаждения, но гневно противится предательству. Я окликаю мужа, а он не отвечает. Я повторяю – он прижимает меня к себе и продолжает свое дело. Я вонзаю оба локтя ему в бока и, когда он от неожиданности отпускает меня, сажусь и оборачиваюсь к нему лицом. Он смотрит обиженно и сердито, как наш сын в тот день, когда я потрясла перед ним жестянкой с монетами.

Решимость вытекает из меня. Я сама касаюсь ленточки. Заглядываю в глаза мужу – альфа и омега его желаний так явственно проступают в зрачках. Нет, он неплохой человек, и именно в этом, понимаю я вдруг, корень моих страданий. Было бы несправедливо назвать его дурным человеком, злым или развращенным. И все же…

– Ты хочешь развязать ленточку? – спрашиваю я. – После всех наших лет вместе – этого ты хочешь от меня?

Лицо его вспыхивает радостью, потом неутолимой жаждой, ладони скользят по моей обнаженной груди – к бантику.

– Да! – отвечает он. – Да!

Нет нужды касаться его, чтобы убедиться: при одной мысли об этом у него встал.

Я закрываю глаза. Вспоминаю мальчика с той вечеринки, того, кто целовал меня, кто откупорил меня там, на берегу озера, кто делал со мной то, чего и я хотела. Кто дал мне сына и помог сыну тоже стать мужчиной.

– Тогда, – говорю я, – делай что хочешь.

Дрожащие пальцы дергают за один конец. Бантик медленно распускается, так давно бывшие вместе края его помяты. Муж стонет, но едва ли сам слышит свой стон. Он просовывает палец в последнюю петлю и снова тянет. Ленточка отваливается. Опускается на кровать и там сворачивается – так я себе это представляю. Посмотреть вниз и проследить за ее падением я не могу.

Муж хмурится, потом его лицо раскрывается навстречу какому-то новому чувству – скорби или же предчувствию утраты. Моя рука взлетает – невольное движение в поисках равновесия или еще чего-то столь же ненужного – и заслоняет его образ.

– Я люблю тебя, – успеваю я сказать, – больше, чем ты можешь себе представить.

– Нет, – говорит он, но я уже не знаю, на что он отвечает.

Если вы читаете эту историю вслух, сейчас вы, быть может, гадаете, было ли то место, которое прикрывала моя ленточка, влажным от крови и ранок или же гладким, бесполым, как промеж ног у куклы.

Боюсь, я не сумею удовлетворить ваше любопытство, потому что сама не знаю. Прошу прощения и за эти вопросы, и за прочие, и за отсутствие ответов.

Мой вес смещается, и сила тяготения одолевает меня. Лицо мужа валится куда-то вбок, и я вижу потолок, затем стену позади меня. Отделившаяся голова падает позади шеи, скатывается с кровати. Я снова одинока – более одинока, чем когда-либо прежде.

Инвентаризация

Одна девочка. Мы лежим рядом на пахнущем плесенью коврике в подвале ее дома. Ее родители наверху, мы наврали им, что смотрим «Парк Юрского периода». «Я папа, а ты мама», – сказала она. Я задрала рубашку, она задрала свою, мы просто разглядывали друг друга. Сердце трепетало пониже пупка, но я боялась косиножек и что ее родители нас застигнут. «Парк Юрского периода» так и не посмотрела и теперь уж, наверное, никогда не посмотрю.

Один мальчик, одна девочка. Мои друзья. Мы пили ворованные коктейли из вина и фруктового сока в моей комнате, на моей широченной кровати. Смеялись, болтали, передавали друг другу бутылки. «Что мне в тебе нравится, – сказала девочка, – это твои реакции. Ты так забавно реагируешь на все. Как будто все ужасно важно». Мальчик кивнул, подтверждая. Она уткнулась лицом мне в шею и сказала: «Вот так!» – прямо в кожу. Я засмеялась. Я нервничала, была возбуждена. Как будто я – гитара, кто-то подкручивает колки и мои струны натягиваются все туже. Они щекотали ресницами мою кожу и дышали мне в уши. Я стонала, извивалась, долгие минуты зависала на самом краю – вот-вот кончу – хотя никто не касался меня там, даже я.

Два парня, одна девушка. Один из них – мой бойфренд. Его родители уехали из города, так что мы устроили вечеринку у него дома. Мы пили водку с лимонадом, и он поощрял меня заняться сексом с девушкой его друга. Мы осторожно поцеловались и на том остановились. Потом мальчики занялись друг другом, а мы смотрели на них долго, скучали, но были слишком пьяны, чтобы встать. Мы уснули в гостевой спальне. Когда я проснулась, мочевой пузырь у меня был твердый, словно кулак. Я побрела вниз, в прихожую, и увидела, что кто-то пролил на пол водку с лимонадом. Я попыталась это отмыть. Смесь разъела полировку на мраморе. Несколько недель спустя мать моего бойфренда нашла мое белье у него под кроватью и вручила ему – постиранное, без единого слова. Удивительно, до чего я теперь скучаю по тому цветочному, химическому запаху чистого белья. Только и думаю – как не хватает кондиционера для белья.

Один мужчина. Высокий, худой. Такой тощий, что видны были тазовые кости, почему-то это казалось мне сексуальным. Серые глаза. Ироничная улыбка. Я была знакома с ним почти год, с прошлого октября, мы столкнулись на вечеринке в Хэллоуин (я без костюма, он был одет Барбареллой[2]). Мы пили у него в квартире. Он нервничал и решил сделать мне массаж. Я нервничала и потому разрешила. Он долго гладил мою спину. Он сказал: «Руки начинают уставать». Я сказала: «А» – и повернулась к нему. Он поцеловал меня, кололась щетина. От него пахло дрожжами и верхними нотами дорогого одеколона. Он лег на меня, и мы долго целовались. Все внутри меня сжималось – приятно. Он спросил, можно ли потрогать мою грудь, и я сжала его пальцы вокруг нее. Я сняла рубашку и почувствовала, как будто капля воды скользнула вверх по хребту. Я поняла – это происходит, происходит по-настоящему. Мы оба сели, разделись. Он натянул презерватив и взгромоздился на меня. Больно было – как никогда в жизни. Он кончил, а я нет. Когда он вышел из меня, презерватив был окровавлен. Он снял его и выбросил. Пульс стучал повсюду. Мы спали на слишком узкой кровати. Наутро он настоял – отвез меня в общежитие. У себя в комнате я разделась догола и завернулась в полотенце. От меня все еще пахло им, нами обоими вместе, и я хотела еще. Чувствовала себя отлично – как взрослый человек, у кого бывает секс, у кого есть своя жизнь. Соседка по комнате спросила, как это было, обняла меня.

Один мужчина. Бойфренд. Не любил презервативы, спросил меня, принимаю ли я таблетки, и все-таки вытащил заранее. Так противно.

Одна женщина. Что-то вроде постоянно-непостоянной подружки. Сокурсница на «организации компьютерных систем». Длинные темные волосы до ягодиц. Такая мягкая, я не ожидала. Я хотела поласкать ее там языком, но она слишком нервничала. Мы целовались, ее язык проник в мой рот, а после того, как она ушла, я дважды кончила в прохладной тишине своей квартиры. Два года спустя мы занялись сексом на гравийной крыше здания, где был мой офис. Под нашими телами, четырьмя этажами ниже, мой код продолжал компилироваться перед пустым креслом. Когда мы завершили, я подняла голову и заметила мужчину в костюме: он наблюдал за нами из окна соседнего небоскреба, рука его пряталась в ширинке.

Одна женщина. Круглые очки, рыжие волосы. Не помню, где мы познакомились. Мы обкурились, трахались, и я случайно уснула, а моя рука так и оставалась в ней. Мы проснулись перед рассветом и прошлись по городу к круглосуточной столовой. Моросил дождик, пока мы добрались, ноги в сандалиях онемели от холода. Мы ели оладьи. Кофе в кружках на донышке. Мы оглянулись в поисках официантки, а она смотрела срочные новости, старенький телевизор свисал с потолка. Она прикусила губу, кофейник накренился у нее в руке, крошечные коричневые капли падали на линолеум. На наших глазах диктор исчез с экрана и появился список симптомов вируса, который разгулялся в одном штате от нас, в Северной Калифорнии. Вернувшись на экран, диктор повторил, что воздушные рейсы отменены, границы штата закрыты и распространение вируса, по-видимому, удается сдержать. Наконец официантка подошла к нам, вид у нее был растерянный. «У вас там родные?» – спросила я, и она кивнула, глаза налились слезами. Мне стало стыдно, что я вообще ее о чем-то спрашивала.

Один мужчина, я встретила его в баре за углом моего дома. Мы целовались на моей постели. От него пахло кислым вином, хотя пил он водку. Мы занялись сексом, но он обмяк на полдороге. Мы еще целовались. Он хотел полизать меня там, но я не захотела. Он рассердился и, уходя, хлопнул сетчатой дверью так, что полочка со специями сорвалась с гвоздя и грохнулась на пол. Мой пес нажрался мускатного ореха, и пришлось насильно скормить ему соль, чтобы его вырвало. На адреналине я принялась составлять список животных, какие у меня были – всего семь, включая двух бойцовых рыбок, одна умерла через неделю после другой, когда мне было девять – и список пряностей для фо. Гвоздика, корица, звездчатый анис, кориандр, имбирь, стручки кардамона.

Один мужчина. На шесть дюймов ниже меня. Я рассказала, что сайт, на который я работала, быстро терял клиентов – в пору эпидемии никому не требуются оригинальные советы по фотосъемке – и в то утро меня уволили. Он заплатил за мой ужин. Сексом мы занимались в его машине, потому что он снимал квартиру вдвоем с соседом, а я не могла в тот момент находиться у себя дома. Он сунул руку в мой лифчик, руки у него были идеальные, неебически идеальные, и мы рухнули на узюсенькое заднее сиденье. Я впервые за два месяца кончила. Я позвонила ему на следующий день и оставила сообщение, что мне было хорошо и я была бы рада повидаться еще раз, но он так и не перезвонил.

Один мужчина. Зарабатывал на жизнь тяжелым трудом. Не могу припомнить, как именно. На спине у него была татуировка – боа-констриктор и латинское изречение с ошибкой. Он был сильный, мог поднять меня, прижать к стене и трахать, ничего ошеломительнее в жизни моей не бывало. Мы так переломали рамы нескольких картин. Он пустил в ход руки, а я бороздила ногтями его спину, и он спросил, кончу ли я ради него, и я сказала: «Да, да, я кончу для тебя, да, кончу!»

Одна женщина. Светлые волосы, резкий голос, подруга подруги. Мы поженились. Я до сих пор не вполне разобралась, была ли я с ней потому, что хотела этого, или потому, что испугалась того, чем начали заражаться все вокруг. За год отношения прокисли. Мы орали чаще, чем занимались сексом, и даже чаще, чем говорили. Однажды вечером мы поругались, я плакала. Потом она спросила меня, хочу ли я трахаться, и разделась прежде, чем я успела ответить. Я-то хотела вытолкнуть ее из окна. Мы занялись сексом, я ударилась в слезы. Когда все закончилось и она принимала душ, я сложила чемодан, села в свою машину и уехала.

Один мужчина. Полгода спустя, я в постразводном тумане. Встретила его на похоронах последнего из членов его семьи. Я была в трауре, он в трауре. Мы занимались сексом в пустом доме, где прежде жил его брат, с женой, с детьми – все умерли. Мы трахались в каждой комнате, и в коридоре тоже, там не получалось изогнуться и приподнять бедра на твердом деревянном полу, и я помогла ему кончить рукой перед пустой кладовкой для постельного белья. В хозяйской спальне я оседлала его и поймала свое отражение в трельяже, свет был выключен, луна серебрила нашу кожу, и, кончив в меня, он произнес: «Прости, прости». Неделю спустя он умер – от собственной руки. Я уехала из города – на север.

Один мужчина. Снова тот, сероглазый. Столько лет прошло. Он спросил меня, как я жила, и я рассказала ему одно, а другое не рассказала. Не хотела плакать перед тем, кому отдала свою девственность. Почему-то это казалось неправильно. Он спросил меня, многих ли я потеряла, и я ответила: «Маму, соседку по комнате со времен колледжа». Я не стала говорить, что нашла маму мертвой и после этого три дня озабоченные доктора проверяли мои глаза, ожидая появления первых симптомов, и о том не рассказала, как я ухитрилась удрать из карантина.

– Когда я повстречал тебя, – сказал он, – ты была так чертовски юна.

Его тело было знакомым, но и чужим. Он стал лучше, и я тоже лучше. Когда он вышел из меня, я была уверена, что увижу кровь, но, разумеется, откуда ей взяться. Он стал красивее за эти годы, стал внимательнее. Над раковиной в ванной я расплакалась – неожиданно для самой себя – и пустила воду, чтобы он не услышал, как я плачу.

Одна женщина. Брюнетка. Раньше служила в центре профилактики заболеваний. Я познакомилась с ней на районном собрании, где нас учили, как запасать еду и что делать, если вирус преодолеет полосу заграждения в нашем квартале. Я не спала с женщинами после моей жены, и, когда она приподняла рубашку, я осознала, как стосковалась по груди, по влажности и мягким губам. Она хотела член, и я ее удовлетворила. Потом она водила пальцем по вмятинам, оставшимся на моей коже от упряжи, и призналась, что никому пока не удалось создать вакцину. «Но чертова хрень передается лишь при физическом контакте, – сказала она. – Если б люди всего лишь держались подальше друг от друга…» Она смолкла. Свернулась рядом со мной, и мы задремали. Когда я проснулась, она ублажала себя фаллоимитатором, и я притворилась, будто сплю.

Один мужчина. Он приготовил для меня обед у меня на кухне. Овощей из моего огорода осталось мало, но он сделал что мог. Попытался кормить меня с ложки, но я отняла ее. На вкус еда была неплоха. Свет выключился – в четвертый раз за неделю – и мы ели при свечах. Неизбежная, нежеланная романтика. Он коснулся моего лица, когда мы трахались, и сказал, что я красива, а я слегка дернула головой, уклоняясь от его пальцев. Когда он сделал это во второй раз, я закрыла ему рот ладонью и велела заткнуться. Он сразу кончил. Я не отвечала на его звонки.

Когда радио сообщило, что вирус добрался до Небраски, я поняла, что пора двигаться на восток, и так и сделала. Я покинула сад, клочок земли, где похоронен мой пес, сосновый стол, за которым я нервозно составляла списки: названия деревьев и кустов на «к» – клен, каштан, калина, крыжовник, канадская сосна, кедр; штаты, где я жила – Айова, Индиана, Пенсильвания, Виргиния, Нью-Йорк – оставляя не подлежащий прочтению хаос букв на мягкой древесине. Я прихватила свои сбережения и арендовала коттедж возле океана. Прошло несколько месяцев, и хозяин дома, проживавший в Канзасе, перестал обналичивать мои чеки.

Две женщины. Беженки из западных штатов, они гнали вперед и вперед, пока их автомобиль не сломался в миле от моего коттеджа. Они постучали в мою дверь и остались у меня на две недели, пока мы пытались сообразить, как отремонтировать их авто. Однажды вечером мы выпили вина и заговорили о карантине. Ручку генератора надо было вращать, и одна женщина вызвалась делать это. Другая подсела ко мне, ее ладонь скользнула по моему бедру. В итоге мы мастурбировали, каждая сама с собой, и целовали друг друга. Тем временем генератор заработал, электричество включилось. Вернулась вторая женщина, и ночь мы провели втроем в постели. Я просила их остаться, но они спешили в Канаду: считалось, что там безопаснее. Они готовы были взять меня с собой, но я пошутила, что охраняю рубежи Соединенных Штатов. «Какой это штат»? – спросила одна из них, и я ответила: «Мэн». Они поочередно поцеловали меня в лоб и окрестили «защитницей Мэна». После их отъезда я редко включала генератор, предпочитая проводить время в темноте, при свечах. Бывший владелец коттеджа доверху набил ими кладовку.

Один мужчина. Нацгвардеец. Когда он появился у меня на пороге, я подумала, он пришел меня эвакуировать, но оказалось, он дезертир. Я предложила ему переночевать, он поблагодарил. Я проснулась оттого, что в горло мне упирался нож, а рука сжимала мою грудь. Я сказала ему, что в такой позе секса у нас не получится. Он позволил мне встать, и я толкнула его на книжный шкаф, вырубила напрочь. Я оттащила его тело на берег, покатила в полосу прибоя. Он очнулся, отплевываясь от песка. Я ткнула в него ножом и велела идти, идти, не останавливаясь: обернется – я его прикончу. Он повиновался, и я следила, пока он не превратился в пятно тьмы на серой полосе песка, а потом в ничто. После него я год никого не видела.

Одна женщина. Руководительница секты, за ней влеклось стадо из пятидесяти человек, все в белом. Я заставила их выждать три дня у границы моего участка, а потом, проверив глаза, разрешила им остаться. Они разместились вокруг коттеджа – на лужайке, на пляже. У них были с собой припасы, требовалось только место, где приклонить голову, как выразилась их руководительница. Она казалась похожей на колдунью в своих необычных одеждах. Настала ночь. Мы с ней кружили по лагерю босиком, отблески и тени от пламени костра играли на ее лице. Мы дошли до кромки воды, и я указала рукой во тьму, на крохотный остров, который она не могла рассмотреть. Она вложила свою ладонь в мою. Я приготовила ей выпивку – «более-менее самогон», пояснила я, вручая ей стакан – и мы сели за стол. Снаружи доносился смех, там играла музыка, дети скакали в волнах. Женщина выглядела измотанной. Она моложе, чем кажется, поняла я, но такая работа ее состарила. Она отхлебнула спиртное, поморщилась.

– Мы так долго шли, – сказала она. – Останавливались ненадолго, где-то возле Пенсильвании, но вирус настиг нас, когда наш путь пересекся с другой группой. Забрал двенадцать человек, прежде чем нам удалось уйти от него.

Некоторое время мы целовались взасос, сердце билось у меня в пизде. Ее вкус – дым с медом. Эта группа оставалась четыре дня, пока руководительница, проснувшись, не заявила, что видела во сне знамение и им пора двигаться дальше. Она звала и меня. Я попыталась представить, как иду с ней, а ее малое стадо бредет за нами, словно дети. И отказалась. Она оставила подарок у меня на подушке: оловянного кролика размером с мой большой палец.

Один мужчина. Лет двадцати, не больше, длинные каштановые волосы. Он шел пешком целый месяц. Выглядел вполне ожидаемо: запуганный. Без надежды. Когда мы занялись сексом, он был почтителен и слишком нежен. После того как мы умылись, я накормила его консервированным супом. Он рассказал, как шел через Чикаго, прямо через город, а там какое-то время спустя перестали уже и трупы хоронить. Ему пришлось наполнить стакан заново, прежде чем он смог продолжить.

– После этого, – сказал он, – я обходил города.

Я спросила, далеко ли еще вирус, и он сказал, что не знает.

– Как тут тихо, – заметил он, меняя тему.

– Никакого транспорта, – откликнулась я. – Никаких туристов.

Он плакал, плакал, я обнимала его, пока он не заснул. На следующее утро я проснулась – а он уже ушел.

Одна женщина. Намного старше меня. Пока она ждала, чтобы прошли три дня, она медитировала на песчаной дюне. Когда я проверила ее глаза, я заметила, что они зеленые, как морское стеклышко. Волосы на висках у нее поседели, а от ее смеха радость скакала по лесенке моего сердца. Мы устроились в полумраке эркера, и все происходило неспешно. Она оседлала меня, и, когда она меня поцеловала, пейзаж за окном сморщился и искривился. Мы пили и гуляли вдоль берега, влажный песок бледным ореолом окружал наши стопы. Она рассказывала о своих детских, подростковых драмах, как сразу после переезда в другой город пришлось усыпить ее кота. Я рассказывала, как нашла свою мать, рассказывала про мой рискованный путь через Вермонт и Нью-Гемпшир, и как никогда не стихает прибой, и про мою бывшую жену.

– Что произошло? – спросила она.

– Просто у нас ничего не получилось, – ответила я.

Я рассказала о мужчине в пустом доме, и как он плакал, и как сперма серебрилась у него на животе, и как я могла бы пригоршнями черпать отчаяние из воздуха этого дома. Мы вспоминали рекламные песенки обеих наших юностей и ту – сети итальянских джелатерий, куда я долгими летними вечерами, разморенная жарой, ходила есть мороженое. Не помню, когда я в последний раз столько улыбалась. Она осталась. Новые беженцы проходили через коттедж, мимо нас, последнее прибежище перед границей, мы кормили их и играли с их детьми. Утратили осторожность. В тот день я проснулась, и воздух изменился, я поняла, что это надвигалось уже давно. Она сидела на диване. Она встала ночью и заварила чай. Но чашка опрокинулась, лужица стыла, и я узнала симптомы, о которых твердили телевизор и газеты, потом листовки и радио, а потом глухие голоса у костра. Ее кожа сделалась темно-лиловой, как разлитой синяк, белки глаз в красных прожилках, кровь сочится из-под ногтей, кончики пальцев опухли. Горевать некогда. Я проверила свое отражение в зеркале – белки пока чистые. Сверилась со списком необходимых вещей, взяла рюкзак и палатку, спустилась к лодке и стала грести к острову – к этому острову, где я запасала еду с тех пор, как обосновалась в коттедже. Я попила воды, поставила палатку и начала составлять списки. Все мои учителя, начиная с подготовительного класса. Все работы, какие у меня были. Все дома, где я жила. Все люди, кого я любила. Все люди, кто, вероятно, меня любил. На следующей неделе мне исполнится тридцать. Ветер задувает песок мне в рот, в волосы, в >щель между левым и правым листком блокнота, а море – хмурое, беспокойное. За ним я вижу коттедж, пятнышко на далеком берегу. Мне все кажется, я вижу, как вирус расцветает на горизонте подобно восходу солнца. Я понимаю: земля продолжит вращаться, даже избавившись от людей. Может быть, чуть быстрее.

Матери

Вот она, стоит на крыльце, соломенные волосы да опухшие суставы, на губе трещина, словно женщина эта – земля, никогда не знавшая дождя. На руках у нее младенец – бесполый, красный, никаких звуков не издает.

– Злючка! – говорю я.

Она целует младенца в ухо и вручает мне. Я поеживаюсь, когда она тянет руки, но все же беру. Младенцы – тяжелее, чем кажутся.

– Она твоя, – говорит Злючка.

Я смотрю на младенца, который глядит на меня широко раскрытыми глазами, мерцающими, как японские жуки. Ее пальчики ловят невидимые пряди волос, острые ноготки вонзаются в ее кожу. Чувство охватывает меня – чувство глубиной в одно пиво, чувство хватит-сучить-ногами-когда-ловушка-захлопнулась. Я снова смотрю на Злючку:

– То есть как это моя?

Злючка смотрит на меня так, словно я непроходимо тупа, или, может быть, издеваюсь над ней, или и то и другое.

– Я была беременна. Вот малышка. Она твоя.

Мозг спотыкается об эту фразу. Вот уже несколько месяцев голова моя как в тумане. Непрочитанная почта скапливается на кухонном столе, одежда свалена гигантской горой на моем прежде безупречном полу. Матка сжимается, недоумевая, протестуя.

– Слушай, – говорит Злючка, – это всё, что я могу сделать. Больше я ничего не могу. Ясно?

Я соглашаюсь, но как-то неправильно следовать за ней путем такой логики. Опасно.

– Ты можешь сделать столько, сколько можешь, – повторяю я на всякий случай.

– Именно, – подтверждает Злючка. – Если малышка плачет, она может быть голодна, или хочет пить, или сердится, или капризничает, или ей плохо, или спать хочется, или испугалась чего-то, или заревновала, или она что-то затеяла, но все пошло вкривь и вкось. Так что тебе придется разобраться с этим, когда оно случится.

Я смотрю на малышку, она пока не плачет. Она сонно моргает, и я ловлю себя на мысли: не так ли мигали и динозавры до того, как сгорели и обратились в прах. Малышка расслабляется – прибавив от этого в весе еще сверх того, что мне казалось возможным – и пристраивает голову между моих грудей. Она даже чуть приоткрывает губы, словно думает, что сможет пососать молока.

– Я не твоя мама, крошка, – говорю я. – Я не могу тебя кормить.

Я настолько ею загипнотизирована, что упускаю звук уходящих шагов, щелчок, с которым захлопывается в машине дверь. Но вот Злючка уехала, и впервые я не осталась одна после того.

Вернувшись в дом, я соображаю, что даже не знаю имени малышки. На полу небольшая сумка с одеждой, не помню, как она тут появилась. Я иду в кухню, опускаюсь в просевшее плетеное кресло. Мне представляется, что кресло может сломаться под моим весом (с малышкой на руках), я встаю и прислоняюсь к кухонной стойке.

– Привет, малышка, – говорю я малышке.

Ее губы вновь приоткрываются, и она фиксирует взгляд на моем лице.

– Привет, малышка. Тебя как зовут?

Малышка не отвечает, но и не плачет, и это меня удивляет. Я ведь чужая. Она меня прежде никогда не видела. Если заплачет, это ожидаемо, на то есть причины. Однако что же значит, что она так и не заплакала? Она испугана? Испуганной она не выглядит. Возможно, младенцам ужас неведом.

Выглядит так, словно что-то обдумывает.

Запах у нее чистый, но химический. С примесью чего-то молочного, телесного и кислого, как будто что-то пролилось. Нос у нее слегка подтекает, и она не пытается его утереть.

Грохот, пронзительный вопль. Я подскакиваю. Малышка вытянула руку и ухватила банан в миске с фруктами, опрокинув с полдюжины груш. Твердые груши раскатились, перезрелые лопнули. Вот теперь у малышки испуганный вид. Она воет. Я целую родничок на ее младенческом черепе и несу малышку в соседнюю комнату.

– Ш-ш-ш, малышка.

Рот ее – бездонная пещера, свет и мысль и звук проваливаются туда без возврата.

– Ш-ш-ш, малышка!

Почему Злючка не сказала мне ее имя?

– Ш-ш-ш, маленькая, ш-ш-ш. – Голова пульсирует от этого звука. Одинаковые слезы ползут по обеим половинам ее лица от глаза к уху, словно это изображение плачущего младенца, а вовсе не младенец. – Ш-ш-ш, маленькая, ш-ш-ш.

Проворный ветерок вздымает на улице пыль, сетчатая дверь распахивается. Я подскакиваю. Младенец визжит.

Когда Рут и Дэвид венчались, для них служили длинную мессу на латыни. Лицо Рут скрывала вуаль, а подол волочился по полу, когда она шла к алтарю. Море шляпок и вуалей над высокими женскими прическами – по просьбе брачующихся. Прекрасная старинная служба, соединившая их с тысячелетней традицией.

На приеме рядом со мной прошла женщина в широком поясе, как под смокинг. Я сразу встревожилась, не чавкаю ли. Поначалу я ее почти не заметила – в толпе родни и друзей приняла за худенького мужчину – однако высокие скулы и женственная манера стоять, скрестив ноги на невидимой линии, проходящей по полу, выдали ее. Я наблюдала за ней, пока праздник продвигался к концу – тосты, танец маленьких утят, двенадцатилетняя кузина Рут оскандалилась, опрокинувшись задницей на пол и потянув за собой отца – а когда танцплощадка слегка расчистилась, эта женщина вышла под белые рождественские лампы, обернутые в муслин, подняла воротник, закатала накрахмаленные рукава и начала танцевать.

Я часто слышала, что свадьбы для того и придуманы, чтобы пробуждать в женщинах желание, и тогда впервые это увидела. Она двигалась с суровой мужской сдержанностью, так гордо, я не могла больше ни на кого смотреть. Увлажнилась. Чувствовала себя неправильно, слишком жарко, непонятный голод.

Когда она приблизилась ко мне, сердце замерло. Она закружила меня, как умелый партнер в свинге – уверенно, властно. Я перестала сдерживаться и расхохоталась. Земное притяжение исчезло.

Потом мы танцевали так медленно, почти стояли на месте. Она склонила голову к моему уху.

– Таких красивых рук, как у тебя, мне видеть не доводилось, – сказала она.

Я позвонила ей два дня спустя. Никогда прежде я не верила так твердо в любовь с первого взгляда, в судьбу. Она засмеялась на том конце провода, что-то внутри меня треснуло, разошлось и впустило ее.

–

Меня беспокоит, все ли у младенца в порядке с головой, она похожа на подгнивший плод. Я заметила это сейчас, посреди бескрайней пустыни крика. Словно вмятинка на персике, куда можно воткнуть большой палец, не задавая вопросов, даже не поздоровавшись. Я такого не сделаю, но хочу, и позыв настолько силен, что я поспешно укладываю малышку. Она орет громче. Я беру ее и прижимаю к себе, шепча: «Я люблю тебя, крошка, я не сделаю тебе больно», но первое неправда, и второе тоже может быть неправдой, хотя тут я не уверена. Меня должно было бы охватить желание защищать малышку, но я способна думать только об этом мягком местечке, том, где я могла бы повредить ей, если бы попробовала, где я могла бы причинить ей боль, если б захотела.

Через месяц после нашей встречи Злючка, сидя на мне верхом, набила стеклянную чашу, аккуратно примяла траву пальцем. Когда она поднесла зажигалку и вдохнула, ее тело содрогнулось вдоль невидимого изгиба, дым стал выползать из ее рта лапа за лапой – животное.

– Я никогда прежде такого не делала, – сказала я ей.

Она протянула мне бонг, ладонью обхватила чашу. Я вдохнула, что-то потекло в трахею, я так сильно закашлялась – думала, до крови.

– Попробуем так, – сказала Злючка. Набрала полный рот и прижалась губами к моим губам, наполнила мои легкие головокружительным дымом.

Я приняла его, весь целиком, желание пронзило меня насквозь. Когда мы расслабились рядом, я почувствовала, как вся я освобождаюсь и разум отступает куда-то в точку за левым ухом.

Она показывала мне места, где жила раньше, а я была под таким кайфом, что предоставила ей вести меня за руку, словно ребенка, а потом мы зашли в Бруклинский музей, и там был длинный стол, края не видать, и такие цветочные, сексуальные блюда, посвященные Богине-матери – Вирджинии Вулф. Мы побывали в Маленькой России, потом в аптеке, потом на пляже, а я чувствовала только ее руку и теплые прикосновения песка к стопам.

– Хочу тебе кое-что показать, – сказала она и повела меня по Бруклинскому мосту как раз перед закатом.

Мы провели там несколько дней. Ездили в Висконсин посмотреть на Джеллимена[3], а он, как выяснилось, мертв. Мы развернулись и поехали к океану, на остров у побережья Джорджии.

Мы плавали в воде, теплой, как суп. Я держала ее, и, в невесомости волн, она держала меня.

– Океан, – сказала она, – огромная лесба. Я уж чувствую.

– Но не из истории, – подхватила я.

– Нет, – согласилась она. – Только из времени и пространства.

Я подумала над ее словами. Ноги слегка, ножницами, разрезали воду. На губах появился вкус соли.

– Да, – сказала я.

Вдали в океане выкатились серые горбики. Мне представилось – акулы, наши превращенные в фарш тела.

– Дельфины, – выдохнула она, и стало так.

Мы окунулись с головой. Она была намного старше меня, но почти никогда об этом не напоминала. На людях она совала руку мне в пах, поднимаясь все выше, рассказала мне самое страшное о себе и просила, чтобы я тоже ей рассказала. Я чувствовала, как она опалила время моей жизни, сплавилась с ним, неизменная, как Помпеи.

Она толкала меня на кровать и садилась сверху, упираясь в меня, в мои бедра. И я позволяла ей быть там, хотела, чтобы она была там, чувствовать ее вес. Мы срывали с себя одежды, потому что они казались лишними между нами. Я смотрела на ее гладкую бледную кожу, розовый обморок – ее половые губы – целовала ее в рот так, что землетрясение сдвигало во мне тектонические плиты, и думала: слава богу, мы не можем сделать ребенка. Потому что она сжимала внутри меня что-то, что переносило меня из ее постели, от ее рта, от ее пизды, от ее углов, тихого голоса – прямиком в мою первую семейную фантазию, наш первый совместный сон наяву: кафе на Кирквуд, мы утираем маленькие мягкие крошки ньокки с дрожащего подбородка малышки, нашей малышки. Мы там шутили и называли ее Мара, обсуждали ее первые слова, забавные волосики, дурные привычки. Мара, девочка. Мара, наша девочка.

Снова в постели Злючки, в хорошей постели, она сует в меня руку, я поддаюсь, она движется, я раскрываюсь, и она кончает, ни разу не дотронувшись до себя, а я в ответ лишаюсь дара речи. Я думала: слава богу, мы не можем сделать ребенка. Мы можем трахаться безоглядно, бесконечно, кончать друг в друга без презервативов и таблеток, без страха и тщательного выбора подходящих дней, не прислоняясь к раковине в ванной, чтобы разглядеть эту дурацкую белую палочку теста. Слава богу, мы не можем сделать ребенка. И она говорила: «Кончай со мной, кончай в меня», слава богу, мы не можем сделать ребенка.

Мы сделали ребенка. Вот она.

Мы любили, и я мечтала о нашем будущем. Дом посреди лесов Индианы. Старая часовня, когда-то вмещавшая стайку монахинь – монахини молились, прижимаясь друг к другу плечами, принимали обеты, называли друг друга сестрами. Каменные стены. Высохшая известка крошится, отсырев. Узкие тропы вьются через старые сады, через новый сад, где мы взрыхлили землю и сунули в нее всякое, что будет расти, если о нем заботиться. Большой круг витражного окна, с меня ростом, изображает кровоточащее сердце нежными осколками дымчато-розового стекла, две панели от старости пошли трещинами.

Дальше кухня с темными деревянными шкафчиками, они открываются и предъявляют бокалы на высоких ножках, тиковые ящики, полные помутневшего столового серебра, печь, уставленная двадцатигаллонными котелками и сковородками, коллекция из шести дюжин кружек, которые мы собирали годами, сочтя их красивыми или же забавными, стопки тарелок с надколотыми краями, достаточно для большой компании, какая у нас никогда не водится. Рядом маленький столик с пустой плетеной корзиной, несколько прочных некрашеных стульев и сверкающие под окном ряды стеклянных банок, этикетки сорвали, слои клея соскребли упорным пальчиком, все планировали использовать заново.

Позади стола – алтарь, свечи горят за Билли Холидей, Уиллу Кэсер, Гипатию и Пэтси Клайн. Рядом старый пюпитр, на котором прежде лежала Библия, а теперь – старый справочник по химии, превращенный в Книгу Лилит. На его страницах мы ведем собственный литургический календарь: святая Клементина и все путницы; святые Лорена Хикок и Элеонора Рузвельт, летом им подносили голубику, символизирующую сапфировое кольцо[4]; возжигание свечей святой Джульетте с мятными леденцами и темным шоколадом; празднество поэтов, когда над грядками латука декламируют Мэри Оливер, а Кей Райан – над блюдом уксуса и растительного масла, Одри Лорд над огурцами, Элизабет Бишоп над морковинами; Вознесение Патриции Хайсмит, празднуемое с улитками в расплавленном сливочном масле с чесноком и со страшилками у осеннего костра; Успение Фриды Кало – костюмы и автопортреты; Сретение Ширли Джексон, зимний праздник, начинающийся на рассвете и заканчивающийся на закате азартной игрой, где в ход идут выпавшие молочные зубы и камешки. Некоторые с их собственными книгами – старшие и младшие арканы нашей скромной религии.

В холодильнике: маринованные огурцы и зеленые бобы – столпотворение граненых банок; два стеклянных контейнера с молоком, в одном свежее, в другом скисшее; пакет нежирных сливок; противозачаточные таблетки эпохи мужчин, которые я так и не выбросила; почти черный баклажан; банка хрена, по форме схожая с мылом; оливки, сладкие итальянские перчики, тугие, как сердечки, соевый соус, кровавые стейки, запрятанные в сухие складки бумаги, протекающие стыдливо; сырный ящичек с шариками свежей моцареллы, которые плавают в своем молочно-водяном растворе, и салями в пыльной белой оболочке – пованивает, как утверждает Злючка, спермой; сгнивший порей – отправится в компост, карамелизованный лук и шалот размером с кулак. В морозилке – пластиковые растрескавшиеся формочки для льда, лед выбухает за пределы своих ячеек; песто, сделанное из выращенного в саду базилика; тесто, которое съедят сырым вопреки предупреждениям врачей. Когда открываешь шкафчики, там все забито оливковым маслом первого отжима, еще полдюжины банок, в некоторых заросли розмарина и пухлые головки очищенного чеснока; сезамовое масло, стеклянная бутылка с ним никогда не избавляется от жирного блеска снаружи, как ни протирай ее начисто; кокосовое масло, наполовину обратившееся в восковую белую массу, наполовину – в плазму; консервы из спаржевой фасоли и грибного супа-пюре, коробочки миндаля, маленький мешочек с органическими сырыми кедровыми орехами, несвежие крекеры. На кухонной стойке яйца – коричневые, с бледной прозеленью, в крапинку, разного калибра (одно протухло, но с виду не скажешь, в этом можно убедиться, лишь опустив его в стакан воды – оно, как ведьма, не тонет).

В спальне широкая двуспальная кровать, плот посреди огромного каменного океана. На тумбочке перекатывается лампочка – если поднести ее к уху и потрясти, внутри стекла негромко задребезжит лопнувшая нить накаливания. Бусы обвивают удавками старые винные бутылки, флакончики заткнуты матовыми стеклянными пробками. А если тумбочку открыть, обнаружится – захлопни, пожалуйста. В ванной зеркало в пятнышках туши там, где Злючка почти прижимается лицом, амеба влаги от ее дыхания растет и съеживается вновь. Живешь не с женщиной, живешь внутри нее, сказал как-то отец моему брату, а я подслушала, и в самом деле, когда я гляделась в зеркало, было так, словно моргаешь изнутри ее густо обведенных глаз.

А за дверью – природа. Головокружительный, дух захватывающий собор небосвода дугой встает над деревьями, а деревья по весне в изобильной и яркой зелени – сначала сплошь почки, потом цветение. Внезапный ливень отрывает тонкие листочки от ножек и густо покрывает землю ярким ковром. В плетении ветвей птичьи детеныши – серо-розовые, словно недоваренные креветки, косточки похожи на высохшие макаронины – верещат, призывая мам.

Потом вступает в свои права ленивый гул лета, сам воздух бормочет и поет. Осы – убийцы цикад – нагоняют самых слабых, обездвиживают уколом своего жала, уносят полумертвые тельца и стеклянные крылышки вверх, вверх и прочь. Светлячки томно теплятся в темноте. Листья достигли сочной, темной зелени, деревья густо закутались сами в себя, улавливая секреты, и лишь яростный удар грома и раскаленная добела молния способны расколоть их глухой союз.

А потом осень, первая осень, наша первая осень, первое наше блюдо из тыквы, первые свитера, горелая вонь обогревателя, не вылезать из-под тяжелых одеял, запах дыма, напоминающий о том, как мне было двенадцать, я была герлскаутом и жила в палатке с девочками, которые меня терпеть не могли. Листья вспыхивают, осенние краски, словно грибок, пожирают зелень. Дожди, дожди, ковры из листьев, желтых, как одуванчики, краcных, как шкурка граната, оранжевых, как очистки моркови. Странные вечера, когда солнце долго садится, но идет дождь, и небо становится персиковым и золотым, а еще серым и лиловым, словно синяк. По утрам рощицу накрывает тончайший туман. Иногда по ночам полная кровавая Луна восходит над горизонтом и окрашивает облака, будто инопланетная заря.

А потом сухость, скукоженность, медленное приближение смерти на триллионах лучеобразных лап, зверя-зимы с идеальным пищеварением, земля обнажается так, как мы и представить не могли, деревья осиротели, стонет-завывает ветер, пахнет приближением снега. Метели ночь напролет, не подсвеченные ничем здесь, в лесах и во тьме, лишь лучом фонаря по ту сторону окна, который ловит жирные снежинки в полете, прежде чем они окажутся вне пределов досягаемости. А внутри – чешется пересохшая кожа, втираем в спины прохладный лосьон. Трахаемся, заглушая крики, прижимаясь друг к другу в коконе тепла под одеялом. Утром с трудом распахиваем дверь – два тела, укутанные, натужно пыхтящие, чтобы вырваться в мир, куда вовсе не хотят попасть. Снег превратил подробности пейзажа в сугробы, напоминая нам: храните ясность зрения; напоминая нам: всему свой черед, время уходит, когда-нибудь уйдем и мы. И на краю росчисти – Мара, крошечные ручки в варежках выглядят мультяшными, пухлая куртка застегнута доверху, воротник упирается в маленький носик, шерстяная шапка защищает тонкие темные волосы, и мы вспоминаем, что живы, что любим друг друга всегда и нравимся друг другу – почти всегда – и что женщины так же умеют являть в этот мир детей, как дышать. Мара тянет руки вперед и вверх – не к нам, к какому-то невидимому существу, голосу, тени бывшей монахини, антипризракам грядущей цивилизации, которая построит в этом лесу город, когда мы давно уже будем мертвы. Мара тянется вверх, мы подходим к ней и берем ее за руки.

Наша малышка плачет. Я прижимаю ее к себе. Она слишком мала для нашей еды, кажется мне. Слишком мала – пристроив ее у себя на бедре, я роюсь в полупустом холодильнике, отодвигая в сторону контейнеры с бархатистыми остатками пищи, консервную банку в фольге. Нашла яблочное пюре, но все мои ложки слишком велики для ее рта. Я окунаю палец в пюре и подсовываю малышке – она усиленно сосет. Я обхватываю ладонью ее макушку, целую кожу, нежную от детского масла. Малышка сопит, всхлипывает, капли пюре пузырятся на губах.

– Яйцо? – спрашиваю я.

Она чихает.

– Яблоко? Собачку? Девочку? Мальчика?

Она и вправду похожа на меня и на Злючку – мой вздернутый нос, мои темные волосы, надутые губы, ее круглый подбородок и отделенные мочки. Открытый, воющий рот – это, безусловно, Злючка. Я приказываю себе остановиться, мозг пронзает мысль о том, как опасны подобные шутки, хотя я и помню, что Злючки нет рядом, она не отложит какое-то свое занятие, чтобы выразительно приподнять бровь, а то и отругать меня за то, что говорю подобные вещи при нашей дочке, а то и запустить стаканом мне в голову.

Свободной рукой я вытаскиваю из кармана телефон и звоню. Голос Злючки отдается механическим эхом на другом конце, вырезает во мне какие-то новые пространства. Гудок. Я оставляю сообщение.

Вот что я говорю:

– Почему ты бросила ее на меня?

Вот что я хочу сказать:

– Это почти уничтожило меня, и все же нет. Это сделало меня сильнее. Ты сделала меня лучше. Спасибо тебе. Я буду любить тебя до конца времен.

Я слишком многого хотела от нее, думаю я. Требовала слишком многого. «Я люблю тебя», – шептала я во сне, шептала наяву, в ее волосы, в ее шею.

«Не обзывай меня так, пожалуйста, – напоминала я. – Я бы никогда не стала так разговаривать с тобой».

«Я хочу только тебя, клянусь», – говорила я, когда паранойя вползала в ее голос, точно зараза.

Я верю в мир, где происходят немыслимые вещи. Где любовь может обезоружить жестокость, может ее нейтрализовать, будто ее никогда и не было, или преобразить во что-то новое, более красивое. Где любовь может одолеть природу.

Малышка чем-то кормится. Не знаю чем. Но она сосет. Ее десны сжимаются, это больно, и все же я не хочу, чтобы она перестала, потому что я ее мать и ей нужно то, что ей нужно, даже если это ненастоящее. Она кусает, я вскрикиваю, но она так мала, я не могу положить ее, не кормить.

– Мара! – шепчу я.

Она смотрит на меня в упор, словно узнала свое имя. Я прижимаю губы к ее лбу, покачиваю ее взад-вперед, тихонько хватая воздух. Она настоящая, настоящая, плотная и увесистая в моих руках, пахнет чистотой, новенькая. Тут все однозначно. Она еще не девочка, не чудище и не что-то еще. Она – всего лишь малышка. Наша.

Я делаю Маре колыбель, задвинув мою кровать в угол. Строю стены из маленьких вышитых думочек. Укладываю ее.

Она снова вопит. Крик налетает неведомо откуда и продолжается бесконечно, однообразно, как морской горизонт. Не утихает, она не делает вдох, ее мечущиеся руки попадают мне в лицо, слегка царапают. Я кладу ее на кровать.

– Мара, – говорю я, – Мара, пожалуйста, пожалуйста, не надо.

А она не перестает, это длится и длится. Часами я скачу рядом с ней на кровати, вой заполняет всю комнату, я не могу его не слышать, и чистый младенческий запах сменяется чем-то докрасна раскаленным, словно горелка электрической плитки, на которой ничего нет. Я притрагиваюсь к маленьким ножкам, а она орет, я фыркаю ей в животик, а она орет, и что-то во мне ломается: я – континент, но я больше не выдержу.

Учительница в соседней туалетной кабинке услышала, как Злючка орет на меня по телефону. Я знала, что она там, видела ее высокие каблуки, расставленные на плитке пола, слышала, как она затаила дыхание, когда голос Злючки, низкий, холодный, вытек из трубки, словно газ. Учительница выждала, пока я ушла, и только потом покинула свою кабинку. В тот день в коридоре она попыталась неуклюже об этом заговорить, вертя в руках колпачок авторучки.

– Думаю, – начала она, – я вот что хочу сказать: это ненормально. Я переживаю за вас.

– Спасибо за поддержку, – ответила я.

– Я только хочу сказать, что если там всегда такой тон, то даже если вы думаете, что в этом что-то есть, нет там ничего. – Она случайно выронила колпачок, и он покатился по длинному коридору. – Дайте мне знать, если надо будет кому-то позвонить, хорошо?

Я кивнула, и она пошла прочь. Она уже скрылась за углом, а я все еще кивала.

Мара делает передышку, чтобы вдохнуть. Прошло столько времени, что небо за окном вновь подсвечено. Она опять впивается в меня, ее глаза вбирают меня целиком, весь мой стыд, и боль, истину о ее матерях, подлинную правду о них. Рывок – мои тайны утекают из меня, против моей воли. Потом снова неустанный вопль, но теперь я могу его выдержать благодаря этой драгоценной минуте передышки. Мое терпение обновилось, любовь воскресла. Если она будет давать мне передышку каждый день или почти каждый, все будет хорошо. Я справлюсь. Я смогу стать настоящей матерью.

Я глажу пальцем ее кудряшки и пою ей песенку своего детства: «У Билли была коза, была коза-егоза, с веревки стянула рубашки, наелась она до отрыжки, Билли палку схватил, козу отходил, к столбу привязал…»

Голос мой дрожит и смолкает. Девочка вращает ножками, будто крутит педали, и орет. У меня звенит в ушах, я заползаю в постель рядом с ней, ее голос заглушает мои мольбы.

Я не хочу уходить из этой комнаты. Я не хочу спать. Боюсь – если засну, потом проснусь, а Мары нет, в тишине все захватит энтропия, клетки моего тела расширятся, и я стану одно с этим воздухом. Если отвернусь, даже на миг, потом погляжу снова – а там лишь груда одеял и подушек, кровать пуста, как прежде. Сморгну – и ее тело расплывется под моими пальцами, и опять я останусь одна: недостойная, одинокая.

Я просыпаюсь – она все еще здесь. Это как будто знамение. Если она и плакала ночью, я этого не слышала. Я спала таким сном, после которого очнешься и знаешь: ты не металась в постели как чертова рыба на крючке, ты не будила меня всю долбанную ночь напролет плачем во сне, господи Иисусе, знаешь, что вела себя хорошо, тихо. Суставы мои превратились в те широкие резинки, которыми перетягивают брокколи, лицо смято: я по глупости сильно прижималась к швам лоскутного одеяла. Мара не плачет. Ее конечности ходят взад-вперед, как поршни. Глаза распахиваются и зажмуриваются: ипомеи, плотно закрывающиеся под полуденным солнцем, венерина мухоловка, широко зевающая в ответ на жару и вибрации.

Я встаю, щурюсь на утренний свет. Мара пищит. Я беру ее на руки. Она кажется тяжелее, чем накануне – такое возможно?

Как только я выхожу из ванной, она вновь начинает орать.

Мы едем на автобусе в Индианаполис. Поездка – ошеломление. Мара спит у меня на руках и не шевелится, только орет, децибелы заглушают всякую мою мысль. Тела вокруг, мятые, вонючие, не реагируют ни благодарностью на молчание, ни гневом на ор – и на том спасибо.

Выйдя из автобуса в Блумингтоне, я понимаю – я припоминаю – что настала весна. Меня соглашается подвезти добрая женщина, похожая на кого-то, кого я забыла. Мы едем по шоссе, пока я не прошу ее остановиться.

– Тут же ничего нет, – говорит она. Язык ее тела – подчеркнуто расслабленный.

Листья шуршат, как будто в ответ.

– Давайте завезу вас в город, – говорит она. – Или, может быть, надо кому-то позвонить?

Я выхожу, Мара лежит на сгибе моего локтя.

Недавно прошел дождь. Грязь облепила мои кеды, с каждым шагом ее все больше, я шагаю чудищем-гигантом, готовым растоптать город.

Там, на склоне холма, дом. Наш дом. Я узнаю витражное стекло, дымок, вьющийся из трубы, просачивающийся вверх сквозь полог деревьев. Краску на уличном столе пора освежить. Дряхлая немецкая овчарка, кожа да кости, распростерлась на крыльце, при нашем приближении радостно бьет хвостом.

– Отто, – говорю я, и Отто позволяет мне похлопать его по холке. Тычется мордой мне в ладонь, потом начисто вылизывает языком.

Дверь не заперта: мы обе, Злючка и я, доверяем нашим соседям – птицам. Внутри каменный пол.

Я узнаю шкафчики, узнаю кровать. Мара затихла у меня на руках. Она даже не извивается больше. Может быть, она потому столько плакала, что была не дома, а теперь она дома, и теперь она успокоилась. Я сажусь к столу и катаю тяжелую ручку по деревянной столешнице. Пробегаю пальцами по ряду книг вдоль стены. За книжной полкой узкая щель змеится по штукатурке, умышленная. Я дотрагиваюсь до нее кончиком пальца, прослеживаю вверх, вверх, насколько хватает моего роста. Отчасти мне хочется сдвинуть полку, заглянуть за нее, однако в этом нет надобности. Я знаю, что там.

Я вытаскиваю из холодильника и разворачиваю копченого лосося. Присматриваюсь к нему. Плоть отходит от забытых позвонков, словно больные десны от зубов. Я надавливаю пальцем на рыбу, оставляя глубокую вмятину, и что-то внутри меня удовлетворяется этим.

Я прижимаюсь щекой к волнистому стеклу окна. Отто проследовал за нами в дом и ходит за мной по пятам, тычась холодным носом в пяточку Мары. Я беру с кухонной стойки книгу рецептов, распахиваю ее. Обложка стучит по стойке. «Фасолевый салат тети Джулии», – зачитываю я. Столько укропа!

В последнюю нашу ночь Злючка швырнула меня об стену. Хотела бы я вспомнить – из-за чего. Все кажется, что контекст имеет значение. Только что она была – сплошь кости и мышцы и кожа и свет и смех, а в следующую минуту – ураган, тень накрыла ее лицо, как при затмении солнца. Там, где я врезалась головой, треснула штукатурка. Перед глазами вспыхнули искры.

– Пизда! – заорала она. – Я тебя ненавижу. Ненавижу, на хрен! Я всегда тебя ненавидела.

Я прокралась в ванную и заперла дверь. Снаружи ее удары обрушивались на стену, как град, и я включила душ, разделась, вошла в кабинку. Я – Рак. Всегда обожала воду. На миг я перенеслась туда, в леса Индианы, дождь шуршит листьями, легкая морось воскресным утром, мы спим все утро насквозь, просыпаемся лишь когда сонная Мара, еще не подросток, входит, жалуется на дурной сон, сворачивается между нами. Так будет не всегда, однажды она станет слишком взрослой и для этого, и для нас, своих старых матерей. Потом эта не-память смылась прочь, как непросохшая краска под дождем, и я снова стояла в душе, дрожала, а она снаружи, теряя меня, и невозможно было объяснить ей, что этого делать не надо. Никак ей было не объяснить, что мы так близки, мы так близки, пожалуйста, не делай этого, мы же так, на хрен, близки.

– Как ты думаешь, Мара? – спрашиваю я, повернувшись несколько раз, и прислоняюсь к стене. Я кладу ее на фамильное лоскутное одеяло, красиво расстеленное поверх широкой кровати. Хотела бы я со временем научить Мару шить такие одеяла, как шила ее бабушка и как учусь шить я. Начнем с малого. Лоскутное одеяло для младенца. Такое за одну ночь сшить можно.

Лает Отто.

Дверь приоткрывается, просовывается худая рука. Затем лицо и ярко-желтый рюкзак. Девочка лет десяти-одиннадцати – Мара, косички расплелись и болтаются. Уже такая большая, что сама ходит, такая большая, что умеет говорить. Достаточно большая, чтобы столкнуться с травлей – и дать отпор. Такая большая, что задает вопросы, на которые нет ответов, такая большая, что у нее есть проблемы, для которых нет решения. За ней – еще один ребенок, мальчик – младший братик Мары, Тристан. Помню, как он родился – так ясно, словно это случилось на прошлой неделе. Скрюченный, весь в крови, он засел где-то у меня в ребрах и слушать не слушал повитуху. Даже сейчас мой живот не такой, как прежде, после того как его стенки раздвинулись, растянулись. А Тристан будет расти – и вот он подрос, и стал ходить по пятам за Марой, и так и ходит. Она говорила, что ее это раздражает, а на самом деле была рада, я же видела, она обожала внимание. Мара и Тристан, темноволосые ребятишки. Темноволосые, как… чья-то бабушка. Возможно, моя.

За ними маячат мужчина и женщина. Оба смотрят на меня.

Женщина велит Маре отойти в сторону, мужчина обхватывает малыша Тристана поперек груди. Они спрашивают меня, кто я такая, и я отвечаю. Отто лает. Женщина окликает его, но он лает на нее, на меня и не трогается с места.

Мара, помнишь, как ты насыпала песок в глаза соседскому ребенку? Я наорала на тебя, велела надеть твое лучшее платье и идти извиняться. А ночью плакала одна в ванной, потому что ты дочь Злючки – настолько же, насколько моя. Помнишь, как ты влетела в панорамное окно и порезала руку так сильно, что нам пришлось везти тебя в ближайшую больницу на пикапе, а когда мы вернулись, Злючка попросила меня заменить заднее сиденье, потому что оно было залито кровью. Или как Тристан сказал нам, что хочет пригласить на выпускной бал мальчика, и ты обняла его за плечи – вот так? Помнишь, Мара? И твоих малышей? Твоего мужа с бородой, как у капитана Ахава, и мозолистыми руками, дом, который вы купили в Вермонте? А, Мара? Как ты поныне любишь младшего брата с яростью звезды – всепоглощающей яростью, которая иссякнет лишь со смертью одного из вас? Картинки, которые вы оба дарили нам в детстве? Твои рисунки драконов, Тристановы фотографии кукол, твои сказки о гневе, его стихи об ангелах? Химические опыты во дворе, от которых трава почернела до блеска? Ваши жизни – сытые, стабильные и, хотя странные, но не страшные? Ты помнишь? Почему ты плачешь – не плачь, не надо. Ты много плакала в младенчестве, но с тех пор стала такой выносливой.

Внутри меня – голос: ничто не привязывало тебя к ней, но ты справилась с этим, ты справилась с ними, черт тебя дери, ты с ними справилась.

Маре и ее брату я говорю: не бегайте, вы упадете, стойте, не бегайте, вы что-нибудь сломаете, не бегайте, ваша мама увидит, она увидит и очень рассердится, и она будет кричать, а мы не можем, не можем, я не могу.

Я говорю: не оставляйте кран открытым. Вы так дом затопите, нельзя этого делать, вы же обещали, что больше такого не случится. Не вздумайте затопить дом – а то счета, не вздумайте затопить дом – а то ковры, не вздумайте затопить дом, любимые мои, а то мы можем лишиться вас обоих. Мы же плохие матери, мы не научили вас плавать.

Вопиющие преступления

272 серии сериала «Закон и порядок: Спецкорпус»[5]

Первый сезон

«Расплата»

Стэйблер и Бенсон расследуют кастрацию и убийство нью-йоркского таксиста. Они выясняют, что жертва много лет назад, скрываясь от полиции, присвоила имя другого человека. Затем Стэйблер обнаруживает, что и украденное имя было украдено прежним его хозяином, и расследование приходится начинать заново. Ночью, безуспешно пытаясь заснуть, Стэйблер слышит странный шум. Глухую барабанную дробь, на две четверти. Похоже, доносится из подвала его дома. Он обследует подвал, но теперь кажется, что звук доносится снаружи.

«Одинокая жизнь»

Старой женщине становится нестерпимо одеваться в одиночестве. Самой надевать туфли – это разбивает ей сердце, снова и снова. Оставить дверь незапертой, чтобы любой сосед мог случайно зайти, показалось удачным выходом. Но выход обернулся исходом.

«Или просто похожи»

На двух несовершеннолетних моделей нападают по пути домой из клуба, насилуют и убивают. В довершение их путают с двумя другими изнасилованными и убитыми несовершеннолетними моделями, которые по удивительному стечению обстоятельств оказываются их близнецами, и в итоге обе пары хоронят под чужими надгробьями.

«Истерия»

Бенсон и Стэйблер расследуют убийство молодой женщины, которую поначалу приняли за проститутку – последнюю в длинной цепи связанных друг с другом жертв. «Ненавижу этот проклятый город», – говорит Бенсон Стэйблеру, утирая глаза салфеткой из кулинарии. Стэйблер закатывает глаза и заводит машину.

«Охота к перемене мест»

Старая прокурорша укладывает волосы щипцами перед судом – как мама учила. Проиграв дело, она складывает в чемодан три смены одежды и садится в машину. Звонит по мобильнику Бенсон: «Извини, подруга. Я уезжаю. Когда вернусь – пока об этом и не думаю». Бенсон просит ее остаться. Старая прокурорша выбрасывает мобильник на асфальт и выруливает на дорогу. Проезжающее мимо такси давит телефон вдребезги.

«Проклятье второго курса»

Во второй раз баскетбольная команда покрывает убийство, но теперь тренер решил, что с него хватит.

«Выродок»

В Центральном парке находят мальчишку, которого, видимо, никто никогда не любил. «У него по всему телу муравьи ползали, – говорит Стэйблер. – Муравьи!» Два дня спустя Стэйблер и Бенсон арестовывают учителя – уж тот-то, как выяснилось, мальчика любил, даже чересчур.

«Преследователь»

Бенсон и Стэйблеру запрещено делать зарубки на мебели в полицейском участке, поэтому они разработали собственную домашнюю систему. На изголовье кровати Бенсон – восемь отметин вдоль изогнутого дубового края, словно позвонки. На кухонном стуле Стэйблера их девять.

«Игрушки»

Потихоньку от Стэйблера Бенсон вытаскивает из багажника пакет со сгнившими овощами. Она выбрасывает его в мусорный контейнер, пакет шлепается о пустое дно – тяжелый, влажный звук – и лопается, как утопленник, выловленный из Гудзона.

«Завершение»

«Это было внутри меня, – говорит женщина, терзая соломинку для коктейля, сминая ее, как испорченный аккордеон. – А теперь это не во мне. И пусть так и остается».

«Дурная кровь»

Стэйблер и Бенсон никогда не забудут то дело, когда разгадка преступления оказалась настолько хуже самого преступления.

«Поэма о русской любви»

Мать приводят к присяге, новая прокурорша просит ее назвать свое имя. Она закрывает глаза, мотает головой, раскачивается взад-вперед на стуле. Начинает петь песенку – тихо, почти про себя, не на английском, слоги летят из ее рта, как дым. Прокурорша оглядывается на судью, но тот уставился на свидетельницу, и взгляд его расплывается, словно он потерялся в лесу своей памяти.

«Разоблаченная»

Голая, беременная, утратившая память женщина блуждает в центре города. Ее арестуют за непристойное обнажение.

«Ограничения»

Стэйблер обнаруживает, что даже город Нью-Йорк имеет границы.

«Право»

«Вы не имеете права так со мной обращаться! – кричит мужчина, которого ведут к месту для свидетелей. – Вы что, не знаете, кто я?» Прокурорша прикрывает глаза. «Сэр, мы всего лишь просим вас подтвердить то, что вы сказали в полиции: вы видели, как с места преступления уехала синяя “хонда”». Мужчина яростно шлепает ладонью по трибуне: «Я не признаю вашу власть!» Мать погибшей девушки начинает вопить так громко, что муж выносит ее из зала суда.

«Третий»

Стэйблер никогда не рассказывал Бенсон о своем младшем брате. Но он никогда не рассказывал ей и о своем старшем брате, что и понятно, так как он сам о нем не знал.

«Путаник»

Отец Джонс никогда не дотрагивался до детей, но, закрывая глаза перед сном, он поныне видит свою школьную подружку – ее мягкие бедра, морщинистые руки и как она слетела с той крыши, точно ястреб.

«Чат»

Уверенный, что его дочери-подростку угрожают негодяи из сети, отец разбивает семейный компьютер. Бросает обломки в очаг, чиркает спичкой. Дочь жалуется на головокружение, на жжение в груди. Она зовет отца: «Мама!» – со слезами в голосе. В субботу она умирает.

«Контакт»

Стэйблер выясняет, что его жена верит, будто видела НЛО – давно, когда ей было чуть за двадцать. Он лежит без сна ночь напролет, гадая, не этим ли объясняются провалы в памяти, посттравматический синдром, ночные кошмары. Жена, как по команде, просыпается, плачет, кричит.

«Раскаяние»

Ночью Стэйблер составляет список совершенных за день ошибок. «Не сказал Бенсон, – корябает он. – Съел больше буррито, чем в меня лезло. Зря потратил подарочный сертификат. Стукнул того парня сильнее, чем хотел». Жена подходит сзади, разминает ему плечи, уходит спать. «Не сказал жене сегодня. Скорее всего, и завтра не скажу».

«Ноктюрн»

Призрак одной из убитых и ошибочно захороненных несовершеннолетних моделей начинает преследовать Бенсон. Вместо глаз у нее колокольчики, маленькие медные колокольчики висят в глазницах, язычки почти достают до скул. Она стоит над постелью Бенсон, правый колокольчик слегка позвякивает, потом левый, потом снова правый. И так четыре ночи подряд в 02:07. Бенсон ложится спать с распятием и вонючими низками чеснока, потому что не видит разницы между вампирами и убитыми подростками. Пока не видит.

«Рабы»

Новые стажеры – чудовища. Когда мало дел, они балуются с телефоном. Наговаривают в автоответчик: «Спецкорпус, самый насильственный отдел на Манхэттене». У них имеются идеи насчет Стэйблера и Бенсон. Они заключают пари. Подсовывают сирень (ее любимые цветы) в шкафчик Бенсон и маргаритки (любимые Стэйблером) в его шкафчик. Стажеры подсыпают снотворное в кофе Бенсон и Стэйблеру и, дождавшись, когда их сморит в комнате отдыха, сдвигают их койки вплотную и укладывают детективов в компрометирующие позы. Бенсон и Стэйблер просыпаются несколько часов спустя, ладонь каждого прижата к щеке другого, лица мокры от слез.

Второй сезон

«Торжество справедливости»

Бенсон просыпается среди ночи не в своей постели. Темно, она одета в пижаму. Рука на ручке двери, дверь открыта. Растерянная панда следит за ней невинными глазами. Бенсон захлопывает дверь. Проходит мимо двух лам, задумчиво жующих вывеску киоска с хот-догами. На парковке зоопарка ее машина стоит одиноко у бетонного столба. Бенсон переодевается в сменную одежду, которую всегда возит в багажнике. Едет в участок. «Экотеррористы», – сообщает она Стэйблеру. Он кивает, что-то записывает в блокнот, потом таращится на нее: «От тебя чесноком, что ли, пахнет?» – спрашивает он.

«Честь»

Стэйблеру снится, будто на Ренессансной ярмарке какой-то мужчина оскорбил его жену и Стэйблер вмазал ему по самодовольной роже. Проснувшись, он собирается рассказать об этом жене. Поворачивается – жена уже ушла. И Стэйблер никогда не бывал на Ренессансной ярмарке.

«Завершение. Часть 2»

«Не то чтобы я ненавидела мужчин, – говорит женщина. – Я их просто боюсь. И ничего не имею против такого страха».

«Тяжелое детство»

За завтраком дочь Стэйблера спрашивает, какая семья у Бенсон. Стэйблер отвечает, что у Бенсон семьи нет. «Ты же всегда говорил, что для мужчины семья – главное сокровище», – напоминает дочка. Стэйблер обдумывает ее слова. «Это верно, – говорит он, – но Бенсон не мужчина».

«Детоубийца»

Бенсон обновляет запас презервативов в прикроватной тумбочке, старые выбрасывает. Скрупулезно принимает каждое утро в одно и то же время таблетку. Ведет менструальные календарики и никогда их не выкидывает.

«Несогласие»

Девочка с колокольчиками в глазницах велит Бенсон ехать в Бруклин. Теперь они умеют общаться – с помощью колокольчиков (Бенсон выучила азбуку Морзе). Бенсон не любит бывать в Бруклине, однако подчиняется. Едет на поезде вечером, в очень поздний час, кроме нее в вагоне всего один пассажир, и тот спит, подложив под голову дорожную сумку. Когда они въезжают в туннель, мужчина бросает на Бенсон мутный взгляд, потом расстегивает сумку и блюет внутрь, можно сказать, соблюдая приличия. Рвота белая, как манная каша. Мужчина застегивает сумку. Бенсон выходит за две остановки до своей и долго-долго идет через Проспект-парк.

«Несчастливый брак»

Стэйблер каждое утро в участке делает зарядку. Поднимает гантели. Качает пресс. Включает беговую дорожку. Ему слышится голос дочери. Она зовет его по имени. Застигнутый врасплох, он оступается на беговой дорожке и всем телом влетает в бетонную стену. Дорожка продолжает катиться к нему бесконечной замкнутой петлей.

«Подстава»

«Было темно, – говорит жена Стэйблера. – Я шла домой одна. Накрапывал дождь. То есть не то чтобы дождь, но морось. Влажный туман. Был влажный туман, и свет уличных фонарей расплывался, такой золотой и густой, как растительное масло. Я глубоко дышала, и казалось, это так правильно и хорошо для здоровья, очень хорошо, идти пешком сквозь эту ночь».

Стэйблер снова слышит барабанную дробь. От нее сотрясается стакан с водой на тумбочке. Жена Стэйблера вроде ничего не замечает.

«Феи»

– Убирайся! – кричит Бенсон, бросая подушки в девочку-с-колокольчиками-вместо-глаз. На этот раз девочка привела подружку, малышку с тугими косичками и зашитым ртом. Бенсон вылезает из постели, пытается отпихнуть девочек, но и руки ее, и плечи проходят сквозь девочек, точно через пустоту. Во рту привкус плесени. Бенсон вспоминает, как ей было восемь лет, она становилась на колени перед увлажнителем воздуха и вдыхала пар, словно только так и могла утолить жажду.

«Знак согласия»

– Стэйблер? – осторожно зовет Бенсон.

Стэйблер отрывает взгляд от разбитых коленок. Бенсон разворачивает маленький квадратик пропитанного спиртом бинта, протягивает ему.

– Можно, я посижу тут? Помогу?

Он кивает молча, позволяет ей протереть ему коленки. Шипит сквозь зубы от боли.

– Что случилось? – спрашивает она. – Споткнулся на беговой дорожке? Ссадины – от беговой дорожки?

Стэйблер качает головой. Не может сказать ей. Не может.

«Жестокое обращение»

Снова сожаления. Строка за строкой: «Показал Бенсон свои ободранные коленки. Позволил ей помочь. Сказал жене, что все в порядке. Выслушал от жены, что и у нее все в порядке, и не сказал ей, что я же вижу – она говорит неправду».

«Частная жизнь»

Девочки-с-колокольчиками-вместо-глаз велят Бенсон ехать в Йонкерс. Бенсон отказывается и жжет полынь в своей квартире.

«Жертвы»

Ее квартиру заполонили призраки – впервые за много лет Бенсон остается ночевать в гостях. На этот раз она встречается с инвестиционным банкиром, скучным и глупым, а его жирная кошка-зассанка пытается удушить гостью своим весом. Вернувшись наутро домой, злая, разочарованная, провонявшая кошачьей мочой, она застает там девочек-с-колокольчиками-вместо-глаз – они поджидают ее, распростершись на всех поверхностях, как часы Дали. Окружают Бенсон, когда она тщательно чистит зубы. Она сплевывает, полощет рот, оборачивается.

– Ладно, – говорит она. – Что вам от меня нужно?

«Паранойя»

– Я ничего не подавляю! – орет жена Стэйблера.

– Тогда расскажи мне про ту ночь с инопланетянами, – предлагает он. Он пытается понять. Пытается разобраться в этом.

– Был туман, – говорит она. – Дождик брызгал.

Он снова слышит барабан, дробь, нарастающую где-то в доме. От этого болит голова.

– Да, конечно, конечно, – говорит Стэйблер.

– Свет растекался от уличных фонарей. Словно жидкое масло. И столько железных ворот. Я проходила мимо, проводя пальцами по их петлям и завитушкам, и пальцы пахли металлом.

– Да, – говорит Стэйблер, – но что же потом?

А жена уснула.

«Обратный отсчет»

Маньяк предупреждает: под скамейкой в Центральном парке заложена бомба.

– Да ты знаешь, сколько скамеек в Центральном парке? – орет Стэйблер, ухватив стажера за воротник.

Полицейские бегут в Центральный парк и сгоняют людей со скамеек, словно голубей или бездомных. Ничего не взрывается.

«Беглянка»

Девочка-с-колокольчиками-вместо-глаз посылает Бенсон во все районы Нью-Йорка. Бенсон ездит на метро. Вскоре она уже побывала на всех станциях по меньшей мере однажды. «Коламбус-серкл» воняет уборной. «Кортелью» сбивает с толку запахом сирени. Впервые за это время Бенсон думает о Стэйблере. Она возвращается домой, и девочка-с-колокольчиками-вместо-глаз хочет рассказать ей свою историю. Я была девственницей. Когда он овладел мной, я лопнула.

«Безумие»

– Вот наше дело, – говорит капитан. – Паренек обвиняет свою мать в том, что она забила его до бесчувствия вантузом. Но дело непростое. Мальчик – сын крупного политика, и отец у него богатый. Он играет в гольф с мэром. Его жена… Бенсон? Бенсон, ты слушаешь?

«Сезон охоты»

Стэйблер убедился, что он ни в малейшей степени, ни капельки не гей. Проглатывает разочарование. Во рту вкус апельсиновой корки.

«Паразиты»

– Ох черт! – говорит жена Стэйблера. – Черт! Дорогой, у детей вши. Мне нужна твоя помощь.

Они ставят детей в ванну. Старшая дочка закатывает глаза. Мать помогает каждому втереть в волосы шампунь, трое младших ноют: щиплется. Стэйблера впервые за много месяцев настигает спокойствие.

«Злоба»

– Жертва связана с модельным бизнесом, – говорит капитан. – Но пока не удается выяснить, где она жила. Возможно, приехала из другой страны. Ей было всего четырнадцать.

Он вешает фотографии вскрытия на доску объявлений, у жертвы плоское бледное лицо. Кнопка попадает в пробку, Бенсон подскакивает на стуле.

«Кара»

Стэйблер снова слышит это – этот звук, барабанную дробь. Похоже, доносится из комнаты отдыха. Он идет туда – но там ему кажется, что дробь звучит в помещении для допросов. В помещении для допросов он снова ее слышит. Стучит по зеркальному стеклу, подражая этому ритму, пытаясь его выманить, но все стихает.

Третий сезон

«Подавление»

Посреди проповеди отец Джонс вдруг начинает визжать. К ужасу прихожан, он цепляется за кафедру, вновь и вновь выкрикивая чье-то имя. Решив, что таким образом священник признаёт какую-то свою вину, церковные власти вызывают Бенсон и Стэйблера. В кабинете священника Бенсон смахивает ручку со стола, и отец Джонс ныряет за ней, все еще воя.

«Гнев»

Бенсон тянет руки, лежа в кровати, словно младенец. Девочка-с-колокольчиками-вместо-глаз матерински склоняется над ней. Бенсон вцепляется в колокольчики, тянет изо всех сил. Девочка-с-колокольчиками-вместо-глаз резко дергается, и все лампы в квартире Бенсон взрываются, усеивая ковер осколками стекла.

«Украденный»

Сначала шоколадный батончик. На следующий день – зажигалка. Стэйблер хотел бы остановиться, но он давно понял, что силы надо расходовать бережно.

«Крыша»

«Просто расскажите мне всё, что помните, отче». Щелчок. «Хорошо. Ее имя – нет, я не хочу его называть. Она ненавидела воду и траву, поэтому пикник мы устроили на крыше ее многоквартирного дома. Она жила в том доме вместе с матерью. Я любил ее. Я растворился в ее теле. Мы расстелили на крыше одеяло. Я кормил ее апельсиновыми дольками. Она сказала мне, что она пророчица и ей было видение: однажды я приму обет воздержания. Я сказал – нет, нет! Она забралась на бетонный парапет крыши. Встала там и вновь изложила свое видение. Сказала, ей, мол, жаль. Она даже не упала, как я ожидал, – словно преклонила колени в воздухе».

«Запутанное»

Стэйблер обнаруживает Бенсон на продавленной кровати в комнате отдыха. Когда он открывает дверь, она просыпается. Выглядит так, словно ее прогнали сквозь строй – так выражалась мать Стэйблера, прежде чем уйти. Если напрячь память – так это последнее, что она сказала перед тем, как та дверь захлопнулась.

«Искупление»

Бенсон случайно ловит насильника, проверяя в гугле своего нового ухажера с сайта знакомств. Не может решить, занести ли это в колонку «успех» («поймала насильника») или же «провал» («романа не получилось»). Отмечает в обеих колонках.

«Жертвоприношение»

Бенсон оставляет красавца-мужчину, с которым пришла на свидание, в ресторане, в ожидании, пока принесут напитки. Выходит в пустынный переулок. Снимает обувь и босиком шагает посередине дороги. Слишком жаркий апрель. Чувствует, как ноги чернеют от гудрона. Следовало бы опасаться разбитого стекла, но она не чувствует страха. Останавливается перед заброшенным участком. Наклоняется, щупает тротуар. Он дышит. От этого сердцебиения на два тона вибрируют и ее ключицы. Она это чувствует. Внезапно, необратимо она уверяется в том, что земля дышит. Она знает, что Нью-Йорк скачет верхом на гигантском чудище. Она знает это яснее, чем всё, что знала до сих пор.

«Наследственность»

Выражение «прогнать сквозь строй» застряло в голове у Стэйблера, словно капля за каплей сочится во внутреннее ухо. Он прижимает желвак на краю челюсти, давит. Вместо односложного «строй» раздается щелчок. Стэйблер нажимает еще раз. Прощелк сквозь строй. Прогнать сквозь щелк. Прогнать.

«Попечение»

Стэйблер тревожится за Бенсон, но не смеет ей об этом сказать.

«Насмешка»

Бенсон отправляется за продуктами (она делает это дважды в месяц). Едет на машине до торгового центра в Куинсе и закупается на три сотни долларов. Холодильник превратится в райский сад. Есть это она не будет, будет грызть французские тосты в пластиковой упаковке из закусочной. Еда, понятное дело, сгниет. Холодильник провоняет мерзостью. Перед очередной поездкой за продуктами она соберет несколько мусорных пакетов и выбросит их в городской контейнер возле полицейского участка.

«Моногамия»

Однажды ночью Стэйблер просыпается – а жена его смотрит в потолок, подушка возле лица мокрая от слез.

– Брызгал дождь, – говорит она. – Пальцы мои пахли металлом. Я была так напугана.

И впервые Стэйблер понимает.

«Защита»

Бенсон переходит улицу, не глядя по сторонам. Таксист бьет по тормозам, бампер замирает в миллиметре от лодыжки Бенсон. Она смотрит в ветровое стекло и видит на пассажирском сиденье мальчика-подростка, глаза у него зажмурены. Он открывает глаза – солнце играет на изгибах колокольчиков. Таксист орет на Бенсон, она застыла и не отводит взгляд.

«Необыкновенно одаренный»

– Папочка, посмотри на меня, – зовет дочка Стэйблера, смеясь, пританцовывая. И так ясно, словно ему показывают кино, он видит ее два года спустя, на заднем сиденье машины, она отбивается от своего парня, все резче и резче. Девочка вопит. Стэйблер вздрагивает. Она упала на пол и держится за лодыжку, плачет.

«Фальсификат»

– Вы не понимаете, – говорит Бенсон отец Джонс. У него под глазами темные круги, мешки цвета битых яблок. Он одет в махровый халат, на нагрудном кармане курсивом машинная вышивка: «Сьюзен». – Я не могу вам помочь. Я разуверился в Боге.

Он хочет закрыть дверь, но Бенсон придерживает ее ладонью.

– А я – в своей работе, – говорит она. – Расскажите, что вам известно о привидениях.

«Казнь»

Судмедэксперт откидывает простыню с лица мертвой девушки.

– Изнасиловали и задушили, – говорит она глухо. – Убийца сдавил большими пальцами трахею и удерживал ее, пока жертва не умерла. Отпечатков пальцев нет.

Стэйблеру кажется, что девушка немного похожа на фотографию его жены в выпускном классе. Бенсон уверена: белки глаз растворяются под сомкнутыми веками девушки; уверена: она уже слышит перезвон колокольчиков. В машине оба молчат.

«Популярность»

Они опрашивают всех, кто приходит на ум: и друзей, и врагов. Девочек, которых она травила, мальчиков, которые ее любили и ненавидели, родителей, считавших ее чудом, и родителей, считавших ее сущим проклятием. Бенсон вваливается в участок поздно вечером, глаза у нее мутные.

– Моя версия, – говорит она, медленно отхлебывая кофе, руки дрожат, – моя версия: это сделал ее тренер, и по моей версии, пропавшее нижнее белье мы найдем у него в кабинете.

Ордер на обыск выдается так оперативно, что они и правда находят в верхнем ящике его стола трусики, еще влажные от крови.

«Наблюдение»

Бенсон не знает, как рассказать Стэйблеру о подземном сердцебиении. Она уверена, что слышит его теперь все время, негромкое, глубинное. Девочки-с-колокольчиками-вместо-глаз научились стучать, прежде чем войти. Иногда. Бенсон ездит на такси в дальние районы, там опускается на четвереньки – на мостовой, на тротуаре, однажды в огороде, который занимал целиком весь – с почтовую марку – участок какой-то женщины. Она слышит это повсюду. Барабанную дробь – эхом, эхом в глубине.

«Чувство вины»

Бенсон так хорошо научилась переводить язык колокольчиков. Только прозвонят – а она уже поняла. Она закрывает лицо подушкой, почти не может дышать. «Дай нам голос. Дай нам голос. Дай нам голос. Скажи ему. Скажи ему. Скажи ему. Найди нас. Найди нас. Найди нас. Молим. Молим. Молим».

«Справедливость»

К Бенсон явилась стайка маленьких детей. Колокольчики у них совсем крохотные, звенят выше, чем у остальных. Бенсон пьяна. Она цепляется за свою постель, будто на аттракционе – кружится, поднимается, опускается. «А мы никогда больше не прокатимся на карусели! Вставай! Вставай!» – требуют они. Она прижимается головой к мобильнику, включает быстрый набор. «Моя версия, – говорит она Стэйблеру, – моя версия состоит в том, что у меня есть версия». Стэйблер предлагает приехать к ней. «Моя версия, – повторяет она, – моя версия состоит в том, что Бога нет». Детские колокольчики звенят так яростно, что за их дребезжанием Бенсон не может разобрать ответ Стэйблера. Когда Стэйблер отпирает дверь запасным ключом и входит, он застает Бенсон над унитазом: ее рвет, она рыдает.

«Жадность»

– Это по всему городу, – говорит Бенсон сама себе, сидя за рулем. Воображая Стэйблера на пассажирском сиденье. – Я побывала всюду. По всему проклятущему городу. Сердцебиение. Девочки.

Она откашливается и подступается снова:

– Знаю, звучит безумно. Только у меня такое чувство…

Она делает паузу и спрашивает:

– Стэйблер, ты веришь в привидения?

А потом:

– Стэйблер, ты мне веришь?

«Отрицание»

Стэйблер находит полицейский рапорт об изнасиловании своей жены. Такой древний, что пришлось обращаться за помощью к парню из архивного отдела, чтобы его добыть. При звуке бумажного листка, шуршащего внутри тонкого желтого конверта, сердце Стэйблера пропускает удар.

«Компетентность»

Стэйблера и Бенсон вызывают на изнасилование с убийством в Центральном парке. Они приезжают – изуродованное тело уже отправили к судмедэкспертам. Смущенный молодой коп разматывает желтую ленту от дерева к дереву, огораживая место преступления.

– Вы же только что были тут? – удивляется он.

«Молчание»

Бенсон и Стэйблер берут по пиву в пабе через дорогу от участка. Они крепко сжимают в руках запотевшие кружки, оставляя блестящие потные отпечатки в форме ангелов. Ничего не говорят.

Четвертый сезон

«Хамелеон»

Эйблер и Хенсон вызвали на изнасилование с убийством в Центральном парке. Они осматривают изуродованное тело.

– Культ, – говорит Эйблер.

– Оккультный, – подхватывает Хенсон.

– Оккультный культ, – говорят они в унисон. – Увозите труп.

«Обман»

Хенсон прекрасно спит ночи напролет. Встает выспавшаяся, мажет на бублик с кунжутом мягкий луковый сыр, запивает кружкой зеленого чая. Эйблер укладывает детей и спит в обнимку с женой, которая смеется во сне. Когда оба они встают, она пересказывает ему очень смешную шутку из своего сна, и он тоже смеется. Дети пекут оладьи. Паркетный пол залит лужицами света.

«Уязвимые»

Три дня подряд на всем участке ни единого преступления. Ни единого изнасилования. Ни единого убийства или изнасилования с убийством. Ни единого киднеппинга. Нет случаев изготовления, продажи или покупки детской порнографии. Нет случаев сексуальных домогательств, приставаний, нападений. Принуждения к проституции. Торговли живым товаром. Никого не щупают в метро. Ни одного инцеста. Непристойного обнажения. Преследования. Нет даже грязных звонков по телефону. И наконец в среду в вечерних сумерках мужчина присвистнул вслед женщине, идущей на встречу Анонимных алкоголиков. Весь город выдохнул с облегчением, и жизнь вернулась к норме.

«Вожделение»

Эйблер и Хенсон спят вместе, но никто об этом не знает. Лучшей партнерши, чем Хенсон, у Эйблера никогда не было. У Хенсон были и получше.

«Исчезающие акты»

– Зачем вы снова явились? – спрашивает бабушка жертвы. Бенсон и Стэйблер переглядываются и вновь в растерянности оборачиваются к ней.

– Я уже рассказала вам все, что мне известно, – говорит старуха и отмахивается от них рукой со скрюченными пальцами. Она захлопывает дверь так резко, что с перил падает цветочный горшок и приземляется на траве.

– Ты уже побывал у нее? – спрашивает Бенсон Стэйблера. Он качает головой.

– А ты? – спрашивает он ее. В доме со скрипом и скрежетом запускается пластинка Братьев Миллс[6]. «Сияй, светлячок, сияй и мерцай, мерцай!»

– Нет, – отвечает Бенсон, – ни разу.

«Ангелы»

Сыновья Эйблера круглые отличники, и им даже не требуются брекеты. Многочисленные любовники Хенсон доводят ее до все более ослепительного экстаза, с помощью клитора, с помощью вопросов, чего она хочет, да, чего она, да, чего, да да да боже да.

«Куклы»

Колокольчики звенят, звенят ночь напролет, их переливы сдирают с Бенсон кожу – во всяком случае, так ей кажется. «Быстрей, быстрей, двигайся быстрей!»

– Мне нужно поспать, – объясняет Бенсон. – Нужно поспать, чтобы я могла двигаться быстрее.

«Чепуха! Мы-то никогда не ложимся. Мы-то не спим. Мы без устали добиваемся справедливости в любой час».

– Вы не помните, как вам хотелось спать? – устало спрашивает Бенсон, лежа на нестираной простыне. – Вы же тоже были людьми.

«Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет».

«Отходы»

Так много зарубок на изголовье Бенсон – столько успехов, столько провалов, может быть, следовало отмечать их отдельно? – дерево словно термиты изгрызли. Когда нарастает дробь на две четверти, опилки и щепки вздрагивают на прикроватной тумбочке и на ковре.

«Малолетки»

– Пятилетние убивают шестилетних, – вяло выговаривает Бенсон, кожа у нее под глазами пыльно-пепельная от недосыпа. – Люди либо чудовища, либо уязвимы, как овцы. Они – нет, мы – в одно и то же время преступники и жертвы. Так мало требуется, чтобы склонить весы в ту или иную сторону. Таков наш мир, Стэйблер.

Она шумно прихлебывает диетическую колу и старается не смотреть во влажные глаза Стэйблера.

«Эластичность»

В выходной Бенсон много смотрит телевизор. Она насыпала полоски соли на порог, на подоконники. В эту ночь впервые за много месяцев девочки-с-колокольчиками-вместо-глаз не явились.

«Испорченная»

Стэйблер массирует жене плечи. «Поговорим?» Она качает головой. «Не хочешь говорить?» Она кивает. «Хочешь поговорить?» Она качает головой. «Не хочешь говорить?» Она кивает. Стэйблер целует ее волосы. «Позже. Мы поговорим позже».

«Риск»

Эйблер и Хенсон распутывают девятое дело подряд, и капитан приглашает их на праздничный ужин со стейками и коктейлем. Эйблер глодает стейки, слишком крупные куски не лезут в горло, Хенсон опрокидывает без передышки водку с мартини. Десять. Одиннадцать. Человек в дальнем конце ресторана, поклевывавший салат цезарь, начинает задыхаться. Синеет. Другой человек стучит его между лопаток, и недожеванный кусок мяса приземляется на стол к убежденной трезвеннице, которой становится слегка не по себе.

– Я как будто двенадцать порций выпила, – говорит она, икая, хихикая. Так и есть.

Хенсон везет Эйблера домой, они смеются. В тринадцати кварталах от ресторана они вцепляются друг в друга, целуются, вываливаются из машины. Хенсон кладет руку Эйблера себе на грудь, и ее сосок твердеет.

«Гниль»

Кто-то снова и снова оставляет в мусорном контейнере вполне годные к употреблению продукты. Хенсон частенько ловит себя на том, что достает их, тащит домой, тщательно отмывает ботву. Глупость какая. До чего же странно – так переводить хорошую еду.

«Сострадание»

Стрелок отпустил всех заложников и себя тоже.

«Пандора»

Бенсон скучает без колокольчиков. В квартире так тихо. Она стоит в коридоре, смотрит на белую полоску. Осторожно касается ее большим пальцем ноги. Вспоминает, как мама привела ее в детстве на пляж, гладкий горячий песок обжигал стопы. Продвигает большой палец вперед, нарушая полоску, говорит «Ой», но на самом деле вовсе не огорчается. Девочки несутся к ней бурным потоком, словно вода по узкому ущелью. Колокольчики звенят не в лад, невпопад, радостно, восторженно, обиженно, словно улей пчел жужжит в экстазе. Щекочут ее кожу своим отчаянием. Никто никогда так ее не любил.

«Пытка»

«Мы только тебе доверяем, – говорят девочки-с-колокольчиками-вместо-глаз Бенсон. – Больше никому». Она думает, они имеют в виду Стэйблера.

«Привилегии»

Эйблер и Хенсон замечают в грязи стреляную гильзу. Замечают кровавый след рядом с дверным косяком, со стороны улицы. Переглядываются, понимая, что оба заняты вычислением расположения солнца на этой улице в момент преступления. Входя в дом, они уже знают, что арестовать надо жену. Они даже не задают ей никаких вопросов.

«Доведенные до отчаяния»

– Мертвые видят всё, – говорит Бенсон девочкам-с-колокольчиками-вместо-глаз. – Скажите мне, кто те, другие. Те – двойники. Почему у них все получается намного лучше, чем у меня и Стэйблера? Скажите мне, пожалуйста.

Колокольчики звенят-звенят-звенят.

«Обманчивая внешность»

Бенсон видит Хенсон, выходящую из участка. Брюхо сводит судорога. То же лицо – но симпатичнее. Те же волосы – но пышнее. Надо выяснить, какой косметикой она пользуется. А потом – убить.

«Превосходство»

– Ты сумасшедшая, – говорит Хенсон, пытаясь вырваться: наручники, веревки, цепи, стул. Бенсон оставляет еще одно сообщение Стэйблеру.

– Мой партнер приедет и спасет меня, вот увидишь, – говорит Хенсон. – Он придет мне на помощь.

«Заблуждение»

– Стэйблер приедет и поможет мне. Он знает, что вы делаете. Воруете наши дела. Прикидываетесь нами.

«Компетентность»

Стэйблер достает мобильник в тот момент, когда замирает последний гудок. 14 новых сообщений. Он не может, не может сделать это. Телефон жужжит в его руке, будто насекомое. 15. Он выключает телефон.

«Горе»

Эйблер приезжает за Хенсон. Разумеется, приезжает. Он ее любит. Бенсон смотрит, как он осторожно развязывает веревки, расплетает цепи, расстегивает наручники и помогает Хенсон встать со стула. У Бенсон в руке пистолет. Она выпускает по три пули в каждого, ни на что особо не надеясь. Они продолжают двигаться, будто ничего и не заметив. Вальсируют прочь по улице, прочь с ее глаз.

«Идеальный»

– Детектив, отчитайтесь за выстрелы, произведенные из вашего оружия! К чему вы прислушиваетесь, Бенсон? [.] Нет. Я ничего подобного не слышу. [.] Нет никакого звука, о чем вы говорите?

«Бездушный»

– Отец Джонс, – говорит Бенсон, прижимаясь лбом к жесткому ковру в его прихожей, – со мной что-то очень неладно.

Он отставляет стакан, садится рядом с ней.

– Да, – говорит он, – это чувство мне знакомо.

Пятый сезон

«Трагедия»

За несколько миль от участка мальчик-подросток и его семилетняя сестра падают замертво по пути из школы домой. Во время аутопсии из лилового мяса внутренних органов вынимают пули, но входных отверстий нет ни на том, ни на другом теле. Судмедэксперт озадачена. Пули дзынь-дзынь-дзынь дзынь-дзынь-дзынь по металлическому подносу.

«Мания»

Прокурорша заливается смехом. Смеется так неистово, что заходится кашлем. Смеется так, что слегка обмочилась. Падает на пол и, все еще смеясь, проделывает полукувырок. Стук в дверь туалета – Бенсон неуверенно просовывает голову.

– Все в порядке? Присяжные вернулись. Вы… вы хорошо себя чувствуете?

«Мать»

– Твоя мать звонила сегодня, – говорит Стэйблеру жена. – Пожалуйста, позвони ей, чтобы мне не пришлось выдумывать за тебя извинения.

Стэйблер поднимает глаза от стола, где лежит желтый конверт, такой анемично-тощий, что Стэйблер готов завыть. Он смотрит на мать своих детей, впадину у нее под горлом, тонкую бахрому ресниц, жирный прыщ на подбородке – наверное, она вот-вот его выдавит.

– Мне нужно с тобой поговорить, – говорит он.

«Потеря»

– Вы поймите, – говорит отец Джонс, – я ее любил. Я любил ее больше всего на свете. Но она была печальна, так печальна. Она больше не могла выносить эту жизнь. Она слишком многое повидала.

«Интуиция»

Отец Джонс учит Бенсон молиться. Она складывает руки, как в детстве, когда молилась в последний раз. Он говорит: надо раскрыть свой ум. Она подтягивает коленки к груди.

– Если я раскрою свой ум еще шире, они заполонят там всё.

Он спрашивает, что она имеет в виду, но Бенсон лишь качает головой.

«Принуждение»

– Я все выдумала, – скучно говорит женщина.

Бенсон поднимает глаза от казенного желтого блокнота.

– Вы уверены? – спрашивает она.

– Да, – отвечает женщина. – С начала и до конца. Я определенно и безусловно выдумала все от начала до конца.

«Выбор»

Перед зданием суда протестующие напирают, кричат, шумно стучат палками, к которым прибиты плакаты. Похоже на барабанную дробь. Худшую в мире барабанную дробь. Бенсон и Стэйблер своими телами прикрывают женщину, которая плетется, всхлипывая. Бенсон смотрит налево, смотрит направо. Выстрелы. Женщина обмякает. Ее кровь струится в сточный желоб, она умирает с полуоткрытыми глазами, прерванное затмение. Бенсон и Стэйблер одновременно ощущают дробь, внизу под мостовой, под воплями и ужасом толпы, под этими плакатами и убитой женщиной, там она – раз-два. Они переглядываются.

– Ты тоже это слышишь, – хрипло упрекает Стэйблер, но прежде, чем Бенсон успевает ответить, снайпер сражает другую участницу протеста. Ее плакат падает лицевой стороной вниз, в кровь.

«Отвращение»

Во сне прокурорша катится под гору, катится, крутится, перекатывается, вниз-вниз-вниз. Во сне грохочет гром, гром цвета ревеня, двойные удары. С каждым раскатом грома травинки меняют форму. А потом под своим телом прокурорша видит Бенсон, лежащую на спине, трогающую себя, смеющуюся. Прокурорша снит, что с нее спадают одежды, снит, что накатывает свое тело на тело Бенсон, и гром перекатывается тоже, вернее, он словно шагает – бум-бум, бум-бум, бум-бум. Прокурорша кончает и просыпается. Или – сперва просыпается, потом кончает. Изжога сна, она одна в постели, окно открыто, занавески трепещут на ветру.

«Контроль»

– Зачем ты это искал? – спрашивает жена Стэйблера. – Для чего? Больше всего на свете я хотела бы забыть это. Хочу, чтобы это было скрыто. Зачем ты это сделал? Зачем?

Она плачет. Бьет кулаком в гигантскую, слишком туго набитую подушку. Шагает из конца в конец комнаты, так крепко прижимая руки к груди, что Стэйблер вспоминает мужчину, который вошел в участок весь в крови. Он так же прижимал руки к телу, а когда опустил их, рана в животе раскрылась и внутренности выглянули наружу, словно собирались родиться.

«Дрожь»

– Привет, – с улыбкой говорит Бенсон прокурорше.

Руки прокурорши с силой сжимают друг друга.

– Привет, – отвечает она поспешно, разворачиваясь на каблуках, и почти бежит в противоположном направлении.

«Побег»

Девочка вваливается в участок, вместо одежды на ней мешок из дерюги. Стэйблер дает ей стакан воды. Она выпивает одним глотком и извергает блевотину ему на стол. Содержимое: вышеупомянутая вода, четыре ногтя, крупные щепки и ламинированный лист бумаги с кодом на одной стороне – судя по всему, из библиотеки. Слова она произносит бессвязные, но знакомые: Бенсон распознаёт цитату из «Моби Дика» и еще одну из «Цены соли». Они помещают девочку в приют, и там она продолжает изливать свою скорбь и жалобу заимствованными у других словами.

«Братство»

Женившись, Стэйблер мечтал только о дочерях. Когда-то у него был брат. Про это он знал. Теперь его парализует страх за девочек. Лучше бы они не рождались. Лучше бы поныне плавали в безопасности в обители нерожденных, которую он представлял себе как серо-голубую жидкость, подобную Атлантическому океану, со звездообразными точками света, густую, как кукурузный сироп.

«Ненависть»

Жена Стэйблера не разговаривает с ним после того конверта. Режет овощи большим ножом, и Стэйблер предпочел бы, чтобы она воткнула нож ему в брюхо, лишь бы прекратилось это искрящее молчание. «Я люблю тебя, – говорит он. – Прости меня». Но она все режет, ровными полосками на исцарапанной пластмассовой доске. Рубит голову морковке. Вскрывает огурцы.

«Ритуал»

Бенсон отправляется в эзотерический магазин в Виллидже. «Мне нужна магия, – говорит она владельцу, – чтобы найти то, что я ищу». Он несколько мгновений постукивает ручкой по подбородку, потом продает ей четыре сушеных боба неизвестного происхождения, маленький белый диск, оказавшийся сколком кроличьей кости, пустой с виду флакончик – «воспоминание молодой женщины об утраченной девственности», – гранитный таз и клин сухой глины с берегов Гудзона.

«Семейства»

Стэйблер приглашает Бенсон к себе домой на День благодарения. Бенсон предлагает помочь выпотрошить индейку – в детстве ей всегда хотелось поучаствовать в этом. Жена Стэйблера вручает ей ярко-оранжевую миску и уходит разбираться c поругавшимися детьми. Бенсон замечает, что жена Стэйблера не разговаривает с мужем. Она вздыхает, качает головой. Бенсон глубоко засовывает руки во внутренности индейки. Ее пальцы проходят сквозь хрящ, мясо и кости и смыкаются на чем-то. Бенсон тянет. Из индейки выходит цепочка внутренностей, к которой подвешены крошечные колокольчики, скользкие от крови. Ужин удался. Стэйблер хранит его фотографии в компьютере. Все улыбаются. Все отлично проводят время.

«Домашний очаг»

Бенсон и Стэйблер отправляются в Публичную библиотеку Нью-Йорка. Показывают библиотекарям фотографию дикой девочки. Одна библиотекарша говорит, что не узнает ее, но устремляет взгляд вверх, когда произносит эти слова. Бенсон понимает, что библиотекарша лжет. Она выходит следом за ней в комнату отдыха и прижимает библиотекаршу к торговому автомату. Внутри автомата шуршат пакетики с чипсами и сухариками. «Я знаю: вы ее знаете», – говорит Бенсон. Женщина кусает губы, потом ведет Бенсон и Стэйблера в подвал. Открывает металлическую дверь в бывшую бойлерную, на двери болтается сломанный висячий замок. У дальней стены стоит койка, по всему полу – стопки и стопки книг, настоящий лабиринт. Бенсон раскрывает одну книгу, другую. На каждой красный штамп: «Списана». Библиотекарша вытаскивает пистолет из кобуры Стэйблера. Стэйблер кричит. Бенсон оборачивается, и в этот самый миг кожу ее усеивает кровавая морось.

«Привилегии»

– Какого черта ты позволил ей забрать твой пистолет?! – орет Бенсон Стэйблеру.

– Какого черта ты таращилась на книги, когда рядом с тобой – похищающая детей библиотекарша? – орет он в ответ.

– Иной раз… – сердито начинает она, и голос ее осекается.

«Небрежность»

Капитан снимает последний снимок с доски объявлений. Его тянет выпить, как не тянуло уж много лет. «Все, что требовалось, – говорит он, повышая голос на каждом слоге, – чтобы ОДНА ЖЕНЩИНА осталась в живых, – это чтобы мои детективы не СПАЛИ, – тут он хлопает фотографией по столу с большей силой, чем понадобилась, чтобы убить, – на РАБОТЕ». Бенсон не поднимает глаз от своего блокнота, где снова и снова переставляла буквы, безуспешно вычисляя код серийного убийцы.

«Болезнь»

Вот как это вышло. Девочка была больна – пророчеством. Она коснулась руки юного Бена Джонса, будущего отца Джонса, а потом опустилась на колени – в воздух с крыши бруклинского дома – в смерть. Он носил это в своем теле десятилетиями. Стэйблер удерживал отца Джонса, когда с тем случился припадок во время мессы, и заразился. Он видит своих детей – проекцию их страшного будущего. Видит свою жену, живущую до глубокой старости во власти воспоминаний. Но не видит Бенсон. Что-то заслоняет ее в видении. Она ускользает, как дым.

«Подноготная»

Стэйблер вместе со старшей дочерью покупает продукты и замечает мужчину, который берет яблоки, внимательно их осматривает и кладет обратно в кучу. Он узнает его. Мужчина оглядывается и тоже узнает Стэйблера. Он окликает его по имени, хотя Стэйблера зовут иначе. «Билл! – восклицает он. – Билл!» Он смотрит на дочь Стэйблера. Стэйблер хватает ее за руку и тащит в соседний ряд. «Билл! – повторяет мужчина взволнованно, опрокидывая стойку с кукурузными лепешками. – Билл! Билл! Билл!»

«Криминал»

Человек в лыжной маске и с игрушечным пистолетом пытается ограбить банк. Его добыча составляет пятьдесят семь долларов. Кассир спасает положение, разрубив грабителю лицо мачете, которое держит под стойкой.

«Без боли»

«Не переживайте, – говорит гинеколог жене Стэйблера. – Это совсем не больно».

«Обязательство»

Бенсон решает провести обряд. Смешивает ингредиенты, как научил ее продавец. Давит в порошок бобы и кость. Открывает флакон. «Быстро переверните и суньте под пестик, – наставлял продавец, – иначе улетит и не поймаете». Она опрокидывает флакон над ступкой, но вдруг ее мозг пронзает спазм и она вспоминает то, чего никогда не было: вопль, обжигающую боль, темную комнату, ряд занавешенных окон, холодный черный стол. Она слепо отступает на шаг назад, сшибает ступку и пестик. Падает на пол, дрожит, трясется. Когда припадок проходит, она видит, как уставилась на нее девочка-с-колокольчиками-вместо глаз. Стоит-звенит. «Первый раз – но не последний», – говорит она. Всю ночь Бенсон видит сны, видит сны, видит сны.

«Яд»

Однажды днем, сидя за рабочим столом, Бенсон ощущает предостерегающее покалывание. Она ерзает на стуле. Скрещивает и вновь раздвигает ноги. По дороге домой заглядывает в аптеку на углу. Дома в ванной садится на корточки. Осторожно пробирается к кровати, вытягивается на постели. Чувствует, как пуля тает внутри и становится лучше. Девочка-с-колокольчиками-вместо-глаз подходит к ее постели, неистово звеня, словно церковь во время урагана. Пошли! «Я не могу». – Почему? – «Я не могу встать. Не могу шелохнуться. Даже кашлянуть не могу». – Что с тобой творится? – «Ты не поймешь». – Вставай. – «Я не могу». Внутри настал покой, но нельзя двигаться, иначе все выйдет наружу. Девочка-с-колокольчиками-вместо-глаз подходит к постели вплотную, только что насквозь ее не проходит. Она мерцает. Спальня Бенсон заполняется светом. В доме напротив мужчина с телескопом на миг поднимает голову от окуляра, выдыхает.

«Глава»

– Ладно, хорошо, вот моя версия, – говорит Стэйблер Бенсон, когда та возвращается в машину с двумя кофе. – Человеческие органы. Они влажные, плотные и соединяются, словно кусочки мозаики. Словно кто-то расстегивает каждое тело перед рождением и набивает его внутренностями, как овсянкой. Но это немыслимо.

Бенсон глядит на Стэйблера и сжимает стаканчик так сильно, что обжигающий кофе вдруг выплескивается через край, точно капля поноса, и течет по ее руке. Она оглядывается. Потом снова смотрит на Стэйблера.

– Словно бы, – задумчиво продолжает он, – они растут изнутри и задуманы так, чтобы сочетаться друг с другом.

Бенсон моргает.

– Словно бы, – подхватывает она, – мы растем. Сначала в утробе. А потом продолжаем расти.

Стэйблер оживляется.

– Именно! – говорит он. – А потом мы умираем.

Шестой сезон

«Право по рождению»

Две дочери Стэйблера подрались из-за тарелки супа. Стэйблер возвращается домой – у старшей дочери на лбу пакет со льдом, младшая бьет пятками по плиткам кухонного пола. Стэйблер заходит в спальню, где его жена лежит на спине и смотрит в потолок. «Это твои дочери, – говорит она Стэйблеру. – Не мои».

«Долг»

Бенсон и Стэйблер больше не играют в «Монополию».

«Непристойность»

Бенсон закупает продуктов вдвое больше обычного и даже не дожидается, чтобы они испортились. Выбрасывает хорошие спелые овощи по одному в мусорные контейнеры в радиусе двадцати кварталов. Приятно разбрасываться вот так – напрасные траты.

«Падальщик»

Тело выносят, Бенсон и Стэйблер стоят над засохшей лужей крови. В комнату заходит женщина-полицейский.

– Домовладелец ждет за дверью, – говорит она. – Спрашивает, когда можно будет убрать квартиру, чтобы снова ее сдать.

Бенсон тычет ногой в пятно.

– Знаете, чем это смыть?

Стэйблер смотрит на нее, хмурится.

– «ОксиКлин». Он отмоет пятно дочиста, – продолжает она. – Сможете сдать квартиру на следующей же неделе.

Стэйблер озирается.

– Домовладелец еще не вошел, – осторожно напоминает он.

– «ОксиКлин» отмоет пятно дочиста, – повторяет она.

«Протест»

Лишь после того, как пропала шестая чернокожая девочка, комиссар полиции наконец делает заявление, прерывая последнюю в сезоне серию популярной мыльной оперы. Вскоре поступают гневные письма. «Вы собираетесь сообщить мне, от Дэвида родила Сьюзен своего младенца или нет, а, мистер комиссар?» – вопрошает одно. В другом – споры сибирской язвы.

«Совесть»

Барабанная дробь не прекращается. Стэйблер приходит к выводу, что это его совесть издает столь ужасный, ужасный звук.

«Обаяние»

Мужчина, с которым у Бенсон было свидание во вторник вечером, слишком ей понравился – и она не пошла к нему домой.

«Сомнение»

Отец Джонс раздает причастие. Первая пара в очереди похожа на Стэйблера и Бенсон, но не совсем. Что-то не так. Он кладет облатку на язык первого из них, мужчина закрывает рот, улыбается. Отец Джонс чувствует, как прощение тает в глубине его собственной глотки. Женщина тоже принимает причастие, улыбается. Отец Джонс давится, почти задыхается. Извиняется и уходит. Стоит в туалете, раскачиваясь с пятки на носок, цепляется за умывальник и плачет.

«Слабость»

Теперь Стэйблер тренируется три раза в день. На место преступления он бежит трусцой, отказываясь ехать в полицейском автомобиле. Выбегает из участка, заправив в красные спортивные шорты строгую рубашку с галстуком. Бенсон выходит и покупает кофе в киоске, читает газету, а потом едет на место преступления. Несколько минут спустя прибегает Стэйблер, пальцы на запястье щупают пульс, подошвы равномерно шлепают по асфальту. Он продолжает бег на месте во время опроса свидетелей.

«Призрак»

В метро Бенсон кажется, что она видит Хенсон и Эйблера во встречном поезде. Они проносятся мимо в зареве маслянисто-желтого света, окна мелькают, словно кадры кино, и в каждом ей мерещатся Хенсон и Эйблер, движутся рывками, будто в фенакистископе[7]. Бенсон пытается позвонить Стэйблеру, но под землей отсутствует сотовая связь. Напротив девочка играет в видеоигру на мамином телефоне, сбрасывает с ноги вьетнамку. Бенсон с полной ясностью сознает, что девочка скоро умрет. Она выходит из вагона и блюет в урну.

«Зараза»

Бенсон сидит дома со свиным гриппом. Температура за тридцать девять, ей мерещится, что она – два человека. Она тянется к соседней подушке, давно пустующей, и нащупывает собственное лицо. Девочки-с-колокольчиками-вместо-глаз пытаются сварить ей суп, но их руки проходят сквозь дверцы кухонных шкафчиков.

«Идентичность»

Стэйблер предлагает погулять с детьми на Хэллоуин. Он одет Бэтменом, покупает жесткую пластиковую маску. Дети закатывают глаза. Когда они стоят в дверях, жена вдруг смотрит на Стэйблера в упор. Срывает с его лица маску. Он отнимает маску и снова надевает. Она снова сдергивает маску, резинка, отлетев, попадает ему в лицо. «Ай! – говорит он. – Зачем ты так?» Она швыряет ему маску. «Неприятное ощущение, да?» – шипит она сквозь стиснутые зубы.

«Ненависть»

Мужчина берет винтовку, прижимает к здоровому плечу, нажимает на крючок – как будто соблазняет, подманивает к себе пальцем. Пуля попадает в шею разыскиваемой женщины, женщина падает, жизнь выходит из нее прежде, чем она рушится на груду листьев, взметая их, словно пепел.

«Игра»

Мужчина выпускает другую плачущую женщину. Она бежит в сторону леса, и мужчина вдруг понимает, что устал и хочет приготовить ужин. Он делает несколько шагов к деревьям, и женщина отправляется к своей сестре.

«На крючке»

– Я выбрала эту жизнь, – говорит проститутка социальной работнице с тревожным взглядом. – Я сама. Чем тратить зря силы, помогите лучше девушкам, которые тут не по своей воле.

Она права. И все-таки ее убивают.

«Призрак»

Проститутка убита. Она слишком устала, чтобы превратиться в призрак.

«Ярость»

Проститутка убита. Она слишком зла, чтобы превратиться в призрак.

«Непорочные»

Проститутка убита. Она слишком печальна, чтобы превратиться в призрак.

«Опьянение»

Девочка-с-колокольчиками-вместо-глаз – та, кого первую притянуло кислое ночное дыхание Бенсон, дрожь ее век, – входит в спальню Бенсон. Подходит к постели. Сует пальцы в рот Бенсон. Бенсон не просыпается. Девочка пропихивает пальцы глубже, и, когда Бенсон открывает глаза, это не Бенсон открывает глаза. Бенсон съежилась в уголке собственного разума и смотрит сквозь свои глаза как бы издали, словно ее глаза – окна на противоположном конце просторной гостиной.

Бенсон-не-Бенсон проходит по квартире. Бенсон-не-Бенсон снимает ночную рубашку, ощупывает свое тело, тело взрослой женщины, исследует каждый дюйм. Бенсон-не-Бенсон одевается, ловит такси, стучит в дверь Стэйблера, и, хотя уже 02:07 ночи, Стэйблер не выглядит сонным, только растерян.

– Бенсон, – говорит он, – что ты здесь делаешь?

Бенсон-не-Бенсон вцепляется в его футболку, подтягивает к себе, целует с такой силой и страстью, каких Стэйблер никогда не ощущал на своих губах. Она выпускает его футболку. Бенсон рыдает в темных стенах своего черепа. Бенсон-не-Бенсон хочет еще. Стэйблер вытирает рот рукой и смотрит на свои пальцы, словно ожидая что-то на них увидеть. Потом захлопывает дверь. Бенсон-не-Бенсон возвращается к себе. Бенсон поднимает взгляд от колен и видит перед собой девочку-с-колокольчиками-вместо-глаз.

– Кто за рулем? – спрашивает она хрипло.

Звенят колокольчики. «Никто». И правда, тело Бенсон лежит на постели – грузно, как голем без души. Звенят колокольчики. «Извини». Девочка-с-колокольчиками-вместо-глаз погружает пальцы в голову Бенсон, и

«Ночь»

Бенсон просыпается. Голова болит. Она переворачивает подушку прохладной стороной вверх, сон постепенно уплывает от нее, как резиновая уточка, легонько покачивающаяся на волне.

«Кровь»

Мясник струей из шланга моет пол, кровь свивается спиралью и исчезает в сливе. Это кровь не животного, но откуда мяснику знать, кого резал его помощник. Улики уничтожены. Пропавшая девушка никогда не будет найдена.

«Части тела»

– Мне кажется, или стейк в самом деле с душком? – спрашивает мужчина, с которым у Бенсон свидание.

Она пожимает плечами и смотрит в тарелку, на куски мяса. Тычет ножом в один из них, и посредине приоткрывается – то ли рот, то ли что-то хуже.

– Вкус странноват, – говорит мужчина и откусывает снова. – Но все в порядке, наверное. Все в порядке.

Бенсон забыла, кем он работает. Это второе их свидание или третье? Он жует с открытым ртом. Она сама напрашивается к нему домой.

«Голиаф»

Стэйблер делает затяжной глоток виски. Обмякает в кресле. Наверху его жена спит, видит сны, просыпается, снова засыпает, ненавидит его, просыпается, ненавидит его, засыпает. Он думает о Бенсон, как она стояла перед ним, одежда странно сидела на ней, как она пила его поцелуй, словно умирала от жажды, как ее ладонь гладила металлическую ограду, железные шишечки на калитке, словно она спала, словно была под кайфом, словно была влюблена, влюблена, влюблена.

Седьмой сезон

«Демоны»

Тени скользят по мрамору дворцов правосудия, через полицейский участок, по улицам – заполненным и безлюдным. Они карабкаются вверх по стенам, проходят сквозь решетки и под дверьми, дугой – через оконные стекла. Забирают что пожелают, оставляют что пожелают. Жизнь созидается и уничтожается. Чаще уничтожается.

«Замысел»

– Если этот ребенок входит в План, значит, План предусматривал, что меня изнасилуют. Если же ребенок не входит в План, тогда изнасилование было нарушением Плана, а это значит, что План вовсе не План, а вежливое, на хрен, предложение.

Бенсон хочет взять жертву изнасилования за руку, но женщина смотрит вниз, на воду, становится на колени на перилах, исчезает.

«911»

«Послушайте, просто я таскаюсь тут, и мне кажется, меня вот-вот вырвет собственными ногтями, и я хочу умереть, а иногда хочу кого-нибудь убить. И я чувствую, что вот-вот превращусь в месиво органов и растекусь лужей. Лужицей органов. – Пауза. – М-м-м – то есть – извините. Я звоню, чтобы сообщить об акте вандализма рядом с моим домом».

«Надрыв»

Актрису нашли через несколько часов после исчезновения, привязанной к мачте корабля в гавани Нью-Йорка; мушкет – подделка под старину – был просунут между петлями веревки, ствол выходил промеж ее обильных грудей. Ее корсет, купленный на Ренессансной ярмарке, расшнурован, рубашка порвана. Он хотел, чтобы она сопротивлялась, сказала она Стэйблеру. Хотел, чтобы она дала ему пощечину и обозвала подонком, а потом вышла бы за него замуж. Себя он именовал Реджинальдом.

«Напряжение»

Бенсон болеет гриппом. Ее рвет: шпинат, хлопья краски, половинка простого карандаша и одинокий колокольчик размером с ноготь ее мизинца.

«Сырье»

В любимом ресторане Бенсон и Стэйблера вместо тарелок стали использовать моделей. Бенсон подцепляет красный ошметок тунца с тазовой кости брюнетки, а та замерла и старается не дышать. Владелец останавливается возле столика и, видя, как Бенсон нахмурилась, поясняет: «Минимум затрат». Стэйблер тянется за кусочком угря, и тут модель внезапно делает вдох. Желанный кусочек ускользает от его палочек – и еще раз, и еще.

«Имя»

По всему городу прохожие замирают на ходу, маленькая частица веса отделяется от их тел, испаряется память. Бариста, замершая с маркером над стаканчиком, через десять секунд задает покупателю тот же вопрос. Он уставился на нее, моргает. «Не знаю», – говорит он. В могилах и ямах, в моргах и покойницких, в болотах и камышах, ныряя и перекатываясь по спинам рек, имена спешат вслед умершим, как пламя по лучине, как электричество. На четыре минуты город наполняется именами, их именами, и хотя мужчина не может сказать бариста, что Сэм хочет латте, он может сказать ей, что Саманта не придет домой, но она где-то есть, хотя ее нигде нет, и она ничего не знает и знает всё.

«Голод»

Стэйблер уговаривает старшую дочь съесть хоть что-нибудь. Она съедает бумажную салфетку – семь небольших укусов один за другим.

«Роковая встреча»

После того как дети уснули, Стэйблер подсаживается к жене, свернувшейся в коконе одеяла на кровати. Даже ее лицо накрыто. Стэйблер бережно откидывает край одеяла, появляется кончик носа, сердечко, включающее нос и глаза. Она плачет.

– Я люблю тебя, – говорит она. – Правда. Я так на тебя зла. Но я тебя люблю.

Стэйблер обнимает ее, всё буррито из одежд и одеяла, качает ее на руках, шепчет ей на ухо: «Прости, прости». Потом он выключает свет, и она просит его снова закрыть ей лицо. Он опускает отвернутый край на место – очень легко.

«Ураган»

Воздух кипит. Тучи несутся в город, словно застоялись.

«Чужаки»

В город приезжает новый комиссар полиции. Дает большие обещания. Зубы у него – слишком ровные белые квадратики, похожие на подушечки жевательной резинки. Стэйблер пытается сосчитать, сколько зубов выступает, когда комиссар улыбается на камеру, но все время сбивается со счета.

«Заражение»

Девочки-с-колокольчиками-вместо-глаз подходят к двери Бенсон, но молчат. Бенсон открывает дверь, собираясь в тренажерный зал, а они тут как тут, заполоняют коридор. Колокольчики качаются, но беззвучно. Подойдя вплотную, Бенсон видит, что кто-то снял язычки. Колокольчики мотаются взад-вперед, взад-вперед, намного тише, чем прежде.

«Разрушитель»

Стэйблер ведет жену на танцы. Он удивлен ее согласием. Внутри клуба сальсы она становится горячей и гибкой, извивается, пот льет ручьем. Такой он ее не видел со времен юности, с тех самых пор, как они поженились. Блеск ее пота, ее запах заводят его, обнажают его нужду в ней – о такой силе желания он тоже уже забыл. Они танцуют в обнимку. Ее рука проскальзывает в его брюки, она прикусывает губу, целует его. Глубоко в его теле что-то стучит. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Похоже на сердцебиение. Они едут домой на такси и в спальне рвут ее платье, спеша его снять, они этого не делали уже много лет, этого, этого, ее ногти впиваются ему в спину, она шепчет его имя, у них такого не было уже много лет, с той поры давным-давно, до того, до, но после. Он повторяет ее имя.

«Табу»

Она кончает, и руку сводит сильная судорога, мышца словно складывается пополам. Бенсон растирает предплечье, кусая губы. Прислушивается к отдаленному пульсированию сальсы из квартиры в доме напротив. Пленка пота облепляет ее вину, словно пищевой полиэтилен.

«Манипуляция»

Стажеры заметили, как что-то изменилось в отношениях между Бенсон и Стэйблером, но не понимают, что именно. Они отмечают их передвижения в тетради по биохимии, перепрофилированной под эти цели. Фотографируют их на мобильные телефоны. Капают шпанскую мушку им в кофеварку. Вызывают демона, смешав собственную кровь с пеплом церковной свечи, костью белки, белым мелом и пучками сушеного шалфея. Просят демона помочь. Обозлившись, он утаскивает одного из них в ад в наказание за то, что заставили его проделать столь длинный путь.

«Потеря»

– Люси, ты не знаешь, где Эван? – спрашивает ее Стэйблер. – Он никогда так не опаздывал.

«Занятие»

– Люси, ты не знаешь, где Эван? – спрашивает ее Стэйблер. – Он никогда не пропускал урок биохимии.

«Яд»

Бенсон пьет кофе. Рот слегка горит. Кружится голова. Бенсон устраивается полежать в комнате отдыха.

«Разлом»

Во сне Бенсон слышит биение сердца. Она стоит на пустынной нью-йоркской улице. Безветренно. Мостовая шевелится, словно что-то в ней дышит. Бенсон следует за стуком сердца, идет по улице. Видит темный подъезд с вывеской «Шахрияр бар и гриль». Внутри полированные темно-красные стойки. Бутылки и стаканы блестят, как поверхность реки, и вздрагивают с каждым ударом пульса. В углу прячется дверь, из-под которой пробивается полоска света. Смех. Бенсон кажется, смех звучит как в ее детстве, когда мама устраивала вечеринку с коктейлями, а Бенсон велели оставаться у себя в комнате, на тумбочку у кровати ставили блюдце с крошечными закусками и полчашки апельсинового сока. Она жевала гриб, наполненный чем-то расплавленным, пила сок, слышала смех за дверью и как звенят бокалы, голоса то взмывают вверх, то затихают, то снова усиливаются. Она пыталась читать, но потом просто лежала в постели, в темноте, прислушиваясь к голосам, таким далеким, таким близким, различая резкий хохот матери в общем шуме, словно вытягивая нитку из резинки в поясе трусов – тянешь, наматываешь, портишь резинку и трусы. Вот что она чувствует сейчас: по ту сторону двери голоса. Она тянется к ручке двери, расстояние между рукой и ручкой с каждой наносекундой сокращается, она чувствует холод металла, еще не коснувшись его. Бенсон просыпается от собственного крика.

«Толстая»

– Только один кусочек, – умоляет Стэйблер старшую дочь. – Всего один, милая. Одну морковочку. Давай начнем с одной морковки.

Он представляет, как та обгладывается – так ветер постепенно стирает дюну в ничто.

– Одну. Всего одну.

«Паутина»

Бенсон ищет: «Мертвые девочки колокольчики глаза без язычков» «Девочки колокольчики глаза» «Девочка призрак колокольчики глаза» «Призраки сломанные» «Что произойдет, если я увижу привидение?» «Откуда берутся призраки?» «Починка привидений». Месяцами реклама в ее браузере предлагает: наборы медных колокольчиков, экипировку для охоты на привидений, видеокамеры, диски с записью колокольного звона, кукол, лопаты.

«Влияние»

Новый комиссар полиции поднимает глаза от блокнота. Напротив него – Эйблер и Хенсон, ничего не записывают, у них фотографическая память.

– Сделайте так, – говорит новый комиссар полиции. – Сделайте так.

Восьмой сезон

«Информатор»

Бенсон уверена, что ее смартфон умнее, чем она сама, и это ее сильно раздражает. Когда смартфон дает ей информацию, она подносит его вплотную к лицу, говорит «НЕТ!» и поступает наоборот.

«Время»

Прокурорша следит, как часовая и минутная стрелки защемляют меж собою время. Когда судья спрашивает, есть ли у нее вопросы к свидетелю, она качает головой. Дома ее ждет Бенсон, свернувшаяся на кушетке с томом «Мадам Бовари», кусающая прядь своих волос, смеющаяся именно там, где следует. Они вместе готовят ужин. Смотрят на дождь.

«Возврат»

По круглосуточному новостному каналу повторяют одно и то же раз за разом. Испорченные овощи, говорят они. Китайская капуста, брокколи, сельдерей, брюссельские кочанчики – все грязные, плохие, никудышные. Бенсон ловит последние слова репортажа и вилкой подцепляет жареные овощи прямо со сковородки. «Верните овощи в ближайший магазин, стоимость покупки будет полностью компенсирована», – мрачно настаивает ведущий. Бенсон смотрит на сковородку. Она подчистила все до самого донышка. Она идет к холодильнику и начинает готовить вторую порцию.

«Дядя»

– Папа, – спрашивает младшая дочка Стэйблера, – кто такой дядя Э?

Он отрывается от газеты.

– Дядя Э?

– Да, – говорит она. – Ко мне после школы подошел сегодня человек. Он сказал, что его зовут дядя Э и что он мой дядя.

Стэйблер не общался со своим младшим братом Оливером уже десять лет. Он практически уверен, что Оливер по-прежнему живет в Швейцарии. И вряд ли Оливер знает о том, что стал дядей.

«Конфронтация»

В суде Стэйблер, стоя над умывальником, поднимает голову и обнаруживает, что за спиной у него стоит Эйблер. Эйблер усмехается. Стэйблер разворачивается, вскинув намыленные кулаки. В туалете никого нет.

«Инфильтрация»

– Послушай, Бенсон, – раздается в телефонной трубке голос Хенсон, оловянный, далекий, как будто она стоит над телом Бенсон, а Бенсон умирает. – Ты страдаешь. Ты же не хочешь и дальше страдать, или как?

Бенсон плечом прижимает трубку, пластиковая оболочка скользит по сальному немытому лицу. Она не отвечает.

– Все просто, – продолжает Хенсон. – Мы можем положить этому конец. Девочкам. Звукам. Желанию.

Бенсон поднимает глаза. Стэйблер перебирает папки, рассеянно чешет подбородок, еле слышно напевает.

– От тебя только и требуется: доставь его нам. Доставь его нам, и мы все объявим перемирие.

«Подноготная»

Бенсон прослеживает звонок до склада в Челси. Там ей и Стэйблеру приходится распилить засовы, чтобы войти внутрь. В коридоре темно. С потолка свисает одинокая лампочка, мерцает готовая перегореть нить накаливания. Бенсон и Стэйблер достают пистолеты. Свободной рукой каждый нащупывает стену, и так они продвигаются вперед, к другой двери. За ней большое помещение – просторное, как ангар для самолетов, и пустое. Эхом отдаются их шаги. Бенсон замечает еще одну дверь в боковой стене. Эта дверь выглядит иначе. Из-под нее просачивается полоса красного света. Бенсон слышит, как сердце громко стучит в ее груди. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Она понимает, что этот звук больше ее самой, он находится снаружи, вокруг нее. Она смотрит на Стэйблера в панике, а он выглядит растерянным.

– С тобой все в порядке? – спрашивает он ее.

Она качает головой:

– Надо уходить. Немедленно.

Он указывает на дверь в другом конце комнаты:

– Давай проверим ту дверь.

– Нет.

– Но, Бенсон…

– Нет.

Она хватает его за руку и тащит. Они вырываются наружу, к солнечному свету.

«Клетка»

Насильника насилуют. Изнасилованные и есть насильники. «Иногда, – говорит тюремный врач ассистенту, зашивая очередной порванный анус, – я задумываюсь, решетки ли делают из людей чудовищ, или наоборот».

«Хореография»

Зал суда. Коридор. Шесть дверей. В каждом помещении – детективы, полицейские, адвокаты, судьи, приговоренные. Люди заходят в одни двери и выходят в другие. Каждый раз Стэйблер и Бенсон не встречаются с Эйблером и Хенсон.

«Шахерезада!»

– Я расскажу тебе историю, – шепчет Хенсон прокурорше, свернувшись рядом с ней в постели, воздух пропитан запахом секса. – Когда все закончится, я расскажу тебе то, что ты хочешь знать о Бенсон, о Стэйблере. Обо всем. Даже о звуках.

Прокурорша покладисто бормочет в ответ, задремывает.

– Первая история, – шепчет Хенсон, – о королеве и дворце. О королеве, о ее дворце и о голодном чудовище, которое живет в подполье.

«Ожог»

Отец Джонс ощущает присутствие демона, хотя и не видит его. Лежа в постели, он чует запах серы, чувствует, как зло давит ему на грудь.

– Чего ты хочешь? – спрашивает он. – Зачем ты пришел?

«Чужак»

Судебного психолога пригласили обсудить дело серийного насильника и убийцы, который расчленяет своих жертв, словно лягушек на школьном уроке биологии.

– В его глазах это имеет больше смысла, чем вам кажется, – говорит он, наблюдая сквозь двустороннее зеркало, как этот человек смеется.

Стэйблер хмурится. Он не доверяет суждению психолога.

«Лазейка»

Бенсон покупает тысячу колокольчиков и снимает с них язычки. Она пытается отдать язычки девочкам-с-колокольчиками-вместо-глаз, но язычки не приживаются. Она пытается рисовать их на листе бумаги, но чернила растекаются, когда вжимаются в их лица. Девочки толпятся в ее кухне. Их так много, они так светятся, что сосед, подглядывающий за Бенсон в телескоп, решает, что у нее пожар, и вызывает пожарных. Бенсон сидит в плетеном кресле, руки покоятся на коленях.

– Ладно, – говорит она, – входите.

И они входят. Они входят в нее, одна за другой, и, когда оказываются внутри, она может их чувствовать. Слышать их. Они по очереди пользуются ее голосовыми связками. «Привет», – говорит Бенсон. «Привет», – говорит Бенсон. «Так очень приятно», – говорит Бенсон. «Что мы сейчас будем делать?» – говорит Бенсон. «Постой, постой, – говорит Бенсон. – Я пока что я». «Да, – говорит Бенсон, – но ты и легион». Вдали ночь разорвана воем сирен.

«Зависимый»

– Вам известно, что Эвана похитили? – спрашивает Бенсон капитана.

Тот постукивает медалью Анонимных алкоголиков по полированному столу.

– Кто такой Эван?

– Стажер! Стажер. Тот, который сидел за тем столом!

Она указывает на Люси, которая тихо плачет в кресле на колесиках и с каждым всхлипом отодвигается на миллиметр назад, пока не выкатывается почти что в коридор.

«Иголка в стоге сена»

Бенсон обещает Люси поискать Эвана. Она обходит все места, где он обычно бывает. Девочки толпятся в ее голове, разговаривают с ней.

– Его тут нет, – говорят они, – он в Другом Месте. Его проглотили.

Когда Бенсон отчитывается о поисках Стэйблеру, тот тяжело вздыхает.

– Его выплюнут где-то, – уверенно говорит он, – только не здесь.

«Филадельфия»

Стажер Эван надоел всем в аду, и демон отправил его обратно, однако промахнулся и случайно послал его в Пенсильванию. Эван решил там и остаться. Все равно он никогда не любил Нью-Йорк. Слишком дорого все. Слишком грустно.

«Грех»

Отец Джонс дает отпущение цветам и деревьям с распускающимися почками. Когда пыльца разносится в воздухе, забивая людям легкие, отец Джонс улыбается. Искупительный кашель.

«Ответственный»

Стажерка Люси смотрит на зажатый в ее руке клочок бумаги, на котором Бенсон написала адрес отца Джонса. Когда она поднимает глаза, входная дверь открывается, и к косяку прислоняется отец Джонс. Вид у него измученный.

– Входи, дитя мое, – говорит он. – Кажется, нам о многом надо потолковать.

«Флорида»

В течение трех недель пять разных людей ловят и вскрывают пять разных аллигаторов в заповеднике «Эверглейдc». В каждом брюхе одна и та же левая рука – прозрачный лиловый блестящий браслет, зеленый облезлый лак, тонкий белый шрам на стыке мизинца с ладонью. Проверив отпечатки пальцев, убеждаются, что рука принадлежит девочке, пропавшей в Нью-Йорке. Судмедэксперт смотрит на пять рук, выложенных в ряд. В растерянности выбрасывает четыре лишние. «Тело не найдено, – пишет она, – жертва предположительно мертва».

«Аннигиляция»

Бенсон наконец садится и считает. Разбирает папки, бумаги, файлы в компьютере. Ведет учет, делает штрихи группами по пять, читает страницу за страницей за страницей. Идет домой и, как только захлопывает за собой дверь, раскрывает перочинный нож. Начинает резать кухонный стол, края шкафчиков, считает, считает, считает, теряется в цифрах, находится вновь.

«Притворство»

Стэйблер распахивает дверь Бенсон. Она лежит на полу в кухне, распростерла руки, уставилась в потолок. Вокруг нее стулья, стол, табуретка – все изрезаны в щепки.

– Их так много, – шепчет Бенсон.

Стэйблер опускается на колени рядом с ней. Ласково гладит ее по волосам.

– Все будет в порядке, – говорит он. – Все будет в порядке.

«Лажа»

Прокурор в очередной раз берет отгул по болезни.

– Шестьдесят пятая история, – шепчет Хенсон ей на ухо, – о мире, который следит за тобой, за мной и за каждым. Наблюдает наши страдания, словно смотрит увлекательную игру. Не может остановиться. Не может оторваться. Если бы они остановились, мы бы тоже остановились, но они не могут, не можем и мы.

Девятый сезон

«Альтернативные личности»

Во вторник жена Стэйблера возвращается из магазина и застает на крыльце какого-то мужчину. Тот, извиняясь, показывает пустые ладони.

– Потерял ключ, – говорит он.

Она ставит пакет с продуктами на землю, нащупывает свои ключи. Краем глаза следит за мужчиной. Он выглядит в точности как Стэйблер. Когда улыбается, у него появляется в точности такая же крошечная ямочка слева от рта. Но что-то в ее мозгу вопит: «Это не мой муж!» Дверь распахивается. Младшая дочь выходит из своей комнаты, протирая заспанные глаза. Она тычет пальцем в мужчину:

– Это дядя Э! – кричит она.

Жена Стэйблера хватает со столика тяжелую вазу и разворачивается, но мужчина уже выскочил за дверь, бежит по улице, мчится опрометью, исчез.

«Аватар»

В заднем ряду кинотеатра Хенсон осторожно обнимает прокуроршу за плечи. Прокурорша глядит на лицо Хенсон в мерцающем полумраке. Здесь, больше, чем где-либо, Хенсон выглядит точной копией Бенсон. Она целует ее в губы.

«Импульс»

В полицейском баре играет «Уилсон Филлипс»[8]. Стэйблера это, видимо, раздражает, но Бенсон улыбается воспоминаниям своего отрочества. Она губами вторит словам, не сводя глаз со своей кружки пива. И вскидывает голову всякий раз, как слышит «безбашенная» или «поцелуй».

«Исследователь»

Мальчик заполняет лист за листом списками пропавших, начиная задолго до своего рождения, в хронологическом порядке по датам исчезновения. Большую часть имен он зачеркивает толстой черной чертой – но не все. Его мать не понимает ни имен, ни смысла зачеркивания и сжигает эти страницы в гриле на заднем дворе.

«Ущерб»

Узнав от жены о визите дяди Э, Стэйблер велит ей забрать детей и ехать к теще в Нью-Джерси. Он сидит на крыльце и ждет возвращения Эйблера. Воображает, как разобьет кирпичом ему голову. Его мобильный телефон начинает звонить.

– Ты думаешь, я наведываюсь дважды в одно и то же место? – мурлычет Эйблер.

Стэйблер пытается изо всех сил угадать, где могут оказаться Эйблер и Хенсон. Но ничего не приходит в голову.

«Манипулятор»

Прокурорша целует Хенсон, идет двенадцатый час их совокупления, сна, совокупления, сна. Она шепчет обеты ей в ухо. Отец Джонс показывает Люси, как отпугивать демонов. Стэйблер рыщет по Нью-Йорку в поисках Эйблера, напряженный, как рояльная струна, вибрирующий от ярости. Бенсон и девочки внутри нее отправляются в город: танцы, запотевшие бутылки пива, развлечения.

«Ослепленная»

Бенсон снится, что Хенсон и Эйблер хватают ее глазные яблоки и медленно их вытаскивают, нервы растягиваются и обвисают, как жвачка.

«Дуэль»

Стэйблер хотел бы вызвать тех двоих на бой, но даже не знает, куда бросать перчатку.

«Отцовство»

Печальная правда: у Бенсон нет отца.

«Стукач»

В отсутствие стажеров, выполнявших их гнусные приказания, боги занимаются другими проделками.

«Знание улицы»

Бенсон знает одно: улица несомненно дышит. Девочки рассказывают ей то, что ей следует знать. У нее есть все основания бояться.

«Подпись»

Заполненная девочками, Бенсон обнаруживает, что написать собственное имя – почти невозможно.

«Неортодоксальная»

– Плевать, о чем говорят улики, – хихикает судья. – Вы очевидно невиновны. Очевидно! Ступайте отсюда. И передайте привет вашему папочке.

«Непостижимое»

Стэйблер отправляется к теще навестить жену и детей. Они смотрят «Принцессу-невесту»[9] и засыпают, не дождавшись конца фильма. Вместе, на диване, с высоко подложенными подушками, в темноте, подсвеченной мерцанием экрана, Стэйблер и его жена созерцают плоды совместных усилий.

«Под прикрытием»

– Что вы узнали? – спрашивает новый комиссар полиции Хенсон и Эйблера. Он не религиозный человек, но выражение их лиц смущает его настолько, что он спешит перекреститься – этого он не делал с детства.

«Секрет»

Прокурорша выходит на солнышко, моргает, заслоняет рукой глаза. Она едва не врезается в Бенсон, которая шагает по тротуару. Бенсон улыбается ей:

– Давненько тебя не видела. Ты болела?

Прокурорша моргает и инстинктивно вытирает рот, натыкаясь на мазок помады, которая принадлежит не ей.

– Да, – говорит она. – То есть нет. То есть да, чуточку.

«Власть»

Дома, одинокий, Стэйблер выпивает пять коктейлей с виски. Его беспокоит, как всё просто. Он думает о своих детях, о жене. О брате, внезапно, о младшем брате. Он пытается припомнить младшего брата, его образ проносится по синапсам, словно карандашный набросок. Внезапно в чем-то уверившись, Стэйблер выбегает на улицу и смотрит в небеса.

– Перестаньте! – просит он. – Перестаньте читать! Мне это не нравится. Что-то пошло не так. Мне это не нравится.

«Обмен»

На кладбище Бенсон принимается копать. Спина болит, мускулы дергаются, замерзают, горят. Откапывает первую девушку, затем вторую, затем третью, затем четвертую. Смещает один гроб влево, один вправо, один вверх, один вниз. Кладет их под правильными именами, каждую под своим. Внутри нее четыре девушки говорят: «Спасибо», – говорит Бенсон. «Да, спасибо», – говорит Бенсон. Ее ум немного проясняется. Она выдыхает. Так легче.

«Холодно»

Стэйблер встречается с Бенсон у нее дома. Она сидит посреди груды щепок, которая прежде была кухонным столом. Медленно, томно отпивает глоток пива и улыбается влажно.

– Моя версия, – говорит она, – наша версия. Наша версия заключается в том, что Бог есть и он голоден.

Десятый сезон

«Суды»

– Я так устала, – признается прокурорша своему начальнику. – Устала проигрывать дела. Устала отпускать насильников обратно на улицу. И выигрывать тоже устала. Устала от правосудия. Правосудие изнурительно. Я – судебная машина, состоящая из одной женщины. Слишком многого от меня хотят. Нельзя ли инсценировать мою смерть? Или что-то в этом роде?

Она скрывает правду: на самом деле она хочет посмотреть, как Бенсон поведет себя на ее похоронах.

«Признание»

Стэйблер и его жена выходят на прогулку в Нью-Джерси. Они идут вдоль грязного берега – в обуви, чтобы не порезать ноги о битое стекло.

– Он запер меня в комнате, – рассказывает она ему. – Повернул замок и улыбнулся мне. Я не могла пошевелиться. Он меня не связал, но я не могла пошевелиться. Это самое худшее. Нет оправдания. Вы бьетесь за то, чтобы вернуть имя каждому покойнику, но не все жертвы хотят быть опознанными. Не все мы в состоянии выдержать свет, который сопутствует справедливости.

Она склоняет голову, и он вспоминает, как впервые увидел ее.

– К тому же, – тихо заканчивает она, – тебе следует знать, что Бенсон тебя любит.

«Качели»

Стэйблер раскачивает свою младшую – все выше и выше. Думает о том, что сказала ему жена.

– Хватит, папа! Хватит!

Он наконец замечает, что она кричит во все горло. Она – его дочь, не жена. И точно не Бенсон. Определенно не Бенсон.

«Лунатизм»

Бенсон не слишком часто думает о луне, однако если думает, то обязательно расстегивает четыре верхние пуговицы и запрокидывает голову, подставляя горло небесам.

«Ретро»

Старуха убивает владельца местной кулинарии. Она говорит Бенсон и Стэйблеру, что он изнасиловал ее, когда оба они были подростками. У них не хватает духу сказать ей, что это – близнец.

«Младенцы»

Все официантки в «Хутерс» забеременели одновременно. Ни одна не желает объяснить, как это вышло.

– Это не наше дело, – раздраженно говорит Бенсон.

Стэйблер рисует в своем блокноте – дерево. Или, может быть, зуб?

«Природа»

Олени, еноты, крысы, мыши, тараканы, мухи, белки, птицы, пауки – все исчезли. Ученые сразу это заметили. Государство дало деньги на исследования. Куда они подевались? Что означает их отсутствие? Какие меры нужно принять, чтобы они вернулись?

«Персона»

Бенсон нравится мужчина, пришедший на свидание, но девочки внутри портят все, заговорив о себе во множественном числе. «Я говорю “мы”, как королева!» – вопит она ему вслед.

«ПТСР»

Каждую ночь Бенсон снятся смерти девочек. Она соскальзывает в удары ножом, выстрелы, удушения, отравления, кляпы, веревки и «нет-нет-нет», выскальзывает из них, все очень отчетливо и вперемежку с обычными кошмарами Бенсон: секс со Стэйблером, апокалипсисы, зубы, выпадающие из Бенсон на Стэйблера, когда они трахаются в лодке, в то время как всемирный потоп смывает все.

«Похабщина»

Прокурорша двадцать четыре часа подряд смотрит круглосуточный новостной канал.

«Незнакомец»

– То есть как? – выдыхает в телефонную трубку Стэйблер.

– За десять лет на имя Джоанны Стэйблер выписано три свидетельства о рождении, – отвечает служащая. – Оливера, ваше и Эли.

– У меня нет брата Эли.

– Судя по документам, есть, – отвечает она, шумно втягивая в себя пузырь жевательной резинки.

Стэйблер терпеть не может, когда люди жуют жвачку.

«Теплица»

Бенсон заставляет свою квартиру цветочными горшками и длинными корытцами с черной землей, распределяя их между обломками мебели. Она сажает базилик и тимьян и укроп и майоран, свеклу и шпинат и капусту и радужный мангольд. Звук воды, равномерно вытекающей из лейки, так прекрасен, что хочется плакать. Пора что-то выращивать.

«Похищение»

Крошечную доминиканскую девочку увел с улицы мужчина в сером плаще. Больше ее никто не видел.

«Переходы»

Каждый раз, когда Бенсон включает и выключает свет в спальне, она слышит звук. Тук-тук. Она ощущает его в зубах.

«На поводке»

Когда Бенсон устает, она отдает контроль девочкам. Они гоняют ее тело по всему городу, покупают летние коктейли и заставляют ее трясти грудью перед вышибалами, а однажды, прежде чем Бенсон успела перехватить руль, они заставили ее нежно поцеловать уборщика грязной посуды – в рот, отдающий металлом и мятой.

«Балерина»

Два года она танцует по четыре вечера в неделю. Он покупает билет на каждое ее выступление, сидит в бельэтаже, никогда не является за кулисы просить автограф. У нее всегда остается неприятное ощущение, что за ней следят, следят враждебно, и при этом неизвестно кто.

«Ад»

Отец Джонс отправляет в мир стажерку Люси, заразив ее, как Стэйблера. Он становится на колени на крыше своего дома и забирает демона с собой.

«Багаж»

– Да, – сдержанно говорит в телефонную трубку мать Стэйблера. – У меня был старший сын Эли. Но я не видела его с тех пор, как ты был малышом.

– Куда он уехал? – спрашивает Стэйблер. – Почему ты никогда о нем не говорила?

– О некоторых вещах, – говорит она, давясь слезами, – лучше помолчать.

«Эгоизм»

Судмедэксперт не может признать, что порой она хочет, чтобы ее саму вскрыли, рассказали ей все ее тайны.

«Влюбленность»

– Ты мне небезразлична, – говорит Стэйблер, – и я понимаю, что ты чувствуешь. Прости, что завлек тебя. Прости, что не был откровенен. Но я люблю жену. У нас сейчас трудный период, но я ее люблю. Я должен был сказать тебе сразу после того, как мы поцеловались. Должен был сказать, что продолжения не будет.

– Мы целовались? – спрашивает Бенсон. Она шарит в памяти, но не нащупывает ничего, кроме снов.

«Права и свободы»

– То есть нет… не каждый. – Специалист по конституционному праву хмурится, то ли весело, то ли возмущенно. – Вы можете себе вообразить, что было бы, будь такое право у каждого? Анархия.

Эйблер улыбается и наливает ему еще выпить.

«Зебры»

Бенсон снова просыпается в зоопарке. Она лезет на стену, не беспокоясь о том, что сработал сигнал тревоги, не беспокоясь о том, что, когда она бежит по улице, рядом проносятся полицейские автомобили с включенными мигалками, выслеживают ее, только ее. Бежит босиком, ноги кровоточат, улица дышит, улица пышет жаром, улица ждет, а кто еще поджидает? Там, внизу, внизу, внизу.

Одиннадцатый сезон

«Нестабильный»

Стэйблер слушает Бенсон. Она рассказывает ему обо всем – о девочках, об их онемевших колокольчиках – и о том, что он уже знает, о сердцебиении из-под земли, о дыхании и о своей любви. Он оглядывает заполненную цветами квартиру, больше похожую на теплицу, чем на жилой дом. «Значит, они сейчас внутри тебя». «Да». «Прямо сейчас». «Да». «Они тебе что-то рассказывают?» «Иногда». «Что, например?» «Они говорят: “О, да, нет, перестань, вот это, помоги нам, тут, но почему, но когда, я голодна, мы голодны, поцелуй его, поцелуй ее, погоди, хорошо…” И еще я купила колокольчики». Она указывает на мятую картонную коробку, из которой выпирает упаковочный материал и просверкивает медь. Стэйблер хмурится. «Бенсон, чем тебе помочь?»

«Сахар»

Красивый немолодой джентльмен складывает пополам салфетку и утирает рот.

– Я вот что хочу сказать, – говорит он Бенсон, которая не может отвести от него глаз, – если это продолжится, я рассчитываю, что вы уйдете с работы. Разумеется, вы получите компенсацию, существенно превышающую нынешнее жалованье. Но я рассчитываю, что вы в любой момент будете доступны для сотрудничества.

«Одиночество»

Бенсон подстригает свои растения и отмахивается от мысли, что напрасно сказала «нет».

«Забита»

Бенсон просыпается, Хенсон склонилась над ней. Она держит мусорный мешок и ухмыляется. Она вываливает содержимое на постель Бенсон, и оно сыплется – прозрачные, как призраки, рачки, украденные язычки из колокольчиков. Они невесомы, и все же Бенсон каким-то образом их чувствует. В ее голове девочки пускаются болтать. Когда перед глазами Бенсон перестают мерцать всполохи света, она понимает, что Хенсон ушла. Она пытается подобрать язычки, и они растворяются у нее в руках, словно туман.

«Постоянная связь»

Прокурорша приходит к Бенсон обсудить дело.

– Славная у вас оранжерея, – говорит она.

Бенсон мигает, не веря своим ушам. Потом, застенчиво улыбаясь, приглашает посмотреть растения. Показывает прокурорше, как поменять проводку в инфракрасной лампе. Они смеются в ночи.

«Напуганная»

– Придется вам привыкать с этим жить, – говорит скучающий полицейский женщине, которая сидит напротив него и вся трясется.

«Пользователи»

Все участники веб-форума, проснувшись, обнаруживают, что зеркала у них в ванных треснули сверху донизу.

«Смятение»

Эйблер и Хенсон меняют сигналы светофоров, затопляют ванные и крадут внутренние части всех засовов.

«Извращенец»

«Вы меня не остановите, – гласит приколотая к телу записка. – У меня всё под контролем. ВОЛК». Бенсон и Стэйблер заводят новое дело. Стэйблер плачет.

«Якорь»

Они не сумели доказать вину флотского офицера, потому что улики дали течь.

«По-быстрому»

Прокурорша в конце концов выгоняет Хенсон из своей постели.

– Ты не она, – говорит она, и голос ее отяжелел от печали.

– Еще один рассказ, – говорит Хенсон, прислонясь к дверному косяку. – Неужто не хочешь послушать еще один, всего один? Хороший. Усыпляющий.

«Тень»

Будь день солнечный, а не туманный, она бы заметила, как он приближается. Все винят метеоролога.

«ПК»

– Да, вот так, – говорит парень, уверенно кивая головой. – У меня извращенное чувство юмора, поняла? Я этим политкорректорам не сдамся. Я, типа, бунтарь. Независимый мыслитель. Поняла?

Впервые за долгое время Бенсон сбегает со свидания. Она хоть и отчаялась, но не настолько.

«Спаситель»

Однажды вечером Люси стучит в дверь Бенсон.

– Твой пистолет, – говорит она.

Бенсон хмурится:

– Что?

Люси выдергивает пистолет из кобуры Бенсон. Бенсон пытается его отнять, но Люси успевает чем-то намазать рукоять.

– Подарок от отца Джонса, – говорит она, возвращая Бенсон пистолет.

«Конфиденциально»

«Приятно было с ней пообщаться», – говорит Бенсон своим цветам, подразумевая прокуроршу. Бенсон терпеть не может дневники. «Отличная она. Просто великолепная». Она воображает, что цветы поворачиваются на ее голос.

«Свидетель»

Нет ни одного. Прокурорша не может передать дело в суд.

«Инвалид»

Стэйблер едет навестить жену и детей. Боится, что Эйблер его выследит. Останавливается. Едет обратно в Нью-Йорк. Садится в поезд. Домой добирается на попутках.

«Спать пора»

Жена Стэйблера прижимается к нему. Дышит ему в ухо.

– Как ты думаешь, когда мы сможем уехать от мамы? – спрашивает она.

– Когда мы поймаем дядюшку Э, – говорит он.

Он чувствует, как по ее лицу расползается сонная усмешка.

– Как думаешь, кто такой дядя Э? – бормочет она.

«Обман»

Стэйблер прижимает Эйблера к полу.

– Я знаю, кто ты! – говорит он ему прямо в ухо. – Ты мой брат Эли. Тоже мне, дядя Э!

Эйблер смеется под ним.

– Нет, – говорит он. – Я не он. Я так назвался только затем, чтобы тебя запутать. Эли умер в тюрьме много лет назад. Твой брат был насильником. Твой брат был чудовищем.

Бенсон оттаскивает Стэйблера.

– Не слушай его, – говорит она. – Не слушай.

Эйблер ухмыляется:

– Рассказать вам, кто такая Хенсон? Она…

«Говядина»

Гамбургеру все равно, кого он убьет.

«Факел»

Девочку изнасиловали и подожгли. Она врывается в голову Бенсон, вопя, дым еще струится от ее обгоревшей кожи, она ничего не понимает. Самая долгая ночь в жизни Бенсон.

«Туз»

Эйблер и Хенсон предчувствуют, что произойдет. Они трахаются, едят, пьют, курят. Они танцуют танго на стульях, гавот на полированном орехе. Когда семья Бизли возвращается, на мягком деревянном полу в их столовой отпечатки каблуков и половина тарелок перебиты.

«Подражатель»

Хулиганы-подражатели меняют местами уличные знаки и связывают обувь шнурками прямо на людях. Упав в пятый раз, Стэйблер колотит кулаком по полу: «Хватит! Хватит!»

«Потрясенный»

– Как вы не понимаете? – вопит Эйблер, когда Бенсон и Стэйблер с трудом поднимаются на ноги.

Хенсон неудержимо хохочет.

– Вы думаете, это какой-то огромный заговор, но на самом деле ничего подобного. Просто мир так устроен.

Бенсон вытаскивает из кобуры пистолет и разряжает обойму в этих двоих. Эйблер сразу падает, на лице его застыло изумление. Изо рта Хенсон извергается кровь, потоком течет по подбородку.

– Прямо как в кино! – выдыхает Бенсон.

Двенадцатый сезон

«Временная замена»

Без Хенсон и Эйблера Бенсон и Стэйблер толком не знают, чем себя занять. Постепенно они возвращаются к старым делам. Пропавшие девочки и женщины. Мертвые.

– Давай их выпустим, – говорит Стэйблер, уверенность вернулась к нему. – Давай их освободим.

«В яблочко»

«Мы не поймали его, потому что у него было надежное алиби. Но теперь-то мы знаем».

«Поведение»

Они стали понимать «нет».

«Товар»

Они арестовывают бандершу, которая позволила утопить столько своих девушек.

– Не от моих рук! – вопит она, когда они тащат ее в патрульный автомобиль. – Не от моих рук!

«Вода»

Бенсон не знает, откуда она знает, но она знает. Они идут вдоль Гудзона. Находят восемь пропавших без вести – разные убийцы, разные годы. Она называет их имена, когда каталки с трупами проезжают мимо.

«Клеймо»

Они поймали серийного клеймителя. Жертвы опознают его, странные улыбки проступают на их обожженных лицах.

– Как вы его поймали? – спрашивает Бенсон одна женщина.

– Старая добрая полицейская работа, – отвечает она.

«Трофей»

– Я присматриваю себе жену, – говорит мужчина, пришедший на свидание с Бенсон. Он красив. Блистателен.

Она встает, складывает салфетку, достает из бумажника три двадцатки.

– Мне надо уйти. Мне просто… Надо уйти.

Она бежит по улице. Ломает каблук на туфле и остаток пути скачет на одной ножке.

«Пенетрация»

«Нет». «Да». «Нет». «Нет?» «Нет». «Ох!»

«Серый»

Бенсон сажает цветы. Немного.

«Спасение»

Бенсон и Стэйблер устраняют похитителя детей прежде, чем он успевает добраться до цели.

«Пум-пум»

Бенсон и Стэйблер думают, что это перестрелка, но, выбежав из закусочной, видят тремя этажами выше всего лишь крошечный фейерверк, подсвечивающий окна.

«Одержимые»

«Долго я так не смогу», – говорит Бенсон сама себе во сне.

«Маска»

Стэйблер с женой танцуют по всему дому, на лицах – мышиные маски. Дети с ужасом смотрят на них, убегают в свою комнату, и там одна изо всех сил забывает, а другая запоминает то, что однажды станет главой в ее воспоминаниях, которые публика встретит благосклонно. Отец Джонс не только Стэйблера и Люси заразил, вы же понимаете.

«Грязь»

Прокурорша приезжает и помогает Бенсон смести опилки с пола. Они моют окна. Заказывают пиццу и болтают о первой любви.

«Полет»

Город все еще голоден. Город всегда голоден. Но сегодня сердцебиение замедляется. Они летят, они летят, они летят.

«Спектакль»

В среду они ловят столько плохих парней, что за день Бенсон отрыгивает семнадцать девочек. Она смеется, когда они вырываются из нее, плавают в ее блевотине, словно пятна бензина, растворяются в воздухе.

«Преследование»

Они выслеживают. Они ловят. Ни один не уйдет.

«Травля»

Последняя девочка цепляется изнутри за череп Бенсон. «Я не хочу остаться одна», – говорит Бенсон. «И я не хочу, – говорит Бенсон, – но ты должна уйти». Стэйблер приходит к Бенсон.

– Ее зовут Эллисон Джонс. Ей было двенадцать. Отец изнасиловал ее, а мать ей не поверила. Он убил ее и закопал на Брайтон-Бич.

Внутри девочка трясет головой, словно пытается вытряхнуть из волос песок. «Уходи, – говорит Бенсон, – уходи». Девочка смеется и не уходит, ее колокольчики еле звенят. «Спасибо», – говорит Бенсон. «Я тебе рада», – говорит Бенсон. Возникает звук – новый звук. Вздох. И девочка уходит. Стэйблер обнимает Бенсон.

– Пока, – говорит он и тоже уходит.

«Красотка»

Прокурорша стучит в дверь Бенсон. Голова Бенсон, только что освободившаяся, словно пустой авиационный ангар, словно пустыня. Огромное незаполненное пространство. Она знает, что появятся новые – всегда будут новые, – но пока что наслаждается этим простором. Прокурорша дотрагивается рукой до лица Бенсон, проводит пальцем по ее скуле, едва касаясь.

– Я хочу тебя, – говорит она Бенсон. – Хотела с первого дня, как тебя увидела.

Бенсон подается вперед и целует ее. Сердцебиение – это голод. Она затягивает ее в дом.

«Тотем»

«В начале, еще до города, было существо. Без пола, без возраста. Город летит на его спине. Мы слышим его, мы все, так или иначе. Оно требует жертв. Но оно может есть лишь то, что мы ему дадим». Бенсон гладит прокуроршу по волосам.

– От кого ты слышала этот рассказ? – спрашивает она.

Прокурорша кусает губу.

– От того, кто всегда оказывался прав, – говорит она.

«Возмещение»

Стэйблер и его жена обо всем поговорили. Они решают забрать детей и уехать далеко, далеко.

– Новое место, – говорит он, – где у нас могут быть любые имена, какие мы захотим. Любые истории.

«Ба-бах!»

В Центральном парке взрывается бомба. Все это время она лежала под скамейкой. На скамейке никто не сидел в момент взрыва, единственная жертва – проходивший мимо голубь. Серийный убийца отправляет Бенсон и Стэйблеру записку. Из одного слова: «Упс!»

«Правонарушение»

Бенсон и прокурорша опаздывают на работу. Они пахнут друг другом. Стэйблер посылает прошение об отставке по почте.

«Дым»

Прокурорша и Бенсон жарят овощи на гриле, смеются. Дым поднимается выше, выше, скользит над деревьями, вьется между птицами, гнилыми овощами, цветами. Город вдыхает его. Город вздыхает с облегчением.

У настоящих женщин есть тело

Раньше я думала: место моей работы, «Глам», похоже на вид изнутри гроба. Когда входишь в восточное крыло торгового центра, черная дыра «Глама» теряется между студией детского фотопортрета и белыми стенами бутика.

Отсутствие цвета подчеркивает достоинства нарядов. Наших посетительниц черное доводит до экзистенциального кризиса, а потом и до покупки. Так говорит мне Джиззи. «Черный, – поясняет она, – напоминает, что мы смертны и юность быстротечна. Кроме того, розовая тафта так и бьет в глаза из темной пустоты».

В глубине магазина – зеркало, вдвое выше меня, в золотой барочной раме. Джиззи такая высокая, что может вытирать пыль наверху гигантского зеркала, встав на небольшую приступочку. Она ровесница моей мамы или чуть старше, но лицо у нее до странности молодое, без морщин. Каждый день она красит губы нежно-розовой помадой – так ровно, так безупречно, что, если всмотришься в ее лицо слишком пристально, почувствуешь дурноту. А подводка для глаз и вовсе вытатуирована у нее на веках, мне кажется.

Моя напарница Натали думает, что Джиззи этот магазин утешает в тоске по утраченной юности, – так она объясняет все «глупости», которые, по ее мнению, совершают «настоящие взрослые». За спиной у Джиззи Натали подмигивает и перевешивает платья слишком резко, словно это они виноваты в ее маленьком заработке, бесполезном дипломе, долгах за университет. Я иду за ней по пятам, расправляю юбки – неприятно, когда они мнутся сильнее, чем необходимо.

Я знаю правду. Не потому, что я особо проницательна или что-то в этом роде. Просто я однажды услышала, как Джиззи говорит по телефону. И я вижу, как она проводит ладонью по платьям, как ее пальцы задерживаются на женской коже. Ее дочь исчезла, как и все остальные, и тут уж ничего не поделаешь.

– Мне оно правда нравится, – говорит девушка с волосами как шкурка тюленя. Словно только что вынырнула из океана. Платье цвета башмачков Дороти[10], с глубоким вырезом на спине. – Только что же будет с моей репутацией, – бормочет она, ни к кому в отдельности не обращаясь. Упирает руки в бедра, поворачивается кругом, сверкает улыбкой. На миг в точности Джейн Расселл из «Джентльмены предпочитают блондинок»[11] – и тут же снова тюленья девушка, а потом просто девушка.

Ее мать приносит другое платье, золотое с кобальтовым отливом. Первый день сезона, выбор пока большой: аквамариновые платья в обтяжку и темно-розовые с широкими рукавами, серия «Белла», та, которая пчелиного цвета. Русалочьи наряды – белая соль, с раструбом – красные, как водоросли, со шлейфом – лиловые, как печень; «Офелия» – она всегда выглядит влажной. «Эмма хочет второй шанс» – в точности оттенок лани, прячущейся в тени. «Банши» – продуманные лохмотья молочного шелка. Юбки пышные, взбитые, многослойная тафта, или же обвисшие, тянущиеся по полу. Корсаж хрустит нашитым вручную коралловым бисером, или усеян камешками, или в нем натягивается кружево цвета мерзлого морского стекла, или неоновых спозаранку сливок, или перезрелой канталупы. Есть одно – тысячи черных как смоль бусин на полночно-черной подложке, что движется с каждым вздохом. Самое дорогое платье стоит больше, чем я зарабатываю в три месяца, самое дешевое – две сотни, уценено вдвое, потому что лямка порвана, а мать Петры слишком занята и не успевает заехать и починить.

Петра привозит платья в «Глам». Ее мать – наш главный поставщик. Парни из «Фотостудии Сэди» повадились толпиться у входа в «Глам», глазеть на покупательниц, выкрикивая гадости, но Крис и Кейси и сменяющийся набор прочих засранцев не задирают Петру. Она всегда носит бейсбольную кепку на коротких темно-каштановых волосах и туго затягивает шнурки высоких ботинок. Когда она тащит пышные, упакованные в целлофан наряды, вид у нее такой, будто она голыми руками сражается с чудищем выпускного бала – сплошь нижние юбки и щупальца из горного хрусталя, – и эту женщину лучше оставить в покое. Однажды во время перекура Кейси назвал ее лесбой, но он бы не посмел сказать это при ней.

Я при виде Петры нервничаю – и рот наполняется слюной.

С тех пор как я начала работать в «Гламе», у нас с ней было ровно два коротких разговора.

– Помочь?

– Нет.

И три недели спустя:

– Дождь идет? – спросила я, когда чудище выпускного бала задрожало в ее объятиях и с целлофана рассыпались во все стороны водяные капли.

– Ливанет посильнее, и мы, глядишь, все утонем. Оно бы неплохо для разнообразия.

Она очень красивая – когда выбирается из всей этой груды материи.

Первые сообщения появились в разгар экономического кризиса. Первые жертвы – первые женщины – неделями не выходили из дома. Друзья или родные, врывавшиеся наконец в их дома или квартиры, боялись найти там мертвые тела.

Думаю, то, что они на самом деле находили, было еще хуже.

Несколько лет назад вирусным стало видео, сделанное непрофессионалом, хозяином дома в Цинциннати, который, чтоб на всякий случай иметь свидетельство, прихватил с собой камеру, когда отправился выселять задолжавшую квартиросъемщицу. Он переходил из комнаты в комнату, окликая ее по имени, направляя камеру туда и сюда, отпуская иронические замечания. Ему было что сказать насчет ее поделок, грязной посуды и вибратора на тумбочке у кровати. И если не следить внимательно, можно было пропустить кульминацию всей этой петляющей прогулки. Но в последний момент камера поворачивается, и – вот она, в самом солнечном уголке спальни, скрытая светом. Она была раздета догола и пыталась прикрыться. Сквозь ее руку просвечивали груди, сквозь ее тело просвечивала стена. Женщина плакала. Звук был таким тихим, что тупая болтовня домовладельца до той минуты заглушала его. Но теперь его можно было расслышать – горестный, испуганный.

Никто не знает, какова причина. Это не передается по воздуху. Не передается и половым путем. Это не вирус и не бактерия – или же, если это вирус или бактерия, ученые так и не смогли их обнаружить. Поначалу все винили индустрию моды, потом миллениалов и, наконец, воду. Но воду проверили, бестелесными становятся не только миллениалы, и какая выгода индустрии моды от того, что женщины тают и исчезают? Невозможно наряжать воздух. (Разумеется, модельеры пытались.)

Во время общего перерыва у запасного выхода Крис закуривает и вручает сигарету Кейси. Они передают ее туда-обратно, и дым выплывает из их ртов, словно золотая рыбка.

– Бедра, – говорит Крис. – Бедра – вот что требуется. Бедра и достаточно мяска, чтоб было за что подержаться. Что делать, если и подержаться не за что? Это все равно как… как…

– Как пить воду без кружки, – заканчивает Кейси.

Меня всегда изумляет поэтичность, с какой эти парни описывают совокупление.

Они предлагают мне бычок – как всегда. Как всегда, я отказываюсь.

Кейси давит бычок о стену и роняет окурок; пепел липнет к кирпичу, словно харкотина.

– Я одно скажу, – говорит Крис, – если мне вздумается трахать туман, дождусь сырой ночи и выставлю член наружу.

Я щиплю мышцу между плечом и шеей.

– Вроде бы некоторым парням это нравится.

– Кому нра? Никому из моих знакомых, – отвечает Крис. Наклонившись, он тычет большим пальцем мне в ключицу – недолго. – Ты прям каменная.

– Неужто? – Я отбрасываю его руку.

– В смысле, крепкая.

– Ладно.

– А другие девушки… – заводит Крис.

– Слышь, я тебе рассказывал про тот случай, когда я фотографировал женщину, которая начала таять? – вмешивается Кейси.

«Студия Сэди» специализируется в основном на портретах детей, которым дают в руки игрушки и помещают их в эти чудовищные декорации – фермерский домик, шалаш, беседку у озера (на самом деле кусок стекла с зеленым войлоком вокруг), – но иногда ребята снимают и подростков, и даже супружеские пары.

Крис качает головой:

– Когда я на компьютере попытался привести фото в порядок, там полно оказалось странных пятен, словно линзы были грязные или в трещинах. А потом я сообразил: эт я вижу то, что у нее за спиной.

– Черт, друг. Ты ей сказал?

– На хрена? Подумал, она и сама скоро сообразит.

– Эй, каменная дева, – орет Кейси, заглушая рокот погрузчика, – ты идешь?

Я возвращаюсь с перерыва, Натали ярится, злобно мечется по «Гламу», как тигрица в клетке. Джиззи подмигивает мне, когда я расписываюсь в журнале.

– Не знаю, зачем я ее тут держу, – сухо говорит она. – Скоро приедет Петра с новыми платьями. Следи, чтобы Натали никому голову не откусила.

Натали разворачивает четыре пластинки жевательной резинки и сует их в рот одну за другой, перекатывает весь ком во рту, жует медленно и, похоже, безо всякого удовольствия. Крис и Кейси заглядывают к нам, но, когда она оборачивается, удирают, словно она ядом плюется.

– Ублюдки, – бормочет она, – я, черт побери, дипломированный фотограф, но меня в «Сэди» не берут даже щелкать вопящих младенцев. Каким хреном эти два засранца сумели получить там работу?

Она пихает ближайшую подвернувшуюся под руку вешалку. Синий, как лазурит, турнюр дрожит. Я привожу его в порядок.

– Ты никогда не задумывалась, понимают ли эти девицы, покупательницы, что, когда они повзрослеют, их ждет такая же хрень, как и нас?

Я пожимаю плечами, и она толкает следующее платье. Я предоставляю ей бушевать по всему опустевшему магазину. Стою возле ряда, где цвет постепенно густеет от бледной шелковой морской пены до глубокого мха, расправляю юбки и слежу за входом. Сегодня платья выглядят печальнее, чем обычно, больше прежнего похожи на марионеток с оборванными ниточками. Напевая себе под нос, я выправляю перекрутившиеся блестки. Одна отрывается и пролетает мимо. Я опускаюсь на колени и прижимаю ее кончиком пальца. Потом тяну подол, выравнивая его в дюйме над черным ковром. Поднимаю голову и вижу пару армейских ботинок, над ними букет пестрых юбок.

– Скоро заканчиваешь? – спрашивает Петра.

Я долго таращусь на нее, пайетка блестит на моем согнутом пальце, жар заливает лицо и растекается по загривку.

– Я, то есть, до девяти.

– Сейчас девять.

Я поднимаюсь. Петра бережно выкладывает платья на прилавок. Натали вернулась к кассе, с любопытством наблюдает за нами.

– Ты закроешь магазин? – спрашиваю я.

Она кивает, так высоко задирая левую бровь, что та чуть не сливается с челкой.

Мы сидим за маленьким столиком ресторанного дворика напротив «Глама» и катка. Торговый центр только что закрылся, тут никого нет, лишь служащие выключают свет и с дребезгом опускают жалюзи на витринах.

– Можем выпить кофе, или еще что-то, или…

Она дотрагивается до моей руки, и молния наслаждения рассекает меня от пизды до грудины. Петра надела ожерелье, которого я прежде не видела: дымчатый кварц в паутине медных лоз. Губы ее слегка обветрены.

– Терпеть не могу кофе, – говорит она.

– А как насчет…

– И этого тоже не люблю.

У матери Петры мотель за городом, чуть в стороне от шоссе, – унаследовала от мужа, который умер несколько лет назад. Останавливаются в основном дальнобойщики, рассказывает мне Петра, пока мы едем туда, вот почему отель не на самой дороге. Между въездом и стоящим в отдалении зданием – тундра плотного бугристого льда, старый универсал Петры перекатывается по нему, словно каноэ по бурной реке. Постепенно мы подползаем все ближе и ближе к мотелю, который высится перед нами, как дом с привидениями. На соседней с ним развалине поочередно мигают буквы Б-А-Р – и так три раза, потом все слово целиком, потом темнота. Одной рукой Петра рулит, другой выводит неторопливые круги на моей ладони.

Петра паркуется возле ряда заброшенных бунгало. Пронумерованные двери крепко закрыты от холода. Тишина.

– Нужно добыть ключ, – говорит Петра. Она вылезает из машины, подходит с моей стороны, открывает дверцу. – Идешь?

В холле за стойкой крупная женщина в персиковом халате работает на швейной машинке. Выглядит как подтаявшее мороженое – неопрятно. Длинная грива рассыпается по плечам и исчезает где-то за спиной. Тепло, тихо, механическое мурлыканье машинки.

– Мам, привет, – говорит Петра. Женщина не отвечает.

Петра хлопает ладонью по стойке:

– Мам!

Женщина за стойкой вскидывает глаза и вновь возвращается к своей работе. Она улыбается, но ничего не говорит. Ее пальцы мелькают, словно пчелы, вылетающие из улья в слишком теплый зимний день, – одуревшие, деловитые, оглушенные. Женщина перемещает кусок тяжелого хлопка, подшивая подол.

– Кто это? – спрашивает она, не отрывая взгляда от работы.

– Она работает у Джиззи, в торговом центре, – отвечает Петра, что-то перебирая в ящике. Вытаскивает белую карточку-ключ, сует ее в маленький серый аппарат, нажимает несколько кнопок. – Отдам ей новые платья, она отвезет.

– Отлично, малышка.

Петра прячет карточку в карман.

– Мы пока пройдемся.

– Отлично, малышка.

Петра трахает меня в номере 246, в глубине мотеля. Она включает свет и вентилятор над кроватью, стаскивает с себя рубашку, ухватив ее сзади за воротник. Я ложусь на кровать, и вот уже Петра оседлала меня.

– Ты очень красивая.

Ее дыхание щекочет мне кожу. Она крепко прижимается лобком к моему лобку, и у меня вырывается стон, в какой-то момент холодная подвеска ее ожерелья ныряет мне в рот. Стучит по зубам. Я смеюсь, она смеется. Она снимает ожерелье и кладет его на тумбочку, цепочка струится, как песок. Она снова садится, потолочный вентилятор обрамляет ее голову светящимся нимбом, как будто она Мадонна на средневековой картине. На другом конце комнаты висит зеркало, я порой ловлю ее отражение – частями.

– Можно… – спрашивает она, и я киваю, не дав ей закончить вопрос. Она закрывает мне рот рукой, кусает меня в шею, сует внутрь три пальца. Я смеюсь-выдыхаю ей в ладонь.

Я кончаю быстро и резко, словно бутылка разлетается на осколки, ударившись о кирпичную стену. Словно я долго ждала, пока мне это позволят.

Потом Петра укутывает меня одеялом, и мы лежим, прислушиваясь к шороху ветра.

– Ты как? – спрашивает она спустя какое-то время.

– Нормально, – говорю я, – то есть отлично. Вот бы каждый рабочий день так заканчивался. Я бы ни одной смены не пропускала.

– Тебе нравится эта работа? – спрашивает она.

Я фыркаю, но не знаю, что сказать после этого.

– Настолько плохо?

– То есть в принципе ничего. – Я стягиваю волосы узлом. – Бывает и хуже. Беда в том, что я вся в долгах и у меня были другие планы, как прожить свою жизнь, но у многих людей дела обстоят куда хуже.

– Ты по-доброму обращаешься с платьями, – говорит она.

– Просто не люблю, когда Натали их расшвыривает, даже в шутку. Это выглядит – не знаю – недостойно.

Петра присматривается ко мне:

– Я так и знала. Знала, что ты понимаешь.

– Что?

– Пошли.

Она встает и натягивает рубашку, нижнее белье, пояс. Недолго возится, зашнуровывая ботинки так же туго, как было. Мне пришлось поискать мою рубашку, она обнаружилась в щели между матрасом и изголовьем.

Петра ведет меня через парковку в холл мотеля. Матери ее там нет. Петра заходит за стойку и открывает дверь.

Поначалу кажется, что комната странно освещена – всполохами мерцающего синего света, как будто блуждающие огоньки заманивают нас в болото. Манекены стоят наготове, армия, не получившая приказа, а вокруг длинные столы, на них подушечки с булавками, катушки ниток, корзинки с бисером, бусины, амулетики, рулетка с высунувшимся кончиком – подобие улитки, – отрезы материи. Петра берет меня за руку и ведет вдоль стены.

Мы в этой комнате не одни. Мать Петры хлопочет возле платья, на запястье у нее браслет с подушечкой для булавок. По мере того как глаза привыкают к темноте, светящиеся точки сливаются в силуэты, и я вижу, что комната полна женщин. Женщин, как та в вирусном видео: прозрачных насквозь и слегка светящихся, свет как будто добавлен позже, подложкой. Плывут, кружат, время от времени поглядывая вниз на свои тела. Одна из них, с лицом жестким и скорбным, держится почти вплотную к матери Петры. Она приближается к платью, свисающему с манекена, – масляно-желтому, юбка присобрана, как театральный занавес. Она вжимается в платье и не встречает никакого сопротивления, словно кубик льда тает в летнем воздухе.

Иголка – с тянущейся нитью безупречного золота – мигает, когда мать Петры протыкает ею кожу этой женщины. Иголка проходит и через материю тоже.

Женщина не вскрикивает. Мать Петры делает тугие аккуратные стежки вдоль ее рук и тела, кожа и материя соединяются плотно, как два края раны – швом. Я замечаю, что впилась ногтями в руку Петры, и она не возбраняет мне.

– Выпусти меня! – говорю я, и Петра ведет меня за дверь.

Мы стоим в центре хорошо освещенного холла. На мольберте объявление: «Континентальный завтрак с 6 до 8 утра».

– Что… – жестом я указываю на дверь. – Что она делает? Что они делают?

– Мы не знаем. – Петра ковыряется в блюде с фруктами. Выбирает апельсин, катает его взад-вперед. – Мама всегда была портнихой. Джиззи предложила ей шить платья для «Глама», и она согласилась. Несколько лет назад стали появляться женщины – просто лезли под иглу, словно этого-то им и надо.

– Но зачем?

– Не знаю.

– Неужели она не просила их уйти?

– Пыталась, но они все равно приходили и приходили. Мы даже не знаем, как они проведали о ней.

Апельсин истекает соком, воздух наполняется горечью цитрусового масла.

– А Джиззи вы говорили?

– Разумеется. Но она сказала, раз они сами приходят, значит, все в порядке. И платья так хорошо продаются – лучше, чем всё, что моя мама делала раньше. Как будто людям это нравится, хотя они сами не понимают причину.

Я ухожу из мотеля пешком. Медленно ступаю по льду, часто падаю. Один раз оборачиваюсь и вижу силуэт Петры в окне первого этажа. Руки немеют от холода. Пизда пульсирует, голова болит, я все еще чувствую во рту подвеску ее ожерелья. Вкус металла, вкус камня. Выбравшись на дорогу, я вызываю такси.

На следующее утро спозаранку я еду в «Глам». Мой ключ пропал – наверное, забыла на тумбочке в мотеле, соображаю я, бормоча себе под нос ругательства, – и приходится ждать Натали. Войдя в магазин, я предоставляю ей заниматься утренними делами, а сама перебираю платья. Они шуршат под моей рукой, стонут на вешалках. Я утыкаюсь лицом в юбки, разглаживаю ладонями корсажи, высвобождая их.

В обеденный перерыв я брожу по торговому центру. Присматриваюсь к товарам в витринах. Кто в них? Клин деревянных рам для картин на фетровой подложке чуть кривоват, словно в него кто-то вторгся. Набор шахматных фигур из стекла и стали в витрине магазина игр – в крутых изгибах ферзя и пешек отражаются прохожие или же это выглядывают лица? Вон старый игровой автомат, который глотает четвертаки, скорее всего, нарочно. Прохожу мимо сильно благоухающего входа в косметический отдел «Джейси-Пенни», воображая, как покупательницы открывают тюбики помады, вывинчивают палочку цвета и исчезающие женщины протискиваются вместе с ней, вокруг нее, выставив вперед большие пальцы.

Перед пекарней «У тетушки Энн» я останавливаюсь посмотреть, как раскатывают тесто, влажное, тяжелое. Мне видятся малыши, исчезающие девочки (исчезающие становятся всё младше, верно? Так говорят в новостях), которых замешивают в тесто, – и не искривленная ли рука вон там? Или оттопыренная губа? Маленькая девочка у прилавка просит маму купить претцель.

– Сьюзен! – предостерегает мать. – Претцели – вредная еда. От них толстеют.

И уволакивает дочку прочь.

Вскоре после моего возвращения стайка подростков протискивается в «Глам». Девочки снимают с вешалок платья, натягивают их кое-как, даже не задергивают толком занавески примерочной, чтобы скрыть свои переодевания. Когда они выходят, я вижу исчезающих женщин, слившихся с платьями, пальцы просунуты сквозь люверсы и переплетены. То ли держатся из последних сил, то ли застряли в ловушке – не понять. Шорох и дрожь ткани могут быть плачем, могут быть смехом. Девушки кружатся, шнуруются, затягиваются. В дверях магазина Крис и Кейси досасывают свои напитки, грызут трубочки. Свистят, орут, но порог не переступают. Рты у них синие.

– Мать вашу! – Я мчусь к дверям, в руке успокоительная тяжесть степлера. И рука уже готова взмахнуть им, если придется.

– Прочь! Пошли на хрен прочь!

– Господи! – говорит Крис, моргая. Отступает на шаг. – Что с тобой?

– Привет, Линдси, красотка! – кричит внутрь магазина Кейси.

Блондинка оборачивается с улыбкой, выставляет бедро, словно собирается пристроить на него младенца. Глубоко в плотных складках атласа я вижу глаза без век.

В черной уборной «Глама» я извергаю все съеденное.

–

– Я не могу остаться, – говорю я Джиззи. – Не могу, и все тут.

Она вздыхает.

– Послушай, – говорит она, – я к тебе очень хорошо отношусь. Экономика в жопе, и я знаю, другой работы у тебя на примете нет. Останься хотя бы до конца сезона, а? Я тебе даже небольшую прибавку дам.

– Не могу.

– Но почему? – Она протягивает мне платок, и я сморкаюсь.

– Просто не могу.

Она и правда огорчена. Вытаскивает лист бумаги из ящика стола и что-то пишет.

– Не знаю, долго ли продержится без тебя Натали, – говорит она. – Я и к ней хорошо отношусь…

У меня вырывается смех.

– Да нет, она ничего. Но это же какой-то ужас.

– Ну, не ужас.

– Сегодня она обозвала покупательницу «ханжеской пиздой». В лицо. – Джиззи поднимает глаза и вздыхает. – Она похожа на мою дочь, такая же нахалка. Не глупо ли? Дурацкая причина.

Она улыбается печально.

– Джиззи, ваша дочь – она здесь? Здесь – в магазине?

Джиззи отворачивается, дописывает. Протягивает листок мне:

– Подпиши.

Я так и делаю.

– Чек с окончательным расчетом придет по почте, – говорит она, и я киваю. – До свидания, девочка. Если когда-нибудь захочешь вернуться, ты знаешь, где найти меня.

Она легонько сжимает мою ладонь и убирает ручку в стол.

В узкую щель закрывающейся за мной двери я вижу, как Джиззи неподвижно смотрит в дальнюю стену.

Петра ждет у моей машины.

– Ты забыла.

Она протягивает мне тот самый ключ. Я беру его, сую в карман. В глаза ей не смотрю.

– Я только что уволилась, – говорю я. – Я ухожу.

Открываю дверцу со стороны водителя, плюхаюсь на сиденье. Она устраивается рядом со мной.

– Слушай, чего тебе надо? – спрашиваю я.

– Я тебе нравлюсь, верно?

Я потираю шею.

– Да. Думаю, да.

– Так почему бы не устроить свидание? Настоящее. – Она закидывает тяжелый ботинок на приборную доску. – Без исчезающих женщин. Без платьев. Просто, не знаю, кино, еда и потрахаться.

Я медлю.

– Слово даю, – говорит она.

–

Я нахожу работу уборщицы на местной фабрике приправ, в ночную смену. Платят гроши, но не меньше, чем в «Гламе». Что одно место, что другое. Отказываюсь от квартиры и перебираюсь в мотель, где живу бесплатно. Всегда остаются свободные номера, и, по словам Петры, ее мать ничего не заметит.

Большую часть суток я провожу на фабрике – подметаю, мою полы, обхожу большие помещения, где горячие и едкие пары дешевого вина вышибают воздух из моих легких. Кипит соус для барбекю, одежда и волосы пропитываются его запахом. Люди попадаются на глаза очень редко, и меня это устраивает. Я частенько обшариваю темные углы, но зачем бы им являться сюда? Я все боюсь, не застигну ли одну из них, когда она попытается влиться в горчицу, но такого не случается.

Месяц облетает за месяцем. Я подумываю вернуться к учебе, если власти не закроют университеты, как грозятся. Мы тупо смотрим шоу с медицинскими процедурами, едим ло-мейн[12], целуемся, трахаемся, спим среди дня, переплетаясь, как две проволочные вешалки.

Однажды ночью я застаю ее перед зеркалом в ванной, она тянет себя за щеки, освещенная флуоресцентной лампой. Я подхожу сзади, целую ее в плечо.

– Привет, – говорю я. – Извини, от меня сегодня разит стейком. Сейчас помоюсь.

Я залезаю в душ. Вода обжигает кожу, я постанываю от удовольствия. Шуршит занавеска душа, Петра присоединяется ко мне, ее кожа покрыта мурашками. Она кладет руку мне на затылок, согревает ее под струей воды, потом сует мне промеж ног. Другая рука застревает у меня в волосах, прижимает меня к плитке.

Когда я кончаю, она вылезает из душа. Потом и я выхожу из ванной, вытирая волосы, а она лежит, распростершись на кровати, и тогда я понимаю.

– Я исчезаю, – говорит Петра, и, когда она это говорит, я вижу, что ее кожа больше похожа на снятое молоко, чем на цельное, что она уже не вся – здесь. Она делает вдох, и это впечатление меркнет, будто она борется с ним. Мои стопы – словно дверцы люка, внезапно распахнувшиеся, так что внутренности выпадают из тела. Я хочу обнять ее, но боюсь, как бы она не растаяла под моими руками.

– Я не хочу умирать, – шепчет она.

– Я думаю, они не мертвы, – отвечаю я, но это звучит как ложь, да и в любом случае не утешает.

До того дня я никогда не видела, чтобы Петра плакала. Она подносит руки к лицу – очертания губ проступают, едва, намеком, сквозь тюремную решетку мышц, связок, костей. Дрожь пробегает по ее телу. Я дотрагиваюсь до нее – она все еще обладает массой. Стоун[13].

– Несколько месяцев, – произносит она, – чуть больше или чуть меньше. Так говорят по телевизору, верно? – Она щиплет переносицу, оттягивает мочки ушей, с силой тычет пальцами в живот.

В ту первую ночь Петра хочет одного: чтобы я ее обнимала, это я и делаю. Мы ложимся вплотную друг к другу, прижимаемся каждым дюймом. Просыпается она яростно изголодавшаяся – хочет еды, хочет меня.

Несколько дней спустя я открываю глаза на рассвете, а Петры нет. Я откидываю одеяло, бреду в ванную, отодвигаю занавеску душа, звякают кольца. Меня прошибает дрожь, я проверяю ящики, щель под телевизором, заглядываю внутрь батареи. Ничего.

Матрас со скрипом проседает под моим телом, и тут она входит в дверь, рубашка прилипла к ней сквозь пятна пота. Она склоняется надо мной, упирается руками в колени, пытается отдышаться. Лишь подняв глаза, видит, как я трясусь.

– О боже, боже, черт, прости. – Она садится рядом, я утыкаюсь лицом в ее плечо, она пахнет суглинком.

– Я думала, это уже случилось, – шепчу я, – думала, ты пропала совсем.

– Мне просто надо было выйти в утро, – говорит она. – Я хотела почувствовать свое тело на бегу. – Она целует меня. – Давай сегодня пойдем куда-нибудь.

После заката мы отправляемся в бар для дальнобойщиков позади отеля. Пиво кажется водянистым, стаканы потеют. На изрезанном дереве стола – изображения лисьих голов и чьи-то имена. Петра обнаружила, что иногда может пропихивать сквозь свои пальцы маленькие предметы, и, пока мы прихлебываем пиво, она роняет себе в ладонь монеты. Не могу смотреть.

– Давай в дартс поиграем, что ли, – предлагаю я.

Петра поднимает пальцы и пытается ухватить четвертак на столе. Ее пальцы проходят сквозь монету один раз, другой, но с третьей попытки рука словно переключается вновь в физическую вселенную и ловит четвертак. Она бросает монету в музыкальный аппарат. Я прошу у бармена дротики, и он приносит их в старом ящике из-под сигар.

Мы по очереди бросаем их в цель. Обе мы не слишком умелые, один мой дротик вонзается в стену. Смех Петры – темный, жидкий.

– Никогда не получалось точно прицелиться, – признаюсь я. – В детстве у нас была такая игра, с мешочком, набитым кукурузой, тетя купила, и я буквально ни разу не попала мешочком в лузу. Ни единого раза. Это длилось годами. Брат говорил, ничего смешнее он не видал в жизни.

Петра пристально смотрит на меня. Дивная улыбка приподнимает уголок ее рта, а потом исчезает, сплющивается. Наконец она говорит:

– Твоя семья чертовски милая.

И слово «милая» – как осколок стекла.

Я через день хваталась за телефон, порываясь объяснить родным, что женщин вшивают в платья, я работаю на фабрике и живу в мотеле с дочерью портнихи, она тоже умирает, хотя и не совсем умирает. И не могу. В последний раз, когда я разговаривала с мамой, я заверила ее, что остаюсь плотной и все у меня в порядке, хотя и призналась, что вынуждена была отсрочить выплаты по студенческому займу. Я сочинила какие-то истории о побывавших нынче в магазине покупательницах, видимо, правдоподобные: мама откликнулась с облегчением.

– Да, они милые, – соглашаюсь я. – Может быть, как-нибудь ты с ними познакомишься.

– Не стоит затеваться. Я ведь уже на отлете, так?

– Господи боже, Петра! Не говори так. Не надо так со мной.

Она погружается в мрачное молчание, рассеянно ковыряет прыщ на подбородке. Приканчивает пиво, покупает еще, дротики ее летят все менее точно, все дальше и дальше отклоняются от центра мишени. Не нравится мне, как она выдергивает их из доски – словно соперницу за волосы тянет. После четвертого раунда ее рука вдруг мигает на подходе ко рту, и стакан падает, пиво и осколки стекла испещряют звездочками деревянный пол.

Петра подходит к мишени. Я вижу, как она сжимает и разжимает кулак, нащупывая плоть. В тот момент, когда плотность возвращается к ней, она прижимает руку – плоско, ладонью – к стене. Вытащив дротик, погружает его глубоко в тыльную сторону ладони, сразу под костяшками.

В глубине бара кто-то орет:

– Ох, чтоб меня!

Я проскакиваю мимо стола и хватаю Петру, но она успевает еще дважды вонзить себе в руку иглу дротика. Она визжит. Кровь ленточкой течет по ее руке. Мужчины вскакивают со стульев и табуретов, часть мебели падает на пол. Петра бьется, воет. Ее кровь забрызгивает стену, как дождь. Плотный мужчина в черной бейсболке помогает мне вытащить ее за порог. Потом я то ли несу, то ли волоку ее через обледеневшую парковку. Через пару десятков ярдов она вроде бы обвисает у меня на руках. На миг я пугаюсь, не исчезает ли она, но нет, она все еще плотная, просто обмякла от усталости и упрямства. Темный след остается за нами на дорожке.

От поездки в больницу она отказывается. Дома я промываю ее рану, бинтую руку.

Никогда мы не трахались так отчаянно, как в эти недели, но она все больше тает, все меньше чувствует. Кончает редко. Исчезновения длятся дольше – минута, четыре, семь. Каждый раз обнажается иной ее ракурс – скелет, веревки мышц, темные очертания органов, ничто. Она пробуждается в слезах, и я крепко обвиваю руками ее туловище, нежно шепчу в ухо. Она читает в интернете советы о том, как замедлить исчезновение. На одном форуме обсуждают диету с высоким содержанием железа, она готовит на пару достаточно шпината, чтобы прокормить огромное семейство, и молча жует. На другом форуме рекомендуют ледяной душ, и я застаю ее в ванне – дрожащую, покрытую мурашками. Она позволяет мне вытереть ее насухо, словно ребенка.

В теплый воскресный день Петре хочется погулять, и мы отправляемся в путь. Весна овладевает долиной, то продвигаясь, то отступая, и нынче дорожки в лесу грязны. Снег тает, капает нам на волосы. Мы идем вдоль ручья, он прямо-таки живой, несется беспорядочно по своим изгибам и поворотам.

Мы устраиваемся на солнечной росчисти, едим апельсины и холодную курятину. Петра теперь воспринимает каждую трапезу как последнюю, она счищает с курицы кожу и жует, прикрыв глаза, а потом принимается за мясо и тщательно обсасывает каждую косточку, прежде чем бросить ее за дерево. Каждую дольку апельсина она вкладывает себе в рот благоговейно, словно причастие, впивается в мякоть, кожуру отдирает, как заусенцы. Потирает шкуркой апельсина кожу.

– Я кое-что почитала, – рассказывает Петра между глотками ледяной воды. – Предполагают, что исчезающие женщины делают такое – не знаю, наверное, это называется «теракты»? Они внедряются в электронные сети, устраивают хаос в серверах, банкоматах, системах голосования. В знак протеста. – Она все еще говорит о «них», в третьем лице. – Мне это нравится.

В лесу тихо, только насекомые жужжат, чирикают птицы. Мы раздеваемся, впитываем солнце. Я разглядываю кончики своих пальцев на свету, розово-янтарные нимбы над тенью тонких косточек.

Я склоняюсь над Петрой и целую ее нижнюю губу, целую верхнюю. Целую ямочку горла. Прячу руку у нее в паху.

Вокруг нас мгновения муравьями ползут в грязи, падают во вскипевшую реку, уносятся потоком.

Мы находим среди деревьев часовню. Скамьи ровные, жесткие, вдоль стен витражи. Шаги эхом отражаются от каменного пола. Воздух горячий, наши ноги поднимают пыль, и она вьется в воздухе.

Мы садимся на скамью, она стонет под нашим весом. Петра опускает голову мне на плечо.

– Как ты думаешь, исчезающие женщины когда-нибудь потом умирают?

– Не знаю, ничего не знаю.

– А стареют?

Я пожимаю плечами, утыкаюсь носом в ее волосы.

– То есть мне, может, так и будет всегда двадцать девять – в вечности.

– Может быть. Явишься ко мне, когда мне стукнет сотня, и ты будешь выглядеть великолепно, а я – дерьмовей некуда.

– Нет, ты будешь красивой старухой. Будешь жить в хижине в лесу, и пойдут слухи, что ты ведьма, но дети, которым хватит храбрости подойти ближе, будут приходить послушать твои сказки.

Она дрожит так сильно, что ее дрожь отзывается в моих костях.

Краем глаза я замечаю какое-то движение и встаю. В витраже, где изображена святая Рита Кашийская, цепляется за свинцовый горбылек исчезающая женщина, ее пальцы обвивают переплет витража, словно детскую лазалку. Она следит за нами, покачиваясь на пятках, выглядывая из стекла и снова в нем утопая, как будто идет по воде. Петра замечает ее и становится рядом со мной. В ее руке я вижу подсвечник-стаканчик от восковой свечи.

– Не надо, Петра.

Я вижу, как напрягаются ее мышцы перед броском.

– Я могу ее освободить, – говорит она. – Разобью стекло, и она станет свободной.

– Мы не знаем, так ли это.

– Не указывай мне. Ты мне не мать, черт подери.

Я нежно обхватываю пальцами ее запястье, зарываюсь лицом в ее волосы.

– Я тебя люблю, – признаюсь я. Впервые я это сказала, и слова оставляют странный вкус у меня во рту – вкус правды, но еще не созревшей, словно слишком твердая груша. Я отбираю у нее подсвечник, прячу в карман куртки. Целую ее висок, скулу. Она утыкается в меня. На миг кажется, что она заплачет, но нет.

– Я уже тоскую по тебе, – говорит она.

Я глажу ее рукой по спине и при этом – совершенно точно – вижу на миг собственную мышцу. Желудок сжимается. Курица и апельсины бунтуют, подпирают мой пищевод.

– Пора возвращаться, – говорю я. – Скоро стемнеет.

Исчезающая женщина не отводит взгляд. Она улыбается. А может быть, гримасничает.

Мы выходим из леса, как будто рождаемся.

У себя в комнате мы смотрим новости, наши тела сплетаются в теплом голубом свечении телевизора. Эксперты орут, тычут пальцами друг в друга, а ведущая, сидя между ними, мерцает и колеблется под светом рамп. Они говорят, нельзя доверять исчезающим женщинам, женщинам, которых нельзя пощупать, но которые стоят на земле – ведь это значит, что они скрывают какую-то ложь, каким-то образом всех обманывают.

– Я не верю ни во что бестелесное и в то же время немертвое, – заявляет один из них.

Посреди передачи женщина смаргивается, микрофон падает на пол. Камера поспешно отворачивается.

Перед сном я ставлю церковный подсвечник на тумбочку у кровати, зажигаю свечу. Она успокоительно мерцает, мебель отбрасывает на стену тени из кукольного спектакля.

Мне снится: мы пошли в ресторан, где подают только суп. Я никак не могу выбрать, а она смеется и помешивает ложкой в тарелке – ей уже принесли заказ. Когда она вытаскивает ложку, черенок плотно обвивает желеобразная призрачная рука, и она тащит исчезающую женщину – вверх, вверх. Рот женщины открыт, как будто она вопит, но я ничего не слышу.

Проснувшись, я решаю, что Петра вышла на пробежку, но потом понимаю, что моя рука провалилась в светящуюся пещеру ее груди.

Я ныряю в нее целиком, задыхаюсь, словно меня топят. Она просыпается и вопит, я бьюсь у нее внутри.

Минуту спустя мы успокаиваемся. Она сдвигается прочь от меня, к краю кровати. Мы чего-то ждем. Проходит семь минут. Десять. Полчаса.

– Это конец? – спрашиваю я. – Это конец?

Я не хочу уходить, но она так и не поворачивается ко мне. Я встаю. Она не сводит взгляда со своих ладоней. Спустя долгое время она говорит:

– Пора уходить.

Я плачу. Я надеваю ботинки, подошва на пятках стерлась от моей неровной походки. Я смотрю на нее – здесь – уже не здесь, – и она поворачивается наконец, и я знаю, она видит мое тело, все еще достаточно плотное, очерченное светом, движущееся в водянистом последе восхода.

Я закрываю дверь, чувствую, как трепещут нервы. Скоро и я превращусь в ничто. Ни одна из нас не дотянет до конца.

Лишь половина манекенов в витрине «Глама» одета. Конец сезона. Скоро предстоит обновление товара. Нераспроданное отправится – куда-то. Свет гаснет, жалюзи гремят, опускаясь наполовину. Натали наклоняется и тянет их донизу, запирая.

Она распрямляется и видит меня. Кажется тоньше, чем мне помнится. Еле заметно кивает и скрывается в пещере торгового центра. Я крепко сжимаю в руке мой старый ключ. Он входит в скважину – Джиззи так и не поменяла замок. Жалюзи с громким скрипом ползут вверх. Из заднего кармана джинсов торчат фестонные ножницы – как пистолет, если бы я вздумала носить пистолет.

Я разрезаю платья в тех местах, где стыкуются их элементы. Расшнуровываю корсажи. Я вижу их, этих женщин, чьи швартовы я разрубила, – они глядят на меня, мигают.

– Выходите, – приказываю я.

Отрываю подолы, распарываю швы. Платья разваливаются и кажутся при этом более живыми, чем когда-либо прежде, ткань отдирается от формы, как банановая кожура, ошметки золотого, персикового, винного цвета.

– Выходите! – повторяю я.

Моргают, не трогаются с места.

– Почему вы не уходите? – кричу я. – Скажите хоть что-то!

Ничего.

Я оттягиваю одну сторону корсажа. Оттуда на меня смотрит женщина. Может быть, дочь Джиззи. Или Петра, Натали, моя мать, даже я сама.

– Нет, к черту. Не надо ничего говорить. Просто уходите. Дверь открыта. Ну пожалуйста.

Луч фонаря ударяет в дальнюю стену. Я слышу глубокий бас:

– Эй! Кто там? Я вызвал полицию.

– Уходите! – кричу я, и охранник сбивает меня с ног. Черный пол перед глазами, и на этом фоне я вижу их всех, чуть мерцающих, шевелящихся в своих оболочках. Но они остаются здесь. Они не уходят, никогда не уходят.

Восемь укусов

Когда мне дают наркоз, рот наполняется лунной пылью. Я боюсь, что ил удушит меня, но он входит и выходит, входит и выходит, и я, как ни странно, дышу.

Мне снилось прежде, как я вдыхаю глубинные воды, и это было так: паника, потом принятие, потом восторг. Я умру – я не умираю – я делаю то, что всегда казалось невозможным.

Там, на земле, доктор Ю внутри меня. Ее руки у меня в животе, ее пальцы что-то нащупывают. Она отделяет плоть от оболочки, проскальзывая там, где ее впускают, болтая с медсестрой об отпуске в Чили.

– Мы хотели слетать в Антарктиду, – говорит она, – только оказалось слишком дорого.

– Зато пингвины, – отвечает медсестра.

– В следующий раз, – резюмирует доктор Ю.

До того был январь, Новый год. Я брела по двухфутовому снегу по тихой улице до магазина, где по ту сторону стеклянной витрины висели китайские колокольчики, елочные игрушки-русалки, выброшенные на берег коряги, слишком яркие ракушки, нанизанные на леску и не колеблемые никаким ветром.

Город был глубоко мертв, вдали от горстки открытых до конца сезона лавочек, что обслуживают туристов-однодневок и бережливых умников. Владельцы бежали в Бостон или Нью-Йорк, а самые удачливые – дальше на юг. Магазины закрылись до лета, оставив в витринах товары, словно приманку. Из-под них проступил другой город, знакомый и вместе с тем чужой. И так каждый год. Бары и рестораны отводили тайные часы для местных, коренных жителей Кейп-Кода, кто прожил тут десятки зим. В любой вечер, подняв глаза от тарелки, можно было увидеть, как в дверь катятся круглые свертки – лишь когда посетители избавлялись от верхней одежды, они становились узнаваемыми. Даже те, с кем общался летом, казались почти чужаками при этом рассеянном свете, и все были одиноки, даже когда были друг с другом.

На этой улице я оказывалась словно на чужой планете. Пляжные курортники и торговцы искусством никогда не увидят город таким, думала я, когда улицы темны и жидкий холод растекается по переулкам и закоулкам. Тишина и звук сталкивались, отскакивали друг от друга, не перемешиваясь; веселый хаос теплых летних ночей был так далек, как только можно вообразить. Трудно в такую погоду не спешить от двери к двери, но, остановившись, можно было услышать пробивающуюся сквозь тишину жизнь: голоса в соседнем трактире, ветер, веселящий дома, порой даже приглушенную встречу животных в проулке – радость или страх, звук один и тот же.

Лисы выходили на улицы по ночам. Среди них была одна белая, гладкая, проворная, казавшаяся призраком своих сестер.

Я не первая в моей семье проходила эту процедуру. Три мои сестры делали это в разные годы, хотя никогда не говорили заранее, пока не являлись в гости; видеть их внезапно постройневшими (а до того я годами наблюдала, как они, в точности как и я, естественным образом увеличиваются в размерах) было пощечиной, больнее, чем вы можете себе представить. Первая сестра – ох, я подумала, что она умирает. А поскольку мы сестры, я подумала, мы все умрем, обреченные своей генетикой. Ошеломленная моей тревогой – «Что за недуг подтачивает эту ветвь семейного дерева?» – спросила я, и голос мой вскарабкался кривобоко октавой выше – первая сестра призналась: операция.

Затем все они, мои сестры, хор уверовавших: операция. Операция. Так же просто, как в детстве, когда сломала руку и в нее вставили стержни – пожалуй, даже проще. Бандаж, рукавная резекция, желудок изменяется. Изменяется? Но их истории – «жир тает, он просто исчез» – были как весеннее тепло, когда счастье под солнцем и жалкая дрожь в тени.

Когда мы ходили в ресторан, они заказывали огромные порции, а потом говорили: «Наверное, не поместится». Они всегда так говорили, всегда, приличия ради настаивали, что не осилят, но теперь-то в самом деле – застенчивая ложь стала правдой благодаря медицинской процедуре. Они осторожно втыкали вилки и отрезали немыслимо – крошечные кусочки пищи – кукольные кубики арбуза, тоненькие дольки гороха, уголочек бутерброда, словно собирались накормить целые толпы единственной порцией куриного салата вместо хлебов и рыб – и проглатывали эти кусочки, будто совершали грехопадение.

«Мне так хорошо», – твердили они все. Каждый раз, когда я разговаривала с ними, это выходило из их ртов, вернее, это был один рот, единый рот, который прежде ел, а теперь знай твердил: «Мне очень, очень хорошо».

Кто знает, от кого они нам достались – тела, нуждающиеся в операции. Не от матери, она всегда выглядела нормальной – не крупной, не полной, не рубенсовской женщиной, не женщиной со Среднего Запада, не пышной – просто нормальной. Она всегда говорила: восемь укусов достаточно, чтобы распробовать еду. И хотя вслух она не отсчитывала, я слышала эти восемь укусов так отчетливо, как будто собравшаяся на шоу аудитория вела обратный отчет, громко, торжествующе, и на счет «раз» она откладывала вилку, даже если на тарелке еще оставалась еда. Моя мама в тарелке не колупалась, это не для нее. Не гоняла кусочки туда-сюда, не притворялась. Железная воля – тонкая талия. Восемь укусов – и комплименты хозяйке дома. Восемь укусов защищали ее желудок, словно теплоизоляция, вклеенная в стены. Вот бы она сейчас была жива – посмотрела бы, во что превратились ее дочери.

А потом, в один прекрасный день, не слишком вскоре после того, как моя третья сестра изящной походкой выскользнула из моего дома – так легко ступала, как никогда прежде – я съела восемь кусочков и остановилась. Положила вилку – слишком резко, отбила край у тарелки. Придавила осколок пальцем и отнесла в помойное ведро. Обернулась и посмотрела на свою тарелку, наполненную с горкой до того момента – и наполненную по-прежнему, едва заметная выемка появилась в этой беспорядочной массе спагетти с овощами.

Я снова села на стул, взяла вилку и еще восемь раз отправила ее в рот. Выемка ненамного больше, хотя уже вдвое больше, чем следовало. Но с листьев салата капали уксус и оливковое масло, паста была приправлена лимоном, посыпана молотым перцем, все такое красивое, и я еще не насытилась, так что я сделала еще восемь укусов. Прикончив же и то, что оставалось в кастрюле на плите, я зарыдала от злости.

Я не помню, как растолстела. Я не была толстым ребенком или толстым подростком. Фотографии тех моих юных ипостасей не смущают – или, если смущают, то в хорошем смысле. Посмотрите, как я была молода! Посмотрите, как жутко одевалась. На ногах двухцветные оксфорды – кто такие помнит? Леггинсы со штрипками – что, правда? Заколки-белочки? А на очки поглядите, на это лицо, гримасничающее перед камерой. Посмотрите на это лицо, гримасничающее перед своим будущим я, которое держит в руках эти снимки, изнывая от ностальгии. Даже когда я считала себя жирной, я вовсе не была таковой – девочка-подросток на этих фотографиях очень красивая, мечтательная, задумчивая.

Но потом я родила. Потом я родила Кэл – трудную востроглазую Кэл, которая никогда не понимала меня и вполовину так, как я никогда не понимала ее – и внезапно всё во мне испортилось, словно дочь, как группа металлистов, раздолбала номер в отеле перед выездом. Мой желудок – выставленный в окно телевизор. Она уже выросла и далеко от меня во всех смыслах, но меты остались на моем теле. Оно так и не стало прежним, нормальным.

Стоя над пустой кастрюлей, я почувствовала, что очень устала. Устала от тощих-претощих женщин из церкви, которые ворковали, притрагиваясь к локтю друг друга, и говорили мне, что у меня красивая кожа; устала в гостях пробираться сквозь толпу боком, словно вылезая из зрительного ряда в кинотеатре. Устала от плоского и жесткого освещения примерочных, устала глядеться в зеркало, хватаясь за эти ненавистные штуки, приподнимать их, впиваясь ногтями, а потом отпускать – и чувствовать, как все болит. Мои сестры оторвались и ушли куда-то, оставив меня позади, и, как всегда, я хотела только одного – следовать за ними.

Восемь укусов не помогут моему телу измениться, придется изменить мое тело, чтобы оно соглашалось на восемь укусов.

Доктор Ю принимала дважды в неделю у себя в кабинете – полчаса езды на юг от Кейпа. Я отправилась туда долгим кружным путем. Почти каждый день мело, охапки снега, как унесенное ветром белье, облепляли каждый ствол дерева, каждый фонарный столб. Я знала дорогу, потому что проезжала мимо и раньше – обычно после того, как принимала в гостях очередную сестру – и теперь за рулем мечтала наяву о том, как накуплю себе нарядов в местных бутиках, выложу чересчур много за сарафан прямо с манекена, натяну его на себя под полуденным солнцем, а манекен останется обнаженным, мне повезло, ему нет.

Потом я очутилась в ее кабинете, на бесцветном ковре, секретарша распахнула передо мной дверь. Врач оказалась не такой, как я себе представляла. По-видимому, я воображала, что в силу своих убеждений, сказавшихся в выборе специальности, она должна быть худенькой – либо человек с невероятным самоконтролем, либо гармоничная душа, способная перестроить свои внутренности так, чтобы они соответствовали ее образу. Но доктор была приятно пухленькой – зачем я проскочила ту стадию, когда была круглой и безобидной, как панда, но все еще милой? В улыбке обнажались все ее зубы. Что ж такое, она отправляет меня в путь, которым сама и не хаживала?

Она махнула рукой, и я села.

По кабинету бегали два померанских шпица. По отдельности – когда один свернулся в ногах доктора Ю, а другой благопристойно какал в коридоре – они казались идентичными, но не страшными, но когда один встал рядом с другим, сделалось жутко: у них головы тряслись синхронно, как две половины единого целого. Доктор заметила кучку у двери и вызвала секретаршу. Дверь закрылась.

– Я знаю, зачем вы сюда пришли, – сказала она, не дав мне и рта раскрыть. – Вы уже изучили виды бариатрических операций?

– Да, – ответила я. – Хочу необратимую.

– Люблю решительных женщин, – сказала она и принялась вытаскивать из ящика брошюры. – Вам придется пройти кое-какие процедуры. Побывать у психиатра, проконсультироваться со вторым врачом, записаться в группы поддержки – бюрократическая чепуха, отнимает много времени. Зато у вас вся жизнь изменится, – пообещала она и погрозила мне пальцем с нежностью и упреком. – Будет больно. Будет нелегко. Но когда все закончится, вы станете самой счастливой на свете.

Сестры явились за несколько дней до операции. Распределились по многочисленным пустым спальням, загромоздили тумбочки кроссвордами и лосьонами. Я слышала их движение наверху, птичьи звуки, внятные и в то же время прозрачно-напевные.

Я сказала, что иду в ресторан на последний ужин.

– Мы пойдем с тобой, – сказала первая сестра.

– Составим тебе компанию, – сказала вторая сестра.

– Поддержим тебя, – сказала третья сестра.

– Нет, – сказала я. – Я пойду одна. Мне нужно побыть одной.

Я пошла пешком в мой любимый ресторан «Соль». Он не всегда звался «Солью», не всегда был ею. Одно время тут размещалось кафе «У Линды», потом «Семейная закусочная», потом «Стол». Здание оставалось все то же, но каждый раз ремонтировалось и становилось краше.

Садясь за угловой столик, я думала о приговоренных к смерти, о последней трапезе и в третий раз за неделю забеспокоилась, есть ли у меня моральные принципы – или же я начисто их лишена. Это не то же самое, напомнила я себе, разворачивая салфетку на коленях. Несопоставимые вещи. У них – последняя трапеза перед смертью, у меня – перед жизнью, более того – перед новой жизнью. Ты чудовище, думала я, поднося меню к лицу, слишком высоко его поднимая.

Я заказала ассорти устриц. По большей части они были подрезаны как надо и выскальзывали так легко – вода, океан, совсем ничто. Но с одной пришлось побороться: крепко заякоренная на своей раковине, упрямая пружинка плоти, она сопротивлялась, она была воплощенное сопротивление. Устрицы живые, спохватилась я. Они состоят из мускула и более ничего, у них нет мозгов или внутренностей, строго говоря, и тем не менее они живые. Если в мире существует справедливость, устрица должна ухватить меня за язык и задушить насмерть.

Я чуть не подавилась, но проглотила.

Третья сестра уселась за стол наискось от меня. Ее темные волосы похожи на мамины: слишком блестящие и ровные для настоящих – и все же настоящие. Она улыбнулась мне сочувственно, словно готовилась сообщить дурное известие.

– Зачем ты пришла? – спросила я.

– Похоже, тебя что-то тревожит, – сказала она. Подняла руки, выставляя напоказ красные ногти, покрытые слоем лака, объемным, точно стеклянный колпак над розой. Постучала ногтями по скулам, провела по своему лицу, едва-едва дотрагиваясь. Меня передернуло. Она взяла мой стакан и отпила большой глоток, до самого дна, остатки воды сочились сквозь лед, лед превратился в хрупкую решетку, вся конструкция скользнула ей на лицо, когда сестра запрокинула стакан, и она разжевала упавшие в рот осколки льда.

– Не трать место в желудке на воду, – сказала она, хруст-хруст-хрустя. – Что ты тут ешь?

– Устрицы, – ответила я, хотя она вполне могла видеть неустойчивую горку раковин на тарелке.

Она кивнула.

– Вкусные? – спросила она.

– Вкусные.

– Расскажи мне о них.

– Они – совокупность самых здоровых вещей: морской воды, мускулов и кости, – сказала я. – Бездумный протеин. Не чувствуют боли, нет доказанного мышления. Очень мало калорий. Обжорство без обжорства. Возьмешь одну?

Я не хотела видеть ее здесь, я хотела бы ее прогнать, но глаза у нее блестели, как в лихорадке. Она любовно провела ногтем вдоль края раковины. Вся груда сместилась, накренилась под собственным весом.

– Нет, – сказала она. А потом: – Ты предупредила Кэл? Насчет процедуры?

Я прикусила губу.

– Нет, – ответила я. – А ты своей дочери сказала перед тем, как это сделала?

– Сказала. Она так волновалась за меня. Прислала мне цветы.

– Кэл волноваться не станет, – вздохнула я. – От обязанностей дочери Кэл уклоняется – и эту тоже исполнять не будет.

– Ты думаешь, ей тоже нужна операция? Поэтому?

– Не знаю, – ответила я, – никогда не могла понять, что Кэл нужно.

– Или ты думаешь, она из-за этого будет о тебе плохого мнения?

– В мнениях Кэл я тоже никогда не разбиралась, – призналась я.

Сестра кивнула.

– Цветов она мне не пошлет, – добавила я, хотя в этом едва ли имелась надобность.

Я заказала гору картошки, жаренной на трюфельном масле, и первый же ломтик обжег мне нёбо. Только после ожога я подумала, как буду скучать по всему этому. Я заплакала, и сестра накрыла мою руку своей. Я завидовала устрицам. Им никогда не приходится думать о себе.

Из дома я позвонила Кэл, рассказать ей. Я так крепко сжимала челюсти, что они раскрылись с щелчком, когда она взяла трубку. На том конце я слышала голос другой женщины, остановленный приложенным к губам пальцем, невидимым мне. Потом заскулила собака.

– Операция? – переспросила она.

– Да, – ответила я.

– Господи Иисусе, – сказала она.

– Не божись, – велела я, хоть и не религиозна.

– Что? Это же не ругательство, на хрен! – завопила она. – Вот – ругательство, на хрен! Иисус – не ругательство. Его так зовут. Да и с чего бы не выругаться, когда твоя мать сообщает тебе, что собирается отрезать половину своих самых важных органов безо всякой на то причины…

Она что-то еще говорила, но слова сливались в неразборчивый вой, и я отмахивалась от них, как от роя пчел.

– …соображаешь, что ты никогда не сможешь есть как нормальный человек…

– Что с тобой? – спросила я наконец.

– Мама, я просто не понимаю, почему ты не можешь быть счастлива такая, какая ты есть. Ты никогда не была…

Она все говорила. Я таращилась на трубку. С каких пор мое дитя озлобилось? Я не помнила этот процесс, постепенную деградацию от сладости до загустевшего гнева. Она все время пребывала в ярости, она целиком состояла из обвинений. Она снова и снова отбирала у меня моральный перевес. Я совершила все грехи по списку: почему я не рассказывала ей о феминизме? Почему упорствовала и не желала ничего понимать? А сегодня – вишенка на торте, нет, я не стану извиняться за каламбур, язык пропитан пищей, как и все остальное или, по крайней мере, как должно быть все остальное. Она так злилась, а я радовалась, что не могу постичь ее мысли. Я знала – ее мысли разобьют мне сердце.

Внезапно наступило молчание. Она оборвала разговор. Я повесила трубку и увидела, что сестры следят за мной из коридора. Две, казалось, сочувствовали, третья смотрела злорадно.

Я отвернулась. Как же Кэл не понимает? Ее тело далеко от совершенства, но оно молодое, податливое. Она могла бы избежать моих ошибок. Могла бы начать с чистого листа. У меня отсутствует самоконтроль, но завтра я отдам контроль в чужие руки, и все будет исправлено.

Телефон задребезжал. Кэл, перезванивает? Нет, это племянница. Она продает наборы ножей, чтобы вернуться в университет и стать… эту часть я пропустила, но ей платили за то, чтобы она рассказывала мне о ножах, так что я позволила ей проговорить всё шаг за шагом и купила нож для сыра со специальной дыркой в середине. «Чтобы сыр не прилипал к лезвию, понимаешь?» – пояснила она.

В операционной я предстала открытой перед всем миром. Открытой не в смысле вскрытой, еще нет, все еще было запечатано внутри, но я была обнажена, если не считать ночной рубашки с бледным узором, которая не вполне сходилась на мне.

– Подождите, – сказала я. Положила руку на бедро, слегка ущипнула. Меня трясло, сама не знаю почему. Поставили капельницу, капельница меня расслабит, скоро я перенесусь далеко-далеко.

Доктор Ю глядела на меня поверх маски. Исчезла та приветливость, с какой она встречала меня в кабинете, глаза ее изменились. Ледышки.

– Вы читали детскую книжку об утенке Пинге? – спросила я.

– Нет, – сказала она.

– Утенок Пинг всегда приходил домой последним, и его за это наказывали. Били по спинке метлой. Ему это не нравилось, и он убежал. Он встретил черных птиц-рыболовов, у них на шее были металлические кольца. Они ловили рыбу для своих хозяев, но не могли заглатывать ее целиком, потому что кольца сдавливали им горло. Когда они приносили рыбу, их вознаграждали крошечными кусочками, которые они могли проглотить. Птицы подчинялись, потому что у них не было другого выхода. Пинг, у которого не было кольца, всегда опаздывал, а теперь еще и потерялся. Не помню, чем дело кончилось. Вам стоит прочитать эту книгу.

Она слегка поправила маску.

– Не вынуждайте меня отрезать вам язык, – сказала она.

– Я готова, – ответила я.

На меня надели маску, и я перенеслась на Луну.

Потом я сплю, сплю. Давно я не лежала так тихо. Я остаюсь на диване, потому что лестница – лестница непосильна. В водянистом утреннем свете пылинки плывут по воздуху, словно планктон. Никогда я не видела свою гостиную в столь ранний час. Новый мир.

Я пью дрожащие глоточки прозрачного бульона, принесенного моей первой сестрой – ее силуэт на фоне окна схож с веткой, начисто ободранной ветром. Вторая сестра то и дело заглядывает ко мне, приоткрывает окна, хотя и холодно – впустить немного воздуха, тихонько поясняет она. Она не говорит, что в доме затхлый запах, похожий на смерть, но я вижу это в ее взгляде, когда она распахивает и закрывает дверь, распахивает и закрывает, проветривая терпеливо, как мать, чье дитя стошнило. Я вижу ее скулы, высокие, упругие, как вишни, и изо всех сил улыбаюсь ей.

Третья сестра дежурит при мне по ночам, сидит на стуле у дивана и поглядывает на меня, отрываясь от книги, лоб то стягивается морщинами в тревоге, то разглаживается. Она разговаривает со своей дочерью – та любит ее без осуждения, я уверена, – на кухне, так тихо, что я едва их слышу, но потом, забывшись, громко смеется над какой-то их общей шуткой. Интересно, удалось ли племяннице продать еще сколько-то ножей.

Я преобразилась, хотя еще нет, не совсем. Преображение началось – эта боль, эта мучительная боль свидетельствует о нем – и не закончится до тех пор – не знаю, до каких пор. Наступит ли завершение, смогу ли я сказать о преображении в форме прошедшего времени или же вечно буду преображаться, улучшаться и совершенствоваться, пока не умру?

Кэл не звонит. Когда позвонит, я поделюсь с ней моим любимым воспоминанием о ней: как я застала ее в ранний утренний час в ванной с химическим депилятором, она мазала свои маленькие загорелые руки и ноги и верхнюю губу, волосы таяли, как снег под солнцем. Я расскажу ей, когда она позвонит.

Изменения поначалу неуловимы, столь незначительны, что могут быть игрой воображения. Но однажды утром я застегиваю на себе штаны – а они падают к моим ногам. Я изумляюсь тому, что обнаруживается под ними. Тело до Кэл. Тело до меня. Оно проявляется, будто слой снега – слой лжи – отступает от правды пейзажа. Мои сестры наконец отправляются по домам. Они целуют меня и говорят, что я – красавица.

Наконец я оправилась настолько, что могу пройтись вдоль берега. Стоит такая холодная погода, что вода почти превратилась в лед и волны вздымаются густые, жирные, как подтаявшее мороженое. Я фотографирую море и посылаю Кэл, зная, что она не ответит.

Дома я готовлю очень маленькую куриную грудку и режу ее на белые кубики. Считаю укусы и, дойдя до восьми, остальные выбрасываю в помойку. Я долго стою над ведром, вдыхая запах курицы с солью и перцем, смешанный с кофейной гущей и чем-то более старым, на грани гниения. Прыскаю в ведро моющим средством для окон, чтобы эту еду нельзя было использовать. Голова чуть кружится, но я чувствую себя хорошо – даже праведно. Раньше я бы рычала, на стену лезла от голода. Теперь ощущаю лишь незначительную пустоту – и полное удовлетворение.

Ночью я просыпаюсь, потому что надо мной нависает существо – маленькое – и прежде чем соскользнуть в бодрствование, я думаю, это моя дочь, разбуженная кошмаром, или же наступило утро, а я проспала – и лишь когда мои руки, высунувшись из-под одеяла, сменяют тепло на ледяной воздух (и вокруг так темно), я вспоминаю, что моей дочери уже под тридцать и она живет в Портленде с соседкой, которая не просто соседка, и не говорит мне об этом, не знаю почему.

Но что-то там есть, темнота, проступающая в темноте, очертания фигуры. Она сидит на постели, я чувствую ее вес, пружины матраса скрипят и кряхтят. Она смотрит на меня? Или отвернулась? Она вообще может смотреть?

А потом – ничего нет, я сижу в постели одна.

По мере того как я осваиваю новую диету – мою вечную диету, которая закончится вместе с моей жизнью – что-то начинает шевелиться в доме. Сначала я думала, мыши, но оно более крупное, более самостоятельное. Мыши в стенах шуршат, выпадают в какие-то дыры, слышно, как они скребутся в ужасе, оказавшись позади семейных портретов. Но это новое таится в скрытых частях дома с какой-то целью: прижав ухо к обоям, я слышу, как оно звучно дышит.

Через неделю я решаюсь с ним заговорить.

– Кто бы вы ни были, – обращаюсь я, – пожалуйста, выйдите. Я хочу вас видеть.

Ничего. Я не знаю точно, страх я чувствую, или же любопытство, или и то и другое.

Я звоню сестрам.

– Возможно, мне это чудится, – говорю я, – но вы ничего не слышали – после того? В доме? Какое-то присутствие?

– Да, – говорит первая сестра, – моя радость плясала со мной по всему дому, как дитя, и я танцевала вместе с ней. Мы чуть не разбили две вазы!

– Да, – говорит вторая сестра. – Моя внутренняя красота освободилась, она лежала в пятнах солнечного света и охорашивалась, словно кошка.

– Да, – говорит третья сестра, – моя прежняя форма кралась из тени в тень, как и должно было быть. Она уйдет прочь со временем. Ты даже не заметишь – и вдруг однажды она исчезнет.

Повесив трубку, я пытаюсь руками очистить грейпфрут, но это непосильная задача. Кожура льнет к плоду, а между ними прослойка, толстая, неотделимая от долек. В итоге я беру нож, срезаю со всех сторон своды, превращаю грейпфрут в куб и лишь тогда раздираю его пальцами. Я словно вторгаюсь в человеческое сердце. Плод податливый, упоительный. Я делаю восемь укусов, а когда девятый кусок касается моих губ, отодвигаю его, комкаю в руке, словно старый рецепт. Уцелевшую половину грейпфрута я кладу в контейнер и закрываю холодильник. Даже сейчас я слышу это. Позади меня. Надо мной. Слишком большое, чтобы уловить. Слишком маленькое, чтобы разглядеть.

В двадцать с чем-то лет я жила в доме с жуками, и там было то же ощущение: невидимые существа движутся, вполне согласованно, во тьме. Даже если, включив в ранний час свет в кухне, я ничего не видела, нужно было просто подождать. Глаза приспосабливались, я видела – таракана, который, вместо того чтобы пробегать двухмерно по плоскости белой стены, замирал на краю шкафа, неустанно ощупывая усиками воздух. Он рвался в трехмерность и страшился ее. В этой позиции он был менее уязвим – но и почему-то более, поняла я, размазав его кишки по фанере.

Так и сейчас дом наполнен чем-то иным. Оно движется, неустанно. Слов не произносит, но дышит. Я хочу знать, что это – не знаю, почему хочу.

– Я провела исследование, – говорит Кэл. Что-то потрескивает, словно связь плохая, словно она звонит не из дома. Я прислушиваюсь – где же голос другой женщины, той, которая всегда присутствует на заднем плане, чье имя мне так и не сообщили.

– О, ты решила мне позвонить? – говорю я. В кои-то веки я контролирую ситуацию.

Ее голос резок, потом смягчается. Я прямо-таки слышу, как психотерапевт уговаривает ее. Наверное, она действует по списку, составленному вместе с терапевтом. Чувствую судорогу гнева.

– Я беспокоюсь, потому что… – говорит она и останавливается.

– Потому что?

– Иногда случаются осложнения…

– Это уже сделано, Кэл. Несколько месяцев назад. Нет никакого смысла теперь.

– Ты ненавидишь мое тело, мама? – спрашивает она. Ее голос надтреснут болью, словно она вот-вот заплачет. – Ты ненавидишь свое, очевидно, а мое выглядит в точности как прежде твое, значит…

– Прекрати.

– Ты думаешь, что станешь счастливой, но это не сделает тебя счастливой, – говорит она.

– Я тебя люблю, – говорю я.

– Ты всё во мне любишь, каждую часть?

Настала моя очередь повесить трубку, а потом, чуть поразмыслив, отключить телефон.

Кэл, наверное, прямо сейчас перезванивает, но не сможет прозвониться. Я отвечу, когда буду готова.

–

Я просыпаюсь от звука, похожего на обратный ход разбившейся вазы – словно тысячи керамических осколков с шуршанием ползут по паркету, собираясь и восстанавливаясь в прежней форме. В спальне этот звук воспринимается так, будто доносится из коридора. В коридоре кажется, что он доносится с лестницы. Вниз, вниз, в прихожую, столовую, гостиную, еще ниже, и вот я стою на площадке, с которой начинается лестница в подвал.

Внизу в темноте что-то шаркает. Мои пальцы смыкаются на цепочке, свисающей с голой лампочки, я дергаю за нее.

Эта штука там внизу. Застигнутая светом, она съежилась на цементном полу, отшатнулась от меня.

Похожа на мою дочь в детстве. Так мне сначала подумалось. Человеческая форма тела. Бескостная, до созревания. Сто фунтов, вся мокрая.

Мокрая. С нее капает.

Я спускаюсь в подвал. Поблизости оно пахнет теплым, как поджаренный хлеб. Выглядит как одежда, набитая соломой, чучело на крыльце в Хэллоуин, отдаленно схожий с фигурой человека валик из подушек, оставленный в постели, чтобы сбежать ночью. Страшно переступать через него. Я обхожу кругом, любуясь своим незнакомым лицом в гладком боку водонагревателя, и тут слышу его звуки – задыхающийся, подавленный всхлип.

Я встаю рядом на колени. Это тело, но лишенное всего, в чем нуждается – ни желудка, ни костей, ни рта. Мягкие впадины. Я наклоняюсь еще ниже и глажу его по плечу, по тому, что принимаю за плечо.

Оно оборачивается и смотрит на меня. Глаз не имеет и все же смотрит на меня.

Она смотрит на меня. Она ужасна и честна. Гротескна и реальна.

Я качаю головой.

– Не знаю, зачем я стремилась увидеть тебя, – говорю я. – Как-то не сообразила.

Она съеживается еще плотнее. Я наклоняюсь и шепчу туда, где могло быть ухо.

– Тебя сюда не звали, – говорю я.

Бескостную массу бьет дрожь.

Я не замечаю, что пинаю ее, пока не пинаю ее. В ней ничего нет, и я ничего не чувствую, но она твердеет там, где соприкасается с моей подошвой, и потому каждый следующий удар приносит большее удовлетворение, чем предыдущий. Я беру метлу, растягиваю мышцу, замахиваясь и ударяя. Туда и сюда, туда и сюда, рукоять переламывается прямо в ней, и я, встав на колени, вытаскиваю из нее мягкие пригоршни ее тела, бросаю их об стену, не замечаю, что ору, пока не прекращаю наконец орать.

Я ловлю себя на том, что хотела бы – пусть она сопротивляется! – но она и не думает. Звуки такие, словно она сдувается. Шипящий побежденный выдох.

Я встаю и ухожу. Захлопываю дверь подвала. Оставляю ее там и больше ее не слышу.

Пришла весна, положив конец затяжной судороге зимы.

Все просыпается. В первый теплый день, когда легкого кардигана достаточно, улицы наполняются гулом. Тела движутся туда и сюда. Неспешно, и все же – улыбки. Соседи внезапно узнаваемы после целого сезона, когда в темноте переваливались мимо неуклюжие силуэты.

– Прекрасно выглядишь, – говорит соседка.

– Сбросила вес? – подхватывает другая.

Я улыбаюсь. Сделала маникюр и постукиваю новыми ноготками по щеке, выставляю их напоказ. Иду в «Соль», которая ныне именуется «Перечное зерно», и съедаю три устрицы.

Я – новая женщина. Эта новая женщина становится задушевной подругой своей дочери. Новая женщина смеется, обнажая все зубы. Новая женщина не просто сбрасывает прежнее «я», как змея старую кожу – она решительно отшвыривает его прочь.

Потом придет лето. Лето придет, волны будут огромные, такие волны – словно вызов. Если достанет отваги, вступишь из раскаленного добела дня прямо в пенящийся вал волны, двинешься туда, где волны разбиваются и грозят разбить тебя. Если достанет отваги, подставишь тело этой воде, которая так схожа с хищным зверем и настолько крупнее тебя.

–

Иногда, если я сижу очень тихо, я слышу, как она булькает внизу, под полом. Она спит в моей постели, когда я ухожу за продуктами, а когда я возвращаюсь и громко хлопаю дверью, шаги шлепают у меня над головой. Я знаю, она поблизости, но она никогда не попадается на глаза. Кладет приношения на журнальный столик – английские булавки, пробки от шампанского, леденцы, завернутые в целлофан с клубничным узором. Она роется в моем грязном белье и оставляет дорожку из носков и бюстгальтеров к открытому окну. Ящики, воздух – на всем следы обыска. Она поворачивает все банки супа наклейками вперед и вытирает с кухонной плитки созвездия пролитого и засохшего кофе. Запах ее духов липнет к белью. Она здесь, даже когда ее здесь нет.

Я увижу ее только один раз – после этого.

Я умру в день, когда мне исполнится семьдесят девять. Я проснусь рано, потому что за окном одна соседка громко обсуждает с другой свои розы и потому что Кэл должна приехать сегодня в гости вместе со своей дочерью, как приезжает ежегодно. И потому что я чуточку голодна, и потому что сильно давит в груди. Пока это давление будет усиливаться и стягиваться, я буду различать происходящее за окном: велосипедист трясется по бетонке, белая лиса пробирается сквозь кустарник, дальний рокот океана. Я подумаю: все так, как предсказывали мои сестры. Я подумаю: я тоскую о них, до сих пор. Я подумаю: вот сейчас я узнаю, стоило ли оно того. Боль будет непереносимой, а потом ее не станет, потом она ослабнет, и я почувствую себя лучше, чем когда-либо.

Такая будет тишина, прерываемая лишь тихим жужжанием медоносной пчелы, бьющейся о сетку окна, и скрипом паркета.

Руки поднимут меня с кровати – ее руки. Матерински-мягкие, словно тесто, словно мох. Я узнаю этот запах. Стыд и скорбь затопят меня.

Я посмотрю туда, где должны быть ее глаза. Я открою рот, чтобы задать вопрос, но пойму, что ответ уже дан: потому что она любила меня, когда я ее не любила, и когда я ее отвергла, она сделалась бессмертной. Она переживет меня на сотню миллионов лет и более того. Она переживет мою дочь, и дочь моей дочери, землю заполонят такие как она, их непостижимые формы и неведомые судьбы.

Она коснется моей щеки, как я однажды дотронулась до щеки Кэл – очень, очень давно – и в ее прикосновении не будет упрека. Я заплачу, когда она потащит меня прочь от меня, к двери, распахнутой в соленое утро. Я свернусь в ее теле, которое прежде было моим, но я была плохим жильцом, и ее забрали из-под моей опеки.

– Прости, – шепну я в нее, когда она поведет меня к двери.

– Прости, – повторю. – Я же не знала.

Постоялица

Через два месяца после того, как я получила подтверждение, что меня ждут в Глотке Дьявола, я поцеловала на прощание жену, выехала из города и направилась на восток, в сторону П-ских гор, где в детстве бывала в лагере герлскаутов.

Письмо лежало рядом на пассажирском сиденье, придавленное блокнотом. Толстая, почти как ткань, бумага не дрожала, как дрожала бы дешевая и легкая, лишь порой подергивалась от ветра, точно от судороги. Герб наверху был увенчан тисненым золотым листом и силуэтом сокола, выхватывающего из воды извивающееся рыбье тело.

«Уважаемая мс[14]. М.», – начиналось письмо.

«Уважаемая мс. М.», – бормотала я, гоня машину.

Пейзаж менялся. Вскоре я проехала пригороды, торговые центры, а там и полоски деревьев, и пологие холмы, затем вынырнула из туннеля, залитого желтоватым светом, и медленно, петляя, двинулась вверх. Эти горы были так близко, два с четвертью часа езды, но я редко видела их в последнее время.

Деревья отступили от обочины, и я проехала мимо надписи: «Добро пожаловать в Й.! Мы вам рады!» Город был запущенный, грязный, как многие старые города штата, выросшие в свое время на угле и стали. Я бы назвала дома вдоль главной проезжей улицы ветхими, но этот эпитет предполагает очарование, которого здешние дома были напрочь лишены. Над пустынным перекрестком висел светофор, а движения не было вовсе, если не считать кошку, метнувшуюся за мусорный бак.

Я остановилась на заправке с ценами на добрые восемьдесят центов выше средних по штату – я выясняла цены перед отъездом. Зашла в минимаркет заплатить за бензин и прихватила бутылку воды.

– Две по цене одной, – сказал угрюмый паренек за прилавком. Крепившийся к потолку крошечный телевизор показывал какую-то незнакомую мне передачу.

– Что? – спросила я.

– Можете взять еще одну бутылку бесплатно, – пояснил он. На его челюсти скопилось созвездие прыщей, эллипс, очертаниями похожий на туманность Андромеды. Каждый увенчан желтовато-зеленым куполом. Как он удерживается и не расковыривает их?

– Мне ни к чему вторая бутылка, – сказала я, выкладывая деньги на прилавок.

Он удивился, но купюры взял.

– На гору едете? – спросил он.

– Да, – ответила я, радуясь вопросу. – В Глотку Дьявола.

Пальцы его замерли на клавишах кассового аппарата, скрючились, словно от боли. Он потер челюсть и поднял на меня глаза с непроницаемым выражением; один прыщ вскрылся и выпустил на кожу гнойный хвост кометы.

Я хотела спросить его, бывал ли он на той стороне горы, но тут из телевизора над нами раздалась музыка. На экране молодая женщина в ночной рубашке стояла босиком среди деревьев. Она медленно разводила руки в стороны, хватаясь за воздух, и хлопала ими беспокойно, как оглушенная птица, только что врезавшаяся в стекло. Она открывала рот, словно звала на помощь, но потом беззвучно закрывала его и открывала снова, как человек, пытающийся на смертном ложе поведать свою тайну.

Камера скользнула за деревья, где группа девушек следила за тем, как эта злополучная молодая женщина делает один спотыкающийся шаг, затем другой. Одна из наблюдательниц, склонившись к уху соседки, шепнула: «На такое, я думаю, способен не каждый».

А потом ворвалась запись смеха, и парень тоже заржал, тыча пальцами в кнопки кассового аппарата.

– Что это? – испуганно шепнула я.

– Повтор, – буркнул он.

Монеты, которые он отдал мне, были влажны от пота. На улице я коснулась щеки и напугалась: слезы были горячи, как кровь.

Вскоре мой автомобиль, задрав нос, принялся карабкаться дальше в гору.

Подростком я была обязана каждую осень вместе с группой герлскаутов отправляться в лагерь на долгие выходные. Выезжали мы после уроков, в конце октября, и к тому времени, как добирались до этих гор, нас заливала чернильная тьма. На заднем сиденье минивэна миссис З. девочки затихали, дремали, так долго пробыв в дороге, исчерпав все темы для разговора задолго до того, как минивэн покидал обжитые места. После инцидента я всегда ездила на переднем сиденье. Это было хорошо, я предпочитала общество взрослых компании моих сверстниц.

Единственное освещение в машине – мерцание приборной доски. Миссис З. смотрела строго вперед, ее дочь – моя врагиня, а так красивая девочка, выдающегося роста, с каштановыми волосами – неизбежно засыпала на заднем сиденье, ее череп бился об оконное стекло каждый раз, когда машина подскакивала на ухабе, но это ее не будило. Рядом с ней другие девочки либо таращились на что-то перед собой, либо тоже закрывали глаза. Снаружи огни фар прорезали ночь, высвечивая постоянно вращающуюся кинопленку мостовой, сухих веток, опавших листьев да изредка всполох красного, мясного, там, где погиб олень и еще не успел пройти дождь.

Время от времени миссис З. поглядывала на меня, втягивала носом воздух и задавала какой-нибудь общий вопрос (чаще всего «Как дела в школе?»). Я догадывалась: она приглушает голос, стараясь не разбудить дочь, чтобы та не узнала, что она со мной разговаривает, и я поступала так же и отвечала общими словами («Хорошо, мне нравится английский»). Не было возможности объяснить этой женщине, что в смысле учебы школа годится, а во всем остальном ужасна и что ее собственная сладкоречивая дочь (кого она родила, держала на руках, кормила и много лет любила) составляла заметную долю моего несчастья. И мы замолкали, а лес тянулся и тянулся без конца.

По обе стороны дороги белые стволы деревьев были немного подсвечены, так на краткий момент делает видимым все вокруг полуночная вспышка фотоаппарата. Я различала один или два слоя деревьев, а дальше – непрозрачная тьма, и она меня тревожила. Осень – худшее время отправляться в горы, говорила я себе. Ехать в глушь, когда та, корчась, с трудом втягивает в себя воздух – какая глупость!

Я выключила кондиционер. Видели бы меня сейчас те девчонки: взрослую, в браке, столь многого достигшую.

Радио было настроено на классику, играло какую-то бравурную песню, звук был неровный, то нырял, то разбухал, вторя неровной дороге. Похоже на начало старого кино: машина едет, кружит по дорогам к неведомой цели, по экрану проплывают белые буквы титров. Когда титры закончатся, автомобиль остановится у старой фермы, я выйду, сниму с головы белый шарф и окликну по имени старую подругу. Она появится, помашет мне рукой, и наш смех, полное взаимопонимание, с каким мы понесем в дом мой багаж, никак не намекнет на тот зловещий сюжет, чьи шестеренки уже пришли в движение.

– Исаак Альбенис, – возвестил диск-жокей, – «Испанская рапсодия».

Вскоре нависающие вершины зажевали музыку, обратив ее в электрический треск. Я выключила радио и опустила оконное стекло, пристроила локоть на резиновом его крае, очень довольная.

Потом я заметила позади автомобиль – белая, с низкой посадкой громадина подкралась вплотную. Некая спираль возникла под моим пупком, уходящая вниз воронка, предвестие страха или возбуждения. Потом что-то изменилось, я не сразу поняла что. Красные и синие вспышки света проникли в мою машину.

Полицейский просидел в своей машине целых две минуты, прежде чем открыл дверь и, хрустя гравием, зашагал в мою сторону.

– Добрый день, – заговорил он. Глазки маленькие, но, как ни странно, добрые. Красноватое пятно в углу рта – вот-вот расцветет болячка.

– Добрый день, – ответила я.

– Знаете, почему я вас остановил? – спросил он.

– Понятия не имею, – сказала я.

– Вы превысили скорость, – пояснил он. – Пятьдесят семь миль в час в сорокапятимильной зоне.

– А! – сказала я.

– Куда вы едете? – спросил он.

Пока мы говорили, то красноватое пятно будто почуяло меня и начало раздуваться, как амеба, готовая разделиться надвое. На пальце у полицейского было обручальное кольцо, так что, если не произошла совсем недавно трагедия, у него имелась жена, которая видела эту метку лишь нынче утром. Я представляла ее женщиной (вы можете счесть, что у меня не было оснований заведомо считать его супругу женщиной, учитывая мои личные обстоятельства, но что-то в его поведении подсказывало, что он никогда не притрагивался к мужчине иначе как с гневом, тревогой или ради принуждения, вот и сейчас он безотчетно большим пальцем коснулся своего кольца с нежностью или даже с эротическим воспоминанием), совершенно не похожей на меня, то есть не боящейся заразы. Я представляла себе, как она целует его в губы, наверное, достает крошечный тюбик из корзинки со всевозможными кремами и смазывает болячку, приговаривая что-то успокоительное («Никто не заметит, я уверена»), и ободряюще сжимает его плечо. Может быть, у них одна болячка на двоих и они передают ее друг другу, как родители передают с рук на руки ребенка.

Когда я очнулась от этих видений, его машина уже скрылась из виду. Я посмотрела на врученную мне бумагу – предупреждение. «Ехать медленно, прибыть благополучно. Сержант М.» – было написано скорбным квадратным почерком наверху листа.

Я скоро добралась до Т-образного перекрестка, где, как подсказывал знак, нужно было свернуть налево, чтобы попасть в Глотку Дьявола. Другая дорога привела бы меня в прошлое, в тот заброшенный лагерь, где произошло столько неправильного и столько правильного.

Последний отрезок пути был самым красивым. Деревья склонялись над дорогой, как лакеи, подчиняясь ранней жаре. Блестящая густая листва заслоняла небо. Я слышала стрекот цикад, но он меня успокаивал. Я чувствовала себя заново родившейся на свет, когда ехала по этой дороге – в рай! В завершенную книгу! Всю жизнь я воображала себе тот момент, когда, уже не полагаясь на чужое великодушие, я обрету полную самостоятельность как писатель – смогу ссылаться на опубликованный роман (встреченный скромными, но благожелательными отзывами – я не простирала свои амбиции так далеко, чтобы встряхнуть весь мир), смогу преподавать где захочу, читать небольшие, но достойные лекции за небольшую, но достойную сумму денег. Все это казалось теперь близко – рукой подать.

Какое-то существо прыгнуло мне под колеса.

Я врезала по тормозам так сильно, что почувствовала, как машина протестующе содрогнулась, а еще – удар металла по плоти. В дождь или гололед я непременно погибла бы, врезавшись в ближайшее дерево. А так застыла посреди дороги.

Я поглядела в зеркало, страшась увидеть, что там лежит на дороге.

Ничего.

Я вышла из машины и заглянула под колеса. Мой взгляд наткнулся на черные безжизненные глаза кролика. Нижняя часть тела отсутствовала, была отрезана так ровно, словно бумажный лист разорвали надвое. Я обошла вокруг машины в поисках второй половины. Даже встала еще раз на колени и заглянула в лабиринт под днищем автомобиля. Ничего.

– Прости, – сказала я, обращаясь к пустым глазам крольчихи. – Ты заслуживала лучшего, чем вот это. Лучшего, чем я.

Я тяжело опустилась на водительское сиденье, одинаковые пятна грязи на штанинах джинсов – вся награда за труды. Отчаяние нахлынуло, словно приступ тошноты. Лишь бы это не было какое-то предвестие.

Впереди синяя табличка со стрелкой вправо – Глотка Дьявола. Без лишних слов.

Подвигаясь вдоль границы имения, я осознала, что во время пребывания здесь буду видеть лишь малую его часть. Сотни акров, по большей части не расчищенные. Когда-то Глотка Дьявола была курортом на берегу озера для нью-йоркских миллионеров, но владельцы перерасходовали бюджет, и в пору Великой депрессии их бизнес рухнул. Теперь имение принадлежало организации, которая предоставляла гранты и временный приют писателям и художникам, дабы те могли заниматься искусством. Резиденция, как я поняла по карте, прибывшей по почте вслед за приглашением, занимала южный угол прежнего курорта: кучка студий и главное здание, бывшее некогда шикарным отелем. Студии располагались у края озера: когда-то в них селились на лето самые богатые гости, праздно отдыхали в удушливой жаре.

Я ехала по дороге, и наконец деревья расступились. Бывший отель рос из земли, как болезнетворный грибок, помеха жизни леса. Когда-то это было великолепное сооружение революционного дизайна, такое творят честолюбивые молодые архитекторы, пока их не сокрушат годы безвестности и незавершенные проекты.

Два автомобиля – один древний, грязновато-синий, другой красный, сверкающий под солнцем – были небрежно припаркованы у отеля. Я остановилась возле красного автомобиля, потом, занервничав, отъехала и пристроилась рядом с синим. Внезапно меня смутил избыток вещей в багажнике и на заднем сиденье. Это ж мне придется раз пять туда-сюда сходить, пока все разгружу.

Я вышла из машины, оставив пока все в ней.

Первый этаж отеля оказался вполне заурядным, но элегантным, темно-серый камень и черная известка, изящные окна, за ними отдельные кадры интерьера: красный бархат, деревянные панели стен, забытая на столике чашка с горячим кофе исходит паром. Но второй этаж превращал здание в подобие огромной ириски, растянутой во все стороны до немыслимых размеров. Окна и стены отворачивались под странными углами от своих родичей с первого этажа, то выступали, то заваливались. Из одного окна было видно больше земли, чем неба, из другого больше неба, чем земли. Одна комната так близко примыкала к окружающим деревьям, что ветка утыкалась в окно – сильный ветер, конечно же, подтолкнет ее вперед. Наклонная крыша взбиралась вверх, вверх, сходилась на самой вершине спиралью в одну точку, словно капля взбитых сливок. И там, на вершине, покоился большой стеклянный шар.

Ступени главного входа были широкие – такие широкие, что, если встать в середине, до перил не дотянешься. Я пошла по правой стороне, скользила рукой по перилам, пока в ладонь не вонзилась заноза. Я подняла руку и исследовала щепку, воткнувшуюся между линией сердца и линией головы. Ухватила за торчащий кончик и дернула. Кожа чуть стянулась вокруг ранки, и та не кровила. Я преодолела последние ступеньки крыльца.

Помедлила перед изобильно украшенным входом – не понравилось, как у щели, где сходились двойные двери, древесный узор завивается подобием живых щупалец. Как будто осьминог высовывал из укрытия свои руки с присосками. Жена вечно поддразнивает меня за мои предчувствия, за склонность мгновенно полюбить что-то или возненавидеть по причинам, которые я и за месяц не смогла бы продумать и проговорить. Я целых десять минут маялась на том крыльце, пока дверь не отворил пригожий мужчина в пенни-лоферах. Он вроде бы удивился при виде меня.

– Привет, – сказал он. Голос пьянчужки, возможно, и гея. Этот человек сразу мне приглянулся. – Войдете?

Он отступил в сторону и почти спрятался за дверью.

– Да-да. – Я переступила порог. Назвала свое имя.

– А, да! Кажется… – он обернулся в пустоту у себя за спиной, – кажется, мы ожидали вас завтра. Наверное, произошло недоразумение.

Из соседней комнаты выплеснулся шум какой-то деятельности, и я сообразила, что мужчина обращается к трем женщинам, которые прежде оставались незамеченными: одна тоненькая, бледная, в бесформенном платье, фрактальный спиралевидный узор пробивал десятки дыр в ее туловище, отчего меня вновь охватила паника; другая высокая, с дредами, собранными на макушке, с широкой улыбкой; и третья, ее я узнала, хотя и помнила безусловно, что никогда прежде не встречала.

Женщина в пугающем платье представилась: Лидия, «поэт-композитор». Ноги ее были босы и грязны, как будто она старалась доказать всем, насколько она неисправимо богемна. Высокая сказала, что ее зовут Анеле и она фотограф. Женщина, которую я узнала и вместе с тем не узнала, назвала свое имя, и я тут же его забыла. Не потому, что слушала невнимательно – скорее было так: она произнесла имя, и, когда мой разум сомкнулся вокруг него, оно выскользнуло, как ртуть из любопытных пальцев.

Человек, открывший мне дверь, пояснил:

– Она художница.

Сам он – Бенджамин и, по его словам, скульптор.

– Почему вы все не у себя в студиях? – спросила я и тут же, как только вопрос прозвучал, пожалела о своей опрометчивости.

– Посреди дня становится скучно, – сказала Анеле.

– Посреди срока становится скучно, – уточнила Лидия. – Наиболее общительные из нас, – она охватила жестом тех, кто стоял рядом с ней, – иногда приходят на обед сюда, в главный зал, чтобы не свихнуться.

– Мы только что закончили, – добавил Бенджамин, – я уже шел обратно. Если заглянете в кухню, думаю, вы там застанете Эдну и она даст вам что-нибудь поесть.

– Я вас провожу, – предложила Анеле, подхватила меня под руку и повела куда-то.

Мы уже вышли в холл, когда я вновь ощутила приступ паники в связи с женщиной, чье имя я не сумела удержать.

– Художница, – заговорила я в надежде, что Анеле добавит необходимую информацию.

– Да? – спросила Анеле.

– Она… красивая.

– Красивая, – согласилась Анеле и распахнула двойные двери. – Эдна!

Жилистая худая женщина склонилась над раковиной, словно вглядываясь в пенистые ее глубины. Она выпрямилась и посмотрела на меня. Волосы ее пламенели рыжим, их удерживала на затылке черная бархатная ленточка.

– О! – сказала она при виде меня. – Вы уже приехали!

– Приехала, – подтвердила я.

– Меня зовут Эдна, – сообщила она. – Я управляющая.

Стащив с руки желтую резиновую перчатку, она протянула мне ладонь – прохладную и сырую, как только что выжатая губка.

– Вы прибыли на целый день раньше, – продолжала она.

– Наверное, я неправильно поняла письмо, – пробормотала я, заливаясь краской. Мне послышался тихий смех жены. Такое очевидное унижение.

– Все в порядке, – заверила Эдна. – Не беда. Я провожу вас в вашу комнату. Может быть, кровать еще не застелена…

В холле Бенджамин стоял посреди всех моих вещей. Чемоданы, корзина и даже рюкзак с неприкосновенным запасом, которому следовало оставаться в багажнике.

– Я не заперла машину? – спросила я.

– С чего бы вы стали ее запирать здесь? – бодро ответил он. – Пошли!

Он наклонился и поднял мои чемоданы. Я взяла корзину. Эдна услужливо наклонилась за рюкзаком, но я сказала: «Не надо», и она выпрямилась. Мы поднялись по лестнице.

Я проснулась после заката, когда последние капли света стекали с неба. Я была дезориентирована, как ребенок, уснувший в гостях и проснувшийся одетым в чужой комнате. Инстинктивно я протянула руку к жене – а нащупала только плотнотканые простыни и идеально взбитую подушку.

Я села. По темным обоям разбросаны гортензии. Я слышала звуки с первого этажа – бормочущую речь, поцелуи серебра и фарфора. Во рту ужасный вкус, мочевой пузырь переполнен. Если бы я смогла сесть, я бы смогла добраться до туалета. Побывав в туалете, я бы смогла тогда включить свет. Если бы я включила свет, я бы отыскала в чемодане полоскание и избавилась от ощущения плесени во рту. А если бы я избавилась от ощущения плесени во рту, я могла бы спуститься на первый этаж и поужинать вместе со всеми.

Я скинула одну ногу с постели, и на миг мне почудилось, как из-под подола простыни высовывается стремительно рука, хватает меня за лодыжку, затаскивает под кровать, а развеселая болтовня в столовой заглушает мои крики ужаса – видение промелькнуло и исчезло. Я скинула с кровати вторую ногу, встала и поплелась в темноте в туалет.

Опустошая мочевой пузырь, я думала о своем романе, в том виде, в каком он был – то есть о множестве записей, бумаг, запихнутых в блокнот. Думала о Люсиль и ее бедствиях. Их у нее было так много.

Я спустилась на первый этаж, на деснах еще горели остатки полоскания для рта. Длинный стол темного дерева – из вишни, должно быть, или каштана, так или иначе, в густо-розовых кляксах – был накрыт на семерых. Мои собратья-постояльцы разбрелись по углам столовой с бокалами в руках, болтали друг с другом.

Бенджамин окликнул меня по имени, приветственно приподнял бокал. Анеле обернулась с улыбкой. Лидия была увлечена беседой с худощавым симпатичным мужчиной, чьи пальцы были вымазаны чем-то темным – чернилами, вообразила я. Мужчина застенчиво улыбнулся мне, но ничего не сказал.

Бенджамин вручил мне бокал красного вина прежде, чем я успела предупредить, что не пью.

– Спасибо, – сказала я вместо «спасибо, нет». Мне послышался теплый голос жены, как будто она стояла рядом и шептала мне на ухо: «Не порть компанию». Я верила, что жена любит меня такую, какая я есть, но я также стала понимать, что более безмятежную версию меня она любила бы больше.

– Обустроились? – спросил он. – Или отдыхали?

– Отдыхала, – ответила я и отпила вина. На фоне мяты оно кислило, и я поспешила его проглотить. – Думаю, устала с дороги.

– Дорога ужасная, откуда бы вы ни ехали, – согласилась Анеле.

Распахнулась кухонная дверь, и явилась Эдна с блюдом нарезанной ветчины. Она поставила блюдо на стол, и, словно по сигналу, все прекратили разговоры и начали выдвигать стулья.

– Вы устроились? – спросила она меня.

Я кивнула. Все сели. Мужчина с испачканными пальцами протянул руку через стол и слабо пожал мою:

– Диего.

– Как у кого идет работа? – спросила Лидия.

Все уткнулись в тарелки, словно не хотели отвечать. Я взяла кусок ветчины, немного картошки.

– Завтра я уезжаю, – сказала Эдна. – Вернусь в конце недели. Продукты, разумеется, в холодильнике. Кому-нибудь что-нибудь нужно из цивилизованных мест?

Хор «нет» прозвучал над столом. Я сунула руку в задний карман и достала заранее написанное, с заранее проставленным адресом и наклеенной маркой письмо моей жене, подтверждающее, что я добралась благополучно.

– Можете его отправить? – попросила я.

Эдна кивнула и отнесла письмо в свою сумочку в холле.

Лидия жевала с открытым ртом. Она выковыряла что-то из зубов – хрящик – пробежалась языком по внешней их стороне и снова отхлебнула вина.

Бенджамин наполнил мой бокал. Я не помнила, как допила первый, но, значит, допила. Мои зубы сидели в деснах мягко, словно обернутые бархатом.

Все заговорили в той бессвязной небрежной манере, которой способствует вино. Диего, как я поняла, был профессиональным иллюстратором детских книг и работал в то время над комиксом. По его словам, родился он в Испании, однако большую часть взрослой жизни провел в Южной Африке и в США. Он немного пофлиртовал с Лидией, отчего мое уважение к ним обоим убыло. Анеле рассказала забавную историю о неловкости при знакомстве с писателем-лауреатом, чье имя я не опознала. Бенджамин описал свою последнюю скульптуру – Икара с крыльями из разбитого стекла. Лидия сказала, что весь день «бацала на пианино».

– Я никому из вас не помешала, нет? – спросила она тоном, ясно дававшим понять, что ей совершенно все равно, помешала или нет. Затем она пояснила, что сочиняет «песню-поэзу» и в данный момент приступила к песенной части процесса.

Стены звукоизолированы, заверила ее Эдна. Тут вас убить могут, и никто не узнает.

Лидия подалась ко мне с выражением глубочайшего довольства на физиономии:

– Знаете, как богатенькие богачи называли это место – пока не лишились его?

– Уста Ангела, – ответила я. – Я была скаутом в детстве, мы сюда каждый год приезжали. Я помню эту надпись.

– Уста Ангела, – завизжала она, словно я и не отвечала. Она хлопнула рукой по столу и громко расхохоталась. Зубы ее казались гнилыми – как слива в крапинках. Я ее ненавижу, поняла я вдруг. Никогда прежде со мной такого не случалось. Конечно, рядом со многими людьми мне становилось не по себе, хотелось моргнуть и исчезнуть, но ненависть – что-то новое, кислотное. Мучительное. К тому же я была пьяна.

– А чем занимаются в лагере герлскаутов? – спросил Бенджамин. – Плавают, в походы ходят?

– Трахаются? – предположил Диего. Лидия игриво шлепнула его по руке.

Я отпила вино, вкуса которого уже не чувствовала.

– Мы мастерили всякие поделки и получали за это значки. Готовили на костре. Рассказывали истории. – Это я больше всего любила. – Обычно мы отправлялись в лагерь осенью, когда было уже слишком холодно для купания, – сказала я, – но мы гуляли по берегу, а иногда бегали взапуски на пристани.

– Поэтому вы выбрали именно это место? – спросила Анеле. – Потому что вы уже тут бывали?

– Нет, – ответила я. – Просто совпадение.

Я поставила бокал, чуть не промахнувшись мимо стола.

Раздался жуткий лающий смех Лидии. Диего зарылся лицом в ее волосы, шептал на ухо какие-то секретные наблюдения. Она посмотрела на меня и снова захохотала. Я покраснела и занялась своей едой.

Анеле допила вино и прикрыла рукой бокал, когда Диего поднял бутылку. Обернулась ко мне.

– Здесь я работаю над проектом, который я назвала «Художники», – сказала она. – Вы согласитесь как-нибудь во второй половине дня провести фотосессию? Разумеется, я на вас не давлю.

Еще как давила, но я была полупьяна, и Анеле успела мне понравиться, как нравились некоторые другие люди – преисполненная добрых намерений и к тому же, с этим не поспоришь, ошеломительно красивая. Я заметила, что она смотрит на меня вопросительно, и опомнилась: я улыбалась безо всякой на то причины. Я потерла онемевшее лицо руками.

– С удовольствием, – сказала я и прикусила изнутри щеку. Во рту появился металлический привкус.

К утру в П-ских горах похолодало, и за окном кухни повис туман.

– Кофе пьете? – спросила у меня за спиной Анеле, и едва я успела кивнуть, как она всунула мне в руку горячую кружку, а я, не приглядываясь к содержимому, сделала глоток.

– Я могу проводить вас в студию, – сказала она. – С удовольствием провожу. Туда нелегко добраться, не зная дороги, даже когда все не скрыто туманом. Вы хорошо спали?

Я снова кивнула. Маленький зверек у меня в мозгу зашевелился – произнести что-то вслух, поблагодарить Анеле, – но я не могла отвести глаза от белизны за окном. Как легко она стерла все с лица земли.

Парадная дверь захлопнулась у нас за спиной. Я вздрогнула. С крыльца я различала только тень леса, сквозь который предстояло пройти, чтобы добраться до озера. Анеле пролагала путь, ухитряясь различать тропинку между деревьями. Она легко перескакивала через упавший ствол и обходила россыпь толстых блестящих грибов. В какой-то момент мы прошли мимо узкой белой скамьи – судя по размерам и форме, не предназначенной для того, чтобы на ней сидели. Не оборачиваясь, Анеле указала на нее рукой:

– Скамья примерно на полдороге между отелем и озером – для ориентира.

Когда деревья остались позади, я начала различать едва заметные очертания домов. Одно здание высилось прямо передо мной. Я впервые обогнала Анеле и шагнула вперед, рассчитывая, что чем ближе я окажусь, тем большую обрету ясность.

– Господи! – Анеле дернула меня за сумку, потянула к себе. – Осторожнее! Вы чуть в озеро не вошли.

Воздух передо мной был что молоко – и никаких строений.

Анеле указала вправо, где поднимался в тень ряд ступеней.

– Это ваша. Плачущая горлица, верно?

– Да, – выдавила я. – Спасибо, что показали дорогу.

– Будьте осторожнее, – сказала она. – И когда пойдете обратно… – Она указала в ту сторону, откуда мы пришли. Даже сквозь туман сиял шар света. – Вон там отель. Свет включают ночью и в плохую погоду. Чтобы всегда можно было найти дорогу домой. Желаю хорошо поработать!

Анеле растворилась в тумане, но я еще долго слышала, как из-под ее ног выкатываются мелкие камешки.

Моя студия оказалась нескупых размеров строением. Из кабинета открывался вид на озеро – вернее, должен был открыться, когда рассеется туман. Имелась даже небольшая веранда, где можно было работать в те дни, когда не будет слишком сильного солнца или дождя, или же отдыхать. Или же наблюдать. Здание, хоть и старое, было успокоительно прочным. Я обошла вокруг, потрогала перила и прочие выступающие части. Потрясла, проверяя, не сгнило ли что, не отвалится ли, подобно пораженному проказой члену. Все показалось надежным.

Внутри на полке над моим столом обнаружился ряд деревянных дощечек. На первый взгляд они смахивали на скрижали, но, когда я встала на стул и осмотрела их, выяснилось, что это списки, длинные списки имен – какие-то отчетливые, какие-то уже не прочесть – прежних постояльцев. Имена, даты и шутки сливались воедино, как дадаистское стихотворение.

Соломон Сэйер – писатель. Ундина Ле Форж, художник, июнь 19… Элла Смайт «Лето Любви!». К…

Я нахмурилась. Кто-то с моим именем – другая постоялица – уже размещалась в этой самой студии много лет назад. Я провела пальцем по своему имени – по ее имени – и вытерла руку о джинсы.

Странный это термин – «постоялица». На первый взгляд слово случайное, как лежащий на дороге камень. Но переверни его – там кишит жизнь. Вроде это слово предполагает постоянное пребывание, и у каждого из нас действительно есть где-то постоянный адрес – город, дом. Здесь нас называли постояльцами, хотя на самом деле мы временные гости. Вся разница в том, что гости прощаются под конец дня и уезжают во тьму, а постоялец привозит с собой собственный электрический чайник и обустраивается на время – а еще он обустраивается в собственных мыслях, нужно отыскать их, нужно их осознать, но, если ты обнаружишь местонахождение своих мыслей, тебе уже никогда не придется ехать прочь.

Письмо на моем столе приветствовало меня в домике Плачущей горлицы и просило добавить свое имя на последней дощечке. От стола мне была видна половина крыльца, а дальше туман поглощал и перила, и все, что за ними.

Я распаковала сумку, выложила блокнот рядом с компьютером, он прямо-таки гудел возможностями. Роман. Мой роман.

Я принялась за работу. Я решила разметить роман на карточках, их удобно перетасовывать. Одну стену студии полностью закрывала пробковая доска, и к ней я приколола кнопками карточки, разместив испытания и победы Люсиль так, чтобы их легко было перераспределять.

По стене ползла сороконожка. Я убила ее карточкой, на которой было написано: «Люсиль осознает, что все ее детство было чудовищной ложью, от первой фразы до последней». Ножки насекомого еще дергались, когда ее внутренности уже размазались по картонке. Я изготовила новую карточку, а ту выбросила. В центре доски была приколота карточка: «Люсиль осознает свою сексуальную ориентацию на берегу осеннего озера». На этом мой сюжет забуксовал. Я окинула взглядом карточки. «Бакстер убегает и попадает под машину; подруга Люсиль рвет с ней, потому что она “не умеет вести себя с другими”; Люсиль принимает участие в фестивале искусств». Я была довольна тем, как продвигалась работа, одно только беспокоило: я не совсем понимала, как усилить страдания Люсиль. Проиграть конкурс за первый приз фестиваля – этого, наверное, все-таки недостаточно. Я заварила чай, села, да так и просидела, уставившись на карточки, до самого ужина.

Перед рассветом я проснулась, у задних зубов скапливался мыльный вкус. Тело рванулось прочь из кровати. Я рухнула на колени перед унитазом и все еще стряхивала с себя последние клочья сна, когда горячая отрыжка возвестила о том, что сейчас произойдет.

Со мной и раньше случались приступы тошноты, но ничего и близко похожего. Меня рвало с такой силой, что я отодрала сиденье унитаза – жутко затрещали выломанные петли – уронила голову на холодный фаянс, пока меня не вывернуло дочиста, и наступило облегчение. Потом я села – и еще больше, немыслимо больше поднялось и потекло наружу из моего тела. Чтобы охладиться, я заползла в ванну. Поглядела на душ – в те мгновения, пока из него еще не брызнуло ледяное облегчение, кольцо было темным, с полоской известкового осадка, словно паразитический рот миноги. Меня снова стошнило. Уверившись, что больше во мне уже ничего не осталось, я на четвереньках вернулась в постель, накрылась тяжелым одеялом, спряталась внутри себя.

Болезнь отступила не сразу. Лихорадка нарастала, воздух вокруг меня мерцал, как над раскаленным асфальтом. Я говорила себе, что надо ехать в больницу, что мой разум, как и все тело, плавится, но мысль была как ветка, несущаяся по волнам в пору Всемирного потопа. Я замерзала и куталась в одеяла, я горела заживо и раздевалась догола, пот кристаллизовался на моей коже. В худшие моменты я тянула руку к другой половине постели, нащупывая там контуры своего лица. Кажется, я много раз звала жену, хотя как громко я ее звала и звала ли вообще – этого я никогда не узнаю. Кажется, шел дождь, потому что снаружи что-то влажное било в окно, волнами. На пике лихорадки мне чудилось, что это шум прилива, что я тону в океане, выпадаю из жара и света и воздуха. Меня мучила жажда, но, когда я попыталась напиться воды из своей дрожащей ладони, меня снова стошнило, мышцы болели от рвотных спазмов. Я умираю, подумала я, вот и все.

–

Я проснулась в слабом свете утра, кто-то негромко стучал в мою дверь, окликал меня по имени. Анеле.

– Вы здоровы? – спросила она сквозь дерево. – Мы все очень за вас беспокоимся. Вы уже два дня не приходили на ужин.

Я не могла пошевелиться.

– Зайдите, – сказала я.

Дверь распахнулась, я услышала, как Анеле резко втянула в себя воздух. Позже я поняла, что вызвало такую реакцию: жаркая, кисло пахнущая комната. Вонь лихорадки, застоялого пота, рвоты, слез.

– Да, – сказала я, – я болела.

Она подошла к постели – великодушный поступок, учитывая вероятность заражения.

– Вам – может быть, позвать Эдну? – спросила она.

– Если бы вы дали мне стакан воды, – сказала я. – Была бы очень вам благодарна.

Она как будто растворилась – но вернулась со стаканом.

Я сделала глоток, и впервые за эти дни желудок не зашевелился, а только заурчал от голода. Я осушила стакан, и, хотя он не утолил мою жажду, я почувствовала, как человеческий облик постепенно возвращается ко мне.

– Еще, пожалуйста, – попросила я, и она снова наполнила стакан.

Я прикончила второй и воскресла.

– Не стоит звать Эдну, – пробормотала я.

– Как скажете, – согласилась она. – Дайте знать, если вам что-то понадобится.

– Письма не приходили? – спросила я. Весточка от жены меня бы подбодрила.

– Нет, ничего не было, – ответила она.

В тот же день я села за роман. Ноги еще тряслись, и в груди что-то странно свистело, но я писала короткими периодами и по большей части чувствовала себя неплохо. Художница наведалась в мою хижину, постучала в дверь. Вторжение напугало меня, но она что-то сказала и предложила мне коробочку с лекарством. Я не взяла. Что же такое скрывает от меня мой разум, забывая ее слова?

Она сказала что-то еще и снова тряхнула передо мной коробочкой. Я взяла. Она протянула руку и дотронулась до моего лица. Я дернулась, но ее пальцы были сухими и прохладными. Она прошла вниз по ступенькам, к берегу озера, и там наклонилась, подняла что-то с травы, бросила в воду.

Я протолкнула одну таблетку сквозь фольгу и рассмотрела ее. Продолговатая, без букв и цифр, красновато-оранжевая и немного лиловая и синяя и зеленоватая, если повернуть иначе, а когда я поднесла ее к свету, сделалась белой, как аспирин. Я выбросила коробочку в мусор, таблетки в унитаз – они плавали по чаше, словно головастики, а потом я спустила воду, и они скрылись из виду.

–

Окрепнув, я начала гулять вокруг озера. Оно оказалось больше, чем было с виду, и даже отшагав час, я одолела малую часть его периметра. На третий день таких прогулок я шла два часа и обнаружила бухту с полузатопленным каноэ, плававшим в полосе прибоя. Легкое движение воды вынуждало каноэ чуть-чуть покачиваться – напомнило мне о том, как кроны деревьев колебались под натиском ветра в пору лагеря герлскаутов. Шух-шух-шух-шух.

Тот лагерь герлскаутов моего детства тоже располагался на озере. Может, на другом берегу того же озера? Если я прошагаю достаточно далеко, наткнусь ли я на пирс, где окончательно определились мои предпочтения – определились и были высмеяны знобким осенним вечером? Обнаружу ли я ту романтическую, ужасную идиллию? Эта мысль не приходила мне до сих пор в голову – я все время думала, что то было другое озеро, где-то выше в горах – но ритм воды и воспоминание о деревьях, видимо, подтверждали: я вернулась в место из моего прошлого.

Тут-то я и вспомнила, как однажды заболела в лагере. Как я могла это забыть? Одно из невыразимых наслаждений постояльства: внезапно памяти разрешено тебя настигнуть. Я вспомнила, как вожатая смерила мне температуру и прищелкнула языком при виде результата. Вспомнила свое отчаяние. Здесь, на берегу, отчаяние ощущалось с полной ясностью, словно я десятилетия искала этот сигнал и наконец очутилась в зоне приема мобильной связи.

Я прошла еще немного и заметила на прибрежных камнях что-то красное. Опустилась на колени и подобрала стеклянную бусинку. По виду – оторвалась от браслета герлскаута. Наверное, она довольно долго пробыла в воде и ее вымыло на берег специально для меня.

Я сунула бусину в карман и пошла обратно в свой домик.

Вечером, раздеваясь перед сном, я обнаружила на внутренней стороне бедра небольшую шишку. Надавила на нее. Резкая боль рассекла ногу, а когда боль прошла, я заметила, что вздутие мягкое и, кажется, наполнено какой-то жидкостью или желе. Пальцы так и чесались раздавить новообразование, но я удержалась. На следующий день появилась еще одна шишка, и еще, и еще. Они скапливались на бедрах, выскакивали под грудью. Я перепугалась. Может быть, тут водятся какие-то насекомые, про которых я не знаю – не клещи и не москиты? Какая-то разновидность ядовитых пауков? Но я подумала, как я спала, в какой одежде – не могла себе представить, чтобы меня сумели покусать. Шишки не чесались, но чем-то наполнялись, и я чем-то наполнялась и как будто нуждалась в облегчении.

Я сидела на краю ванны, обжигала булавку в пламени зажигалки. Металл слегка почернел, я подула на иглу и потрогала подушечкой пальца – достаточно ли остыла. Убедившись, что она стерильна и не слишком раскалена, я воткнула булавку в самое первое вздутие. Оно сопротивлялось недолго – чуть помахало кулаками перед капитуляцией – и лопнуло. Щупальце из крови и гноя вскарабкалось вверх по игле, рухнуло под собственным весом и стекло вниз по моей ноге, как неожиданно начавшаяся менструация. Я извела полрулона туалетной бумаги – дешевой туалетной бумаги, но все же – промокая кровь, вскрывая один нарыв за другим. После этого настала приятная боль, и я почувствовала себя очистившейся. На каждую болячку я наложила мазь и заклеила сверху.

Анеле пришла ко мне в хижину как-то ранним вечером: я же обещала поучаствовать в фотосессии. Она вся вспотела, но выглядела победоносно, ремешки больших футляров с фотоаппаратами крест-накрест пересекали ее торс. Я глянула ей за спину и увидела темные тучи вдали. Гроза?

– Еще есть время, – заверила она, словно угадав мои мысли. – Несколько часов по меньшей мере. Мы справимся быстро, честное слово.

Мы пошли в сторону отеля и в полумиле от него свернули на поляну. Трава становилась все выше, доходила нам до пояса, я неоднократно оглядывалась, наклоняясь, чтобы проверить: брюки заправлены в носки, надежная защита от клещей. Когда я оглянулась в третий раз и выпрямилась, то заметила, что Анеле остановилась и наблюдает за мной. Она улыбнулась и зашагала дальше.

– Вам нравились скауты? – спросила она. – Долго вы пробыли в скаутах?

– От брауни[15] до старшей группы. Почти все детство.

Слово «брауни» рассыпалось у меня во рту, как что-то затхлое, гадкое, я сплюнула наземь.

– Вы не похожи на герлскаута, – заметила она.

– В каком смысле?

– Вы кажетесь такой – такой воздушной. Девочки-скауты обычно крепенькие, спортивные.

– Одно другому не мешает. – Я остановилась и посмотрела вниз, на свои ноги, туда, где из-под шорт проступал, словно палец, наклеенный пластырь.

Анеле не остановилась, и я побежала ее догонять. Трава вдруг кончилась, и мы оказались под высоким вязом. У ствола стоял кованый стул, выкрашенный белой краской.

– Минута в минуту, – сказала Анеле. – Угадали со светом.

Я не фотограф – я никогда не обрабатывала профессионально свои визуальные наблюдения, ограничиваясь теориями, проблемами перспективы и импульсами рассказчика – но тут разъяснение не требовалось. Солнце висело низко, и всё, в том числе мою кожу, омывал медовый свет. Позади ствола небо уже темнело: надвигалась гроза. Если бы мы поехали на машине в сторону грозы, фотография в боковом зеркале отразила бы свет в прошлом, тьму в грядущем.

Анеле вручила мне белую простыню.

– Можете надеть это? – сказала она. – Только это. Обмотайте ее вокруг тела, как вам удобнее.

Она повернулась и принялась устанавливать камеру.

– Расскажите о брауни, – попросила она.

– О, – ответила я, – брауни – это маленькие девочки. Детсадовского возраста. В сказках брауни – волшебные человечки, домовики, они живут в доме и помогают хозяевам, а те их чем-то отдаривают. И есть сказка о непослушных брате с сестрой, которые все время хотели играть и не помогали отцу прибираться в доме.

Я расстегнула блузку, расцепила крючки бюстгальтера.

– И тогда бабушка велела им посоветоваться со старой совой, живущей поблизости, узнать у нее об этих человечках. Фактически она велела обоим детям, но только девочка отправилась искать сову…

Я плотно обернула простыню вокруг груди, как застенчивая любовница в телешоу, демонстрируемом непоздним вечером.

– Готово, – сообщила я.

Анеле повернулась ко мне. Подошла и принялась колдовать над моими волосами.

– Нашла она сову?

Я слегка нахмурилась, но Анеле уже мазала мне губы помадой, округлой, как подушечка большого пальца.

– Да, – ответила я. – Нашла. И сова загадала ей загадку – найти брауни.

– Черт побери, – пробормотала Анеле. Она обводила очертания моего рта, палец скользил по косметическому воску. – Извините, я вышла за край губы. – Она снова принялась накладывать помаду. – И в чем суть этой загадки?

Земля ушла у меня из-под ног, на краткий миг мне почудилось, будто дальняя молния дотянулась и пронзила меня, как перст божий.

– Не помню, – прошептала я.

Анеле оторвала взгляд от моего рта, долго пристально всматривалась в меня, а потом завинтила тюбик.

– Вы очень красивая, – сказала она, и трудно было понять, восхищение звучит в ее голосе или всего лишь желание подбодрить.

Она усадила меня на стул и вернулась к камере. Кожа блестела от жары, как стекло, комар прожужжал мимо уха и укусил меня прежде, чем я успела отмахнуться. Впервые я заметила камеру – должно быть, Анеле установила ее, пока я переодевалась. Вид старомодный: похоже, Анеле должна будет наклониться, накрыть голову тяжелой материей и нажать кнопку на конце шнура, чтобы получить снимок. Не думала, что такие аппараты еще существуют.

Она поймала мой взгляд.

– Это крупноформатная камера. Негатив размером с ладонь.

Она приподняла мне подбородок.

– А теперь, – сказала она, – мне вот что от вас нужно: опрокиньтесь.

– Простите? – спросила я. По костям стула прокатился гром. Этой детали в ее изначальной просьбе не было, я точно помнила.

– Нужно, чтобы вы свалились со стула, – пояснила она, – и как приземлитесь, в той позе и замрите. Глаза не закрывайте и не двигайтесь.

– Я…

– Чем скорее мы сделаем это, тем меньше вероятность промокнуть под дождем, – перебила она твердо и дружелюбно, широко улыбнулась и скрылась под капюшоном камеры.

Я медлила. Смотрела вниз, себе под ноги. Трава лоснилась в лучах заката, но я различала и камни, и грязь. Не хотелось удариться о камни. По правде говоря, и вымазаться в грязи тоже не хотелось.

Анеле выглянула из-под капюшона.

– Все в порядке? – поинтересовалась она.

Я посмотрела на ее лицо, потом снова на землю. И опрокинулась.

Несколько сюрпризов одновременно. Прежде всего, земля оказалась не такой твердой, как я боялась – она поддалась, как суглинок. Солнце, скрытое прежде телом Анеле, теперь проступило и сверкало промеж ее ног, как некая мифическая мольба. Я услышала сухой щелчок шторок, звук кусачего насекомого. Потом молния расколола небо, грянула над отелем вдали. Столько предзнаменований. Мне стало до странности уютно там, на земле, я часами могла так лежать, слушая цикад и наблюдая метаморфозы, а затем исчезновение света.

А потом Анеле опустилась рядом со мной на колени и помогла мне сесть.

– Надо бежать, надо бежать! – повторяла она, и, если я и чувствовала гнев или отчужденность, все отступило перед этим ребяческим натиском. Она кинула мне мою одежду, спрятала камеру.

Последние следы дневной жары пропали, словно их засосало в слив, и на смену им явился холод надвигающегося дождя. Анеле бросилась бежать, я за ней, прижимая одежду к груди, влача по земле простыню. Я чувствовала себя легкой, воздушной. Я смеялась и не оглядывалась, чтобы посмотреть на небо, но представляла его себе так отчетливо, словно оглянулась: тучи надвигались на нас, как мужчины в баре, окружая, а мы, смеясь, вместе, прочь. Тут я услышала дождь, звук рвущейся материи, а через несколько мгновений мы уже очутились на крыльце. Когда я обернулась, дальние деревья, небо и даже наши машины были смыты с картины проливным дождем. Я промокла насквозь. Простыня стала грязной, неприятной, она полупросвечивала, облепив меня, словно презерватив. Я чувствовала восторг. Счастье, какого не знала уже много месяцев. Может быть, лет.

Такова дружба? Так должно все сложиться? Чувствовалось так: я экстатично плюхнулась в счастье, все казалось хорошо и правильно. Анеле – красавица и почти не запыхалась. Она улыбнулась мне.

– Спасибо за помощь, – поблагодарила она и скрылась в отеле.

Роман мой продвигался. Я обнаружила, что карточки меня сковывали, и теперь склонилась над клавиатурой и писала, писала, пока не выходила из транса. Иногда я устраивалась на веранде и давала воображаемое интервью Национальному государственному радио.

– Когда я пишу, я как будто нахожусь под гипнозом, – сообщила я Терри Гросс[16].

– В тот момент я поняла, что все переменится, – сказала я Айре Глассу[17].

– Маринады и креветки, – говорила я Линн Россетто Каспер[18].

Я встречалась с другими постояльцами за завтраком – иногда. Однажды утром Диего рассказывал мне о светских мероприятиях предыдущего дня, которыми я пожертвовала ради светских мероприятий Люсиль незадолго до кульминации моего романа, и при этом произнес странное слово: колонизаторы.

– Колонизаторы? – повторила я.

– Мы – колония творцов, – пояснил он. – Значит, колонизаторы, верно? Вроде Колумба.

Он допил апельсиновый сок и встал из-за стола.

Наверное, он пошутил, но я пришла в ужас. «Постоялец» – такое многозначное, такое подходящее слово, зонтик, с которым я согласна была не расставаться изо дня в день. А теперь рядом со мной уселось слово «колонизатор», обнажило зубы. Что мы колонизируем? Пространство друг друга? Природу? Каждый – свой собственный разум? Последнее предположение в особенности меня встревожило, хотя оно не так уж отличалось от моей теории: нам позволено быть постояльцами в собственном разуме. Слово «постоялец» предполагало, что в мозг приоткрыта дверца, можно зайти заглянуть, и, когда входишь, обнаруживаешь там разные предметы, о которых прежде позабыл. «Я это помню!» – скажешь, взяв в руки маленькую деревянную лягушку, тряпичную куклу без лица или книжку с картинками, перелистнешь страницы, и вернутся давние впечатления – вот мухомор, одного сегмента не хватает в шляпке, вот груда залитых светом осенних листьев, вот летний ветер колышет молочай. И напротив, «колонизатор» звучит чудовищно, как будто ты выбил ногой дверь в свой разум и застал внутри чужое семейство за ужином.

Теперь за работой я чувствовала, как странно проникать в собственные глубины. Вдруг и я в самом деле захватчик, несущий с собой ложь и зараженные оспой одеяла? Какие секреты, какие тайны лежали там неприкосновенно?

И все еще держалась слабость. Я решила, что когда-то умерла в этой комнате, со всеми ее шторами и шнурками, а та я, которая день за днем склонялась над клавиатурой, была привидением, цепляющимся за свою работу вопреки пустяковым обстоятельствам мирской суеты.

Меня разбудил стон. Я стояла у подножия лестницы, босиком, в пижаме. Развязавшийся узел волос бессильно обвис на затылке. Я отметила деревянные панели коридора, лунный свет, струившийся из окон по обе стороны от двери. Я много лет не ходила во сне, и вот она я, на ногах и не в постели.

Я услышала это снова. Я слышала такие звуки раньше, в детстве, когда наша кошка съела целую буханку хлеба. Это был звук сокрушения о собственном обжорстве, оплакивания нарушенной меры. Мои стопы беззвучно скользнули по паркетному полу.

В коридоре полумрак. Лунный свет проходил сквозь окно, ложась тремя косыми серебряными полосами на панели стены. Дойдя до конца коридора, я спустилась по ступенькам и последовала за звуком в сторону столовой. От двери я увидела Диего, распростертого навзничь на столе. Его бедра оседлала Лидия, ночная рубашка – пена морская – задралась к ее бедрам. На меня смотрели ее подошвы, темные от грязи.

Лидия извивалась, и я заметила пятна лунного света, появлявшиеся под ней и исчезавшие, рассеченные надвое темнотой. Мой разум сонно повернулся раз, другой, как будто двигатель не хотел включаться, а потом ожил. Диего ухватил ее за бедра, подтянул к себе, потом оттолкнул. Ритм естественный, как рябь на воде от ветра.

Меня они не замечали. Лидия смотрела в другую сторону, а Диего плотно зажмурился, словно, открыв глаза, упустил бы часть удовольствия.

Лунный свет был избыточен, выделял немыслимые детали: его гладкость, прозрачную ткань, окружавшую ее плоть, словно аура. Я знала, что должна стронуться с места, вернуться в свою спальню, стереть вздымающуюся волну наслаждения и страха, а потом заснуть – но не могла. Их движения продолжались бесконечно и не приближались к кульминации, застряли в невероятной устойчивости ритма.

Спустя какое-то время я на том их и оставила. Вернувшись в комнату, потрогала себя – как давно не трогала! – мой разум был путаницей электрических разрядов. Я думала о своей жене, о темных пятнах ее сосков, как ее рот раскрывается и ленточки звука выходят, клубясь.

Наутро вернулся туман. Я проснулась, а он заглядывает в открытое окно, словно заботливый призрак, желающий о чем-то предупредить. Я захлопнула окно с такой силой, что задребезжала рама. То, что я видела ночью, оставило меня в растерянности. Сказать им? Попросить соблюдать осторожность? Или же это моя проблема, что я невольно стала наблюдательницей, а их это никак не задевает? На кухне Лидия варила кофе, но я избегала встречаться с ней взглядом.

В студии я изо всех сил старалась сосредоточиться. Вышла на балкон и попыталась разглядеть озеро, но не смогла. Измученная непогодой, прилегла на пол. В этом ракурсе комната выглядела иначе, радикально иначе. Я почувствовала, как меня притягивает к потолку сила, равная гравитации, но противонаправленная, и оттуда я смогла разглядеть потайные места под мебелью: мышиное гнездо, чужую визитку, одинокую белую, как кость, пуговицу, стоявшую на ребре.

В который уже раз я припомнила концепцию Виктора Шкловского – остранение: когда мы приближаемся вплотную и рассматриваем что-то очень медленно, это что-то начинает мерцать, меняться, приобретает новые смыслы. Когда я впервые пережила это ощущение, я была слишком мала, чтобы осознать его, и тем более слишком мала, чтобы справиться в учебнике. В первый раз – я лежала на полу, изучая металлическую и резиновую ножку нашего холодильника, намотавшуюся на нее пыль и человеческие волосы, и с этого обзорного пункта начали меняться все предметы. Ножка, прежде незначительная, одна из четырех и так далее, внезапно стала всем: храбрым маленьким домиком у подножия огромной горы, откуда можно было разглядеть крошечный завиток дыма и подсвеченные окна, домиком, из которого в урочный час выйдет герой сюжета. Каждая царапина на этой ножке стала балконом или дверью. Мусор под холодильником стал суровым и диким ландшафтом, простор кухонной плитки – осажденным королевством, ждущим спасителя. Так мама и застала меня: я таращилась на ножку холодильника столь пристально, что глаза немного скосились, тело свернулось, губы почти незаметно шевелились. Второй раз не стоит излагать подробно, хотя именно из-за него дочь миссис З. перевели из нашей английской группы в другую, а к третьему разу – тогда я уже была взрослой – я научилась понимать, чтó именно я делаю, и стала делать это более осознанно. Этот процесс был полезен для моего творчества – я даже думаю, что мой талант, какой уж есть, происходит не от музы или творческого духа, а от моей способности манипулировать пропорциями и временем – но отношения эта способность весьма затрудняет. Как мне удалось обзавестись женой – для меня до сих пор загадка.

Я закончила дневную порцию, когда уже давно стемнело. Полуденная жара выжгла туман, и теперь все было ясно, отчетливо. Приближалось полнолуние, луна отражалась в озере, в волнах, нагнанных ветром. Я двинулась в путь меж деревьев, под ногами хрустели камни. Все сияло тонким серебристым светом. Я воображала себя кошкой, ночное видение обнаруживало то, что иначе осталось бы в тайне. Отель манил огнями вдали – маяк, зовущий меня домой.

Вдруг жидкая тень выплеснулась передо мной на тропу – темнее тьмы. Я попыталась глядеть мимо нее. Если доберусь до скамьи, выйду и по ту сторону деревьев. Но плоская тьма леса, который еще предстоит пересечь – вот где ужас. Я плотнее прижала сумку к себе.

Дура ты, дура, говорила я себе. Слишком много читала, и твой разум слишком туго закручен. Тонула в собственной памяти. Твоей жене стало бы за тебя стыдно, если бы она узнала, как далеко тебя занесло.

Но я не могла оторвать взгляд от скамьи. Ее белизна претерпела метаморфозу, словно это уже не крашеное дерево, а кость. Словно тысячу лет назад какое-то чудище выбралось из озера и умерло на этом самом месте, заранее зная, что я приду сюда. Вокруг меня качались на ветру черные кусты, а шипов я не видела, пока не коснулась одного из них – он впился мне в указательный палец, и я посасывала ранку, продолжая идти. Возможно, это кровавое жертвоприношение сдержало то, что таилось поблизости. Я сосала, сосала палец, и вдруг, по ту сторону теней, воскрес лунный свет. Я не оглядывалась.

–

Однажды вечером, за ужином, Анеле предложила собраться и поделиться, кто чем занят. Я смутилась, но все остальные проявили энтузиазм.

– После ужина? – уточнила Лидия.

Я гоняла кусочки цыпленка по тарелке и надеялась, кто-то заметит мое неудовольствие, но никто не обратил внимания.

Итак, завершив трапезу, мы посмотрели рисунки Диего, картины безотрадного будущего, где правят жадные до знания зомби. Затем Художница отвела нас в свою студию, но ничего не объяснила про свою работу. Стены от пола до потолка были покрыты крохотными квадратными холстами с одним и тем же тревожным красным узором, изящно выведенным на каждом из них. Узор был похож на отпечаток ладони, только с лишним пальцем и слишком маленький для человека. Мне не хватило духу разглядеть эти отпечатки вблизи – в самом ли деле они идентичны, как казалось с виду.

Когда мы добрались до студии Бенджамина, он подметал, расчищая место, где нам встать.

– Осторожно, – предупредил он, – на полу стекло.

Я встала у стены. Скульптуры Бенджамина были массивными, созданными из глины, битой керамики и оконного стекла. По большей части мифические существа, но была и красивая фигура обнаженного мужчины с зазубренным осколком стекла между ног.

– Я его зову «Уильям», – пояснил Бенджамин, перехватив мой взгляд.

В студии Анеле нас ждали фотографии.

– Это моя новая серия, «Художники», – сказала она.

Каждый подошел к собственному портрету, впился в него взглядом, прежде чем рассматривать соседние. Лидия засмеялась, будто вспомнив радостный сон из детства:

– Мне так нравится, – промурлыкала она. – Они позируют и вместе с тем не позируют.

Все фотографии были сделаны в разных уголках нашей территории. Бенджамин лежал возле озера, грязный, замотанный испачканными полосами ткани, неподвижный, как муха в шелковых нитях. Глаза его были открыты и обращены к небу, но остекленели, и в них отразилась одинокая птица. Диего съежился у подножия парадного входа в отель, неуклюже растопырив конечности; зрачки расширились, темная радужка набухла. Лидия – она стояла на верхушке пня, сунув голову в петлю и подавшись вперед, руки распростерты, на лице безмятежная улыбка. Ну и мое фото.

Анеле подошла ко мне.

– Что скажете? – спросила она.

Я не слишком отчетливо помнила тот день – события, предшествовавшие стремительному пробегу через лужайку, расплывались, словно акварель, – но тут я выглядела полностью, безвозвратно умершей. Тело мое скорчилось, как тело Диего, как будто я чинно сидела на стуле, а потом мне выстрелили в сердце. Виднелись некоторые из моих повязок. Грудь выскользнула из-под простыни – как это случилось, я не помнила – а в глазах не было ничего. Или хуже – там было ничто. Не отсутствие чего-то, а утверждение отсутствия. Я словно видела прообраз собственной смерти или ужасное, давно забытое воспоминание.

Композиция, как и у всех остальных, была идеальной. Прекрасные насыщенные цвета.

Я не знала, что ей сказать. Что она прекрасно знает – она предала мое доверие, наш дивный совместный день погублен? Что меня выставили напоказ в том виде, в каком я не намеревалась предстать, и что ей следовало бы стыдиться этого, а она явно не стыдится? Я не могла смотреть ей в глаза. Я поплелась следом, когда все пошли в студию Лидии, где она сыграла нам какую-то мелодию, ошеломительно красивую песню из нескольких частей, вызывавшую образ испуганной девушки. Сначала ее изгоняют из усадьбы, потом она блуждает в лесу и чуть не погибает на берегу разлившейся реки, а под конец превращается в ястреба. Затем Лидия продекламировала стихотворную часть своего проекта: молодая женщина плыла в космосе, размышляя о планетах и своей жизни до несчастного случая, сбившего ее с орбиты.

Когда настал мой черед, я сухо прочла короткий отрывок – сцену, в которой Люсиль отвергает подарок своей старой учительницы музыки. А затем вламывается в дом к учительнице, чтобы забрать эту вещь.

– «Стоя перед пылающей преисподней, – завершила я, – Люсиль осознала два ужасных факта: ее детство было катастрофически одиноким, а старость, если такое мыслимо, будет еще хуже».

Все вежливо похлопали и поднялись. Мы вернулись к столу и открыли несколько бутылок вина. Лидия до краев наполнила мой бокал.

– Вас никогда не тревожит мысль, что вы – сумасшедшая на чердаке?[19] – спросила она.

– Что? – переспросила я.

– Вы не боитесь писать о сумасшедшей на чердаке?

– Боюсь, я вас не совсем понимаю.

– Ну, знаете, старый мотив. Героиня – женщина и совершенно чокнутая. Давний сюжетный ход, надоедливый, регрессивный и – в общем, избитый. – Тут она взмахнула рукой так энергично, что несколько капель красного оросили скатерть. – Вы согласны? А сумасшедшая лесбиянка – разве не такой же стереотип? Вы когда-нибудь об этом задумывались? То есть я-то не лесбиянка, я просто спрашиваю.

Мгновение тишины. Все пристально изучали свои бокалы, Диего даже палец в вино обмакнул и снял с поверхности вина какую-то невидимую соринку.

– Она не сумасшедшая, не чокнутая, – ответила я наконец. – Она просто… просто нервная.

– Я в жизни не встречала таких, – сказала Лидия.

– Она – это я, – пояснила я. – Более-менее. Просто она в основном живет в своей голове.

Лидия пожала плечами:

– Так не пишите о себе.

– Мужчинам позволено писать завуалированные автобиографии, а я этого делать не смею? А если напишу, так это раздутое эго?

– Творческому человеку, – вмешался Диего, меняя тему, – нужно большое эго – и нужно все в него вложить.

Анеле покачала головой:

– Нужно усердно работать. А от эго – одни проблемы.

– Но без эго ваше творчество останется дневниковыми заметками, – настаивал Диего. – А картины – почеркушками. Эго требует от нас делать нечто достаточно значительное, чтобы нам давали денег на дальнейшую работу. – Он обвел рукой территорию отеля. – Требует творить что-то настолько значительное, чтобы это опубликовали или предъявили миру.

Художница нахмурилась и сказала что-то, чего я, конечно же, не разобрала. Все отпили большие глотки вина.

В ту ночь я слышала, как Лидия прошла мимо моей комнаты. Сквозь щель приоткрытой двери я видела, как шаркают по паркету ее ноги. Она сбросила ночную рубашку в коридоре, и, когда поворачивала к комнате Диего, ее нагота сверкнула, словно выхваченный из ножен меч.

Я почувствовала, как что-то странное прошло сквозь мое тело. Однажды, в детстве, гостя у дедушки, я спугнула в траве ужа, и он спрятался в стоявшей поблизости поленнице так стремительно, что мускулистое тело на миг взметнулось и оцепенело, прежде чем утекло во тьму. Вот и сейчас я почувствовала то же самое – как будто ныряю куда-то столь проворно, что тело не слушается меня. Я заползла обратно под одеяло и увидела сон.

Во сне я сидела напротив жены, обнаженной и завернутой в прозрачную ткань. В руках у нее был блокнот, и она вела по нему карандашом, как будто отмечая пункты в списке.

– Где ты? – спросила она.

– В Глотке Дьявола, – ответила я.

– Что ты делаешь?

– Иду через лес с корзиной.

– Что в корзине?

Я глянула: вот они, четыре красивых шара.

– Два яйца, – сосчитала я, – и две смоквы.

– Точно?

Я не стала проверять, опасаясь, что содержимое корзины изменится.

– Да.

– А что означает «идти через лес»?

– Не знаю.

– А что означает «идти через лес»?

– Не уверена.

– А что означает «идти через лес»?

– Не могу сказать.

– А что означает «идти через лес»?

– Я не помню.

Я проснулась, так и не ответив на этот вопрос.

Сыпь вернулась. Еще обильнее. Распространилась на живот. На подмышки. Созревали крупные гнойники с перегородками внутри, так что, когда я протыкала их, они рушились по частям, как храм, из которого опрометью бежит какой-нибудь Индиана Джонс. Я слышала их содержимое. Они лопались, как карамель-шипучка, звук был отчетливо слышен. Мне припомнилось из школьной программы астрономии, что стареющие звезды напоследок раздуваются, перед тем как схлопнуться и взрывом породить сверхновую. Сверхновая звезда – вот как это ощущалось. Как будто моя солнечная система умирала. Некоторое время я отмокала в ванной.

В тот же день я открыла дверцу в свой разум и припомнила несколько эпизодов из герлскаутской поры. Вспомнила, как уронила обжаренную зефирку в грязь рядом с костром и все равно ее съела, горелый сахар и песок одинаково скрипели на зубах. Вспомнила, как делилась со сверстницами перечнем интересных заученных наизусть фактов: почти все белые собаки тугоухи; нельзя будить лунатиков, но можно осторожно проводить их спящие формы в постель; кешью – родственник ядовитого сумаха. Помню, как съела все печенье, которое наша вожатая спрятала на дне пластикового контейнера для еды, а когда она спросила, кто это сделал, не призналась. Помню во всех подробностях, как заболела там и спала днем на раскладушке под пение птиц и дальние крики девочек. Мысль о событиях, происходящих без моего там присутствия – совместных приключениях, совместном удовольствии, из которого я оказалась временно исключена – причиняла страдание беспредельное. Я уговорила себя, что уже выздоровела, и поднялась, но, когда встала, голова закружилась, и я рухнула вновь на туго натянутую ткань. Словно я была второстепенным персонажем в чьей-то пьесе и сюжет вынуждал меня оставаться в том же месте, как бы я ни противилась. Возможно, это как раз и удручало меня.

Здесь, в Глотке Дьявола, все шло наперекосяк. Мне обрыдла собственная склонность драматизировать, и я попыталась воображать нечто противоположное тому, что на самом деле чувствовала: якобы моя существенная боль не так уж и существенна. Якобы я ничто перед малейшей малостью, сложными комедиями и трагедиями насекомых. Перед танцем атомов. Нейтрино, пролагающим себе путь сквозь земной шар.

Чтобы отвлечься от переживаний, я отправилась обследовать озеро. Вышла из своей студии и зашагала туда, где видела прежде каноэ. Его там не было больше. Зато я узнала ритм воды и изгиб берега за этой бухтой. Я шла вдоль него еще с полчаса, присматриваясь к камушкам и песку, обламывая ветки, нарушавшие абрис леса. Наконец я дошла до маленькой пристани – там лодок тоже не было. Но я прямо-таки чувствовала прикосновение грубо обтесанного дерева к бедрам, сзади, и деревья тут слегка расступились, к стволу одного из них была привязана тонкая красная ленточка. Тропа.

Я двинулась дальше по тропе. Точно знала – тот самый путь. Еще не дойдя до очередного поворота, я вспоминала этот поворот, но как будто в прошлый раз проходила его с другой стороны. Выходила ли я на лодке на озеро? Или только сидела на причале? А рядом со мной – кто был рядом со мной?

Взвизгнуло какое-то животное, я замерла. То был крик страдания, страха или совокупления, и он был объективно ужасен. Куница-рыболов? Медведь?

Но нет – под деревом стояла маленькая девочка, лет пяти-шести, не более. Глаза у нее были широко раскрыты и влажны, как будто она плакала и перестала, когда услышала мои шаги, шлепающие по лесной почве. Шорты с гольфами до колен, кеды, а на ярко-зеленой толстовке объемными мультяшными буквами выведено: ДА, Я МОГУ ПРОДАТЬ БОЛЬШЕ ВСЕХ ПЕЧЕНЬЯ[20].

– Привет, – сказала я. – Все в порядке?

Она помотала головой.

– Ты заблудилась?

Она кивнула.

Я подошла к ней, показала открытую ладонь.

– Если хочешь, бери меня за руку, и мы пойдем в лагерь. Ты же здесь с герлскаутами, верно?

Она снова кивнула и вложила в мою руку свою – маленькую, мягонькую. Не ожидала, что она так ловко ляжет в мою ладонь. Мы тронулись в путь. Я вспомнила сказку о брауни, которую рассказывала Анеле, и подумала: как удачно, что я набрела на человека, способного вместо меня дать ответ на загадку.

– Можно задать тебе вопрос? – сказала я.

Она кивнула – мрачно и не глядя мне в глаза. Наконец-то родственная душа.

– У брауни есть стишок. Ты его знаешь?

Я почувствовала, как по ее телу пробежала дрожь – и по ее теплой липкой ладошке передалась мне.

– Извини, – проговорила я, – не надо его читать.

Мы пошли дальше. Здесь тропа чересчур заросла – если учесть, что рядом детский лагерь.

– Закружи, поверни, – завела девочка. Голос тонкий, но прочный, словно стальная проволока. Потом она запнулась. Я не подгоняла.

Мы шли дальше, нарушая ритм нашего шага лишь тогда, когда требовалось уклониться от соприкосновения с ядовитым сумахом – там, где солнечный луч попадал на маслянистые листья и они блестели.

– Закружи, поверни, покажи мне гнома, – продолжила она. – Поглядела я в воду – а лицо знакомо.

Она остановилась, и я вспомнила.

– Обернулась – и там была я, – прошептала я.

Чудовищно. Дикая нелепица – неудивительно, что стихотворение стерлось из памяти. Послать ребенка на поиски сказочного гнома и оснастить сказку стихом, из которого следует – если не предположить, что девочка упала в пруд и утонула или заблудилась в ночи – что сама она и была этим сказочным гномом, порабощенным людьми? И ведь не братец, заметьте, именно девочка. Все в этой истории – каждый взрослый, каждое говорящее животное – подозреваемые: либо не заботились о героине, как должно, либо и вовсе толкнули ее на извилистый путь навстречу беде.

– Я поняла, – сказала я девочке.

Тропа стала шире, и почти сразу мы очутились на краю лагеря. В стороне большие, военного вида палатки окружали почерневшее кострище. Рядом под синим брезентом лежал запас дров. Слева низкое и широкое строение, а перед ним девочки-подростки хлопотали у складных столов. Вокруг них, словно дым, клубились звуки – разговор, клацание приборов, удар черпака о кастрюлю, скрип скамеек, воющий смех. Одна из них – гибкая, загорелая, в мешковатой футболке с изображением медведя – ринулась нам навстречу, когда мы вышли из-под деревьев.

– Эмили! – выпалила она. – Как же ты…

– Она бродила в лесу, – перебила я, ожидая, что меня спросят, кто я, откуда. Но никаких вопросов.

Девочка слегка склонила голову набок, и что-то более взрослое проступило в ее чертах, что-то сухое, корректное. Возможно, она думала, что сейчас я спрошу, где старшие, но, хотя ни одного взрослого поблизости не было видно, я не задала этот вопрос. Если бы вся цивилизация исчезла в мгновение ока, эти девчушки продолжали бы возиться со столовыми приборами и костром, аптечками и рассказами, не беспокоясь о том, куда подевались взрослые.

– Спасибо, что привели ее, – проговорила она и взяла Эмили за руку.

– Вы все кажетесь очень счастливыми, – заметила я. – Очень довольными.

Девочка слегка улыбнулась, не высказанная вслух шутка мерцала у нее в зрачках.

– Спасибо за разговор, – поблагодарила я Эмили.

Та моргнула и побежала к скамейкам, где, перебивая друг друга, приветствовали ее голоса других девочек.

– До свидания, – попрощалась я с девочкой постарше и пошла обратно в лес.

Свет успел перемениться к тому времени, как я вынырнула по другую сторону. Я сняла обувь и подошла к краю воды, потом вступила в нее. Она плеснула, омыла мне ноги.

– Закружи, поверни, – бормотала я, медленно шагая по камешкам, впивавшимся в мягкие подошвы. – Покажи мне гнома. Поглядела я в воду…

Когда я наклонилась в поисках собственного лица, то не увидела ничего, кроме неба.

В первый день августа, открыв дверь студии, я обнаружила на ступеньках нижнюю половину мертвой крольчихи. За спиной у меня курсор мигал на середине полунаписанной фразы: «Люсиль не знала, что там, за дверью, но, чем бы это ни оказалось, оно непременно должно было раскрыть…»

Я опустилась на колени перед несчастной зверюшкой. Ветер ерошил ее мех, задние лапы обмякли, словно во сне. Обнаженные органы переливались карамелью, а пахло от нее медью.

– Прости, – шепнула я, – ты заслуживала лучшего, чем вот это.

Собравшись с духом, я подхватила останки посудным полотенцем и отнесла в столовую отеля, где Лидия, Диего и Бенджамин посиживали с кружками, смеялись. Выложила сверток на стол.

– Что это? – промурлыкала игриво Лидия, отгибая краешек. Задохнулась, вскочила со стула, грудь ее содрогнулась от рвотных спазмов.

– Что… – начал Диего. Подался ближе. – Господи!

– Она свихнулась, к чертям собачьим! – взвыла Лидия.

– Я нашла это, – сказала я. – У входа в студию.

– Наверное, сова или еще кто-то, – предположил Бенджамин. – Я их тут видел.

Лидия сплюнула:

– Ну всё, с меня хватит. Ты ненормальная! Ненормальная! Ходишь тут, бормочешь, таращишься. Да что с тобой? Постыдилась бы!

Я шагнула к ней.

– Это мое право – быть постоялицей собственного разума. Это мое право, – заговорила я. – Мое право – оставаться неприветливой, такой, что со мной не захотят иметь дело. Ты себя-то слышишь? То ненормально, сё ненормально, все у тебя ненормально. Какой мерой меряешь? Быть ненормальной – как ты твердишь – тоже мое право. И я этого не стыжусь. Много разных чувств я испытала в жизни, а стыда среди них не было.

Громкость собственного голоса вынуждала меня приподняться на цыпочки. Не помню, чтобы я в жизни так орала.

– Думаешь, я тебе что-то должна? Оттого что нас случайным образом соединили в этом проекте, заверяю тебя, не возникает никакая связь между нами. Ни перед кем в жизни не было у меня меньше обязательств, чем перед тобой, агрессивно-заурядная ты баба!

Лидия расплакалась. Бенджамин ухватил меня за плечи и силой вывел в холл.

– Что с вами? – спросил он.

Я попыталась ответить, но голова словно тысячу фунтов весила. Я наклонилась к нему, уткнулась черепом в его рубашку.

– Мне так скверно, – призналась я.

– Может, вам надо просто пойти поработать у себя в студии. Или поспать. Или еще что-то.

Я почувствовала, как из носа выползает слизь. Утерла рукой.

– Выглядите ужасно, – заметил он. Наверное, вид у меня после этих слов сделался испуганный, так что Бенджамин поспешил исправиться: – Выглядите встревоженной. Вас что-то тревожит?

– Наверное, да, – ответила я.

– Давно ли вы получали весточку от жены?

Я прикрыла глаза. Столько писем, отправленных в пустоту. И ни одного письма для меня.

– Вы тут самый добрый, – сказала я ему.

Сидя в ту ночь на крыльце студии, я размышляла о крольчихе. Размышляла о комочках меха, которые ветер нес по лесу, о темном отверстии в туловище. Вращала воду в бокале для вина.

Много лет назад – в ночь после того, как я на причале поцеловала в губы рослую дочку миссис З. и почувствовала, как что-то распускается во мне, как ипомея – я проснулась в темноте.

Откуда мне было знать, что она не разделяет мой восторг? Откуда мне было знать, что ей было всего лишь любопытно – а потом стало страшно? Это было похоже на пробуждение в гостевой спальне у бабушки или у кого-то на цокольном этаже, в окружении сонных одноклассников. Только, в отличие от таких пробуждений, когда за растерянностью сразу следовало дремотное узнавание каникул или ночевки в гостях, на этот раз дезориентация сама собой не рассеялась. Ведь спать я легла, опьяненная наслаждением, укуталась в теплый кокон одеяла, слышала сухие дребезжащие перешептывания девочек в той же лесной избушке, успокоительные, как прибой. А проснулась – стоя, замерзшая, в окружении той темноты, о какой мечтают томящиеся бессонницей: глубокого, поглощающего забытья.

Откуда мне было знать, что они подглядели?

Меня окружало не отсутствие звука, но звучание отсутствия, чувственная, давящая на барабанные перепонки тишина. Потом порыв ветра тронул ветви деревьев, раздался стон, колышущийся шепот листьев. Я задрожала. Хотела глянуть вверх, найти Луну, звезды или что-то, что подскажет мне, куда я попала – но страх оцепенил меня.

Откуда мне было знать, что они увели мое доверчивое бродящее во сне тело из хижины в лес? Что они затаились в шаге от меня, следили, как моя форма застыла на росчисти, кружит медленно в черноте, словно сбившийся с орбиты спутник?

Мое тело замерзло так, что казалось, по краям оно исчезает, размывается моя береговая линия. Полная противоположность наслаждению, которое разогнало по телу кровь, согрело его, как водится у млекопитающих. Но тут я была – всего лишь кожа, потом всего лишь мышцы, потом всего лишь кости. Я чувствовала, как позвоночник проникает в череп, каждый позвонок цок-цок-цок, словно вагонетка, медленно взбирающаяся на первый изгиб «русских горок». А потом остался повисший в пустоте мозг, а потом я – сознание, плывущее в космосе, беззащитное, как пузырь. А потом я – ничто.

Тогда я поняла. Только тогда увидела кристальный абрис моего прошлого и будущего, постигла то, что надо мной (бесчисленные звезды, неизмеримое пространство), и то, что подо мной (мили бессмысленной грязи и камней). Поняла, что знание – сокрушает, стирает, пожирает, что обладающий им обречен на великую благодарность и великое же страдание. Я – кроха, провалившаяся в какую-то трещину равнодушной вселенной. Но теперь я знала.

Я услышала легкий смех – крещендо – бегущие шаги. Хотела воззвать к ним: «Я вижу вас, подруги, я знаю – вы здесь. Эта развеселая проделка сделает меня сильнее, и за это я, конечно, благодарна вам, подруги – подруги?» – но вырвалось лишь скомканное восклицание, полустон.

Кто-то прорвался сквозь лесную поросль, приближаясь ко мне. Это не девочка, это не зверь, это что-то от обоих миров. Я вернулась в себя и заорала.

Я орала, орала, и когда вожатые прибежали – лучи фонарей метались в темноте, как обезумевшие светлячки – одна из них попыталась удержать меня, чтобы я не пугала других девочек, и ладонью зажала расщелину моего рта. Я билась с ней, как дикое животное, взрыв брыкающихся конечностей. Потом я обмякла. Они понесли меня обратно в хижину, и, хотя мои занемевшие члены едва ощущали прикосновения их рук, я все же была благодарна за помощь.

Наутро вожатые сказали мне, что я во сне убрела глубоко в лес. Они оставили меня отдыхать, а когда я снова проснулась, лихорадка завладела мной. Так жестоко было пробуждение, что оно спровоцировало иммунную реакцию, мобилизацию антител, которые сражались с новой информацией, словно войско в средневековой битве. Я лежала, воображая сценарий разговора, который они все вели, пока я уходила все глубже и глубже в лес. Я спала, и мне снилась полная комната сов, которые отрыгивали на пол погадки, а внутри погадок – кроличьи черепа. Я проснулась, заметила длинные царапины на обеих руках. Ветки деревьев? Собственные ногти? Никто не объяснил мне.

Однажды, проснувшись, я увидела в дверях чье-то тело, подсвеченное мягким осенним сиянием.

– Прости, – сказала она. – Ты заслуживала лучшего, чем это. Лучшего, чем…

За ее спиной послышалось бормотание, и дверь захлопнулось. Потом взрослые посовещались в соседней комнате о моей «ситуации» и пришли к выводу, что я еще не готова к жизни в лагере, во всяком случае, в этом году.

На следующий день миссис З. рано утром повезла меня вниз с горы, в родительский дом. Там я много дней засыпала и просыпалась, настаивая на том, чтобы проделывать это в спальном мешке на полу моей комнаты. А когда температура упала, я подтащила свое трясущееся тело к туалетному столику, заглянула в зеркало и впервые увидела, кого искала.

Выйдя к ужину в столовую, я заметила, что Лидии нет. Для нее даже не положили прибор.

– Где Лидия? – спросила я.

Анеле нахмурилась.

– Уехала, – ответила она.

– Уехала?

Анеле старалась быть доброй, это я видела.

– Наверное, она устала, приболела немного, вот и уехала раньше срока. Вернулась в Бруклин.

– И расстроилась, – добавил Диего. – Она сильно расстроилась. Из-за кролика.

Художница резала кусок мяса, настолько недожаренный, что мне бы показалось небезопасным его есть.

– Ладно, – проговорила она, голос горловой, внятный. – На такое, я думаю, способен не каждый.

Мой бокал опрокинулся, хотя я не помнила, в какой момент он накренился. Пятно расползалось прочь от меня, предсказуемо похожее на кровь.

– Что вы сказали? – спросила я Художницу.

Она оторвала взгляд от вилки, на которой висел кусок говядины, капая кровью в ее тарелку.

– Я сказала: «На такое, я думаю, способен не каждый».

Первая фраза из ее уст, которая задержалась в моем разуме, как полагается речи. Она сунула мясо промеж своих губ, вглубь, начала жевать. Я слышала сокрушающую, рвущую мощь ее челюстей так отчетливо, словно она перегрызала мне горло. Холод пробежал по моей спине пониже лопаток, словно вновь надвигалась лихорадка.

– Это – это откуда-то? – спросила я. – Эта мысль? Из шоу или…

Она положила вилку на тарелку и проглотила еду.

– Нет. Вы меня в чем-то обвиняете?

– Нет, я только…

Лица вокруг смущенно хмурились, лоснились тревогой. Я встала, отодвинулась от стола. Когда я со скрежетом подтолкнула стул на место, всех передернуло.

– Не бойтесь, – сказала я им. – Уже нет. Больше нет.

Я выскочила из комнаты, за дверь отеля, скатилась по ступенькам, упала на землю, вскочила. За моей спиной сбегал по ступенькам Бенджамин.

– Стойте! – кричал он. – Вернитесь! Дайте я…

Я повернулась и помчалась к деревьям.

В царстве разума и здравого смысла казалось логичным, чтобы что-то имело смысл безо всякой разумной причины (естественный порядок вещей) или не имело смысла по какой-то разумной причине (продуманный узор обмана), но казалось извращением, чтобы что-то не имело смысла безо всякой на то причины. Что если ты колонизируешь собственный разум, а когда войдешь внутрь, мебель там прибита к потолку? Что если войдешь внутрь и, дотронувшись до мебели, поймешь: это всего лишь картонные макеты, они падают от прикосновения твоих пальцев? Что если войдешь внутрь, а там вовсе нет мебели? Что если войдешь внутрь, а там только ты, сидишь на стуле, перекатываешь яйца и смоквы в корзине, поставив ее на колени, мурлычешь песенку? Что если войдешь внутрь, а там нет ничего совсем, и тут дверь захлопывается и ее запирают снаружи?

Что страшнее: быть запертой вне собственного разума или внутри него?

Что хуже: писать избитый сюжет или быть им? Как насчет – быть даже не одним таким сюжетом?

В последний раз я дошла до своего домика и добавила наконец свое имя к табличке над столом. К… М…, написала я. Постоялица-колонист, колонизирующая постоялица и сумасшедшая на чердаке собственного разума.

Заметки к роману и ноутбук я выбросила в озеро. Когда затих плюшевый плеск воды, я услышала другой звук: смеялись девочки. Или это были всего лишь птицы.

Я уехала прочь из Глотки Дьявола в сумраке раннего утра. Автомобиль дребезжал по дороге, которая в тот первый раз показалась мне такой зеленой, приветливой, и, когда я спускалась с горы, почудилось, будто я отматываю ленту к началу – не к началу этого лета, но к началу своей жизни. Деревья проносились мимо, те самые деревья, которые я видела девочкой, сидя в машине женщины средних лет. Теперь я сама была такой женщиной, но мчалась на предельной скорости, и деревья мелькали так быстро, что подступала тошнота. На заднем сиденье не спала безмятежная дочь, рядом со мной не сидела чужая девочка-подросток, варящаяся в собственном кошмаре. (Не так ли человек становится нежным, уязвимым? В разъедающем ткани маринаде собственного разума, в зыбучих песках умственного попущения?)

Мне надо домой. Домой, к жене, в наш дом в цивилизованном мире, подальше от прочих художников – во всяком случае, от тех художников, кто запирается от внешнего мира. После того как я проехала Й., на обочине показался знак на оранжевых ножках: «Ограничение скорости – 45». Под знаком поджидал водителей темный монитор, он либо предостерегал (мигая), либо поощрял (не мигая). Приближаясь, я ждала, что он отреагирует на мой автомобиль (скорость под шестьдесят), но экран оставался темным. Проносясь мимо, я ощутила нечто странное, как будто горло обволокла тонкая пленка и я не могла вдохнуть. Это ощущение обрушилось так внезапно, что я чуть не слетела с дороги. Прижала пальцы к ямочке горла, где под кожей бился пульс. Учащенный, но на месте. Я, несомненно, жива.

Сколько времени прошло с тех пор, как я покинула наш маленький домик, с тех пор, как я в последний раз видела лицо жены? Что если я оступилась, проскочила мимо срока ее жизни, Рип ван Винклем вылетела из ее времени и этот промах неисправим?

Я нажала на тормоза – и еще раз, – темную дорогу позади меня залил красный свет. В этом свете проступило стадо оленей, перетекавшее по мостовой, глаза взблескивали на каждом шагу.

Два часа спустя я остановилась у тротуара. Люди шли по улице, стояли у себя во дворах, смотрели на меня. Я не могла припомнить, те ли это соседи, что были прежде. Казалось, прошла целая жизнь с тех пор, как я видела эти двери, эти изгороди. Я вышла из машины и приблизилась к нашему дому, где женщина в синем платье стояла на коленях в грязи, шляпа с широкими полями скрывала ее лицо. Моя жена всегда возилась в саду по утрам, прохладный разреженный утренний воздух она считала здоровым и укрепляющим. И платье у нее такое было. И шляпа. Это она? Ее плечи согнулись, сгорбились от возраста – или всего лишь от усталости в браке с такой женщиной, как я?

Подойдя к дорожке, я окликнула ее по имени.

Женщина замерла, вскинула голову, шляпа с полями накренилась. Я ждала, чтобы проступил абрис ее лица – заверил меня, что я все еще нужна, заверил меня, что я все еще здесь.

Знаю, что ты думаешь, читатель. Ты думаешь: откуда эта женщина набралась наглости явиться в наше место, после того как отвратительно опозорилась в этом? Конечно же, она слишком нервная, слишком больная, слишком безумная, чтобы допустить ее есть, спать и работать среди других художников. Или если вы чуточку менее великодушны, то примете меня за клише – жалкое трясущееся существо с дурацкими корнями подростковой травмы прямиком из готического романа.

Но я спрошу вас, читатели: на данный момент, когда вы собираетесь вынести приговор – многих ли вы знавали, кто подлинно встретился с самим собой? Кого-то – наверное, но едва ли многих. А я повидала за свою жизнь немало людей, и как же редко находила тех, кого обрезали до сердцевины – чтобы новые ветки росли здоровее прежних.

Я могу по всей правде сказать вам, что та ночь в лесу была подарком. Многие люди проживают жизнь и умирают, ни разу не столкнувшись с самими собой в темноте. Молитесь, чтобы однажды и вы покружились, обернулись на берегу – склонились у края вод – и смогли причислить себя к счастливцам.

Трудно с другими

После – в голове тишина, равных которой нет.

Пол везет меня домой из больницы в своем старом «вольво». Обогреватель сломан, сейчас январь, поэтому под ноги пассажиру воткнуто флисовое одеяло. Мое тело излучает боль, переполнено болью. Он пристегивает мой ремень. Его руки дрожат. Он поднимает одеяло и расстилает его на моих коленях. Он так делал раньше, уютно подтыкал уголки мне под бедра, а я шутила, мол, уворачиваешь меня, как ребенка перед сном. Теперь он осторожен, боится.

Погоди, говорю я, и сама расправляю одеяло.

Вторник. Думаю, вторник. Внутренняя сторона окна обындевела. Снаружи снег стал грязным, его глубоко прорезает темно-желтая полоса. Ветер гремит сломанной ручкой дверцы. На той стороне дороги девочка-подросток кричит подруге три невнятных слога. Вторник говорит со мной голосом вторника. Раскройся, говорит он. Раскройся.

Пол тянется к замку зажигания. Рядом с отверстием в пластике царапины, мне представляется – он так торопился за мной, ключ вновь и вновь промахивался мимо щели.

Мотор не сразу заводится, будто не хочет просыпаться.

В первую ночь, когда я вернулась домой, Пол встает в проходе спальни, широкие плечи ссутулены, спрашивает, где ему лечь.

Со мной, отвечаю я, как будто сам вопрос нелеп. Запри дверь, велю я, и ложись в постель.

Дверь заперта.

Запри еще раз.

Он выходит, и я слышу приглушенные щелчки – проверяет, поддается ли дверная ручка. Возвращается в спальню, откидывает одеяло, зарывается в постель рядом со мной.

Мне снится вторник. Мне снится вторник от начала до конца.

Когда тонкий утренний луч вытягивается поперек кровати, Пол спит в кресле в углу комнаты.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, сбрасывая стеганое одеяло. – Почему ты там?

Он вскидывает голову. Под глазом у него набухает темно-сизый синяк.

– Ты кричала, – говорит он. – Ты кричала, и я пытался обнять тебя, а ты врезала мне локтем в лицо.

Тогда я впервые плачу – по-настоящему.

– Я готова, – говорю я своему черно-сизому отражению. Пятница.

Я наполняю ванну. Из пятнистого крана бьет слишком горячая вода. Я снимаю со своего тела пижаму, она падает на плитки пола, как сброшенная кожа. Мне почти что кажется, будто, глянув вниз, я увижу клетку собственных ребер, влажные воздушные шары легких.

От ванны поднимается пар. Я вспоминаю маленькую себя, как я сидела в отеле, в горячей ванне, крепко прижав руки к туловищу, покачиваясь с боку на бок в бурлящей воде. «Я – морковка! – крикнула я женщине, вероятно, моей матери. – Добавь соли! Добавь горох!» И со своего кресла она подалась ко мне, изогнув пальцы, словно сжимала в них рукоять, пародия на шеф-повара с черпаком в руке.

Я шлепаю в ванну изрядный сгусток пены.

Сую ногу в воду. Мгновение – сверкающий жар, пронзающий меня насквозь, как стальная проволока рассекает ком влажной глины. Я резко вдыхаю, но не останавливаюсь. Вторая нога – уже не так мучительно. Руки на бортиках ванны, я погружаюсь. Вода причиняет боль, и это хорошо. Химикаты, составляющие пену, жгут, и это еще лучше.

Я пробегаюсь пальцами ног вдоль крана, шепча себе что-то; приподнимаю обеими руками груди, посмотреть, как высоко они могут торчать; ловлю свое отражение в запотевшем изгибе нержавеющей стали, наклоняю голову. На дальнем конце ванны вижу тонкие чешуйки красного лака, отвалившиеся с кончиков моих ногтей. Я чувствую себя легкой, плавучей, бестелесной. Вода подступает к краям, ванна переполняется. Я выключаю кран. По ванной разносится неприятное эхо.

Я слышу, как открылась дверь дома. Замираю, потом слышу, как звякнули ключи на тумбочке в коридоре. Пол входит в ванную.

– Привет, – говорит он.

– Привет, – говорю я. – У тебя встреча была.

– Что?

– Деловая встреча. Ты в костюмной рубашке.

Он смотрит вниз, себе на грудь. Да, говорит он медленно, как будто до той минуты не верил в существование своей рубашки. Вообще-то я ходил смотреть квартиры, добавляет он.

– Я не хочу переезжать, – говорю я ему.

– Тебе нужно подобрать другое место! – Он произносит эту фразу твердо, весь день ее репетировал.

– Мне ничего не нужно, – возражаю я. – Я не хочу переезжать.

– По-моему, оставаться тут плохо. Я бы помог тебе найти другую квартиру.

Я оттягиваю от черепа волосы, замотанные во влажную простыню. Плохо для кого?

Мы таращимся друг на друга. Другая моя рука лежит на груди. Я роняю ее.

– Вынь затычку, будь добр, – прошу я.

Он становится на колени в холодную лужицу возле ванны. Расстегивает рукав у запястья и начинает заворачивать его аккуратным тугим валиком. Сует руку, обходя мои ноги, в воду, все еще пенящуюся пузырями, на самое дно. Сгустки пены цепляются за скатку ткани выше его локтя. Я слышу барабанную дробь его пальцев – синкопу – он нащупывает цепочку из бусин, наматывает на пальцы, тянет.

Негромкое чмокание. Пузырь воздуха лениво прорывает поверхность воды. Пол вытаскивает руку, мимолетно коснувшись моей кожи. Меня подбрасывает, подскакивает и он.

Мое лицо вровень с его лодыжками, когда он стоит. На коленях его брюк – мокрые пятна.

– Ты давно не бывал у себя дома, – говорю я. – Я не хочу, чтоб ты думал, будто должен каждую ночь проводить здесь.

Он хмурится. Мне это нетрудно, говорит он. Я хочу помочь. Он выходит в коридор.

Я сижу тут, пока вода не стекает до конца, пока не исчезает в серебристом устье последний молочный завиток, и где-то в глубине меня возникает странная дрожь. Позвоночнику нечего так бояться. Отступая, пузыри оставляют странные белые полоски на моей коже – она выглядит как рубчатый от прилива песок на окаемке пляжа. Я чувствую тяжесть.

Проходят недели. Женщина-полицейский, выслушавшая в больнице мое заявление, звонит и говорит, что, возможно, вызовет меня на опознание. Голос ее великодушен, избыточно громок. Позже она оставляет на автоответчике краткое сообщение: являться не надо. Не тот человек. Того нет.

– Может быть, он сбежал из штата, – говорит Пол.

Я держусь в стороне от себя. Пол тоже держится в стороне. Трудно сказать, кто из нас больше напуган, я или он.

– Надо что-то делать, – говорю я однажды утром. – С этим, – жестом я указываю на пространство перед собой.

Пол поднимает голову – он ел яйцо.

– Да, – соглашается он.

Мы набрасываем варианты на ярко-розовом клейком листочке, слишком маленьком для стольких решений.

Я заказываю DVD в компании, которая рекомендует «взрослые фильмы» для влюбленных пар. Диск привозят в простой коричневой коробке, аккуратно кладут на край цементной ступеньки перед моей дверью. Я беру коробку – она весит меньше, чем я ожидала – сую ее под мышку и минуту вожусь с дверной ручкой. Новый засов заедает.

Я кладу коробку на кухонный стол. Звонит Пол. Скоро приеду, говорит он. Голос его всегда звучит рядом, здесь, даже по телефону. Ты получила…

– Да, – говорю я. – Она тут.

Чтобы добраться до этой части города, ему понадобится четверть часа, а то и больше. Я возвращаюсь к коробке и открываю ее. Количество переплетенных конечностей на обложке вроде бы не соответствует количеству лиц. Я пересчитываю дважды и убеждаюсь: один лишний локоть и одна лишняя нога. Я открываю коробку. Диск пахнет как новенький и с трудом снимается с пластмассовой шпульки. Блестящая сторона переливается радужкой, точно бензиновое пятно, и отражает мое лицо – странно, словно кто-то протянул руку и смазал его. Я кладу диск в открытый лоток DVD-проигрывателя.

Меню нет, фильм включается автоматически. Я опускаюсь на колени на ковер перед телевизором, утыкаюсь подбородком в ладонь и смотрю. Камера неподвижна. Женщина из этого фильма немного похожа на меня – во всяком случае, рот такой же. Она застенчиво обращается к мужчине слева – крепкий мужчина, вероятно, он не всегда был таким, рубашка сделалась мала для накачанных мускулов, они ее распирают. Мужчина и женщина разговаривают, разговаривают – не могу разобрать, из чего состоит разговор. Он дотрагивается до ее ноги. Она берется за язычок молнии и тянет его вниз. Под одеждой у нее ничего нет.

Минуем непременные минеты, рот-похожий-на-мой растягивается в усилии, минуем обязательный куннилингус, и вот они уже снова разговаривают.

В прошлый раз я сказала ему, я сказала, черт, они могут увидеть мою…

Я не могу это удержать, не могу это удержать, не могу…

Я выпрямляюсь. Их губы не шевелятся. Нет, их губы шевелятся, но из ртов сыплются вполне ожидаемые слова. Крошка. Трахни меня. Да-да-да! Боже! А под ними шевелится нечто иное. Поток, струящийся подо льдом. Голос за кадром. Или, вернее, голос перед кадром.

если он скажет мне снова, если он скажет мне, что так нельзя, я должна просто…

еще два года, может быть, только два, может, только один, если не застревать…

Голоса – нет, не голоса, звуки, тихие, приглушенные, громкость то чуть увеличивается, то снова сникает – сливаются воедино, сплетаются друг с другом, выбиваются отдельные слоги. Не знаю, откуда доносятся голоса – это трек к фильму? Не отрывая глаз от экрана, я дотягиваюсь до пульта и нажимаю на паузу.

Те замирают. Она смотрит на него. Он смотрит куда-то за край кадра. Ее рука крепко прижата к низу живота. Набухающий бугорок ее живота скрывается под чашечкой ладони. Я снимаю с паузы.

Да, у меня был ребенок, это не первый раз, когда…

И если только год, тогда, наверное, я смогу

Я снова ставлю на паузу. Теперь женщина лежит навзничь. Ее партнер стоит между ее ног, поза небрежная, как будто он хочет о чем-то спросить, член изогнут влево, касается низа живота. Она все еще прижимает руку к животу, внизу.

Я долго смотрю на экран.

Когда стучит Пол, я подпрыгиваю.

Впускаю его, обнимаю. Он запыхался, рубашка на нем мокрая от пота. Во рту у меня становится солоно, когда я прижимаю лицо к его груди. Он целует меня, и я чувствую, как его взгляд метнулся к экрану.

Мне плохо, говорю я.

Плохо, как когда надо выпить спрайт или как когда нужен суп, спрашивает он.

Суп, говорю я ему.

Он идет в кухню, а я ложусь на диван.

Джейн и Джил пригласили нас на новоселье, кричит он из кухни. Я слышу, как дверца шкафа ударяется о соседний шкаф, сухое скольжение переставляемых банок, шорох льющейся жидкости, дребезг кастрюли о плиту, металлическое звяканье – он помешивает не той ложкой.

– Они переехали? – спрашиваю я.

– В большой загородный дом, – отвечает он.

Я не хочу туда ехать, говорю я ему, бледно-голубой свет телевизора бросает тени на мое лицо, трое мужчин совокупляются друг с другом, у каждого полон рот. Принеся мне суп, куриный бульон, опасно плещущийся у самого края тарелки, под дном которой салфетка, он предупреждает: очень горячий. Я слишком поспешно отхлебываю обжигающую жижу и выплевываю обратно в тарелку.

– Меня беспокоит, что ты все время сидишь дома, – говорит он. – Там в основном женщины будут.

– Что? – говорю я.

– На вечеринке. В основном женщины. Я их всех знаю. Хорошие люди.

Я не отвечаю. Трогаю пальцем онемевший язык.

Я надеваю бирюзовое платье, к нему черные чулки, прихватываю в подарок кустик алоэ. Мы проносимся в моем автомобиле мимо тусклых огней нашего городка к сельской дороге. Одной рукой Пол рулит, другую положил мне на колено. Полная луна освещает сверкающий снег, тянущийся на мили во все стороны, наклонные крыши сараев, узкие элеваторы, с которых свисают сосульки толщиной в мою руку, стадо прямоугольных неподвижных коров сгрудилось у входа на сеновал. Я бережно прижимаю растение к своему телу, и, когда машина резко поворачивает влево, немного песка просыпается мне на платье. Я щепотками собираю землю и сбрасываю ее обратно в горшок, стряхивая заодно крошки грязи с мясистых листьев. Вновь подняв голову, я вижу, что мы приближаемся к большому, хорошо освещенному зданию.

– Так это и есть новый дом? – спрашиваю я, утыкаясь лицом в стекло.

– Да, – говорит Пол. – Они только что его купили, то есть, не знаю, примерно месяц назад. Я еще не бывал, но, говорят, тут очень мило.

Мы останавливаемся возле ряда припаркованных машин у перестроенного фермерского дома – ему лет сто.

– Уютно смотрится, – замечает Пол, выходит и потирает голые, без перчаток, руки. Занавески на окнах прозрачные, изнутри пробивается густой медовый свет. Дом словно горит.

Хозяйки открывают дверь; они красивы, зубы у них сверкают. Я уже видела такое раньше. Я никогда не видела их раньше.

– Джейн, – говорит темноволосая.

– Джил, – говорит рыжая. – И это не шутка.

Они смеются. Пол смеется. Очень приятно познакомиться с вами, говорит мне Джейн. Я протягиваю ей кустик алоэ. Она снова улыбается и берет его, ямочки на щеках у нее такие глубокие, что хочется ткнуть в них пальцем. Пол вроде бы доволен. Наклоняется и чешет за ухом большого белого кота с плоской, словно бы расплющенной мордой, который трется о его ноги.

– Гардеробную мы устроили в спальне, – говорит Джил.

Пол протягивает руку за моим пальто. Я сбрасываю пальто и отдаю ему. Он уходит куда-то вверх по лестнице.

Мужчина с коротким ежиком волос, бледнокожий, держит на плече старинную камеру. Гигантская, цвета дегтя. Нацеливает на меня глазок.

– Назовите свое имя, – велит он.

Я пытаюсь отодвинуться, выйти из кадра, но невозможно так вжаться в стену.

– Зачем это здесь? – спрашиваю я, пытаясь скрыть панику.

– Ваше имя, – повторяет он, наклоняя камеру еще ближе.

– Господи, Гейб, оставь ее в покое! – Джил отпихивает его в сторону.

Она берет меня за руку, тянет куда-то.

– Извините, пожалуйста. На любой вечеринке найдется обожающий ретро придурок, этот – наш.

Джейн возникает по другую сторону от меня и смеется октавой ниже.

– Пол! – зовет она. – Куда ты пошел?

Он возвращается.

– Вперед, – бодро отвечает он.

Они спрашивают, хотим ли мы экскурсию. Мы переходим из гостиной в широко распахнутую кухню, сверкающую сталью и медью. Хозяйки поочередно обхлопывают все сверкающие агрегаты. Посудомойка. Холодильник. Газовая плита. Отдельная духовка. Вторая духовка. В заднем конце дверь с красивой ручкой бронзового цвета. Я тянусь к ней, но Джейн хватает меня за плечо. Стой, говорит она, осторожнее.

– Ту комнату еще только ремонтируют, – поясняет Джил. – Там снят пол. Войти-то можно, только сразу провалишься в погреб.

Она открывает дверь своими наманикюренными пальчиками, и верно: бесполье зияет передо мной.

– Это было бы ужасно, – говорит Джейн.

Камера следует за мной повсюду. Я на какое-то время остаюсь рядом с Полом, неуклюже расправляя платье. Он чем-то встревожен, так что я двигаюсь дальше, спутник, сорвавшийся с орбиты. Вдали от Пола я чувствую себя странно, лишаюсь цели. Этих людей я не знаю, и они со мной не знакомы.

Я останавливаюсь возле стола с закусками и съедаю одну креветку – мясистую, тонущую в коктейльном соусе, – жесткий хвост зажимаю в руке. Потом вторую, третью, горсть наполняется хвостами. Глотаю красное вино, так и не распробовав вкуса. Наполняю бокал и осушаю снова. Окунаю крекер во что-то темно-зеленое. Поднимаю глаза. Из угла комнаты одинокий глаз камеры нацелен на меня. Отворачиваюсь к столу.

Кот шествует мимо, игриво подцепляет лапой кусок питы, который я держу. Я тяну питу к себе, и кот резким взмахом срывает клок плоти с моего пальца. Бормочу ругательства и посасываю ранку. Во рту вкус хумуса и меди. Ох, прошу прощения, говорит Джил, выплывшая на сцену так, словно ожидала за кулисами условного момента – когда у меня пойдет кровь. Он иногда так обходится с гостями, его пора лечить от нервов или что-то вроде. Плохая киска! Джейн слегка притрагивается к руке Джил, просит ее пойти с ней помочь убрать разлитое – и они обе исчезают.

Дружелюбные люди, которых я вижу впервые, расспрашивают меня о работе, о моей жизни. Тянутся мимо меня за бокалами с вином, касаясь при этом моей руки. Я каждый раз чуть отступаю – не назад, но полшага вправо, а они следуют за мной, и так, разговаривая, мы описываем небольшой круг.

– Последняя книга, которую я читала, – медленно повторяю я, – это была…

Не могу вспомнить. Помню глянцевую обложку под кончиками пальцев, но ни название, ни автора, ни хотя бы одно из слов внутри. Думаю, я говорю как-то нелепо, рот обожжен, онемевший язык бессмысленно и тупо лежит в нем. Хочу сказать: не трудитесь задавать мне вопросы. Хочу сказать: там, внутри, ничего нет.

– А чем вы занимаетесь?

Вопросы словно распахивают передо мной двери. Я принимаюсь объяснять, но едва слова покидают мой рот, как я ищу взглядом Пола. Он в дальнем углу комнаты, разговаривает с женщиной, у нее короткие волосы и жемчужное ожерелье обвивается удавкой вокруг шеи. Она фамильярно дотрагивается до руки Пола, он отталкивает ее ладонь. Мышцы у него напрягаются так, словно вот-вот лопнут. Я перевожу взгляд на женщину, которая спрашивала о моей профессии. Она выше многих, у нее пышная фигура, такой ярчайшей красной помады я не видела ни у кого. Она посматривает на Пола. Делает еще один затяжной глоток мартини, оливки перекатываются в стакане, словно глаза. Как у вас дела с Полом? – спрашивает она. Радужка, похожая на горошину красного перца, поворачивается ко мне. Женщина с жемчугами снова дотрагивается до руки Пола. Он едва уловимо качает головой. Кто она? Почему она…

Я извиняюсь и выхожу в сумрачный коридор. Обхватываю ладонью железный шар у основания перил и втаскиваю себя на ступеньки.

Гардероб, думаю я. Спальня, забитая пальто. Превращенная в…

Ступеньки уезжают из-под меня, я несусь вперед, нагоняя их. Ищу дверь, более темное пятно в темноте. В гардеробной прохладно. Прижимаю руку к деревянной панели. Пальто не учинят мне допрос.

В тени две фигуры борются на кровати. Сердце мечется от страха, словно рыба, зацепленная крючком за губу. Когда глаза привыкают к темноте, я понимаю, что это всего лишь хозяйки дома извиваются на горе блестящих пуховиков. Темноволосая – Джейн? Или это Джил? – на спине, платье задралось к бедрам, а ее жена сверху, воткнула колено между ее ног. Джейн – может, Джил – кусает свое запястье, чтобы не заорать в голос. Куртки шуршат, скользят. То ли Джейн целует Джил, то ли Джил целует Джейн, затем одна из них наклоняется и скатывает вниз чулки другой, округлая линия нижнего белья, лицо ее утоплено в той, другой.

Меня пронзает спазм наслаждения. Джил или Джейн извивается, захватывая в горсть пуховики, испускает тихий звук, единственный слог, растянутый в обе стороны. Длинный красный шарф скользит на пол.

Я не задаюсь вопросом, могут ли они меня увидеть. Я могла бы простоять там тысячу лет, и среди курток, ртов, слогов они бы так и не увидели меня.

Я закрываю дверь.

Я напиваюсь. Четыре бокала шампанского и крепкий джин-тоник. Я даже высасываю джин из ломтика лайма, цитрусовая кислота щиплет ранку на пальце. Гейб наконец ставит камеру на стул, очень уж она громоздкая. Теперь она лежит тихонько, но где-то внутри у нее я, несколько драгоценных секунд, которые я не могу вернуть. Лицо, которое мне еще предстоит как следует рассмотреть, покоится глубоко в спиралях ее механических внутренностей.

Я прохожу мимо камеры и беру ее, крепко обхватив пальцами ручку. Теперь я ее контролирую. Когда я шагаю, как ни в чем не бывало, к двери, следя за тем, чтобы глазок не смотрел на мое тело, я замечаю белого кота со сплющенной мордой, он наблюдает за мной с лестничной площадки. Розовая запятая языка высовывается и лениво прогуливается по верхней губе, подозрительно щурятся голубые глаза. Я спотыкаюсь. Выхожу из дома, так и не забрав пальто. Во дворе мои ботинки громко скрипят на сверкающем льду и коварном снеге. У конца тропинки, ведущей к подъездной дорожке, вылили полчашки кофе, гротескное темно-коричневое пятно посреди белизны. Узкие бороздки в снегу – похоже, этим зрелищем успел полюбоваться олень. Кожу покалывают мурашки. Я соображаю, что ключей от машины у меня нет, но все же тянусь к ручке багажника.

Он не заперт. Багажник открывается передо мной, и я сую камеру внутрь, в тень.

Возвращаюсь в дом и выпиваю бокал вина. Потом рюмку чего-то зеленого. Мир куда-то скользит.

Вместо того чтобы вырубиться, как приличный человек, я бреду обратно к машине, сажусь на холодное пассажирское место, откидываю спинку и таращусь сквозь прозрачный потолок на небо, усеянное нежными светящимися точками.

Пол садится на место водителя.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

Я киваю, затем распахиваю дверь, выблевываю коктейльные креветки и шпинат на гравий подъездной дорожки. Розовые кусочки и длинные темные стебли, похожие на волосы, распределяются среди камней и снега. Лужица блестит, в ней отражается луна.

Мы едем. Я откидываюсь на спину и любуюсь небом.

– Повеселилась? – спрашивает он.

Я хихикаю, смеюсь. Нет, я ржу в голос. Отфыркиваюсь. Сука, нет. Сука…

Что-то холодное на лице. Я снимаю это. Шпинат. Опускаю окно. Ледяной воздух бьет в лицо. Выбрасываю это из машины.

– Была бы это сигарета, – говорю, – рассыпалась бы искрами. Жаль, что не сигарета. Мне бы сейчас в самый раз.

Колкий холод.

– Не могла бы ты закрыть окно? – Пол перекрикивает бушующий ветер.

Я поднимаю стекло и прислоняю к нему тяжелую головушку.

– Я думал, нам обоим пойдет на пользу выбраться из дома, – говорит он. – Ты очень понравилась Джейн и Джил.

– Чем я им понравилась? – Я отодвигаю голову от стекла, там жирный, заслоняющий небо круг. Вижу, как мелькает в свете фар черное пятно, потом смятая груда на обочине – олень, распластанный шинами внедорожника.

Я почти слышу, как углубляется морщина между бровей Пола.

– В каком смысле «чем понравилась»? Что это значит вообще?

– Не знаю.

– Ты им просто понравилась, вот и все.

Я снова смеюсь и тянусь к оконной ручке.

– Кто та женщина с жемчужным ожерельем? – спрашиваю я.

– Никто, – отвечает он, и его голос не обманывает ни его, ни меня.

Дома он относит меня в постель. Когда он ложится рядом, я протягиваю руку и дотрагиваюсь до его живота. Он не задает вопрос, что я делаю.

– Ты пьяна, – говорит он. – Ты вовсе этого не хочешь.

– Почем ты знаешь, чего я хочу? – спрашиваю я и придвигаюсь чуть ближе.

Он берет мою руку и поднимает ее. Держит с минуту на весу, видимо, не желая ее бросать, но и положить на место не желает. В итоге пристраивает ее мне же на живот и перекатывается на бок, прочь от меня.

Я ощупываю себя и даже не узнаю собственную топографию.

По утрам Пол обычно спрашивает, что мне снилось.

– Не помню, – отвечаю я. – А что?

– Ты металась в постели. Сильно. – Он старается сказать это как можно деликатнее, но сдержанность-то его и выдает.

Я хочу это видеть. Ставлю камеру на верхнюю полку книжного шкафа – пусть запишет, как я сплю. Позавчерашний DVD-диск явно сломан, так что я бросаю его в мусор, закапываю глубоко в пакет под картофельные очистки, изгибающиеся вопросительными знаками. А потом заказываю другой диск. Он появляется на моей бетонной ступеньке.

Этот состоит из многих частей, небольших частей, короткометражных фильмов. Первый называется «Трахая мою жену». Я включаю его. Мужчина держит камеру – лица не видно. Женщина светловолосая, старше той, предыдущей женщины, тушь наложена очень тщательно.

Как мне сказать, как мне сказать, как мне сказать…

Я не слышу его. Смотрю снова на упаковку от диска. «Трахая мою жену». Смысл названия ускользает. Мужчину я не слышу. Только ее голос, окрашенный отчаянием.

Как мне сказать, как мне сказать, как мне сказать…

Не хочу больше ее слушать. Отключаю звук.

Как мне сказать, как мне сказать, как мне сказать…

Выключаю плеер. Телевизор мигнул – новости. Светловолосая женщина мрачно глядит на телезрителей. За ее левым плечом, словно нашептывающий бес, – изображение бомбы: разносит в прах пиксели, из которых состоит. Я возвращаю звук.

– Взрыв в Турции, – говорит она. – Предупреждаем: следующие кадры могут…

Я выключаю телевизор. Выдергиваю вилку из розетки.

Заходит Пол.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает он.

– Получше, – говорю я. – Устала.

Прислоняюсь к нему. Пахнет стиральным порошком. Прислоняюсь к нему и хочу его. Он плотный. Похож на дерево – корни уходят глубоко.

– DVD- плеер сломался, – говорю я, уклоняясь от вопроса прежде, чем он прозвучит.

– Давай посмотрю, что с ним? – предлагает Пол.

– Давай, – говорю я и снова втыкаю вилку в розетку.

Когда включается диск и тела начинают шевелиться, я снова слышу это. Голос, печальный, отчаявшийся, одни и те же вопросы повторяются вновь и вновь, словно мантра, хотя женщина все время улыбается. Даже когда она стонет и ее разум мечется между ее вопросом и узором ковра. Пол смотрит тоже, с непреклонной любезностью, рассеянно поглаживая мою руку. Начинается следующий мини-фильм, другой сценарий. Что-то про массаж.

– Ты не слышишь? – Я чувствую, как впиваются мне в джинсы ногти моей свободной руки.

Он наклоняет голову набок и снова прислушивается.

– Что я должен услышать? – Голос его окрашен раздражением.

– Голоса.

– Звук же включен.

– Нет, голоса под этими голосами.

Он отодвигается от меня так проворно, что я теряю равновесие. Его правая рука висит в воздухе, пальцы сжимаются и разжимаются, словно он держит вырванное сердце врага.

– Что с тобой происходит? – рявкает он. Не дождавшись ответа, бьет обоими кулаками в стену. – Черт бы все это побрал, – говорит он.

Я снова смотрю на экран. Мужчина, опустив голову, смотрит на женщину, которая делает ему минет. Покажи-ка мне твои милые глазки, говорит он, она вскидывает янтарные глаза, и разные имена прокручиваются в уме каждого из них, словно поминание умерших. Я выключаю телевизор.

– Пожалуйста, не сердись на меня, – говорю я.

Я стою перед ним, руки тяжело свисают по бокам. Он обнимает меня, упирается подбородком в мою макушку. Мы медленно раскачиваемся взад-вперед, танцуем под гул кондиционера, старающегося нас обогреть.

– Кажется, я нашел тебе квартиру, – говорит он мне в волосы. – На четвертом этаже дома, на другом берегу реки.

– Я не хочу переезжать, – говорю я ему в грудь.

Мышцы его напрягаются, он отодвигает меня от своего тела на всю длину своих немыслимых рук.

– Да тебя и здесь как будто нет. – Он хватает себя за предплечья. – Ты реагируешь совсем не на то.

– Пожалуйста, перестань, – прошу я.

Он тянется ко мне, но я отталкиваю его руку.

– Мне только и нужно, чтобы ты был простым и добрым, – говорю я. – Можешь ты быть простым и добрым?

Он смотрит сквозь меня, словно я уже знаю ответ.

Наутро я вынимаю из камеры кассету, перематываю и вставляю в плеер. Быстро прокручиваю минуты неподвижности, их немного. Та я, которая в камере, дергается. Хватается за воздух, словно стаскивая гирлянды с потолка. Бьет руками и ногами в стену, в дубовое изголовье, в тумбочку у кровати и не замирает от боли, но повторяет снова и снова. Сшибает хрупкую лампу. Пол встает, пытается помочь, держит ее руки, держит мои руки, пытается прижать их к ее бокам, потом смотрит виновато – и отпускает. Она опускается на постель. Сражается с одеялами. Сползает с постели, наполовину закатывается под кровать, свисающие простыни отчасти скрывают ее. Пол пытается затащить ее обратно, она яростно замахивается, целясь ему в голову, я слышу, как она твердит: нет нет нет нет нет, даже когда он подтягивает ее на матрас, прижимая так близко, что может шептать ей на ухо, слишком тихо, камера не улавливает, а потом опускает ее, опускает на матрас, опускает в свои объятия, стискивая грозно и вместе с тем утешительно. Это длится всего миг, прежде чем она – прежде чем я – вновь подскакивает, и Пол прижимает меня к себе, а я молочу кулаками по его груди, а я снова сползаю на пол. И так всю ночь.

Досмотрев до конца, я перематываю кассету и возвращаю ее в камеру.

Я перестала заказывать DVD по почте. В интернет-порно – вот там не будет фокусов с голосами, там нет скрытых треков для комментария. Я бесплатно пробую четыре разных сайта.

Я всё еще слышу их. Мужчина с тонкими запястьями непрерывно спрашивает о ком-то по имени Сэм. Две женщины изумлены телами друг друга, бесконечной податливостью. Никто не сказал, никто не сказал, думает загорелая женщина. Эти слова разносятся эхом в ее мозгу, в моем мозгу. Я наклоняюсь так близко к экрану, что уже не различаю картинку. Лишь цветные пятна – движутся. Бежевые, коричневые, черное – волосы загорелой женщины – и всполох красного, источник которого, отодвинувшись, я так и не смогла установить.

Женщина мысленно поправляет мужчину, который то и дело поминает ее киску. Пизда, говорит она про себя, плотное слово повисает в воздухе, словно кусок незрелого плода. Люблю твою киску, твердит он. Пизду, повторяет она снова и снова, как в медитации.

Некоторые молчат. У иных нет слов, только краски.

Женщина с черной сбруей вокруг мясистых бедер молится, трахая тощего мужчину, который ее боготворит. Каждая фрикция отмечает стих. Под конец она целует его – благословляет.

Мужчина мечтает вернуться домой, пока две женщины хлопочут вокруг его члена.

Знают ли они, о чем они думают, гадаю я, открывая фильм за фильмом, они загружаются чередой, будто оттягивая резинку рогатки. Они слышат это? Они знают? Знала ли я?

Не могу припомнить.

–

В два часа ночи я смотрю, как мужчина доставляет посылку. Женщина с грудями, парящими вопреки законам гравитации, открывает дверь. Не тот дом, разумеется. Думаю, я видела это раньше, наверное. Он ставит пустую картонную коробку на стол. Она снимает рубашку. Я слушаю.

Ее разум – сплошная тьма. Заполнен, испуган. Страх несется сквозь него – раскаленный добела, ужасающий. Страх давит ей на грудь, сокрушая. Она думает об открывающейся двери. Она думает о входящем незнакомце. Я думаю об открывающейся двери. Я слышу, как он сжимает дверную ручку. Я не слышу, как он сжимает дверную ручку, но слышу, как она поворачивается. Я не слышу, как она поворачивается, но слышу его шаги. Я не могу слышать шаги, я не могу слышать их. Там только тень. Только тьма, заслонившая свет.

Он, доставщик, он, не-доставщик, думает о ее грудях. Беспокоится насчет своего тела. Хочет доставить ей удовольствие, честно.

Она улыбается. На зубах мазок помады. Мужчина ей нравится. Под этим «нравится» – вопящий, стремглав несущийся туннель. Никакого радиосигнала. Заполняет мою голову, давит на кости черепа. Грохочет, распирает. Я младенец, моя голова еще не отвердела, мои тектонические плиты, они не выдержат долго.

Я хватаю ноутбук и швыряю его через комнату в стену. Думала, разобьется, но нет – врезается в гипсокартон и с жутким грохотом падает на пол.

Я ору. Ору так громко, что звук расщепляется надвое.

Пол бегом мчится из подвала. Не может подойти ко мне.

Не трогай меня, завываю я. Не трогай, не трогай меня!

Он стоит у двери. Я заваливаюсь на пол. Слезы текут по лицу – сначала горячие, потом, на щеках, холодные. Пожалуйста, иди обратно, вниз, говорю я. Пола я не вижу, слышу, как он открывает дверь в подвал. Я вздрагиваю. Не встаю, пока сердце не замедляется.

Наконец я поднимаюсь, подхожу к стене, переворачиваю ноутбук как надо. Посреди экрана здоровенная трещина, разошлись тектонические плиты.

В спальне Пол садится напротив меня, вяло барабанит пальцами по джинсам.

– Помнишь ли, – говорит он, – как оно бывало раньше?

Я смотрю вниз, на свои ноги, потом вверх, на пустую стену, потом снова на него. Даже не пытаюсь заговорить: искра слов умерла так глубоко в моей груди, что их не вытолкнуть даже на выдохе.

– Ты хотела, – продолжает он. – Ты хотела, хотела и хотела. Была неисчерпаема. Колодец, который никогда не пересыхал.

Я рада бы ответить, что помню, только вот я не помню. Я могу вообразить движущиеся члены и рты, прижимающиеся к ртам, но я не помню их. Не могу припомнить, чтобы когда-то чувствовала жажду.

Я сплю, долго, жарко, окна открыты, хоть и зима. Пол спит у стены и не шелохнется. Голоса не вмешиваются, сейчас нет, но я все же различаю их. Они проплывают у меня в голове, как молочай. Я Самуил, думаю я. Точно. Я – Самуил. Господь воззвал к нему в ночи. Они взывают ко мне. Самуил ответил: «Да, Господи». Я не имею возможности ответить моим голосам. Не имею возможности сказать им, что я их слышу.

Я слышу, как открывается, а потом закрывается дверь, но не поворачиваю головы. Я таращусь на экран. Оргия, сейчас. Пятая. Десятки голосов, слишком много, не сосчитать, накладываются, переплетаются, теснятся в воздухе, переполняют его. Они тревожны, они похотливы, они смеются, они говорят глупости. Блестит пот. Неудачно размещенные лампы накаливания отбрасывают тени, порой разрезая те или иные тела на гладкую кожу и каньоны тьмы. Снова целы. Снова разрезаны.

Он садится рядом со мной, под его весом подушка проваливается, и я почти падаю на него. Я не свожу глаз с экрана.

– Эй! – окликает он меня. – Ты в порядке?

– Да.

Я плотно переплетаю пальцы, костяшки выстраиваются в ряд. Это церковь. Это шпиль[21].

Он откидывается к стене и наблюдает. Смотрит на меня. Легонько касается моей лопатки, натыкается на лямку бюстгальтера, проводит пальцем по изгибу под эластичной лентой. Нежно, снова и снова.

Женщина в центре мужского хоровода тянется вверх, над своей головой, очень далеко вверх. Она думает об одном из этих мужчин, о том, который наполняет ее, возвращает ей полноту. Недолго думает об освещении, потом ее мысли вновь возвращаются к нему. У нее занемела нога.

Пол шепчет мне в ухо.

– Что ты делаешь? – спрашивает он.

– Смотрю, – говорю я.

– Что?

– Смотрю. Разве не это мне следует делать? Смотреть вот это?

По тому, как он затих, я догадываюсь: он думает. Потом протягивает руку, накрывает своей ладонью мои – мою церквушку.

– Эй! – зовет он. – Эй! Эй!

Один из мужчин болен. Он думает, что умрет. Он хочет умереть.

Тела соединяются, разъединяются, подрагивают мышцы, движутся руки.

В мозгу женщины ленточка света натягивается, провисает и натягивается снова.

Женщина смеется. Она взаправду кончает. В первый раз, когда мы поцеловались, Пол и я, на моей кровати, в темноте, он почти обезумел, гудел от избытка энергии, а сетчатая дверь хлопала на ветру. Потом он сказал мне, что ждал так долго, так долго, чуть из кожи своей не выпрыгнул. Кожа. Я все еще слышу, как они думают, это отдается у меня в голове, проскальзывает в щелки памяти. Не могу сдержать их. Плотину вот-вот прорвет.

Я не замечала, что плачу, пока Пол не встает, поднимая меня вместе с собой, тянет меня с дивана. А на экране жемчужный изгиб спермы крест-накрест пересекает торс смеющейся женщины. Я встаю – легко. Пол держит меня, касается моего лица, и его пальцы влажны от натуги.

– Ш-ш, – говорит он. – Ш-ш, прости меня, – говорит он. – Не надо это смотреть, мы вовсе не обязаны.

Он запускает руку мне в волосы, другой рукой обхватывает за талию.

– Ш-ш, – говорит он. – Я не хочу никого из них. Я хочу только тебя.

Я цепенею.

Только тебя, повторяет он. Он крепко меня обнимает. Хороший человек. Он повторяет: Только тебя.

– Ты не хочешь быть здесь, – отвечаю я.

Половицы дрожат: огромный грузовик заслоняет переднее окно. Пол не отвечает.

Он сидит тихо, излучая вину. В доме темно. Я целую его в губы.

– Прости, – произносит он. – Мне так…

Теперь мой черед шикать. Он осекается, смолкает. Я целую его – жестче. Снимаю его руку с моей талии, перекладываю на бедро. Ему больно, я хочу прекратить эту боль. Целую его снова. Провожу двумя пальцами по восставшему члену.

– Пошли, – говорю я.

Я всегда просыпаюсь первой. Пол спит на животе. Я сажусь и потягиваюсь. Осматриваю порванное одеяло. Солнечный свет струится сквозь занавески. Едва ли я смогу уснуть при таком ярком свете. Я встаю. Он неподвижен.

Я прохожу через комнату и беру камеру. Отношу ее в гостиную. Перематываю кассету, она жужжит и ноет, возвращаясь к началу.

Я вставляю кассету в проигрыватель. Пробегаюсь пальцами по кнопкам, словно пианистка, выбирающая, с какой клавиши начать. Нажимаю – белая рябь, потом экран чернеет. Дальше – неподвижная диорама моей комнаты. Смятые простыни, с брызгами голубого узора, не заправлены. Быстро перематываю вперед, быстро перематываю вперед, проскакивая минуты пустоты, не удивляясь тому, как легко они исчезают.

Два человека вваливаются в спальню, мой палец отрывается от кнопки, гонка-к-сейчас замедляется. Два незнакомца возятся с одеждой друг друга, телами друг друга. Его тело – гибкое, высокое, бледнокожее – подается вперед, его брюки падают на пол со стуком: карманы полны ключей и монет. Ее тело – мое тело, мое собственное – все еще исполосовано выцветающими следами синяков. Тело вытекает из себя самого, слишком многие его слои разматываются разом. Рубашка выглядит чересчур громоздкой у меня в руке – я выпускаю ее. Она падает на пол, как подстреленная птица. Мы вжимаемся в край матраса.

Я смотрю вниз, на свои руки. Сухие и не дрожат. Я снова смотрю на экран и начинаю слушать.

Благодарности

Оказалось, перед автором дебютной книги встает непосильная задача: сказать спасибо не только тем, кто принял непосредственное участие в публикации именно этого текста, но и всем, когда-либо подтолкнувшим тебя писать. А этот список – когда сядешь да подумаешь хорошенько – неисчерпаем.

На протяжении моей профессиональной карьеры так много людей готовы были рискнуть и сделать на меня ставку, даже когда я сама не стала бы на себя ставить. И вот моя жалкая попытка справиться с величайшей задачей – воздать должное их поразительной щедрости и вере.

Эту книгу – и саму жизнь – сделали возможной:

Мои родители, Рейнальдо и Марта, читавшие мне вслух задолго до того, как я сама научилась читать, брат Марио и сестра Стефани, которые выслушивали все мои истории, и дед, который передал мне искусство рассказывать;

Лори и Рик Мачадо – их постоянное любящее присутствие в моей жизни;

Женщины, которые дарили мне книги и поощряли пробуждающееся воображение, – Элинор Джейкобс, Сью Томпсон, Стефани «Омама» Хоффман, Карен Маурер, Уиннифред Юнкин.

Мэрилин Стайнбоу, которая позволила мне сражаться с Хемингуэем в ее классе, давала мне книги из личной библиотеки и показала, чем может быть литература.

Адам Малантонио, который записал для меня саундтрек.

Минди Макконли, которая воспринимала меня всерьез.

Марнанель Тёрмен, подарившая мне пятнадцать лет дружбы и яркого общения.

Аманда Майр, Эми Вейзхемпел, Энн Пашке, Сэм Агирре, Джон Лайп, Кэти Молски, Келли Данлэп, Сэм Хикс, Нил Ферско и Ребекка Моан – все они росли вместе со мной и помогали мне стать той, кто я есть.

Джим, Джеймс и Джош, которые слушали и помогали находить ответы.

Харви Гроссингер, делившийся своим временем и своей мудростью.

Аллан Гурганус, который укрепил меня в правильном решении.

Джон Уитт и Лора Хэмптон, чья любовь и дружба удержали меня на краю пропасти, когда ничто другое не удержало бы.

А еще нужно упомянуть Творческую мастерскую писателей Айовы и замечательных людей, которые сохраняют ее на плаву: это Конни Бразерс, Деб Уэст, Ян Зенисек и, конечно же, Лэн Саманта Чанг.

И мои соученики в Айове, дорогие друзья, с кем я стала умнее как человек и лучше как писатель: Эми Паркер, Бен Маук, Беннетт Симс, Дэниел Кастро, Э. Дж. Фишер, Эван Джеймс, Марк Майер, Ребекка Рюкайзер, Тони Тулатимутт и Зак Галл.

Мои наставники в творчестве – Александр Чи, Кассандра Клэр, Делия Шерман, Харви Гроссингер, Холли Блэк, Джеффри Форд, Кевин Брокмейер, Лан Саманта Чанг, Мишель Хуневен, Рэндон Нобль, Тед Чанг и Уэлс Тауэр – они были строги со мной, когда это было нужно, они ободряли меня, когда это было нужно, и неизменно проявляли доброту.

Участники творческой мастерской «Клэрион» для авторов фантастики и фэнтези – 2012 (The Clarion Science Fiction & Fantasy Writers’ Workshop): Крис Каммеруд, Дэн Макминн, Дебора Бейли, Э. Г. Кош, Элайза Блэр, Эрик Эссер, Джонатан Фортин, Лара Доннелли, Лайза Болекайя, Люк Р. Пеблер, Пьер Либенберг, Руби Катигбак, Сэди Брюс, Сэм Дж. Миллер и Cара Мак. Вы все мои «Неуклюжие роботы»[22] – навсегда.

Назову также вдохновенных и вдумчивых писателей, с кем я общалась в рамках творческой мастерской «Сикамор Хилл» (Sycamore Hill Writer’s Workshop) в 2014 и 2015 годах: это Энди Данкан, Энил Менон, Крис Браун, Кристофер Роу, Дейл Бейли, Гэвин Грант, Джен Волант, Карен Джой Фоулер, Келли Линк, Киини Ибура Салаам, Л. Тиммель Дюшамп, Мэтт Крессел, Морин Макхью, Меган Маккэррон, Майкл Блумлейн, Молли Глосс, Натан Баллингруд, Рейчел Свирски, Ричард Батнер, Сара Пинскер и Тед Чанг.

Свободное время и финансовую поддержку мне предоставили отель Beth’s Cabin, фонд CINTAS, фонд Clarion, Американское общество Коперника, Фонд Элизабет Джордж, писательская резиденция «Хеджбрук», Резиденция искусств Эдны Милле, мои спонсоры с платформы Patreon, Playa, некоммерческий фонд Speculative Literature Foundation, гостиница Spruceton Inn, стипендиальный фонд имени Сьюзен Петри, Университет Айовы, Фонд Уоллеса, Фонд Уайтинга и творческая резиденция «Яддо».

И ты, Юка Игараши, – ты, кто умеет достучаться до меня.

И Кент Волф, который верил в меня с самого начала и остается моим терпеливым и неутомимым защитником.

Эта книга – итог упорного и преданного труда Кэролайн Ниц, Фионы Маккрэй, Кэти Дублински, Марисы Аткинсон, Стива Вудворда, Яны Макувы, Кейси О’Нила, Карен Гу и всей команды издательства Graywolf.

Вера и руководство Итана Носовски сделали эту книгу лучше, чем я могла надеяться.

А еще есть моя жена Вэл Хоулетт, мой первый и лучший читатель, мой любимый автор. Ничего этого я не смогла бы сделать без нее.

Рассказы из этого сборника ранее публиковались в журналах Granta, Strange Horizons, Interfictions, the American Reader, FiveChapters, Gulf Coast и Unstuck.

⁂

«Кармен Мария Мачадо перелагает старинные истории об эросе и женских метаморфозах на фантастически новый лад. Она обнаруживает тайный мир тела и высвечивает темный лес души. В этих блистательных по форме и напряженных эмоционально рассказах оживают воспоминания женщин, их желание, их голод. Оторваться невозможно».

Карен Расселл

«Неисчерпаемо изобретательные и чрезвычайно мудрые истории, где ставка, словно в кошмарах или детских сказках, – жизнь или смерть; в них дышит напряженная, почти невыносимая реальность. Кармен Мария Мачадо – выдающийся писатель, насущный новый голос».

Гарт Гринуэлл

«Рассказы из сборника “Ее тело и другие” полны оригинальности и чувственности, они причудливы и прихотливы. Ненасытное воображение и редкий писательский дар плетут сюжеты о тающих женщинах и конце света, о мужчинах, которым все мало, что ни дай, о телах, о множестве человеческих тел, захватывающих пространство, растягивающих швы на коже, – невозможно, неидеально, незабываемо!»

Роксана Гей

«“Ее тело и другие” чарует, изумляет, ранит – как чарует, изумляет и ранит только лучшая литература. В этом цикле Кармен Мария Мачадо смешивает хоррор, волшебную сказку, поп-культуру и миф – потрясающе и, по ощущениям читателя, новаторски. Несравненные, великолепные сюжеты».

Алисса Наттинг

«Просто гениально – панк-рок в замесе с классикой, эти рассказы рвут душу и в то же время услаждают ум изощренным замыслом. Сильная, опасная, мучительно честная книга. Трудно поверить, что это дебют, – уж очень она хороша».

Джефф Вандермеер

«Кое-кто из нас ждал книгу Кармен Марии Мачадо много лет. Ее рассказы – о том, что мы любим на самом деле, чего на самом деле боимся».

Александр Чи

«Кармен Мачадо создает новый вид прозы: ослепительно яркую, жуткую, настроенную на опасности и скорби нашего времени».

Бен Маркус

«То, что Кармен Мария Мачадо осуществила в этом сборнике, по меньшей мере ошеломительно. Только покажется, что вы сумели вычислить все ходы, и тут раскрывается новый слой сюжета, столь неожиданный, столь глубокий, что челюсть отвисает».

Лесли Ннека Арима

«Кармен Мария Мачадо обладает жизненной, утробной, пуповинной связью с теми тайными уголками души, где зарождается рассказ. С нежностью трогательной и пугающей “Ее тело и другие” раскрывает перед нами созвездие миров, соединенных друг с другом интенсивностью переживания и пронзительной странностью».

Александра Климен

«Замечательный, щедрый дебют. Кармен Мария Мачадо смешивает воедино фантастику и реализм, популярные и высокохудожественные жанры – и каждый раз набирает выигрышную комбинацию. Переписывает ли она волшебные сказки, превращает ли в зловещую фантазию все сезоны «Закона и порядка» или углубляется в неразмеченную на карте территорию, целиком принадлежащую одной лишь Мачадо, – любой рассказ в этом цикле становится продуманным, мастерским освоением сюжетов и смыслов».

Брайан Ивенсон

«Кармен Мария Мачадо пролагает путь вперед. Ее тексты бесстрашно изобретательны, остросоциальны, порой предельно откровенны, порой уклончивы. Вы никогда не найдете здесь именно того, на что рассчитывали, – но за всеми уловками вы расслышите тот исконный голос сказителя, который платит за ваше внимание тайнами, приключениями и непреклонными персонажами, тянущими во все стороны нити их чувств. Попросту говоря: эти рассказы дышат новизной – и в то же время вечной традицией».

Кевин Брокмейер

«Изобильное, плодородное воображение, игристый, пенящийся язык и предельное бесстрашие рекомендуют Кармен Марию Мачадо как одну из наиболее пламенно одаренных молодых писательниц современности… Полные занятных выдумок, взрывов чувств и дивной сексуальности рассказы Мачадо уносят читателя прочь из дома, переворачивают нашу реальность и вплавляются в душу».

Мишель Хьюневен

«Кармен Мария Мачадо – замечательный писатель. Умело раздвигая границы жанра вслед за Кевином Брокмейером, Келли Линк и Карен Расселл, она с ликованием обнаруживает все новых причудливых персонажей и новые формы для каждого рассказа… для своих таинственных, пугающих, сексуальных, остроумных, феминистских, магико-реалистических, метабеллетристических, поп-культурных и соединяющих в себе все вышеперечисленное рассказов, и ни в коем случае не станет обращаться к одному и тому же сюжету повторно. Однако при всем своем богатейшем разнообразии сборник “Ее тело и другие” прошит единой темой, для репрезентации которой автор находит все новые пути: как женщинам выжить в мире, упорно желающем их растворения, уничтожения – в браке, материнстве, смерти или (буквально) в бальном платье».

Беннет Симс

Сноски

1

Который рассказывал мне сказки и навсегда остался моим любимым (исп.). Здесь и далее примеч. ред.

2

Барбарелла – героиня одноименного научно-фантастического фильма режиссера Роже Вадима.

3

Вымышленный автором персонаж, «изготовитель сладостей».

4

Журналистка Лорена Хикок и Элеонора Рузвельт были подругами (возможно, и любовницами), и Лорена подарила Элеоноре кольцо с сапфирами, с которым жена президента не расставалась.

5

Перевод ряда названий серий изменен в соответствии с их «содержанием». Прим. пер.

6

The Mills Brothers – американский вокальный джазовый квартет.

7

Фенакистископ – прибор для демонстрации движущихся рисунков.

8

Wilson Phillips – американская поп-группа. Состав – сестры Карни и Венди Уилсон и Чайна Филлипс.

9

«Принцесса-невеста» (1987) – американский приключенческий комедийно-романтический фильм режиссера Роба Райнера по мотивам одноименного романа Уильяма Голдмана.

10

То есть красное, как туфли героини в экранизации книги «Удивительный волшебник из страны Оз».

11

Музыкальная комедия Говарда Хоукса по одноименной книге Аниты Луис.

12

Китайская лапша, обычно с овощами, курицей или свининой.

13

Английская и американская мера веса, чуть больше 6 кг.

14

Ms. – принятое ныне обращение к незнакомой женщине, заменившее «миссис» (Mrs), предназначенное для замужних, и «мисс» (Miss) для незамужних. В отличие от «мисс» и «миссис», никак не расшифровывается.

15

Младшая группа герлскаутов.

16

Терри Гросс (род. 1951) – американская радиоведущая.

17

Айра Гласс (род. 1959) – американский радиоведущий, продюсер, писатель.

18

Линн Россетто Каспер (род. 1943) – американская радиоведущая, автор кулинарных книг.

19

Героиня намекает на книгу Сандры Гилберт и Сьюзен Губар «Сумасшедшая на чердаке: писательницы и литературное воображение XIX века» (1979 г.), в которой авторы рассматривают викторианскую литературу с позиций феминизма. Образ сумасшедшей на чердаке позаимствован из книги «Джен Эйр» – имеется в виду безумная жена мистера Рочестера.

20

Скауты пекут и продают печенье, собирая деньги на добрые дела.

21

Героиня имеет в виду детскую игру: ребенку показывают переплетенные пальцы и говорят: «Это церковь и шпиль над ней, внутрь загляни – увидишь людей».

22

Название сборника рассказов, подготовленного участниками этого творческого семинара.

Content

Кармен Мария Мачадо
Ее тело и другие

Шов для мужа

Инвентаризация

Матери

Вопиющие преступления

У настоящих женщин есть тело

Восемь укусов

Постоялица

Трудно с другими

Благодарности

Сноски